Сидни ШЕЛДОН

Избранные произведения

в одном томе

ИСТИННОЕ ЛИЦО

Глава 1

Без десяти одиннадцать небо взорвалось и опустилось на землю вихрем белого конфетти, которое мгновенно покрыло город. На уже замерзших улицах Манхеттена мягкий пушистый снег тут же превратился в серую слякоть, которую месили толпы рождественских покупателей, спешащих к теплу своих уютных квартир.

В этой рождественской толпе по Лексингтон-авеню шел высокий стройный мужчина в ярко-желтой куртке. Он шел быстро, с высоко поднятой головой и, казалось, не замечал прохожих, которые случайно сталкивались с ним. После стольких лет чистилища он наконец обрел свободу и теперь торопился к Мэри, чтобы сообщить ей, что с прошлым покончено навсегда. Как она расцветет, услышав новости. Когда он подошел к углу 59-й улицы, зажегся красный свет и ему пришлось остановиться. В нескольких метрах от него стоял Санта-Клаус из Армии спасения, держа большой мешок. Мужчина сунул руку в карман в поисках мелкой монеты. В этот момент его хлопнули по спине, неожиданный сильный удар, который потряс все тело. Наверное, кто-то перепил и теперь выражает дружеские чувства к первому встречному.

Или Брюс Бойд. Брюс, который не сознавал своей силы и имел глупую привычку причинять ему боль. Но он не видел Брюса уже больше года. Мужчина начал оборачиваться, чтобы посмотреть, кто его ударил, но, к своему удивлению, почувствовал, что у него подгибаются колени. Будто наблюдая за собой со стороны, он увидел, как его тело упало на тротуар. Стало трудно дышать. Мимо его лица двигался непрерывный поток башмаков. Прижавшаяся к ледяному асфальту щека начала терять чувствительность. Он понимал, что не должен лежать здесь, и открыл рот, чтобы попросить прохожих помочь ему, но вместо слов наружу хлынула теплая красная струя. Словно зачарованный, он наблюдал, как она, смешиваясь с таящим снегом, стекала на мостовую. Боль стала сильнее, но он уже ничего не имел против, потому что неожиданно вспомнил про свои хорошие новости. Он свободен. Он хотел сказать Мэри, что он свободен. Мужчина закрыл глаза, уставшие от ослепительной белизны неба. Снег перешел в ледяной дождь, но для него это уже не имело значения.

Глава 2

Кэрол Робертс услышала, как открылась дверь, и, подняв голову, увидела, что в приемную вошли двое. Один — здоровенный мужчина лет сорока, ростом не меньше шести футов трех дюймов, с массивной головой, глубоко посаженными серо-голубыми глазами и тяжелым квадратным подбородком. Второй, помоложе, с более мягкими чертами лица, на котором выделялись живые карие глаза. Впрочем, для Кэрол они выглядели как близнецы: хотя они еще не сказали ни слова, она сразу все поняла. И почувствовала, как под мышками начали выступать капельки пота. Кэрол стала лихорадочно перебирать возможные причины их появления в приемной доктора Стивенса.

Сэмми? Он за границей, на авиационной базе, и, если с ним что-нибудь случилось, вряд ли ей сообщат об этом таким способом. Нет. Они пришли за ней. У нее в сумочке марихуана, и у кого-то оказался слишком длинный язык. Но почему двое? Кэрол старалась убедить себя, что они ее не тронут. Она уже не та глупая проститутка из Гарлема, которую можно шпынять как угодно, теперь она секретарь одного из крупнейших психоаналитиков страны. Но по мере приближения мужчин ее охватывал страх. Слишком жива была память о годах, проведенных в вонючих переполненных квартирах, куда с дубинкой в руках врывался белый закон и уводил отца, брата, сестру.

Но смятение в ее душе никак не выражалось внешне. Детективы видели перед собой лишь молодую красивую негритянку в изящном бежевом платье. Ее голос прозвучал холодно и безразлично:

— Чем я могу вам помочь?

Тут Эндрю Макгрейви, старший детектив, заметил темное пятно, появившееся под рукавом. «Интересно, — подумал он, — чем это так взволнована секретарь доктора?» Макгрейви вытащил бумажник с облупившейся бляхой и, раскрыв его, сказал:

— Лейтенант Макгрейви. Девятнадцатый участок. — И, повернувшись к своему спутнику, добавил: — Детектив Анджели. Мы из отдела убийств.

Убийств? Кэрол непроизвольно вздрогнула. Чик! Он кого-то убил. Он нарушил обещание и вновь спутался с бандой. Он участвовал в ограблении и кого-то застрелил. Или… Неужели застрелили его? Он мертв! Они пришли, чтобы сказать ей об этом. Кэрол почувствовала, что пятно пота продолжает расширяться, и тут же поняла, что Макгрейви, хотя и смотрел ей прямо в глаза, тоже это заметил. Она и Макгрейви этого мира не нуждались в объяснениях, они понимали друг друга с полуслова. Ведь они знакомы не одну сотню лет.

— Мы хотели бы поговорить с доктором Джадом Стивенсом, — сказал молодой детектив. Мелодичный, вежливый голос вполне сочетался с его приятной внешностью. Тут Кэрол заметила, что в руке он держал небольшой сверток, перевязанный бечевкой.

Смысл сказанного не сразу дошел до Кэрол. Значит, это не Чик. И не Сэмми. И не марихуана.

— Мне очень жаль, — ответила она, с трудом скрыв облегчение, — но у доктора пациент.

— Нам нужно лишь несколько минут, — вмешался Макгрейви. — Мы хотим кое-что выяснить. — И, помолчав, добавил:

— Мы можем поговорить здесь или в полиции.

Кэрол взглянула на них с удивлением: какие общие дела могут быть у доктора Стивенса с отделом убийств? Что бы там полиция ни думала, доктор никогда не нарушал закона. Она очень хорошо его знала. Как давно это случилось? Четыре года назад. Все началось в зале суда…

Было три часа ночи, и мертвенный свет дневных ламп придавал цвету кожи сидящих в зале нездоровый оттенок. Старая грязная комната насквозь пропиталась запахом страха, накапливавшимся в ней многие десятилетия.

Конечно, Кэрол не повезло, что она вновь попала к судье Мюрфи. Она стояла перед ним всего две недели назад, и он отпустил ее на поруки. Первое правонарушение. В том смысле, что эти мерзавцы поймали ее первый раз. А уж теперь судья отправит ее в каталажку.

Заканчивался разбор очередного дела. Высокий, спокойного вида мужчина стоял перед судьей и что-то говорил о своем подзащитном, дрожащем толстяке в наручниках. «Да, — подумала Кэрол, — этот знает, что сказать. Повезло толстяку. А кто заступится за нее?»

Толстяка увели, и Кэрол услышала свое имя. Она встала, прижимая колени друг к другу, чтобы скрыть дрожь. Судебный пристав подтолкнул ее к скамье, клерк передал судье обвинительный лист.

— Кэрол Робертс, приставание к мужчинам на улице, бродяжничество, хранение марихуаны и сопротивление аресту.

Последнее было полным враньем. Полицейский шлепнул ее по заднице, а она лягнула его в ответ. В конце концов у нее есть все права американского гражданина.

— Я тебя видел здесь несколько недель назад, не так ли, Кэрол? — спросил судья.

Она постаралась, чтобы ее голос звучал неопределенно.

— Мне кажется, да, ваша честь.

— И я отпустил тебя на поруки? Да, сэр.

— Сколько тебе лет? Она ждала этого вопроса.

— Шестнадцать. У меня сегодня день рождения. Счастливый день рождения, — Кэрол разрыдалась.

Тот высокий мужчина стоял у стола судьи, складывая в портфель какие-то бумаги. Услышав рыдания Кэрол, он поднял голову и пристально посмотрел на нее. Затем что-то сказал судье Мюрфи.

Судья объявил перерыв и вместе с мужчиной вышел из зала. Минут через пятнадцать, когда судебный пристав привел Кэрол в комнату судьи, мужчина что-то горячо ему доказывал.

— Тебе повезло, Кэрол, — сказал судья. — Мы дадим тебе еще один шанс. Суд освобождает тебя под личную ответственность доктора Стивенса.

Значит, он не судейский, а лекарь. Да пусть хоть Джек Потрошитель. Лишь бы выбраться отсюда до того, как они выяснят, когда у нее день рождения.

Доктор отвез ее к себе домой, по дороге болтая о всякой ерунде и ни о чем не спрашивая Кэрол, чтобы дать ей время прийти в себя. Машина остановилась перед современным зданием на 71-й улице, неподалеку от Ист-Ривер. Дверь открыл швейцар, лифтер отвез их на пятый этаж, и по вежливым приветствиям обоих можно было подумать, что для доктора самое обычное дело приходить домой в три часа ночи и непременно с шестнадцатилетней чернокожей проституткой.

Кэрол никогда не видела такой квартиры. Огромная гостиная, выдержанная в светлых тонах, две низкие длинные кушетки, покрытые желтоватым твидом, между ними квадратный кофейный стол с верхом из толстого стекла, на нем — большая шахматная доска с резными фигурками. На стенах — картины, в прихожей — телевизионный монитор, показывающий вход в подъезд. В углу гостиной — бар с полками, уставленными хрустальными бокалами и графинами. В окне, далеко внизу, Кэрол видела крохотные суденышки, плывущие по Ист-Ривер.

— Суды всегда вызывают у меня чувство голода, — сказал Джад. — Почему бы нам не организовать скромный праздничный ужин?

И отвел Кэрол на кухню, где под ее удивленным взглядом быстро приготовил омлет, жареную картошку, оладьи, салат и кофе.

— Одно из преимуществ холостяцкой жизни, — пояснил он. — Если хочется есть, все можешь сделать сам.

Значит, он холостяк и живет один. Ну, детка, только не ошибись, это может обернуться выгодным дельцем.

После ужина Джад показал Кэрол ее спальню, большую часть которой занимала двуспальная кровать, застеленная синим, в тон обоев, покрывалом. У стены стоял небольшой шкаф темного дерева.

— Ты будешь спать здесь, — сказал Джад. — Сейчас я принесу пижаму.

Оставшись одна, Кэрол подумала: «Ну, детка, ты сорвала банк. Выходит, его потянуло на черненькое. И ты, крошка, дашь ему все, что нужно».

Она разделась и следующие полчаса провела под душем. Выйдя из ванной, завернутая в мохнатое полотенце, Кэрол увидела лежащую на кровати пижаму. Понимающе улыбнувшись, она сбросила полотенце на пол и прошла в гостиную. Никого. Она заглянула в дверь, ведущую в кабинет. Джад сидел в большом удобном кресле и что-то читал при свете настольной лампы. Вдоль стен, от пола до потолка, стояли полки с книгами. Подойдя сзади, Кэрол поцеловала его в шею.

— Давай начнем, беби, — прошептала она. — Чего мы ждем?

Секунду его спокойные темно-серые глаза разглядывали Кэрол.

— У тебя мало неприятностей? — мягко спросил он. — Тому, что ты родилась негритянкой, конечно, не поможешь. Но кто сказал, что в шестнадцать лет ты должна стать проституткой и наркоманкой?

Кэрол в замешательстве посмотрела на доктора.

— Чего тебе хочется, беби? Только скажи, я на все согласна.

— Хорошо. Давай поговорим.

— Поговорим?

— Совершенно верно.

И они поговорили. До самого утра. Так проводить ночь Кэрол еще не приходилось. Доктор Стивенс перескакивал с одного предмета на другой, изучая, приглядываясь к ней. Он спрашивал, что она думает о Вьетнаме, негритянских гетто, студенческих волнениях. Как только Кэрол казалось, что она понимает, о чем он спрашивает, доктор менял тему разговора. Они говорили о вещах, которые она слышала впервые, и о том, в чем считала себя непревзойденным знатоком. Не один раз в последующие месяцы, думая о той удивительной ночи, Кэрол пыталась вспомнить, какая же фраза, слово, идея, произнесенная тогда, изменили всю ее жизнь. И лишь гораздо позже она поняла, что это бесполезно. Бесполезно искать фразу, слово, идею. Доктор Стивенс сделал очень простую вещь: он поговорил с ней. По-настоящему поговорил. Чего раньше никто не делал. Он отнесся к ней, как к человеческому существу, равному себе, чьи суждения и чувства ему небезразличны.

В какой — то момент Кэрол осознала, что сидит совершенно голая, и пошла в спальню надеть пижаму. Джад вошел вслед за ней, сел на краешек кровати, и они снова начали говорить. О Мао Цзэдуне, хула-хупе, противозачаточных таблетках… И о том, каково иметь мать и отца, никогда официально не регистрировавших свои отношения. Кэрол рассказала ему многое из того, что не доверяла никому. И когда она наконец заснула, то чувствовала себя совершенно опустошенной. Будто ей сделали серьезную операцию и, вскрыв огромный нарыв, выпустили весь гной.

Утром после завтрака Джад протянул ей сто долларов.

Поколебавшись, Кэрол сказала: «Я наврала. Насчет дня рождения».

— Я знаю, — улыбнулся Джад. — Но мы не станем говорить об этом судье. — Затем его тон изменился. — Ты можешь взять деньги, уйти отсюда и никто не будет тебя беспокоить до тех пор, пока ты вновь не попадешь в полицию. — И, помолчав, добавил:

— Мне нужна секретарша. По-моему, ты идеально подходишь для этой работы.

Кэрол изумленно взглянула на него.

— Вы шутите. Я не умею ни печатать, ни стенографировать.

— Если ты вернешься в школу, всему этому можно научиться.

Она пристально посмотрела на доктора и воскликнула:

— Как же я об этом не подумала раньше. Конечно, я так и сделаю.

Теперь ей не терпелось выбраться отсюда с сотней долларов в кармане и похвалиться ими в аптеке Фишмана в Гарлеме, где собирались ее друзья. На эти деньги она целую неделю сможет провести в свое удовольствие.

Когда Кэрол вошла в аптеку, ей показалось, что она никуда и не уходила. Те же лица, те же бесцельные разговоры. Она снова попала домой. Но забыть квартиру доктора Кэрол не смогла. Дело, конечно, не в обстановке. Квартира казалась ей маленьким островком, спокойным и чистым, находящимся в другом мире. И доктор показал ей, как туда попасть. Что она здесь потеряла? Казалось, над его словами можно лишь посмеяться, но у нее ничего не получалось.

Кэрол записалась в вечернюю школу. Она оставила свою комнату с ржавой раковиной, сломанным туалетом и скрипучей кроватью и переселилась к родителям. Пока она училась, доктор Стивенс платил ей небольшое пособие. Школу Кэрол окончила на отлично. Доктор пришел на выпускной вечер, и его глаза лучились гордостью за ее успехи. Затем она поступила на курсы подготовки секретарш. На следующий день после окончания курсов Кэрол работала у доктора Стивенса и теперь могла позволить себе собственную квартиру.

Все четыре года доктор относился к ней с той же сдержанной вежливостью, как и в ночь их знакомства. Сначала Кэрол ждала, когда же он скажет что-нибудь насчет того, кем она была и кем стала. Но потом наконец поняла, что доктор всегда видел ее такой, как теперь. Просто он помог ей найти себя. Если у нее возникали проблемы, он обязательно находил время, чтобы обсудить их. В последнее время Кэрол собиралась рассказать о том, что произошло между ней и Чиком, и спросить, стоит ли говорить Чику о своем прошлом, но все откладывала этот разговор. Она хотела, чтобы доктор Стивенс гордился ею. Ради него она была готова на все.

И вот теперь его хотят видеть два детектива из отдела убийств.

Она ждала. что голос его изменится… появятся нервозность, страх. Но в ответ раздалось лишь короткое: «Пусть подождут», — и доктор оборвал связь.

Волна радости захлестнула Кэрол. Конечно, они могут испугать ее, но с доктором у них ничего не выйдет. Она вызывающе посмотрела на стоящих перед ней мужчин.

— Вы слышали, что он сказал?

— Когда пациент должен уйти? — спросил Анджели.

Кэрол взглянула на часы.

— Через двадцать пять минут. После него сегодня уже никто не придет.

Мужчины переглянулись.

— Мы подождем, — вздохнул Макгрейви. Они сели. Макгрейви некоторое время разглядывал Кэрол.

— Мне кажется, я тебя где-то встречал, — наконец сказал он.

Значит, она права. Им нужен совсем не доктор.

— Вы же знаете, как говорят, — ответила она, — мы все на одно лицо.

Ровно через двадцать пять минут Кэрол услышала, как щелкнул замок в двери, ведущей из кабинета доктора прямо в общий коридор. Прошло еще несколько минут, и доктор Стивенс вышел в приемную. Увидев Макгрейви, он, секунду поколебавшись, спросил:

— Мы с вами знакомы, не так ли?

— Да… — бесстрастно ответил детектив. — Лейтенант Макгрейви. — И, кивнув в сторону своего спутника, добавил:

— Детектив Френк Анджели.

Джад и Анджели обменялись рукопожатием.

— Входите, — сказал доктор.

Мужчины прошли в кабинет, и дверь захлопнулась. Кэрол изумленно смотрела им вслед, стараясь понять, что к чему. Большому детективу явно не понравился доктор Стивенс. Но, возможно, он вообще недолюбливает врачей. Впрочем, в одном Кэрол не сомневалась: вечером платье придется отдать в чистку.

Кабинет Джад обставил в стиле французского загородного дома. Никаких письменных столов. Легкие кресла и небольшие низкие столики с антикварными лампами на них. На полу мягкий ковер с красивым рисунком, у дальней стены удобная кушетка. На стенах ни одного диплома. Впрочем, как Макгрейви выяснил перед тем как прийти сюда, если бы доктор Стивенс захотел, на стене не осталось бы свободного места.

— Я впервые попал к психиатру, — заметил Анджели. Кабинет явно произвел на него впечатление. — Я бы не отказался иметь такую квартиру.

— В такой обстановке пациенту легче расслабиться, — объяснил доктор. — И, между прочим, я психоаналитик.

— Извините, — смутился Анджели. — А в чем, собственно, разница?

— Примерно пятьдесят долларов в час, — ответил Макгрейви и, обращаясь к доктору, добавил:

— Мой напарник не очень разбирается в подобных тонкостях.

Напарник. И тут Джад вспомнил. Напарника Макгрейви застрелили, а его самого ранили во время стычки с бандитами, грабившими винный магазин, четыре или пять лет назад. По обвинению в этом преступлении арестовали некоего Амоса Зиффрена. Адвокат обвиняемого настаивал на оправдании своего клиента, ссылаясь на невменяемость последнего во время ограбления. Джада защита пригласила в качестве эксперта для обследования Зиффрена. Обследование показало, что тот страдает прогрессивным парезом, приведшим к необратимым изменениям в психике. На основании этого заключения Зиффрен избежал смертного приговора и его отправили в психиатрическую лечебницу.

— Теперь я вас вспомнил, — сказал Джад. — Дело Зиффрена. Вы получили три пули, а вашего напарника убили.

— Я тоже вас помню. Вы помогли преступнику избежать электрического стула.

— Что я могу для вас сделать?

— Нам нужно выяснить некоторые вопросы, — ответил Макгрейви и посмотрел на Анджели. Тот начал развязывать бечевку на свертке, который держал в руках.

— Мы хотим, чтобы вы опознали одну вещь, — голос Макгрейви вновь стал совершенно бесстрастным.

Анджели развернул бумагу. В руках у него оказалась ярко-желтая куртка.

— Вы не видели ее раньше?

— Она похожа на мою, — удивленно ответил Джад.

— Она ваша. Во всяком случае, на подкладке написано ваше имя.

— Как она к вам попала?

— А как, по вашему мнению, она могла к нам попасть? Джад пристально посмотрел на Макгрейви, затем взял со стола трубку и начал неторопливо набивать ее табаком из стоящего рядом кувшинчика.

— Думаю, будет лучше, если вы объясните мне, что все это значит, — спокойно ответил он.

— Мы хотим разобраться с этой курткой. Если она ваша, то нам интересно узнать, почему она находится не у вас?

— В этом нет ничего странного. Когда сегодня утром я вышел из дому, шел небольшой дождь. Мой плащ в чистке, поэтому пришлось надеть эту желтую куртку. Обычно я езжу в ней на рыбалку. Один из моих пациентов пришел без плаща. Как раз перед его уходом пошел сильный снег, поэтому я одолжил ему свою куртку. — Джад замолчал, неожиданно встревоженный. — Что с ним случилось?

— Случилось с кем? — переспросил Макгрейви.

— С моим пациентом Джоном Хансеном.

— Вы попали в самую точку, док, — тихо сказал Анджели. — Мистер Хансен не смог принести куртку сам, потому что он мертв.

— Мертв? — вздрогнул Джад.

— Кто-то воткнул ему в спину нож, — пояснил Макгрейви. Джад недоверчиво посмотрел на него. Детектив взял у Анджели куртку и развернул ее так, чтобы доктор мог видеть длинный разрез. На подкладке отчетливо выделялись бурые пятна. Джад почувствовал, как к горлу подкатывается тошнота.

— Кто же хотел его убить?

— Мы надеялись, что вы сможете сказать нам об этом, доктор Стивенс, — сказал Анджели. — Кто знал мистера Хансена лучше, чем его психоаналитик.

Джад беспомощно покачал головой.

— Когда это случилось?

— В одиннадцать утра, — ответил Макгрейви. — На Лексингтон-авеню, в квартале отсюда. Наверное, не один десяток людей видели, как он упал, но все они так торопились домой готовиться к празднованию Рождества Христова, что оставили его лежать, пока он не истек кровью.

Джад схватился рукой за край стола, костяшки пальцев побелели.

— Когда Хансен пришел к вам сегодня?

— В десять утра.

— Сколько времени вы обычно проводите с пациентом, доктор?

— Пятьдесят минут.

— Он сразу же ушел?

— Конечно. Меня уже ждал следующий.

— Он вышел через приемную?

— Нет. Мои пациенты входят через приемную, а выходят здесь, — доктор показал на дверь, ведущую в общий коридор. — Таким образом они не встречаются друг с другом.

— Итак, — кивнул головой Макгрейви, — Хансена убили, как только он вышел отсюда. Почему он приходил к вам, доктор?

— Мне очень жаль, — поколебавшись, ответил Джад, — но я не имею права обсуждать подобные вопросы.

— Кто-то его убил, — продолжал настаивать Макгрейви, — и вы могли бы помочь нам найти убийцу.

У Джада погасла трубка, и он неторопливо раскурил ее вновь.

— Когда вы начали лечить Хансена? — теперь вопросы задавал Анджели.

— Три года назад.

— Не могли бы вы припомнить кого-нибудь, кто ненавидел Хансена? А может быть, он к кому-то испытывал подобное чувство?

— Если бы такой человек существовал, — ответил Джад, — я бы вам сказал. Полагаю, что мне известно все, что можно знать о Джоне Хансене. Он радовался жизни. Причин ненавидеть кого-либо у него не было, и я не знаю, кто мог ненавидеть его.

— Тем лучше для Джона. Вы, похоже, прекрасный доктор, мистер Стивенс, — сказал Макгрейви. — Мы возьмем с собой его карту.

— Нет.

— Мы можем получить разрешение суда.

— Пожалуйста. Но для вас в ней нет ничего интересного.

— Что случится, если вы отдадите ее нам? — спросил Анджели.

— Это может повредить жене Хансена и его детям. Вы на неправильном пути. Я уверен, что убийца не знаком с Хансеном.

— А я в это не верю, — буркнул Макгрейви. Анджели завернул куртку в бумагу и перевязал сверток бечевкой.

— Мы вернем ее вам после окончания расследования.

— Можете оставить ее себе.

Макгрейви открыл дверь, ведущую в коридор.

— Мы будем держать вас в курсе, док, — и он вышел из кабинета.

Анджели кивнул Джаду и последовал за старшим детективом.

Когда Кэрол вошла в кабинет, Джад все еще смотрел им вслед.

— Что-нибудь случилось? — озабоченно спросила она.

— Кто-то убил Джона Хансена.

— Убил?

— Его зарезали.

— О боже? Но почему?

— Полиция не знает.

— Какой кошмар! Смогу ли я чем-нибудь помочь, доктор?

— Если вам не трудно, Кэрол, приведите все в порядок, а потом закройте кабинет. Я поеду к миссис Хансен и сам сообщу ей о случившемся.

— Не беспокойтесь, я все сделаю, — успокоила его Кэрол.

— Спасибо, — и Джад вышел из кабинета.

Через тридцать минут, когда Кэрол уже разложила карты сегодняшних пациентов и запирала свой стол, дверь в приемную открылась. Шел уже седьмой час и к этому времени в здании обычно не оставалось ни души. Подняв голову, Кэрол увидела незнакомого мужчину, приближающегося к ней с улыбкой на лице.

Глава 3

Джад вышел на улицу и, сев в машину, поехал куда глаза глядят, погруженный в свои мысли. Хансен проложил путь через ад и на пороге свободы… До чего же это несправедливо.

На углу Джад заметил телефонную будку и тут вспомнил, что обещал своим друзьям Петеру и Hope Хадли прийти к ним на обед. Но после случившегося он никого не хотел видеть. Остановив машину, Джад вошел в будку и набрал номер Хадли. К телефону подошла Нора.

— Ты опаздываешь. Откуда ты звонишь?

— Нора, — ответил Джад, — прошу прощения, но, боюсь, я не смогу приехать сегодня.

— Он не сможет! — воскликнула Нора. — А тут сидит роскошная блондинка, которая жаждет с тобой познакомиться.

— Как-нибудь в другой раз. Я сегодня действительно не могу. Пожалуйста, извинись за меня.

— Ох уж эти врачи, — хмыкнула Нора. — Подожди минутку, я позову твоего дружка. Петер взял трубку:

— Что случилось, Джад?

— Просто тяжелый день, — поколебавшись, ответил он. — Завтра я тебе обо всем расскажу.

— Ты упускаешь бесподобный шведский стол. И такую красавицу.

— Я еще с ней познакомлюсь, — пообещал Джад. Он услышал быстрый шепот, а затем трубку снова взяла Нора.

— Она придет к нам на рождественский ужин. А ты?

— Мы поговорим об этом позднее, — ответил Джад. — Извини за сегодняшний вечер. — И он повесил трубку. Как бы потактичнее намекнуть Hope, чтобы она перестала подыскивать ему подходящую партию?

Джад женился на последнем курсе колледжа. Элизабет, умная, красивая, веселая девушка, училась там же на факультете социологии. Они очень любили друг друга и вместе строили радужные планы о том, как переделать мир, в котором будут жить их дети. Но в канун первого Рождества их совместной жизни Элизабет и их еще не родившийся ребенок погибли в автомобильной катастрофе. Джад попытался утопить свое горе в работе и за сравнительно короткое время стал одним из лучших психоаналитиков страны. Но до сих пор он не мог заставить себя праздновать Рождество в компании других людей.

Этот день, хотя он понимал, что это глупо, принадлежал Элизабет и их ребенку.

Выехав на Ист-Ривер Драйв, он направился в сторону Меррит Парквей и через полтора часа уже ехал по Коннектикутскому шоссе. Укутанная снегом природа напоминала картинку на новогодней поздравительной открытке. Джад проехал Уэст-порт и Денбюри, стараясь думать только о бесконечной ленте дороги, вьющейся под колесами его автомобиля. Когда его мысли возвращались к Хансену, он заставлял себя переключаться на другое. И лишь гораздо позднее, полностью вымотанный, Джад развернул машину и поехал домой.

Майк, швейцар, обычно встречающий его улыбкой, держался очень сдержанно, поглощенный, казалось, собственными мыслями.

В вестибюле Джад встретил Бена Каца, управляющего, который, нервно махнув ему рукой, тут же скрылся в своей квартире. «Что с ними сегодня, — подумал Джад. — Или это мои нервы?»

Он вошел в лифт.

Эдди, лифтер, кивнув, сказал: «Добрый вечер, мистер Стивенс» — и нажал кнопку, стараясь не смотреть на доктора.

— Что-нибудь случилось? — спросил Джад.

Эдди быстро покачал головой, по-прежнему глядя в сторону.

— О господи, — подумал Джад, — еще один кандидат на мою кушетку.

Лифтер открыл дверь, и Джад, выйдя на лестничную площадку, направился к своей квартире. Не слыша стука закрывающейся двери лифта, он обернулся. Эдди пристально смотрел на него. Но как только Джад открыл рот, чтобы спросить, в чем дело, тот быстро захлопнул дверь и нажал кнопку первого этажа. Джад пожал плечами, достал ключ и, открыв замок, вошел в квартиру.

Во всех комнатах горел свет. Лейтенант Макгрейви в гостиной рассматривал содержимое выдвинутого из стола ящика. Из спальни появился Анджели. Джад почувствовал, как в нем закипает злость.

— Что вы делаете в моей квартире?

— Ждем вас, мистер Стивенс, — ответил Макгрейви. Джад подошел поближе и задвинул ящик, чуть не прищемив детективу пальцы.

— Как вы сюда попали?

— У нас есть ордер на обыск, — ответил Анджели. Джад изумленно посмотрел на него:

— Ордер на обыск? Моей квартиры?

— Вопросы задаем мы, доктор, — заметил Макгрейви.

— Вы можете не отвечать на них, — добавил Анджели. — Прошу учесть, что сказанное вами может использоваться против вас.

— Вы не хотите позвонить адвокату? — поинтересовался Макгрейви.

— Мне не нужен адвокат. Я уже сказал, что одолжил Хансену куртку этим утром и больше ее не видел, пока вы не принесли ее ко мне в кабинет. Я не мог его убить. Весь день я провел в кабинете с пациентами. Мисс Робертс может это подтвердить.

Макгрейви и Анджели обменялись многозначительными взглядами.

— Что вы делали после того, как покинули кабинет? — спросил Анджели.

— Просто ездил на машине.

— Куда?

— В Коннектикут.

— Вас мог кто-нибудь видеть?

— Нет.

— Может быть, вы где-то останавливались, — предположил Анджели.

— Нет. Какое имеет значение, куда я ездил сегодня вечером? Хансена убили утром.

— Вы не возвращались в свой кабинет? — небрежно спросил Макгрейви.

— Нет. А что?

— Дверь в ваш кабинет оказалась взломанной.

— Не могли бы вы поехать туда с нами? Возможно, что-то украдено.

— Конечно. Кто сообщил об этом?

— Ночной сторож, — ответил Анджели. — Вы держите в кабинете ценности, доктор? Деньги? Лекарства?

— Наркотиков там нет. Денег тоже. В моем кабинете нечего красть. Я ничего не понимаю.

— Ну и прекрасно, — подвел черту Макгрейви. — Пора ехать.

В приемной царил хаос: кто-то вытащил все ящики, а их содержимое разбросал по полу. Джад не верил своим глазам.

— Как вы думаете, доктор, что они искали? — спросил Макгрейви.

— Не имею понятия, — ответил Джад и, подойдя к двери, ведущей в кабинет, открыл ее. Макгрейви следовал за ним по пятам.

Он увидел перевернутые столики, разбитые лампы, залитый кровью ковер. В дальнем углу лежало обнаженное тело Кэрол Робертс со связанными за спиной руками. На груди и бедрах виднелись ожоги от кислоты, пальцы правой руки были сломаны, а лицо превращено в сплошной синяк. Оба детектива пристально наблюдали за доктором.

— Вы побледнели, — заметил Анджели. — Присядьте. Джад покачал головой и несколько раз глубоко вздохнул.

Когда он заговорил, его голос дрожал от ярости: «Кто, кто это сделал?»

— Именно это мы и хотим услышать от вас, доктор Стивенс, — ответил Макгрейви.

Джад взглянул ему прямо в глаза.

— Никто не мог сделать такое с Кэрол. За всю жизнь она никому не причинила зла.

— Думаю, вам пора придумать что-нибудь еще, доктор, — рявкнул Макгрейви. — Вы не знаете человека, который мог бы ненавидеть Хансена, но ему воткнули нож в спину. Кэрол никому не причинила зла, но ее облили кислотой и замучили до смерти. А вы стоите здесь и говорите нам, что никто не хотел их обидеть. Хватит играть комедию. Вы что, слепой и глухой? Девушка работала у вас четыре года. Вы — психоаналитик. Неужели я поверю, что вы ничего не знали о ее личной жизни?

— Конечно, нет, — сухо ответил Джад. — У нее есть молодой человек, за которого она собиралась замуж.

— Чик. Мы уже говорили с ним.

— Но он никогда не сделал бы такого. Он хороший парень и любил Кэрол.

— Когда вы в последний раз видели ее в живых? — спросил Анджели.

— Я говорил вам. Перед тем как уехать, я попросил Кэрол закрыть кабинет. — Джад проглотил слюну и снова глубоко вздохнул.

— Вы ожидали кого-нибудь еще из пациентов?

— Нет.

— Как вы думаете, не мог ли это совершить какой-то маньяк?

— Такое может сделать только маньяк, но и он должен иметь повод для своих действий.

— Я с этим полностью согласен, — заметил Макгрейви.

— Почему она до сих пор лежит здесь? — сердито спросил Джад, снова взглянув на тело Кэрол, теперь напоминающее старую тряпичную куклу, выброшенную за ненадобностью.

— Сейчас ее уберут, — успокоил его Анджели. — Судебный медик и наши парни из отдела убийств уже закончили. Джад повернулся к Макгрейви:

— Значит, вы оставили ее в таком виде специально для меня?

— Да, и я снова хочу спросить вас, ради чего в этом кабинете можно пойти на такое? — он махнул рукой в сторону тела Кэрол.

— Не знаю.

— А то, что касается ваших пациентов?

— Нет, — покачал головой Джад.

— Вы не очень стремитесь нам помочь, не так ли, доктор?

— Неужели вы думаете, что я не хочу увидеть пойманного вами убийцу? — рассердился Джад. — Если бы мои записи оказались полезными для вас, я бы тут же сказал об этом. Я знаю своих пациентов. Ни один из них не мог убить Кэрол. Это сделал посторонний человек.

— Почему вы так уверены в том, что никто не охотился за вашими записями?

— Их не тронули.

Макгрейви с любопытством посмотрел на него.

— Откуда вы знаете? Вы же их еще не видели. Джад подошел к стене и под настороженными взглядами детективов нажал на небольшую деревянную пластинку. Часть стены отошла в сторону, открыв несколько вместительных полок, уставленных магнитофонными кассетами.

— Я записываю все беседы с моими пациентами, — объяснил Джад. — И держу пленки здесь.

— Не могли они пытать Кэрол, чтобы заставить ее сказать, где пленки?

— Эти записи ни для кого не представляют интереса. Надо искать другой повод для убийства Кэрол.

Джад еще раз взглянул на истерзанное тело и почувствовал, как его переполняет бессильная слепая ярость:

— Вы должны найти того, кто это сделал!

— Я постараюсь, — сказал старший детектив, глядя ему прямо в глаза.

Макгрейви попросил своего напарника отвезти Джада домой.

— У меня еще есть кое-какие дела, — объяснил он. — Спокойной ночи, доктор, — и, повернувшись, пошел вдоль улицы.

— Поехали, — поторопил доктора Анджели. — Я закоченел. Джад сел на переднее сиденье рядом с детективом, и машина тут же тронулась.

— Я должен сообщить семье Кэрол, — сказал доктор.

— Мы уже позаботились об этом.

Джад кивнул. Конечно, он все равно должен их повидать, но пока с этим можно повременить. Интересно, подумал он, чем собирается заняться лейтенант Макгрейви в такое время.

Будто читая его мысли, Анджели сказал:

— Макгрейви — хороший полицейский. Он считает, что Зиффрен заслужил электрический стул за убийство его напарника.

— Зиффрен — сумасшедший.

— Я вам верю, доктор.

«А вот Макгрейви — нет», — подумал Джад.

Городской морг выглядел так же, как и любой другой в три часа ночи, если не считать того, что какой-то шутник повесил над дверью венок из остролиста. «Что это, — подумал Макгрейви, — избыток юмора или просто мрачная шутка?»

Вскрытие еще не закончилось, и детективу пришлось подождать в коридоре. Наконец судебный медик пригласил его в секционную. Когда Макгрейви вошел, тот мыл руки над большой белой раковиной. Ответив на вопросы, медик тут же ушел, а он оставался там довольно долго, переваривая полученную информацию. Затем он вышел на улицу, оглядываясь в поисках такси. Бесполезно. Эти сукины дети, наверно, отправились на Бермудские острова. Наконец Макгрейви увидел проезжавшую патрульную машину, остановил ее и, показав свое удостоверение, приказал отвезти себя в Девятнадцатый участок.

Войдя в здание полицейского участка, он увидел Анджели.

— Они как раз закончили вскрытие Кэрол Робертс.

— И?

— Она была беременна.

Анджели удивленно посмотрел на него.

— На четвертом месяце. Для безопасного аборта уже поздно, а со стороны еще не заметно.

— Вы думаете, что это имеет отношение к убийству?

— Ты задал хороший вопрос. Если в этом виноват ее приятель и они собирались пожениться, тогда ничего особенного. Они бы поженились, а через пару месяцев родился бы ребенок. Это случается сплошь и рядом. С другой стороны, если бы он это сделал и не хотел жениться на ней, тоже ничего особенного. Она осталась бы с ребенком без мужа. Такое случается еще чаще.

— Мы говорили с Чиком. Он собирался на ней жениться.

— Я знаю. Поэтому я спросил себя, какой из всего этого можно сделать вывод. Мы имеем беременную негритянку. Она идет к отцу ребенка и сообщает ему, что скоро станет мамой, и он ее убивает.

— Для этого он должен быть чокнутым.

— По-моему, все не так просто. Предположим следующее:

Кэрол пришла и сказала, что хочет сохранить ребенка и не делать аборт. Хотя бы для того, чтобы шантажировать отца и заставить его жениться на ней. Допустим, он уже женат. Или он — белый. А возможно, он — знаменитый врач с обширной практикой. Если об этом становится известно, его карьера кончена. Кто, черт побери, пойдет к психоаналитику, который обрюхатил свою чернокожую секретаршу и женился на ней?

— Стивенс — врач, — заметил Анджели, — и наверняка знает десяток способов убрать ее, не вызывая подозрений.

— Может, да. А может, и нет. Если обнаружится малейшая улика и след приведет к нему, отвертеться будет нелегко. Он покупает яд — кто-то делает отметку о продаже. Он покупает нож или веревку — их тоже можно проследить до продавца. Но посмотри на этот маленький спектакль: приходит какой-то маньяк и без всякой причины убивает секретаршу, а доктор становится убитым горем работодателем, требующим у полиции найти убийцу.

— Все сказанное вами выглядит притянутым за уши.

— Я еще не закончил. Возьмем его пациента, Джона Хансена. Еще одно убийство, тем же неизвестным маньяком. Вот что я тебе скажу, Анджели. Я не верю в совпадения. А два совпадения в один день меня настораживают. Поэтому я спросил себя, нет ли связи между убийствами Джона Хансена и Кэрол Робертс, и неожиданно все стало казаться не таким уж случайным. Предположим, Кэрол вошла в кабинет и объявила доктору, что он скоро станет папашей. Она заявила, что он должен дать ей денег, жениться на ней или что-нибудь в этом роде. А в это время Джон Хансен сидел в приемной и мог все слышать. Возможно, доктор Стивенс не подозревал об этом, пока тот не улегся на кушетку и не стал угрожать ему разоблачением.

— Слишком много догадок.

— Но все сходится. Когда Хансен ушел, доктор осторожно выскользнул вслед за ним и устроил так, что тот уже ничего не мог сказать. Затем ему пришлось вернуться, чтобы избавиться от Кэрол. Он представил все так, будто это дело рук маньяка, и отправился в Коннектикут, разрешив все проблемы. А теперь он спокойно сидит и смотрит, как полиция сбивается с ног в поисках мифического психа.

— Я в это не верю, — сказал Анджели. — У вас нет доказательств.

— Что значит нет? А два трупа? Один — беременная дама, работавшая у Стивенса, другой — пациент, убитый в квартале от места его работы. Когда я попросил разрешения послушать записи бесед с Хансеном, доктор мне отказал. Почему? Кого оберегает доктор Стивенс? Я спросил, не знает ли он, кто мог взломать дверь в его кабинет и что они там искали? Тогда мы могли бы построить стройную версию: взломщики поймали Кэрол и замучили ее, пытаясь выяснить, где находится это загадочное «что». Но знаешь, этого таинственного «что» нет. Его магнитофонные ленты никому не нужны. В кабинете нет ни наркотиков, ни денег. Значит, мы должны искать какого-то маньяка. Правильно? Но я в это не верю. Я думаю, что мы должны искать доктора Джада Стивенса.

— По-моему, — медленно произнес Анджели, — вам очень хочется засадить его за решетку.

Лицо Макгрейви побагровело от ярости:

— Потому что он виновен?

— Вы собираетесь его арестовать?

— Сначала я постараюсь доказать, что я прав. Но уж если я посажу его за решетку, он там и останется, — и, повернувшись, Макгрейви вышел.

Анджели задумчиво посмотрел ему вслед. Если не принять мер, Макгрейви своего добьется и доктор окажется за решеткой. Допустить этого он не мог. «Утром, — решил детектив, — надо поговорить с капитаном Бертелли».

Глава 4

На следующий день все утренние газеты на первых полосах поместили сообщения о злодейском убийстве Кэрол Робертс. У Джада возникло желание позвонить пациентам и отменить прием. Спать он так и не ложился, и теперь веки, казалось, налились свинцом. Но, просмотрев список назначенных на этот день, он подумал, что трое будут выведены из душевного равновесия, а еще двое просто придут в отчаяние, узнав, что не смогут прийти к нему. С остальными, впрочем, ничего бы не случилось. В результате Джад пришел к выводу, что не стоит менять распорядок дня не только ради пациентов, но и потому, что работа наилучшим способом позволяла отвлечься от мыслей о происшедшем.

Харрисон Бурк, важного вида седовласый мужчина, выглядел как руководитель крупной компании, кем он, впрочем, и был на самом деле: вице-президент «Интернейшнл Стал корпорейшн». Когда Джад впервые увидел его, он подумал: то ли тот сам создал столь стереотипный образ, то ли образ создал Бурка.

Бурк лег на кушетку. К Джаду он попал два месяца назад через доктора Петера Хадли. Стивенсу хватило десяти минут, чтобы понять, что Харрисон Бурк — шизофреник, страдающий манией преследования. Вот и сегодня Бурк даже не упомянул об убийстве, происшедшем в этом кабинете прошлым вечером, хотя о нем сообщили все газеты. Что, впрочем, являлось типичным для его состояния: он замечал лишь то, что касалось его самого.

— Вы не верили мне раньше, — начал Бурк, — но теперь у меня есть доказательства, что они охотятся за мной.

— Я думал, что мы решили объективно подходить к этому вопросу, — осторожно заметил Джад. — Помните, в прошлый раз мы пришли к выводу, что воображение может…

— Это не воображение, — воскликнул Бурк. Он сел, его кулаки сжались. — Они пытались меня убить.

— Почему бы вам не лечь и не попытаться расслабиться? — предложил Джад.

— И это все, что вы хотите мне сказать? — Бурк вскочил на ноги. — Вы даже не хотите услышать мои доказательства! — Его глаза сузились. — А что если вы — один из них?

— Вы знаете, что я не один из них, — вздохнул Джад. — Я ваш друг. Я стараюсь вам помочь, — он испытывал разочарование. Улучшение, которого они, казалось, достигли за последний месяц, сошло на нет. Перед ним стоял тот же нервно вздрагивающий при каждом шорохе шизофреник, который вошел к нему в кабинет два месяца назад.

В «Интернейшнл Стал» Бурк начал работать курьером. За двадцать пять лет его приятная внешность и врожденная приветливость позволили ему подняться практически на самый верх административной иерархии. Его прочили в президенты компании. Потом, четыре года назад, его жена и трое детей погибли во время пожара в их летнем доме в Саузамптоне. Бурк в это время находился на Багамах вместе со своей любовницей. Трагедия потрясла его. Воспитанный как ревностный католик, он не мог избавиться от чувства вины перед своими близкими. Он стал замыкаться в себе, меньше появляться на людях. По вечерам, оставаясь дома, он вновь и вновь мысленно представлял свою жену и детей, гибнущих в пламени, в то время как он лежал в постели с любовницей. Если бы он остался с ними, то мог бы их спасти. Эта мысль превратилась в навязчивую идею. Он — чудовище. Он это знал. И Бог тоже знал. Конечно, это понимали и другие! Они ненавидели его так же, как он ненавидел себя. Люди улыбались ему и притворялись, будто испытывают к нему симпатию, а на самом деле выжидали, пока он сделает неверный шаг и попадет в ловушку. Но он оказался им не по зубам. Бурк перестал ходить в столовую, и теперь ему приносили ленч в кабинет. Он старался всех избегать.

Два года назад, когда президент компании подал в отставку, на его место пригласили человека из другой фирмы. Годом позже освободился пост первого вице-президента, и Бурка снова обошли. Ну разве это не доказательство, что против него существует заговор? Он начал следить за окружающими, а по ночам устанавливал в соседних кабинетах подслушивающие устройства. Через шесть месяцев его на этом поймали и не уволили лишь благодаря безупречному послужному списку.

Президент компании пришел к выводу, что Бурк перегружен работой, и, стараясь помочь ему, начал сужать круг его обязанностей. Но реакция оказалась обратной: Бурк решил, что от него стараются избавиться. Они боялись его, потому что он их умнее. Если бы он стал президентом компании, они остались бы без работы, потому что все они — круглые дураки. Бурк совершал ошибку за ошибкой. Когда же ему указывали на них, он негодующе отрицал свою причастность. Кто-то специально изменял его отчеты, путал цифры и статистические данные, стараясь его дискредитировать. Скоро Бурк понял, что за ним охотятся не только на работе. За ним постоянно следили на улице, его телефонные разговоры подслушивали, письма просматривали. Он практически перестал есть, потому что они могли отравить еду, и стал худеть прямо на глазах. Обеспокоенный президент компании договорился с доктором Петером Хадли и уговорил Бурка прийти к тому на прием. Поговорив с ним, Петер немедленно позвонил Джаду.

И вот теперь Харрисон Бурк, сжав кулаки, стоял перед ним.

— Расскажите мне о вашем доказательстве.

— Они ворвались в мой дом прошлой ночью. Они пришли, чтобы меня убить. Но я для них слишком умен. Я сплю в кабинете и, кроме того, врезал дополнительные замки в каждую дверь, чтобы они не смогли добраться до меня.

— Вы сообщили о взломе в полицию?

— Конечно, нет! Полиция с ними заодно. Они получили приказ застрелить меня. Но они не решаются стрелять, когда вокруг люди. Поэтому я избегаю пустынных улиц.

— Благодарю, что вы сообщили мне эту информацию.

— Что вы собираетесь с ней делать? — заинтересованно спросил Бурк.

— Я внимательно слушаю все, что вы говорите. Кроме того, — Джад кивнул на включенный диктофон, — сказанное вами остается на пленке, чтобы, если они до вас доберутся, у нас осталось свидетельство о наличии заговора против вас.

— Мой Бог, отлично! — Бурк широко улыбнулся. — Пленка. Ну, теперь они попались.

— Почему бы вам снова не лечь? — предложил Джад. Бурк улегся на кушетку.

— Я устал. Я не сплю ночами, я не решаюсь закрыть глаза. Вы не представляете, каково это, когда все охотятся за тобой. «Неужели», — подумал доктор, вспомнив Макгрейви.

— Ваш слуга не слышал, что кто-то взламывает дверь? — спросил Джад.

— Разве я не сказал, что выгнал его две недели назад? Джад стал быстро вспоминать последние беседы с Бурком. Лишь три дня назад тот красочно описывал свою ссору со слугой, которая произошла в тот же день.

— Мне кажется, вы не упоминали об этом, — осторожно заметил он. — Вы уверены в том, что слуга покинул вас две недели назад?

— Я никогда не ошибаюсь, — отрезал Бурк. — Как вы думаете, почему я стал вице-президентом одной из крупнейших компаний мира? Потому что я далеко не глуп, доктор, и, пожалуйста, не забывайте об этом.

— Почему вы его уволили?

— Он пытался меня отравить.

— Каким образом?

— Тарелкой яичницы с ветчиной, щедро сдобренной мышьяком.

— Вы ее пробовали?

— Конечно, нет, — хмыкнул Бурк.

— Как вы узнали, что она отравлена?

— Я чувствую яд по запаху.

— Что вы ему сказали?

Бурк удовлетворенно улыбнулся.

— Я ничего ему не сказал. Просто как следует отлупил его.

Чувство разочарования охватило Джада. Он понимал, что смог бы помочь Бурку, если бы тот пришел к нему раньше. А теперь времени не оставалось. Практика психоанализа показывает, что в тот период, когда пациент непреднамеренно, бездумно говорит обо всем, что приходит ему в голову, облекая в слова любую случайную мысль или ассоциацию, тонкая оболочка цивилизации может лопнуть, открывая выход самым примитивным страстям и эмоциям, скрывающимся в подсознании, как хищные звери в дремучем лесу. Свободное выражение словами всех мыслей — первый шаг в процессе психоанализа. Но в случае с Бурком этот шаг стал бумерангом. Беседы с Джадом освободили существовавшие в его подсознании агрессивные инстинкты. Казалось, с каждой встречей с доктором Бурку становилось лучше, он уже соглашался с Джадом, что никакого заговора нет, он просто переутомлен и испытывает нервное истощение. Джад думал, что они вот-вот перейдут к глубокому анализу и начнут атаку на причину заболевания. Но Бурк, оказывается, все это время врал. Он проверял Джада, не является ли тот одним из них. И теперь Харрисон Бурк превратился в ходячую бомбу с часовым механизмом, которая могла взорваться в любую минуту. Родственников у него нет. Значит, надо сообщить президенту компании, что означает конец карьеры Бурка. Его отправят в психиатрическую лечебницу. Прав ли он в том, что Бурк потенциально опасен для окружающих? Хорошо бы с кем-нибудь проконсультироваться, но Бурк никогда на это не согласится. Джад понимал, что решение придется принимать ему самому.

— Харрисон, я хочу, чтобы вы мне кое-что пообещали.

— Что именно? — подозрительно спросил Бурк.

— Если они попытаются обмануть вас, если они захотят совершить над вами насилие, им придется вас где-нибудь поймать. Но вы для них слишком хитры. Как бы они вас ни провоцировали, я прошу об одном: не применяйте к ним силу. В этом случае они вас не тронут.

— Мой Бог, конечно, вы правы, — у Бурка загорелись глаза. — Вот какой у них план! Ну, мы их раскусили, не так ли?

Джад услышал, как открылась дверь в приемную, и взглянул на часы: прибыл следующий пациент.

— Думаю, на сегодня достаточно, — сказал он, выключая диктофон.

— Вы все записываете на пленку? — недоверчиво спросил Бурк.

— Каждое слово, — ответил Джад и, помолчав, добавил:

— Мне кажется, вам не стоит идти сегодня на работу. Почему бы вам не поехать домой и немного отдохнуть?

— Я не могу, — прошептал Бурк, в его голосе сквозило отчаяние. — Если я не приду в кабинет, они тут же снимут с двери табличку с моим именем и повесят другую, — он наклонился к Джаду. — Будьте осторожны. Если они узнают, что вы мой друг, то постараются добраться и до вас.

Бурк встал, подошел к двери, ведущей в коридор, и, приоткрыв ее, осторожно выглянул наружу. Затем он выскользнул из кабинета.

Джад смотрел ему вслед, размышляя о том, как решить будущее Харрисона Бурка. Если бы тот пришел к нему на полгода раньше… И тут неожиданная мысль пронзила доктора. А что если Харрисон Бурк уже стал убийцей? Не имеет ли он отношения к смерти Джона Хансена и Кэрол Робертс? Бурк и Хансен — его пациенты. Они могли встретиться друг с другом. В последнее время Бурк неоднократно приходил следом за Хансеном. И часто опаздывал. Он мог видеть Хансена в коридоре. И вообразить, что тот следит за ним, угрожает ему. Что же касается Кэрол, то Бурк, приходя на прием, каждый раз видел ее. А вдруг ему почудилось, что она представляет для него опасность, от которой можно избавиться, лишь устранив Кэрол физически? Как давно болен Бурк? Его жена и трое детей погибли в результате несчастного случая. Случая? Надо узнать поточнее.

Джад подошел к двери, ведущей в приемную, и, открыв ее, сказал:

— Входите!

Анна Блейк грациозно поднялась с кресла и пошла к нему с улыбкой на лице. У него вновь, как и при первой встрече, быстро забилось сердце. Впервые после Элизабет он испытывал к женщине не только профессиональный интерес.

Что удивительно, в их внешнем облике не было совершенно ничего общего. Элизабет — невысокого роста голубоглазая блондинка, Анна — высокая брюнетка с огромными фиолетовыми глазами в обрамлении длинных черных ресниц. Она напоминала знатную римлянку времен Империи, прекрасную и, казалось, недоступную, если бы не тепло, которым лучились ее глаза. Никогда еще Джад не встречал такой красавицы. Но не красота привлекла внимание Джада, а ощущение какой-то силы, которая влекла его к ней, необъяснимое чувство, будто он знал ее всю жизнь. В нем проснулись, удивляя своей остротой, казалось бы, давно умершие желания.

Она появилась в приемной Джада три недели назад. Кэрол объяснила ей, что время доктора расписано по минутам и у него нет возможности брать новых пациентов. Но Анна попросила разрешения подождать. Она просидела в приемной два часа, пока Кэрол, сжалившись, не отвела ее к доктору. Увидев Анну, Джад буквально остолбенел и потом так и не смог вспомнить, о чем они говорили в первые минуты. В его памяти отложилось лишь то, что он предложил ей сесть и что ее звали Анна Блейк. Когда Джад спросил, в чем заключается ее проблема, Анна, поколебавшись, сказала, что затрудняется с ответом. Она даже не уверена, есть ли у нее проблема. Кто-то из ее друзей, врач по профессии, как-то сказал ей, что Джад — один из лучших психоаналитиков страны, и она решила обратиться к нему. Когда Джад поинтересовался, как зовут ее приятеля, Анна уклонилась от ответа. Впрочем, подумал он, она могла найти его имя и в телефонном справочнике.

Он доказывал ей, что занят по горло и не может брать новых пациентов, предлагал обратиться к другим специалистам, но Анна спокойно продолжала настаивать на том, что хочет лечиться только у него. Наконец Джад сдался. Если не считать практически неуловимого внутреннего напряжения, Анна казалась совершенно спокойной, и он решил, что ее проблема достаточно проста. Джад нарушил свое правило никогда не принимать пациентов без направления от другого доктора и пожертвовал часовым перерывом на ленч. Но хотя Анна приходила два раза в неделю, он и теперь знал о ней не больше, чем после первой встречи. Впрочем, Джад узнал кое-что о себе. Он влюбился — первый раз после смерти Элизабет.

Когда Джад спросил, любит ли она своего мужа, он ненавидел себя за то, что хотел услышать в ответ слово «нет». Но Анна сказала: «Да. Он добрый человек и очень сильный».

— Где вы родились?

— В Ривьере, маленьком городке около Бостона.

— Ваши родители живы?

— Отец. Мать умерла от сердечного приступа, когда мне было двенадцать лет.

— Они ладили между собой?

— Да. Они очень любили друг друга.

«Это заметно», — радостно подумал Джад. После постоянного общения с психически больными людьми разговор с Анной воспринимался как глоток свежего апрельского воздуха в летнюю жару.

— У вас есть братья или сестры?

— Нет. Я единственный ребенок. К тому же избалованный, — она улыбнулась, искренняя дружеская улыбка без тени обмана или притворства.

Анна рассказала, что она долго жила за границей вместе с отцом, который работал в государственном аппарате, а когда тот вновь женился и переселился в Калифорнию, стала переводчиком в ООН. Она свободно владела французским, итальянским и испанским. Своего будущего мужа Анна встретила во Флориде, во время отпуска. Ему принадлежала какая-то строительная фирма. Сначала он не произвел особенного впечатления, но оказался очень настойчивым поклонником, и через два месяца Анна вышла замуж. Они жили в Нью-Джерси. И вот после полугода совместной жизни она пришла к психоаналитику.

И это все, что удалось узнать Джаду за три недели. Он до сих пор не имел ни малейшего понятия, в чем же заключается ее проблема. Анна блокировала все его усилия. Он вспомнил некоторые вопросы, которые он задавал во время их первой встречи.

— Вы пришли сюда из-за мужа, миссис Блейк? Ответа не последовало.

— Вы подозреваете его в супружеской неверности?

— Нет, — удивленно.

— У вас есть любовник?

— Нет, — сердито.

Джад задумался, стараясь найти наилучший способ пробиться через мысленный барьер Анны, и решил пробежаться по основным, наиболее часто встречающимся проблемам, чтобы нащупать больное место.

— Вы ссоритесь из-за денег?

— Нет. Он очень щедр.

— Какие-нибудь трения с родственниками?

— Он сирота. А мой отец живет в Калифорнии.

— Вы или ваш муж употребляете наркотики?

— Нет.

Джад коснулся алкоголизма, фригидности, боязни забеременеть, Всего, о чем он мог подумать. И каждый раз, посмотрев на него, Анна качала головой или давала односложный ответ. Как только доктор становился более настойчивым, она останавливала его: «Пожалуйста, будьте терпеливы со мной. Не надо меня торопить».

С кем— либо другим Джад давно бы сдался. Но ему хотелось помочь Анне. И еще больше — продолжать видеться с ней.

Теперь тему разговора выбирала она. С отцом Анна побывала в дюжине разных стран и встречала много интересных людей. Она обладала острым умом и тонким чувством юмора. Оказалось, что им нравятся одни и те же книги, музыкальные произведения, театральные постановки. К Джаду она относилась очень доброжелательно, но воспринимала его лишь как врача. Какая горькая ирония! Все эти годы подсознательно он искал такую женщину, как Анна, и когда наконец она пришла, его долг — помочь ей разобраться в волнующей ее проблеме и отправить назад к мужу.

Когда Анна вошла в кабинет, Джад сел на стул рядом с кушеткой и стал ждать, пока она ляжет на нее.

— Не сегодня, — тихо сказала она. — Я пришла, чтобы узнать, не смогу ли я чем-нибудь помочь? Мне очень нравилась Кэрол. Кому потребовалось ее убивать?

— Я не знаю.

— Полиция подозревает кого-нибудь? «Еще бы», — с горечью подумал Джад.

— У полиции есть некоторые предположения.

— Я представляю, как вам плохо. Я лишь хотела зайти и сказать, что очень огорчена случившимся. Я даже не знала, придете ли вы сегодня.

— Я и не собирался, — ответил Джад. — Но…, ну, в общем, я здесь. А раз уж мы встретились, почему бы нам не поговорить немного о вас?

— Я не уверена, — поколебавшись, сказала Анна, — что нам есть о чем говорить.

Джад почувствовал, как у него екнуло сердце. Неужели она хочет сказать, что он больше не увидит ее?

— На следующей неделе я собираюсь с мужем в Европу.

— Это прекрасно, — услышал он свой голос.

— Боюсь, что я только отняла у вас время, доктор Стивенс. Прошу меня извинить.

— Пустяки, — Джад от волнения осип. Она уходила от него. Совсем.

Анна открыла сумочку и достала деньги. В отличие от других пациентов, посылавших ему чеки, она всегда расплачивалась наличными.

— Нет, — возразил Джад. — Вы пришли как друг. Я…, благодарю.

Тут он сделал то, чего никогда не позволял себе с пациентами.

— Я хочу, чтобы вы пришли еще раз, — промямлил он.

— Зачем?

«Потому что я не могу вынести мысли, что ты уходишь навсегда, — подумал Джад. — Потому что я больше не найду такую, как ты. Потому что я жалею, что не встретил тебя раньше. Потому что я тебя люблю». Но вслух он сказал:

— Я думаю, мы могли бы…, подвести черту. Окончательно убедиться, что у вас все в порядке.

— Вы хотите, — улыбнулась Анна, — устроить выпускной вечер.

— Что-то в этом роде. Договорились?

— Если вы настаиваете, то конечно, — она подошла поближе. — Я все время вам мешала. Вы прекрасный специалист, доктор Стивенс. Если мне понадобится помощь, я обязательно обращусь к вам.

Анна протянула руку, и он почтительно пожал ее.

— Я приду в пятницу, — сказала она.

— В пятницу, — как эхо повторил Джад.

Он наблюдал, как она подошла к двери, открыла ее и исчезла. Никогда еще Джад не чувствовал себя таким одиноким. Но сидеть в бездействии он не мог. Надо найти ответ, и он должен это сделать до того, как Макгрейви уничтожит его. Лейтенант подозревал его в совершении двух убийств, а он не мог доказать свою невиновность. Его могли арестовать в любой момент, что означало бы конец профессиональной карьеры. Да еще он влюбился в замужнюю женщину, которую после пятницы уже никогда не увидит.

Глава 5

Остаток дня прошел, как в тумане. Несколько пациентов вскользь упомянули об убийстве Кэрол, но в основном они думали лишь о себе и собственных проблемах. Джад пытался сосредоточиться, но его мысли витали где-то далеко, в поисках выхода из создавшейся ситуации.

В семь вечера Джад проводил последнего пациента и, подойдя к бару, налил себе чистого виски. Спиртное мгновенно ударило в голову, и тут он вспомнил, что ничего не ел с самого утра. Даже от мысли о еде к горлу подкатывалась тошнота. Джад сел в кресло и задумался. В историях болезни его пациентов не содержалось ничего, стоящего жизни человека. Какой-нибудь шантажист мог попытаться их украсть. Но шантажисты обычно трусливы и используют слабости других людей. Поэтому, если бы Кэрол застала его на месте преступления, он с испуга мог бы ее убить, но сделал бы это быстро, одним ударом. И не стал бы ее пытать. Надо искать другое объяснение.

Джад сидел долго, перебирая события двух последних дней. Наконец он сдался и, вздохнув, встал. Взглянув на часы, он удивился, что уже так поздно.

Из здания Джад вышел уже в десятом часу. Вдоль улицы дул ледяной ветер, снова пошел снег. На противоположной стороне Лексингтон-авеню красно-белая неоновая реклама в окне магазина предупреждала: «Только шесть дней на приобретение рождественских подарков».

Увидев, что машин нет, Джад решил срезать угол и, не дойдя до перехода, пошел прямо к гаражу. Неожиданно он услышал за спиной шум и обернулся. К нему приближался большой черный лимузин с потушенными огнями. Между ними оставалось футов десять. «Пьяный болван», — подумал Джад и побежал к тротуару. Автомобиль, набирая скорость, последовал за ним. Слишком поздно доктор понял, что водитель сознательно пытается его задавить.

Последнее, что он помнил, — это сильный удар в спину. Улица на мгновение осветилась яркими звездами, которые взорвались у него в голове. И в эту секунду ему все стало ясно. Он понял, почему убили Джона Хансена и Кэрол Робертс. Джада охватила радость. Он должен обо всем сообщить Макгрейви. Свет потух и осталось лишь молчание ночной темноты.

Снаружи Девятнадцатый полицейский участок напоминал школьное здание: красный потрескавшийся кирпич, облупившаяся штукатурка, карнизы, покрытые голубиным пометом. Участок контролировал территорию Манхеттена от 59-й до 86-й улицы и от Пятой авеню до Ист-Ривер.

Сообщение о наезде на пешехода поступило дежурному в начале одиннадцатого, и тот соединил больницу с бюро детективов. Ночь для Девятнадцатого выдалась тяжелой. Из-за погоды резко возросло число ограблений и изнасилований. Улицы превратились в ледяную пустыню, где хулиганы творили суд над одинокими путниками, с трудом пробирающимися по их владениям. В бюро находились только Френк Анджели и сержант, допрашивающий подозреваемого в поджоге. Остальные отправились по срочным вызовам. Когда зазвонил телефон, трубку снял Анджели. Медицинская сестра сказала, что пострадавший спрашивает лейтенанта Макгрейви. Тот ушел в архив. Она продиктовала Анджели имя пострадавшего, и детектив пообещал, что приедет немедленно.

Он клал трубку на рычаг, когда открылась дверь и вошел Макгрейви.

— Надо ехать, — сказал Анджели, кратко доложив лейтенанту содержание разговора с дежурной сестрой.

— Он подождет, — буркнул Макгрейви. — Сначала я должен поговорить с капитаном участка, на территории которого произошло происшествие.

Наблюдая за тем, как лейтенант набирает номер, Анджели подумал, знает ли тот о том, что сегодня утром он приходил к капитану Бертелли. Разговор получился очень кратким.

— Лейтенант Макгрейви — хороший полицейский, — начал Анджели, — но мне кажется, что он находится под впечатлением событий пятилетней давности.

Капитан холодно взглянул на него.

— Вы обвиняете лейтенанта в том, что он хочет отомстить доктору Стивенсу?

— Я его ни в чем не обвиняю. Я только хотел, чтобы вы знали об этом.

— О'кей, я об этом знаю. — И все.

Макгрейви говорил по телефону три минуты, в течение которых Анджели нетерпеливо ходил по комнате. Еще через десять минут они сидели в патрульной машине, направляющейся к больнице.

Доктора Стивенса поместили на шестом этаже в небольшой палате в конце длинного коридора, насквозь пропахшего чуть сладковатым запахом, присущим любой больнице. Дежурная сестра отвела детективов к Джаду.

— В каком он состоянии, сестра? — спросил Макгрейви.

— Вам все расскажет лечащий врач, — резко ответила она. — Просто чудо, что он остался жив. У него наверняка сотрясение мозга, повреждена грудная клетка и сломана левая рука.

— Он в сознании? — спросил Анджели.

— Да. Каких трудов нам стоило удержать его в постели, — она повернулась к Макгрейви. — Он все время говорит, что хочет вас видеть.

Они вошли в шестиместную палату. Сестра показала на угол, отгороженный ширмой. Джад полулежал на подушках, бледный, с широкой повязкой на голове и гипсом на левой руке.

— Я слышал, с вами произошел несчастный случай? — заметил Макгрейви.

— Это не случай, — ответил Джад слабым и слегка дрожащим голосом. — Кто-то пытался меня убить.

— Кто? — поинтересовался Анджели…

— Я не знаю, но все сходится, — он посмотрел на Макгрейви. — Джон Хансен и Кэрол Робертс — случайные жертвы. Убийцы охотились за мной.

— С чего вы это взяли? — удивленно спросил лейтенант.

— Хансена убили, потому что он надел мою желтую куртку Должно быть, они видели, что я пришел в ней на работу. Хансена приняли за меня.

— Это возможно, заметил Анджели.

— Конечно, — согласился Макгрейви и, повернувшись к Джаду, добавил:

— А когда они поняли, что убили не того, пришли к вам в кабинет, сорвали с вас одежду и, обнаружив, что вы негритянка, озверели от злости и забили вас до смерти?

— Кэрол убили потому, что нашли ее там, где надеялись найти меня.

Макгрейви полез во внутренний карман и достал несколько листков бумаги.

— Перед тем как ехать сюда, я поговорил с капитаном участка, на территории которого произошел инцидент.

— Это не инцидент.

— Согласно донесению патрульного, вы шли по проезжей части.

— По проезжей части? — переспросил Джад слабым голосом.

— Переходили дорогу в неположенном месте, доктор.

— Но ведь не было ни одной машины, поэтому я…

— Одна машина была, — поправил его Макгрейви, — но вы ее не заметили. А так как шел снег, то из-за отвратительной видимости водитель не заметил вас. Когда вы неожиданно возникли перед ним, он нажал на тормоза, на скользкой дороге автомобиль занесло — и он вас задел. Водитель испугался и удрал.

— Все произошло совсем не так, и он ехал с потушенными фарами.

— Вы считаете это доказательством того, что он убил Хансена и Кэрол Робертс?

— Кто-то пытался меня убить, — продолжал упорствовать Джад.

— Ничего не получится, доктор, — покачал головой Макгрейви.

— Что не получится?

— Неужели вы действительно думаете, что я начну разыскивать какого-то мифического убийцу, а вы в это время уйдете в тень? — Его тон изменился. — Вы знали, что ваша секретарша беременна?

Джад закрыл глаза и откинулся на подушку. Вот, значит, о чем Кэрол хотела с ним поговорить. Он догадывался. И теперь Макгрейви думает…

— Нет, — устало ответил он, посмотрев на детектива. — Я не знал.

У Джада вновь разболелась голова. Все тело ныло. Ему с трудом удалось подавить подкатившую к горлу тошноту. Он уже хотел позвонить дежурной сестре, но решил, что не доставит Макгрейви такого удовольствия.

— Я просмотрел наш архив, — продолжал лейтенант. — Как вы расцениваете тот факт, что ваша очаровательная чернокожая секретарша была проституткой до того, как начала работать у вас? — Голова доктора грозила расколоться от боли. — Вам об этом известно, доктор Стивенс? Ответа не требуется. Вы все знали, потому что именно вы четыре года назад увезли ее из зала суда, куда она попала по обвинению в приставании к мужчинам на улице. Не слишком ли вы далеко зашли, доктор, нанимая вчерашнюю проститутку в качестве секретарши первоклассного специалиста?

— Проститутками не рождаются, — ответил Джад. — Я хотел помочь шестнадцатилетней девочке найти место в жизни. Макгрейви криво усмехнулся и вышел из палаты. В голове Джада, казалось, стучал паровой молот.

— С вами все в порядке? — обеспокоенно спросил Анджели.

— Вы пришли мне помочь, — прошептал Джад. — Кто-то пытается меня убить.

— Вы подозреваете кого-нибудь, доктор?

— Нет.

— У вас есть враги?

— Нет.

— В вашей семье есть деньги? Может быть, наследники хотят вас убрать?

— Нет.

— О'кей, — вздохнул Анджели. — Значит, ни у кого нет причин избавиться от вас. А ваши пациенты? Думаю, если вы дадите нам список, мы смогли бы их проверить.

— Я не имею права.

Анджели изучающе посмотрел на доктора, а затем спросил:

— Как вы называете человека, который считает, что все хотят его убить?

— Шизофреник с манией… — заметив выражение лица Анджели, Джад остановился на полуслове. — Не думаете ли вы, что я…

— Поставьте себя на мое место, доктор. Если бы я лежал в этой кровати и говорил такие слова, что бы вы сказали как врач?

От пульсирующей в голове боли Джад закрыл глаза.

— Макгрейви меня ждет, — напомнил Анджели.

— Подождите… Дайте мне возможность доказать свою правоту.

— Как?

— Тот, кто хотел меня убить, не остановится. Я хочу, чтобы кто-нибудь находился рядом со мной. Тогда он сможет поймать их при следующей попытке.

— Доктор Стивенс, — печально улыбнулся Анджели, — если кто-то действительно хочет вас убить, то вся полиция мира не сможет это предотвратить. Если они не доберутся до вас сегодня, это произойдет завтра. Если у них ничего не получится в Нью-Йорке, они сумеют найти другое место. И не имеет никакого значения, кто вы — король, президент или простой рабочий. Жизнь очень тонкая ниточка. И ничего не стоит оборвать ее.

— Значит, вы ничего не сможете сделать?

— Я дам вам один совет. Вставьте новый замок в дверь вашей квартиры и удостоверьтесь, что все окна надежно закрываются. Ни в коем случае не пускайте в квартиру незнакомых людей. Никого.

Джад кивнул, в горле у него пересохло.

— В вашем подъезде есть швейцар и лифтер, — продолжал Анджели. — Они надежные люди?

— Швейцар работает у нас десять лет, лифтер — восемь. Я полностью доверяю им обоим.

— Хорошо, — одобрительно кивнул Анджели. — Попросите их держать ухо востро. Если они будут настороже, вряд ли кто-нибудь сможет проникнуть к вам незамеченным.

Анджели повернулся, чтобы уйти, но неожиданно остановился.

— У меня есть идея, но, возможно, из этого ничего не выйдет.

— Да? — заинтересовался Джад.

— Тот парень, который убил напарника Макгрейви…

— Зиффрен.

— Он действительно чокнутый?

— Да. Его отправили в закрытую лечебницу для психически больных преступников.

— А вдруг он затаил на вас зло за то, что попал туда? Я проверю. Надо убедиться, что он не удрал. Позвоните мне утром.

— Спасибо, — облегченно вздохнул Джад.

— Это моя работа. Если вы виновны во всем этом, я помогу Макгрейви вывести вас на чистую воду, — он снова повернулся, чтобы уйти, и опять остановился. — Макгрейви не обязательно знать о том, что я проверяю местонахождение Зиффрена.

— Я понял.

Мужчины улыбнулись друг другу, и Анджели вышел из палаты. Джад остался один. Тучи сгущались. Он понимал, что его давно бы арестовали по подозрению в убийстве, если бы не одно обстоятельство: характер Макгрейви. Тот жаждал мщения, но хотел, чтобы все встало на свои места и обвинения имели под собой прочное основание.

А если происшествие на Лексингтон-авеню все-таки несчастный случай? Действительно, шел снег, водитель, нажав на тормоза, мог не справиться с управлением, машину занесло и она задела Джада? Но тогда почему он ехал с потушенными фарами? И каким образом автомобиль так неожиданно появился рядом с ним? Нет. Теперь Джад не сомневался, что его хотели убить и убийца повторит свою попытку. С этой мыслью он и уснул.

Рано утром в больницу приехали Петер и Нора Хадли. Они узнали о случившемся из сообщения по радио.

Петер, небольшого роста и очень худой, вырос в том же небольшом городке в Небраске, что и Джад. Их дружба началась с детства и еще больше окрепла в медицинском колледже, где они вместе учились.

Нора, пышная блондинка с большим бюстом, чуть великоватым для ее пяти футов трех дюймов, родилась в Англии. Веселая и жизнерадостная, она сразу располагала к себе собеседника, и через пару минут казалось, что знаешь ее всю жизнь.

Они поболтали полчаса, избегая упоминания о Кэрол Робертс. Петер и Нора не знали, что Джон Хансен его пациент, а Макгрейви по какой-то, только ему известной причине не сообщил об этом газетным репортерам.

Когда они собрались уходить, Джад попросил Петера задержаться на пару минут и рассказал ему о Харрисоне Бурке.

— Очень жаль, — опечалился Петер. — Направляя его к тебе, я понимал, что болезнь зашла далеко, но надеялся, что еще не все потеряно. Конечно, придется его изолировать. Когда ты собираешься это сделать?

— Как только выберусь отсюда, — ответил он, зная, что говорит неправду. Он не хотел отправлять Бурка в лечебницу. По крайней мере теперь. Сначала он должен выяснить, не совершил ли тот два убийства.

— Если я смогу тебе чем-нибудь помочь, дружище, звони. И Петер вышел из палаты. А Джад остался лежать, обдумывая создавшуюся ситуацию. Так как не находилось разумного объяснения покушения на его жизнь, то напрашивался вывод о совершении преступлений человеком с больной психикой, вообразившим, что Джад как-то причинил ему вред. Под эту категорию подпадали двое: Харрисон Бурк и Амос Зиффрен. Если у Бурка не будет алиби на время, когда убили Джона Хансена, он попросит детектива Анджели выяснить, чем занимался Бурк в то злополучное утро. Если у Бурка будет алиби, придется проверить Зиффрена. Депрессия, охватившая Джада после разговора с Макгрейви, постепенно исчезала. Наконец он понял, что надо делать. Ему не терпелось покинуть больницу.

Джад позвонил дежурной сестре и попросил позвать лечащего врача. Через десять минут доктор Сеймур Харрис вошел в палату. Джад давно его знал и испытывал глубокое уважение к его профессиональным способностям.

— Ну, спящая красавица пробудилась. Ты ужасно выглядишь.

Джаду уже надоело это слышать.

— Я чувствую себя прекрасно, — заявил он, — и хочу выбраться отсюда.

— Когда?

— Немедленно.

Доктор Харрис укоризненно посмотрел на него.

— Ты же только что сюда попал. Почему бы не побыть здесь несколько дней? Чтобы ты не скучал, я пришлю парочку очаровательных сиделок.

— Благодарю, Сеймур. Но я действительно должен уйти.

— О'кей, — вздохнул Харрис. — Ты, мой милый, врач. Лично я в таком состоянии не разрешил бы вставать даже своему коту. — Он пристально посмотрел на Джада. — Может быть, я могу что-нибудь для тебя сделать? Тот покачал головой.

— Я пошлю мисс Бедпен за твоей одеждой. Через полчаса к больнице подъехало такси, заказанное регистратурой по просьбе Джада. Пятнадцать минут одиннадцатого он приехал на работу.

Глава 6

Джад подошел к телефону и набрал номер Девятнадцатого участка. Когда дежурный соединил его с бюро детективов, в трубке раздался бас Макгрейви «Лейтенант Макгрейви».

— Детектива Анджели, пожалуйста.

— Подождите.

— Детектив Анджели у телефона, — услышал он минутой позже.

— Джад Стивенс. Я хочу узнать, получили ли вы интересующую нас информацию.

— Я навел справки, — уклончиво ответил Анджели.

— Все, что вы должны сказать: «да» или «нет», — у Джада быстро забилось сердце. — Зиффрен в лечебнице?

Казалось, прошла вечность, прежде чем Анджели ответил:

«Да, он все еще там».

— О, — волна разочарования захлестнула Джада. — Все ясно.

— Мне очень жаль.

— Благодарю, — и он положил трубку на рычаг. Значит, оставался Харрисон Бурк, безнадежный шизофреник, уверенный, что все хотят его убить. Мог ли Бурк ударить первым? Джон Хансен вышел из его кабинета без десяти одиннадцать, и через несколько минут его убили. Значит, надо выяснить, где находился Бурк в это время. Джад набрал его рабочий телефон.

— «Интернейшнл Стал», — безликий голос, казалось, принадлежал автомату.

— Мистера Харрисона Бурка, пожалуйста.

— Одну минуту.

Джад надеялся, что трубку снимет секретарша. Если Бурк сам подойдет к телефону…

— Кабинет мистера Бурка, — раздался женский голос.

— Говорит доктор Джад Стивенс. Я хотел бы у вас кое-что выяснить.

— О, конечно, доктор Стивенс, — в голосе слышалось облегчение, смешанное, впрочем, с ожиданием плохого известия. Она знала, что Джад — психоаналитик Бурка. Рассчитывала ли она на его помощь? Бурк чем-то расстроил ее?

— Дело касается счета мистера Бурка… — начал он.

— Его счета? — Девушка не пыталась скрыть своего разочарования.

— Моя секретарша, — быстро продолжал Джад, — она…, ну, она больше не работает со мной, и я никак не могу разобраться в ее записях. Она отметила, что мистер Бурк приходил ко мне в понедельник, в десять тридцать утра, а я этого не помню. Не могли бы вы посмотреть его распорядок на тот день?

— Один момент, — осуждающе ответила она. Джад мог прочесть ее мысли. Ее шеф сходит с ума, а психоаналитик думает лишь о том, чтобы получить свои деньги. Через несколько минут она вновь взяла трубку. — Боюсь, ваша секретарша ошиблась, доктор Стивенс. Мистер Бурк не мог прийти к вам в понедельник утром.

— Вы в этом уверены? — продолжал настаивать Джад. — В ее журнале записано с десяти тридцати по…

— Мне все равно, что там записано, доктор, — резко оборвала его секретарша, рассерженная назойливостью Джада. — В понедельник утром мистер Бурк проводил совещание. Оно началось в восемь часов.

— Не мог ли он отлучиться на час?

— Нет, доктор. В течение дня мистер Бурк никогда не покидает кабинета, — в голосе сквозило обвинение. — Разве вы не видите, что он болен? Что вы предпринимаете для того, чтобы помочь ему?

Итак, он просчитался. Это не Зиффрен и не Харрисон. Но тогда кто? Круг замкнулся, но вновь вернулся в исходную точку. Некто убил его секретаршу и одного из пациентов. Происшествие на дороге могло оказаться случайным или нарочно подстроенным. В тот момент, когда к нему приближался черный лимузин, Джад не сомневался, что за ним охотятся. Но теперь, несколько успокоившись, он допускал, что могло сказаться нервное напряжение последних дней и в возбужденном состоянии он принял случайный наезд на тщательно подготовленную попытку покушения на жизнь. В этот момент зазвонил телефон. Он сразу узнал голос Анны.

— Вы заняты?

— Нет. Я могу с вами поговорить.

— Я прочла, что вас сбила машина, — озабоченно продолжала она. — Я хотела позвонить раньше, но не знала, где вас найти.

— О, ничего серьезного. В следующий раз не буду ходить по проезжей части.

— В газетах пишут, что это несчастный случай.

— Да.

— Они нашли водителя?

— Нет. Возможно, какой-то юнец развлекался подобным образом — в черном лимузине с потушенными фарами.

— Вы уверены? — спросила Анна. Вопрос удивил Джада:

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю, — в ее голосе слышалось сомнение. — Ну, в общем, Кэрол убили. А теперь это.

Значит, она пришла к тому же выводу.

— Похоже, будто какой-то маньяк вырвался на свободу, — добавила она.

— Если это и так, полиция его поймает, — успокоил ее Джад.

— Вам не грозит опасность?

Джад почувствовал, как у него радостно забилось сердце.

— Конечно нет, — бодро ответил он. Последовало неловкое молчание. Как много ему нужно сказать Анне, но… Нельзя принимать обычный звонок пациента, озабоченного состоянием здоровья доктора, за нечто большее. Анна такой человек, который поможет любому попавшему в беду. Нечего зря себя обнадеживать.

— Я увижу вас в пятницу? — спросил он.

— Да, — в ее голосе прозвучали странные нотки. Неужели она передумала?

— Мы ведь договорились, — быстро добавил Джад.

— Конечно. До свидания, доктор Стивенс.

— До свидания, миссис Блейк. Спасибо, что вы позвонили. Еще раз благодарю вас, — и он положил трубку. Интересно, знает ли ее муж, как ему повезло. Анна мало говорила о нем, но у Джада сложилось впечатление, что это умный и красивый человек. Спортсмен, филантроп, бизнесмен. Джад хотел бы иметь такого друга. Естественно, при других обстоятельствах.

Остаток дня прошел без происшествий. Проводив последнего пациента, он достал кассету с записью последней беседы с Бурком и прослушал ее, делая пометки в блокноте. Выбора не было. Завтра ему придется позвонить президенту компании и рассказать о состоянии Харрисона. Взглянув в окно, Джад с удивлением заметил, что уже наступила ночь. Оказалось, что уже почти восемь часов. Теперь, закончив работу, он почувствовал себя совершенно разбитым. Болели ребра, начала ныть левая рука, не говоря уж о постоянной пульсирующей боли в голове. Как хорошо пойти домой и принять горячую ванну.

Джад убрал все кассеты кроме последней беседы с Бурком, которую оставил на столе. Она могла пригодиться на следующее утро. Он надел пальто и уже подходил к двери, когда зазвонил телефон. Джад подошел к столу и снял трубку: «Доктор Стивенс».

Вместо ответа слышалось лишь тяжелое дыхание. — Я слушаю.

Тишина. Пожав плечами, Джад положил трубку. Наверное, неправильно набрали номер, решил он. Выключив свет и заперев двери, Джад вышел в коридор и направился к лифту. Все давно уже разошлись по домам, ночная смена технического обслуживания еще не появилась, и кроме Байглоу, ночного сторожа, в здании не оставалось ни души. Подойдя к лифту, он нажал кнопку вызова. Сигнальный индикатор, показывающий положение лифта, не сдвинулся с места. Он снова нажал кнопку. Ничего не изменилось.

И в этот момент в коридоре погас свет.

Глава 7

Джад почувствовал, как его сердце, казалось, остановилось, а потом учащенно забилось. Ему стало страшно. Он обшарил карманы в поисках спичек. Пусто. Он оставил их в кабинете. Может быть, свет погас только на этом этаже? Осторожно двигаясь, он добрался до двери, ведущей на лестницу, и открыл ее. Темнота. Держась за перила, он начал спускаться вниз. Далеко внизу он заметил скачущий луч карманного фонарика. Кто-то поднимался наверх. Джад с облегчением вздохнул. Байглоу, сторож.

— Байглоу, — закричал он. — Байглоу, это я, доктор Стивенс. — Человек с фонариком продолжал молча подниматься вверх. — Кто здесь? — спросил Джад. Ему ответило только эхо.

И тут он понял, кто это. Его убийцы. Их по меньшей мере двое. Один отключил подачу электроэнергии в подвале, а другой блокировал лестницу, чтобы не дать ему уйти.

Свет фонарика приближался, мерцая уже лишь двумя пролетами ниже. Джад похолодел от страха, сердце стучало, как отбойный молоток, ноги не слушались. С трудом он вскарабкался на свой этаж и, открыв дверь, замер перед чернильной темнотой коридора. Что если они ждут его там? Шаги на лестнице приближались. Облизнув пересохшие губы, Джад двинулся в глубь коридора, считая двери. Добравшись до кабинета, он услышал, как хлопнула дверь на лестницу. Ключи выскользнули из его дрожащих пальцев. Опустившись на колени, он лихорадочно шарил по полу, наконец нашел их, открыл замок и, войдя в приемную, тут же запер дверь. Никто не мог проникнуть вслед за ним без специального ключа. Из коридора донесся звук приближающихся шагов. Джад прошел в кабинет и повернул выключатель. Никакого результата. Электроэнергию отключили во всем здании. Заперев дверь из кабинета в приемную, он подошел к стоящему на столе телефону и набрал номер Девятнадцатого участка. Три длинных гудка и наконец голос дежурного, единственная связь с внешним миром.

Кто— то толкнул дверь, ведущую из кабинета в коридор.

— Девятнадцатый участок.

— Детектива Анджели, — с облегчением сказал Джад. — Срочно.

— Детектива Анджели… Одну минуту.

В коридоре что-то происходило. Он слышал приглушенные голоса. Значит, подошел и второй человек. Что они собираются делать?

— Детектива Анджели нет, — раздался в трубке знакомый бас. — Говорит его напарник, лейтенант Макгрейви.

— Джад Стивенс. Я в своем кабинете. Кто-то отключил электроэнергию и хочет ворваться сюда, чтобы убить меня. Последовало долгое молчание.

— Знаете, доктор, — сказал наконец Макгрейви, — почему бы вам не приехать сюда? Нам есть о чем поговорить…

— Я не могу выйти отсюда, — Джад почти кричал. — Кто-то пытается меня убить!

Снова молчание на другом конце провода. Макгрейви ему не верит и, следовательно, не собирается помочь. Джад услышал, как открылась дверь из коридора в приемную. Они уже в приемной! Но туда невозможно войти, не имея ключа. Они двинулись к кабинету. Макгрейви начал что-то говорить, но Джад уже не слушал. Времени не оставалось. Он положил трубку на рычаг. Не имело значения, согласится Макгрейви приехать или нет. Убийцы уже здесь! Жизнь очень тонкая ниточка, и ничего не стоит оборвать ее. Страх исчез, осталась только слепая ярость. Он не позволит себя убить, как Джон Хансен или Кэрол Робертс. Он будет защищаться. Джад обшарил стол в поисках оружия. Пепельница…, нож для резки бумаги…, ничего подходящего. У убийц наверняка пистолеты.

Они подошли к двери, и Джад понял, что у него осталось лишь несколько минут. Он подумал об Анне, и его охватило щемящее чувство потери. Он вспомнил о своих пациентах, о том, как он им нужен. А Харрисон Бурк! Он так и не сообщил президенту компании, что того необходимо изолировать. Надо положить кассету на место, чтобы потом они… Его сердце екнуло. Возможно, у него все-таки есть средство борьбы с этими безлицыми убийцами.

Он услышал, как повернулась дверная ручка. Конечно, дверь закрыта на замок, но ничего не стоит его сломать. Джад взял кассету с записью последней беседы с Бурком. Дверь заскрипела под тяжестью навалившегося на нее тела. Затем он услышал, как кто-то возится с замком. «Почему они не выломают ее?» — подумал Джад. Шестое чувство подсказывало ему, что это неспроста. Дрожащими руками он вставил кассету в диктофон. Это был его единственный шанс.

Джад на мгновение задумался, стараясь вспомнить точный текст разговора с Бурком. Дверь снова заскрипела. Глубоко вздохнув, Джад громко сказал: «Мне очень жаль, что отключили электричество. Думаю, через несколько минут все будет в порядке. Почему бы вам не лечь на кушетку и не расслабиться?»

Возня за дверью мгновенно прекратилась. Джад включил диктофон. Тишина. Ну, конечно! Ведь электричество отключено. За дверью вновь занялись замком. «Так-то лучше, — громко Сказал он, шаря по столу в поисках коробка спичек. — Устраивайтесь поудобнее». Он зажег спичку и, поднеся ее к диктофону, нашел переключатель на питание от батареек. Затем Джад снова включил диктофон. И в этот момент щелкнул замок в двери. Его последний бастион рухнул.

— И это все, что вы хотите мне сказать? — заполнил комнату голос Бурка. — Вы даже не хотите услышать мои доказательства?! А что, если вы один из них?

— Вы знаете, что я не один из них, — ответил голос Джада с магнитофонной ленты. — Я ваш друг. Я стараюсь вам помочь. Расскажите мне о вашем доказательстве.

— Они ворвались в мой дом прошлой ночью. Они пришли, чтобы меня убить. Но я для них слишком умен. Я сплю в кабинете и, кроме того, врезал дополнительные замки в каждую дверь, чтобы они не смогли добраться до меня.

В приемной не раздавалось ни звука.

— Вы сообщили о взломе в полицию?

— Конечно, нет. Полиция с ними заодно. Они получили приказ застрелить меня. Но они не решаются стрелять, когда вокруг люди. Поэтому я избегаю пустынных улиц.

— Благодарю, что вы сообщили мне эту информацию.

— Что вы собираетесь с ней делать?

— Я внимательно слушаю все, что вы говорите. Кроме того, сказанное вами остается… — тут Джад вспомнил, что далее следует на пленке, и мгновенно выключил диктофон.

— …в моей голове, — громко продолжал он. — И мы постараемся наилучшим образом использовать то, что вы сейчас рассказали, — он замялся. Теперь он не мог включить диктофон. Оставалась единственная надежда: у людей в приемной создалось впечатление, что он не один. Но остановятся ли они, даже и поверив в это?

— Такие случаи, как ваш, не так уж редки, Харрисон, — и нетерпеливо добавил:

— Когда же, наконец, зажгут свет? Я знаю, что ваш шофер ждет у подъезда. Наверное, он заметил, что вы задерживаетесь, и уже поднимается к нам.

Джад замолчал и прислушался. За дверью о чем-то шептались. Что они решат? Далеко внизу послышался вой приближающейся полицейской сирены. Он ждал звука закрывающейся двери из приемной в коридор, но ничего не слышал. Сирена звучала все громче. И смолкла прямо перед зданием.

И тут же зажегся свет.

Глава 8

— Хотите что-нибудь выпить?

Макгрейви покачал головой, наблюдая за Джадом. Тот налил себе вторую порцию чистого виски. Его руки все еще дрожали. По мере действия спиртного Джад чувствовал, что начинает отходить.

Лейтенант поднялся к нему в кабинет через пару минут после того, как зажегся свет. Вместе с ним пришел полицейский сержант, который теперь что-то записывал в блокнот.

— Давайте повторим еще раз, доктор Стивенс. Джад глубоко вздохнул и, стараясь сохранять спокойствие, начал снова.

— Я закрыл кабинет и пошел к лифту. Лампы в коридоре погасли. Я подумал, что свет отключили только на этом этаже, и вышел на лестницу, чтобы спуститься вниз, — он замолчал, вспомнив пережитый ужас. — Я увидел, что кто-то поднимается с фонариком в руках. Я решил, что это Байглоу, сторож. Но оказалось, что это не он.

— А кто?

— Я уже говорил вам. Я не знаю. Он не отвечал.

— Почему вы считаете, что они пришли за вами?

Язвительная реплика чуть не сорвалась с губ Джада, но он сдержался. В конце концов главное, чтобы Макгрейви ему поверил.

— Иначе зачем они пришли в мой кабинет?

— Вы думаете, что их было двое?

— По меньшей мере. Я слышал, как они шептались.

— Вы сказали, что, войдя в приемную, заперли за собой дверь в коридор. Так?

— Да.

— А пройдя в кабинет, заперли дверь в приемную?

— Да.

Макгрейви подошел к двери, ведущей в приемную.

— Они пытались выломать эту дверь?

— Нет, — Джад вспомнил, что еще тогда удивился этому.

— Правильно, — согласился с ним детектив. — Чтобы открыть дверь из коридора в приемную, требуется специальный ключ?

— Да, — поколебавшись, ответил Джад. Он понимал, куда клонит Макгрейви.

— У кого были ключи?

— У меня и Кэрол.

— А уборщица? Как она попадала в кабинет?

— Мы договаривались с ней. Три раза в неделю Кэрол приходила пораньше и открывала дверь. К приходу первого пациента уборка заканчивалась.

— Мне это представляется неудобным. Почему она не могла убирать ваш кабинет одновременно с другими, по соседству?

— Потому что мои записи сугубо конфиденциальны. И мне не хотелось, чтобы посторонний человек оставался здесь без присмотра.

Макгрейви взглянул на сержанта, чтобы убедиться, что тот все записывает. Удовлетворенный увиденным, он вновь повернулся к Джаду.

— Когда мы вошли в приемную, дверь оказалась открытой. Не взломанной, а открытой. Джад промолчал.

— Вы сейчас сказали, — продолжал детектив, — что ключи от этого замка были только у вас и у Кэрол. Ключ Кэрол находится у нас. Подумайте, доктор Стивенс. У кого еще мог быть ключ?

— Ни у кого.

— Тогда как, по вашему мнению, они проникли в приемную?

Тут Джада осенило:

— Они сняли слепок с ключа Кэрол, когда убили ее.

— Возможно, — согласился Макгрейви. Слабая улыбка появилась у него на губах. — Если они сделали слепок, мы найдем на ключе следы парафина. Я пошлю его в лабораторию.

Джад кивнул. Он чувствовал себя победителем, но, к сожалению, оставался им очень недолго.

— Итак, — подытожил Макгрейви, — мы пришли к выводу, что двое мужчин — сделаем допущение, что женщины в этом не замешаны, — сделали копию ключа, чтобы проникнуть в ваш кабинет и убить вас. Правильно?

— Правильно.

— Вы сказали, что, пройдя из приемной в кабинет, заперли за собой дверь. Так?

— Да.

— Но когда мы вошли, эта дверь оказалась открытой.

— Значит, у них был ключ и от нее.

— Тогда почему, отперев дверь, они не убили вас?

— Я же говорил. Они услышали голоса на пленке и…

— Двое убийц, — перебил его Макгрейви, — не поленились отключить электроэнергию, загнали вас в кабинет, пришли в приемную, а затем исчезли, не тронув ни волоска на вашей голове? — В его голосе звучало презрение.

Джад почувствовал, как в нем закипает злость.

— На что вы намекаете?

— Для вас я объясню поподробнее. Я не думаю, что сюда кто-то приходил, и не верю, что вас пытались убить.

— Вы можете не верить мне, — сердито заметил Джад. — Ну, а насчет света? И где ночной сторож Байглоу?

— Он в вестибюле.

— Мертвый? — испугался Джад.

— Когда он открывал нам дверь, я этого не заметил. На распределительном щите сгорела изоляция одного из проводов. Байглоу спускался в подвал, чтобы устранить неисправность. Он как раз закончил перед нашим приездом.

Джад остолбенел.

— О, — все, что удалось ему сказать.

— Я не знаю, чего вы добиваетесь, доктор Стивенс, — продолжал Макгрейви, — но с сегодняшнего дня не участвую в ваших играх. — Он повернулся к двери. — И, пожалуйста, сделайте одолжение, не звоните мне. При необходимости я сам вас найду.

Сержант захлопнул блокнот и последовал за детективом. Действие виски прекратилось. Эйфория уступила место глубокой депрессии. Что делать дальше? Казалось, он попал в лабиринт, из которого нет выхода. Он чувствовал себя, как тот мальчик, который кричал: «Волк, волк», за исключением того, что его «волки» оказывались невидимыми призраками, которые исчезали при появлении Макгрейви. Призраками или… Оставалось еще одно объяснение. Настолько ужасное, что он с трудом заставил себя признать его существование. Он шизофреник. Перевозбужденный мозг мог порождать галлюцинации, которые казались вполне реальными. Он слишком много работал. Он не брал отпуск уже несколько лет. Вполне возможно, что смерть Хансена и Кэрол послужила тем толчком, который сломал эмоциональный барьер, отделяющий психически здорового человека от шизофреника. А больные шизофренией живут в мире, где каждый день самые обыкновенные действия таят в себе бесчисленные ужасы. Взять хотя бы инцидент с автомобилем. Если его хотели убить, водитель наверняка бы вернулся и удостоверился, что с ним все кончено. Или эти двое, которые явились сюда сегодня. Он же не знал, что у них пистолеты. А шизофреник обязательно решит, что они пришли его убить. Хотя логичнее предположить, что это просто воры. Услышав голоса в кабинете, они сбежали. Убийцы, без сомнения, открыли бы незапертую дверь и сделали свое дело. Что же происходит? Обращаться в полицию теперь бесполезно. Кто же может помочь?

И тут у Джада родилась идея. Он взял телефонный справочник и начал листать желтые страницы.

Глава 9

На следующий день Джад ушел из кабинета в четыре часа и поехал в сторону Вест-Сайда. Найдя нужный ему дом, он увидел вывеску в окне первого этажа:

Норман З. Моуди. Частный детектив

Джад вышел из машины. Дул холодный ветер, синоптики обещали снегопад. Осторожно ступая по обледеневшему тротуару, он подошел к подъезду и нажал кнопку, рядом с которой висела табличка с надписью: «Норман З. Моуди — У». Тут же во входной двери щелкнул замок, и Джад вошел в подъезд. В вестибюле пахло мочой и прогорклой пищей. На двери квартиры № 1 он прочел:

«Норман З. Моуди. Частный детектив. Звоните, входите».

Он позвонил и вошел. Моуди, очевидно, предпочитал не тратить деньги на обстановку. Кабинет, заполненный всякой рухлядью, напоминал лавку старьевщика: в углу потрепанная японская ширма, рядом с ней старый торшер, перед ним обшарпанный столик, повсюду валялись газеты и журналы.

В этот момент открылась дверь и из смежной комнаты появился сам Норман З. Моуди. При росте пять футов и пять дюймов он наверняка весил не меньше трехсот фунтов и шагал, переваливаясь с ноги на ногу, напоминая ожившего Будду. Круглое, с широко посаженными бесхитростными светло-голубыми глазами лицо мистера Моуди незаметно переходило в розовую, без единого волоска лысину. Определить возраст детектива не представлялось возможным.

— Мистер Стивенсон?

— Доктор Стивенс, — поправил его Джад.

— Присядьте, пожалуйста, — произношение выдавало в нем уроженца южных штатов.

Джад огляделся в поисках свободного места и, убрав со стула стопку старых журналов, осторожно сел. Моуди опустился в огромное кресло-качалку.

— Ну, начнем. Что я могу для вас сделать?

Джад уже понял, что совершил ошибку. По телефону он отчетливо продиктовал свое полное имя, которое, кстати, в последние дни не покидало первых страниц нью-йоркской прессы. И тем не менее ему удалось выбрать единственного во всем городе детектива, который ничего о нем не слышал. Он начал подыскивать подходящий предлог, чтобы уйти.

— Кто вам меня рекомендовал? — осведомился Моуди. Джад поколебался, не желая оскорблять его чувства:

— Я нашел ваше имя в телефонном справочнике.

— Что бы я делал без телефонного справочника, — засмеялся Моуди. — Величайшее изобретение после шотландского виски.

Джад поднялся. Он имел дело с полным идиотом.

— Извините, что я отнял у вас время, мистер Моуди. Я должен еще подумать, перед тем как…

— Понимаю, понимаю… Впрочем, вы должны заплатить мне за визит.

— Конечно, — Джад достал из кармана несколько купюр. — Сколько?

— Пятьдесят долларов.

— Пятьдесят… — от негодования у Джада перехватило дыхание. Он отсчитал требуемую сумму и сердито сунул деньги в руку Моуди.

— Премного благодарен, — сказал детектив. Джад повернулся и направился к двери, чувствуя себя круглым дураком.

— Доктор…

Джад оглянулся. Моуди, лучезарно улыбаясь, засовывал деньги в нагрудный карман.

— Раз уж все равно остаетесь без пятидесяти долларов, не лучше ли присесть и рассказать о том, что вас волнует? Я всегда говорю, что лучший способ облегчить душу — высказать все, что в ней накопилось.

Ситуация казалась столь неправдоподобной, что Джад чуть не рассмеялся. Ведь вся его жизнь посвящена тому, чтобы снимать груз с души других людей. И вот услышать такое от этого глупого толстяка. Он пристально посмотрел на Моуди. А что ему терять? Может быть, разговор с незнакомцем действительно поможет? Медленно он подошел к своему стулу и снова сел.

— Можно подумать, что на вас взвалили тяготы всего мира, доктор. Я всегда говорю, что четыре плеча лучше двух.

Джад понял, что ему предстоит узнать много афоризмов мистера Моуди.

— Что привело вас сюда? — поинтересовался детектив.

— Я…, мне кажется, кто-то пытается меня убить.

— Вам кажется?

— Может быть, вы посоветуете, — рассердился Джад, — кто поможет мне разобраться в подобном деле?

— Несомненно, — ответил Моуди. — Норман З. Моуди. Первоклассный специалист. Джад вздохнул.

— Почему бы вам не рассказать мне обо всем, доктор? А вдруг мы вдвоем что-нибудь придумаем?

Джад не мог не улыбнуться. Он сам не раз говорил то же самое: «Ложитесь и говорите все, что придет вам в голову». Почему бы и нет? Он глубоко вздохнул и начал рассказывать Моуди о том, что случилось в последние дни. Вскоре он забыл о присутствии детектива. Он говорил для себя, облекая в слова происшедшие загадочные события. Впрочем, он ничего не сказал о страхах за свою психику. Когда он кончил, Моуди радостно улыбнулся.

— Действительно, есть над чем подумать. То ли кто-то хочет вас убить, то ли вы боитесь, что становитесь шизофреником с манией преследования.

От неожиданности Джад вздрогнул. Один — ноль в пользу Нормана З. Моуди.

— Вы сказали, — продолжал Моуди, — что этим делом занимаются два детектива. Не помните, кто именно?

Джад задумался. Ему не хотелось посвящать этого человека во все подробности. Тем не менее он ответил:

— Френк Анджели и лейтенант Макгрейви. Выражение лица Моуди едва заметно изменилось.

— Нет ли у кого-нибудь повода для вашего убийства, доктор?

— Не имею понятия. Насколько я знаю, у меня нет врагов.

— О, перестаньте. Пара-тройка недругов есть у каждого. Как я всегда говорю, враги — это соль к хлебу жизни. Джад чуть не скривился.

— А ваши пациенты?

— Они-то тут при чем?

— Ну, я всегда говорю, что, если нужны морские ракушки, надо идти на берег моря. Ваши пациенты — психи, не так ли?

— Нет, — отрезал Джад. — Просто у них возникли проблемы.

— Эмоциональные проблемы, которые они сами разрешить не в состоянии. А что если вы и есть проблема одного из них? Вдруг кто-то затаил на вас зло за какой-то воображаемый проступок?

— Это возможно. Однако есть одно «но». Большинство из них я лечу год или около этого. И знаю их всех как свои пять пальцев.

— Неужели они никогда не сердились на вас?

— Бывало. Но мы не ищем рассердившегося больного. Нам нужен маньяк, который убил по меньшей мере двоих и несколько раз покушался на мою жизнь, — он на минуту замолчал. — Если у меня есть подобный пациент и я ничего об этом не знаю, то грош мне цена как психоаналитику.

Взглянув на Моуди, Джад заметил, что тот пристально наблюдает за ним.

— Я всегда говорю, что надо начинать с главного, — весело возвестил детектив. — Итак, главное для нас — выяснить, пытается ли кто-то вас укокошить, или вы сами стали психом. Так, док? — и он вновь широко улыбнулся.

— Но как? — спросил Джад.

— Просто. Попытаемся узнать, кто проявляет интерес к вашей персоне. У вас есть машина?

Джад уже забыл о том, что хотел уйти и поискать другого частного детектива. Он понял, что за простодушным лицом Моуди и его обликом деревенского простака скрывается тонкий, проницательный ум.

— Да.

— Думаю, у вас расшатаны нервы, — продолжал Моуди. — Я хочу, чтобы вы поехали отдохнуть.

— Когда?

— Завтра утром.

— Это невозможно, — запротестовал Джад. — Мои пациенты…

— Отмените прием.

— Но какой смысл…

— Я учу вас, как лечить больных? — оборвал его Моуди. — Я хочу, чтобы вы, уйдя отсюда, немедленно отправились в туристическое агентство. Пусть забронируют вам местечко в… — он на мгновение задумался, — в Гроссинджере. Туда ведет прекрасная горная дорога. В доме, где вы живете, есть гараж?

— Да.

— Прекрасно. Попросите подготовить машину к поездке. Вы не хотите никаких поломок в пути.

— Не могу ли я сделать все это на следующей неделе? Завтра…

— После того как вы забронируете место, отправляйтесь в кабинет и позвоните всем больным. Скажите им, что вам необходимо уехать на несколько дней.

— Я действительно не могу, — продолжал упорствовать Джад. — Это невоз…

— И не забудьте позвонить Анджели, — перебил его Моуди — Я не хочу, чтобы полиция объявляла ваш розыск.

— Почему я должен все это делать?

— Чтобы окупить свои пятьдесят долларов. Кстати, пока не забыл. С вас еще задаток — двести долларов. Плюс пятьдесят долларов за каждый день — на текущие расходы. Я хочу, чтобы вы уехали рано утром, — Моуди поднялся. — Тогда вы сможете добраться туда до темноты. Семь утра подойдет?

— Я…, думаю, да. Но что я там найду?

— При небольшом везении — следы снежного человека. Через пять минут Джад в задумчивости садился в автомобиль. Он сказал Моуди, что не сможет так внезапно уехать и оставить пациентов. Но в глубине души он понимал, что другого выхода нет. Фактически он уже смирился с тем, что придется доверить жизнь этому фальстафу детективного мира.

Организация путешествия прошла гладко. Джад заехал в туристическое агентство на Медисон-авеню, где ему тут же забронировали место в одном из отелей Гроссинджера и снабдили красочными брошюрами с видами Катскилла. Он позвонил в телефонную службу ответов и попросил сообщить всем назначенным на завтра пациентам, что приема не будет. Затем он связался с Девятнадцатым участком и попросил детектива Анджели.

— Анджели болен, — ответил бесстрастный голос. — Вам нужен его домашний телефон?

— Да.

Через несколько минут он уже разговаривал с Анджели. Судя по голосу, тот здорово простудился.

— Я решил, что мне не повредят несколько дней на природе. Я уезжаю завтра утром. И хотел поставить вас в известность.

Последовало долгое молчание. Анджели переваривал услышанное.

— По-моему, неплохая идея, — наконец сказал он. — Куда вы направляетесь?

— В Гроссинджер. Я поеду на своей машине.

— Отлично. Не волнуйтесь, с Макгрейви я все улажу, — и, поколебавшись, добавил:

— Я слышал, что произошло вчера вечером в вашем кабинете.

— Вы хотите сказать, что слышали версию Макгрейви? — спросил Джад.

— Вы видели кого-нибудь из них?

Значит, Анджели не сомневается в его словах.

— Нет.

— Ну хоть что-нибудь? Рост, цвет кожи, возраст?

— Мне очень жаль, но было темно.

— Хорошо, будем искать, — Анджели чихнул. — Надеюсь, по возвращении мы обрадуем вас хорошими новостями. Будьте осторожны, доктор.

— Постараюсь, — ответил Джад и повесил трубку. По дороге домой Джад думал о Нормане З. Моуди. Он представлял, к чему стремится детектив. Заставив Джада сообщить всем пациентам, что тот уезжает, Моуди надеялся, что убийца (если убийца вообще существует) попадется в расставленную ловушку, в которой Джад использовался как приманка.

Моуди велел Джаду оставить свой адрес в Гроссинджере телефонной службе ответов и швейцару в доме. Он хотел, чтобы каждый мог узнать, где находится доктор.

Выйдя из машины, Джад подошел к Майку.

— Я отправляюсь в путешествие, Майк, — сказал он. — Вы сможете проследить, чтобы мою машину подготовили к поездке и заправили бак бензином?

— Я обо всем позабочусь. Когда вы хотите выехать?

— В семь утра, — направляясь к подъезду, Джад чувствовал на себе взгляд швейцара.

Спустившись на лифте в подземный гараж, Джад огляделся в поисках Уолта, смотрителя, но тот как в воду канул. Заметив свою машину, стоящую у стены, доктор подошел к ней, открыл переднюю дверцу, бросил чемодан на заднее сиденье и, усевшись за руль, уже собирался включить зажигание, когда почувствовал, что рядом кто-то стоит. Его сердце екнуло.

— Вы точно следуете плану, — раздался голос Моуди.

— Я не знал, что вы собираетесь меня проводить.

— У меня бессонница, — лицо Моуди расплылось в широкой улыбке, — и я не нашел, чем бы еще заняться.

— Я решил, что вы правы. Поеду в Гроссинджер и поищу снежного человека.

— О, стоит ли ехать так далеко, — засмеялся Моуди. — Давайте поищем его прямо здесь.

— Я не понимаю, — удивился Джад.

— Все очень просто. Я всегда говорю, если хочешь увидеть, что лежит под землей, сразу начинай копать.

— Мистер Моуди!

— Знаете, доктор, — детектив прислонился к дверце, — что заинтересовало меня в вашей маленькой проблеме? Выходило, что каждые пять минут вас пытались убить или… Вот это самое «или» и привлекло меня. Предстояло выяснить, то ли вы чокнулись, то ли вас действительно хотят превратить в труп.

— Но Катскилл… — начал Джад.

— О, вы и не собирались туда ехать, док, — Моуди открыл дверцу. — Выйдите, пожалуйста.

В полном замешательстве Джад вышел из машины.

— Видите ли, ваша поездка являлась не более чем обычным объявлением. Я всегда говорю, что, если хочешь поймать акулу, надо добавить в воду кровь.

Джад молча смотрел на детектива.

— Боюсь, вы не смогли бы доехать до Катскилла, — мягко заметил Моуди. Он обошел машину спереди и поднял капот. Подойдя поближе, Джад увидел, что на блоке цилиндров лежат прикрепленные к нему изоляционной лентой три динамитные шашки. От системы зажигания к ним тянулись два тоненьких проводка.

— Понимаете? — спросил Моуди.

— Но как вы… — начал Джад, пораженный увиденным.

— Я же говорил, — улыбнулся Моуди, — что страдаю бессонницей. Поэтому я пришел сюда около полуночи, заплатил ночному сторожу, чтобы тот пошел развлечься куда-нибудь в другое место, и сел в темном уголке. Сторож вам обойдется еще в двадцать долларов.

Джад почувствовал, как его охватывает волна благодарности к этому маленькому толстяку.

— Вы видели, кто это сделал?

— Нет. Все закончили до того, как я пришел сюда. В шесть утра я решил, что больше здесь уже никто не появится, и посмотрел повнимательнее, — он указал на проволочки. — Ваши друзья — серьезные ребята. Они сделали вторую линию, и взрыв произошел бы, как только вы подняли капот. Разумеется, то же самое случилось бы, стоило вам повернуть ключ зажигания. А этого динамита хватит, чтобы разнести половину гаража.

Джаду вдруг стало нехорошо.

— Не унывайте, — подбодрил его Моуди, — посмотрите, какой у нас прогресс. Мы уже ответили на два важных вопроса. Во-первых, вы не псих. И во-вторых, — улыбка исчезла с лица детектива, — кому-то чертовски хочется вас убить, доктор Стивенс.

Глава 10

Обезвредив бомбу, Моуди осторожно положил ее составные части в багажник своей машины. Затем они поднялись к Джаду.

— Может быть, стоило оставить ее на месте и вызвать полицию? — спросил он.

— Я всегда говорю, что мы больше всего страдаем от избытка информации.

— Но лейтенант Макгрейви убедился бы, что я говорил правду.

— Вы уверены?

Джад понял, что имел в виду детектив. С точки зрения Макгрейви, Джад мог сам сунуть бомбу под капот. Однако ему показалось странным, что частный детектив собирается скрыть происшедшее от полиции. Теперь Моуди представлялся ему огромным айсбергом, большая часть которого скрывалась за фасадом деревенского простака. Но, слушая Моуди, он чувствовал наполняющее его возбуждение. Он не безумец. Убийца существует. И по какой-то причине он избрал Джада своей жертвой. «О боже, — подумал доктор, — лишь несколько минут назад я чуть не поверил в то, что стал шизофреником. Я в неоплатном долгу перед Моуди».

— …Вы — известный доктор, — говорил Моуди, — а я лишь старый сыщик. Но я всегда говорю: если хочешь меду, ищи улей.

— Вы хотите узнать мое мнение, — Джад начал понимать смысл афоризмов Моуди, — о том, кого нам надо искать?

— Точно, — просиял детектив. — Имеем ли мы дело с психом, удравшим из дурдома…

«Психиатрической лечебницы», — автоматически подумал Джад.

— …или тут что-то еще, посерьезнее?

— Посерьезнее, — мгновенно ответил Джад.

— Почему вы так уверены, док?

— Во-первых, прошлой ночью в мой кабинет ломились двое. Я могу согласиться с версией одного психа, но два психа, действующих сообща, — это уже чересчур.

— Понятно, — одобрительно кивнул Моуди. — Продолжайте.

— Во-вторых, в дефективном мозгу, конечно, может возникнуть навязчивая идея, но действия убийц подчинены строгому плану. Я не знаю, почему убили Джона Хансена и Кэрол Робертс, но, если не ошибаюсь, я — третья и последняя жертва.

— Интересно узнать, почему? — с интересом спросил Моуди.

— Потому что, — ответил Джад, — если бы планировались другие убийства, то после первой неудачной попытки убить меня они перешли бы к следующему в их списке. Но вместо этого они продолжают охотиться за мной.

— Знаете, — одобрительно заметил Моуди, — у вас прирожденный дар детектива.

— Но, — нахмурился Джад, — есть некоторые вопросы, на которые я никак не могу найти ответ.

— Какие именно?

— Первое, повод. Я не знаю никого, кто…

— Мы к этому еще вернемся. Что еще?

— Если кто-то действительно хотел меня убить, то после того как меня сбила машина, водителю стоило лишь вернуться и переехать через меня. Я был без сознания.

— Ага? Именно здесь и появляется мистер Бенсон. Джад, ничего не понимая, смотрел на Моуди.

— Мистер Бенсон — свидетель вашего инцидента, — невозмутимо объяснил детектив. — Я нашел его имя в полицейском донесении и, после того как вы ушли, поехал повидаться с ним. С вас три доллара пятьдесят центов за такси. Хорошо?

Джад молча кивнул.

— Мистер Бенсон, он, между прочим, меховщик, и очень неплохой. Если вам когда-нибудь понадобится сделать подарок любимой женщине, могу составить протекцию. В общем, во вторник вечером, когда это произошло, он вышел из здания, в котором находится ваш кабинет и где, кстати, работает его сестра. Он принес таблетки для брата, который заболел гриппом, потому что она обещала отнести их.

Джад сдерживал свое нетерпение. Он был готов слушать Нормана З. Моуди, даже если бы тот решил целиком процитировать «Билль о правах».

— Итак, мистер Бенсон отдал таблетки и, выходя из здания, заметил этот лимузин, направляющийся к вам. Конечно, тогда он не знал, что это вы.

Джад кивнул.

— Автомобиль двигался как-то боком, из чего мистер Бенсон сделал вывод, что водитель не справляется с управлением. Когда после наезда вы упали, он сразу подбежал, чтобы оказать первую помощь. Водитель развернул автомобиль, чтобы еще раз переехать вас, но, увидев мистера Бенсона, передумал и исчез в ночи, как летучая мышь.

— Значит, — Джад проглотил слюну, — если бы мистер Бенсон не появился…

— Да, — согласился с ним Моуди. — Вы могли бы продолжить, что тогда мы бы не встретились. Эти парни не собираются шутить. Они охотятся за вами.

— А нападение на мой кабинет? Почему они не открыли дверь?

— Это загадка, — помолчав, ответил Моуди. — Они могли бы войти, убить вас и того, кто был рядом, и спокойно скрыться. Тем не менее они ушли, когда поняли, что вы не один. Это не вяжется со всем остальным, — он сидел, покусывая нижнюю губу. — Если только…

— Если что?

На лице Моуди появилось задумчивое выражение.

— Интересно… — пробормотал он.

— О чем вы?

— У меня, кажется, есть идея, но она не имеет смысла, пока мы не найдем повод для вашего убийства.

— Я не знаю, — Джад беспомощно пожал плечами, — у кого мог бы быть такой повод.

— Док, — продолжал Моуди, — нет ли какого-нибудь секрета, известного только вам, Хансену и Кэрол Робертс? Джад покачал головой.

— Мне известны лишь профессиональные секреты, касающиеся моих пациентов. И в их историях болезни нет информации, ради которой можно пойти на убийство. Среди них нет секретных агентов, иностранных шпионов или преступников, избежавших наказания. Они самые обычные люди, домохозяйки, артисты, чиновники, которые самостоятельно не могут решить возникшие у них проблемы.

— И вы уверены, что среди них нет маньяка?

— Абсолютно, — твердо заявил Джад. — Еще вчера я мог сомневаться. По правде говоря, я начал думать, что сам становлюсь шизофреником, а вы смеетесь надо мной.

— Мне тоже приходила в голову эта мысль, — улыбнулся Моуди. — После того как мы договорились о встрече, я навел о вас справки, позвонив двум своим друзьям, врачам. Вы создали себе прекрасную репутацию.

Значит, «доктор Стивенсон» также являлось частью деревенского фасада Моуди.

— Если мы обратимся в полицию, — сказал Джад, — и сообщим все, что нам известно, думаю, им придется начать розыски того, кто стоит за всем этим делом.

— Вы думаете? — удивленно спросил Моуди. — Но ведь мы не знаем ничего особенного, не так ли, док?

Джад понял, что детектив совершенно прав.

— Не стоит отчаиваться, — продолжал Моуди. — Мы все же достигли значительного прогресса. Мы знаем, что они существуют.

— Конечно, — в голосе Джада слышалось раздражение, — только в Соединенных Штатах живет двести миллионов. Моуди задумчиво разглядывал потолок.

— Семьи, — вздохнул он, покачав головой.

— Семьи?

— Док, я не сомневаюсь в том, что вы знаете все о своих пациентах. И если вы сказали, что они не способны на убийство, я не буду с вами спорить. Это ваш улей, — он кивнул в сторону кушетки, — а вы пасечник. Но ответьте мне на один вопрос. Когда вы берете нового пациента, вы беседуете с семьей?

— Нет. Иногда родственники пациента не знают, что он проходит курс психоанализа.

— Я так и думал, — удовлетворенно заметил детектив.

— Вы полагаете, что меня хочет убить кто-то из родственников пациентов?

— Возможно.

— Но есть ли у них для этого повод? Я в этом очень сомневаюсь.

— Не торопитесь с выводами, док. Я хочу от вас следующее. Дайте мне список пациентов, которые приходили к вам в последние четыре-пять недель. Вы можете это сделать?

— Нет, — поколебавшись, ответил Джад.

— Вас сдерживает конфиденциальность отношений пациент — доктор? Мне кажется, можно ею несколько поступиться. На карту поставлена ваша жизнь.

— Думаю, вы на ложном пути. То, что произошло, не имеет отношения ни к моим пациентам, ни к их родственникам. Если бы в семьях имелись случаи психических заболеваний, я бы знал об этом, — он покачал головой. — Извините, мистер Моуди. Я должен охранять своих пациентов.

— Вы сказали, что в историях болезни нет ничего важного.

— Важного для нас. Извините, — повторил он, — я не могу показать вам истории болезни.

— Хорошо, — пожал плечами Моуди. — Хорошо. Но тогда вам придется потрудиться за меня.

— Что от меня требуется?

— Возьмите все пленки за последний месяц. Внимательно прослушайте каждую из них. На этот раз не как врач, а как детектив. Ищите что-нибудь необычное.

— Я всегда так и делаю. Это моя работа.

— Сделайте еще раз. И слушайте внимательно. Мне не хотелось бы потерять вас до того, как мы закончим это дело. — Моуди с трудом влез в пальто. — Вы знаете, что удивляет меня больше всего?

— Что?

— Вы мимоходом заметили, что их было двое. Возможно, у одного человека могло возникнуть непреодолимое желание разделаться с вами, но почему у двоих?

— Я не знаю.

Моуди задумчиво смотрел на него.

— О боже? — воскликнул он наконец.

— В чем дело?

— Меня осенило. Если я прав, вас хотят убить гораздо больше людей.

— Вы хотите сказать, — недоверчиво спросил Джад, — что за мной охотится целая группа маньяков? Это не имеет смысла.

— Доктор, — на лице Моуди отражалось растущее возбуждение, — я представляю, кто за этим стоит, — его глаза ярко сверкнули. — Не знаю почему, но, возможно, знаю кто.

— Кто же?

— Если я вам скажу, — покачал головой Моуди, — вы отправите меня в сумасшедший дом. Я всегда говорю: не открывай рот без достаточных на то оснований. Мне надо кое-что выяснить. Если я прав, вы обо всем узнаете.

— Надеюсь, так и будет, — с жаром воскликнул Джад.

— Нет, доктор, — Моуди пристально посмотрел на него. — Если вы хотя бы в грош цените свою жизнь, молитесь, чтобы я ошибся.

Глава 11

Зазвонил телефон. Служба ответов сообщила, что они связывались со всеми, кроме Анны Блейк. Джад поблагодарил и повесил трубку. Итак, Анна все же придет сегодня. Почему ему стало так необъяснимо хорошо только от мысли, что он ее увидит? Он же должен помнить, что она придет лишь по его просьбе, просьбе лечащего врача. Он сидел, думая об Анне. Как много знал он о ней…, и как мало.

Джад выбрал кассету с записью одного из первых визитов Анны и вставил ее в диктофон.

— Удобно, миссис Блейк?

— Да, благодарю вас.

— Расслабились?

— Да.

— У вас сжаты кулаки.

— Наверное, я немного нервничаю.

— По какому поводу? Долгое молчание.

— Расскажите мне о вашей семейной жизни. Вы ведь замужем уже шесть месяцев?

— Да.

— Продолжайте.

— Я вышла замуж за чудесного человека. Мы живем в прекрасном доме.

— Что это за дом?

— Загородный дом, построенный во французском стиле. К нему ведет длинная аллея. Высоко на крыше забавная бронзовая белочка без хвоста. Наверное, какой-то охотник отстрелил его много лет назад. У нас пять акров, в основном заросшие лесом. Я много гуляю.

— Вам там нравится?

— Очень.

— А вашему мужу?

— По-моему, тоже.

— Вряд ли мужчина купит пять акров в сельской местности, если ему не понравится место.

— Он меня любит. Он купил бы его для меня. Он очень щедр.

— Поговорим о вашем муже. Молчание.

— Как он выглядит?

— Энтони очень красивый мужчина. Джад почувствовал укол ревности.

— Вы хотите иметь детей?

— О, да.

— А ваш муж?

— Да, конечно.

Долгое молчание, нарушаемое лишь шуршанием движущейся пленки.

— Миссис Блейк, по вашим словам, вы пришли ко мне, потому что у вас возникла сложная проблема. Она касается вашего мужа, не так ли?

Молчание.

— Хорошо, допустим, это так. Из того, что вы сказали ранее, мне известно следующее: вы любите друг друга, не изменяете друг другу, оба хотите иметь детей, живете в прекрасном доме, ваш муж — преуспевающий бизнесмен, красивый мужчина и готов выполнить любое ваше желание. Замужем вы только шесть месяцев. Боюсь, это напоминает мне одну старую шутку:

«Доктор, скажите, в чем заключается моя проблема?»

И снова лишь потрескивание перематывающейся ленты.

— Мне… — наконец сказала она, — мне трудно об этом говорить. Я думала, что смогу обсудить это с незнакомым человеком, но, — Джад вспомнил, как Анна, повернувшись на кушетке, взглянула на него своими бездонными фиолетовыми глазами, — все очень сложно. Видите ли, — теперь она говорила быстрее, стараясь прорваться сквозь сдерживающие барьеры, — я кое-что случайно услышала и могла…, могла прийти к неправильному выводу.

— Что-нибудь, касающееся личной жизни вашего мужа? Другая женщина?

— Нет.

— Его бизнес?

— Да…

— Вы думаете, он не все говорит вам? Старается обмануть кого-то из своих деловых партнеров?

— Что-то в этом роде.

— И вы теряете к нему доверие? — Голос Джада звучал более уверенно. — Вы увидели ту сторону жизни вашего мужа, о существовании которой даже не подозревали?

— Я…, я не могу говорить об этом. Мне кажется, приходом сюда я уже нарушаю данные ему обязательства. Пожалуйста, больше не спрашивайте меня ни о чем, доктор Стивенс.

И все. Джад перемотал пленку.

Итак, муж Анны провернул рискованную деловую операцию. Принудил кого-то к банкротству? Манипулировал с налогами? Что бы там ни было, Анна расстроилась. Она все очень тонко чувствует. Ее вера в мужа заколебалась. Мог ли муж Анны оказаться убийцей? Джад никогда его не встречал, но, чем бы тот ни занимался, не представлял, какое отношение к его деловой деятельности имеют Джон Хансен, Кэрол Робертс и он сам.

А сама Анна? Могла она быть психопаткой? Шизофреничкой с манией преследования? Джад откинулся в кресле и задумался. Он не знал о ней ничего, кроме того, что она рассказала сама. Все могло оказаться выдумкой, но ради чего она это сделала? Если она появлялась здесь как прикрытие тщательно подготовленных убийств, то для этого необходим какой-то повод. Перед его мысленным взором появилось лицо Анны, и сразу отпали последние сомнения в том, что она как-то связана с происходящим. За это он мог поручиться своей жизнью. Ирония последней мысли заставила Джада улыбнуться. Зазвонил телефон. Джад снял трубку:

— Доктор Стивенс.

— Хотел удостовериться, что с вами все в порядке, — послышался хриплый от простуды голос детектива Анджели.

Волна благодарности охватила Джада. Все-таки он не одинок.

— Что-нибудь новенькое?

Джад заколебался. Он так и не понял, почему Моуди не хотел, чтобы полиция узнала о бомбе.

— Они пытались снова, — и он рассказал о Моуди и бомбе, установленной под капотом автомобиля. — Это должно убедить Макгрейви, — закончил он.

— Где бомба? — возбужденно спросил Анджели.

— Она демонтирована.

— Что? — недоверчиво переспросил детектив. — Кто это сделал?

— Моуди. Он сказал, что это не имеет значения.

— Не имеет значения! А для чего тогда существует полиция? Мы смогли бы сказать, кто поставил бомбу, лишь взглянув на нее. У нас есть картотека МО.

— МО?

— Modus operand! Людям свойственны привычки. Если человек первый раз что-то сделал определенным образом, можно не сомневаться, что и в дальнейшем он поступит аналогично. Впрочем, не мне говорить вам об этом.

— Конечно, — согласился Джад. — Но Моуди, несомненно, тоже это знал. Почему же он не захотел показывать бомбу Макгрейви?

— Доктор Стивенс, как вы наняли Моуди?

— Я нашел его имя в телефонном справочнике, — ответ звучал крайне нелепо.

— О, — он услышал, как Анджели шумно глотнул. — Значит, вы о нем ничего не знаете?

— Кроме того, что могу ему доверять. А в чем дело?

— В данный момент вам никому нельзя доверять.

— Но Моуди с этим никак не связан. Мой Бог! Я выбрал его имя, наугад ткнув пальцем в телефонный справочник.

— Мне безразлично, как вы его нашли. Но что-то здесь нечисто. Моуди говорит, что ставит капкан на того, кто охотится за вами, но не захлопывает его, когда приманка проглочена. Он показал вам бомбу, но ведь он мог поставить ее и сам, чтобы завоевать ваше доверие. Так?

— Полагаю, можно предположить и такое. Но…

— Может быть, ваш друг Моуди действительно хочет вам помочь, но возможно и обратное. Прошу вас, пока мы не разберемся, не делайте ничего опрометчивого.

Моуди против него? В это трудно поверить. Но он вспомнил свои ранние подозрения по поводу методов частного детектива.

— Что вы от меня хотите? — спросил Джад.

— Как насчет того, чтобы уехать из города? Я, имею в виду действительно уехать?

— Я не могу оставить пациентов.

— Доктор Стивенс…

— Кроме того, — перебил его Джад, — это ничего не решает, не так ли? Я ведь даже не знаю, от кого бегу. Когда я вернусь, все начнется сначала.

— В этом есть смысл, — Анджели чихнул. — Когда вы снова встречаетесь с Моуди?

— Я не знаю. Он проверяет свою идею о том, кто стоит за всем этим делом.

— Вам не приходило в голову, что тот, кто стоит за этим, может заплатить Моуди гораздо больше, чем вы? — озабоченно спросил Анджели. — Если он предложит встретиться, обязательно позвоните мне. Я буду дома еще день или два. Но в любом случае, доктор, не ходите на встречу один.

— По-моему, вы преувеличиваете, — возразил Джад. — Только из-за того, что Моуди убрал бомбу из моего…

— Не только, — прервал его Анджели. — Я чувствую, что вы здорово ошиблись, выбрав Моуди.

— Я обязательно позвоню, — пообещал Джад. Почему Анджели стал таким подозрительным? Моуди действительно мог соврать насчет бомбы, чтобы войти к нему в доверие. Тогда следующий шаг стал бы совсем простым. Надо лишь позвонить и попросить его прийти в какое-нибудь укромное местечко, якобы за неопровержимыми доказательствами. А потом… Джад вздрогнул. Неужели он мог так ошибаться в Моуди? Он вспомнил свою реакцию, когда впервые увидел детектива. Тогда он решил, что тот не слишком умен и мало на что способен. Затем он понял, что облик простака служит лишь фасадом, скрывающим живой и проницательный ум. Но ведь это не значит, что Моуди можно доверять. И все-таки… Он услышал, как скрипнула дверь из коридора в приемную, и взглянул на часы. Анна? Джад быстро убрал все пленки и пошел ей навстречу.

Анна, в изящном голубом костюме и маленькой шляпке, глубоко задумавшись, стояла у окна и не заметила, что Джад наблюдает за ней. И он смотрел, впитывая в себя ее красоту, стараясь найти какой-нибудь недостаток, повод для того, чтобы убедить себя, что она ему не подходит и он еще встретит человека, с которым проживет всю жизнь. Лиса и виноград. Не Фрейд, а Эзоп современной психиатрии.

— Добрый день, — сказал Джад.

Анна вздрогнула от неожиданности, затем улыбнулась.

— Здравствуйте, доктор.

— Проходите, миссис Блейк.

Войдя в кабинет, она оглянулась и посмотрела на него своими огромными фиолетовыми глазами.

— Они нашли, кто наехал на вас? — в голосе Анны слышалась искренняя озабоченность.

Джада охватило неудержимое желание рассказать ей обо всем, но он понимал, что не может этого сделать. В лучшем случае его рассказ станет дешевым трюком для завоевания симпатии Анны, в худшем — навлечет на нее опасность.

— Пока нет, — знаком он предложил ей сесть.

— Вы выглядите утомленным, — Анна по-прежнему смотрела ему в глаза. — Может быть, вам не стоило сразу возвращаться к работе?

— Со мной все в порядке. Кроме того, я отменил на сегодня прием. Но моя телефонная служба ответов не смогла вам дозвониться.

На лице Анны появилось озабоченное выражение. Она опасалась, что пришла не вовремя. Анна и не вовремя!

— Мне очень жаль. Если вы считаете, что мне надо уйти…

— Пожалуйста, не торопитесь, — быстро перебил ее Джад. — Я рад, что они не смогли с вами связаться, — ведь он видел Анну в последний раз.

Поколебавшись, она хотела что-то сказать, но передумала. Джад почувствовал, что ее взгляд коснулся какой-то слабой, давно забытой струнки. Он ощутил струящееся из нее тепло, всесокрушающее физическое желание и тут понял, что происходит. Он приписывал Анне свои собственные чувства. И на мгновение оказался в заблуждении, как желторотый студент-первокурсник.

— Когда вы уезжаете в Европу?

— Сразу после Рождества.

— Только вы и ваш муж? — О боже, какая банальность.

— Да. Стокгольм — Париж — Лондон — Рим. У нас будет второй медовый месяц. — В голосе слышалось едва заметное напряжение. Джад пристально посмотрел на Анну. Чего-то не хватало для образа молодой влюбленной женщины, собирающейся в свадебное путешествие. Наконец он понял, в чем дело: не было в ней радостного возбуждения перед поездкой.

— Как…, как долго вы собираетесь путешествовать?

— Я не знаю, — Анна слабо улыбнулась, будто понимая, к чему он клонит. — Энтони еще ничего не решил окончательно.

— Все ясно, — Джад опустил глаза. С этим надо кончать. — Миссис Блейк…

— Да?

— Я пригласил вас сюда под фальшивым предлогом. Вам не надо было приходить сегодня. Мне просто хотелось попрощаться.

Джаду показалось, что он физически ощутил, как напряжение покидает Анну.

— Я знаю, — спокойно ответила она. — Я тоже хотела сказать «до свидания». Она встала.

— Джад… — их взгляды встретились, и в ее глазах он прочел то, что она должна была видеть в его. Джад сделал шаг вперед, но остановился. Он не имел права навлечь на Анну грозящую ему опасность.

— Пришлите мне открытку из Рима, — теперь в его голосе не слышалось волнения.

Анна посмотрела на него долгим взглядом.

— Пожалуйста, берегите себя, Джад. Он кивнул, не доверяя своему голосу. И она ушла…

Джад снял трубку только после третьего звонка.

— Это вы, доктор? — раздался дрожащий от возбуждения голос Моуди. — Вы один?

— Да.

— Док, помните, я говорил, что представляю, кто стоит за всем этим?

— Да…

— Я оказался прав.

— Вы знаете, кто убил Хансена и Кэрол?

— Да. Я знаю, кто и знаю, почему. Вы следующий, доктор.

— Скажите мне…

— Не по телефону, — перебил его Моуди. — Лучше нам где-нибудь встретиться. Тогда и поговорим. Приходите один. У Джада перехватило дыхание.

Приходите один!

— Вы слушаете?

— Да… — быстро ответил Джад. Как сказал Анджели? «В любом случае, доктор, не ходите на встречу один». — Почему бы нам не встретиться здесь? — добавил он.

— Думаю, что за мной следили. Сейчас мне удалось от них уйти. Я звоню от здания компании «Пять Звезд — Мясные Консервы», это на 23-й улице, к востоку от Десятой авеню, около доков.

Джад все еще не мог поверить, что Моуди хочет поймать его в ловушку. Он решил проверить детектива.

— Я возьму с собой Анджели.

— Нет, — отрезал Моуди. — Приезжайте один. Все стало ясно. Джад подумал о толстом Будде на другом конце провода. Его бескорыстный друг, берущий лишь пятьдесят долларов в день, плюс расходы за организацию его убийства.

— Очень хорошо, — ровным голосом ответил Джад. — Я сейчас выезжаю, — он все же решил попробовать еще раз. — Вы действительно знаете, кто стоит за всем этим?

— Никаких сомнений, док. Вы когда-нибудь слышали о Доне Винтоне? — И Моуди повесил трубку.

Джад продолжал стоять, пытаясь разобраться в раздирающих его противоречивых чувствах. Затем он набрал домашний номер Анджели. Трубку долго не брали, и его уже охватила паника, что никого нет дома. Решится ли он один поехать к Моуди?

— Слушаю, — раздался наконец хрипловатый голос Анджели.

— Джад Стивенс. Только что звонил Моуди.

— Что он сказал?

Джад заколебался, испытывая необъяснимую преданность и…, да, любовь к этому простоватому толстяку, так хладнокровно планирующему его убийство.

— Он предложил встретиться около здания компании «Пять Звезд — Мясные Консервы». Это на 23-й улице, около Десятой авеню. Он сказал, чтобы я пришел один.

— Держу пари, — невесело рассмеялся Анджели. — Не выходите из кабинета, доктор. Я сейчас же позвоню лейтенанту Макгрейви. Мы заедем за вами.

— Отлично, — ответил Джад и медленно положил трубку. Норман З. Моуди. Веселый Будда с желтых страниц телефонного справочника. Неожиданно его охватила грусть. Он доверял Моуди.

И теперь тот ждал, чтобы убить его.

Глава 12

Через двадцать минут Джад открыл дверь, чтобы впустить Анджели и лейтенанта Макгрейви. Глаза Анджели покраснели и слезились. Джад чувствовал себя виноватым за то, что поднял его с постели. Макгрейви коротко кивнул доктору.

— Я рассказал лейтенанту Макгрейви о звонке Моуди, — пояснил Анджели.

— Да, — буркнул лейтенант. — Давайте выясним, что все это значит.

Через пять минут они ехали в сторону Вест-Сайда. Анджели сидел за рулем. Снегопад прекратился, и бледные лучи заходящего солнца пробивались сквозь тяжелые облака, несущиеся над Манхеттеном. Раздался гром, и яркий зигзаг молнии рассек небо. По лобовому стеклу забарабанили капли дождя. По мере приближения к Вест-Сайду гигантские небоскребы постепенно уступали место более низким жилым домам. Выехав на 23-ю улицу, они направились на запад к Гудзону. Мимо мелькали какие-то мастерские, грязные вывески маленьких баров, затем пошли гаражи, открытые стоянки грузовиков, склады. Перед Десятой авеню Макгрейви приказал остановиться.

— Мы выйдем здесь, — лейтенант повернулся к Джаду. — Моуди говорил, что с ним кто-нибудь будет?

— Нет.

Расстегнув шинель, Макгрейви достал из кобуры пистолет и переложил его в боковой карман. Анджели последовал его примеру.

— Мы пойдем первыми, — предупредил Макгрейви, выходя из машины.

Пройдя половину квартала, они подошли к ветхому дому, над дверью которого висела вывеска с выцветшей надписью:

«Компания Пять Звезд — Мясные Консервы».

Ни автомашин, ни грузовиков, ни единого огонька. Макгрейви дернул ручку, но дверь оказалась запертой. Он огляделся в поисках звонка, но ничего не увидел. Они прислушались. Тишина, нарушаемая лишь падающими каплями дождя.

— Похоже, закрыто, — сказал Анджели.

— Здесь должен быть въезд для грузовиков. Джад последовал за детективами, направившимися к углу здания. Узкий переулок вел к грузовой платформе, около которой стояло несколько машин. И никаких признаков жизни. Они пошли вперед и остановились около платформы.

— О'кей, — буркнул Макгрейви. — Позовите.

— Моуди! — В ответ раздалось лишь сердитое мяуканье уличного кота. — Мистер Моуди!

Макгрейви, двигаясь с удивительной для своих габаритов проворностью, забрался на платформу, Анджели за ним, третьим — Джад. Подойдя к раздвижной двери, ведущей на склад, Анджели толкнул ее. Она оказалась незапертой и с резким скрежетом откатилась в сторону. Внутри царила тьма.

— Ты взял фонарь? — спросил Макгрейви своего напарника.

— Нет.

— Жаль.

Они осторожно вошли.

— Мистер Моуди! — это Джад Стивенс.

Никакого ответа, лишь скрип половиц под ногами. Макгрейви, вытащив коробок, зажег спичку. В слабом мерцающем свете казалось, что они находятся в огромной пустой пещере. Спичка погасла.

— Найди этот чертов выключатель, — рявкнул Макгрейви. — У меня нет больше спичек.

Джад продолжал идти вперед. Анджели шарил рукой по стене в поисках выключателя.

— Моуди!

— Выключатель здесь, — послышался голос Анджели. Раздался щелчок, но ничего не изменилось.

— Наверное, выключен рубильник, — заметил Макгрейви. Джад уткнулся в стену. Пошарив по ней рукой, он нащупал задвижку и, открыв ее, толкнул массивную дверь. Навстречу хлынул ледяной воздух.

— Я нашел дверь, — воскликнул Джад и, переступив порог, осторожно вошел. Услышав звук закрывшейся за ним двери, он почувствовал, как быстро забилось сердце. Казалось, здесь еще темнее, чем в соседнем помещении.

— Моуди! Моуди… — Моуди должен быть где-то здесь. Если нет, Джад представлял, что подумает Макгрейви. Снова мальчик, кричащий: «Волк, волк».

Джад сделал еще шаг, и что-то холодное коснулось его щеки. В ужасе он отпрыгнул назад. Только сейчас до него дошло, что вокруг пахло кровью и смертью. В темноте собиралось зло, готовясь напасть на него в любой момент. Волосы у Джада встали дыбом, а сердце билось так часто, что мешало дышать. Дрожащими руками он нащупал в кармане коробок спичек и, достав его, зажег одну. Он увидел перед собой огромный глаз, смотрящий ему прямо в лицо. Джад остолбенел от ужаса и не сразу понял, что перед ним висящая на крюке коровья туша. Прежде чем спичка погасла, он заметил другие туши, а вдали — очертания двери. Наверное, она вела в административную часть. Джад осторожно двинулся в этом направлении. Его рука вновь коснулась склизкой шкуры, и он отпрянул в сторону.

— Моуди!

«Интересно, — думал Джад, — что задержало Анджели и Макгрейви?» Подходя к двери, он опять столкнулся с висящей на крюке тушей. Джад остановился, чтобы прийти в себя, и зажег последнюю спичку. Перед ним висело тело Нормана З. Моуди. На его лице застыла мрачная улыбка. Спичка погасла.

Глава 13

Судебный эксперт закончил свою работу и уехал. Тело Моуди увезли, и в маленьком кабинете управляющего остались только Джад, Макгрейви и Анджели. Были включены все лампы и электрический обогреватель.

Самого управляющего, мистера Пауля Моретти, вытащили из-за праздничного стола, чтобы задать ему несколько вопросов. Он объяснил, что в честь святого праздника отпустил своих служащих еще в полдень. В двенадцать тридцать он запер все двери, погасил свет и ушел сам, в полной уверенности, что на его территории не осталось ни единой живой души. Когда Макгрейви понял, что от слегка выпившего и поэтому очень воинственно настроенного мистера Моретти больше ничего не добьешься, он приказал отвезти того домой. Джад едва осознавал происходящее вокруг него. Он думал только о Моуди, его веселом и жизнерадостном характере и такой ужасной смерти, в которой он винил одного себя. Если бы он не вовлек детектива в это дело, с ним ничего бы не случилось.

Время близилось к полуночи. Джад уже в десятый раз повторил свой рассказ о звонке Моуди. Макгрейви сидел, сгорбившись в своей шинели, и жевал сигару.

— Вы читаете детективные истории, доктор? — спросил он.

— Нет, а что? — удивился Джад.

— Я объясню вам. Все звучит слишком правдоподобно, доктор Стивенс. С самого начала мне казалось, что вы по уши замешаны в этом деле. И я сам говорил вам об этом. И что же происходит? Неожиданно из убийцы вы превращаетесь в жертву. Сначала вы заявляете, что вас сбила машина…

— Но его действительно сбила машина, — вмешался Анджели.

— Ерунда, — отмахнулся Макгрейви. — Доктор мог это устроить с чьей-нибудь помощью, — он вновь повернулся к Джаду:

— Затем вы звоните мне и с выпученными от страха глазами что-то бормочете о двух мужчинах, которые ломятся к вам в кабинет и хотят вас убить.

— Они действительно ломились в мой кабинет.

— Нет, — рявкнул Макгрейви. — Они воспользовались специальным ключом. Вы говорили, что есть только два таких ключа, у вас и Кэрол Робертс.

— Да. Они сняли слепок с ключа Кэрол.

— Я попросил провести тест на парафин. С ключа Кэрол не делали слепка, — он помолчал, дожидаясь, пока Джад усвоит услышанное. — И так как ее ключ у меня, остается только ваш, не так ли?

Джад молча смотрел на детектива.

— Когда я не клюнул на вашу версию сумасшедшего маньяка, вы наняли частного детектива, и он тут же обнаружил бомбу под капотом вашего автомобиля. Я, однако, не смог ее увидеть, потому что ее там больше нет. Затем вы решили, что пора подбросить мне еще один труп, и устроили вместе с Анджели этот балаган насчет звонка Моуди, который якобы знает того загадочного психа, жаждущего вас убить. И что же дальше? Мы едем сюда и находим Моуди висящим на мясном крюке.

— Я не несу ответственности за происшедшее, — рассердился Джад.

Макгрейви пристально посмотрел на него.

— Знаете, почему вы до сих пор не арестованы, доктор Стивенс? Потому что я еще не нашел ключа к этой китайской загадке. Но я его найду, доктор. Я вам это обещаю, — он поднялся.

— Подождите, — воскликнул Джад, неожиданно вспомнив имя, которое упомянул Моуди. — Что вы скажете о Доне Винтоне?

— Что я должен о нем сказать?

— Моуди говорил, что именно этот человек является организатором всех убийств.

— Вы знаете, кто это?

— Нет. Я полагал, что полиции известно это имя.

— Я никогда о нем не слышал, — Макгрейви повернулся к своему напарнику. Тот покачал головой.

— Хорошо. Пошлем запрос на Дона Винтона. ФБР, Интерпол, полицейские управления главных городов, — он взглянул на доктора. — Вы довольны?

Джад кивнул. Кто бы ни стоял за всем этим, он наверняка уже имел дело с полицией. И найти его не составит большого труда.

Он вновь подумал о Моуди, его забавных афоризмах и проницательном уме. Должно быть, за ним следили. Маловероятно, чтобы он сообщил кому-то о предстоящей встрече, учитывая, что он подчеркивал необходимость соблюдения секретности. Но теперь по крайней мере они знают имя человека, которого ищут.

Praemonitus, praemunitas.

Предупрежден, вооружен.

На следующее утро сообщения об убийстве Нормана З. Моуди заполнили первые полосы всех газет. О Джаде упоминалось вскользь как о свидетеле, который вместе с полицией обнаружил тело. Каким образом Макгрейви удалось скрыть от репортеров основные факты, осталось загадкой. Очевидно, ему не хотелось раскрывать карты раньше времени. «Интересно, — подумал Джад, отложив газету, — что скажет Анна, узнав об этом убийстве?»

Обычно по субботам Джад первую половину дня проводил в клинике, но сегодня он договорился о том, чтобы его заменили. Он поднялся на пятнадцатый этаж и, убедившись, что в коридоре никого нет, прошел к себе в кабинет. За это утро Джад не один раз порывался снять трубку и позвонить детективу Анджели, но ему удавалось сдержать нетерпение. Если бы Анджели что-то узнал, он бы позвонил сам. А пока Джад раздумывал над мотивом действий этого загадочного Дона. Он мог оказаться больным, которого Джад лечил много лет назад, считающим, что доктор как-то оскорбил его или причинил ему вред. Но Джад не помнил больного по фамилии Винтон.

В полдень он услышал, как кто-то пытается открыть дверь из коридора в приемную. Это был Анджели. Детектив выглядел еще более уставшим. Его нос покраснел, и он часто чихал. Войдя в кабинет, Анджели тяжело опустился в кресло.

— Вы получили ответы на запрос о Доне Винтоне? — озабоченно спросил Джад.

Анджели молча кивнул.

— Мы получили сведения от ФБР, полицейских управлений крупнейших городов США и Интерпола, — Джад ждал, затаив дыхание. — Никто из них никогда не слышал о Доне Винтоне.

— Но это невозможно! — Джад недоверчиво посмотрел на Анджели. — Я хочу сказать, кто-то же должен его знать. Человек, совершивший такие преступления, не может возникнуть ниоткуда!

— Именно это и сказал Макгрейви, — вздохнул Анджели. — Доктор, мои люди и я сам провели всю ночь, проверяя каждого Дона Винтона в Манхеттене и других районах Нью-Йорка. Мы добрались даже до Нью-Джерси и Коннектикута, — он вытащил из кармана листок бумаги и протянул его Джаду. — Мы нашли одиннадцать Донов Винтонов, которые пишут окончание своей фамилии «тон», и четырех, которые пишут «тен». Мы искали даже Донвинтона. Из них нам подошли четверо и мы проверили каждого из них. Первый оказался паралитиком, второй — вице-президентом одного из банков, третий — пожарником, дежурившим в те часы, когда убили Джона Хансена и Кэрол Робертс. Последний оставшийся — владелец зоомагазина, но ему добрых восемьдесят лет.

У Джада пересохло во рту. Только сейчас он понял, как велика была его надежда найти преступника. Моуди не сообщил бы ему это имя, если бы сомневался в правильности своих слов. Он же прямо заявил, что Дон Винтон не исполнитель, а организатор всех убийств. Просто невероятно, что у полиции нет сведений о таком человеке. Моуди убили, потому что он знал правду. И теперь без его помощи Джад оставался совершенно один. А петля вокруг него затягивалась все туже.

— Мне очень жаль, — посочувствовал Анджели. Джад взглянул на детектива и тут вспомнил, что тот не спал всю ночь.

— Благодарю за то, что вы для меня сделали, — сказал он.

— Вы уверены, что правильно поняли слова Моуди?

— Да, — Джад закрыл глаза, вспоминая разговор с частным детективом. Он спросил Моуди, уверен ли тот в том, что знает, кто стоит за всем этим. Казалось, он вновь услышал голос Моуди: «Никаких сомнений, док. Вы когда-нибудь слышали о Доне Винтоне?» Дон Винтон. — Да, — повторил он, взглянув на Анджели.

— Мы зашли в тупик, — Анджели чихнул.

— Вам лучше лечь в постель.

— Да, наверное, вы правы, — детектив встал.

— Вы давно работаете с Макгрейви? — поколебавшись, спросил Джад.

— Это наш первый случай. А что?

— Он может арестовать меня по подозрению в убийстве? Анджели снова чихнул.

— Думаю, вы правы, доктор. Мне необходимо лечь в постель, — он направился к двери.

— Возможно, я знаю, что надо делать, — сказал Джад.

— Я слушаю, — Анджели остановился.

— Мне надоело служить мишенью. Я хочу бороться. Я сам их найду.

— Но как? — удивился Анджели. — Пока мы воюем с тенями.

— Когда свидетели сообщают приметы преступника, художник по словесному описанию рисует его портрет. Правильно?

— Да, — кивнул Анджели.

Джад начал нервно ходить по комнате.

— Я хочу дать вам словесный портрет личности человека, который стоит за этими преступлениями.

— Но каким образом? Вы же никогда его не видели. Им может оказаться кто угодно.

— Совсем наоборот, — поправил его Джад. — Мы ищем очень, очень необычного человека.

— Какого-нибудь умопомешанного.

— Умопомешательство всего лишь всеобъемлющее выражение. Оно не имеет смысла с медицинской точки зрения. Нормальная психика — это просто способность мозга приспосабливаться к окружающей действительности. Если же нам это не удается, мы или прячемся от реальности, или ставим себя над ней, превращаясь в сверхсуществ, не подчиняющихся общим законам.

— Значит, мы ищем супермена?

— Точно. В любой опасной ситуации, Анджели, перед каждым из нас три пути: удрать, пойти на компромисс или напасть самому. Наш человек всегда нападает.

— То есть он лунатик?

— Нет. Лунатики убивают редко. Состояние транса у них очень непродолжительно. Мы имеем дело с более сложным случаем. У него соматогенный психоз, шизофрения, циклотимия или комбинация этих заболеваний. Возможно, здесь присутствует временная амнезия, следующая за актом насилия. Но что самое главное, его внешний вид и поведение для окружающих представляются совершенно нормальными.

— Значит, мы вновь остались ни с чем?

— Вы не правы. Наоборот, мы здорово продвинулись вперед. Я могу дать вам его приметы. Дон Винтон выше среднего роста, хорошо сложен, у него фигура атлета. Он тщательно следит за внешностью и очень педантичен. У него нет артистического таланта. Он не художник, не писатель, не артист. — Анджели смотрел на доктора, открыв от изумления рот, а Джад продолжал, говоря все быстрее, постепенно возбуждаясь:

— Он не принадлежит к клубам и не принимает участия в деятельности общественных организаций, если только не руководит ими. Это человек, привыкший командовать. Он безжалостен и нетерпелив. Он мыслит по-крупному. Если уж он идет на преступление, это ограбление банка, похищение или убийство, — возбуждение Джада нарастало. Перед мысленным взором доктора все отчетливее возникал образ его противника.

— Доктор, — перебил его Анджели, — я, конечно, не могу опровергнуть ваши слова, но, по-моему, этим человеком может оказаться какой-нибудь псих, одурманенный наркотиками бродяга.

— Нет, — уверенно возразил Джад. — Тот, кого мы ищем, не употребляет наркотики. Я скажу вам больше. В школе он участвовал в контактных играх. Хоккей или футбол. Его не интересовали шахматы, шашки, шарады или кроссворды.

— Возможно, преступления совершил не один человек, — скептически заметил Анджели. — Вы сами упоминали об этом.

— Сейчас я говорю о Доне Винтоне. Человеке, который всем руководит. И еще. Его предки — выходцы из латинской страны.

— С чего вы взяли?

— На это указывают орудия убийства. Нож, кислота, бомба. Он латиноамериканец, итальянец или испанец, — Джад глубоко вздохнул. — Вот вам приметы человека, который совершил три убийства и пытается убить меня.

Анджели шумно проглотил слюну.

— Как, черт побери, вы все это узнали?

— Это моя профессия, — Джад опустился на стул.

— То, что касается психики, несомненно. Но вы же дали описание человека, которого никогда не видели.

— Внешний вид часто связан с психикой. Доктор Кречмер в своих работах показал, что восемьдесят пять процентов мужчин, страдающих шизофренией, высокого роста и хорошо сложены. Наш человек, несомненно, шизофреник. Кроме того, у него мания величия, он считает, что законы общества его не касаются.

— Но почему обо всем этом не стало известно гораздо раньше?

— Потому что он носит маску.

— Что-что?

— Мы все носим маски, Анджели. Как только мы вырастаем из пеленок, мы учимся скрывать свои истинные чувства, маскировать страх и ненависть. Но, находясь в состоянии стресса, Дон Винтон сбрасывает маску и показывает свое истинное лицо.

— Я понимаю.

— Самое уязвимое место этого человека — его эго. Если ему что-то угрожает, действительно угрожает, он сойдет с ума. Он слишком близко от черты, отделяющей здоровую психику от больной. И не требуется большого усилия, чтобы заставить его перейти эту черту. — Джад задумался, а затем продолжил, будто разговаривая с самим собой:

— Он обладает «мана».

— Чем?

— «Мана». Так дикари характеризуют человека, который может подчинять других своей воле. Якобы благодаря находящимся в нем демонам.

— Вы сказали, что он не рисует, не пишет книг, не играет на музыкальных инструментах. Как вы узнали об этом?

— Мир полон художников, писателей, музыкантов, больных шизофренией. Большинству из них удается пройти по жизни без насилия, потому что их творчество является тем клапаном, через который они могут сбросить внутреннее напряжение. У нашего человека такой возможности нет. Он как вулкан. И единственный остающийся выход — извержение: Хансен, Кэрол, Моуди.

— Вы хотите сказать, что это просто бессмысленные убийства, совершенные, чтобы…

— Для него они не бессмысленны. Совсем наоборот… — неожиданно Джаду все стало совершенно ясно. Он мысленно выругал себя за то, что так долго оставался слепым и глухим. — Дон Винтон с самого начала охотился за мной. Джона Хансена убили, потому что приняли его за меня. Обнаружив свою ошибку, убийца пришел ко мне в кабинет. Но вместо меня там оказалась Кэрол.

— Он убил ее, чтобы она не смогла его опознать?

— Нет. Человек, которого мы ищем, не садист. Кэрол пытали, чтобы получить от нее какую-то информацию. Допустим, сведения, компрометирующие убийцу. А она не хотела их сообщить или просто не знала, о чем идет речь.

— Какие же именно сведения?

— Не имею ни малейшего понятия. Но именно в этом ключ к разгадке. Моуди нашел ответ, и его убили.

— Но остается одна неясность. Если бы вас убили на улице, они не смогли бы получить интересующую их информацию. Это не согласуется с вашей версией, — заметил Анджели.

— Не совсем так. Допустим, информация содержится в моих пленках. Сама по себе она совершенно безвредная, но в сочетании с другими фактами может угрожать убийцам. Они оказываются перед выбором: или взять ее у меня, или убить меня самого, чтобы я не мог о ней рассказать. Сначала они попытались убрать меня, но совершили ошибку, убив Хансена. Затем они пошли по второму пути и хотели получить от Кэрол нужные им сведения. Ничего не добившись, они целиком сосредоточились на мне. Вы помните лимузин с потушенными фарами? За мной, вероятно, следили, и когда я отправился к Моуди. А потом, в свою очередь, стали следить за ним. И убили его, когда он узнал правду.

На лице Анджели появилось задумчивое выражение.

— Из всего сказанного следует вывод, что убийца не остановится, пока не покончит со мной, — спокойно заключил Джад. — Человек, о котором я говорил, не привык оставаться в проигрыше.

— Если вы правы, — заметил Анджели, обдумав слова доктора, — вам необходима защита, — он достал пистолет и проверил, заряжен ли он.

— Благодарю, Анджели, но пистолет мне ни к чему. Я собираюсь бороться с ними своим оружием.

В этот момент они услышали, как открылась дверь из коридора в приемную.

— Вы кого-нибудь ждете? — спросил Анджели.

— Нет, — покачал головой Джад. — Сегодня у меня нет приема.

Анджели с пистолетом в руке быстро подошел к двери из кабинета в приемную и, отступив в сторону, рывком открыл ее. На пороге с удивленным выражением на лице стоял Петер Хадли.

— Кто ты? — рявкнул Анджели.

— Все в порядке, — вмешался Джад, — это мой друг.

— Эй! Что здесь происходит? — воскликнул Петер.

— Извините, — Анджели убрал пистолет.

— Доктор Петер Хадли — детектив Френк Анджели. — Джад представил мужчин друг другу.

— Произошла маленькая неприятность, — объяснил Анджели. — Кабинет доктора Стивенса был…, взломан, и мы подумали, что вернулся кто-то из грабителей.

— Да, — поддержал его Джад. — Они не нашли то, что искали.

— Это имеет отношение к убийству Кэрол Робертс? — обеспокоенно спросил Петер.

— Мы не уверены, доктор Хадли, — ответил Анджели, прежде чем Джад успел открыть рот. — В настоящее время полиция попросила доктора Стивенса не обсуждать подробности с посторонними.

— Я понимаю, — согласился Петер и посмотрел на Джада. — Наш ленч сегодня остается в силе?

— Конечно, — Джад совершенно забыл об этом. Повернувшись к Анджели, он добавил:

— Думаю, мы обо всем договорились?

— Да, да, — ответил Анджели. — Вы по-прежнему уверены, что вам это не нужно? — он указал на пистолет.

— Благодарю, — Джад покачал головой.

— О'кей. Будьте осторожны.

— Постараюсь, — пообещал Джад. — Я постараюсь.

Во время ленча Джад был занят своими мыслями, а Петер не докучал ему лишними вопросами. Они поговорили об общих знакомых, пациентах. Петер все уладил с Харрисоном Бурком и договорился, чтобы того отправили в частную психиатрическую больницу.

— Я не знаю, что с тобой случилось, Джад, — сказал Петер, когда принесли кофе, — но если требуется моя помощь…

— Спасибо, Петер, — покачал головой Джад. — Я должен сам позаботиться о себе. Потом я тебе все расскажу.

— Надеюсь, ждать осталось недолго, — воскликнул Петер и, поколебавшись, добавил:

— Джад, тебе что-то угрожает?

— Конечно, нет, — успокоил его Джад. Если не считать маньяка, который совершил три убийства и твердо решил сделать Джада своей четвертой жертвой.

Глава 14

После ленча, когда такси везло его домой, Джад постарался взвесить свои шансы на выживание. Выходило, что они равнялись нулю. Что же так необходимо Дону Винтону? И кто такой Дон Винтон? Почему полиция ничего о нем не знает? Мог ли он скрываться под другим именем? Нет. Моуди ясно сказал:

«Дон Винтон».

Джад никак не мог сосредоточиться. Каждый толчок отзывался болью в его избитом теле. Он пытался найти какую-то связь в совершенных убийствах и покушениях на его жизнь. Удар ножом, пытки, автомобиль, бомба, мясной крюк. Ничего общего. Лишь безжалостное насилие. И никакой возможности предугадать, что ждет его впереди. Его самые уязвимые места — кабинет и квартира. Джад вспомнил совет Анджели. Он должен поставить новые, более надежные замки. И надо предупредить Майка и Эдди, чтобы те держали ухо востро. Им он мог доверять. Такси остановилось перед подъездом, и швейцар, подойдя к машине, открыл дверь.

Джад видел его впервые в жизни.

Перед ним стоял высокий мужчина в одежде Майка, в которую он с трудом втиснулся, со смуглым, изрытым оспинами лицом. На шее выделялся старый шрам. Такси отъехало, и Джад остался с ним наедине. Неожиданно его тело пронзила острая боль. «О боже, — подумал он, — только этого сейчас не хватает».

— Где Майк? — спросил Джад, стиснув зубы.

— В отпуске, доктор.

Доктор! Значит, незнакомец знает, кто он такой. Майк в отпуске? В декабре?

На лице швейцара появилась удовлетворенная ухмылка. Джад огляделся. Вдоль совершенно пустынной улицы дул сильный холодный ветер. Попытаться убежать? Но в теперешнем состоянии ему тяжело даже идти. Все тело ныло, и каждый вдох причинял боль.

— Вам нехорошо? — участливо осведомился незнакомец. Джад повернулся и, не отвечая, вошел в подъезд. По крайней мере он мог рассчитывать на помощь Эдди. Швейцар последовал за доктором. Эдди стоял в лифте спиной к двери. Джад, не останавливаясь, направился к нему. Главное, не оставаться наедине с этим мужчиной.

— Эдди! — позвал он.

Лифтер обернулся. Джад увидел уменьшенную копию швейцара, но без шрама. Не вызывало сомнений, что перед ним братья. Он остановился, зажатый между ними. В вестибюле больше никого не было.

— Поехали, — буркнул лифтер. На его лице играла та же удовлетворенная ухмылка, что и у его брата.

Итак, вот они, убийцы. Джад не сомневался, что перед ним не мозг всего происходящего, а простые исполнители его воли. Убьют ли его здесь, в вестибюле, или предпочтут это сделать в его собственной квартире? В квартире, решил он. Тогда тело обнаружат не сразу, и они успеют скрыться. Джад сделал шаг к квартире управляющего.

— Я должен поговорить с мистером Кацем о…

— Мистер Кац занят, — преградил ему путь швейцар.

— Я отвезу вас наверх, — добавил лифтер.

— Нет. Я…

— Делай, что тебе говорят.

Тут открылась входная дверь, и в вестибюль, смеясь и весело болтая, вошли две пары.

— На улице холоднее, чем в Сибири, — сказала одна из женщин.

— В такую погоду и собаку из дома не выгонят, — заметил ее спутник.

Они подошли к лифту. Швейцар и лифтер молча посмотрели друг на друга.

— Какой чудный вечер. Большое вам спасибо, — сказала вторая женщина, миниатюрная блондинка в норковом манто. Она, очевидно, собиралась попрощаться.

— Неужели нам не дадут по рюмочке, чтобы согреться, — запротестовали мужчины.

— Ужасно поздно, Джордж, — хихикнула первая женщина.

— Но на улице ниже нуля. Нам просто необходимо немного антифриза.

— Только один стаканчик — и мы уйдем, — поддержал его второй мужчина.

— Ну…

Джад затаил дыхание. Пожалуйста!

— Хорошо! — смилостивилась блондинка. — Но только один, все слышали?

Смеясь, они вошли в лифт. Джад быстро последовал за ними. Швейцар остался стоять, вопросительно глядя на своего брата. Тот пожал плечами, закрыл дверь, и лифт начал подниматься. Джад жил на пятом этаже. Если его спутники выйдут раньше, он вновь окажется в беде, если позже, у него появится шанс укрыться в своей квартире, забаррикадироваться там и вызвать помощь.

— Этаж?

— Я не представляю, — засмеялась маленькая блондинка, — что бы сказал мой муж, увидев меня поднимающейся в нашу квартиру с двумя незнакомыми мужчинами, — она повернулась к лифтеру. — Десятый.

— Пятый, — добавил Джад, глубоко вздохнув. Лифтер оглядел его долгим, все понимающим взглядом. На пятом этаже Джад вышел. Дверь лифта закрылась. Он направился к своей квартире, пошатываясь от боли. Достав ключ, он открыл дверь и с гулко бьющимся сердцем вошел в прихожую. У него оставалось не больше пяти минут. Джад запер дверь и прислонился к стене, борясь с тошнотой. С большим трудом он заставил себя подойти к телефону. Но кому звонить? Анджели? Тот дома, больной. Кроме того, что он скажет? У нас в доме новые швейцар и лифтер, и я думаю, что они хотят меня убить? Он стоял с трубкой в руке, не зная, что же предпринять. Теперь они войдут и найдут его совершенно беспомощным. Джад вспомнил выражение глаз мужчины со шрамом. Он должен их перехитрить, вырваться отсюда. Но, мой Бог, как?

Джад включил маленький телевизор, показывающий вестибюль. Там никого не было. Накатываясь волнами, вернулась боль. Он попытался сосредоточиться. Итак, положение критическое… Да… Критическое положение. Необходимы чрезвычайные меры. Комната поплыла у него перед глазами. Наконец взгляд остановился на телефоне. Чрезвычайные меры… Неотложная помощь… Джад поднес аппарат к лицу, чтобы различить цифры. Медленно, очень медленно он набрал номер. Трубку сняли лишь после пятого гудка. Язык у Джада заплетался. Боковым зрением он уловил движение на экране телевизора. Двое мужчин направлялись к лифту.

Его время истекло.

Братья бесшумно подошли к квартире Джада и встали по обе стороны от двери. Более высокий, Рокки, толкнул дверь. Она не поддалась. Он достал целлулоидную пластинку и, осторожно вставив ее в щелочку под замком, кивнул брату. Оба достали пистолеты с установленными на стволе глушителями. Рокки нажал на пластинку, замок открылся, и они вошли в прихожую, держа оружие наготове. Никаких следов Джада. Пройдя в гостиную, они увидели три закрытые двери. Второй из братьев, Ник, толкнул одну из них. Заперто. Он улыбнулся и, приставив дуло к замку, нажал на курок. Дверь бесшумно открылась. Они вошли в спальню. Никого. Ник остался осматривать шкафы, а Рокки вернулся в гостиную. Они не спешили, зная, что Джад совершенно беспомощен. Казалось, они наслаждались своей неторопливостью, смакуя время перед убийством.

Ник толкнул вторую дверь. Снова заперто. Еще один выстрел, и они вошли в кабинет. Пусто. Улыбнувшись друг другу, они пошли к третьей двери. Проходя мимо телевизора, Рокки схватил брата за руку. На экране они увидели троих мужчин, вбежавших в подъезд. Двое, в белых халатах, тащили носилки. Третий нес медицинский саквояж.

— Что за черт!

— Спокойно, Рокки. Кто-то заболел. В доме не меньше ста квартир.

Санитары занесли носилки в лифт, врач последовал за ними, и кабина пошла наверх.

— Дадим им пару минут, — сказал Ник. — Вдруг какой-нибудь несчастный случай. Тогда может приехать полиция.

— Какое невезение!

— Не волнуйся. Стивенс никуда не денется. Распахнулась входная дверь, и в квартиру вбежали врач и санитары с носилками. Убийцы едва успели убрать пистолеты.

— Он мертв? — спросил врач у братьев.

— Кто?

— Самоубийца. Жив или мертв?

Братья обменялись удивленными взглядами.

— Вы, парни, наверно, ошиблись, — ответил Ник. Врач протиснулся мимо них и толкнул закрытую дверь.

— Заперта. Помогите мне открыть ее. Братья молча наблюдали, как санитары высадили дверь. Врач прошел в спальню.

— Принесите носилки, — крикнул он и, подойдя к лежащему Джаду, спросил:

— С вами все в порядке?

— В больницу, — пробормотал Джад, не в силах открыть глаза.

— Мы уже едем туда.

Санитары внесли носилки, умело положили на них Джада И укрыли его одеялами.

— Пора сматываться, — буркнул Рокки. Заметив уходящих мужчин, врач наклонился над лежащим на носилках Джадом.

— Ну, как ты? — в его голосе слышалась искренняя забота.

— Прекрасно, — Джад попытался улыбнуться, но мышцы лица его не слушались. — Спасибо, Петер.

— Поехали? — кивнул Петер санитарам.

Глава 15

На этот раз Джада поместили в другую палату, но медицинская сестра осталась та же. Когда Джад открыл глаза, она сидела около кровати.

— Ну, вот мы и проснулись, — строго сказала она. — Доктор Харрис хочет вас видеть. Я передам, что вы проснулись, — она встала и вышла из палаты.

Джад осторожно сел, пошевелил руками и ногами, посмотрел на стул, стоящий у противоположной стены, сначала левым глазом, потом правым.

— Необходима консультация? — в палату вошел доктор Сеймур Харрис. — Похоже, вы становитесь нашим постоянным клиентом. Знаете, сколько вам уже это стоит? Нам придется обслуживать вас по льготному тарифу… Ну ладно, шутки в сторону. Как ты спал, Джад? — он присел на краешек постели.

— Как младенец. Что вы мне дали?

— Инъекцию фенобарбитала.

— Который час?

— Полдень.

— Мой Бог! — воскликнул Джад. — Я должен выбраться отсюда.

— Джад, тебе необходимо полежать два-три дня. А потом поехать на месяц отдохнуть.

— Благодарю, Сеймур.

— Только благодарности мне не нужны.

— У меня есть очень важное дело.

— Ты знаешь, кто самые отвратительные пациенты на свете? — вздохнул доктор Харрис. — Врачи. — Он сменил тему разговора, чувствуя свое поражение:

— Петер провел здесь всю ночь. Он звонит каждый час и очень беспокоится. Он считает, что прошлой ночью тебя хотели убить.

— Врачи очень мнительны.

— Ты психоаналитик, — пожал плечами Харрис. — Возможно. Ты знаешь, что делаешь, но я не поставил бы на это и пенни. Ты уверен, что не сможешь остаться здесь на несколько дней?

— Нет.

— О'кей, тигр. Я выпущу тебя завтра.

Джад начал протестовать, но Харрис тут же оборвал его.

— Никаких возражений. Сегодня воскресенье. В этот день все должны отдыхать.

— Сеймур…

— И еще. Мне бы не хотелось изображать курицу-наседку, но что ты ел в последнее время?

— Не знаю. По-моему, что и всегда.

— Непохоже. Ладно. Я дам мисс Бедпен двадцать четыре часа, чтобы она откормила тебя. И, Джад…

— Да?

— Будь осторожен. Мне не хотелось бы терять хорошего клиента, — и доктор Харрис вышел из палаты.

Джад на мгновение закрыл глаза. Когда он открыл их вновь, симпатичная ирландка в белоснежном халате вкатывала в палату уставленный тарелками столик.

— Вы проснулись, доктор Стивенс, — улыбнулась она.

— Сколько времени?

— Шесть часов вечера. Он проспал весь день.

— У вас сегодня праздничный обед — индейка. Завтра — Рождество.

— Я знаю, — ему не хотелось есть, пока он не откусил первый кусочек, и неожиданно понял, что голоден как волк. Доктор Харрис приказал выключить телефон, и Джада никто не беспокоил. Он лежал в кровати, набираясь сил. Завтра они наверняка ему понадобятся.

В десять утра следующего дня доктор Сеймур Харрис влетел в палату Джада.

— Как мой любимый пациент? — просиял он. — Ты становишься похожим на человека.

— Я чувствую себя почти человеком, — улыбнулся Джад.

— Прекрасно. К тебе посетитель. Я не хотел, чтобы он испугался, увидев тебя.

Петер. А может, Нора. В последнее время они только и делают, что навещают его в больнице.

— Это лейтенант Макгрейви, — продолжал доктор Харрис. У Джада перехватило дыхание. — Он очень хочет поговорить с тобой. Он уже здесь и только хотел убедиться, что ты проснулся.

Итак, его все же арестуют; Анджели болен, и Макгрейви может как угодно манипулировать фактами. Как только он попадет к нему в руки, не останется никакой надежды. Надо скрыться до того, как Макгрейви придет сюда.

— Попроси, пожалуйста, сестру позвать парикмахера, — сказал Джад. — Мне хотелось бы побриться, — его голос звучал, вероятно, не совсем обычно, потому что доктор Харрис как-то странно посмотрел на него. А может быть, Макгрейви успел рассказать о нем?

— Конечно, Джад, — и Харрис ушел.

Как только за ним закрылась дверь, Джад поднялся с постели. Две ночи и день полноценного сна сотворили чудо. Его еще немного пошатывало, но Джад не сомневался, что это скоро пройдет. Сейчас надо действовать быстро. Ему потребовалось лишь три минуты, чтобы одеться. Приоткрыв дверь, Джад убедился, что никто не может остановить его, и направился к служебной лестнице. Когда он начал спускаться, открылся лифт, и Макгрейви, выйдя из него, пошел к палате Джада. За ним следовали полицейский в форме и два детектива в гражданской одежде. Джад быстро сбежал вниз и вышел через приемный покой. В квартале от больницы он поймал такси.

Войдя в палату и увидев пустую кровать, Макгрейви повернулся к своим спутникам: «Удрал. Попытайтесь перехватить его в больнице».

Затем он склонился над телефоном.

— Это Макгрейви, — сказал он, соединившись с Девятнадцатым участком. — Срочно. Объявите всеобщий розыск. Доктор Стивенс… Джад. Мужчина. Белый. Возраст…

Такси подвезло Джада к месту работы. Теперь слово «безопасность» для него не существовало. Вернуться к себе в квартиру он не мог. Придется устраиваться где-нибудь в отеле. Заходить в кабинет тоже рискованно, но, к сожалению, необходимо. Ему нужен номер телефона.

Джад заплатил шоферу и вошел в вестибюль. Все тело ныло, но он понимал, что медлить нельзя. Маловероятно, чтобы они ждали его в кабинете, но зачем искушать судьбу. В данный момент вопрос заключался в том, кто доберется до него первым, полиция или убийцы.

Подойдя к кабинету, он открыл дверь и, войдя, тут же запер ее за собой. Комнаты казались чужими и враждебными, и Джад осознал, что больше никогда не сможет принимать здесь пациентов. Его охватила ярость. Какое право имел этот Дон Винтон так изменить его жизнь?! Он представил себе сцену, происшедшую после возвращения братьев с сообщением, что им не удалось убить его. Если Джад правильно представлял характер Дона Винтона, тот, наверное, чуть не лопнул от злости. И следующее покушение не заставит себя ждать.

Джад пришел в кабинет, чтобы взять телефон Анны. Потому что в больнице он кое-что вспомнил: во-первых, Анна несколько раз приходила перед Джоном Хансеном, во-вторых, она часто болтала с Кэрол. Что если та сообщила ей какую-нибудь безобидную информацию, ставшую теперь смертельно опасной. И если так, ее надо предупредить.

Открыв ящик стола, он достал адресную книгу и, найдя телефон Анны, снял трубку.

— Коммутатор слушает, — ответил бесстрастный голос. — По какому номеру вы звоните?

Джад продиктовал номер. Через некоторое время телефонистка ответила: «Извините, но вы неправильно набрали номер. Проверьте, пожалуйста, еще раз по телефонному справочнику».

— Благодарю вас, — ответил Джад и положил трубку. Он вспомнил, что его служба ответов также не сумела связаться с Анной. Должно быть, он неправильно переписал номер в книгу. Но ему необходимо поговорить с ней.

Через пятнадцать минут, записав адрес Анны: 617 Вудсайд-авеню, Бейонн, Нью-Джерси, Джад стоял в пункте проката автомобилей. Еще несколько минут спустя он выехал из гаража. Проехав квартал, Джад свернул на перпендикулярную улицу и, убедившись, что за ним не следят, направился к мосту Джорджа Вашингтона и далее в Нью-Джерси. Приехав в Бейонн, он остановился на бензозаправке, чтобы узнать, куда ехать дальше.

— На углу налево и там третья улица направо, — ответили ему.

Поблагодарив, Джад поехал в указанном направлении. От одной мысли, что ему предстоит увидеться с Анной, его сердце учащенно забилось. Что он должен сказать, чтобы не испугать ее? Будет ли дома ее муж?

Повернув на Вудсайд-авеню, Джад посмотрел на номера домов. Начинаются с девятки, а сами здания маленькие, старые и довольно обшарпанные. Он поехал дальше. Номера начинались уже с семерки, но дома превратились просто в лачуги. Анна же жила в прекрасном, окруженном лесом доме. Здесь деревьями и не пахло. Подъезжая к указанному дому, Джад уже предчувствовал, что он там увидит. Вместо номера 617 оказался заросший бурьяном пустырь.

Глава 16

Он сидел в машине, стараясь понять, что же происходит. Неправильный телефонный номер мог оказаться ошибкой. Можно случайно указать не тот адрес. Но не то и другое вместе. Анна сознательно обманывала его. И если она обманула его с адресом, то что же еще могло быть ложью? Джад заставил себя объективно проанализировать все, что он действительно знал о ней. Анна пришла к нему в кабинет без всяких рекомендаций и настояла, чтобы он принял ее. За четыре недели ей удалось сохранить в тайне ту проблему, которую, по ее словам, она затруднялась разрешить сама, а затем неожиданно объявила, что все в порядке и она уходит. После каждого посещения она платила наличными, и теперь не представлялось возможным отыскать ее по чекам. Какую же цель преследовала она, сначала став его пациентом, а потом исчезнув? Напрашивался лишь один ответ. Джаду стало нехорошо.

Чтобы подготовить его убийство, необходимо узнать распорядок дня, планировку кабинета и прочие мелочи. И кто мог сделать это лучше, чем пациент? Вот зачем приходила к нему Анна. Ее послал Дон Винтон. Она узнала все, что требовалось, и пропала, не оставив следа.

Если это притворство, то как легко он на него клюнул. Она, наверно, смеялась до упаду, рассказывая Дону Винтону о встречах с ним, этим идиотом, называющим себя психоаналитиком и знающим все о характерах людей. Он по уши влюбился в женщину, которую сам интересовал лишь как объект убийства. Неплохо для знатока человеческих душ. Мог бы получиться любопытный доклад для Американской психиатрической ассоциации.

Но если это не так? Допустим, Анна приходила к нему с вполне реальной проблемой, используя вымышленное имя, потому что боялась вызвать чье-то недовольство. Со временем проблема разрешилась, и она пришла к выводу, что больше не нуждается в его помощи. Но Джад понимал, что это слишком просто. Шестое чувство подсказывало ему, что в объяснении ее загадочного поведения лежал ключ к пониманию происходящего. Возможно, Анну заставили действовать против ее воли. Но даже придя к этому выводу, Джад чувствовал себя дураком. Он представлял ее благородной дамой, попавшей в беду, а себя — рыцарем в сверкающих доспехах. Подготавливала ли она его убийство? Он обязан это выяснить любым способом.

Из дома напротив вышла пожилая женщина в потрепанном халате и пристально посмотрела на него. Джад включил мотор, развернул автомобиль и поехал к мосту Джорджа Вашингтона. Сзади несколько машин. Любая из них могла следовать за ним из самого Нью-Йорка. Но разве они будут следить за ним? Они нападут, едва увидев его. Но он не станет сидеть и ждать. Он должен напасть сам, выбить их из колеи, привести Дона Винтона в такую ярость, что тот ошибется и подставит себя под удар. И это надо сделать до того, как Макгрейви схватит его самого и посадит за решетку.

Подъезжая к Манхеттену, Джад уже не сомневался в том, что Анна — единственный путь к раскрытию тайны. И завтра она покинет Америку.

И тут Джад понял, что у него остался один шанс отыскать ее.

Перед рождественскими праздниками в кассах Пан-Ам всегда полно туристов, собирающихся лететь во все концы света. Джад подошел к стойке и попросил позвать администратора. Девушка в форме Пан-Ам, одарив его профессиональной улыбкой, предложила подождать: администратор звонил по телефону.

— Чем я могу вам помочь?

Джад обернулся. Перед ним стоял высокий мужчина средних лет, с усталым лицом.

— Я Френдли, Чарльз Френдли. Что я могу для вас сделать?

— Доктор Стивенс. Я пытаюсь найти одного из моих пациентов. Она заказала билет на самолет, вылетающий завтра в Европу.

— Фамилия?

— Блейк. Анна Блейк, — он на секунду запнулся. — Возможно, билеты заказаны на мистера и миссис Энтони Блейк.

— Куда она летит?

— Я…, я не уверен.

— Она вылетает утром или днем?

— Я даже не знаю, летит ли она самолетом вашей компании.

— Тогда, боюсь, я ничем не смогу вам помочь, — холодно заметил мистер Френдли.

— Это очень важно, — Джад почувствовал охватывающую его панику. — Я должен найти ее до того, как она улетит.

— Доктор, самолеты Пан-Ам один или более раз в день отправляются в Амстердам, Барселону, Берлин, Брюссель, Копенгаген, Дублин, Дюссельдорф, Франкфурт, Гамбург, Лиссабон, Лондон, Москву, Мюнхен, Штутгарт и Вену. Как, впрочем, и самолеты других международных компаний. Вам придется связаться с каждой из них. И я сомневаюсь, что они смогут вам помочь, если вы не знаете время отправления, — на лице администратора отразилось нетерпение. — А теперь прошу меня извинить, — он повернулся, чтобы уйти.

— Подождите! — воскликнул Джад. Как он мог объяснить, что это его последний шанс остаться в живых, его последняя надежда выяснить, кто пытается его убить.

— Да? — Френдли смотрел на него с плохо скрываемым раздражением.

— Разве у вас нет общей компьютерной системы? — спросил Джад, выдавив из себя заискивающую улыбку, — которая может сообщить сведения о…

— Если вам известен номер рейса, — оборвал его Френдли и ушел.

Джад стоял, не в силах сдвинуться с места. Шах и мат. Он потерпел поражение. Дальше пути нет.

Мимо прошла группа итальянских священников в черных до пола сутанах и шляпах с широкими полями, будто шагнувших сюда прямо из средних веков. Они о чем-то оживленно говорили и, судя по всему, подшучивали над самым молодым из них, юношей лет двадцати. «Должно быть, возвращаются после отпуска в Рим, — подумал Джад, невольно прислушиваясь к их болтовне. — Рим… Анна полетит туда…опять Анна».

— …guarda te che ha fatta il Don Vinton [1].

Джад остановился как вкопанный. Кровь бросилась ему в лицо. Он схватил за руку маленького толстяка, произнесшего эти слова.

— Извините меня, — он вдруг охрип. — Вы только что сказали «Дон Винтон»?

Священник, ничего не понимая, взглянул на Джада, похлопал его по плечу и хотел отвернуться.

— Подождите! — Джад крепко держал его за руку.

— Е un americano matto [2], — сказал толстяк, глядя на остальных.

На Джада обрушился вихрь итальянских слов. Краешком глаза он заметил наблюдающего за ним мистера Френдли. Тот вышел из-за стойки и направился к ним. Джад старался подавить поднимающуюся в нем панику. Он отпустил руку священника и, наклонившись к нему, отчетливо произнес: «Дон Винтон».

Тот пристально посмотрел на Джада, а затем его лицо расплылось в широкой улыбке: «Don Vinton».

Администратор быстро приближался. Джад поощряюще кивнул. Священник указал на юношу: «Дон Винтон — Большой Человек».

И наконец все стало ясно.

Глава 17

— Не так быстро, — прохрипел Анджели. — Я не могу понять ни слова.

— Извините, — Джад глубоко вздохнул. — Я нашел ответ, — он так обрадовался, услышав голос Анджели. — Я знаю, кто пытается меня убить. Я знаю, кто такой Дон Винтон.

— Мы не нашли никакого Дона Винтона, — скептически заметил Анджели.

— А знаете почему? Такого человека нет.

— Вы можете говорить медленнее?

— Дон Винтон — это не имя, — голос Джада дрожал от возбуждения. — Это итальянское выражение. Оно означает «Большой Человек». Именно это и пытался сказать Моуди. Что за мной охотится «Большой Человек».

— Я не понимаю, доктор.

— Это выражение не имеет смысла в английском языке, но, если вы скажете его на итальянском, неужели оно вам ни о чем не напомнит? Организация убийц, возглавляемая Большим Человеком?

Последовало долгое молчание.

— Коза ностра?

— Кто еще мог собрать столько убийц и такой арсенал оружия? Кислота, бомбы, пистолеты? Помните, я говорил вам, что человек, которого мы ищем, должен быть выходцем из южных стран Европы или латиноамериканцом? Он итальянец!

— Это не имеет смысла. С какой стати Коза ностра хочет вас убить?

— Не имею понятия. Но я прав. И это согласуется со словами Моуди. Он говорил, что за мной охотится группа людей.

— Это самая безумная идея, которую я когда-либо слышал, — заметил Анджели. И после паузы добавил:

— Но, полагаю, все возможно.

Джад почувствовал безмерное облегчение. Если бы Анджели отказался его слушать, к кому еще ему обращаться?

— Вы кому-нибудь говорили об этом?

— Нет.

— И не надо! Если вы правы, от этого зависит ваша жизнь. Не появляйтесь около квартиры и кабинета.

— Хорошо, — пообещал Джад. — Кстати, не знаете ли вы, получил Макгрейви ордер на мой арест?

— Да, — ответил Анджели и, поколебавшись, добавил:

— Если Макгрейви вас схватит, вы не доберетесь живым до полицейского участка.

Мой Бог! Значит, он прав насчет Макгрейви. Но он не верил, что лейтенант — организатор всех убийств. Кто-то направлял его… Дон Винтон. Большой Человек.

— Вы меня слушаете?

— Да… — во рту у Джада пересохло. Мужчина в сером пальто стоял у телефонной будки и смотрел на него. Тот ли это мужчина, которого он видел раньше?

— Анджели…

— Да?

— Я не знаю остальных убийц. Я не знаю, как они выглядят. Как мне остаться в живых, пока их не поймают? Мужчина по-прежнему смотрел на него.

— Мы выйдем прямо на ФБР. У одного моего приятеля там большие связи. Он позаботится о вашей безопасности. О'кей? — голос Анджели вселял уверенность.

— О'кей, — благодарно ответил Джад.

— Где вы находитесь?

— В телефонной будке в нижнем вестибюле здания Пан-Ам.

— Никуда не уходите. Держитесь в гуще людей. Я к вам еду, — раздались короткие гудки, Анджели положил трубку.

Макгрейви положил трубку на рычаг, а в груди возникло щемящее чувство. За долгие годы он привык иметь дело с убийцами, насильниками, мерзавцами всех мастей, и глубоко внутри у него сформировалась защитная оболочка, дающая возможность по-прежнему верить в доброту и человечность.

Но продажный полицейский — это совсем другое дело. Коррупция полицейских — это та ржавчина, которая разъедает все изнутри. За спиной послышались шаги, а затем невнятные голоса, но он не обернулся. Двое полицейских провели здоровенного верзилу в наручниках. У одного был синяк под глазом, другой прижимал платок к разбитому носу. Эти парни каждый день рискуют жизнью, но никогда не попадут на первые страницы газет. А полицейский-преступник всегда будет сенсацией. И кто? Его собственный напарник.

Поднявшись, он вышел в коридор, подошел к кабинету капитана и, постучав, вошел. За обшарпанным столом с сигарой во рту сидел капитан Бертелли, рядом с ним два агента ФБР.

— Ну? — спросил капитан, подняв голову.

— Все точно, — ответил Макгрейви. — Сержант подтвердил, что он зашел и взял ключ Кэрол Робертс в среду днем и вернул его около полуночи. Поэтому тест на парафин дал отрицательный результат. Он проник в кабинет доктора Стивенса, воспользовавшись настоящим ключом. Сержант не задал никаких вопросов, потому что знал, что Анджели работает по этому делу.

— Вам известно, где он сейчас? — спросил младший из агентов.

— Нет. Мы потеряли его след. Он может быть где угодно.

— Он охотится за доктором Стивенсом, — вмешался второй агент.

— Какие шансы у доктора остаться в живых? — спросил капитан Бертелли.

— Если они найдут его первыми, никаких. Капитан кивнул.

— Мы должны найти его. И мне нужен Анджели. Живым или мертвым, — он посмотрел на Макгрейви. — Но он должен быть здесь.

— Кто-нибудь знает, что вы уехали со мной? — спросил Анджели.

— Ни один человек, — успокоил его Джад.

— Вы никому не говорили о своих подозрениях насчет «Коза ностры»?

— Только вам.

Они пересекли мост Джорджа Вашингтона и направились в Нью-Джерси. Как все изменилось. Раньше его наполняло предчувствие беды, а теперь, рядом с Анджели, он больше не чувствовал себя дичью. Он стал охотником. И эта мысль принесла удовлетворение.

По предложению Анджели Джад оставил взятый напрокат автомобиль и пересел в полицейскую машину детектива. Они мчались на север по Интерстейт Парквей. В Оранджбурге они свернули и направились к Олд Таппану.

— Просто потрясающе, доктор, что вы разобрались в происходящем.

— Мне следовало понять это раньше, когда стало ясно, что тут замешан не один человек, а организация, использующая профессиональных убийц. Думаю, Моуди заподозрил это, как только обнаружил бомбу в моей машине. Они имеют доступ к любому оружию.

И Анна. Она участвовала в операции, подготавливая его убийство. Тем не менее он не испытывал к ней ненависти. Что бы она ни сделала. Анджели свернул на узкую дорогу, ведущую к лесу.

— Ваш друг знает о нашем приезде? — спросил Джад.

— Я позвонил ему. Он готов нас принять.

Они проехали чуть больше мили и остановились перед высокими воротами. Наверху Джад заметил небольшую телевизионную камеру. Раздался щелчок, ворота раскрылись и тут же захлопнулись вслед за ними. Теперь они ехали по длинной аллее. Впереди, сквозь деревья, Джад видел огромный дом. На крыше в лучах зимнего солнца сверкала бронзовая белочка.

Без хвоста.

Глава 18

В залитом неоновым светом, звуконепроницаемом центре связи полиции Нью-Йорка двенадцать операторов, по шесть с каждой стороны, сидели перед гигантским коммутатором. Как только поступал сигнал, оператор по пневмопочте передавал его содержание диспетчеру, который, в свою очередь, связывался с полицейским участком или патрульной машиной. Звонки не прекращались ни днем, ни ночью. Они обрушивались на операторов, как река трагедий, текущая от обитателей метрополиса. Мужчины и женщины, испуганные, одинокие, отчаявшиеся, пьяные, избитые, умирающие…

В этот понедельник напряжение в центре возросло еще больше. Хотя операторы по-прежнему с предельным вниманием делали свое дело, они ощущали присутствие детективов и агентов ФБР, которые приходили и уходили, отдавали и получали приказы, развертывая огромную электронную сеть для поимки Джада Стивенса и Френка Анджели.

Войдя, Макгрейви увидел, что капитан Бертелли разговаривает с Алланом Салливаном, членом муниципальной комиссии по преступности. Макгрейви встречал его раньше и знал как честного и решительного человека. Заметив детектива, капитан замолчал и вопросительно посмотрел на него.

— Кое-что есть», — сказал Макгрейви. — Мы нашли свидетеля, ночного сторожа из дома напротив. В среду, когда неизвестные вломились в кабинет доктора Стивенса, он как раз дежурил и видел, что в подъезд вошли двое мужчин. Они открыли дверь своим ключом, поэтому он решил, что они там работают.

— Вы показали ему фотографии?

— Да. Он опознал Анджели.

— Считается, что в среду Анджели находился дома в постели?

— Да.

— Как насчет второго мужчины?

— Сторож его плохо рассмотрел. Один из операторов повернулся к ним.

— Вас, капитан. Дорожная полиция Нью-Джерси.

— Капитан Бертелли слушает, — сказал он, взяв трубку. — Вы уверены?… Хорошо!.. Направьте туда все машины. Перекройте дороги. Чтобы мышь не проскочила. Держите нас в курсе… Благодарю, — он взглянул на Макгрейви и Салливана. — Похоже, нам повезло. Патрульный в Нью-Джерси заметил машину Анджели в районе Бранджбурга. Дорожная полиция сейчас прочесывает этот район.

— Доктор Стивенс?

— Сидел рядом с Анджели. Живой. Не волнуйтесь. Они их найдут.

Макгрейви достал две сигары и, зная, что Салливан не курит, протянул одну Бертелли, а вторую взял себе.

— Мы узнали некоторые интересные подробности из жизни доктора Стивенса, — сказал он, выпустив облако дыма. — Я только что говорил с его другом, доктором Петером Хадли. Несколько дней назад, когда Хадди зашел в кабинет к доктору Стивенсу, он застал там Анджели с пистолетом в руке. Анджели понес какую-то чушь о том, что они ждут вора. Но я думаю, что появление доктора Хадли спасло Стивенсу жизнь.

— Как вы вышли на Анджели? — спросил Салливан у Макгрейви.

— Сначала прошел слух, что Анджели берет деньги с владельцев магазинов. Когда я стал проверять пострадавших, все они молчали как рыбы. Их запугали, но кто именно, я так и не узнал. Анджели я ни о чем не сказал, но стал пристально за ним наблюдать. Когда убили Хансена, Анджели подошел ко мне и спросил, не может ли он работать со мной по этому делу. При этом он что-то говорил о том, как он восхищается мной и моими методами и вообще всегда мечтал стать моим напарником. Я понимал, что это неспроста, но, получив разрешение капитана Бертелли, пошел ему навстречу. Неудивительно, что ему хотелось заняться расследованием этого преступления. Он замешан в нем по уши. Не зная о роли доктора Стивенса в убийствах Джона Хансена и Кэрол Робертс, я тем не менее решил использовать его, чтобы вывести Анджели на чистую воду. Я сказал ему, что собираюсь посадить доктора в тюрьму по обвинению в убийстве. Я считал, что теперь Анджели, почувствовав себя в безопасности, расслабится и потеряет бдительность.

— И что, получилось?

— Нет. Анджели удивил меня, изо всех сил стараясь помочь доктору Стивенсу избежать ареста.

— Но почему? — спросил Салливан.

— Потому что он пытался убить доктора и не смог бы добраться до него в тюрьме.

— Когда Макгрейви начал нагнетать атмосферу, — вмешался капитан Бертелли, — Анджели пришел ко мне и намекнул, что лейтенант относится к доктору с предубеждением.

— Потом мы убедились, что находимся на правильном пути, — продолжал Макгрейви. — Стивенс нанял частного детектива Нормана Моуди. Я посмотрел дело Моуди и обнаружил, что он уже сталкивался с Анджели, который обвинил его клиента в хранении наркотиков. Моуди утверждал, что дело сфабриковано. Похоже, он был прав.

— Итак, Моуди повезло, и он сразу нашел ответ.

— Удача тут ни при чем. У Моуди светлая голова. Он сразу предположил, что Анджели замешан в этом деле. Найдя бомбу в машине Стивенса, он передал ее ФБР и попросил определить, кто ее поставил.

— Он опасался, что, если она попадет в полицию, Анджели найдет способ от нее избавиться?

— Я тоже так думаю. Но кто-то ошибся, и Анджели послали копию донесения. Теперь он знал, что Моуди следит за ним. Но настоящая удача пришла, когда Моуди сказал «Дон Винтон».

— «Большой Человек» в «Коза ностра»?

— Да. По непонятной нам причине кто-то в «Коза ностра» стремится убрать доктора Стивенса.

— Как вам удалось связать Анджели с «Коза ностра»?

— Я вновь обратился к тем торговцам, у которых вымогал деньги Анджели. Когда я упомянул «Коза ностра», они все рассказали. Анджели работал на одну из семей, но стал слишком жаден и решил поживиться на стороне.

— Почему «Коза ностра» хочет убить доктора Стивенса?

— Я не знаю. Мы рассматриваем несколько версий, — Макгрейви тяжело вздохнул. — Мы допустили две серьезные ошибки. Анджели ускользнул от слежки, а доктор Стивенс удрал из больницы прежде, чем я успел предупредить его и предоставить убежище.

— Капитан Бертелли, — позвал оператор. Капитан схватил трубку и затем, ничего не говоря, медленно положил ее на рычаг.

— Они потеряли его, — сказал он, повернувшись к Макгрейви.

Глава 19

Энтони Демарко обладал «мана». Джад физически ощущал исходящие от него волны обжигающей энергии. Когда Анна говорила, что ее муж красив, она не преувеличивала.

У Демарко было классическое римское лицо с безупречной линией носа, угольно-черными глазами и седыми прядями в темно-каштановых волосах. Высокий и атлетически сложенный, чуть старше сорока лет, он двигался с мягкой грацией лесного зверя.

— Что бы вы хотели выпить, доктор? — спросил он мелодичным голосом.

Джад покачал головой, зачарованный стоящим перед ним мужчиной. Любой мог бы поклясться, что перед ним совершенно нормальный, милый человек, радушный хозяин, встречающий дорогого гостя. Они находились в большой, отделанной деревом библиотеке. Джад, Демарко, детектив Анджели, Рокки и Ник Ваккаро, пытавшиеся убить доктора в его квартире. Теперь Джад знал, против кого он боролся. Если слово «боролся» соответствовало действительности. Он сам влез в ловушку, сам позвонил и пригласил Анджели приехать и забрать его! Анджели — Иуда, приведший его на бойню.

— Я много слышал о вас, — Демарко разглядывал его с искренним интересом. Джад промолчал.

— Извините за то, что пришлось привезти вас сюда не совсем обычным способом, но мне хотелось задать вам несколько вопросов, — он улыбнулся. Джад предчувствовал его слова и лихорадочно обдумывал ответ.

— О чем вы говорили с моей женой, доктор Стивенс?

— С вашей женой? — в голосе Джада звучало изумление. — Я не знаю вашей жены.

Демарко укоряюще покачал головой.

— В последний месяц она приходила к вам два раза в неделю.

Джад нахмурился.

— У меня нет пациентки по фамилии Демарко.

— Возможно, — Энтони понимающе кивнул. — Она использовала другое имя. Например, свою девичью фамилию. Блейк. Анна Блейк.

— Анна Блейк? — казалось, Джад искренне удивлен. Братья Ваккаро придвинулись ближе.

— Нет, — резко бросил Демарко. Он повернулся к Джаду, его дружелюбие исчезло. — Доктор, если вы пытаетесь шутить со мной, учтите, что вам это даром не пройдет.

Джад взглянул ему в глаза и понял, что тот не шутил. Его жизнь висела на волоске.

— Делайте что вам угодно, — негодующе воскликнул он. — До этого момента я понятия не имел, что Анна Блейк — ваша жена.

— Возможно, это правда, — вмешался Анджели. — Он…

— О чем вы говорили с моей женой? — повторил Демарко, игнорируя слова Анджели.

Итак, наступила развязка. Как только Джад увидел бронзовую белочку на крыше, он все понял. Анна не участвовала в подготовке убийства. Она — жертва, как и он сам. Анна выходила замуж за преуспевающего владельца строительной компании, не подозревая, кто он есть на самом деле. Затем в какой-то момент она заподозрила, что ее муж занимается темными и страшными делами. Не имея возможности поговорить с кем-нибудь из близких, Анна обратилась к помощи психоаналитика, совершенно незнакомого человека, которому она могла бы все рассказать. Но в кабинете Джада обязательства, данные мужу, не позволили ей обсуждать то, что ее волновало.

— Практически ни о чем, — ответил Джад ровным голосом. — Ваша жена отказалась сказать, в чем заключается ее проблема.

— Вы должны придумать что-то посущественнее, — Демарко буравил доктора своими черными глазами. Как он, наверное, испугался, узнав, что его жена, жена главаря «Коза ностра», ходит к психоаналитику. Неудивительно, что Демарко начал убивать, чтобы добраться до записей бесед с Анной.

— Повторяю, ваша жена не захотела говорить о том, что ее беспокоит.

— Это заняло бы десять секунд. Я точно знаю, сколько времени она проводила в вашем кабинете. О чем она говорила? Она наверняка сказала, кто я такой?

— Только то, что вы — владелец строительной компании. — Демарко продолжал пристально смотреть на Джада, и тот почувствовал, как на лбу выступают капельки пота.

— Я читал о психоанализе, доктор. Пациент говорит обо всем, что у него на душе.

— Это часть терапии. Именно поэтому я никуда не продвинулся с миссис Блейк, миссис Демарко. Я собирался сказать ей, что она не нуждается в моих услугах.

— Но не сказали?

— Необходимость в этом отпала. В пятницу Анна сообщила мне, что улетает в Европу.

— Анна передумала. Она не хочет ехать со мной в Европу. Вы знаете почему?

— Нет, — Джада удивил этот вопрос.

— Из-за вас, доктор.

У Джада екнуло сердце, но он постарался ничем себя не выдать.

— Я не понимаю.

— Конечно, вы понимаете. У нас с Анной прошлой ночью состоялся долгий разговор. Она думает, что совершила ошибку, выйдя за меня замуж. Она несчастлива со мной и считает, что должна уйти к вам, — Демарко говорил почти гипнотическим шепотом. — И я хочу, чтобы вы рассказали обо всем, что происходило в то время, когда вы оставались в кабинете вдвоем, а она лежала на вашей кушетке.

Он ей не безразличен? Вихрь чувств захлестнул Джада. Но какую пользу принесет это им обоим? А Демарко пристально смотрел на него, ожидая ответа.

— Ничего не происходило. Если вы знакомы с основами психоанализа, то должны знать об эмоциональной трансформации, происходящей с каждой из пациенток. В тот или другой момент она приходит к выводу, что влюблена в своего доктора. Это быстро проходит. — Демарко смотрел Джаду прямо в глаза. — Почему вы решили, что Анна приходила повидаться со мной?

Демарко подошел к большому письменному столу и взял нож для резки бумаги, выполненный в виде обоюдоострого кинжала.

— Один из моих людей видел, как Анна вошла в тот дом, где вы работаете. Там принимают и детские врачи, поэтому он решил, что она готовит для меня маленький сюрприз. Ее проследили до вашего кабинета, — он повернулся к Джаду. — Это был сюрприз, можете не сомневаться. Она ходит к психиатру. Жена Энтони Демарко! И рассказывает о моих личных делах.

— Я же говорил, что…

— Commissione [3]собрал совещание, — мягким голосом продолжал Демарко. — Они решили, что я должен убить ее, как мы убиваем любого предателя. — Теперь он ходил по комнате, напоминая Джаду опасного, загнанного в клетку зверя. — Но они не могут приказывать мне, как простому крестьянину. Я, Демарко, Саро [4]. Я пообещал им, что, если она обсуждала мои личные дела, я убью человека, с которым она говорила. Вот этими двумя руками, — он вытянул вперед руки с кинжалом в одной из них. — Это вы, доктор.

— Вы делаете ошибку, если…

— Нет. Знаете, кто сделал ошибку? Анна, — он оглядел Джада с головы до ног. — Как она могла даже подумать, что вы лучше меня? — в его голосе слышалось искреннее удивление. Кто-то из братьев Ваккарао хихикнул. — Вы — ничто. Ничтожество, которое каждый день идет в свой кабинет и зарабатывает…, сколько? Тридцать тысяч в год? Пятьдесят? Сто? Да я делаю больше за неделю, — под давлением бушующих в нем страстей маска Демарко сползала все быстрее. Он начал говорить короткими отрывистыми фразами, его красивое лицо исказилось. Анна видела лишь респектабельный фасад Демарко. Джад же смотрел в открывшееся лицо маньяка, жаждущего убивать, убивать, убивать. — Ты и эта маленькая putana нашли друг друга!

— Это не так, — возразил Джад. Глаза Демарко сверкнули.

— Она для тебя ничего не значит?

— Я уже говорил вам. Она — обычный пациент.

— О'кей, ты сам скажешь ей об этом.

— Скажу ей что?

— Что тебе на нее наплевать. Я пришлю ее сюда. Я хочу, чтобы ты поговорил с ней наедине.

У Джада забилось сердце. Ему дадут шанс спасти себя и Анну. Демарко махнул рукой, и все, кроме Джада, вышли из библиотеки. Он улыбнулся, маска вновь заняла свое место.

— Пока Анна ничего не знает, она будет жить. Вы должны убедить ее поехать со мной в Европу.

У Джада пересохло во рту. В глазах Демарко появился победный блеск. И Джад знал почему. Он недооценил своего противника. И совершил роковую ошибку.

Демарко не играл в шахматы, но понимал, что владеет пешкой, делающей Джада совершенно беспомощным. Анна. Что бы Джад ни предпринял, она будет в опасности. Если он пошлет ее в Европу, ничего не изменится. Демарко не позволит ей жить. Коза ностра не разрешит этого. В Европе устроят «несчастный случай». Но, если Джад посоветует Анне не ехать, она, выяснив, что с ним произошло, попытается вмешаться и тут же погибнет. Выхода не было: он мог лишь выбрать меньшее из двух зол.

Из окна спальни на втором этаже Анна наблюдала прибытие Джада и детектива Анджели. В первую секунду она с замиранием сердца подумала, что Джад приехал увезти ее из этого ужасного дома. Но тут Анджели достал пистолет и подтолкнул доктора к двери.

В последние два дня Анна узнала всю правду о своем муже. До этого у нее имелись лишь смутные подозрения, настолько невероятные, что она старалась отмести их в сторону. Все началось несколько месяцев назад, когда она поехала в театр и вернулась неожиданно рано, потому что главный герой напился и в середине второго акта свалился со сцены. Энтони предупредил, что у них дома состоится деловая встреча, но она должна закончиться до ее возвращения. Когда Анна приехала, совещание еще продолжалось. И прежде чем ее удивленный муж успел захлопнуть дверь в библиотеку, до нее донесся чей-то сердитый возглас: «Я требую, чтобы мы напали на фабрику сегодня и покончили с этими мерзавцами раз и навсегда». Эти слова, жестокость, написанная на лицах незнакомцев, возбуждение мужа взволновали Анну. Но она поверила сбивчивым объяснениям Энтони, потому что отчаянно хотела, чтобы они оказались правдой. За время их совместной жизни она видела лишь нежного, заботливого мужа. Правда, иногда у него случались вспышки гнева, но он тут же брал себя в руки.

Через пару недель после театрального инцидента Анна сняла трубку, чтобы позвонить, и услышала голос Энтони, разговаривающего с параллельного аппарата: «Сегодня ночью мы возьмем груз из Торонто. Подбери человека, который займется охранником. Он с нами не связан».

Она положила трубку, вся дрожа. «Возьмем груз», «займется охранником» — зловещие слова, но они могли оказаться и невинными деловыми фразами. Осторожно, как бы между прочим, Анна попыталась спросить Энтони о его деловой деятельности и будто наткнулась на стальную стену. Перед ней возник сердитый незнакомец, приказавший ей заниматься домом и не совать нос в чужие дела. Они поссорились. На следующий день Энтони подарил ей бриллиантовое колье и извинился.

Еще через месяц Анна проснулась в четыре утра от стука закрывшейся двери. Она накинула халат и спустилась вниз. Из библиотеки доносились громкие голоса. Приоткрыв дверь, она увидела Энтони и еще пять-шесть незнакомых ей людей, о чем-то горячо спорящих. Боясь, что он рассердится за ее приход, Анна поднялась наверх и легла в постель. На следующее утро за завтраком. Анна спросила, как он спал.

— Прекрасно, — ответил Энтони. — Я уснул часов в десять и ни разу не просыпался.

Теперь Анна поняла, что ее ждут неприятности. Она еще не представляла, какие именно, так как не знала ничего конкретного кроме того, что ее муж по какой-то непонятной ей причине говорит неправду. Какими делами мог он заниматься в четыре утра, да еще с людьми, сильно смахивающими на преступников? Она боялась вновь поговорить об этом с Энтони. Ее охватывала паника. И она ни с кем не могла поделиться своими страхами.

Несколько дней спустя за обедом в загородном клубе кто-то упомянул психоаналитика Джада Стивенса и восхищался его талантом. Анна запомнила имя и на следующей неделе пришла к нему в кабинет.

Первая же встреча с Джадом перевернула ее жизнь. Казалось, ее втянуло в гигантский водоворот. В полном замешательстве Анна едва могла говорить и вышла из кабинета, чувствуя себя школьницей, влюбившейся первый раз в жизни. Она решила, что больше никогда не придет туда, но вернулась, чтобы доказать себе, что случившееся лишь досадное недоразумение. Во второй раз реакция оказалась еще сильнее. Анна всегда считала себя спокойной и реалистически мыслящей женщиной, а тут влюбилась по уши. Она не нашла в себе сил обсуждать с Джадом проблемы, касающиеся ее мужа, поэтому они говорили о другом, и с каждой встречей Анна убеждалась, что ее все сильнее тянет к этому многое понимающему человеку.

Анна осознавала, что это бесполезно, она никогда не разведется с Энтони. Что она за человек, если через шесть месяцев семейной жизни влюбилась в другого мужчину. Нет, больше она не будет встречаться с Джадом.

А затем начали происходить странные события. Убили Кэрол Робертс, Джада сбил автомобиль, она прочла в газетах, что Джад находился в холодильнике компании «Пять Звезд», когда полиция нашла там труп Моуди. Название показалось ей знакомым. Она вспомнила, что видела фирменный бланк этой компании на столе у Энтони.

У нее зародились ужасные подозрения. Казалось невероятным, что ее муж имеет отношение к происходящему и тем не менее… Анна чувствовала, будто находится в страшном сне и не может проснуться. Она не могла поделиться своими страхами с Джадом и боялась говорить о них с Энтони. Она убеждала себя, что подозрения беспочвенны, и Энтони даже не знает о существовании Джада.

И вот сорок восемь часов назад Энтони вошел к ней в спальню и стал расспрашивать о ее визитах к Джаду. Сначала Анна возмутилась тем, что он посмел шпионить за ней, но злость быстро уступила место страху. Глядя на перекошенное яростью лицо Энтони, она поняла, что ее муж способен на все. Даже на убийство.

Тут Анна совершила непоправимую ошибку, намекнув, что неравнодушна к Джаду. Глаза Энтони почернели, и он дернул головой, будто его ударили по лицу.

Только оставшись одна, Анна поняла, в какое опасное положение она поставила Джада, и решила, что не может его покинуть. Утром она сказала Энтони, что не поедет с ним в Европу.

И вот Джад здесь, в этом доме. Его жизнь в опасности, и лишь она виновата в этом.

Открылась дверь, и в спальню вошел Энтони. Пристально посмотрев на Анну, он сказал:

— К вам гость.

Она вошла в библиотеку в желтой юбке и блузке, с побледневшим лицом, обрамленным распущенными волосами. Джад ждал ее один.

— Здравствуйте, доктор Стивенс. Энтони сказал мне, что вы здесь.

У Джада возникло ощущение, что они разыгрывают шараду перед незримой аудиторией. Интуиция подсказывала, что Анна прекрасно понимает происходящее и отдает себя в его руки, готовая последовать любому совету.

А он мог лишь ненадолго отсрочить нависшую над ней беду. Если Анна откажется ехать в Европу, Демарко безусловно убьет ее здесь.

Джад поколебался, тщательно подбирая слова. Малейшая оплошность станет такой же опасной, как и бомба в его автомобиле.

— Миссис Демарко, ваш муж очень расстроен тем, что вы раздумали ехать с ним в Европу.

— Мне очень жаль, — помолчав, ответила Анна.

— Мне тоже. Думаю, вам следует поехать, — Джад повысил голос.

— Что, если я откажусь? — Анна пыталась прочесть ответ в его глазах. — Что, если я просто уйду отсюда?

— Вы не должны этого делать, — внезапная тревога охватила Джада. Она не выйдет из дома живой. — Миссис Демарко, у вашего мужа создалось ошибочное впечатление, что вы влюблены в меня, — она открыла рот, чтобы ответить, но он быстро продолжал:

— Я объяснил ему, что это обычная стадия психоанализа, через которую проходят все пациенты.

— Понятно. Наверное, я напрасно пришла к вам. Мне стоило самой попробовать решить возникшие проблемы, — ее глаза говорили, что она сожалеет о тех неприятностях, которые навлекли на Джада ее действия. — Я все время думаю об этом. Возможно, отдых в Европе пойдет мне на пользу.

Джад облегченно вздохнул. Она поняла.

Но как предупредить Анну о том, что ее ждет? Или она все знает? А если и знает, то что она может сделать? Анна говорила, что любит гулять по лесу. Наверное, ей знакомы все тропинки. И если они…

— Анна… — начал он, понизив голос.

— Уже закончили?

Джад резко обернулся. В библиотеку вошел Демарко, следом за ним Анджели и братья Ваккаро.

— Да, — ответила Анна, взглянув на своего мужа. — Доктор Стивенс считает, что мне следует поехать с вами в Европу. Я собираюсь последовать его совету.

— Я знал, что могу рассчитывать на вас, — улыбнулся Демарко. Достигнув желаемого, он весь лучился очарованием. Казалось, пульсирующая в нем бешеная энергия усилием воли была переключена с черного зла на безграничное добро. Даже Джаду с трудом верилось, что этот благородный дружелюбный Адонис на самом деле хладнокровный маньяк-убийца.

— Мы вылетаем завтра, дорогая. — Демарко повернулся к Анне. — Почему бы тебе не пойти наверх и не начать собираться?

— Я… — ей не хотелось оставлять Джада одного среди этих мужчин. Она беспомощно взглянула на доктора. Тот поощряюще кивнул. — Хорошо, — Анна протянула ему руку. — До свидания, доктор Стивенс.

— Прощайте, — Джад почтительно пожал протянутую руку.

На этот раз он действительно прощался с Анной. И не только с ней. Анна повернулась, кивнула остальным и вышла.

— Разве она не прекрасна? — Демарко смотрел ей вслед. Разные чувства отражались на его лице. Любовь, обладание и что-то еще. Сожаление? О том, что ему предстоит сделать с Анной?

Джад почти физически ощутил очередное переключение в мозгу Демарко. Очарование исчезло, и комната начала заполняться ненавистью.

— Пора идти, доктор, — сказал он.

Джад огляделся, взвешивая возможность побега. Несомненно, Демарко предпочел бы не убивать его в своем доме. Значит, теперь или никогда. Братья Ваккаро пристально наблюдали за каждым его движением. Анджели стоял у окна, положив руку на кобуру.

— Я бы не советовал, — мягко заметил Демарко. — Вы уже труп, так что не надо суетиться. — Он толкнул Джада к двери. Остальные подошли к нему вплотную, и они пошли к выходу.

Поднявшись на второй этаж, Анна остановилась, чтобы наблюдать за холлом внизу. Увидев Джада и остальных мужчин, направлявшихся к выходу, она отпрянула назад и поспешила в спальню. Из окна она увидела, как Джада заталкивали в машину. Анна быстро сняла трубку и набрала номер телефонной станции. Казалось, прошла вечность, прежде чем она услышала голос телефонистки.

— Пожалуйста! Полицию! Срочно!

Тут из— за ее спины появилась мужская рука и нажала на рычаг. Анна вскрикнула и обернулась. Перед ней, улыбаясь, стоял Ник Ваккаро.

Глава 20

Хотя было лишь четыре часа дня, Анджели включил фары. Низко нависшие громады облаков, подгоняемые ледяным ветром, казалось, похоронили саму мысль о солнце. Они ехали чуть больше часа. Рокки Ваккаро сидел около Анджели, Демарко и Джад расположились на заднем сиденье.

Вначале Джад искал взглядом полицейскую машину, надеясь каким-то отчаянным действием привлечь внимание, но Анджели держался проселочных дорог, практически без встречного движения. Они обогнули Миллстоун, выехали на дорогу 206 и направились на юг, к центральной, малонаселенной части Нью-Джерси. Небо разверзлось, и хлынул холодный дождь.

— Потише, — скомандовал Демарко. — Нам не нужны дорожные происшествия.

Анджели послушно сбросил скорость.

— Именно здесь большинство людей совершают ошибку, — Демарко повернулся к Джаду. — Они не планируют все до самого конца.

Джад оценивающе взглянул на своего соседа. Мания величия. Логика и разум уже не имеют для него никакого значения. Спорить с ним бесполезно. Убийства не вызывают у него угрызений совести. Он всегда прав.

Теперь Джад знал ответы на большинство вопросов. Демарко убивал сам, защищая «честь» свою и своей «семьи», «запятнанную» Анной. Джона Хансена он убил по ошибке. Когда Анджели доложил, что произошло, Демарко поспешил в кабинет Джада и нашел там Кэрол. Бедная Кэрол. Она не могла дать ему пленки миссис Демарко, потому что не знала, кто это. Если бы он сдержал свое нетерпение, то мог бы помочь Кэрол разобраться, кого он имеет в виду. Но один из симптомов болезни заключается в том, что при малейшей задержке раздражение переходит в безумную ярость. И Кэрол умерла. Именно Демарко сидел за рулем лимузина, сбившего Джада, а позднее он с Анджели рвался к нему в кабинет. Теперь Джад понимал, почему тогда они не убили его: зная, что Макгрейви считает доктора виновным, они хотели представить его смерть как самоубийство, вызванное угрызениями совести. И полиция прекратила бы расследование.

И Моуди… Бедный Моуди. Когда Джад назвал ему имена детективов, он подумал, что тому знакомо имя Макгрейви. А на самом деле Моуди знал, что с «Коза ностра» связан Анджели. А потом, когда он выяснил, с кем именно…

— Что будет с Анной? — спросил Джад, взглянув на Демарко.

— Не волнуйтесь. Я позабочусь о ней.

— Да, — улыбнулся Анджели.

Джад почувствовал, как его захлестывает бессильная ярость.

— Как я ошибся, выбрав жену вне «семьи», — размышлял Демарко. — Посторонние никогда не поймут, что такое «семья». Никогда.

Они ехали по совершенно пустынной местности. Лишь изредка вдали мелькали корпуса небольших предприятий.

— Мы почти приехали, — сообщил Анджели.

— Ты отлично поработал, — похвалил его Демарко. — Теперь мы тебя спрячем на некоторое время, пока все не успокоится. Куда бы ты хотел поехать?

— Мне нравится Флорида.

— Прекрасно, — одобрительно кивнул Демарко. — Так мы и сделаем.

Справа показались фабричные корпуса. Из трубы поднимался черный дым. Они свернули на узкую дорогу и подъехали к воротам. Появился сторож в плаще с капюшоном. Увидев Демарко, он кивнул и открыл створки. Машина въехала во двор, и ворота захлопнулись.

Они прибыли.

В кабинете Макгрейви в Девятнадцатом участке он сам, капитан Бертелли, трое детективов и двое агентов ФБР склонились над длинным списком имен.

— Здесь все Саро и их помощники «семей» «Коза ностра» на востоке США. К сожалению, мы не знаем, на кого именно работает Анджели.

— Сколько потребуется времени, чтобы это выяснить? — спросил Бертелли.

— В списке больше сорока имен, — заметил один из агентов. — Нам нужно по меньшей мере двадцать четыре часа, но… — он умолк.

— Но доктора Стивенса через двадцать четыре часа не будет в живых, — закончил за него Макгрейви. В кабинет вошел молодой полицейский.

— В чем дело? — спросил Макгрейви.

— Нью-Джерси не знает, насколько это важно, но вы просили докладывать обо всем необычном. Телефонистку попросили связаться с полицией. Звонила женщина, сказала, что это очень срочно, и тут же повесила трубку. Телефонистка ждала некоторое время, но повторного звонка не последовало.

— Откуда она звонила?

— Из городка под названием Олд Таппан.

— Телефонистка записала номер?

— Нет, слишком быстро положили трубку.

— Обидно, — огорчился Макгрейви.

— Забудем об этом, — успокоил его Бертелли. — Наверное, звонила какая-нибудь старая леди, у которой сбежал кот. Зазвонил телефон. Лейтенант снял трубку.

— Макгрейви слушает, — остальные наблюдали, как напряглось его лицо. — Хорошо! Я выезжаю! — Он бросил трубку на рычаг. — Дорожный патруль только что видел машину Анджели на дороге 206, около Миллстоуна.

— Они следуют за ним? — спросил один из агентов.

— Патрульная машина ехала в противоположном направлении. Пока она развернулась, те исчезли. Я знаю этот район. Кроме нескольких фабрик там ничего нет, — он повернулся к агентам:

— Вы сможете быстро выяснить, что это за фабрики и кто их владельцы?

— Попробуем, — один из агентов снял телефонную трубку.

— Я еду туда, — продолжал Макгрейви. — Свяжитесь со мной, когда получите список, — он посмотрел на детективов. — Поехали, — и направился к выходу.

Проехав мимо лачуги сторожа, Анджели направился к зданию, изогнутыми желобами напоминающему доисторическое чудовище. Машина подкатила к переплетению огромных труб и конвейерных линий и остановилась.

Ваккаро, выйдя первым, открыл заднюю дверь со стороны Джада.

— Выходите, доктор, — сказал он, достав пистолет.

Джад неторопливо вылез из машины, Демарко последовал за ним. Тут же в уши ворвался сильный назойливый гул. Перед ним, футах в двадцати пяти, располагался вход в громадный пневмопровод, жадно всасывающий все, что появлялось перед его алчной пастью.

— Один из крупнейших в стране, — прокричал Демарко. — Хотите посмотреть, как он работает?

Джад не верил своим глазам. Демарко вновь играл роль радушного хозяина. Нет, не играл. На самом деле был им. Просто невероятно. Он собирался убить Джада, для него убийство — обычная деловая операция, в данном случае избавление от чего-то ненужного, но сначала ему хотелось произвести впечатление на доктора.

— Пойдемте, доктор. Это интересно. Они двинулись к пневмопроводу, Анджели чуть впереди, Демарко рядом с Джадом, Ваккаро в арьергарде.

— Этот завод приносит пять миллионов долларов в год, — гордо сказал Демарко. — Все полностью автоматизировано.

По мере приближения к пневмопроводу рев усилился и шум становился уже непереносимым. В ста ярдах конвейер подавал бревна в строгальный станок, двадцати футов длиной и пяти высотой, с двенадцатью режущими головками. Затем они поступали наверх, к большому ротору, ощетинившемуся ножами, как дикобраз. Воздух, наполненный опилками, перемешанными с капельками дождя, тоже засасывался в пневмопровод.

— Не имеет значения, какой длины или толщины дерево, — продолжал Демарко. — Машины разрежут его на бревна, которые пройдут в тридцатидвухдюймовую трубу. — Тут он вытащил из кармана кольт и крикнул:

— Анджели!

Детектив обернулся.

— Счастливого пути во Флориду, — Демарко нажал на спусковой крючок, и на груди Анджели появилось красное пятно. Тот смотрел на них с удивленной полуулыбкой на лице, будто ожидая услышать ответ на только что рассказанную ему загадку. Еще один выстрел, и Анджели упал на землю. Демарко кивнул Рокки Ваккаро. Тот взвалил тело Анджели на плечо и направился к пневмопроводу.

— Анджели глуп, — Демарко повернулся к Джаду. — Сейчас его ищет полиция по всей стране. И если его поймают, след неизбежно приведет ко мне.

Хладнокровное убийство потрясло Джада, но дальше последовало нечто еще более ужасное. Остолбенев, Джад наблюдал, как Ваккаро подошел к пневмопроводу, и воздух, подхватив тело Анджели, жадно засосал его внутрь. Ваккаро пришлось схватиться за металлический стержень, чтобы не последовать за трупом детектива. Тело Анджели мелькнуло в водовороте бревен и опилок и пропало. Ваккаро повернул вентиль, и заглушка, соскользнув по направляющим, закрыла вход в пневмопровод. В наступившей тишине Джаду показалось, что он оглох.

Демарко повернулся к доктору. По экзальтированному выражению его лица Джад понял, что сейчас раздастся выстрел. Для Демарко убийство превратилось в религиозный ритуал, символизирующий акт очищения. Джад не испытывал страха за себя, но его охватила ненависть к этому человеку, который останется в живых, убьет Анну, будет уничтожать других невинных и честных людей. Он услышал рычание, стон ярости и отчаяния и не сразу осознал, что оно сорвалось с его губ. Джада охватило страстное желание убить своего врага. Демарко улыбнулся, будто прочтя его мысли.

— Я выстрелю вам в живот, доктор. Это займет чуть больше времени, но вы сможете подумать о том, что произойдет с Анной.

Оставался один шанс. Крошечный, но шанс.

— Кто-то должен подумать о ней, — сказал Джад. — Анне ведь до сих пор неизвестно, что такое мужчина.

Демарко, ничего не понимая, удивленно посмотрел на него.

— Знаешь, в чем твое мужское достоинство? — Джад почти кричал. — В пистолете. Без пистолета или ножа ты — женщина. Лицо Демарко побагровело от ярости.

— Ты — импотент, Демарко. Без этого пистолета ты — евнух.

Глаза Демарко налились кровью. Ваккаро сделал шаг вперед, но Демарко остановил его взмахом руки.

— Я убью тебя вот этими руками, — рявкнул он, бросая пистолет на землю. — Этими голыми руками, — и медленно двинулся к доктору.

Тот отступил, стараясь сохранить дистанцию. Он понимал, что рассчитывать на силу бесполезно. Единственный шанс — воздействовать на больной мозг Демарко, чтобы сделать его неспособным к трезвым размышлениям. И Джад продолжал бить в его самое уязвимое место — мужскую гордость.

— Демарко, ты не мужчина.

Тот засмеялся и бросился вперед. Джад отпрянул в сторону.

— Шеф! — крикнул Ваккаро, подняв пистолет. — Разрешите мне его прикончить.

— Только попробуй! — прорычал Демарко.

Мужчины медленно кружили по площадке. Джад поскользнулся на мокрых опилках, и Демарко бросился на него, как разъяренный бык. Огромный кулак врезался доктору в челюсть, отбросив его назад. Джад ударил в ответ, но Демарко уклонился и, прыгнув вперед, трижды ударил в корпус. У Джада перехватило дыхание. Он попытался что-то сказать, но безрезультатно.

— Трудно дышать, доктор? — засмеялся Демарко. — Я в молодости занимался боксом. И собираюсь дать вам несколько уроков. Сначала мы займемся вашими почками, потом перейдем к голове и глазам. Я вышибу вам глаза, доктор. До того как мы закончим, вы будете молить, чтобы я вас пристрелил.

Джад ему верил. В сумеречном свете, просачивающемся сквозь низко плывущие облака, Демарко казался рассвирепевшим зверем. Он снова бросился на Джада и рассек ему щеку тяжелым кольцом, надетым на указательный палец. Доктор ударил Демарко в лицо, но тот даже не мигнул. Его кулаки ходили, как поршни. Джад отпрянул назад, его тело превратилось в сплошной синяк.

— Вы не устали, доктор? — Демарко снова приближался. Джад понимал, что долго не выдержит. Он должен продолжать говорить. Это его последний шанс.

— Демарко… — прохрипел он.

Они мчались на юг по дороге 206 мимо Бедминстера, когда в радиоприемнике послышался треск.

— Код три… Код три… Нью-Йорк двадцать… Нью-Йорк двадцать семь…

Макгрейви схватил микрофон.

— Нью-Йорк двадцать семь слушает. Говорите.

— Мы нашли их, Мак, — раздался возбужденный голос капитана Бертелли. — Деревообрабатывающая фабрика в двух милях к югу от Миллстоуна. Принадлежит компании «Пять Звезд», той самой, которая владеет заводом мясных консервов. Одно из легальных прикрытий Тони Демарко.

— Похоже на правду. Мы едем.

— Вы далеко оттуда?

— Десять миль.

— Желаю удачи.

— Спасибо.

Макгрейви включил сирену и вдавил в пол педаль акселератора.

Небо широкими кругами вращалось над головой и что-то равномерно било по телу, пытаясь разорвать его на части. Глаза совершенно заплыли. Джад чувствовал на лице учащенное горячее дыхание Демарко и хотел взглянуть на него, но видел лишь темноту.

— Ты п-понимаешь, — с трудом произнес он, — что я прав… Ты можешь…, можешь бить лежачего… Ты жи-жи-жи-вотное… Психопат… Тебя надо…, держать…, в сумасшедшем доме…

— Ты врешь, — рявкнул Демарко.

— Это п-правда, — прошептал Джад, отступая назад. — Твой…, твой мозг болен. Скоро…, скоро ты перейдешь черту и…, станешь идиотом. — Он по-прежнему отходил назад, не видя дороги. За спиной слышалось глухое урчание закрытого пневмопровода.

Демарко прыгнул на Джада, его руки сомкнулись на горле доктора:

— Я сломаю тебе шею, — прорычал он.

Земля поплыла под ногами. Каждая клеточка избитого тела молила схватить руки Демарко и отбросить их в сторону. Но вместо этого последним усилием воли Джад нащупал за спиной вентиль и повернул его. Воздух рванулся в вакуум пневмопровода. Ревущий поток набросился на них, стараясь засосать в алчную пасть. Джад мертвой хваткой вцепился в вентиль. Он ощущал, как возрастало давление пальцев Демарко, которого затягивало в трубу. Демарко мог бы спастись, схватившись за поручень, но в безумной ярости он не желал отпускать шею доктора.

Вентиль начал выскальзывать из слабеющих пальцев Джада. Он испугался, что его тоже затянет в трубу, но в эту секунду руки Демарко отпустили его шею. Дикий звериный крик на мгновение перекрыл рев пневмопровода. Демарко исчез навсегда.

Джад стоял, не в силах двинуться, ожидая выстрела Ваккаро. Он раздался через мгновение. Джад по-прежнему стоял, удивляясь, почему тот промахнулся. Сквозь пелену боли до него донеслись звуки новых выстрелов, топот бегущих ног, несвязные крики. Затем кто-то обнял его за плечи и голосом Макгрейви воскликнул: «Мой Бог! Посмотрите на его лицо!»

Его отвели в сторону, подальше от ревущего ужаса пневмопровода. Что-то влажное — кровь, дождь или слезы — текло по щекам, но для него это уже не имело значения. Все кончилось.

Ему удалось приоткрыть один глаз и сквозь узкую щелочку Джад смутно различил силуэт Макгрейви.

— Жена Демарко, — прошептал он. — Мы должны поехать к ней.

Макгрейви, не шевелясь, смотрел на него. И Джад понял, что тот ничего не услышал. Напрягая последние силы, он прошептал вновь: «Анна Демарко… Она…, в доме…, помогите».

Макгрейви отошел к полицейской машине, взял микрофон и передал необходимые инструкции. Джад едва стоял на ногах. Чуть в стороне он увидел лежащее на земле тело и понял, что это Рокки Ваккаро. «Мы победили, — думал он. — Мы победили». Мысленно он вновь и вновь повторял эту фразу. Теперь он хотел лишь услышать, что Анна в безопасности.

Джад благодарно кивнул.

Макгрейви взял его под руку и осторожно повел к выходу. Каждый шаг отдавался болью. Подходя к машине, Джад заметил, что дождь кончился. Резкий декабрьский ветер разогнал облака, и показалось голубое небо. На западе мелькнул первый луч света, и солнце начало пробивать себе путь, становясь ярче и ярче.

Погода обещала прекрасное Рождество.

ОБОРОТНАЯ СТОРОНА ПОЛУНОЧИ

Пролог

Афины, 1947 год

Через запыленное ветровое стекло машины начальник полиции Георгиос Скури наблюдал, как в деловой части Афин в каком-то медленном танце по очереди падают административные здания и отели, словно выстроенные в несколько рядов гигантские кегли в некоем космическом кегельбане.

— Через двадцать минут будем на месте, — пообещал ему сидевший за рулем полицейский в форме. — На улицах совсем нет транспорта.

Скури рассеянно кивнул, не отрывая глаз от домов. Этот оптический обман всегда зачаровывал его. В мерцающем зное безжалостного августовского солнца плавные воздушные волны обволакивали дома, и казалось, что те низвергаются на улицы красивейшим водопадом из стекла и стали.

Часы отсчитали десять минут после полудня, и на пустынных улицах лишь изредка попадались прохожие. Завидев три полицейские машины, на полной скорости несущиеся на восток, в направлении аэропорта Элленикон, расположенного в тридцати километрах от центра Афин, разомлевшие от жары пешеходы не проявляли особого любопытства и лишь провожали их мимолетным взглядом. Начальник полиции ехал в первой машине. В рядовых обстоятельствах он остался бы в своем удобном и прохладном кабинете, послав подчиненных работать под открытым небом в столь ослепительный и жаркий полдень. Однако на этот раз обстоятельства оказались далеко не рядовыми и потребовалось личное присутствие Скури по двум причинам. Во-первых, в течение дня в аэропорт будут прибывать самолеты с высокими гостями из разных стран мира. Необходимо позаботиться о том, чтобы их достойно встретили и без лишней волокиты провели через таможню. Во-вторых, и это самое главное, в аэропорт нагрянут репортеры и операторы кинохроники. Скури отнюдь не был дураком и, бреясь сегодня утром, решил, что, если в киножурнале покажут, как заботливо он обращается со знаменитостями, это нисколько не помешает его карьере. Судьба преподнесла ему редкий подарок — на вверенной ему территории происходит событие мирового значения, и было бы просто глупо не воспользоваться такой сенсацией. Он подробно обсудил представившуюся возможность с двумя самыми близкими ему людьми — женой и любовницей. Анна, безобразная и злобная женщина средних лет, родившаяся в крестьянской семье, приказала ему держаться подальше от аэропорта и не высовываться, чтобы никто не мог обвинить его, если что-то пойдет не так. Мелина, его добрый и прекрасный ангел, посоветовала ему лично приветствовать знаменитостей. Она согласилась с ним, что подобное событие может сразу же вознести его на вершину славы. Если Скури справится со своими обязанностями, ему по крайней мере обеспечена прибавка к зарплате, а если Бог того пожелает, его могут назначить комиссаром полиции, когда нынешний комиссар уйдет на пенсию. Он в сотый раз пожалел, что судьба так жестоко посмеялась над ним, дав ему в жены Анну и сделав Мелину его любовницей.

Сейчас Скури думал о том, что ему предстоит сделать в ближайшие часы. Следовало убедиться, что в аэропорту все пройдет гладко. Он взял с собой дюжину своих лучших людей. Скури прекрасно понимал, что главное — контроль над прессой. Его поразило огромное количество журналистов из ведущих газет и журналов, понаехавших в Афины со всего мира. Самому Скури пришлось шесть раз давать интервью, и каждый раз ему задавали вопросы на ином языке. Его ответы переводились на немецкий, английский, японский, французский, итальянский, русский. Едва он стал входить во вкус своего нового положения знаменитости, как ему позвонил комиссар полиции и предупредил, что начальнику полиции не стоит делать публичные заявления по поводу судебного процесса об убийстве, который еще не начался. Скури не сомневался, что комиссаром руководила ревность, но решил не спорить с ним и в дальнейшем отказался от интервью. Однако комиссар, конечно, не станет выражать недовольства, если он, Скури, окажется в аэропорту в самой гуще событий в то время, когда операторы кинохроники будут снимать прибывающих знаменитостей.

Машина на скорости выехала на проспект Сигру и резко повернула налево к морю в направлении Фалерона. У Скури засосало под ложечкой. До аэропорта оставалось лишь пять минут езды. Он пересчитал в уме всех знаменитостей, прибывающих сегодня в Афины до наступления темноты.

* * *

Арман Готье страдал от воздушной болезни. В его душе давно укоренился страх перед полетом, что объяснялось чрезмерной любовью к самому себе и собственной жизни. Эта любовь вместе с воздушными бурями, обычными летом у побережья Греции, привела к тому, что его сильно тошнило. Арман был рослым человеком. Высокий лоб, аскетическая худоба делали его похожим на ученого, с губ не сходила язвительная усмешка. В двадцать два года он стал одним из основателей «новой волны», внесшей свежую струю в развитие французской кинематографии, а затем добился еще большего успеха на театральном поприще. Признанный теперь одним из лучших в мире режиссеров, он вовсю пользовался своим положением. Если не считать последних двадцати минут, Готье остался доволен полетом. Стюардессы узнали его и старались угодить, притом не только в пределах своих служебных обязанностей, но и явно намекая, что вполне доступны для другой «деятельности». Некоторые пассажиры подходили к нему во время полета, чтобы выразить свое восхищение его фильмами и театральными постановками. Однако сам он заинтересовался хорошенькой английской студенткой, которая училась в колледже Святой Анны Оксфордского университета и писала диссертацию на получение ученого звания магистра гуманитарных наук. Ее научная работа была посвящена театру, и основное место в ней отводилось Арману Готье. Они оживленно беседовали, и все шло хорошо до тех пор, пока студентка не заговорила о Ноэль Паж.

— Ведь вы были ее режиссером! — воскликнула девушка. — Надеюсь, мне удастся попасть на суд. Вот будет цирк!

Готье почувствовал, что изо всех сил сжимает ручки кресла. Его самого удивило, что замечание студентки столь сильно на него подействовало. Даже по прошествии стольких лет воспоминания о Ноэль причиняли ему острую боль, которая со временем становилась все сильнее. Никто никогда так не волновал его, и никому уже не оставить столь глубокого следа в его сердце. С тех пор как три месяца назад Готье прочитал об аресте Ноэль, он не мог думать ни о чем другом. Он посылал ей телеграммы и письма, предлагая посильную помощь, но ни разу не получил ответа. Готье не собирался присутствовать на суде, но не удержался и отправился в путь. Самому себе он объяснял это желанием увидеть, изменилась ли она с той поры, как они жили вместе. Однако в глубине души он признавал, что была и другая причина. Его артистическая натура толкала его на суд, чтобы стать свидетелем предстоящей там драмы. Ему хотелось взглянуть на выражение лица Ноэль, когда судья объявит ей, будет она жить или нет.

По селекторной связи командир корабля резким, звенящим голосом известил пассажиров о том, что через три минуты самолет совершит посадку в Афинах, и, сгорая от нетерпения снова увидеть Ноэль, Готье так разволновался, что забыл о своей воздушной болезни.

* * *

Доктор Исраэль Кац летел в Афины из Кейптауна, где работал главным врачом и нейрохирургом в большой, новой, только что построенной больнице Гроот-Шуур. Кац считался одним из ведущих нейрохирургов мира. В медицинских журналах постоянно печатались статьи о разработанных им передовых методах операций на мозге. Среди его пациентов были премьер-министр, президент и король.

Доктор Кац, мужчина среднего роста, с волевым и умным лицом, глубоко посаженными глазами и длинными, тонкими, нервными руками, откинулся на спинку кресла самолета авиакомпании «Бритиш оверсиз эруэйз корпорейшн». Он устал и поэтому почувствовал привычную боль в правой ноге, хотя этой ноги уже не было, поскольку ее ампутировали топором шесть лет назад.

День выдался трудный. Еще до рассвета он сделал операцию, посетил шестерых больных, а потом присутствовал на заседании совета директоров больницы, после чего отправился в аэропорт, чтобы вылететь в Афины на суд. Жена Каца Эстер пыталась отговорить его:

— Теперь ты уже ничего не можешь для нее сделать, Исраэль.

Пожалуй, она была права, но Ноэль Паж однажды рисковала своей жизнью, чтобы спасти его, и он оставался у нее в долгу. Теперь он думал о Ноэль, и его охватило то непередаваемое чувство, которое он всегда испытывал в общении с ней. Казалось, что простая память о Ноэль способна зачеркнуть разделявшее их время. Разумеется, это всего лишь романтическая фантазия. Пролетевшие годы уже не вернуть. Раздался толчок, самолет выпустил шасси и пошел на снижение. Доктор Кац посмотрел в окно. Внизу раскинулся Каир, где ему предстояло пересесть на самолет египетской авиакомпании, который доставит его в Афины и к Ноэль. Виновна ли она в убийстве? Пока самолет выходил на посадочную полосу, Кац думал о другом страшном убийстве, совершенном ею в Париже.

* * *

Филипп Сорель стоял у поручней своей яхты и смотрел, как приближается Пирейская бухта. Ему понравилось морское путешествие. Оно дало Сорелю редкую возможность избавиться от своих поклонников. Филипп был одной из самых кассовых кинозвезд мира, но, если взглянуть на него, станет ясно, что его нынешний успех потребовал немалого труда. Никто бы не назвал Сореля красавцем. Наоборот, у него было лицо боксера, который проиграл последние десять встреч на ринге, — многократно сломанный нос, редеющие волосы, к тому же он слегка прихрамывал. Однако все это не имело значения, поскольку его находили сексуально привлекательным. Сорель был образованным человеком, говорил мягким, спокойным голосом, и это сочетание внутренней доброты и внешности водителя грузовика сводило женщин с ума, а мужчин заставляло видеть в нем героя. Сейчас, когда яхта уже входила в бухту, Сорель все еще недоумевал, зачем он прибыл сюда. Он отложил участие в съемках фильма, в котором ему хотелось сыграть, чтобы присутствовать на суде над Ноэль. Он прекрасно понимал, что появление в судебном зале сделает его легкой добычей репортеров, ведь с ним не будет ни его пресс-секретаря, ни менеджера, которые могли бы хоть как-то защитить его. Сорель был уверен, что газетчики неверно истолкуют его присутствие на шумном процессе об убийстве, совершенном его бывшей любовницей. Они решат, что известный актер сделал это в рекламных целях, чтобы приумножить свою и без того огромную славу. Как ни посмотри, его пребывание в Афинах станет крайне неприятным делом, но не приехать он не мог. Сорель обязательно должен был вновь увидеть Паж и выяснить, в состоянии ли он ей чем-нибудь помочь. Пока яхта плавно огибала белокаменный мол, он думал о той Ноэль, которую знал и любил, и пришел к выводу, что она вполне способна на убийство.

* * *

В то время как яхта Сореля готовилась ошвартоваться у берегов Греции, специальный помощник президента США находился на борту авиалайнера авиакомпании «Пан-Америкэн» в ста восьмидесяти километрах от аэропорта Элленикон. Уильям Фрэзер уже перешагнул пятидесятилетний рубеж. Это был седой человек с неправильными чертами лица и властными манерами. Фрэзер взял отпуск, чтобы слетать на суд в Грецию, хотя время для такого путешествия выдалось самое неподходящее — разразившийся в конгрессе кризис достиг наивысшей точки. Он знал, сколь мучительными будут для него ближайшие несколько недель, но не видел для себя другого выхода. Это было путешествие отмщения, и сама мысль о мести приносила ему бесстрастное удовлетворение. Он постарался не думать о судебном процессе, который должен был начаться на следующий день, и стал смотреть в окно. Далеко внизу Фрэзер увидел экскурсионный катер, который, преодолевая волны, держал путь к греческому побережью, маячившему на горизонте.

* * *

Огюст Ланшон три дня страдал от морской болезни и умирал от страха. Морская болезнь мучила его, потому что экскурсионный катер, на который он сел в Марселе, задело мистралем. Страх не отпускал его, потому что Огюст опасался, как бы жена не узнала, куда и зачем он отправился. Ланшону шел седьмой десяток. Это был толстый лысый человек с короткими ногами, изъеденным оспой лицом, свинячьими глазками и тонкими губами, всегда сжимавшими дешевую сигару. В Марселе Ланшон владел ателье мод и не мог себе позволить — по крайней мере он постоянно твердил об этом жене — подобно богачам поехать в отпуск. Разумеется, напомнил он себе, его нынешнее путешествие вряд ли можно назвать отпуском. Ему необходимо было вновь увидеть свою дорогую и любимую Ноэль. С тех пор как она ушла от него, Ланшон из года в год следил за ее карьерой, с жадностью проглатывая разделы светской хроники во всех газетах и журналах в надежде отыскать новые сведения о ней. Когда она впервые получила главную роль в театре, он отправился в Париж только для того, чтобы встретиться с ней. Однако глупая секретарша Ноэль помешала их встрече. Позднее он смотрел фильмы с ее участием, смотрел по многу раз, неизменно вспоминая, как они занимались любовью. Да, поездка в Грецию обойдется ему в копеечку, но Ланшон знал, что он не зря потратит деньги. Его драгоценная Ноэль вспомнит те прекрасные дни, которые они провели вместе, и в поисках защиты обратится к нему. Он подкупит судью или еще какого-нибудь чиновника, если те не потребуют с него слишком много, и Ноэль выпустят на свободу. Он поселит ее где-нибудь в Марселе в маленькой квартирке, и каждый раз, когда он захочет ее, она будет ему доступна. Только бы жена не пронюхала об этом.

* * *

В Афинах, в своей крохотной юридической конторе на втором этаже старого, захудалого дома, расположенного в бедном районе Монастираки, склонился над рабочим столом Фредерик Ставрос. Он был молод, упорен, нетерпелив и тщеславен. У него не было денег, чтобы взять себе помощника, и Фредерику приходилось самому выполнять скучную подготовительную работу по сбору юридических данных. Обычно он ненавидел эту сторону своей деятельности, но в данном случае Ставрос и не думал роптать. Он знал, что, если выиграет дело, клиенты станут добиваться его услуг и ему не о чем будет волноваться до конца своих дней. Тогда они с Еленой смогут пожениться, иметь детей. Он снимет новое помещение с роскошными служебными комнатами, наймет себе служащих и вступит в какой-нибудь модный клуб типа «Атенея Лески», где можно заполучить богатых клиентов. Метаморфоза уже началась. Каждый раз, когда Фредерик Ставрос появлялся на афинских улицах, его узнавали и кто-нибудь из тех, кто видел его фотографию в газетах, подходил к нему поговорить. В течение нескольких недель из никому не известного юриста Ставрос превратился в адвоката, которому предстоит защищать Ларри Дугласа. В глубине души Ставрос признавал, что ему достался невыгодный клиент. Он предпочел бы иметь в качестве подзащитной такую обаятельную женщину, как Ноэль Паж, и не связываться с ничтожеством по имени Ларри Дуглас, но он сам пока что был никем. Достаточно того, что он, Фредерик Ставрос, сделался одним из основных участников сенсационного судебного дела, связанного с убийством века. Если обвиняемых оправдают, славы хватит на всех. Лишь одна мысль не давала Ставросу покоя. Оба ответчика обвинялись в совершении одного и того же преступления, но у Ноэль Паж был свой адвокат. Если вдруг Ноэль Паж оправдают, а Ларри Дугласа признают виновным… Ставроса охватила дрожь, и он постарался не думать об этом. Репортеры спрашивали его, считает ли он подсудимых виновными, а он только улыбался в ответ, посмеиваясь в душе над их наивностью. Не имеет значения, виновны они или нет. Главное состоит в том, что за деньги они могут нанять себе самых лучших адвокатов. Правда, Ставрос понимал, что, причислив себя к лучшим адвокатам, он несколько покривил душой. А вот защитник Ноэль Паж… О, это совсем другое дело. За ее защиту взялся Наполеон Шота. Нет в мире более блестящего адвоката по уголовным делам. Шота не проиграл еще ни одного важного дела. Подумав об этом, Фредерик загадочно улыбнулся. Он никому не решился бы сказать, что собирается перещеголять Наполеона Шота, но он поставил себе именно эту цель.

* * *

В то время как Фредерик Ставрос не покладая рук трудился в своей жалкой конторе, Шота присутствовал на званом обеде в одном из роскошных домов, расположенных в фешенебельном районе Афин Колонаки. Шота поражал своей худобой и истощенным видом. У него были большие печальные глаза ищейки, выделявшиеся на морщинистом лице. Мягким, граничащим с безволием поведением он прикрывал свой блестящий и острый ум. Ковыряя ложечкой десерт, он сидел за столом и отрешенно думал о начинающемся завтра судебном процессе. В тот вечер все говорили в основном о предстоящем суде. Разговор носил общий характер, поскольку гости были слишком хорошо воспитаны, чтобы задавать ему прямые вопросы. Однако к концу вечера, когда греческая анисовая водка и коньяк возымели действие, хозяйка дома спросила его:

— По-вашему, они виновны?

Шота простодушно ответил:

— Ну как они могут быть виновными? Ведь один из них мой клиент.

Все засмеялись, оценив шутку.

— Какова Ноэль Паж на самом деле?

Шота на секунду задумался.

— Это одна из самых необыкновенных женщин, — ответил он, тщательно подбирая слова. — Она красива и талантлива…

К своему удивлению, он вдруг почувствовал, что не хочет говорить о ней. Кроме того, нельзя было передать свое впечатление о Ноэль словами. Еще несколько месяцев назад он имел о ней весьма смутное представление как об эффектной женщине, чье имя часто появляется в прессе в разделе светской хроники и чьи фотографии украшают обложки киножурналов. Он никогда не обращал на нее внимания, и если и думал о Ноэль, то его отношение к ней сводилось к безразличию и презрению, которые он всегда испытывал ко всем актрисам. Все у них подчинено физической красоте при полном отсутствии ума. Но Боже мой, как он ошибался! Стоило ему встретиться с Ноэль, как он тут же безнадежно влюбился в нее. Из-за этой женщины он изменил своему основному правилу — никогда не испытывать никаких чувств к своему клиенту. Шота живо вспомнился тот день, когда его попросили взять на себя ее защиту. Они с женой собирались в Нью-Йорк, где их дочь родила первенца, и Шота уже упаковывал вещи. Ему казалось, что ничто не может помешать этой поездке. Но понадобилось всего два слова, чтобы он передумал. В спальню вошел его дворецкий и протянул ему телефонную трубку со словами:

— Константин Демирис.

* * *

На остров можно было добраться только на вертолете или яхте, но и аэродром, и бухта круглосуточно патрулировались вооруженными охранниками с овчарками. Остров находился в частном владении Константина Демириса, и никто не имел права появляться там без приглашения. Вот уже многие годы среди посетителей острова можно было встретить королей и королев, президентов и бывших президентов, кинозвезд, прославленных оперных певцов и певиц, знаменитых писателей и художников. Константин Демирис занимал третье место в мире по размерам личного состояния и считался одним из могущественнейших людей на земле. Он обладал хорошим вкусом и привык жить на широкую ногу.

Утопая в глубоком кресле и дымя одной из специально для него изготовленных тонких египетских сигарет, Демирис сидел в своей роскошной библиотеке и думал о начинающемся утром судебном процессе. На протяжении нескольких месяцев пресса пыталась установить с ним контакт, но он просто не показывался. Вполне достаточно, что его любовницу будут судить за убийство и что он, пусть даже косвенно, оказался втянутым в это дело. Он не хотел подливать масла в огонь, раздавая интервью. Его интересовало, как чувствует себя Ноэль сейчас, в эту минуту, находясь в тюремной камере на улице Никодемус. Спит ли она? Бодрствует? Может быть, ее охватила паника перед предстоящим ей страшным испытанием? Он думал о своем последнем разговоре с Наполеоном Шота. Демирис доверял ему и знал, что тот не подведет. Он убедил адвоката, что ему наплевать, виновна Ноэль или нет. Шота придется изрядно потрудиться, чтобы оправдать каждый цент огромного гонорара, который выплачивает ему Константин Демирис. Нет, ему не о чем беспокоиться. Судебный процесс пройдет хорошо. Ведь Константин Демирис принадлежит к тем людям, которые ни о чем не забывают. Он помнит, что любимые цветы Кэтрин Дуглас — триантафилии, прекрасные розы Греции. Демирис протянул руку, взял со своего рабочего стола блокнот и сделал запись: «Триантафилии, Кэтрин Дуглас».

Это самое малое, что он мог для нее сделать.

Книга I

Глава 1

Чикаго, 1919–1939 годы

Кэтрин

У каждого большого города есть свой характерный образ, свое лицо. Это придает ему своеобразие и делает неповторимым. Чикаго двадцатых годов напоминал беспокойного и энергичного великана, неотесанного и грубого, одной ногой оставшегося в том безжалостном времени, когда в городе хозяйничали породившие его магнаты Уильям Огден и Джон Уэнтуорт, Сайрус Маккормик и Джордж Пульман. Здесь царствовали Филипы Арморы, Густавесы Свифты и Маршаллы Филдсы. Здесь разбойничали такие хладнокровные гангстеры-профессионалы, как Хайми Вейс и «человек со шрамом» Аль Капоне.

Одним из самых ранних воспоминаний Кэтрин Александер было посещение вместе с отцом бара. Он взял ее на руки и усадил на табурет. Ей казалось, что она находится на головокружительной высоте от покрытого опилками пола. Отец заказал громадный стакан пива для себя и грин-ривер[5] для нее. Ей было тогда пять лет, но она запомнила, что отца распирало от гордости, когда ее окружила толпа посетителей и восхищалась ею. Все мужчины заказали себе напитки, а отец заплатил за них. У нее осталось в памяти, как она прижималась к его руке, чтобы лишний раз убедиться, что он все еще с ней. Он возвратился в город только накануне вечером, и Кэтрин знала, что скоро он опять уедет. Отец был коммивояжером. Он объяснил ей, что по работе ему приходится ездить в далекие города и на долгие месяцы разлучаться с ней и мамой, чтобы привезти им оттуда красивые подарки. Кэтрин отчаянно пыталась убедить его в том, что она откажется от подарков, если он останется с ней. Отец рассмеялся и сказал, что она слишком умна для своих лет. Затем он уехал из города, и Кэтрин увидела его только через полгода. Тогда, в раннем детстве, мать, с которой она проводила все дни, казалась ей нерешительной и безликой, в то время как отец, подолгу отсутствовавший дома, представлялся ей яркой и необыкновенно светлой личностью, красивым, веселым, искрящимся юмором, добрым и щедрым человеком. Его появление дома всегда было для нее праздником, полным удовольствий, подарков и приятных неожиданностей.

Когда Кэтрин было семь лет, отец потерял работу, и их жизнь круто изменилась. Они покинули Чикаго и отправились в город Гэри, в штате Индиана, где отец устроился продавцом в ювелирном магазине. Тогда Кэтрин пошла в школу. Она настороженно относилась к одноклассникам и старалась держаться от них на почтительном расстоянии. Учителей своих она страшно боялась, а те неправильно поняли ее сдержанность и решили, что девочка полна самомнения. Отец теперь каждый день возвращался домой к обеду, и, когда вечером они все вместе сидели за столом, Кэтрин чувствовала, что наконец-то они стали настоящей семьей и живут не хуже других. По воскресеньям отец, мать и дочь брали напрокат лошадей и час-другой катались в дюнах. Кэтрин нравилось в Гэри, но через полгода после того, как они туда переехали, отец вновь потерял работу, и они подались в чикагский пригород Гарви. Занятия в школе уже начались, и Кэтрин оказалась новенькой. Все ее друзья остались в Гэри, и за ней утвердилась репутация нелюдимки. Дети, чувствовавшие полную безнаказанность в своей компании, приставали к долговязой новенькой и частенько жестоко насмехались над ней.

В течение последующих нескольких лет она научилась делать вид, что на нее не действуют нападки школьников, и стала прикрывать душу железным щитом безразличия. Когда это не срабатывало и укол все-таки проникал в сердце, она огрызалась, поражая обидчика язвительным и остроумным замечанием. Ей только хотелось поскорее «отшить» своих мучителей, чтобы они оставили ее в покое, однако ее острословие возымело иное действие. Кэтрин сотрудничала в школьной газете и как-то раз написала в рецензии на поставленный ее одноклассниками музыкальный спектакль такую фразу: «Во втором действии у Томми Белдена было соло на трубе, и он продул его». Все подхватили ее слова и стали повторять их на каждом шагу. Однако Кэтрин больше всего удивило, что на следующий день в холле к ней подошел сам Томми Белден и сказал, что находит шутку смешной.

На уроке английского языка ученикам задали на дом прочесть книгу «Капитан Горацио Хорнблоуэр». Кэтрин ненавидела это произведение, и ее отзыв о нем состоял всего из одного предложения. Она взяла известную поговорку «Не бойся собаки, которая лает» и, изменив в ней лишь несколько букв, добилась игры слов, дающих уничтожающую характеристику главному герою. Учитель английского языка оказался моряком-любителем. Он оценил юмор Кэтрин и поставил ей пятерку. Вскоре ее цитировал уже весь класс, и довольно быстро она стала лучшим остряком школы.

Кэтрин тогда исполнилось четырнадцать лет, и ее тело из девического постепенно превращалось в женское. Она часами изучала себя в зеркале, с грустью размышляя о том, как изменить свою злополучную внешность, отражение которой она видела перед собой. В душе она чувствовала себя неотразимой, сводящей мужчин с ума своей красотой, но зеркало, ее злейший враг, говорило, что у нее безнадежно спутанные волосы, которые невозможно расчесать, серьезные серые глаза, широкий рот, растущий не по дням, а по часам, и слегка вздернутый нос. «Может быть, я и не безобразна, — убеждала себя Кэтрин, не очень-то веря в это, — но едва ли кто-нибудь станет ломать копья, чтобы взять меня на главную роль в фильме и сделать из меня кинозвезду». Втянув щеки и похотливо закатив глаза, она попыталась представить себя манекенщицей. Картина получилась безрадостной. Она сменила позу. Широко открыла глаза, придала лицу энергичное выражение и смягчила его добродушной улыбкой. Нет, ничего не выйдет. Она совсем не похожа и на типичную американку. Никуда она не годится. «У меня будет приличная фигура, — подумала Кэтрин без энтузиазма, — но ничего особенного во мне нет». А ведь больше всего на свете она хотела быть особенной, стать личностью, такой, которую бы запомнили, и никогда, никогда, никогда, никогда не умереть.

В то лето, когда Кэтрин исполнилось пятнадцать лет, ей попалась книга Мэри Бейкер Эдди «Наука и здоровье», и целые две недели Кэтрин по часу проводила перед зеркалом, добиваясь, чтобы ее отражение в нем стало красивым. К концу этого срока единственными изменениями в ее внешности, которые она сумела обнаружить, стали новые угри на подбородке и прыщ на лбу. С тех пор она перестала есть сладости, читать Мэри Бейкер Эдди и смотреться в зеркало.

Вместе с семьей Кэтрин вернулась в Чикаго и поселилась в небольшой мрачной квартире на северной стороне в Роджерс-парке, где квартирная плата была низкой. Страна все глубже увязала в экономическом кризисе. Отец Кэтрин работал все меньше, а пил все больше. Родители постоянно ругались, обвиняя друг друга во всех смертных грехах. Это заставляло Кэтрин уходить из дома. Обычно в таких случаях она отправлялась на пляж и одна гуляла по берегу, где под действием свежего ветра ее худенькое тельце обретало крылья. Часами смотрела она на беспокойное серое озеро, и сердце ее переполнялось каким-то смутным желанием, которому она не могла подобрать названия. Ей так отчаянно хотелось чего-то, что временами на нее накатывала волна невыносимой боли.

Кэтрин открыла для себя Томаса Вулфа; в его книгах, как в зеркале, отражалась та болезненная, но сладостная тоска, которая охватывала ее, но это была тоска по будущему, чему-то, что еще не наступило, как будто когда-то где-то Кэтрин прожила замечательную жизнь, и ей не терпелось прожить ее вновь. У нее начались регулы, но, превращаясь в женщину физически, она знала, что ее запросы, желания, эта острая жажда чего-то вовсе не были физиологической потребностью и не имели ничего общего с половым чувством. Ее охватило непреодолимое желание добиться признания, подняться над миллиардами людей, заполнивших землю, чтобы все узнали ее, чтобы, когда она проходила мимо, говорили: «Смотрите, это Кэтрин Александер, великая…» Великая что? Вот тут-то и возникала проблема. Она и сама не знала, чего хотела, но изо всех сил стремилась к этому. По воскресеньям во второй половине дня, если у нее были деньги, она отправлялась в кино. Она полностью растворялась в удивительном и захватывающем мире Кэри Гранта и Джин Артур, смеялась вместе с Уолласом Биэри и Мари Дресслер и глубоко переживала любовные драмы Бетти Дэвис. Ирэн Данн была Кэтрин ближе, чем родная мать.

Когда Кэтрин училась в последнем классе средней школы, ее заклятый враг — зеркало вдруг превратилось в друга. Смотрясь в него, Кэтрин видела перед собой девушку с живым и интересным лицом. У нее были черные как смоль волосы и мягкая, белоснежная кожа. Лицо приобрело правильные и тонкие черты, рот стал красивым и чувственным, а большие серые глаза светились умом. Она отличалась хорошей фигурой с высокой и хорошо развитой грудью, изящным изгибом бедер и стройными ногами. В ее зеркальном отражении чувствовалась какая-то отчужденность, которой, как казалось Кэтрин, у нее самой не было, как будто в зеркале присутствовало нечто такое, чем настоящая Кэтрин не обладала. Она решила, что это просто часть того самого защитного панциря, который она привыкла носить.

* * *

Экономический кризис все крепче зажимал страну в тиски. Отец Кэтрин без конца ввязывался в какие-то грандиозные затеи, из которых ничего путного не выходило. Он постоянно витал в облаках, изобретая нечто такое, что принесло бы ему миллионы долларов. Он придумал подъемное устройство, помещающееся над колесом автомобиля и приводимое в действие нажатием кнопки на щитке управления. Ни один из производителей автомобилей не проявил интереса к его изобретению. Тогда он разработал вращающуюся электрическую вывеску для объявлений, которую можно поместить в торговом зале. Однако дело не пошло дальше нескольких весьма обнадеживающих совещаний с владельцами магазинов.

Он занял деньги у своего младшего брата Ральфа, проживавшего в Омахе, и решил создать передвижку для ремонта обуви, которая обслуживала бы всю округу. Отец часами обсуждал свой план с Кэтрин и женой.

— Ведь это верное дело, — убеждал он их. — Только представьте себе, сапожник сам приходит к вам! Никто этого раньше не делал. Сейчас у меня всего одна передвижка, так? Если я заработаю на ней хотя бы двадцать долларов в день, то в неделю это будет сто двадцать долларов. Две передвижки принесут нам двести сорок долларов в неделю. Через год у меня уже будет двадцать грузовиков по ремонту обуви. Тогда доход составит две тысячи четыреста долларов в неделю. Сто двадцать пять тысяч в год. И это только начало…

Через пару месяцев и сапожник, и грузовик исчезли. Пришел конец еще одной мечте.

Кэтрин надеялась, что ей удастся поступить в Северо-Западный университет. Она была лучшей ученицей в классе, но, даже получив стипендию, не сможет прожить на нее. Кэтрин знала, что настанет день, когда ей придется оставить учебу и пойти работать, устроиться, например, куда-нибудь секретаршей. Но она всегда была уверена, что никогда не откажется от заветной мечты, которая наполняла всю ее жизнь таким богатым и прекрасным содержанием. Однако девушка не представляла себе, что же это за мечта, в чем она. Оттого-то все и казалось невыносимо печальным и ненужным. Кэтрин решила, что, по всей вероятности, для нее наступила пора юности. Что бы там ни было, это так ужасно.

Двое мальчиков считали, что влюблены в Кэтрин. Одного из них звали Тони Корман. Со временем он собирался поступить на работу в юридическую фирму своего отца. Тони был на добрых тридцать сантиметров ниже Кэтрин; в нем неприятно поражали нездоровая кожа, одутловатое лицо и близорукие бесцветные глаза, которые смотрели на Кэтрин с обожанием. Второго звали Дин Макдермотт. Он был толст и застенчив. Ему хотелось стать зубным врачом. Конечно, был еще и Рон Питерсон. Все знали, что это важная птица. Рон был футбольной звездой школы и не скрывал своих намерении поступить в колледж, получив стипендию за спортивные успехи. Он был высокого роста, широк в плечах, выглядел как актер, пользующийся огромной популярностью у женщин, и сделался любимцем школы. Единственное, что мешало Кэтрин немедленно обручиться с Роном, было то, что он попросту не подозревал о ее существовании. Каждый раз, когда она проходила мимо него в коридоре школы, сердце ее начинало бешено биться. Она отчаянно пыталась придумать какую-нибудь умную и пикантную фразу, услышав которую Рон пригласил бы ее на свидание. Однако стоило Кэтрин приблизиться к нему, ее тут же охватывало оцепенение, и они молча расходились в разные стороны. Как «Куин Мэри» и жалкая плоскодонка, думала Кэтрин, теряя всякую надежду.

* * *

Обострилась финансовая проблема. Семья Кэтрин уже три месяца не платила за квартиру, и их не выселили только потому, что хозяйка была очарована отцом Кэтрин и восхищалась его грандиозными планами и изобретениями. Теперь Кэтрин слушала отца с глубокой грустью. Он был по-прежнему весел и с оптимизмом смотрел в будущее, но ей не только резал глаз его потрепанный внешний вид, она научилась читать у него в душе. Удивительное и беззаботное очарование, с которым он всегда брался за дело, воодушевляя окружающих своим энтузиазмом, ушло безвозвратно. Сейчас он напоминал Кэтрин маленького мальчика в обличье мужчины средних лет, рассказывающего невероятные истории о светлом будущем, чтобы спрятать за ними позор своих прошлых неудач. Неоднократно она наблюдала, как он приглашал с десяток людей на обед в ресторан, а затем с веселым видом отводил одного из гостей в сторону и занимал у него деньги, чтобы оплатить счет за обед, включая, разумеется, и щедрые чаевые. Обязательно щедрые, потому что ему нужно было поддерживать репутацию. Однако, видя всю несерьезность его поведения и зная, каким безответственным и равнодушным к ней он был как отец, Кэтрин все-таки любила этого человека. Ей нравилось, что в мире мрачных, угрюмых людей он проявлял такой энтузиазм и излучал столь яркий свет. Он обладал этим бесценным даром и охотно делился им с окружающими.

В конце концов, рассуждала Кэтрин, со своими прекрасными мечтами, которые никогда не сбываются, он гораздо лучше матери, испытывающей страх перед всякой мечтой.

В апреле мать умерла от сердечного приступа. Кэтрин впервые столкнулась со смертью. Их небольшая квартира заполнилась друзьями и соседями, пришедшими выразить родственникам свои соболезнования. Сочувствовавшие шепотом произносили неискренние благочестивые фразы, как это всегда бывает, когда у кого-то в семье происходит несчастье.

Смерть высосала из матери все соки, лишила ее каких бы то ни было признаков жизни и превратила во что-то крохотное и высохшее. А может быть, именно жизнь низвела ее до такого состояния, подумала Кэтрин. Она пыталась вспомнить хоть что-нибудь общее, что связывало их при жизни матери, те случаи, когда они вместе смеялись над чем-то, поверяли друг другу свои сокровенные тайны. Однако как она ни старалась, в ее воспоминаниях оставалось место лишь для отца, энергичного и веселого. Ей казалось, что жизнь матери была всего-навсего слабой тенью, исчезнувшей в солнечном свете памяти. Кэтрин смотрела на мать, лежащую в гробу и напоминающую восковую фигуру, одетую в простое черное платье с белым воротником, и думала, какая никчемная у нее была жизнь. Для чего она жила? И чувства, обуревавшие Кэтрин несколько лет назад, вновь нахлынули на нее. Она твердо решила чего-то добиться в жизни, стать личностью, оставить по себе память в мире, чтобы не закончить свой земной путь в безымянной могиле, когда мир не будет ни знать, ни интересоваться тем, что на свете когда-то жила Кэтрин Александер, которая потом умерла и была предана земле.

Из Омахи на похороны прилетели дядя Ральф и его жена Полин. Ральф был на десять лет моложе отца Кэтрин и совершенно не похож на брата. Он занимался доставкой витаминов по почтовым заказам и сделался преуспевающим бизнесменом. Это был крупный мужчина плотного телосложения, с квадратными плечами, квадратной челюстью, квадратным подбородком и, по твердому убеждению Кэтрин, с квадратными мозгами. Его жена напоминала птичку, которая постоянно щебечет и машет крылышками. Они были вполне приличными людьми, и Кэтрин знала, что дядя одалживал своему брату много денег, но чувствовала, что у нее нет с ними ничего общего. Подобно матери Кэтрин, это были люди без мечты.

После похорон дядя Ральф сказал, что хочет поговорить с Кэтрин и отцом. Они уселись в крохотной гостиной их квартиры. Полин перепархивала с места на место, держа в руках поднос с кофе и домашним печеньем.

— Я знаю, что у тебя тяжелое материальное положение, — обратился дядя Ральф к брату. — Ты витаешь в облаках и всегда был мечтателем. Но ты — мой брат. Я не могу позволить тебе пропасть. Мы тут посоветовались с Полин, и я хочу, чтобы ты работал со мной.

— В Омахе?

— У тебя будет постоянный, хороший заработок, и вы с Кэтрин сможете жить у нас. Места в доме хватит.

У Кэтрин замерло сердце. Омаха? Ведь это конец всем ее мечтам!

— Мне надо подумать, — ответил отец.

— Мы уезжаем шестичасовым поездом, — сказал дядя Ральф. — Дай мне знать до нашего отъезда.

Когда Кэтрин с отцом остались одни, отец застонал:

— Омаха? Держу пари, что там нет даже приличной парикмахерской!

Однако Кэтрин понимала, что он устроил это представление только ради нее. Есть там приличная парикмахерская или нет, выбора у него не было. Жизнь наконец поймала его в ловушку. Не сломит ли это его духа, беспокоилась Кэтрин. Ведь ему нужно будет каждый день в установленные часы сидеть на постоянной и скучной работе. Он станет похож на вольную птицу, которую поймали и посадили в клетку. Она бьется крыльями о прутья и умирает в неволе. Самой же Кэтрин теперь придется забыть о Северо-Западном университете. Она обратилась за стипендией, но ответа не получила. Во второй половине дня отец позвонил брату и сказал, что принимает его предложение.

На следующее утро девушка пошла к директору школы, чтобы уведомить его о своем переходе в одну из омахских школ. Не успела Кэтрин, войдя в его кабинет, открыть рот, как директор сказал:

— Поздравляю тебя, Кэтрин, тебе только что присудили стипендию на учебу в Северо-Западном университете.

Вечером Кэтрин и отец долго обсуждали эту новость и в конце концов решили, что он поедет в Омаху, а Кэтрин отправится в университет и поселится в общежитии студенческого городка. Итак, через десять дней Кэтрин проводила отца на вокзал и попрощалась с ним. Когда они расставались, ее охватило чувство бесконечного одиночества. Было так грустно, что уезжает человек, которого она любит больше всего на свете. Тем не менее ей все же не терпелось, чтобы поезд поскорее тронулся. Кэтрин охватило приятное волнение при мысли о том, что теперь она будет свободна и впервые станет жить так, как ей хочется. Она стояла на платформе и смотрела, как, прижавшись щекой к оконному стеклу, отец старался последний раз взглянуть на нее, — потрепанный, но все еще красивый человек, который по-прежнему верит, что когда-нибудь завоюет весь мир.

Возвращаясь домой с вокзала, Кэтрин кое-что вспомнила и громко рассмеялась. Чтобы добраться до Омахи, отец заказал себе купе в салон-вагоне.

* * *

День зачисления в университет был донельзя волнующим. Для Кэтрин это событие имело особое значение, которое не выразить словами. Ведь перед ней открылись ворота волшебного замка, где лежат бесценные сокровища. Завладев ими, она сможет претворить в жизнь все свои мечты и добиться осуществления своих еще не оформившихся, но честолюбивых замыслов, так долго сжигавших ее сердце. Она обвела взглядом огромный актовый зал, в котором выстроились для регистрации сотни студентов, и подумала: «Когда-нибудь вы все услышите обо мне и будете рассказывать окружающим: «Мы учились вместе с Кэтрин Александер»». Кэтрин записалась на изучение максимально возможного количества предметов, получила место в общежитии и в то же утро устроилась на работу кассиршей в популярную закусочную под названием «Насест», где подавали бутерброды и пиво. Закусочная помещалась напротив студенческого городка. Кэтрин предстояло работать в ней во второй половине дня за пятнадцать долларов в неделю. На такие деньги не пошикуешь, но можно купить все необходимое, включая учебники.

В середине второго курса Кэтрин вдруг пришло в голову, что она, пожалуй, единственная девственница на весь студенческий городок. В детстве и отрочестве она слышала, как подростки обсуждали секс, и долетавшие до ее ушей случайные обрывки фраз на эту тему казались ей замечательными. Однако Кэтрин страшно боялась, что, когда она достигнет половой зрелости, секс уже не будет для нее источником радости. Судя по всему, она оказалась права. По крайней мере для нее так и вышло. Создавалось впечатление, что в университете говорили только о сексе. Его обсуждали в общежитии, на занятиях, в умывальных и в «Насесте». Кэтрин была потрясена откровенностью высказываний.

— Невероятно! Джерри просто Кинг-Конг!

— Ты это о чем, о его члене или мозгах?

— Деточка, ну зачем ему мозги?! Я шесть раз кончила с ним прошлой ночью!

— А ты пробовала с Эрни Роббинсом? Сам-то он мал, а член у него что надо!

— Алекс сегодня назначил мне свидание. Как с ним?

— Да никак. Не утруждай себя понапрасну. На прошлой неделе он завел меня на пляж, стащил с меня трусы и стал лапать. Я тоже пошарила у него между ног и ничего там не нашла.

Все захохотали.

Кэтрин считала подобные разговоры вульгарными и отвратительными, но все же старалась не пропустить ни слова. Это напоминало мазохистское упражнение. Когда девушки рассказывали о своих достижениях в области секса, Кэтрин представляла себя в постели с мальчиком, который занимается с ней самой бешеной, самой неистовой любовью. Она даже испытывала боль в паху и изо всех сил старалась упереться кулаками в бедра, чтобы, причиняя себе физическую боль, заглушить другую боль, душевную. «Боже мой! — думала она. — Я так и умру девственницей, единственной девятнадцатилетней девственницей Северо-Западного университета! Да что там университета, наверное, всех Соединенных Штатов! Девственница Кэтрин! Церковь причислит меня к лику святых, и перед моим изображением раз в год будут зажигать свечу. Что же со мной делается? — убивалась она. — Сама знаешь что, — распаляла она себя. — Никто не предлагает тебе заняться любовью, а ведь этим можно заниматься только вдвоем. Я хочу сказать, если делать это по всем правилам, то нужна пара».

В разговорах о сексе девушки чаще других упоминали имя Рона Питерсона. За свои спортивные достижения он получил поощрительную стипендию, дающую право на учебу в Северо-Западном университете, и там он стал не менее популярен, чем в средней школе. Его избрали старостой курса. Кэтрин увидела его в первый день занятий на уроке латинского языка. Он выглядел еще лучше, чем в школе. Он заметно поправился, и на лице у него появилось суровое выражение зрелого мужчины, которому все нипочем. После урока он подошел к ней, и у нее бешено забилось сердце.

* * *

— Кэтрин Александер!

— Привет, Рон.

— Ты тоже учишь латынь?

— Да.

— Тогда мне здорово повезло.

— Это почему же?

— Как почему? Да потому что я ни черта не смыслю в латинском, а ты у нас гений. Мы с тобой споемся. Что ты делаешь сегодня вечером?

— Ничего особенного. Ты что, хочешь, чтобы мы вместе позанимались?

— Давай-ка пойдем на пляж, чтобы нам никто не мешал. А позаниматься мы сможем в любое время.

* * *

Он уставился на нее.

— Эй!.. Э-э-э?.. — старался он вспомнить ее имя.

От неожиданности она сделала глотательное движение и чуть сама не забыла, как ее зовут.

— Кэтрин, — выпалила она. — Кэтрин Александер.

— Да, точно. Ну как тебе здесь?! Отличное местечко, верно?

Она попыталась придать своему голосу пылкую заинтересованность, чтобы угодить ему, согласиться с ним, расположить его к себе.

— О да, — начала она с чувством, — это самое…

Он разглядывал потрясающую блондинку, ждавшую его у дверей.

— Ладно, еще увидимся, — сказал он и направился к блондинке.

На этом и закончился рассказ о Золушке и Прекрасном принце, подумала Кэтрин. Стали они жить счастливо, он в своем гареме, а она в продуваемой ветрами пещере в Тибете.

Время от времени в студенческом городке на глаза Кэтрин попадался Рон. Каждый раз он был с новой девушкой, а иногда с двумя или тремя. Боже, неужели он никогда не устает, удивлялась Кэтрин. Она все еще надеялась, что в один прекрасный день он обратится к ней за помощью по латинскому языку, но он больше ни разу не заговаривал с ней.

По ночам, лежа в своей одинокой постели, Кэтрин думала о всех других девушках, занимающихся любовью со своими молодыми людьми, и продолжала мечтать о Роне Питерсоне. Она представляла себе, как он раздевает ее, а она медленно снимает с него одежду, совсем как в любовных романах: сначала рубашку, мягко касаясь руками его тела, потом брюки и, наконец, трусы. Он берет ее на руки и несет на кровать. Однако тут ее всегда подводило природное чувство юмора, и, потянув мышцы, Рон ронял ее на пол и падал сам, стеная и катаясь по полу от боли. Идиотка, ругала она себя, ты не можешь нормально заниматься этим даже в мечтах. Может, ей пойти в монастырь? Кэтрин очень интересовало, бывают ли у монахинь эротические сновидения и считается ли у них онанизм грехом. Она также задавалась вопросом, вступают ли монахи в половую связь с женщинами.

Она сидит в объятом прохладой тенистом дворике красивого старинного аббатства, расположенного недалеко от Рима, поигрывая пальцами в нагретой солнцем воде заросшего пруда, в котором плавают рыбки. Вдруг открывается калитка, и ей навстречу идет высокий священник в широкополой шляпе и длинной черной сутане, как две капли воды похожий на Рона Питерсона.

— Ah, scusi, signorina[6], — в смущении бормочет он, — я не знал, что у меня посетитель.

Кэтрин вскакивает на ноги.

— Мне не следовало заходить сюда, — говорит она извиняющимся тоном. — Но место такое красивое, что я не удержалась и решила тут немного посидеть. Вот сижу и упиваюсь красотой.

— Вы мой самый желанный гость. — Он наклоняется к ней, сверкая черными глазами. — Mia cara[7]… я обманул вас.

— Обманули?

— Да. — Он смотрит ей прямо в глаза своим пронизывающим взглядом. — Я знал, что вы здесь, потому что шел за вами.

Она чувствует приятную дрожь во всем теле:

— Но… но ведь вы священник.

— Bella signorina[8], я прежде всего человек, а потом уже священнослужитель.

Он бросается к ней, чтобы заключить ее в объятия, но нечаянно наступает на полу сутаны, спотыкается и падает в пруд.

О черт!

* * *

Каждый день после занятий Рон Питерсон заходил в «Насест» и усаживался в кабинке, расположенной в глубине зала. К нему быстро присоединялись друзья, и Рон оказывался в центре оживленной беседы. Когда Кэтрин стояла за прилавком у кассы, Рон, войдя в зал, всегда дружелюбно, но рассеянно приветствовал ее кивком головы и проходил мимо. Он ни разу не назвал ее по имени. Он его попросту забыл, печалилась Кэтрин.

Тем не менее каждый раз, когда он входил в зал, она широко улыбалась ему и ждала, что он поздоровается с ней, попросит свидания, стакан воды, ее невинность — все, что ему только захочется. Ведь он относится к ней так, словно она не человек, а какой-то неодушевленный предмет. Наблюдая за присутствующими в зале девушками и непредвзято оценивая их, Кэтрин пришла к выводу, что она красивее их всех, кроме одной — приехавшей с юга блондинки с потрясающей внешностью по имени Джин-Энн, с которой Рона видели чаще всего, и, уж конечно, Кэтрин много умнее всех их, вместе взятых. Так что же, скажите на милость, с ней не так? Почему никто не приглашает ее на свидание? Об этом она узнала на следующий день.

Кэтрин быстро шла через студенческий городок. Ей нужно было вовремя попасть в «Насест». Вдруг она заметила, что по зеленой лужайке прямо к ней идет Джин-Энн с какой-то брюнеткой.

— Познакомься, это Мисс Большие Мозги, — представила ее своей спутнице Джин-Энн.

«И Мисс Большие Титьки», — с завистью подумала Кэтрин, а вслух произнесла:

— Какая убийственная характеристика. Ты делаешь успехи в изящной словесности.

— Ладно, не прибедняйся, — сухо заметила Джин-Энн. — Тебе самой впору преподавать литературу. Кстати, ты ведь и еще кое-что можешь нам преподать, детка.

Она сказала это таким тоном, что Кэтрин начала краснеть.

— Я… я не понимаю.

— Да оставь ты ее в покое, — вмешалась брюнетка.

— Это почему же? — вызывающе спросила Джин-Энн. — Что она о себе воображает?

Она повернулась к Кэтрин:

— Хочешь знать, что о тебе говорят?

— Да.

— Ты лесбо.

Пораженная Кэтрин в растерянности уставилась на нее.

— Я — что?

— Лесбиянка, моя крошка. Нечего пудрить всем мозги и строить из себя святошу.

— Но… это же смешно, — пробормотала Кэтрин.

— Неужели ты взаправду веришь, что можешь вешать людям лапшу на уши? — спросила ее Джин-Энн. — Да на тебе пробу негде ставить!

— Но я… я никогда…

— Все парни здесь готовы переспать с тобой, а ты им не даешь.

— Я не знала, — проболталась Кэтрин.

— Проваливай, — отрезала Джин-Энн. — Ты не нашего поля ягода.

Подруги ушли, а потрясенная Кэтрин осталась стоять на месте, тупо смотря им вслед.

Лежа в постели этой ночью, Кэтрин не могла уснуть.

* * *

— Сколько тебе лет, мисс Александер?

— Девятнадцать.

— Вступала ли ты в половую связь с мужчиной?

— Нет.

— Нравятся тебе мужчины?

— А кому они не нравятся?

— У тебя когда-нибудь возникало желание заняться любовью с женщиной?

Кэтрин долго и мучительно думала над этим. Раньше она иногда увлекалась девочками и женщинами-учителями в школе, что было вполне естественно для ее детского возраста. Она попробовала представить себе, что занимается любовью с женщиной. Ее тело находится в объятиях другой женщины, которая целует ее в губы и ласкает мягкими женскими руками. Кэтрин невольно содрогнулась. Нет, не надо! И сама себе сказала вслух:

— Я вполне нормальна.

Да, но если это так, почему она сейчас лежит здесь одна, а не трахается где-нибудь с парнем, как все другие девушки? Может быть, она фригидна? Тогда ей, наверное, нужна операция — лоботомия или что-то подобное.

За окном спальни на востоке уже брезжил рассвет, а Кэтрин так и не сомкнула глаз. Этой ночью она твердо решила, что больше не останется девственницей и что лишить ее невинности предстоит переспавшему со всеми незамужними студентками Рону Питерсону.

Глава 2

Марсель — Париж, 1919–1939 годы

Ноэль

Она родилась принцессой королевской крови. Ее первые воспоминания — белая плетеная кроватка для новорожденной с кружевным пологом, украшенная розовыми ленточками и усыпанная мягкими игрушками в виде различных животных, красивыми куклами и золочеными погремушками. Она быстро усвоила, что, стоит ей только открыть рот и подать голос, кто-нибудь обязательно поспешит к ней, возьмет на руки и успокоит. Когда ей было шесть месяцев от роду, отец стал вывозить ее в сад в детской коляске, где разрешал ей потрогать цветы, приговаривая:

— Посмотри, принцесса, какие они красивые, но ты намного прекраснее любого из них.

Дома ей нравилось, когда отец высоко поднимал ее своими сильными руками и подносил к окну, из которого она видела крыши многоэтажных зданий, а он говорил ей:

— Вот оно, твое королевство, принцесса. — Отец показывал пальцем на высокие мачты кораблей, стоящих на рейде и слегка покачивающихся на волнах. — Видишь те большие корабли? — спрашивал он. — В один прекрасный день они станут твоими и ты будешь ими командовать.

Многочисленные гости приходили в замок только для того, чтобы посмотреть на нее, и лишь немногим из них выпадала честь взять ее на руки. Остальные любовались ею, стоя над кроваткой и восхищаясь ее небесными чертами, красивыми светлыми волосами и мягкой золотистой кожей, а отец с гордостью замечал:

— Да у нее на лбу написано, что она принцесса!

И, склонившись над кроваткой, шептал:

— Когда-нибудь придет прекрасный принц и завладеет твоим сердцем.

Затем он бережно заворачивал ее в розовое одеяльце, и она засыпала безмятежным сном. Весь ее мир был светлой мечтой о кораблях, высоких мачтах и замках, и только в пять лет она узнала, что является дочерью марсельского торговца рыбой, что замки, которые она видела из окна своей крохотной комнатки на чердаке, всего лишь складские помещения, расположенные вокруг зловонного рыбного рынка, где работал отец, что флот ее состоит из старых рыболовных судов, отплывающих из Марселя каждое утро еще до зари и возвращающихся сразу же после обеда, чтобы выплюнуть свой дурно пахнущий груз на пирс.

Таково было королевство Ноэль Паж.

Друзья отца не раз предупреждали его, что не стоит обманывать дочь.

— Зачем ты забиваешь ей голову сказками, Жак? Ведь Ноэль подумает, что она лучше всех.

Так оно и вышло.

На первый взгляд Марсель кажется жестоким местом, полным первобытного насилия, присущего любому портовому городу, где полно дорвавшихся до берега моряков, у которых в кармане есть деньги, и умных хищников, знающих, как эти деньги у них забрать. Однако в отличие от остальных французов у марсельцев развито чувство солидарности, рожденное в общей борьбе за выживание, поскольку источником жизненной силы города является море, а марсельские рыбаки входят во всемирную рыбачью семью. Они помогают друг другу и в штормовую, и в тихую погоду, в суровые дни невзгод и в прекрасную пору богатых уловов.

Поэтому соседи Жака Пажа радовались, что ему повезло и у него родилась такая замечательная дочь. Они тоже считали чудом, что из чрева грязного и грубого города вдруг появилась на свет принцесса.

Да и сами родители Ноэль не могли понять, откуда взялась у их дочери эта неземная красота. Ее мать была грузной крестьянкой с грубыми чертами лица, отвисшей грудью и толстыми ногами. Отец Ноэль, коренастый и широкоплечий мужчина, выделялся маленькими бегающими глазками, которые на все смотрели с бретонским подозрением, и волосами цвета мокрого песка нормандских пляжей. Сначала ему казалось, что природа просто ошиблась, что это прекрасное светловолосое создание не могло родиться от него и его жены и что, когда Ноэль подрастет, она превратится в обычную некрасивую девочку, напоминающую дочерей его знакомых. Однако чудо продолжало расти и расцветать. С каждым днем Ноэль становилась все красивее.

Ее мать меньше своего мужа удивлялась появлению в семье златокудрой красавицы. За девять месяцев до рождения Ноэль она познакомилась с рослым норвежским моряком, только что сошедшим с грузового судна. Этот огромный блондин с внешностью викинга был красив как бог, и на губах его играла добрая и чарующая улыбка. Пока Жак трудился на работе, в его крохотной квартирке моряк весьма активно провел четверть часа в постели с будущей матерью Ноэль.

Когда она увидела, как светловолоса и хороша ее дочь, то испугалась до смерти. Жена Жака пребывала в постоянном страхе, с ужасом ожидая того момента, когда муж поднимет карающий перст и потребует назвать истинного отца Ноэль. Однако, к ее великому удивлению, эгоистическое чувство заставило его принять ребенка за своего собственного.

— Вероятно, среди моих предков был кто-то из скандинавов, и Ноэль унаследовала их кровь, — хвастался он перед друзьями, — но вы же видите, что у нее есть и мои черты.

Жена молча выслушивала всю эту чепуху, кивала головой в знак согласия и удивлялась мужской глупости.

Ноэль нравилось проводить время с отцом. Она обожала его неуклюжую игривость и исходящие от него странные, непонятные запахи, но в то же время ее пугала его жестокость. Широко раскрытыми глазами она смотрела, как, задыхаясь от злобы, он ругал мать и бил ее по лицу. Мать пронзительно кричала от боли, но в ее крике чувствовалось что-то животное и плотское, и Ноэль охватывала ревность, поскольку ей самой хотелось быть на месте матери.

С Ноэль же отец всегда был мягок и нежен. Он с удовольствием водил ее на пристань и показывал грубым, неотесанным людям, с которыми ему приходилось работать. Все знали ее там как принцессу, и она гордилась этим сама и испытывала чувство гордости за отца.

Ноэль старалась сделать отцу приятное. Зная, что он любит поесть, она научилась стряпать, готовя его любимые блюда, и постепенно заменила на кухне мать.

В семнадцать лет красота Ноэль расцвела пышным цветом, и она превратилась в изысканную женщину. У нее были прекрасные, тонкие черты лица, живые фиалковые глаза и пепельные волосы. Ее кожа сохранила свою свежесть и золотистый оттенок, и казалось, что она покрыта тонким слоем меда. У Ноэль была потрясающая фигура с полной, красивой грудью, тонкой талией, округлыми бедрами, длинными, стройными ногами и изящными лодыжками. Она обладала своеобразным, мягким и мелодичным голосом. Во всем ее облике бросалась в глаза необыкновенная чувственность, которая пока только тлела в ее душе. Но не она очаровывала окружающих. Волшебство Ноэль заключалось в том, что в этом океане чувственности всем виделся необитаемый остров совершенной невинности, и такое сочетание чувственности и детского простодушия делало ее неотразимой. Она не могла спокойно пройти по улице. Прохожие заговаривали с ней и предлагали встретиться в интимной обстановке. Но это были не обычные предложения, с которыми обращаются к марсельским проституткам местные мужчины. Даже самые тупые из них замечали в Ноэль нечто особое, что-то такое, чего они никогда раньше не видели и, возможно, не увидят никогда, и каждый из них с готовностью заплатил бы сколько мог, чтобы хоть на время приобщиться к этому нечто.

Отец Ноэль тоже сознавал, насколько она красива. По правде говоря, Жак Паж только об этом и думал. Он прекрасно знал, какой огромный интерес у мужчин вызывает Ноэль. Несмотря на то что ни он, ни его жена никогда не говорили с дочерью о сексе, он не сомневался, что она еще девственница, что придает женщине определенную ценность. Его проницательный крестьянский ум долго и упорно работал над тем, как бы повыгоднее использовать то неожиданное счастье, которое подарила ему природа. Задача Жака Пажа состояла в том, чтобы красота Ноэль принесла как можно больше выгоды ей и ему самому. В конце концов, он участвовал в ее появлении на свет, кормил, одевал и воспитывал ее. Она обязана ему всем. И теперь пришла пора возместить расходы. Хорошо бы сделать Ноэль любовницей богача. Тогда он, ее отец, получил бы возможность жить, не особенно утруждая себя, на что вполне имел право. С каждым днем честному человеку становилось все труднее зарабатывать на жизнь. Над Европой нависла зловещая тень войны. С помощью молниеносного удара нацисты вошли в Австрию и этим шагом ошеломили Европу. Вскоре они захватили Судетскую область и вторглись в Словакию. Несмотря на заверения Гитлера о том, что он не заинтересован в дальнейших завоеваниях, все ожидали расширения конфликта.

Развитие событий особенно сильно отразилось на Франции. По мере того как правительство тратило все больше средств на оборону, в магазинах и на рынках стала ощущаться нехватка товаров. Жак Паж боялся, что скоро придет конец рыболовству и он останется без средств к существованию. Спасти положение можно было только с помощью дочери, если подыскать ей богатого любовника. Загвоздка состояла в том, что он не знал, где найти богача. Все его друзья были так же бедны, как и он сам, а он не собирался допускать к ней мужчин, которые не могут дать за нее достойную цену.

Разрешить проблему случайно помогла сама Ноэль. В последние месяцы она становилась все беспокойнее. Ноэль хорошо училась, но школа ей надоела. Она заявила отцу, что хотела бы поступить на работу. Не говоря ни слова, он посмотрел на дочь изучающим взглядом.

— Какую работу? — спросил он.

— Не знаю, — ответила Ноэль. — Я бы могла работать манекенщицей, папа.

Так все и решилось.

В течение следующей недели ежедневно во второй половине дня Жак Паж приходил домой с работы, тщательнейшим образом мылся, чтобы избавиться от запаха рыбы, надевал свой лучший костюм и спускался на главную улицу города, Канебьер, ведущую из старой гавани в богатые кварталы. Прогуливаясь по ней туда и обратно, он изучал там все ателье мод, не замечая, насколько нелепо он, неуклюжий крестьянин, выглядит в мире шелка и кружев, но ему это ничуть не мешало. Паж просто искал то, что ему нужно, и наконец нашел, дойдя до «Бон Марше», самого шикарного в Марселе ателье женской одежды. Однако он выбрал это заведение отнюдь не за его изысканность. Жак остановил на нем свой выбор, потому что им владел Огюст Ланшон, безобразный лысый человек старше пятидесяти лет, с маленькими толстыми ножками и дрожащим ртом скупердяя. Его жена, крохотная женщина с продолговатым лицом, выступающими скулами и резко очерченным носом, хозяйничала в примерочной, следя за работой портных и сурово покрикивая на них. Стоило Жаку Пажу взглянуть на господина Ланшона и его жену, как он тут же понял, что нашел решение своей проблемы.

Ланшон с отвращением посмотрел на плохо одетого незнакомца, входящего к нему в ателье.

— Слушаю вас. Что я могу для вас сделать? — грубо спросил Ланшон.

Не обращая внимания на грубый тон Ланшона, Жак Паж ткнул его своим толстым пальцем в грудь и, самодовольно улыбаясь, сказал:

— Это я могу кое-что сделать для вас, месье. Я собираюсь разрешить своей дочери работать на вас.

С выражением крайнего недоверия на лице Огюст Ланшон уставился на неотесанного незнакомца.

— Вы собираетесь разрешить…

— Завтра в девять утра она будет здесь.

— Я не…

Жак уже исчез. Через несколько минут Ланшон окончательно забыл об этом происшествии. На следующее утро, в девять часов, взглянув на вход в ателье, он увидел в дверях Жака Пажа. Ланшон хотел было сказать своему управляющему, чтобы тот вышвырнул Пажа вон, но вдруг заметил у него за спиной Ноэль. Отец и его невероятно красивая дочь шли прямо к Ланшону. Папаша широко улыбнулся и представил ему Ноэль.

— Вот она, готова приступить к работе.

Огюст Ланшон не отрываясь смотрел на девушку и облизывал губы.

— Доброе утро, месье, — с улыбкой поздоровалась Ноэль. — Отец сказал мне, что у вас для меня есть работа.

Потерявший дар речи Ланшон утвердительно кивнул головой.

— Да, я… я полагаю, мы сможем что-нибудь подыскать вам, — удалось ему, заикаясь, выдавить из себя фразу. Ланшон изучал ее лицо и фигуру и не верил своим глазам. Он тут же представил себе, какое это наслаждение — лежать на ее нагом теле.

Жак Паж стал прощаться:

— Ну что ж, оставляю вас вдвоем, чтобы вы могли получше познакомиться.

Он сильно хлопнул Ланшона по плечу и хитро подмигнул ему. Этот жест можно было истолковать десятью разными способами, но ни один из них не оставил у Ланшона ни малейшего сомнения относительно намерений Пажа.

Первые несколько недель Ноэль казалось, что она перенеслась в другой мир. Женщины, посещавшие ателье, носили красивую одежду и отличались изысканными манерами, а сопровождавшие их мужчины не имели ничего общего с теми грубыми и шумными рыбаками, среди которых она выросла. У Ноэль создалось впечатление, что впервые в жизни ее ноздри освободились от рыбного зловония. Раньше она никогда не обращала на это внимания, потому что запах рыбы представлялся ей неотъемлемой частью ее существования. Теперь же все вдруг изменилось, и только благодаря отцу. Девушка гордилась тем, как отец сговорился с господином Ланшоном. Два или три раза в неделю они отправлялись вместе пропустить рюмочку коньяка или выпить пива, а когда возвращались, между ними устанавливался некий дух товарищества. Поначалу Ноэль невзлюбила Ланшона, но он вел себя с ней осторожно. От одной из девушек Ноэль узнала, что жена Ланшона как-то застала его в кладовой с манекенщицей, схватила ножницы и чуть его не кастрировала. Ноэль видела, что Ланшон не спускает с нее глаз, но он всегда оставался предельно вежливым. «По-видимому, — рассуждала она, — он боится моего отца». И это ее вполне устраивало.

Дома у них стало намного спокойнее. Отец больше не бил мать, и постоянная грызня между ними прекратилась. На стол стали подаваться бифштекс и жаркое, а после обеда отец доставал новую трубку и набивал ее дорогим табаком из кожаного кисета. Он купил себе выходной костюм. Международное положение продолжало ухудшаться, и Ноэль часто слышала, как отец говорил с друзьями о политике. Все они были встревожены надвигавшейся угрозой и страшно боялись потерять средства к существованию, и только Жак Паж, казалось, не беспокоился о своем будущем.

1 сентября 1939 года гитлеровские войска вошли в Польшу, а через два дня Англия и Франция объявили войну Германии.

Во Франции была объявлена мобилизация, и на улицах появились сотни людей в военной форме. Повсюду чувствовалась какая-то покорность судьбе, некое повторение прошлого, словно смотришь старый фильм, который видел много лет назад. Однако в душе еще не поселился всепоглощающий страх, и думалось, что все обойдется. Пусть другие страны трепещут перед мощью германских армий, а Франция так и останется непобедимой. У нее есть неприступная «Линия Мажино», она на тысячу лет защитит французов от вторжения. Ввели комендантский час и нормирование продуктов, но это не волновало Жака Пажа. Судя по всему, он обрел спокойствие. Лишь один раз Ноэль видела, как он пришел в ярость из-за того, что однажды ночью застал ее с юношей, с которым она иногда встречалась. Они целовались, когда неожиданно зажегся свет и в дверях появился дрожащий от гнева отец.

— Вон отсюда! — заорал он на испуганного юношу. — И не смей прикасаться к моей дочери, поганая свинья!

Напуганный до смерти юноша сбежал. Ноэль попыталась объяснить отцу, что они не делали ничего плохого, но тот так разозлился, что не пожелал ее слушать.

— Я не позволю тебе размениваться на всякую шпану, — закричал он. — Это же ничтожество. Он не достоин моей принцессы.

Ночью Ноэль не могла заснуть, восхищаясь безмерной любовью отца. Она дала себе клятву, что больше ничем не будет расстраивать его.

Однажды вечером перед самым закрытием в ателье появился клиент, и Ланшон попросил Ноэль примерить несколько платьев. После примерки все отправились домой, и в ателье остались только Ланшон и его жена, которая делала какие-то записи в конторских книгах. Ноэль зашла переодеться в пустую примерочную. Она была в лифчике и трусиках, когда туда заглянул Ланшон. Он уставился на Ноэль, и у него задрожали губы. Ноэль потянулась за платьем, но, прежде чем она успела надеть его, Ланшон бросился к ней и запустил руку ей между ног. Ноэль охватило отвращение, она попыталась вырваться, но Ланшон крепко держал ее, и ей стало больно.

— Ты прекрасна, — шептал он ей, — прекрасна, и я постараюсь, чтобы тебе было хорошо.

Но тут Ланшона позвала жена. Он неохотно отпустил девушку и выбежал из примерочной.

По дороге домой Ноэль думала, стоит ли говорить об этом случае отцу. Он, пожалуй, убьет Ланшона. Она презирала хозяина ателье, и находиться рядом с ним было для нее невыносимо, но она хотела остаться на работе. Да и отец мог расстроиться, если она вдруг уволится. Ноэль решила пока ничего не рассказывать отцу, а попробовать самой справиться с Ланшоном.

В следующую пятницу мадам Ланшон сообщили по телефону, что в Виши заболела ее мать. Ланшон отвез жену на вокзал и поспешил в ателье. Он вызвал к себе в кабинет Ноэль и сказал ей, что хочет куда-нибудь съездить с ней на выходные. Ноэль удивленно взглянула на него, решив, что он попросту пошутил.

— Мы поедем во Вьен, — продолжал болтать Ланшон. — Там есть прекрасный ресторан «Пирамида». Ресторан дорогой, но это не важно, потому что я могу быть очень щедрым с теми, кто ко мне хорошо относится. Сколько времени тебе нужно на сборы?

Ноэль пристально посмотрела на него.

— Никогда. — Это было все, что она могла ему ответить. — Никогда!

Она повернулась и выбежала в приемную ателье. Ланшон минуту провожал ее глазами, от ярости налившимися кровью, затем схватил телефонную трубку. Через час в ателье вошел Жак. Он направился прямо к дочери, и ее лицо просияло. Она вздохнула с облегчением. Отец почувствовал, что что-то случилось, и приехал, чтобы спасти ее. В дверях своего кабинета стоял Ланшон. Отец взял Ноэль за руку и быстро повел ее к Ланшону в кабинет. Там отец повернулся к дочери.

— Я так рада, что ты пришел, папа, — начала Ноэль, — я…

— Господин Ланшон говорит, что сделал тебе прекрасное предложение, а ты отказалась.

Она уставилась на отца в полном недоумении.

— Предложение? Он попросил меня провести с ним выходные.

— А ты отказалась?

Не успела Ноэль ответить, как отец замахнулся и отвесил ей звонкую пощечину. Ноэль остолбенела. Она просто не могла поверить этому. В ушах у нее стоял звон, глаза застилал туман. Ноэль услышала голос отца:

— Дура! Дура! Пора тебе подумать о своих близких, себялюбивая сучка! — И он снова ударил ее.

Через полчаса отец наблюдал с улицы, как его дочь и Ланшон отправляются во Вьен.

* * *

В однокомнатном номере гостиницы не было ничего, кроме большой двуспальной кровати, дешевой мебели и находившихся в одном углу умывальника и таза. Ланшон не привык бросаться деньгами. Он дал коридорному мелкие чаевые и, как только тот ушел, накинулся на Ноэль и стал срывать с нее одежду. Затем Ланшон взял ее груди своими толстыми потными руками и сильно сжал их.

— Боже, как ты хороша! — воскликнул он, задыхаясь. Он стащил с нее юбку и трусы и завалил на кровать. Ноэль лежала, не двигаясь и ни на что не обращая внимания, как будто была в шоке. Пока они ехали в машине, девушка не вымолвила ни слова. Ланшон надеялся, что она не заболела. Он никогда бы не смог объяснить это полиции или, не дай Бог, своей жене. Ланшон торопливо разделся, бросая одежду на пол, и лег в кровать рядом с Ноэль. Ее тело оказалось еще прекраснее, чем он ожидал.

— Твой отец говорил мне, что ты никогда не спала с мужчиной, — сказал он, ухмыляясь. — Что же, я покажу тебе, как это делается.

Ланшон навалился на Ноэль толстым животом и стал тыкать своим членом ей между ног, стараясь войти в нее. Его движения становились все резче. Ноэль ничего не чувствовала. Ей только слышалось, как отец кричит на нее:

— Ты должна быть благодарна за то, что такой добрый господин, как Огюст Ланшон, хочет заботиться о тебе. От тебя только требуется быть с ним поласковее. Ты сделаешь это для меня. И для себя.

Все, что тогда произошло, было для нее кошмаром. Ноэль не сомневалась, что отец ее просто не понял, и пустилась в объяснения, но он снова ударил ее и начал пронзительно кричать:

— Ты сделаешь то, что тебе говорят! Другие девушки на твоем месте обрадовались бы такому шансу!

Такому шансу. Она посмотрела на Ланшона, на его безобразное, коротенькое тельце, на его скотское лицо с тяжело дышащим ртом и свинячьими глазками. Так вот какому принцу продал ее отец, ее любимый отец, который безмерно дорожил ею и не выносил, когда она разменивается на недостойных. Тут вспомнила бифштексы, которые внезапно появились у них на столе, новые трубки отца, его выходной костюм, и ее чуть не стошнило.

Ей казалось, что в последующие несколько часов она умерла и родилась заново. Она умерла принцессой и вновь появилась на свет, но теперь уже шлюхой. Постепенно она осознала, в каком мире живет и что с ней происходит. Ее охватила самая жгучая ненависть, которую даже трудно себе представить. Она никогда не простит отцу его предательства. Как это ни странно, но ненависти к Ланшону она не испытывала, потому что поняла его. Он — мужчина, и ему присущи все слабости мужского пола. Отныне, решила Ноэль, она превратит эти слабости в собственную силу. Она научится пользоваться ими. Отец, несомненно, прав. Она была принцессой, и мир принадлежал ей. Теперь она знает, как завладеть им. Ведь это так просто. Мужчины правят миром, потому что у них есть сила, деньги и власть. Поэтому необходимо править мужчинами или по крайней мере одним из них. Но чтобы добиться власти над мужчинами, нужно к этому подготовиться. Предстоит многому научиться, и первый шаг уже сделан…

В своем яростном желании завладеть прекрасным существом, распластанным под его толстым и грузным телом, Ланшон даже не заметил, что Ноэль остается совершенно безучастной к его усилиям. Он не обращал на это никакого внимания. Ему достаточно было взглянуть на нее, чтобы распалиться до предела и почувствовать страсть, которой он не знал долгие годы. Он привык к дряблому телу своей уже постаревшей жены и изношенным прелестям марсельских проституток, но обладание такой молодой и свежей девушкой было для него подобно чуду.

Однако для Ланшона чудо только начиналось. Он предпринял вторую попытку заняться любовью. После сношения Ноэль сказала:

— Лежи тихо.

Она стала экспериментировать на нем руками, губами и языком, каждый раз придумывая что-нибудь новое, отыскивая самые уязвимые и чувствительные места на его теле и раздражая их до тех пор, пока он не вскрикивал от удовольствия. Это походило на нажатие кнопок. Нажмешь одну — он издаст стон, нажмешь другую — он извивается в экстазе. Все так просто. Такова была школа Ноэль, ее обучение. В то же время это было началом ее власти.

Все три дня они провели в гостинице и так и не сходили в «Пирамиду». Днем и ночью Ланшон обучал ее тому немногому, что знал о сексе. Сама же Ноэль открыла для себя гораздо больше.

Когда они ехали обратно в Марсель, Ланшон чувствовал себя самым счастливым человеком во Франции. Ему и раньше доводилось вступать в короткую половую связь с работницами своего ателье в «отдельных кабинетах» ресторана, где, помимо обеденного столика, стоял еще и диван; он торговался с проститутками, старался дарить своим любовницам как можно меньше подарков и был совершенно бессовестным скупердяем по отношению к жене и детям. Однако теперь он вдруг великодушно заявил:

— Я собираюсь снять тебе квартиру. Ты умеешь готовить?

— Да, — ответила Ноэль.

— Хорошо. Каждый день я буду приходить к тебе обедать и заниматься любовью, а два-три раза в неделю я буду у тебя ужинать.

Он положил руку ей на колено и погладил его.

— Ну как?

— Замечательно, — согласилась Ноэль.

— Я даже стану давать тебе деньги на карманные расходы, но небольшие, — поспешил он добавить, — их хватит на то, чтобы время от времени ты могла купить себе красивые вещи. Единственная просьба к тебе — не встречаться ни с кем, кроме меня. Теперь ты принадлежишь мне.

— Как ты захочешь, Огюст, — сказала Ноэль.

Ланшон удовлетворенно вздохнул. Когда он снова заговорил с Ноэль, голос его звучал мягко:

— Раньше я ни к кому так не относился. Знаешь почему?

— Нет, Огюст.

— Потому что с тобой я чувствую себя молодым. Мы с тобой чудесно заживем.

Они возвратились в Марсель поздно вечером. По дороге оба не проронили ни слова — каждый думал о своем.

— Увидимся завтра в девять в ателье, — заговорил Ланшон. Он сделал паузу. — Если утром почувствуешь себя усталой, поспи немного дольше. Приходи в полдесятого.

— Спасибо, Огюст.

Он вытащил пачку франков и протянул ей.

— Вот, возьми. Завтра во второй половине дня попробуй подыскать квартиру. Если найдешь что-нибудь подходящее, эти деньги послужат задатком, чтобы квартиру не сдали кому-то другому, а я потом подъеду и посмотрю, годится ли она.

Ноэль бросила весьма выразительный взгляд на франки в его руке.

— Что-нибудь не так? — спросил Ланшон.

— Мне бы хотелось, чтобы у нас и вправду было уютное гнездышко, — пояснила Ноэль, — где бы нам вместе жилось хорошо.

— Но я не так богат, — запротестовал он.

Ноэль понимающе улыбнулась и положила руку на бедро Ланшона. Он вперил в нее взор и кивнул головой.

— Ты права, — согласился Ланшон. Он полез в бумажник и принялся отсчитывать франки, наблюдая при этом за выражением лица Ноэль.

Когда Ланшон заметил, что она довольна, его пальцы тут же замерли. Он даже покраснел от собственной щедрости. В конце концов, какое это имеет значение? Ланшон был проницательным бизнесменом и прекрасно знал, что такая расточительность поможет ему навсегда привязать к себе Ноэль.

Счастливый Ланшон поехал дальше, а она стояла и смотрела ему вслед. Когда машина скрылась из виду, Ноэль поднялась к себе, упаковала вещи и достала из тайника все свои сбережения. В десять часов вечера она села в поезд Средиземноморье — Лион — Париж.

На следующий день она была в Париже. Несмотря на раннее утро, на вокзале толпился народ. Одни рвались в город, другим не терпелось выбраться из него. Ни привокзальная сутолока, ни радость встреч, ни слезы расставания, ни оглушающий шум не мешали Ноэль. Едва ступив на платформу и еще не видя города, она уже знала — ее место здесь. Марсель казался ей теперь чужим. Она могла жить только в Париже. Здесь ей нравилось все. Она испытывала какую-то непонятную, пьянящую радость и жадно впитывала в себя звуки, движение толпы и будоражащие ритмы. Она чувствовала родство с этим городом. Оставалось только завоевать его. Ноэль взяла чемодан и направилась к выходу.

Она вышла на улицу. Уже светило яркое солнце. Мимо нее со свистом проносились автомобили. Ноэль вдруг вспомнила, что ей некуда идти, и растерялась. Девушка заметила, что у здания вокзала стояли пять-шесть такси, и подошла к первому из них.

— Куда?

— Не могли бы вы отвезти меня в недорогую гостиницу?

Водитель обернулся и уставился на нее оценивающим взглядом.

— Впервые в этом городе?

— Да.

— Вам повезло, — сказал он. — Были когда-нибудь манекенщицей?

У Ноэль радостно забилось сердце.

— В общем, да, — ответила она.

— Моя сестра работает в одном из престижных домов моды, — поведал ей таксист доверительным тоном. — Сегодня утром она сказала мне, что у них уволилась одна из девушек. Не желаете туда съездить? Вдруг место еще не занято.

— С удовольствием, — согласилась Ноэль.

— Я отвезу вас туда. Это обойдется вам в десять франков.

Ноэль нахмурилась.

— Дело стоит того, — пообещал водитель.

— Хорошо.

— Ладно, поехали.

Она откинулась на спинку сиденья. Таксист завел мотор, и, влившись в сумасшедший поток уличного движения, машина покатила к центру города. Пока они добирались до дома моды, водитель болтал без умолку, но Ноэль его не слушала. Как зачарованная она смотрела в окно на парижские улицы. Ноэль подумала, что из-за светомаскировки у Парижа несколько приглушенные тона. Тем не менее он показался ей волшебным городом. Он красив, изыскан и своеобразен. Машина миновала собор Парижской Богоматери, пересекла Пон-Неф, оказалась на правом берегу Сены и помчалась по бульвару маршала Фоша. Вдали Ноэль увидела возвышающуюся над городом Эйфелеву башню. В зеркале заднего вида водитель заметил на ее лице восхищение.

— Красиво, да? — спросил он.

— Потрясающе, — тихо ответила она. Ноэль все еще не могла поверить, что она в Париже. Вот такое королевство достойно принцессы… достойно ее.

Такси остановилось у темного каменного здания на рю де Прованс.

— Ну что ж, приехали, — сказал водитель. — С вас два франка по счетчику плюс десять франков мне.

— Как я узнаю, что место еще не занято? — спросила Ноэль.

Таксист пожал плечами:

— Я же говорил вам, что девушка уволилась сегодня утром. Если не хотите туда зайти, могу отвезти вас назад на вокзал.

— Нет, не надо, — тут же возразила Ноэль. Она открыла сумочку, достала двенадцать франков и отдала водителю. Он сначала посмотрел на деньги, а затем на нее. Ноэль смутилась, вновь залезла в сумочку и протянула ему еще франк.

Таксист даже не улыбнулся, а только молча кивнул головой и стал наблюдать, как она достает свой чемодан из машины.

Когда он уже завел мотор, Ноэль крикнула ему:

— Как зовут вашу сестру?

— Жаннет.

Стоя на обочине, Ноэль взглядом проводила такси, затем повернулась и посмотрела на здание. У входа не было никакой вывески, но Ноэль решила, что дом моды и не нуждается в вывеске. Все знают, где он находится. Она взяла чемодан, подошла к двери и позвонила. Через некоторое время дверь открылась, и на пороге появилась служанка в черном фартуке. Она с недоумением смотрела на Ноэль.

— Слушаю вас.

— Извините, пожалуйста, — обратилась к ней Ноэль. — Мне стало известно, что у вас освободилось место манекенщицы.

Женщина пристально посмотрела на нее и прищурилась.

— Кто вас прислал?

— Брат Жаннет.

— Входите.

Она открыла дверь пошире. Ноэль переступила порог и оказалась в большой приемной, выдержанной в стиле начала девятнадцатого века. С потолка свисала огромная хрустальная люстра, стояло несколько богатых канделябров, а через открытую дверь в гостиную были видны старинная мебель и ведущая наверх деревянная лестница. На красивом инкрустированном столе лежали экземпляры газет «Фигаро» и «Эко де Пари».

— Подождите здесь, а я пойду выясню, сможет ли мадам Дели принять вас.

— Благодарю вас, — сказала Ноэль.

Она поставила на пол чемодан и подошла к большому зеркалу, висевшему на стене. В дороге у нее помялось платье, и она пожалела, что сразу же отправилась сюда. Ей следовало бы сначала немного отдохнуть и привести себя в порядок. Важно было произвести хорошее впечатление. Все же, посмотрев на себя в зеркало, она поняла, что выглядит красивой. Без всякого тщеславия она рассматривала свою красоту как большое благо и намеревалась воспользоваться ею. Увидев в зеркале, что по лестнице спускается какая-то девушка, Ноэль повернулась, чтобы получше разглядеть ее. Девушка отличалась хорошей фигурой и миловидным лицом. Она была одета в длинную коричневую юбку и закрытую блузку. Совершенно очевидно, что манекенщицы здесь высокого класса. Девушка слегка улыбнулась Ноэль и прошла в гостиную. Чуть позже в комнате появилась мадам Дели, невысокая крепкая женщина старше сорока лет с холодными и сметливыми глазами. На ней было платье, которое, по мнению Ноэль, стоило не меньше двух тысяч франков.

— Регина сказала мне, что вы ищете работу, — заявила она.

— Да, мадам, — подтвердила Ноэль.

— Откуда вы?

— Из Марселя.

Мадам Дели недовольно фыркнула:

— Место, где резвятся пьяные моряки.

Ноэль расстроилась.

Мадам Дели слегка похлопала ее по плечу.

— Это не важно, моя дорогая. Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

Мадам Дели одобрительно кивнула головой:

— Это хорошо. Вы понравитесь моим клиентам. У вас есть родственники в Париже?

— Нет.

— Прекрасно. Вы можете сразу же приступить к работе?

— Да, конечно, — с большим энтузиазмом заверила ее Ноэль.

Наверху раздался смех, и через секунду на лестнице появилась рыжеволосая девушка под руку с толстым мужчиной средних лет. На девушке был только тонкий халатик.

— Вы закончили? — спросила мадам Дели.

— Я оставил Анжелу без сил, — ответил толстяк, манерно улыбаясь. Он заметил Ноэль. — Кто эта красивая крошка?

— Это Иветта, наша новая девушка, — объяснила ему мадам Дели и уверенно добавила: — Она из Антиба, дочь принца.

— Никогда не имел принцессу! — воскликнул мужчина. — Сколько?

— Пятьдесят франков.

— Вы шутите?! Тридцать.

— Сорок. Уверяю вас, вы не пожалеете.

— Согласен.

Они повернулись к Ноэль, но ее и след простыл.

* * *

Ноэль часами бродила по парижским улицам. Она прошла из конца в конец Елисейские поля, сначала по одной стороне, потом по другой, побывала в сводчатой галерее Лидо, постояла перед витринами всех магазинов, поражаясь небывалому изобилию драгоценностей, платьев, кожаных изделий и парфюмерии и стараясь представить себе невероятное богатство Парижа в те времена, когда город еще не испытывал нехватки товаров. Многообразие и качество изделий ослепляли ее, и она чувствовала себя безнадежной провинциалкой, но где-то в глубине души ее не покидала уверенность, что когда-нибудь все это будет принадлежать ей. Ноэль прогулялась по Буа, спустилась на рю дю Фобур-Сент-Оноре и оказалась на проспекте Виктора Гюго. Вскоре она почувствовала, что устала и проголодалась. Сумочку и чемодан Ноэль оставила в заведении мадам Дели, но ей не хотелось туда возвращаться, и она решила, что пошлет кого-нибудь за своими вещами.

Ноэль вовсе не была шокирована или опечалена тем, что с ней произошло. Просто она знала разницу между куртизанкой и проституткой. Проституткам не под силу повлиять на ход истории. Куртизанкам это удавалось. Пока что у Ноэль не было ни сантима. Ей надо как-то продержаться сегодняшний день, а завтра она найдет работу. Сгущались сумерки. Торговцы и швейцары отелей стали опускать шторы светомаскировки на случай воздушного нападения. Ноэль требовалось найти кого-то, кто бы угостил ее хорошим горячим обедом. Расспросив жандармов, она направилась к отелю «Крийон». Снаружи окна отеля были наглухо закрыты железными ставнями, но внутри выдержанный в мягких, приглушенных тонах вестибюль поразил ее своей неброской изысканностью. Ноэль вошла туда уверенно, сделав вид, что для нее это обычное дело, и села в кресло около лифта. Раньше она никогда так не поступала и с непривычки немного нервничала. Однако девушка хорошо помнила, как легко справилась с Ланшоном. По правде говоря, мужчины — довольно примитивные существа, и с ними нужно лишь четко придерживаться одного правила: мужчина мягок, когда он тверд, и тверд, когда он мягок. Поэтому нужно держать мужчин на взводе, пока не добьешься от них своего. Осмотревшись, Ноэль решила, что ей не составит большого труда привлечь внимание неженатого мужчины, пришедшего в отель пообедать в одиночестве.

— Прошу прощения, мадемуазель…

Ноэль подняла голову и увидела высокого мужчину в темном костюме. Она ни разу в жизни не встречала детектива, но в данном случае не сомневалась в профессии заговорившего с ней субъекта.

— Мадемуазель ждет кого-нибудь?

— Да, — ответила Ноэль, изо всех сил стараясь, чтобы у нее не дрогнул голос. — Я жду друга.

— Ваш друг проживает в этом отеле?

Она почувствовала, что впадает в панику.

— Он э… э… не совсем.

С минуту он изучал Ноэль, а затем сурово сказал:

— Можно посмотреть ваше удостоверение личности?

— У… у… меня его с собой нет, — заикаясь, ответила она. — Я его потеряла.

Детектив заявил ей:

— Не угодно ли мадемуазель пройти со мной?

Он взял Ноэль за руку, и она встала.

Тут кто-то взял ее за другую руку со словами:

— Прости, дорогая, я опоздал, но ты же знаешь эти проклятые коктейли. Оттуда не вырвешься. Ты давно ждешь?

Удивленная Ноэль резко обернулась, чтобы посмотреть, кто же с ней разговаривает. Ее держал за руку высокий, стройный, сильный мужчина в необычной, незнакомой ей военной форме. У него были иссиня-черные волосы, зачесанные коком, глаза цвета сурового, бурного моря и длинные, пушистые ресницы. Такие лица можно увидеть на старинных флорентийских монетах. Оно отличалось неправильной формой — его половины не совсем совпадали, как будто у монетного мастера во время работы дрогнула рука. Однако это было необыкновенно живое и постоянно меняющееся лицо, всегда готовое улыбнуться, рассмеяться или нахмуриться. Единственное, что спасало его от излишней красивости и женственности, это волевой подбородок с глубокой ямочкой.

Он жестом показал на детектива.

— Этот тип пристает к тебе? — У незнакомца оказался густой, низкий голос. Он говорил по-французски с легким акцентом.

— Н-нет, — ответила Ноэль не очень уверенно.

— Прошу прощения, сэр, — вмешался детектив, состоявший на службе при отеле. — Я ошибся… Тут у нас в последнее время появились кое-какие трудности с…

Он повернулся к Ноэль:

— Пожалуйста, примите мои извинения, мадемуазель.

Ноэль сделала глотательное движение и быстро кивнула головой.

Незнакомец обратился к детективу:

— Мадемуазель великодушна. В следующий раз будьте осторожны. — Он взял Ноэль под руку, и они направились к двери.

Когда они вышли на улицу, Ноэль сказала:

— Уж и не знаю, как вас отблагодарить, месье.

— Всегда ненавидел полицейских. — Незнакомец улыбнулся. — Взять вам такси?

Ноэль уставилась на него, и ее снова охватила паника, потому что теперь она яснее представляла себе свое положение.

— Нет, не надо.

— Ну ладно. Спокойной ночи.

Он отправился на стоянку такси, стал садиться в машину, обернулся и увидел, что она по-прежнему стоит как вкопанная и не может оторвать от него глаз. У входа в отель за ней наблюдал детектив. Незнакомец секунду колебался, а затем вернулся к Ноэль.

— Вам лучше убраться отсюда, — посоветовал он ей. — Наш общий друг продолжает интересоваться вами.

— Мне некуда идти, — ответила Ноэль.

Незнакомец понимающе кивнул и полез в карман.

— Да не нужны мне ваши деньги! — выпалила Ноэль.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Что же тогда вы хотите? — спросил он.

— Пообедать с вами.

Он улыбнулся и сказал:

— Простите, у меня свидание, я и так опаздываю.

— Что ж, тогда поезжайте, — согласилась она. — За меня не беспокойтесь.

Он запихнул деньги обратно в карман.

— Поступай как знаешь, детка, — бросил он ей. — Счастливо оставаться.

Незнакомец повернулся и опять пошел к такси. Ноэль смотрела ему вслед и удивлялась, чем же она ему не угодила. Девушка знала, что вела себя глупо, но в то же время понимала, что у нее не было выбора. С того момента, как Ноэль впервые взглянула на этого человека, с ней происходило что-то странное. Такого с ней раньше никогда не случалось. Ее захлестнула волна чувств. Ей даже казалось, что эта волна существует физически и что до нее можно дотронуться рукой. Ноэль не успела спросить, как зовут незнакомца, и, возможно, никогда его больше не встретит. Она посмотрела в сторону отеля и увидела, что прямо к ней идет детектив. Она сама виновата. Теперь уж ей не отвертеться. Ноэль почувствовала, что кто-то положил руку ей на плечо, и, когда она повернулась, чтобы посмотреть, кто это, незнакомец схватил ее и потащил к такси. Он быстро открыл дверцу, втолкнул ее в машину и сел рядом. Затем незнакомец назвал водителю какой-то адрес. Такси отъехало, оставив провожавшего их взглядом детектива на обочине.

— А как же ваше свидание? — спросила Ноэль.

— Это вечеринка, — пояснил он, пренебрежительно пожав плечами. — Если я туда не приду, ничего страшного не случится. Меня зовут Ларри Дуглас, а как твое имя?

— Ноэль Паж.

— Откуда ты, Ноэль?

Она повернулась к нему, посмотрела в его прекрасные черные глаза и ответила:

— Из Антиба. Я дочь принца.

Он рассмеялся, показывая ровные белые зубы.

— Тебе повезло, принцесса, — пошутил он.

— Вы англичанин?

— Американец.

Она взглянула на его военную форму.

— Но ведь Америка не участвует в войне.

— Я служу в английских ВВС, — объяснил он. — Там только что сформировали отряд американских летчиков. Он называется «Орлиная эскадрилья».

— А почему вы воюете за Англию?

— Потому что Англия воюет за нас, — ответил он. — Просто до вас это пока не дошло.

Ноэль недоверчиво покачала головой:

— Я этому не верю. Ведь Гитлер всего-навсего фигляр у бошей.

— Возможно. Но этот фигляр знает, чего хотят немцы, — мирового господства.

Ноэль с восхищением слушала, как Ларри Дуглас говорил о военных планах Гитлера, о внезапном выходе Германии из Лиги Наций, о военной оси Рим — Берлин — Токио и о многом другом. Ей было все равно, о чем он рассказывает. Девушку завораживало выражение его лица. Когда он увлекался темой, его темные глаза вдохновенно сверкали и в них горел огонь неистребимой жизненной силы.

Ноэль никогда не встречала таких, как он. Это был редчайший тип человека, который тратит себя без остатка. Он открыт для всех, в нем есть теплота и живое восприятие внешнего мира; он щедро раздает свою душу другим, радуется жизни, хочет, чтобы окружающие тоже наслаждались ею, и как магнитом притягивает к себе людей.

Они приехали на вечеринку, которая проходила в небольшой квартире на рю Шмэн-Вер. Там собралась веселая и шумная компания, в основном молодежь. Ларри представил Ноэль хозяйке, хищной рыжеволосой особе с весьма сексуальной внешностью, и скрылся в толпе гостей. В течение вечера Ноэль лишь мельком видела его в окружении настырных девиц, каждая из которых старалась завладеть его вниманием. Однако, по мнению Ноэль, Ларри вовсе не был тщеславен. Он попросту не замечал, как он привлекателен. Один из гостей раздобыл Ноэль рюмку и предложил выпить, другой принес ей с буфетной стойки тарелку с едой, но у нее вдруг пропал аппетит. Ей захотелось побыть с американцем, вызволить его из группы девушек, столпившихся вокруг него. К ней подходили другие мужчины и пытались завязать разговор, но она отвечала невпопад. С того момента, как они с Ларри вошли в квартиру, американец не обращал на нее никакого внимания и вел себя так, словно ее не существовало. А почему бы и нет, подумала Ноэль. Чего ему с ней возиться, если к его услугам любая из присутствующих на вечеринке девушек? Двое мужчин попробовали заговорить с ней, но она не могла сосредоточиться. В комнате вдруг стало невыносимо жарко, и она стала искать повода, чтобы уйти.

Кто-то шепнул ей на ухо:

— Уходим.

Через несколько секунд она оказалась на улице с американцем. Над городом уже сгустилась прохладная ночь. В связи с угрозой немецкого налета на улицах было темно и тихо. Машины ровно и почти бесшумно проплывали по ним, словно безмолвные рыбы во мраке морских глубин.

Ларри и Ноэль не удалось поймать такси. Они пошли пешком и по дороге решили пообедать в бистро на площади Виктуар. Ноэль просто умирала с голоду. Она изучала сидящего напротив нее американца и не могла понять, что же с ней делается. Ей казалось, что он открыл в ее душе какой-то живительный источник, о существовании которого она и не подозревала. Раньше она никогда не испытывала подобного счастья. Они говорили обо всем. Она рассказала ему о себе, а от него узнала, что он родился в Бостоне и что по происхождению он ирландец. Его мать родом из графства Керри.

— А где вы научились так хорошо говорить по-французски? — спросила Ноэль.

— В детстве я каждое лето проводил на мысе Антиб. Мой отец был заправилой на фондовой бирже, пока его не съели медведи.

— Медведи?

Ларри пришлось объяснить ей, как совершаются сделки на фондовой бирже. Ноэль было не важно, о чем он говорил, лишь бы слушать его.

— Где ты живешь?

— Нигде.

Она рассказала ему о водителе такси, о мадам Дели, о толстяке, поверившем, что она принцесса, и согласившемся заплатить за нее сорок франков, а Ларри громко смеялся над всем этим.

— Ты помнишь, где находится тот злополучный дом?

— Да.

— Тогда пошли, принцесса.

Когда они добрались до дома на рю де Прованс, дверь им открыла та же служанка в форменной одежде. Увидев молодого красивого американца, она очень обрадовалась, но тут же помрачнела, когда заметила, кто пришел вместе с ним.

— Нам нужна мадам Дели, — заявил ей Ларри.

Вместе с Ноэль он вошел в приемную. Оттуда было видно, что в гостиной сидят несколько девушек. Служанка ушла, и через несколько минут появилась мадам Дели.

— Добрый вечер, месье, — сказала она и повернулась к Ноэль. — Ну а ты, я надеюсь, одумалась?

— Нет, — любезно ответил за нее Ларри. — У вас тут осталось кое-что, принадлежащее принцессе.

Мадам Дели вопросительно посмотрела на него.

Она на секунду засомневалась, а затем вышла из комнаты. Через несколько минут служанка принесла сумочку и чемодан Ноэль.

— Благодарю вас, — сказал Ларри и обратился к Ноэль: — Пойдем, принцесса.

В тот же вечер Ноэль вместе с Ларри поселилась в небольшой чистой гостинице на рю Лафайет. Они заранее ни о чем не договаривались, но оба знали, что все будет именно так. Ночью они занимались любовью, и ничего более захватывающего Ноэль в своей жизни не испытывала. Это был дикий, первобытный взрыв страсти, потрясший их обоих. Всю ночь она пролежала в объятиях Ларри, крепко прижавшись к нему. Она и мечтать не могла о таком счастье.

Проснувшись на следующее утро, они снова занялись любовью, а потом пошли осматривать город. Ларри оказался замечательным гидом и, чтобы Ноэль не скучала, превратил для нее Париж в красивую игрушку. Они позавтракали в Тюильри и несколько часов бродили вокруг собора Парижской Богоматери в самом старом квартале Парижа, построенном еще при Людовике XIII. Ларри показал ей места, в которые обычно не заходят туристы, такие, как площадь Мобер с ее колоритным открытым рынком и набережная Межиссери, где в клетках выставлены на продажу сотни птиц с ярким и причудливым оперением и визжащие от страха животные. Он провел ее через рынок де Бюси, и в ушах у них долго звенели голоса уличных торговцев, на все лады расхваливавших достоинства своих товаров — свежих помидоров в плетеных корзинах, устриц на подстилке из морских водорослей, сыров с изящными этикетками. Они посетили Монпарнас и закончили свое путешествие по Парижу на Центральном рынке, где в четыре часа утра ели луковый суп вместе с мясниками и водителями грузовиков. По дороге Ларри приобрел массу друзей. Ноэль поняла, что он расположил их к себе своим заразительным смехом. Он и ее научил смеяться, и она никогда не предполагала, что у нее в душе столько смеха. Похоже, Бог наградил ее этим даром. Она была благодарна Ларри и очень любила его. На рассвете они вернулись в гостиницу. Ноэль совсем обессилела, а Ларри по-прежнему был неутомим и полон энергии, как динамо-машина. Ноэль наблюдала за ним, лежа в постели. Он стоял у окна и смотрел, как над парижскими крышами восходит солнце.

— Я люблю Париж, — говорил он. — Он похож на волшебный замок, где есть все, что нужно человеку. Это город красоты, пищи и любви. — Он повернулся к ней и с улыбкой добавил: — Не обязательно в таком порядке.

Ноэль продолжала наблюдать за ним, пока он раздевался, забирался в постель и ложился рядом с ней. Она крепко обняла его. Ей нравилось чувствовать его тело, его мужской запах. Ноэль подумала об отце, который так бессовестно предал ее. Она была не права, когда судила обо всех мужчинах по нему и Огюсту Ланшону. Теперь она знала, что есть такие мужчины, как Ларри Дуглас. И еще она поняла, что для нее никогда в жизни не будет никого другого.

— Знаешь, принцесса, кто были два самых великих человека на земле?

— Ты, — ответила принцесса.

— Уилбер и Орвилл Райты. Они дали человечеству настоящую свободу. Ты когда-нибудь летала? — Она отрицательно покачала головой. — У нас было дачное место в конце Лонг-Айленда. Ребенком я подолгу смотрел, как, рассекая воздух, там, над пляжем, летают чайки, и все бы отдал, чтобы парить вместе с ними. Я уверен, что, еще не научившись ходить, хотел стать летчиком. Когда мне было девять лет, один из друзей нашей семьи поднял меня в воздух на старом биплане, а в четырнадцать я начал учиться водить самолет. По-настоящему я живу только в воздухе.

Он продолжал:

— Надвигается мировая война. Германия хочет завладеть всем миром.

— Франции ей не видать, Ларри. Никому не удастся преодолеть «Линию Мажино».

Ларри громко и презрительно рассмеялся:

— Да я сто раз ее преодолевал.

Она бросила на него недоуменный взгляд.

— По воздуху, принцесса. Это будет война в воздухе… моя война. — А потом как бы невзначай добавил: — А почему бы нам не пожениться?

Это был самый счастливый момент в жизни Ноэль.

* * *

В воскресенье Ноэль и Ларри решили отдохнуть и ничего не делать. Они позавтракали в одном из кафе на Монмартре, вернулись в номер и почти весь день провели в постели. Ноэль просто не верилось, что мужчина может быть таким страстным.

Какое блаженство заниматься с ним любовью! Но ей доставляло не меньшую радость лежать рядом с ним и слушать его или наблюдать, как он беспокойно ходит по комнате. Ей было достаточно одного его присутствия. Чего только не случается в жизни, думала Ноэль. В детстве отец называл ее принцессой, и вот теперь, пусть даже в шутку, Ларри тоже зовет ее так. Рядом с ним она чувствовала себя человеком. Он возродил в ней веру в мужчин. Он представлял для нее целый мир, ее собственный мир, и Ноэль знала, что большего ей и не нужно, и никак не могла поверить в свое счастье. Она считала, что ей необыкновенно повезло, поскольку Ларри относился к ней так же.

— Я не собирался жениться, пока не кончится война, — сказал Ларри. — Но теперь мне плевать на все. Ведь планы для того и существуют, чтобы нарушать их, верно, принцесса?

Ноэль кивнула головой в знак согласия.

— Давай обвенчаемся где-нибудь в сельской местности, — предложил Ларри. — Конечно, если только ты не хочешь, чтобы у нас была пышная свадьба.

Ноэль охотно согласилась с ним:

— Венчаться в сельской местности — это просто чудесно!

Ларри кивнул головой:

— Решено. Сегодня вечером мне надо вернуться в полк. Встретимся здесь же в следующую пятницу. Тебя это устраивает?

— Я… не знаю, смогу ли я жить без тебя так долго, — ответила Ноэль, и у нее задрожал голос.

Ларри крепко обнял ее и прижал к себе.

— Ты меня любишь? — спросил он.

— Больше жизни, — сказала Ноэль просто и искренне.

Через два часа Ларри уже возвращался в Англию. Он не позволил Ноэль проводить его в аэропорт.

— Я не люблю прощаний, — объяснил он ей. Ларри протянул ей целую пачку франков. — Купи себе свадебный наряд, принцесса. Увидимся на следующей неделе.

И он уехал.

Неделю Ноэль не могла прийти в себя от счастья. Она бродила по тем кварталам Парижа, где они гуляли вместе с Ларри, и часами мечтала об их будущей совместной жизни. И все же дни тянулись крайне медленно, минуты вырастали в долгие часы, и ей казалось, что она сойдет с ума от ожидания.

Она обошла с десяток магазинов в поисках подвенечного платья и наконец нашла то, что хотела. Она купила красивый свадебный наряд из белой прозрачной жесткой ткани с закрытым прилегающим лифом, длинными рукавами, застежкой из шести перламутровых пуговиц и тремя кринолиновыми нижними юбками. Платье стоило гораздо больше, чем Ноэль предполагала, но она взяла его не раздумывая, потратив не только все деньги, оставленные ей Ларри, но и почти все личные сбережения. Она изо всех сил старалась угодить Ларри, постоянно думала, как бы сделать ему приятное, отыскивая в памяти эпизоды из своего прошлого, которые могли бы его позабавить. Она чувствовала себя школьницей.

Итак, сгорая от нетерпения, Ноэль ждала пятницы, и, когда долгожданная пятница наконец наступила, встала на заре и два часа потратила на то, чтобы вымыться и получше одеться. Одно за другим она меняла платья, пытаясь определить, какое из них может больше всего понравиться Ларри. Она надела свадебный наряд, но тут же сняла его, подумав, что это дурная примета. Она с ума сходила от волнения.

В десять часов Ноэль стояла в спальне перед трюмо в полной уверенности, что никогда в жизни она не выглядела такой красивой. Она любовалась своей красотой без всякого тщеславия. Ноэль попросту радовалась, что сможет сделать приятное Ларри. К двенадцати часам дня Ларри все еще не появился, и Ноэль пожалела, что не спросила, в котором часу он приедет. Через каждые десять минут она звонила дежурному администратору гостиницы и спрашивала, не поступало ли для нее каких-нибудь сообщений, и то и дело снимала трубку, чтобы убедиться в исправности телефонного аппарата. К шести часам вечера от Ларри все еще не было никаких вестей. К полуночи он так и не позвонил. Свернувшись калачиком, Ноэль сидела в кресле напротив телефона и ждала звонка, моля Бога, чтобы Ларри все же позвонил. Она заснула и проснулась уже в субботу на рассвете в том же кресле. У нее затекло все тело, и ей было холодно. Платье, которое она так тщательно выбирала, смялось, и на чулке поехала петля.

Ноэль переоделась, но целый день не выходила из номера. Сидя у открытого окна, девушка пыталась убедить себя, что, если она останется там, Ларри обязательно появится; если же уйдет, то с ним случится что-то страшное. Прошло утро, наступила вторая половина субботнего дня, но никто не приходил. Она была уверена, что с Ларри произошло несчастье. Наверное, его самолет разбился, и теперь он лежит где-нибудь в открытом поле или в госпитале тяжело раненный или убитый. Ноэль лезли в голову всякие кошмары. В субботу она просидела у окна всю ночь, мучаясь неизвестностью и боясь выйти из номера, потому что у нее не было возможности связаться с Ларри.

В воскресенье к двенадцати часам дня от него так и не поступило никаких вестей, и у Ноэль сдали нервы. Нужно позвонить ему. Но как? Сейчас, когда идет война, очень трудно заказать разговор с Англией. К тому же Ноэль вовсе не была уверена, что Ларри находится именно там. Она знала только, что он летает в составе американской эскадрильи, входящей в английские ВВС. Ноэль сняла трубку и поговорила с телефонисткой.

— Это невозможно, — получила она твердый ответ.

Ноэль объяснила, в чем дело, и то ли благодаря ее красноречию, то ли из-за звучавшего в ее голосе безумного отчаяния — она сама не могла сказать почему — через два часа ее соединили с министерством обороны в Лондоне. Там не смогли помочь, но переключили ее на министерство военно-воздушных сил в Уайтхолле, а те связали ее с Управлением боевых действий, где повесили трубку, не дав никакой информации. Ей удалось вновь дозвониться только через четыре часа, но к тому времени она была близка к истерике. В Управлении военно-воздушных операций ей также не смогли ничего сказать о Ларри и предложили вновь обратиться в министерство обороны.

— Я уже говорила с ними! — закричала Ноэль в трубку истошным голосом. Она начала рыдать, и мужской голос на другом конце провода смущенно произнес по-английски:

— Успокойтесь, мисс, ведь ничего страшного не случилось. Подождите минуточку.

Ноэль продолжала держать трубку, но в душе она знала, что все это ни к чему, поскольку Ларри больше нет в живых и она даже никогда не узнает, где и как он погиб. Она уже собиралась повесить трубку, когда вновь услышала тот же голос, который теперь звучал гораздо бодрее:

— Мисс, вам нужно обратиться в «Орлиную эскадрилью». Там одни янки, и они базируются в Йоркшире. Это в общем-то не положено, но я соединю вас с их аэродромом «Черч Фентон». Местные ребята смогут вам помочь.

Тут их разъединили.

Когда Ноэль удалось вновь дозвониться до аэродрома, было уже одиннадцать часов вечера. Послышался прерывающийся голос:

— Воздушная база «Черч Фентон».

Слышимость была настолько плохой, что Ноэль едва разбирала, что ей говорят. Казалось, что голос доносится со дна морского. На другом конце провода ее явно не понимали.

— Говорите, пожалуйста, — сказали ей. К тому моменту нервы у нее совсем сдали, и она едва владела голосом.

— Позовите, пожалуйста… — Она даже не знала его звания. Лейтенант? Капитан? Майор? — Позовите, пожалуйста, Ларри Дугласа. Его спрашивает невеста.

— Мисс, я вас не слышу. Пожалуйста, говорите громче!

Впадая в панику, Ноэль вновь прокричала те же слова. Она была уверена, что человек на другом конце провода старается скрыть от нее, что Ларри нет в живых. Совершенно неожиданно слышимость стала идеальной. Создавалось впечатление, что говорят из соседней комнаты. Четкий голос переспросил ее:

— Лейтенанта Ларри Дугласа?

— Да, — ответила Ноэль, с трудом сдерживаясь.

— Подождите минуточку.

Ей казалось, что прошла целая вечность, прежде чем тот же голос произнес:

— Лейтенант Дуглас отпущен в увольнение на субботу и воскресенье. Если у вас что-нибудь срочное, его можно застать в танцевальном зале гостиницы «Савой» на вечеринке у генерала Дэвиса.

На этом связь прервалась.

* * *

На следующее утро горничная, собравшаяся навести порядок в номере Ноэль, застала ее на полу почти без чувств. Секунду она смотрела на Ноэль, намереваясь просто убрать помещение и уйти. Однако сделать это не решилась. Почему подобные вещи случаются именно в ее номерах?

Она подошла к Ноэль и дотронулась до ее лба. У Ноэль явно был жар. Ворча под нос, горничная поплелась в холл и попросила портье послать за управляющим. Через час к гостинице подъехала карета «скорой помощи» и два молодых врача с носилками направились к Ноэль в номер. Ноэль была без сознания. Старший из двух врачей приподнял у нее веко, приставил стетоскоп к ее груди и послушал, как она дышит. Он обнаружил у Ноэль хрипы в легких.

— Пневмония, — сказал он своему коллеге. — Давай-ка заберем ее отсюда.

Они положили Ноэль на носилки, и через пять минут карета «скорой помощи» уже везла ее в больницу. Ноэль тут же поместили в кислородную палатку, и только через четыре дня она окончательно пришла в сознание. Ей так не хотелось всплывать на поверхность из мрачно-зеленых глубин забытья. Подсознательно она чувствовала, что произошло что-то ужасное, и изо всех сил заставляла себя ни в коем случае не дать вспомнить, что же это было. Однако постепенно память стала возвращаться к Ноэль, а вместе с ней и то ужасное, от чего она так отстранялась. Внезапно она ясно вспомнила все и осознала причину своих страданий. Ларри Дуглас. Ноэль начала плакать, плач перерос в душераздирающие рыдания, и в конце концов силы покинули ее. Она впала в полузабытье. Ноэль почувствовала, как кто-то осторожно взял ее за руку. Ей почудилось, что вернулся Ларри и что теперь все будет хорошо. Ноэль открыла глаза и увидела перед собой незнакомца в белом халате, который проверял у нее пульс.

— Ну что ж, с выздоровлением! — радостно сказал он.

— Где я? — спросила Ноэль.

— В городской больнице «Отель Дье».

— Что я здесь делаю?

— Поправляетесь. У вас было двустороннее воспаление легких. Меня зовут Исраэль Кац.

Он был молод, и на его волевом и умном лице светились глубоко посаженные карие глаза.

— Вы мой доктор?

— Я врач-практикант, — ответил он. — Я привез вас сюда. — Он улыбнулся. — Я рад, что вы справились с болезнью. Мы не были в этом уверены.

— Давно я здесь?

— Четыре дня.

— Не могли бы вы оказать мне услугу? — попросила Ноэль тихим голосом.

— Попробую.

— Позвоните в гостиницу «Лафайет» и спросите их… — Она запнулась. — Спросите их, нет ли для меня каких-нибудь сообщений.

— Вы знаете, я ужасно занят…

Ноэль со всей силой сжала ему руку.

— Прошу вас. Это очень важно. Мой жених пытается связаться со мной.

Он улыбнулся.

— Я не виню его. Хорошо. Я позабочусь об этом, — пообещал он. — А теперь вам нужно немного поспать.

— Пока вы не узнаете то, о чем я вас просила, я не смогу заснуть.

Он ушел, а Ноэль лежала и ждала, когда он вернется. Конечно же, Ларри пытался связаться с ней. Здесь какое-то недоразумение. Он ей все объяснит, и тогда жизнь снова наладится.

Исраэль Кац вернулся только через два часа. Он подошел к ее кровати и поставил чемодан.

— Я привез ваши вещи. Я сам съездил в гостиницу, — сказал он.

Она посмотрела на него, и он заметил, как ей не терпится узнать, что ответили в гостинице.

— Мне очень жаль, — продолжил он, смущаясь, — но сообщений нет.

Ноэль долго смотрела на него, затем повернулась лицом к стене. Она хотела заплакать, но у нее не было слез.

Через два дня Ноэль выписали из больницы. Исраэль Кац пришел попрощаться с ней.

— Вам есть куда пойти? — спросил он. — Вы работаете?

Она отрицательно покачала головой.

— Чем вы занимались?

— Была манекенщицей.

— Возможно, я смогу помочь вам.

Она тут же вспомнила водителя такси и мадам Дели.

— Мне не нужна помощь, — ответила она.

Исраэль Кац взял листок бумаги, написал на нем чью-то фамилию и протянул ей.

— Если вдруг передумаете, зайдите к ней. Моя тетка — хозяйка небольшого дома моды. Я поговорю с ней о вас. У вас есть деньги?

Ноэль ничего не ответила.

— Вот, возьмите.

Он вынул из кармана несколько франков и отдал ей.

— Простите меня, но у меня больше нет. Врачи-практиканты получают мало.

— Спасибо, — поблагодарила его Ноэль.

Она зашла в небольшое кафе и взяла чашку кофе. Сидя за столиком, девушка задумалась о своей жизни, вернее, о том, что от нее осталось. Ноэль знала, что ей нужно выжить, потому что на то была причина. Она сгорала от всепоглощающей ненависти, целиком заполнившей ее душу. Она превратилась в мстительную птицу Феникс, поднявшуюся из пепла чувств, которые убил в ней Ларри Дуглас. Теперь она не успокоится до тех пор, пока не уничтожит его. Ноэль еще не знала, когда и как она сделает это, но ничуть не сомневалась, что в один прекрасный день добьется своего.

Сейчас ей нужны работа и крыша над головой. Ноэль открыла сумочку и достала оттуда листок бумаги, который дал ей молодой врач. Она прочитала, что там написано, и приняла решение. Во второй половине дня Ноэль отправилась к тетушке Исраэля Каца и получила работу манекенщицы во второразрядном доме моды на улице Бурсо.

Тетушка Каца оказалась седоватой женщиной средних лет с лицом гарпии и душой ангела. Для всех работающих у нее девушек она была матерью, и они обожали ее. Тетушку звали мадам Роз. Она выдала Ноэль аванс в счет будущей зарплаты и подыскала ей крохотную квартирку недалеко от ателье. Начав распаковывать вещи, Ноэль прежде всего повесила в шкаф свое подвенечное платье. Она поместила его на видном месте, чтобы оно было первым, что она видит, просыпаясь утром, и последним, раздеваясь вечером перед сном.

Ноэль знала о своей беременности еще до того, как появились ее первые признаки, до того, как она сделала соответствующие анализы, и до того, как у нее прекратились регулы. Она чувствовала, что в ней зарождается новая жизнь. По ночам, лежа в постели и смотря в потолок, Ноэль постоянно думала об этом, и глаза ее светились первобытной, животной радостью.

Как только у нее выдался свободный день, Ноэль позвонила Исраэлю Кацу, и они договорились позавтракать вместе.

— Я беременна, — призналась она ему.

— Откуда вы знаете? Вы уже сделали анализы?

— Мне не нужны анализы.

Он укоризненно покачал головой:

— Ноэль, многие женщины думают, что у них будет ребенок, когда для этого нет никаких оснований. Давно у вас прекратились регулы?

Ноэль нетерпеливо отмахнулась от его вопроса.

— Мне нужна ваша помощь.

Он с недоумением посмотрел на нее.

— Вы хотите избавиться от ребенка? А с его отцом вы советовались?

— Его здесь нет.

— Вы знаете, что аборты запрещены? У меня могут быть крупные неприятности.

С минуту Ноэль изучала его.

— Какова ваша цена?

Его лицо исказилось злобой.

— Ноэль, вы полагаете, что все продается и покупается?

— Конечно, — простодушно ответила она. — Все продается и покупается.

— И к вам это тоже относится?

— Да, но я стою очень дорого. Так вы мне поможете?

Он долго колебался.

— Хорошо. Но сначала нужно сделать кое-какие анализы.

— Договорились.

На следующей неделе Исраэль Кац пригласил Ноэль в больничную лабораторию. Когда через два дня поступили результаты анализов, он позвонил ей на работу.

— Вы были правы, — сообщил он Ноэль. — Вы беременны.

— Я знаю.

— Я договорился в нашей больнице, и вам сделают выскабливание. Я заявил им, что ваш муж погиб в результате несчастного случая и поэтому вы не можете позволить себе иметь ребенка. Операция в субботу.

— Нет, — ответила она.

— Суббота для вас неудобный день?

— Я пока не готова к аборту, Исраэль. Я просто хотела убедиться, что могу рассчитывать на вашу помощь.

Мадам Роз заметила, что Ноэль переменилась, и не только физически, но и духовно. Где-то глубоко в душе у нее появился какой-то свет, даже сияние, и это отражалось на всем ее существе. У Ноэль с лица не сходила загадочная улыбка, которая как бы говорила окружающим: «Смотрите, я ношу в себе замечательную тайну».

— Вы завели любовника, — сказала ей как-то мадам Роз. — По глазам вижу.

Ноэль утвердительно кивнула головой:

— Да, мадам.

— Это на вас благотворно действует. Держитесь за него.

— Я постараюсь, — пообещала Ноэль. — Буду держаться за него, пока смогу.

Через три недели ей позвонил Исраэль Кац.

— Вы не даете о себе знать, — упрекнул он ее. — Я уж подумал, что вы забыли об этом.

— Нет, — возразила Ноэль. — Я только об этом и думаю.

— Как вы себя чувствуете?

— Прекрасно.

— Я тут все смотрю на календарь. Думаю, что пора браться за дело.

— Я еще не готова, — настаивала Ноэль.

Прошло три недели, и Исраэль Кац снова позвонил ей.

— Как вы относитесь к тому, чтобы пообедать со мной? — спросил он.

— Я согласна.

Они договорились встретиться в дешевом кафе на рю де Ша Ки Пеш. Ноэль стала предлагать пойти в более приличный ресторан, но вспомнила, как Исраэль говорил, что врачи-практиканты мало получают.

Когда она пришла, он уже ждал ее. Во время обеда они вели отвлеченную беседу, и только после того, как подали кофе, Исраэль заговорил о том, что было у него на уме.

— Вы по-прежнему намерены сделать аборт? — спросил он.

Ноэль удивленно посмотрела на него.

— Конечно.

— Тогда его нужно делать немедленно. Беременность у вас уже перевалила за два месяца.

Ноэль отрицательно покачала головой.

— Нет, Исраэль, пока еще рано.

— Это ваша первая беременность?

— Да.

— Тогда позвольте мне вам кое-что сказать, Ноэль. Если беременность длится менее трех месяцев, аборт обычно сделать легко. Зародыш еще не полностью сформировался, и достаточно простого выскабливания. Однако после трех месяцев беременности, — он сделал паузу, — нужна уже другая операция, и аборт становится опасным. Чем дольше вы ждете, тем опаснее вся эта процедура. Поэтому я хочу, чтобы вы сделали операцию сейчас.

Ноэль наклонилась к нему.

— Как выглядит ребенок?

— Сейчас? — Он пожал плечами. — Просто скопище клеток. Разумеется, в них уже присутствуют ядра, необходимые для окончательного формирования человеческого существа.

— А после трех месяцев?

— Зародыш начинает превращаться в человека.

— Он что-нибудь чувствует?

— Он реагирует на удары и сильные шумы.

Она осталась в той же позе и смотрела ему прямо в глаза.

— А боль он чувствует?

— Полагаю, что да. Однако он защищен сумкой из водной оболочки. — Исраэль Кац испытывал неприятное возбуждение. — Довольно трудно чем-нибудь причинить ему боль.

Ноэль опустила глаза и сидела, глядя прямо перед собой, на столик. Она молчала, и вид у нее был задумчивый.

Исраэль Кац с минуту изучал ее, а затем застенчиво сказал:

— Ноэль, если вы хотите оставить ребенка и боитесь сделать это только потому, что у ребенка не будет отца… я готов жениться на вас и дать ему свое имя.

Она удивленно подняла голову:

— Я ведь уже сказала вам, что не хочу этого ребенка. Мне нужен аборт.

— Тогда, ради Бога, сделайте его! — закричал Исраэль.

Он понизил голос, заметив, что другие посетители кафе обращают на него внимание.

— Если вы и дальше собираетесь тянуть с абортом, ни один врач во Франции не станет возиться с вами. Неужели вы этого не понимаете? Если пропустите срок, можете умереть!

— Я понимаю, — тихо ответила Ноэль. — Положим, я решила сохранить ребенка. Какую диету вы мне пропишете?

Совершенно сбитый с толку, он в волнении провел рукой по волосам.

— Побольше молока и фруктов и постное мясо.

В тот же вечер по дороге домой на ближайшем рынке Ноэль купила два литра молока и большую коробку фруктов.

Через десять дней Ноэль зашла в кабинет к мадам Роз, заявила ей, что беременна, и попросила отпуск.

— На сколько? — спросила мадам Роз, разглядывая фигуру Ноэль.

— На шесть-семь недель.

Мадам Роз вздохнула:

— Ты уверена, что поступаешь правильно?

— Уверена, — ответила Ноэль.

— Чем тебе помочь?

— Ничем.

— Ну что ж. Возвращайся, как только сможешь. Я попрошу кассира выдать тебе аванс в счет будущей зарплаты.

— Спасибо, мадам.

* * *

В течение следующего месяца Ноэль практически не выходила из дома. Разве что в бакалейную лавку за продуктами. Голода она не чувствовала и ела в общем-то мало, однако в огромных количествах пила молоко и набивала желудок фруктами — для ребенка. Ноэль не чувствовала себя одинокой. В ней было дитя, и она постоянно разговаривала с ним. Она интуитивно определила, что это мальчик, точно так же, как сразу догадалась, что беременна. Ноэль назвала его Ларри.

— Я хочу, чтобы ты вырос большим и сильным, — говорила она, поглощая очередную порцию молока. — Я хочу, чтобы ты был здоровым… здоровым и сильным, когда тебе придется умирать.

Каждый день она часами лежала на кровати, обдумывая, как же лучше отомстить Ларри и его сыну. Она не признавала своим то, что росло у нее в животе. Это принадлежало ему, и она собиралась убить ненавистное существо. Оно было единственным, что он оставил ей, и она уничтожит его так же, как Ларри уничтожил ее.

Исраэль Кац ничего не понял в ней! Ее вовсе не интересовал бесформенный зародыш, лишенный ощущений. Она хотела, чтобы Ларрино отродье почувствовало, что его ждет, чтобы оно страдало не меньше, чем она сама. Теперь подвенечное платье висело рядом с ее кроватью, всегда на виду — своеобразное олицетворение зла, вечное напоминание о его предательстве.

Сначала сын Ларри, а потом и он сам.

То и дело звонил телефон, но Ноэль не вставала с кровати и как одержимая думала о своем. В конце концов звонки прекратились. Она была уверена, что звонил Исраэль Кац.

Однажды вечером кто-то начал колотить в дверь. Ноэль продолжала лежать. Однако дубасивший не унимался. Пришлось подняться и открыть.

На пороге стоял Исраэль Кац, и лицо его выражало глубокое беспокойство.

— Боже мой, Ноэль, я вам звонил несколько дней подряд. — Он посмотрел на ее живот. — Я подумал, что вы сделали это где-нибудь в другом месте.

Она отрицательно покачала головой:

— Нет, вы сделаете это.

Исраэль уставился на нее.

— Неужели вы ничего не поняли из того, что я вам говорил? Теперь уже поздно! Никто не станет делать этого.

Он бросил взгляд на пустые бутылки из-под молока и свежие фрукты на столе, а затем вновь повернулся к Ноэль.

— Ведь вы же хотите оставить ребенка, — продолжал он. — Почему вы тогда не признаетесь в этом?

— Скажите мне, Исраэль, какой он сейчас?

— Кто?

— Ребенок. Есть у него глаза и уши? Пальцы на руках и ногах? Чувствует ли он боль?

— Ради Бога, Ноэль, прекратите. Вы говорите, словно… словно…

Он в отчаянии стал крутить головой.

— Я вас не понимаю.

Она мягко улыбнулась:

— Да, вы меня не понимаете.

С минуту он молчал, над чем-то раздумывая.

— Ладно, ради вас я решусь сунуть голову в петлю, но если вы действительно намерены делать аборт, давайте займемся этим немедленно. Среди моих друзей есть врач, который мне кое-чем обязан. Он…

— Нет.

Он уставился на нее.

— Ларри еще не готов, — сказала Ноэль.

* * *

Через три недели в четыре часа утра Исраэля Каца разбудил разгневанный консьерж. Он барабанил в дверь его комнаты и кричал:

— Вас к телефону, месье Полуночник! И скажите тому, кто вам звонит, что сейчас глубокая ночь; в это время все порядочные люди спят!

Исраэль с трудом поднялся с кровати и сонный поплелся в холл, к телефону, теряясь в догадках, что же могло случиться.

— Исраэль?

Голос на другом конце провода показался ему незнакомым.

— Да, я слушаю.

— Скорее… — говорили каким-то бесплотным шепотом, который звучал как из преисподней.

— Кто это?

— Скорее. Приезжайте скорее, Исраэль…

Было что-то жуткое в этом голосе, что-то сверхъестественное, такое, что мороз драл по коже.

— Ноэль?

— Скорее…

— Ради Бога! — взорвался он. — Я не стану этого делать. Уже слишком поздно. Вы умрете, а я не хочу нести ответственность за вашу смерть. Приезжайте в больницу.

В ухе у Исраэля раздался щелчок, и он остался с трубкой в руке. Он бросил трубку и вернулся в комнату. У него помутилось в голове. Он знал, что ничем не может ей помочь. Теперь, при сроке беременности в пять с половиной месяцев, ничего нельзя сделать. Ведь он неоднократно предупреждал ее, но она его не послушала. Что ж, пусть пеняет на себя. Он умывает руки.

Холодея от ужаса, он стал лихорадочно одеваться.

* * *

Когда Кац вошел в квартиру Ноэль, она лежала на полу в луже крови. От обильного кровотечения у нее мертвенно побледнело лицо, но на нем не отразились те нечеловеческие муки, которые, по всей вероятности, испытывало ее тело. На Ноэль было что-то похожее на подвенечное платье. Исраэль опустился на колени рядом с ней и спросил:

— Что случилось? Как…

Он тут же замолк, потому что в глаза ему бросилась окровавленная, искривленная одежная вешалка, валявшаяся у ее ног.

— Боже мой! — Его вдруг охватил гнев. В то же время он ужасно растерялся, потому что не мог справиться с чувством собственной беспомощности. Кровотечение усилилось, и нельзя было терять ни секунды. — Я вызову «скорую помощь», — сказал он, поднимаясь на ноги.

Ноэль потянулась, схватила его за руку и с невиданной силой потащила к себе.

— Ребенок Ларри мертв, — прошептала она, и лицо ее озарилось прекрасной улыбкой.

В течение пяти часов группа из шести врачей боролась за жизнь Ноэль. В диагнозе ее болезни значились септическое отравление, множественные разрывы матки, заражение крови и шоковое состояние. Все врачи сходились на том, что Ноэль едва ли будет жить. К шести часам вечера кризис миновал, а через два дня Ноэль уже сидела на кровати и могла говорить. Исраэль пришел ее проведать.

— Все врачи считают, что вы чудом выжили, Ноэль.

Она отрицательно покачала головой. Ей еще рано умирать. Она нанесла Ларри свой первый удар, но отмщение только начинается. Впереди его ждет месть пострашнее. Гораздо страшнее. Но сначала надо найти его. На это потребуется время, но она отыщет Ларри.

Глава 3

Чикаго, 1939–1940 годы

Кэтрин

По Европе гуляли ветры войны. Они дули все сильнее и уже долетали до Соединенных Штатов Америки. Правда, по дороге они слабели и достигали американских берегов лишь в виде легких зефиров, но это был верный признак надвигавшейся опасности.

В Северо-Западном университете все больше молодых людей поступало на службу подготовки офицеров резерва, студенты проводили собрания, на которых требовали, чтобы президент Рузвельт объявил войну Германии, и кое-кто из старшекурсников уходил в армию. Однако большинство по-прежнему безмятежно купались в море самодовольства, и подводные течения, захлестнувшие всю страну, были пока едва заметны.

В один из октябрьских дней после занятий Кэтрин Александер спешила в «Насест», где продолжала работать кассиршей. По дороге она задавала себе вопрос: изменится ли ее жизнь, если США вступят в войну? Кэтрин понимала, что кое-что она должна изменить сама, и как можно скорее. Она была полна решимости сделать это. Ей отчаянно хотелось испытать то чувство, когда мужчина держит женщину в объятиях и занимается с ней любовью. Кэтрин жаждала этого не только в силу физической потребности. Она знала, что упускает нечто важное и замечательное. «Боже мой, — думала она, — а вдруг я попаду под машину, меня увезут в морг и обнаружат, что я девственница. Какой ужас! Нет, надо что-то предпринять, и немедленно».

Кэтрин внимательно обвела глазами весь «Насест», но не нашла того, кого искала. Через полчаса в закусочной появился Рон Питерсон вместе с Джин-Энн. У Кэтрин сильно забилось сердце и по телу побежали мурашки. Когда оба проходили мимо нее, она отвернулась, но краем глаза заметила, что они отправились в кабинку Рона и расположились там. В зале были протянуты большие полотнища: «ПОПРОБУЙТЕ НАШ ОСОБЫЙ ДВОЙНОЙ ГАМБУРГЕР!»… «ВКУСИТЕ НАШ ВОСТОРГ ЛЮБОВНИКА»… «ОТВЕДАЙТЕ НАШЕГО ТРОННОГО СОЛОДОВОГО НАПИТКА!»

Кэтрин сделала глубокий вдох и направилась к кабинке. Рон Питерсон изучал меню и раздумывал, что бы ему заказать.

— Сам не знаю, чего хочу! — воскликнул он.

— Ты очень хочешь есть? — спросила Джин-Энн.

— Просто умираю с голоду.

— Тогда попробуй это.

Оба с удивлением подняли головы. У входа в кабинку стояла Кэтрин. Она передала Рону Питерсону сложенную записку, повернулась и пошла назад к кассе.

Рон развернул записку, прочитал ее и расхохотался. Джин-Энн бросила на него довольно холодный взгляд.

— Это шутка личного характера или с ней могут ознакомиться и другие?

— Личного, — ответил Рон с улыбкой и положил листок в карман.

Вскоре Рон и Джин-Энн ушли. Расплачиваясь в кассе, Рон не проронил ни слова, но слегка задержался, многозначительно посмотрел на Кэтрин, улыбнулся и вышел вместе с Джин-Энн, которая повисла у него на руке. Кэтрин проводила их взглядом, чувствуя себя идиоткой. Она даже не сумела как следует подколоться к парню.

По окончании смены Кэтрин надела пальто, попрощалась с девушкой, которая села за кассу, и поспешила на улицу. Был теплый осенний вечер. С озера дул прохладный ветерок. Небо напоминало пурпурный бархат. На нем мягко светились редкие и далекие звезды. Прекрасный вечер! Как же провести его? Кэтрин перебрала в уме все варианты.

* * *

«Можно пойти домой и вымыть голову».

«Отправиться в библиотеку и подготовиться к завтрашнему экзамену по латинскому языку».

«Сходить в кино».

«Спрятаться в кустах и изнасиловать первого попавшегося матроса».

«Изолировать себя от общества».

Изолировать от общества, решила она.

Когда Кэтрин шла через студенческий городок в направлении библиотеки, из-за фонарного столба появился какой-то человек.

— Привет, Кэти! Куда путь держишь?

Перед ней стоял Рон Питерсон. Он смотрел на нее сверху вниз и добродушно улыбался. У девушки так забилось сердце, что, казалось, оно вот-вот выскочит из груди. Кэтрин уже видела, как оно вырывается наружу и летит по воздуху. Тут она заметила, что Рон пристально смотрит на нее. Ничего удивительного. Он ведь не встречал девушек, у которых сердца вытворяют такие штуки. Ей отчаянно захотелось причесать волосы, поправить на лице косметику и проверить швы на чулках, но она постаралась ничем не выдать своего нервного состояния. Правило номер один: сохраняй спокойствие.

Кэтрин пробормотала что-то невнятное.

— Куда ты направляешься?

Может быть, перечислить ему все, что она собиралась сделать? Нет, ни в коем случае. Он сочтет ее сумасшедшей. Ей вдруг выдалась такая прекрасная возможность, и не надо допускать ошибок, которые могут свести ее на нет. Кэтрин посмотрела на него снизу вверх ласковым и манящим взглядом, как Кароль Ломбард в фильме «Ничего святого».

— У меня нет никаких особых планов, — приветливо ответила она.

Рон все еще не был уверен в ней и продолжал изучать ее. Некий первобытный инстинкт подсказывал ему, что надо действовать осторожно.

— Тебе не хочется чего-то особенного? — спросил он.

Наконец-то! Он предлагает ей то, о чем она мечтает. Теперь пути назад нет.

— Ты только скажи, и я буду твоей, — ответила она, в душе умирая от страха. Ее слова звучали сентиментально и старомодно. Так говорят только герои романов. Эта ужасная фраза может вызвать у него отвращение. Он просто повернется и уйдет.

Однако Рон не ушел. К ее великому удивлению, он улыбнулся, взял ее под руку и сказал:

— Тогда пойдем.

Изумленная Кэтрин пошла с ним. Все, оказывается, так просто. Ее ведут на случку. В душе она испытывала страшное волнение. Если Рон вдруг обнаружит, что она девственница, всему конец. А о чем с ним разговаривать в постели? Позволяют ли себе партнеры какие-нибудь разговоры во время полового сношения? Или они ждут, пока все закончится? Кэтрин вовсе не хотела быть грубой, но она не знала, как принято вести себя в подобных случаях.

— Ты обедала? — спросил ее Рон.

— Обедала? — переспросила она и уставилась на него, не зная, что ответить. Сказать, что обедала? Тогда он сразу поведет ее в постель, и она наконец разделается с этим.

— Нет, — выпалила она, — я не обедала. «Ну зачем я так сказала? Ведь я же все испортила!»

Однако Рона это ничуть не опечалило.

— Прекрасно! Тебе нравится китайская кухня?

— Да, я люблю ее больше всего! — Кэтрин ненавидела китайские кушанья, но в самую ответственную ночь в ее жизни боги наверняка простят ей эту ничтожную ложь.

— Там в Эстисе есть приличный китайский кабак «Лум Фонгз». Слышала о таком?

Нет, но она будет помнить это название всю свою жизнь.

* * *

— Что ты делала в тот вечер, когда потеряла невинность?

— О, сначала я зашла в «Лум Фонгз» и попробовала несколько китайских блюд с Роном Питерсоном.

— Тебе понравилось?

— Еще бы! Но вы же знаете китайскую кухню. Уже через час я опять захотела мужчину.

* * *

Они подошли к его машине темно-бордового цвета с откидывающимся верхом. Рон открыл Кэтрин дверцу, и она уселась на сиденье, на котором когда-то располагались все другие девушки, вызывавшие у нее такую зависть. Рон был красив и обаятелен. К тому же настоящий атлет. И сексуальный маньяк. Вот неплохое название для фильма, в котором они могли бы сыграть, — «Сексуальный маньяк и девственница». Пожалуй, ей нужно было настоять, чтобы они отправились в более приличный ресторан, такой, как, например, «Энричи» в Лупе[9]. Тогда бы Рон подумал: «Это та девушка, которую я хочу пригласить домой и познакомить со своей матерью».

— О чем ты задумалась? — спросил он.

Что ж, великолепно! Все в порядке! Язык-то у него подвешен не лучше всех в мире. Но разумеется, она пошла с ним не по этой причине, разве не так? Кэтрин очень мило посмотрела на него.

— Я как раз думала о тебе.

Она прижалась к нему. Он улыбнулся.

— Ты здорово провела меня, Кэти.

— Я?

— Я все время думал, что ты очень чопорная… Ну, в общем, совсем не интересуешься мужчинами.

«Ты собирался сказать «лесбиянка»», — подумала Кэтрин, а вслух произнесла:

— Я просто сама люблю выбирать время и место.

— Я рад, что ты выбрала меня.

— Я тоже.

Она действительно была рада. Она ничуть не сомневалась, что Рон отличный любовник. Он, если так можно выразиться, прошел заводские испытания и получил одобрение всех сексуально озабоченных студенток в радиусе двухсот пятидесяти километров. Было бы унизительно обрести свой первый сексуальный опыт с кем-нибудь столь же неосведомленным, как она сама. В лице Рона она получила мастера своего дела. После сегодняшней ночи она больше не будет называть себя Святой Кэтрин. Теперь она, наверное, станет известна как Кэтрин Великая. И впредь ей уже не придется теряться в догадках, что же стоит за словом «Великая». Никто не сравнится с ней в постели. Самое главное — не поддаваться панике. Все то замечательное, что она прочла в маленьких зеленых книжечках, которые прятала от отца и матери, сегодня случится с ней. Ее тело превратится в орган, наполненный необыкновенной музыкой. О, она знала, что будет больно. Первый раз всегда бывает больно. Но она сделает так, что Рон ничего не заметит. Она станет изо всех сил двигать задом, потому что мужчины не любят, когда женщины лежат под ними как мертвые. Когда Рон войдет в нее, она прикусит губу, чтобы не выдать боли, а если будет уж очень больно, начнет похотливо вскрикивать.

— Что?

Она повернулась к Рону и пришла в ужас, осознав, что кричала вслух.

— Я… я ничего не говорила.

— Но ты как-то смешно вскрикнула.

— Неужели? — Она принужденно рассмеялась.

— Ты за тридевять земель отсюда.

Она задумалась над этой фразой, и она ей не понравилась. Ей надо больше походить на Джин-Энн. Кэтрин взяла его под руку и придвинулась к нему.

— Я здесь, с тобой, — сказала она.

Она старалась придать глубину своему голосу, чтобы он звучал, как у Джин Артур в фильме «Обитатель равнин».

Рон смущенно посмотрел на нее и прочел на ее лице самое горячее расположение. «Лум Фонгз» оказался мрачным заурядным китайским рестораном, расположенным прямо под надземной железной дорогой. Им пришлось обедать под грохот проезжающих у них над головой поездов, от которого со звоном дрожали тарелки. Этот ресторан ничем не отличался от тысячи других китайских ресторанов, разбросанных по всей Америке, но Кэтрин до мельчайших подробностей изучала кабинку, в которой они сидели, стараясь запечатлеть в памяти дешевые пятнистые обои, фарфоровый чайник для заварки с отбитыми краями и пятна соевого соуса на столе.

К их столику подошел низкорослый официант китайского происхождения и спросил, не желают ли они чего-нибудь выпить. Кэтрин пробовала виски лишь несколько раз в жизни и ненавидела его. Однако сегодня для нее соединились все праздники: канун Нового года, День независимости и конец ее девственности. Не грех и отпраздновать такое событие.

— Мне коктейль с вишенкой.

Вишенкой! О Боже! Какое откровенное непреднамеренное признание![10]

— Виски с содовой, — заказал Рон.

Официант согнулся в три погибели и удалился. Кэтрин задала себе вопрос: правда ли, что у восточных женщин косоугольный вход во влагалище?

— Не знаю, почему мы с тобой раньше не подружились, — удивлялся Рон. — Все говорят, что ты самая умная девушка в этом проклятом университете.

— Ты же знаешь, что люди склонны преувеличивать.

— И ты чертовски хороша.

— Спасибо.

Она попробовала заговорить голосом героини Кэтрин Хепберн из фильма «Элис Адамс» и многозначительно посмотрела ему в глаза. Она перестала быть Кэтрин Александер и превратилась в сексуальную машину. Кэтрин уже готовилась породниться с Мэй Уэст, Марлен Дитрих и Клеопатрой.

Официант принес спиртное, и Кэтрин на нервной почве залпом выпила его. Рон с удивлением наблюдал за ней.

— Не спеши, — предупредил он ее. — Это крепкая штука.

— Ничего, я выдержу, — самонадеянно заверила его Кэтрин.

— Повторить! — обратился Рон к официанту. Рон перегнулся через стол и погладил ей руку. — Забавно. В школе все тебя считали не такой.

— Чепуха! В школе меня никто толком не знал.

Он уставился на нее.

«Будь осторожнее, не умничай». Мужчины предпочитают класть к себе в постель женщин с чрезмерно развитыми молочными железами, огромными ягодичными мышцами и на редкость малым головным мозгом.

— Я уже давно… схожу по тебе с ума, — поспешила она признаться ему.

— Но ты так здорово это скрывала. — Рон достал из кармана отданную ему Кэтрин записку и расправил ее. — Попробуй нашу кассиршу! — прочитал он вслух и рассмеялся.

Он стал поглаживать ладонями ее руку, и от его ласк у нее по телу пошли небольшие, но очень приятные волны. Ощущения точно совпадали с теми, что были описаны в маленьких зеленых книжечках. Возможно, после сегодняшней ночи она напишет учебное пособие об искусстве любви, чтобы просветить несчастных и глупых девственниц, не имеющих представления об этой стороне жизни. После второго бокала Кэтрин вдруг стало очень жаль их всех.

— Мне их так жалко!

— Ты это о ком?

Она опять заговорила вслух. Кэтрин набралась смелости и решила ничего не скрывать от Рона.

— Я жалею всех девственниц мира, — сказала она.

Глядя на Кэтрин, Рон улыбнулся:

— А я выпью за это.

Он поднял бокал. Она наблюдала за ним, сидя напротив, и пришла к выводу, что ему явно нравится в ее компании. Значит, ей не о чем беспокоиться. Все идет прекрасно. Рон спросил ее, не желает ли она выпить еще, но Кэтрин отказалась. Ей вовсе не хотелось лишиться невинности в состоянии сильного алкогольного опьянения. Интересно, говорит ли теперь еще кто-нибудь так старомодно — «лишиться невинности». Как бы там ни было, она собирается запомнить каждое мгновение, каждое ощущение этой волнующей ночи. О Боже! Она забыла о противозачаточном средстве! Догадается ли Рон сделать это? Разумеется, такой опытный человек, как он, всегда имеет при себе что-нибудь подобное и предохранит ее от беременности. А что, если он думает про нее то же и ждет такой же предусмотрительности с ее стороны? Конечно, он решил, что столь искушенная женщина, как Кэтрин Александер, наверняка позаботилась об этом. Может быть, просто взять и спросить его? Нет, она не посмеет. Ей легче умереть прямо здесь, за столом, чем отважиться на такое. Тогда ее труп вынесут из зала и устроят ей пышные китайские похороны.

Рон заказал обед из шести блюд стоимостью один доллар семьдесят пять центов. Кэтрин делала вид, что ест, но с таким же успехом могла жевать китайский картон. Она вдруг почувствовала такое напряжение, что полностью лишилась вкусовых ощущений. У нее неожиданно высох язык и онемело небо. «А что, если меня сейчас хватит удар?» Заниматься сексом после удара? Да ведь это убьет ее! Надо предупредить Рона. Если у него в постели обнаружат мертвую девушку, это сильно подорвет его репутацию. А может быть, наоборот, укрепит ее?

— Что с тобой? — спросил Рон. — Ты так побледнела.

— Ничего, я чувствую себя великолепно, — безрассудно ответила Кэтрин. — Я просто волнуюсь, потому что ты рядом со мной.

Рон одобрительно посмотрел на нее и долго не отрывал своих карих глаз от ее лица. Затем он перевел взгляд на ее груди и слегка задержался на них.

— Я чувствую то же самое, — сказал он.

Официант убрал со стола, и Рон заплатил по счету. Он взглянул на нее, и у нее отнялись ноги.

— Хочешь еще чего-нибудь? — спросил Рон.

«Хочу ли я? Да, конечно! Я хочу медленно плыть в Китай. Я хочу, чтобы какой-нибудь людоед сварил меня в своем котле и пообедал мной. Я хочу к маме!»

Рон смотрел на нее и ждал ответа. Она глубоко вздохнула и ответила:

— Я… я ни о чем не могу думать.

— Ладно.

Он произнес это слово медленно, по складам и так тщательно, что, казалось, собирался поставить между ними кровать прямо здесь, на столе.

— Пошли.

Он поднялся, и Кэтрин последовала за ним. Возбуждение от спиртного прошло, и у нее исчезло приподнятое настроение, в котором она пребывала за столом. У Кэтрин задрожали колени.

Они вышли на улицу. Был теплый осенний вечер. Кэтрин вдруг пришла в голову спасительная мысль: «Он не собирается класть меня в постель сегодня ночью. Мужчины никогда так не поступают при первом свидании. Он пригласит меня на обед еще раз. Тогда мы пойдем в «Энричи» и сможем получше познакомиться. Мы действительно узнаем друг друга. Возможно, он полюбит меня, а я его. У нас будет сумасшедшая любовь, он познакомит меня со своими родителями, и тогда ему будет хорошо… Я не стану так глупо впадать в панику».

— Какие мотели ты предпочитаешь? — спросил Рон.

Кэтрин уставилась на него, не в силах выговорить ни слова. Мечты о благородном, тихом, «музыкальном» вечере с его родителями мгновенно улетучились. Этот подлец собирается уложить ее в постель в мотеле! Но ведь этого-то она как раз и хотела? Разве не ради этого написала она свою идиотскую записку?

Теперь Рон положил Кэтрин руку на плечо и мягко опускал ее вниз, поглаживая ее кожу. Кэтрин почувствовала приятное ощущение в паху. Она сделала глотательное движение и сказала:

— Все мотели похожи один на другой.

Рон как-то странно посмотрел на нее. Потом он просто добавил:

— Ладно, тогда пошли.

Они сели в его машину и двинулись в западном направлении. Тело у Кэтрин заледенело, но мозг лихорадочно работал. Последний раз она останавливалась в мотеле в восьмилетнем возрасте, когда вместе с родителями пересекала страну из конца в конец. И вот сейчас она снова держит путь в мотель, чтобы лечь в постель с незнакомым человеком. В сущности, что она о нем знает? Только что он красив, пользуется популярностью и никогда не откажется переспать с женщиной, если та не против. Рон потянулся к ней и взял ее за руку.

— У тебя руки холодные, — сказал он.

— Холодные руки, горячие ноги.

«О Боже, что же я несу, — подумала она, — опять я выступаю». Кэтрин почему-то вспомнила слова старой песенки «О, сладкая тайна жизни». Теперь ей предстояло раскрыть эту тайну. Она едет с Роном в мотель, чтобы постичь ее до конца. В голове у Кэтрин проносились строки из книг, рекламных объявлений и весьма прозрачных стихов на сексуальные темы: «Покачай меня в люльке любви», «Прошу тебя, сделай мне это еще раз» и «Это делают птицы». Ну что ж, подумала она, теперь и Кэтрин собирается сделать это.

По обеим сторонам улицы мигали огромные красные огни и неоновые вывески, которые оживают по ночам, навязчиво зазывая нетерпеливых молодых любовников в дешевые и временные приюты. «МОТЕЛЬ ВЕСЕЛОГО ОТДЫХА», «НОЧНОЙ МОТЕЛЬ», «ГОСТИНИЦА «МИЛОСТИ ПРОСИМ»» и «ОТДЫХ ПУТНИКА» (название, которое теперь почему-то считалось фрейдистским!). Бросалось в глаза невероятное убожество воображения. Однако вполне возможно, что у владельцев этих заведений попросту не хватало времени на такие пустяки. Они едва успевали класть в постель молодые блудливые пары, а потом вынимать их оттуда. Тут уж не до литературной обработки.

— Вот, пожалуй, лучший из мотелей, — сказал Рон, показывая на светящуюся вывеску.

«ГОСТИНИЦА «РАЙ». ЕСТЬ СВОБОДНОЕ МЕСТО».

Как это символично! В раю освободилось место, и она, Кэтрин Александер, готовится занять его.

Рон въехал во двор и остановил машину у побеленного здания конторы с надписью на дверях: «Позвоните и входите». Во дворе было около двадцати пяти пронумерованных деревянных бунгало.

— Ну как, тебе нравится? — спросил Рон.

«Здесь как в дантовом аду; как в римском Колизее, когда там собираются бросить христиан на съедение львам; как в Дельфийском храме, где весталка с ужасом ждет своей участи».

Кэтрин вновь почувствовала приятное возбуждение в паху.

— Потрясающе! — ответила она. — Просто потрясающе!

Рон понимающе улыбнулся.

— Я сейчас вернусь.

Он положил руку на колено Кэтрин и погладил ее по бедру. Затем он быстро и бесстрастно поцеловал ее, выскочил из машины и помчался в контору. Кэтрин осталась сидеть в машине. Она смотрела ему вслед, стараясь ни о чем не думать.

Вдруг где-то вдали она услышала вой сирены. О Боже, пришла она в ужас, это же облава! В подобных местах всегда устраивают облавы! Дверь конторы управляющего отворилась, и появился Рон. Он нес в руке ключи и, по-видимому, не обращал никакого внимания на сирену, которая выла все ближе и ближе. Рон подошел к машине с той стороны, где сидела Кэтрин, и открыл дверцу.

— Все в порядке, — сказал он.

Сирена надрывалась уже совсем рядом, и ее леденящий душу вопль приближался с ужасающей скоростью. Может полиция арестовать их только за то, что они въехали во двор?

— Пошли, — поторопил Рон Кэтрин.

— А этого ты что, не слышишь?

— О чем ты?

Звук сирены пронесся мимо них и раздавался теперь на другом конце улицы, удаляясь. О черт!

— Птицы, — слабым голосом произнесла Кэтрин.

Лицо Рона выражало нетерпение.

— Что-нибудь не так? — поинтересовался он.

— Нет, ничего, — поспешила ответить Кэтрин. — Я иду.

Она вылезла из машины, и они направились к одному из бунгало.

— Надеюсь, что тебе достался номер, который принесет мне счастье, — весело обратилась она к нему.

— Что ты сказала?

Кэтрин подняла голову, посмотрела на него и вдруг поняла, что ее попросту не было слышно. Во рту у нее пересохло.

— Ничего, — недовольно буркнула она.

Они подошли к двери, на ней красовался тринадцатый номер. Поделом тебе, Кэтрин! Этим небо предупреждает тебя, что ты забеременеешь. Бог решил наказать Святую Кэтрин.

Рон отпер дверь и открыл ее, пропуская Кэтрин вперед. Когда он зажег свет, Кэтрин вошла в комнату. Она не верила своим глазам. Создавалось впечатление, что все пространство занято огромной кроватью. Из другой мебели в комнате были только стоявшее в углу мягкое кресло неприглядного вида, небольшое трюмо и рядом с кроватью старое радио с приемной щелью для двадцатипятицентовых монет. Попав в такую комнату, никто ни на секунду не усомнится в ее назначении — это помещение, куда молодые люди приводят девушек для удовлетворения своих половых потребностей. Здесь не скажешь: «Ну вот, мы наконец попали на лыжную базу», или «Мы находимся в зале для военных игр», или «Мы въехали в номер для молодоженов отеля «Амбассадор»». Нет, это просто дешевое любовное гнездышко. Кэтрин повернулась, чтобы посмотреть, что делает Рон. Он закрывал дверь на задвижку. Прекрасно. Если вдруг нагрянет полиция нравов, ей придется ломать дверь. Кэтрин тут же представила себе, как двое дюжих полицейских выносят ее, голую, из номера, а в это время предприимчивый фотограф делает снимок, который потом появится на первой полосе газеты «Чикаго дейли ньюс».

Рон подошел к Кэтрин и обнял ее.

— Ты нервничаешь? — спросил он.

Она подняла на него глаза и выдавила из себя смех.

— Нервничаю? Не будь идиотом!

Он продолжал изучающе смотреть на нее, подозревая в неискренности.

— Ты ведь занималась этим раньше, да, Кэти?

— Я не веду записей.

— Весь вечер у меня к тебе какое-то странное отношение.

«Ну вот и наступило самое страшное. Из-за моей проклятой девственности он возьмет меня за жопу и вышвырнет ко всем чертям. Но я не допущу этого. По крайней мере сегодня ночью».

— Какое отношение?

— Сам не знаю. — У Рона в голосе чувствовалась растерянность. — Иногда ты бываешь очень сексуальной; ну, понимаешь, у тебя есть физическое обаяние, «изюминка», а иногда ты где-то далеко-далеко и холодна как лед. В тебе как бы живут два человека. Так кто же из них настоящая Кэтрин Александер?

«Та, что холодна как лед», — машинально призналась себе Кэтрин. А вслух сказала:

— Сейчас я тебе это покажу.

Она обняла его и поцеловала в губы. В нос ей ударил запах только что съеденного яйца по-китайски.

Рон сильнее прижался к ней губами и крепче притянул ее к себе. Он взял в руки ее груди и стал ласкать их, одновременно стараясь поглубже проникнуть языком ей в рот. Кэтрин почувствовала, что где-то внизу у нее стало горячо и мокро и что ее трусики пропитываются влагой. Наконец-то, подумала она. Теперь это сбудется! Наверняка сбудется! Она еще крепче обняла его, и ее охватило растущее, почти невыносимое волнение.

— Давай разденемся, — предложил Рон хриплым голосом. Он отодвинулся от нее и стал снимать пиджак.

— Подожди, — сказала она. — Можно, я сама тебя раздену?

У нее появилась небывалая уверенность. В эту замечательнейшую из ночей она не подведет. Она вспомнит все, что читала и слышала о сексе. Когда Рон вернется в университет, ему не придется рассказывать девушкам, что он занимался любовью с маленькой глупой девственницей. Пусть у Кэтрин не такая большая грудь, как у Джин-Энн. Зато мозги у Кэтрин работают в десять раз лучше, и она воспользуется этим, чтобы доставить Рону удовольствие в постели. Он с ума сойдет от наслаждения. Кэтрин сняла с него пиджак и потянулась за галстуком.

— Подожди, — попросил Рон. — Я хочу посмотреть, как ты раздеваешься.

Кэтрин уставилась на него, сделала глотательное движение, медленно расстегнула молнию и сняла платье. Она осталась в лифчике, комбинации, чулках и туфлях.

— Продолжай.

Секунду она колебалась, а потом через голову сняла комбинацию. Львы выигрывают у христиан со счетом два ноль, подумала Кэтрин.

— Здорово! Давай дальше.

Кэтрин медленно села на кровать и не спеша стала снимать туфли и чулки, стараясь выглядеть при этом как можно сексуальнее. Вдруг она почувствовала, что Рон стоит у нее за спиной и расстегивает лифчик. Кэтрин не противилась, и лифчик упал на кровать. Рон поднял Кэтрин с постели, поставил ее на ноги и принялся стаскивать с нее трусики. Она глубоко вздохнула и закрыла глаза. Ей почему-то захотелось быть сейчас где-нибудь в другом месте с другим мужчиной, с человеком, которого она бы любила и который любил бы ее, от которого она родила бы чудесных детей, носящих его фамилию, который боролся бы за нее и был готов отдать за нее жизнь и для которого она стала бы обожающей его помощницей. Шлюхой в постели, величайшим кулинаром на кухне и очаровательной хозяйкой в гостиной. Ей хотелось быть с мужчиной, который убил бы любого сукина сына вроде Рона Питерсона, если бы тот посмел привести ее в эту сальную, унизительную дыру. Ее трусики упали на пол. Кэтрин открыла глаза.

Рон не отрываясь смотрел на нее, и лицо его выражало восхищение.

— Боже мой, Кэти, какая ты красивая! — воскликнул он. — Ты потрясающе красивая!

Он наклонился и поцеловал ее грудь. В это время Кэтрин случайно взглянула в зеркало трюмо. То, что она увидела, отдавало французским фарсом, отвратительным и грязным. Все, кроме возбуждающей боли в паху, говорило ей, что происходящее ужасно, безобразно и неверно, но дороги назад не было. Рон стал срывать с себя галстук, а затем расстегивать рубашку. От лихорадочных усилий у него покраснело лицо. Он расстегнул пояс и снял брюки. Оставшись в трусах, он сел на кровать и принялся скидывать ботинки с носками.

— Серьезно, Кэтрин, — сказал он очень взволнованно, — ты самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел.

Его слова лишь усилили охватившую Кэтрин панику. Рон поднялся на ноги и улыбнулся широкой, предвкушающей удовольствие улыбкой. Затем он сбросил трусы на пол. Его мужской орган напоминал огромный, вздувшийся батон колбасы салями, обрамленный волосами. Это была самая огромная и невероятная штука, виденная Кэтрин за всю ее жизнь.

— Ну как, нравится тебе это? — спросил он, глядя на свой член с нескрываемой гордостью.

Она машинально заметила:

— Кладется на хлеб. Не забудьте салат и горчицу.

Кэтрин стояла и смотрела, как опускается предмет его гордости.

* * *

Когда Кэтрин училась на втором курсе университета, обстановка в студенческом городке изменилась.

Теперь здесь стало расти беспокойство по поводу событий в Европе. Все больше людей понимали, что Америка не останется в стороне. Мечта Гитлера о тысячелетнем правлении третьего рейха приобретала зримые черты. Фашисты захватили Данию и вторглись в Норвегию.

В последнее полугодие во всех американских университетах говорили уже не о сексе, одежде и танцевальных вечерах, а о службе подготовки офицеров резерва, призыве в армию и ленд-лизе. В студенческих городках росло число молодых людей в армейской и военно-морской форме.

Как-то раз одноклассница Кэтрин по школе Суси Робертс остановила ее в коридоре.

— Хочу попрощаться с тобой, Кэти. Я уезжаю.

— Куда?

— В Клондайк.

— Клондайк?

— В Вашингтон, что в округе Колумбия. Все девушки отправляются туда на поиски золота. Они говорят, что на каждую девушку там не меньше сотни мужчин. Мне нравится такое соотношение. — Она посмотрела на Кэтрин. — Чего тебе здесь прозябать? Университет — это ж сплошная скука. А там — огромные возможности.

— Я не могу сейчас уехать, — ответила ей Кэтрин. Правда, она сама не знала почему. В Чикаго ее ничто не держит. Она регулярно переписывается с отцом, который живет в Омахе, и один-два раза в месяц говорит с ним по телефону. И после каждого разговора с отцом у нее бывает такое чувство, будто он сидит в тюрьме.

Кэтрин жила теперь самостоятельно. Чем больше она думала о Вашингтоне, тем заманчивее он ей казался. В тот же вечер Кэтрин позвонила отцу и сказала ему, что собирается уйти из университета, чтобы поступить на работу в Вашингтоне. Он спросил ее, нет ли у нее желания приехать в Омаху, но по его тону она почувствовала, что сам он отнюдь не жаждет этого. Ей бы не хотелось, подобно отцу, попасться в ловушку.

На следующее утро Кэтрин зашла в деканат и сообщила, что бросает учебу. Она послала телеграмму Суси Робертс и назавтра поездом отправилась в Вашингтон.

Глава 4

Париж, 1940 год

Ноэль

В субботу, 14 июня 1940 года, германская армия вошла в потрясенный Париж. «Линия Мажино» не спасла Францию. Страна осталась беззащитной перед лицом Германии, обладавшей самой мощной в мире военной машиной.

Этот день начался с того, что над городом повисла непонятная серая пелена, какое-то страшное облако неизвестного происхождения. За двое суток до этого тишина Парижа была нарушена грохотом артиллерийского огня. На время он затихал, но вскоре возобновлялся с новой силой. Залпы орудий раздавались где-то за городом, но их эхо отдавалось в самом сердце Парижа. По городу поползли самые разные слухи. Их сообщали по радио, печатали в газетах и передавали друг другу. Боши высадились на французском побережье… Лондон полностью разрушен… Гитлер договорился с английским правительством… Немцы собираются уничтожить Париж новой смертоносной бомбой… Поначалу каждый новый слух принимался за чистую монету и вызывал панику. Однако постоянно возникающие кризисные ситуации измотали парижан. Они стали спокойнее относиться к возможным опасностям. Людей столько пугали всякими ужасами, что восприятие притупилось. Париж как бы впал в летаргический сон и спрятался в защитную раковину апатии. Мельница слухов перемолола все. Перестали выходить газеты. Замолчало радио. Их заменило человеческое чутье. Парижане почувствовали, что все решится сегодня. Серое облако — это вещий знак.

* * *

И немецкая саранча налетела на город.

Внезапно Париж заполонили чужестранцы в незнакомой военной форме, говорящие на непонятном гортанном языке. Одни из них ехали по широким, окаймленным деревьями улицам в больших «мерседесах», украшенных нацистскими флагами. Другие расталкивали людей на принадлежащих им с этого дня тротуарах. Это и вправду были сверхчеловеки. Им судьбой начертано завоевать весь мир и установить мировое господство.

Через две недели город нельзя было узнать. Повсюду появились немецкие надписи и вывески. Статуи национальных героев Франции были сброшены с пьедесталов, и на всех административных зданиях развевались знамена со свастикой. Стремление немцев искоренить все французское доходило до абсурда. Даже на водопроводных кранах французские слова chaud и froid[11] заменили на heib и kalt[12]. Нацистская солдатня взорвала памятники Лафайету, Нею и Клеберу. На могилах теперь писали: «Gefallen fur Deutschland»[13].

Немецкие оккупанты весело проводили время. Обилие французских блюд, подаваемых под множеством соусов, приятно отличалось от военного пайка. Солдаты не знали и не хотели знать, что Париж — это город Бодлера, Дюма и Мольера. Боши воспринимали его как яркую, щедрую, размалеванную шлюху, высоко задравшую юбку, и они изнасиловали ее, каждый по-своему. Штурмовики заставляли французских девушек ложиться с ними в постель, иногда даже под угрозой смерти. Германские руководители типа Геринга и Гиммлера изнасиловали Лувр и богатые частные коллекции, которые с ненасытной жадностью конфисковывали у новоиспеченных врагов рейха.

В период этого кризиса широкие масштабы во Франции приобрели коррупция и оппортунизм. Но и героизм народа достиг небывалого размаха. Важным секретным оружием подполья стало управление пожарной охраны, которое во Франции находилось в ведении армии. Немцы конфисковали у французов десятки зданий и использовали их для нужд армии, гестапо и различных министерств. Местонахождение этих зданий, разумеется, ни для кого не было секретом. В подпольном штабе Сопротивления в Сен-Реми тщательно изучили по карте расположение каждого из них. Затем боевикам давались конкретные задания. На следующий день мимо нужного объекта проезжала машина или на вид совершенно безобидный велосипедист, и в окно немецкого учреждения бросалась самодельная бомба. Разрушения от нее оказывались небольшими. Однако вся хитрость состояла в том, что следовало дальше.

Немцы вызывали пожарную команду, чтобы погасить огонь. При пожаре во всем мире принято полностью доверяться специалистам. В этом смысле Париж не был исключением. Пожарные врывались в здание и с помощью брандспойта и топора крушили все вокруг, используя, если позволяли обстоятельства, и собственные зажигательные бомбы. Таким образом подполью удавалось уничтожать бесценные немецкие документы, хранившиеся в штабах вермахта и гестапо. Высокому германскому командованию понадобилось шесть месяцев, чтобы сообразить, в чем дело, но к этому времени немцам уже был нанесен непоправимый ущерб.

В городе не хватало всего, от еды до мыла. Не было бензина, мяса и молочных продуктов. Немцы конфисковывали любой товар. Магазины, торгующие предметами роскоши, оставались открытыми, но их посещали только солдаты, которые расплачивались оккупационными марками. Они ничем не отличались от обычных, если не считать отсутствия белой полоски по краям и подписи под обязательством о возмещении их стоимости.

— Кто же обменяет их нам? — жаловались владельцы французских магазинов.

На это немцы издевательски отвечали:

— Английский банк.

Однако страдали не все французы. Те, у кого были деньги и связи, всегда могли воспользоваться черным рынком.

* * *

В условиях оккупации жизнь Ноэль Паж мало изменилась. Она работала манекенщицей в фирме «Шанель» в старинном здании на рю Канбон. Оно было построено из серого камня и снаружи выглядело совсем обычным, но внутри было оформлено богато и красиво. На войнах наживаются многие. И в этой войне появилось немало людей, мгновенно ставших миллионерами. Так что клиентов хватало. Никогда Ноэль не получала столько предложений; только теперь ей их делали в основном на немецком. Когда Ноэль не была занята на работе, она часами просиживала в небольших открытых кафе на Елисейских полях или на левом берегу Сены недалеко от Пон-Неф. Мимо проходили сотни мужчин в немецкой форме, и десятки из них прогуливались с молодыми француженками. Попадались и французы, но в основном старые или хромые, и Ноэль полагала, что всех молодых французов отправили в лагеря или мобилизовали. Она с первого взгляда могла распознать немца, даже если он и не носил военной формы. У всех немцев были невежественные и наглые лица. Такие лица типичны для всех завоевателей начиная с античных времен. Нельзя сказать, чтобы Ноэль ненавидела немцев, но и любить их она тоже не могла. Они просто были ей безразличны.

Ноэль жила напряженной внутренней жизнью и тщательно взвешивала каждый свой шаг. Она точно знала, чего добивается, и твердо шла к своей цели. Как только у нее завелись деньги, она наняла частного детектива, занимавшегося бракоразводным делом одной из манекенщиц, вместе с которой Ноэль работала. Детектива звали Кристиан Барбе, и он обычно сидел в крохотной, обветшалой конторе на рю Сен-Лазар. На двери конторы висела табличка: «ЧАСТНЫЕ РАССЛЕДОВАНИЯ И РАССЛЕДОВАНИЯ В ОБЛАСТИ КОММЕРЧЕСКОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. РОЗЫСК. СВЕДЕНИЯ КОНФИДЕНЦИАЛЬНОГО ХАРАКТЕРА. СЛЕЖКА. УЛИКИ».

Табличка была едва ли не больше двери. Барбе оказался лысым коротышкой с узкими косыми глазами и изъеденными никотином пальцами.

— Что я могу для вас сделать? — спросил он Ноэль.

— Мне нужна информация об одном человеке, находящемся в Англии.

Барбе подозрительно прищурился:

— Какая информация?

— Любая. Женат ли он, с кем встречается. Все, что угодно. Я собираюсь завести на него свое досье.

Барбе уставился на нее.

— Он англичанин?

— Американец. Он — летчик «Орлиной эскадрильи» английских ВВС.

Барбе провел рукой по лысине. Чувствовалось, что он не в своей тарелке.

— Не знаю, — проворчал он. — Сейчас идет война. Если они поймают меня во время сбора информации о летчике, который служит в Англии… — Он замолчал и выразительно пожал плечами. — Немцы сначала стреляют, а уж потом задают вопросы.

— Мне не нужна информация военного характера, — заверила его Ноэль. Она открыла сумочку и вынула пачку франковых купюр. Барбе вожделенно посмотрел на них.

— У меня есть связи в Англии, — начал он осторожно, — но это будет дорого стоить.

Вот так все и началось. Коротышка детектив позвонил ей только через три месяца. Она отправилась к нему в контору и сразу же спросила:

— Он жив?

Когда Барбе утвердительно кивнул головой, Ноэль вздохнула с облегчением и расслабилась. Взглянув на нее, Барбе подумал: как, наверное, хорошо иметь человека, который тебя так сильно любит.

— Вашего друга перевели в другую часть, — сообщил Барбе.

— Какую?

Барбе посмотрел в блокнот, лежащий у него на столе.

— Он был в 609-й эскадрилье английских ВВС. Его перевели в 121-ю эскадрилью в Мартльшэм-Ист, Восточная Англия. Он летает на «харрикейне»…

— Меня это не интересует.

— Но вы же платите за это, — удивился он. — За свои деньги вы могли бы получить самую подробную информацию. — Барбе снова заглянул в блокнот. — Он летает на «харрикейне». До этого он летал на «америкэн буффало». — Барбе перевернул страницу и добавил: — Дальше идет личное.

— Продолжайте, — приказала ему Ноэль.

Барбе пожал плечами.

— Здесь у меня перечень девиц, с которыми он спит. Не знаю, хотите ли вы знать…

— Я же сказала вам — любые сведения.

Она говорила каким-то странным тоном, и это озадачило Барбе. Тут что-то не вязалось одно с другим; проглядывал какой-то обман. Кристиан Барбе был третьесортным сыщиком, обслуживавшим третьесортных клиентов. Именно поэтому у него выработалось безошибочное чутье на правду, умение добывать факты. Красивая девушка, сидевшая у него в конторе, сбивала его с толку. Сначала Барбе подумал, что, пожалуй, она собирается втянуть его в шпионаж. Затем он решил, что Ноэль просто брошенная жена, намеревавшаяся получить доказательства против своего мужа. Вскоре Барбе убедился, что и эта версия ошибочна, и теперь терялся в догадках, чего же хочет его клиентка и почему. Он протянул Ноэль перечень подружек Ларри Дугласа и наблюдал за ней, пока она читала. Ноэль оставалась абсолютно спокойной. С таким же успехом она могла просматривать квитанцию из прачечной.

Ноэль покончила со списком любовниц Ларри и взглянула на Барбе. Ее слова оказались для него полной неожиданностью.

— Я очень довольна, — сказала Ноэль.

Он уставился на нее, моргая от растерянности.

— Пожалуйста, позвоните мне, когда у вас будут новые сведения. После того как Ноэль ушла, Кристиан Барбе еще долго сидел у себя в конторе и, глядя в окно, ломал голову над тем, что же на самом деле нужно его клиентке.

* * *

В Париже возобновилась театральная жизнь, и театры вновь были переполнены. Немцы ходили туда, чтобы отпраздновать свои славные победы и похвастаться красивыми француженками, с которыми обращались как с трофеями. Французы посещали театры, чтобы хоть на несколько часов забыть о несчастьях и поражениях.

В Марселе Ноэль несколько раз была в театре, но там ставили наскоро состряпанные любительские спектакли в исполнении бездарных артистов. Однако марсельцам было безразлично, что смотреть, и они не обращали внимания на плохое качество пьес и низкий уровень исполнения. Парижские театры не имели ничего общего с марсельскими. Здесь все было одушевлено живостью постановок и замечательным мастерством актеров, разыгрывавших умные и изящные пьесы. Несравненный Саша Гитри открыл свой театр, и Ноэль отправилась посмотреть на него, когда возобновилась постановка пьесы Бюхнера «Смерть Дантона». Потом побывала там еще раз на премьере пьесы «Асмодей», написанной молодым многообещающим автором по имени Франсуа Мориак. Она посещала и «Комеди Франсез», где давали «У каждого своя правда» Пиранделло и «Сирано де Бержерак» Ростана. Ноэль всегда ходила в театр одна и оставалась равнодушной к тому, что сидевшие в зале мужчины бросали на нее восхищенные взгляды. Она так увлекалась действием, что ей не было дела до окружающих. Драма, развертывавшаяся на сцене, волновала ее. Подобно актерам, Ноэль тоже играла роль, выдавая себя за другую и скрывая свое истинное «я» под маской перевоплощения.

Особенно глубокое впечатление произвела на нее пьеса Жан-Поля Сартра «При закрытых дверях». Там играл покоривший всю Европу Филипп Сорель. Внешне он был безобразен, мал ростом и мясист, лицом напоминал боксера. Его сломанный нос лишь довершал сходство. Однако стоило Сорелю открыть рот, как свершалось чудо. Он превращался в тонко чувствующего и красивого человека. Как в сказке о принце и лягушке, подумала Ноэль. Только Сорель был одновременно и тем и другим. Она стала приходить на все его спектакли и, сидя в первом ряду, изучала, как он играет, пытаясь разгадать тайну его магнетизма.

Во время одного из вечерних спектаклей к Ноэль подошел билетер и передал ей записку, где было сказано: «Каждый вечер я вижу вас в зале. Прошу вас, зайдите за кулисы после спектакля и позвольте мне встретиться с вами. Ф.С.». Ноэль с наслаждением перечитала записку; но не потому, что испытывала к Сорелю какие-то чувства. Просто она знала, что сбывается то, к чему она стремилась.

После спектакля она отправилась за кулисы. Какой-то старик, стоявший у прохода на сцену, провел ее в уборную Сореля. Он сидел перед зеркалом в одних трусах и разгримировывался. Глядя в зеркало, он изучал Ноэль.

— Невероятно! — наконец заговорил он. — Вблизи вы еще красивее.

— Благодарю вас, месье Сорель.

— Откуда вы?

— Из Марселя.

Сорель повернулся кругом, чтобы получше рассмотреть ее. Он медленно обвел Ноэль глазами с ног до головы и не упустил ничего. Несмотря на его пристальный взгляд, она не шелохнулась.

— Ищете работу? — спросил Сорель.

— Нет.

— Я никогда за это не плачу, — пояснил он. — От меня вы сможете получить лишь контрамарку на мои спектакли. Если вам нужны деньги, переспите с банкиром.

Ноэль стояла и молча наблюдала за ним. Наконец Сорель спросил:

— Так чего же вы добиваетесь?

— Полагаю, что вас.

Они поужинали и отправились домой к Сорелю, который жил на красивой рю Морис Барр. Окна его квартиры выходили на ту часть улицы, где она переходит в Булонский лес. Сорель был опытным и искусным любовником, на удивление чутким и неэгоистичным. Ему не было нужно от Ноэль ничего, кроме ее красоты, но Филипп был поражен ее разнообразием в постели.

— Боже мой! — удивлялся он. — Ты просто потрясающа! Где ты научилась всему этому?

На секунду Ноэль задумалась. Дело тут, конечно, не в учебе, а в чувствах. Для нее мужское тело было чем-то вроде музыкального инструмента, на котором она играла. Нужно добиться глубины его звучания, отыскать в нем те заветные струны, на которых с помощью своего собственного тела можно сыграть все и таким образом добиться полной гармонии.

— Это у меня от рождения, — просто ответила она.

Она стала слегка поигрывать кончиками пальцев вокруг его губ, едва касаясь их, словно бабочка крыльями, потом опустила пальцы вниз, ему на грудь и, наконец, дошла до живота. Сорель снова возбудился, его орган опять вырос и затвердел. Ноэль встала, пошла в ванную и через несколько секунд вернулась. Затем взяла его напряженный член в рот. Во рту у нее было горячо. Она набрала туда теплой воды.

— О Боже! — застонал Сорель.

Они занимались любовью всю ночь, а утром Сорель предложил Ноэль переехать к нему.

* * *

Ноэль прожила с Филиппом Сорелем полгода. Нельзя сказать, чтобы она была счастлива, но и несчастной ее тоже было не назвать. Она знала, что ее пребывание у Сореля обернулось для него высшим счастьем, но для самой Ноэль это ничего не значило. Она просто считала себя студенткой, которая каждый день выучивала что-нибудь новое. Сорель послужил ей своеобразным университетом, но он составлял лишь малую часть ее обширного плана. Для Ноэль в их отношениях не было ничего личного, потому что она не отдавала ему и ничтожной частицы своего «я». Ноэль уже дважды становилась жертвой мужчин и больше не попадется на их удочку. В ее мыслях оставалось место только для одного мужчины — Ларри Дугласа. Когда Ноэль находилась в тех местах, которые они посещали вместе с Ларри — на площади Победы, в каком-нибудь парке или ресторане, — в сердце у нее закипала ненависть, ее душила злоба, и она задыхалась. К этой ненависти добавлялось еще что-то, чему она не находила названия.

Через два месяца после того, как Ноэль переехала к Сорелю, ей позвонил Кристиан Барбе.

— У меня для вас новые сведения, — информировал детектив-коротышка.

— С ним все в порядке? — тут же спросила Ноэль.

Барбе опять почувствовал себя не в своей тарелке.

— Да, — ответил он.

Голос Ноэль вновь стал спокойным:

— Я сейчас подъеду.

Барбе разделил свои сведения на две части. Первая относилась к военной карьере Ларри Дугласа. Он сбил пять немецких самолетов и стал первым американским асом в этой войне. Его повысили в звании, сделав капитаном. Вторая часть сведений интересовала Ноэль гораздо больше. Ларри снискал себе популярность компанейского парня в лондонском обществе и обручился с дочерью английского адмирала. Далее следовал перечень девиц, с которыми Ларри спал, от никому не известных статисток до молоденькой жены заместителя министра.

— Вы хотите, чтобы я продолжал заниматься этим? — спросил Барбе.

— Конечно, — ответила Ноэль. Она вынула из сумочки конверт и вручила его Барбе. — Позвоните мне, когда узнаете что-нибудь новое.

И она ушла.

Барбе вздохнул и посмотрел в потолок.

— Ненормальная, — задумчиво произнес он вслух. — Ненормальная.

* * *

Если бы Филипп имел хоть малейшее представление о замыслах Ноэль, он был бы поражен. Казалось, что она безгранично предана ему. Она делала для него все: готовила очень вкусную еду, ходила за покупками, следила за чистотой в квартире и, стоило ему только захотеть, всегда занималась с ним любовью. Сорель радовался, что нашел идеальную любовницу. Он повсюду брал ее с собой, и она познакомилась со всеми его друзьями. Они восхищались Ноэль и считали, что Сорелю страшно повезло.

Однажды за ужином после спектакля Ноэль сказала ему:

— Филипп, я хочу быть актрисой.

Он отрицательно покачал головой.

— Конечно, ты достаточно красива для этого, но я провел среди актрис всю жизнь и сыт ими по горло. Я рад, что ты не похожа на них, и лучше оставайся такой, как есть. Я не хочу ни с кем делиться тобой. Разве я не даю тебе всего, что нужно?

— Даешь, Филипп, — ответила Ноэль.

Когда в тот вечер они вернулись домой, Сорель предложил ей заняться любовью. Ноэль превзошла себя, и у него просто не осталось сил. Никогда еще она не была столь волнующей. Сорель поздравил себя и решил, что все, что нужно Ноэль, это твердая мужская рука.

В следующее воскресенье у Ноэль был день рождения. По этому случаю Сорель устроил в ее честь обед у «Максима». Он снял большой банкетный зал на верхнем этаже, отделанный красным бархатом и деревом ценных пород. Ноэль помогала ему составить список гостей и втайне от него включила туда одного человека. На обеде присутствовало сорок гостей. Когда обед закончился, Сорель поднялся, чтобы сказать несколько слов присутствующим. Он выпил много коньяку и шампанского, поэтому не слишком твердо держался на ногах и с некоторым трудом выговаривал слова.

— Друзья мои, — начал он, — сегодня все мы пили за здоровье самой красивой девушки в мире, и вы дарили ей прекрасные подарки. Но у меня есть для нее свой подарок, который будет для нее огромным сюрпризом. — Филипп посмотрел на Ноэль и широко улыбнулся, а затем вновь повернулся к гостям. — Мы с Ноэль собираемся пожениться.

Все шумно приветствовали эту новость, бросились к Сорелю с поздравлениями, хлопали его по спине и желали удачи ему и его будущей жене. Ноэль сидела, улыбалась гостям и бормотала слова благодарности. Лишь один гость оставался на месте. Он находился в другом конце зала, курил вставленную в длинный мундштук сигарету и издевательски поглядывал на все происходящее. Ноэль знала, что он наблюдал за ней во время обеда. Это был высокий, очень худой человек с напряженным, задумчивым лицом. Казалось, его забавляла сцена обеда, на котором он мало походил на гостя, а скорее, присутствовал как сторонний наблюдатель.

Ноэль встретилась с ним взглядом и улыбнулась.

Арман Готье был одним из ведущих режиссеров Франции. Он заведовал художественной частью Французского репертуарного театра, и его режиссурой восхищались во всем мире. Если Готье брался за постановку фильма или спектакля, им заранее был обеспечен успех. За ним закрепилась репутация режиссера, который лучше других умеет работать с актрисами, и он уже создал пять-шесть звезд.

Филипп сидел рядом с Ноэль и беседовал с ней.

— Ты удивлена, дорогая? — спросил он.

— Да, Филипп, — ответила она.

— Я хочу, чтобы мы поженились немедленно. Свадьба состоится на моей вилле.

Через плечо Ноэль увидела, что наблюдавший за ней Арман Готье улыбается своей загадочной улыбкой. К Сорелю подошли друзья и увели его с собой, и, повернувшись, Ноэль оказалась лицом к лицу с Готье.

— Поздравляю, — сказал он. В его голосе звучала насмешка. — Вы поймали на крючок крупную рыбу.

— Неужели?

— Филипп Сорель — это богатый улов.

— Для кого-то, может, и богатый, — безразлично заметила Ноэль. Готье удивленно посмотрел на нее:

— Вы что, хотите сказать, что вас не интересует его предложение?

— Вам я ничего не хочу сказать.

— Ну что ж, желаю удачи.

Он повернулся и пошел прочь.

— Месье Готье…

Он остановился.

— Можно увидеться с вами сегодня вечером? — спросила Ноэль тихим голосом. — Мне бы хотелось поговорить с вами наедине.

Арман Готье на какое-то мгновение задержал на ней взгляд, а затем пожал плечами.

— Как вам будет угодно.

— Я приду к вам. Это удобно?

— Конечно. Мой адрес…

— Я знаю адрес. В двенадцать часов вас устраивает?

— Давайте в двенадцать.

* * *

Арман Готье жил в модном старом жилом доме на рю Марбеф. Привратник проводил Ноэль в холл, а мальчик-лифтер довез ее до четвертого этажа и показал, где находится квартира Готье. Ноэль позвонила. Через несколько секунд дверь открыл сам Готье. Он был в халате с цветочным узором.

— Входите, — сказал он.

Ноэль вошла в квартиру. Несмотря на то что у нее не было достаточной эстетической подготовки, она все же почувствовала, что квартира отделана со вкусом и что произведения искусства в ней дорогие.

— Простите, я не одет, — извинился Готье. — Я все время сидел на телефоне.

Ноэль посмотрела ему прямо в глаза.

— Вам и не нужно одеваться. — Она подошла к кушетке и села на нее.

Готье улыбнулся:

— У меня как раз и было такое чувство, что мне не стоит этого делать, мадемуазель Паж. Но кое-что все-таки вызывает у меня любопытство. Почему вы выбрали меня? Вы обручены с известным и богатым человеком. Я уверен, что, если бы вам пришла охота поразвлечься на стороне, вы могли бы найти себе более привлекательных мужчин, чем я, и уж, конечно, богаче и моложе. Что вы от меня-то хотите?

— Я хочу, чтобы вы научили меня актерскому мастерству, — ответила Ноэль.

Арман Готье бросил на нее короткий взгляд и вздохнул:

— Вы меня разочаровываете. Я ожидал чего-то более оригинального.

— Вы работаете с актерами.

— С актерами, а не с любителями. Вы когда-нибудь играли на сцене?

— Нет, но вы научите меня.

Ноэль сняла шляпу и перчатки.

— Где у вас спальня? — спросила она.

Готье колебался. В его жизни было полно красивых женщин, желающих попасть на сцену, получить роль получше и побольше, сыграть героиню в новой пьесе или обрести уборную больших размеров. Все они ему надоели. Он знал, что глупо связываться еще с одной. Однако тут и связываться-то не нужно было. Красивая девушка пришла сама и готова броситься ему в объятия. Довольно просто уложить ее в постель, а затем отослать прочь.

— Спальня там, — ответил он, показывая на дверь ближайшей комнаты.

Он смотрел, как Ноэль направляется к спальне. Интересно, что бы подумал Филипп Сорель, если бы знал, что его будущая жена сейчас проводит здесь ночь. Женщины… Все они шлюхи. Готье налил себе коньяку и сделал несколько телефонных звонков. Когда он наконец вошел в спальню, Ноэль лежала на кровати. Она полностью разделась и ждала его. Готье пришлось признаться себе, что природа создала Ноэль по всем законам красоты. У нее было потрясающее лицо и безукоризненное тело. По собственному опыту Готье знал, что красивые девушки почти всегда любуются собой, очень эгоцентричны и не вызывают восторга в постели. Он понимал, что, когда занимаешься с ними любовью, они просто-напросто ограничиваются своим присутствием в объятиях мужчины, и в конце концов создается впечатление, что имеешь дело с бесчувственным бревном. Такие женщины просто лежат без движения, полагая, что мужчина должен быть бесконечно благодарен им уже за это. Может, хоть Ноэль ему удастся чему-то научить в постели.

Ноэль наблюдала, как Готье разделся, тщательно сложил на полу одежду и двинулся к кровати.

— Я не собираюсь говорить тебе, что ты красива, — сказал он. — Ты уже столько раз слышала об этом.

Ноэль пожала плечами:

— Красота пропадает даром, если не приносит другим удовольствия.

Готье удивленно взглянул на нее и улыбнулся:

— Согласен. Пусть твоя красота принесет мне удовольствие.

Он сел с ней рядом.

Подобно большинству французов, Арман Готье считал себя искусным любовником и гордился этим. Его забавляли бесконечные рассказы о том, как немцы и американцы занимаются любовью. По их представлениям, мужчина должен быстро забраться на женщину, мгновенно кончить, надеть шляпу и откланяться. У американцев даже есть присказка на этот счет: «Трамтарарам, спасибо, мадам». Если Арман Готье испытывал какие-то чувства к женщине, он пользовался многочисленными приемами, позволяющими превратить половую связь в истинное наслаждение. Он приглашал женщину на шикарный обед и угощал ее изысканными винами, проявлял вкус в оформлении спальни, создавал в ней приятные запахи, включал мягкую, спокойную, мелодичную музыку. Готье возбуждал подругу проявлением нежности, а потом еще больше распалял ее, прибегая к непристойному языку самых грязных притонов. Он был горячим сторонником предварительных ласк перед половым сношением.

В случае с Ноэль Готье отказался от всего этого. Ради одной случайной ночи не стоило прибегать к дорогим духам, музыке и телячьим нежностям. Девушка здесь просто для того, чтобы ее трахнули. Она действительно непроходимая дура, если надеется, что он отдаст ей свой величайший и уникальный талант в обмен на то, что есть между ног у каждой женщины.

Готье стал ложиться на нее. Ноэль его остановила.

— Подождите, — шепнула она.

Он недоуменно посмотрел на девушку. Ноэль потянулась за двумя небольшими тюбиками, которые заранее положила на ночной столик. Она выдавила содержимое одного из них себе на ладонь и стала втирать его в пенис Готье.

— К чему это? — удивился он.

Она улыбнулась.

— Увидите сами.

Ноэль поцеловала его в губы, пробираясь языком к нему в рот быстрыми птичьими движениями. Она оторвалась от его губ и, лаская Готье языком, стала опускать голову вниз к его животу. При этом волосы Ноэль упали на его тело, и у него было такое чувство, что кто-то трогает его мягкими, шелковистыми, волшебными пальцами. Он заметил, что его орган начал подниматься. Ноэль повела языком ему по ногам и, дойдя донизу, принялась посасывать большие пальцы его ног. Теперь его член был тверд и прям до предела, и, не дав Готье опомниться, Ноэль оседлала его. Когда он входил в нее, теплота ее влагалища соединилась с кремом, который Ноэль нанесла ему на пенис, и Готье охватило невыносимое возбуждение. Скача на нем как бешеная, Ноэль успевала левой рукой ласкать его мошонку, которая начала гореть. В содержимое крема на его пенисе входил ментол, дающий ощущение холода, которое в сочетании с ее теплом и пылом мошонки приводило его в неистовство.

Они провели в любовных играх всю ночь, причем каждый раз Ноэль отдавалась ему по-новому. Это был самый небывалый чувственный опыт в его жизни.

Утром Арман Готье сказал ей:

— Если у меня хватит сил встать, я оденусь и отведу тебя завтракать.

— Оставайтесь в постели, — предложила ему Ноэль.

Она подошла к стенному шкафу, выбрала один из его халатов и надела его.

— Отдыхайте. Я скоро вернусь.

Когда Ноэль вновь появилась в спальне, она несла на подносе завтрак, состоявший из свежего апельсинового сока, необыкновенно аппетитного омлета с колбасой и луком, подогретых и намазанных маслом кусочков хлеба, джема и черного кофе. На вид завтрак очень понравился Готье.

— А ты не хочешь поесть? — спросил он.

Ноэль отрицательно покачала головой:

— Нет.

Она уселась в мягкое кресло и стала смотреть, как он завтракает. В его открытом сверху халате, обнажавшем изгибы ее прелестной груди, и с взъерошенными, распущенными волосами Ноэль выглядела еще красивее, чем ночью.

Арман Готье коренным образом изменил свое первоначальное мнение о Ноэль. Нет, она вовсе не подстилка для мужчин. Это — бесценное сокровище. Однако на своем театральном веку он повидал немало сокровищ и не намерен тратить драгоценное время и режиссерский талант на жаждущую попасть на сцену непрофессионалку с лучистыми глазами, какой бы красавицей она ни была и как бы ни проявляла себя в постели. Готье был глубоко предан театру и серьезно относился к своему искусству. Он и раньше не шел на компромиссы, а теперь уж и подавно не уступит.

Накануне вечером он рассчитывал провести с Ноэль ночь, а утром избавиться от нее. Сейчас, когда он ел ее завтрак и изучал ее, Готье вдруг подумал о том, как бы удержать Ноэль у себя в любовницах до тех пор, пока она ему не надоест, не поощряя ее стремления поступить на сцену. Он понимал, что должен чем-то завлечь ее, и осторожно приступил к делу.

— Ты собираешься выйти замуж за Филиппа Сореля? — спросил Готье.

— Конечно, нет, — ответила Ноэль. — Я не этого хочу. Ну вот, начинается.

— Чего же ты хочешь? — поинтересовался он.

— Я уже говорила вам, — спокойно ответила Ноэль. — Хочу стать актрисой.

— Конечно, — согласился он, а затем добавил: — У меня есть много знакомых, которые преподают сценическое мастерство. Я могу отправить тебя к кому-нибудь из них, и они научат тебя, Ноэль…

— Нет, — перебила она его.

Ноэль смотрела на него добродушно и тепло, всем своим видом показывая, что всегда готова согласиться с ним. Тем не менее Готье чувствовал, что она полна решимости и тверда как сталь. Слово «нет» можно произнести на разные лады — со злобой, упреком, разочарованием и недовольством. Ноэль сказала его мягко, но было совершенно ясно, что она не отступится. Все оказалось намного труднее, чем он ожидал. В какой-то момент у Армана Готье появился соблазн послать ее к черту. Ведь он часто так поступал со многими девицами. Взять и сказать, что у него нет на нее времени. Но он тут же вспомнил те небывалые ощущения, которые он испытал ночью, и решил, что будет последним дураком, если отпустит ее так скоро. Конечно, ради нее можно слегка пойти на попятный, но не поддаваться целиком.

— Ну ладно, — согласился Готье. — Я дам тебе пьесу. Ты ознакомишься с ней и, когда выучишь наизусть, прочтешь ее мне, а я посмотрю, есть ли у тебя дарование. После этого мы решим, что с тобой делать.

— Спасибо, Арман, — поблагодарила его Ноэль.

Однако в ее благодарности не чувствовалось ни радости победы, ни удовольствия. Она принимала это как должное. Впервые у Готье появилось легкое сомнение, но он постарался отмахнуться от него как от смехотворной слабости. Ведь он же умеет обращаться с женщинами.

Пока Ноэль одевалась, Арман Готье отправился в свой уставленный книгами кабинет и быстро просмотрел стоявшие на полках знакомые и залистанные тома. Наконец, саркастически улыбаясь, он выбрал «Андромаху» Еврипида, одну из труднейших для любой актрисы классических пьес.

— Вот, держи, моя дорогая, — сказал он Ноэль. — Когда выучишь роль, мы с тобой займемся ею вместе.

— Спасибо, Арман. Вы не пожалеете об этом.

Чем больше он думал о своей уловке, тем веселее ему становилось. Ноэль понадобится неделя или даже две, чтобы выучить роль. Скорее всего она просто придет к нему и признается, что не в состоянии запомнить столько текста. Готье посочувствует ей, объяснит, насколько трудна актерская работа, и у них установятся отношения, не омраченные стремлением попасть на сцену. Вечером Готье сказал Ноэль, какого числа он сможет пообедать с ней, и она ушла.

Когда Ноэль вернулась в квартиру, в которой жила вместе с Филиппом Сорелем, он ждал ее там. Сорель был сильно пьян.

— Сука! — заорал он на нее. — Где ты провела ночь?

Ему было все равно, что она ему ответит. Сорель знал, что выслушает ее оправдания, побьет ее, уложит в постель и простит.

Однако вместо оправданий Ноэль прямо заявила ему:

— С другим мужчиной, Филипп. Я пришла забрать свои вещи.

Пораженный Сорель с недоверием посмотрел на Ноэль, а она отправилась в спальню упаковывать чемодан.

— Ради Бога, Ноэль, не делай этого! — умолял он ее. — Ведь мы же любим друг друга. Мы поженимся.

Он уговаривал ее еще полчаса, приводя всевозможные доводы, угрожая, льстя и умасливая. За это время Ноэль собрала вещи и ушла, а Сорель так и не понял, почему лишился ее. Он попросту не знал, что никогда и не владел ею.

* * *

Арман Готье лихорадочно готовил постановку новой пьесы, премьера которой должна была состояться через две недели. Весь день он провел в театре на репетиции. Когда Готье работал над пьесой, он не мог думать ни о чем другом. Его гений до некоторой степени объяснялся его умением сосредоточиться на том, что он собирался ставить. В этот период для него существовали только помещение театра и репетировавшие в нем актеры. Однако сегодняшний день отличался от всех остальных. Готье никак не мог выбросить из головы Ноэль и проведенную с ней прекрасную ночь. Актеры исполняли какую-нибудь сцену, а потом ждали от него замечаний, но Готье вдруг обнаружил, что не обращает на них внимания. Разозлившись на себя, он старался сконцентрироваться на работе, но воспоминания о нагом теле Ноэль и тех поразительных вещах, которые она проделывала с ним, постоянно приходили ему на память. В середине какой-то драматической сцены он вдруг с ужасом заметил, что с эрекцией разгуливает вдоль рампы.

Своим аналитическим умом Готье пытался постичь, что же в этой девушке произвело на него такое огромное впечатление. Ноэль красива. Но ведь ему приходилось спать с некоторыми из самых красивых женщин мира. Она на редкость искусна в постели, но он знал и других женщин, которые обладали этим качеством. Она умна, но не гениальна. С ней приятно иметь дело, но ее духовный мир не так уж богат. Нет, тут было нечто другое, чего он никак не мог определить. Он вспомнил ее мягкое «нет» и понял, что нашел разгадку. В ней чувствовалась какая-то непонятная сила, перед которой нельзя устоять. Именно благодаря этой силе она способна добиться всего, чего пожелает. В ней было что-то такое, к чему нельзя прикасаться. Подобно другим мужчинам, Арман Готье понимал, что Ноэль задела его гораздо сильнее, чем он думал. Раньше у него не хватало духу признаться себе в этом. Он остался ей совершенно безразличен, и его мужское самолюбие было уязвлено.

Весь день Готье провел в смятении. Со страшным нетерпением ждал он вечера, но отнюдь не из желания переспать с ней. Просто Готье хотелось доказать себе, что он делает из мухи слона. Он жаждал разочароваться в Ноэль и выбросить ее из своей жизни.

Когда в тот вечер они занимались любовью, Арман Готье намеренно обращал внимание на все уловки, трюки и приемы Ноэль, чтобы убедить себя, что ее влияние на него ограничивается механическим воздействием и не затрагивает ее чувств. Но он ошибся. Она отдавалась ему вся без остатка, заботясь только о том, чтобы ему было хорошо, и никогда в жизни он не получал такого удовольствия. Он испытал высшую радость. Когда наступило утро, Готье был еще больше околдован ею.

Ноэль опять приготовила ему завтрак. На этот раз она подала ему нежнейшие блины с беконом и джемом и горячий кофе. Завтрак оказался замечательным.

Ну хорошо, убеждал себя Готье, ты нашел себе красивую девушку, которая радует глаз, прекрасно готовит и изобретательна в постели. Браво! Но достаточно ли этого для умного мужчины? Когда ты переспал с ней и поел, надо же и поговорить. Ну что она может мне сказать? И сам себе ответил, что, в сущности, это не имеет значения.

О пьесе больше не упоминалось, и Готье надеялся, что Ноэль либо забыла о ней, либо не сумела выучить текст. Когда наутро она ушла, то пообещала вечером пообедать с ним.

— Ты можешь бросить Филиппа? — спросил Готье.

— Я уже ушла от него, — просто ответила Ноэль.

Секунду он пристально смотрел на нее, а затем сказал:

— Понял.

Но он не понял. Ничего не понял.

* * *

Ночь они тоже провели вместе. В основном они занимались любовью, а в промежутках беседовали. Ноэль проявляла к нему такой интерес, что он вдруг заговорил о том, чего не касался долгие годы. Он рассказал Ноэль о многих сугубо личных подробностях своей жизни. Этим он не делился еще ни с кем. О пьесе, которую он дал ей прочесть, по-прежнему не заходило речи, и Готье поздравил себя с тем, что так ловко решил проблему.

Вечером следующего дня, когда они поужинали, Готье пошел в спальню.

— Подожди, — остановила его Ноэль.

Он повернулся и удивленно посмотрел на нее.

— Ты обещал, что послушаешь пьесу в моем исполнении.

— Да, к-конечно, — заикаясь, согласился Готье. — В любое время, когда ты будешь готова.

— Я готова.

Он отрицательно покачал головой.

— Я не хочу, чтобы ты ее читала, дорогая, — возразил он. — Я собираюсь послушать тебя, когда ты выучишь ее наизусть. Тогда я смогу посмотреть, какая ты актриса.

— Я выучила ее наизусть, — ошарашила его Ноэль.

Он взглянул на нее с недоверием. Не может быть, чтобы она выучила всю роль за три дня.

— Ты готов меня слушать? — спросила она.

У Армана не оставалось выбора.

— Конечно, — ответил он. Жестом Готье показал на середину комнаты. — Здесь будет твоя сцена. А зрительным залом стану я.

Он уселся на большое и удобное канапе. Ноэль начала исполнять пьесу. У Готье тело покрылось гусиной кожей. Верный признак того, что исполнение было на уровне. Он всегда так реагировал на истинный талант. Не то чтобы Ноэль сразу проявила качества зрелой актрисы. Совсем наоборот. В каждом ее движении, в каждом жесте сквозила неопытность. Но в ней было нечто большее, чем просто умение. Ноэль подкупала редкой искренностью исполнения, природным талантом, которые придавали каждой реплике новое звучание и окраску.

Когда Ноэль закончила монолог, Готье сказал ей от всего сердца:

— Думаю, что когда-нибудь ты станешь знаменитой актрисой, Ноэль. Я говорю серьезно. Я собираюсь отправить тебя к Жоржу Фаберу. Это лучший педагог по части драматического искусства во всей Франции. Занимаясь с ним, ты сумеешь…

— Нет.

Он удивился. Опять это мягкое «нет». Твердое и окончательное.

— Что нет? — спросил Готье в некотором замешательстве. — Фабер не берет всех подряд. Он занимается только с ведущими актерами. Он возьмет тебя лишь потому, что я попрошу его об этом.

— Я собираюсь заниматься с тобой, — заявила Ноэль.

Готье почувствовал, что в душе у него закипает злоба.

— Я не занимаюсь подготовкой актеров, — огрызнулся он. — Я не педагог. Я работаю с профессионалами. Когда ты станешь профессиональной актрисой, тогда я стану работать с тобой. Тебе понятно?

Ноэль утвердительно кивнула:

— Да, Арман, я понимаю.

— Вот и хорошо.

Он смягчился и обнял Ноэль. В ответ она горячо поцеловала его. Теперь Готье знал, что волновался напрасно. Ноэль ничем не отличается от остальных женщин. Она любит, чтобы ею командовали. Больше у него не будет с ней проблем.

Ночью они занимались любовью, и Ноэль превзошла себя. Готье полагал, что, возможно, на нее возбуждающе подействовала та легкая ссора, которая произошла у них днем.

Той же ночью он сказал ей:

— Ноэль, ты можешь стать замечательной актрисой. И тогда я буду очень гордиться тобой.

— Спасибо, Арман, — прошептала она.

Утром Ноэль приготовила завтрак, и Готье отправился в театр. Когда днем он позвонил ей, никто не ответил. Вернувшись вечером домой, он не застал ее. Готье долго ждал ее возвращения и, поскольку она так и не пришла, всю ночь не сомкнул глаз, думая, что с ней случилось несчастье. Он пробовал звонить ей на квартиру, но и там не взяли трубку. Он послал телеграмму, но она вернулась назад, и, когда после репетиции он пошел к Ноэль домой, никто не открыл ему дверь.

Всю следующую неделю Готье прожил как в лихорадке. На репетициях у него ничего не получалось. Он кричал на актеров и окончательно вывел их из равновесия. Тогда второй режиссер предложил прерваться на денек и немного успокоиться. Готье согласился. После того как актеры ушли, он, сидя на сцене в одиночестве, пытался разобраться, что же с ним произошло, и пришел к выводу, что Ноэль просто обычная баба, дешевая, честолюбивая блондинка с душой продавщицы, задумавшая стать звездой. Про себя Готье пытался очернить ее, но вскоре убедился, что это бессмысленно. Он должен вернуть ее. Всю ночь режиссер бродил по парижским улицам, заходил в небольшие бары, где его никто не знал, и напивался. Он ломал себе голову, как найти Ноэль, но ничего не придумал. Он даже не знал ни одного человека, с которым можно было бы поговорить о ней. Разве что с Филиппом Сорелем. Нет, об этом не могло быть и речи.

Через неделю после исчезновения Ноэль Арман Готье вернулся домой в четыре часа утра. Он был пьян. Открыв дверь и войдя в гостиную, Готье увидел, что там горит свет. В одном из мягких кресел в его халате с книгой в руке, свернувшись калачиком, расположилась Ноэль. Она взглянула на него и улыбнулась:

— Привет, Арман.

Готье уставился на нее. От радости у него сильно забилось сердце. Он почувствовал огромное облегчение и был бесконечно счастлив.

— Завтра начинаем занятия, — сказал он.

Глава 5

Вашингтон, 1940 год

Кэтрин

Вашингтон, округ Колумбия, показался Кэтрин Александер самым волнующим городом из всех, которые она когда-либо видела. Она всегда считала Чикаго сердцем страны. Однако Вашингтон явился для нее откровением. Вот где сердцевина Америки, в этом пульсирующем центре власти! Поначалу Кэтрин была озадачена тем, что в городе так много людей в самой разной военной форме — армейской, авиации, флота, морской пехоты… Впервые Кэтрин почувствовала, что зловещая угроза войны превращается в суровую реальность.

В Вашингтоне все напоминало о войне. Если США вступят в нее, то она начнется в этом городе. Здесь ее объявят, издадут приказ о мобилизации и станут руководить военными действиями. Судьба всего мира находилась в руках Вашингтона. И она, Кэтрин Александер, не собиралась оставаться в стороне.

Она поселилась у Суси Робертс, которая жила на пятом этаже дома без лифта, в светлой и симпатичной квартире с довольно просторной гостиной, двумя прилегающими к ней небольшими спальнями, крохотной ванной комнатой и микроскопической кухней. Суси, по-видимому, обрадовалась ей и сразу же сказала:

— Быстро открывай чемодан, раскладывай вещи, возьми свое лучшее платье и погладь его. У тебя сегодня свидание. Мы идем на обед.

Кэтрин прищурилась:

— Что это ты так долго ждала?

— Кэти, в Вашингтоне девочки носят записные книжки с именами и телефонами мужчин. Здесь так много одиноких мужчин, что их просто жалко.

* * *

В этот первый вечер они обедали в отеле «Уиллард». Кавалером Суси был конгрессмен из Индианы, а Кэтрин достался лоббист из Орегона, оба приехали в столицу без жен. После обеда отправились на танцы в «Вашингтон кантри клаб». Кэтрин надеялась, что лоббист даст ей работу. Вместо этого он предложил ей машину и отдельную квартиру. Кэти вежливо отказалась.

Суси привела конгрессмена домой, а Кэтрин легла спать. Через некоторое время она услышала, как они прошли в спальню к Суси и заскрипели пружины. Кэтрин натянула на голову подушку, чтобы заглушить этот ужасный скрип, но он все равно лез ей в уши. Она представила себе, как Суси и ее ухажер бешено и страстно занимаются любовью. Утром, когда Кэтрин появилась к завтраку, Суси уже давно встала, была свежа, весела и готова к работе. Напрасно Кэтрин отыскивала у нее на лице морщинки и другие признаки разрушения организма. Их не было. Наоборот, Суси выглядела блестяще, и кожа у нее стала безукоризненной. «Боже мой, — думала Кэтрин, — это же просто Дориан Грей в юбке. В один прекрасный день она появится и будет выглядеть великолепно, а я — на сто десять лет».

Через несколько дней за завтраком Суси сказала:

— Знаешь, я слышала, что освобождается место, которое может тебя заинтересовать. Вчера на вечеринке одна девица говорила, что уходит с работы и уезжает в Техас. Не могу понять, как можно, приехав из Техаса в Вашингтон, опять вернуться туда. Я помню, что несколько лет назад была в Амарильо и…

— Где она работает? — перебила ее Кэтрин.

— Кто?

— Девица, о которой ты упомянула, — набравшись терпения, пояснила Кэтрин.

— А-а, она работает у Билла Фрэзера. Он заведует отделом по связям с общественностью в государственном департаменте. В прошлом месяце «Ньюсуик» поместил о нем статью с его портретом на обложке. Считается, что это теплое местечко. О том, что оно освобождается, я услышала вчера вечером. Так что если ты отправишься туда сейчас, то обойдешь всех своих конкуренток.

— Спасибо, — искренне поблагодарила ее Кэтрин. — Уильям Фрэзер! Я иду!

Через двадцать минут Кэтрин уже была на пути в государственный департамент. Когда она пришла туда, охранник объяснил ей, как пройти в кабинет Фрэзера. Кэтрин села в лифт и поднялась на нужный этаж. Связи с общественностью. Это как раз то, что она искала.

Кэтрин остановилась в коридоре у кабинета, достала зеркальце и проверила, хорошо ли она накрасилась. Да, она выглядит прекрасно. Еще не было девяти тридцати, и Кэтрин думала, что пришла первой. Она открыла дверь и вошла.

В приемной столпилось так много девушек, что яблоку негде было упасть. Они стояли, сидели, опирались спиной о стену и, казалось, говорили одновременно. Посетительницы осаждали стол обезумевшей секретарши, которая безуспешно пыталась утихомирить их и навести хоть какой-то порядок.

— Господин Фрэзер сейчас занят, — без конца повторяла она. — Я не знаю, когда он сможет вас принять.

— А он беседует с секретаршами, задает им вопросы? — спросила одна из девушек.

— Да, но… — Секретарша в отчаянии взглянула на толпу. — Боже мой, это просто смешно!

Наружная дверь отворилась, и в нее ворвались еще три девушки, прижав Кэтрин к стене.

— Место пока не занято? — спросила одна из них.

— Может, ему нужен гарем, — пошутила другая. — Тогда он возьмет всех нас.

Дверь кабинета открылась, и из нее вышел мужчина ростом выше 180 сантиметров, не атлетического сложения, но явно старающийся поддерживать себя в форме, три раза в неделю посещая по утрам спортивный клуб. У него были светлые вьющиеся волосы с сединой на висках, светло-голубые глаза и выдающийся, довольно неприятный подбородок.

— Салли, что здесь, черт возьми, происходит? — рявкнул он густым и властным голосом.

— Эти девушки узнали, что освободилась должность, господин Фрэзер.

— Ничего себе! Да я сам услыхал об этом около часа назад.

Он обвел глазами приемную.

— Их что, созывали тамтамом?

Когда его взгляд упал на Кэтрин, она выпрямилась и улыбнулась ему от всего сердца. Ее улыбка как бы говорила: «Я буду прекрасной секретаршей». Но Фрэзер лишь мельком посмотрел на Кэтрин и, по-видимому, не обратил на нее никакого внимания. Он повернулся к секретарше, ответственной за прием посетителей.

— Мне нужен номер журнала «Лайф», — сказал он ей, — вышедший три-четыре недели назад. Там на обложке фотография Сталина.

— Я сейчас закажу его, господин Фрэзер, — ответила секретарша.

— Он мне нужен немедленно. — Фрэзер направился назад в свой кабинет.

— Я позвоню в бюро журналов «Тайм» и «Лайф», — отреагировала секретарша.

Фрэзер остановился у двери.

— Салли, я говорю по телефону с сенатором Борахом. Я хочу зачитать ему абзац из этого номера. Даю вам две минуты, чтобы найти журнал.

Он вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Девушки смотрели друг на друга и пожимали плечами. Кэтрин стояла в приемной и лихорадочно думала, как достать журнал. Вдруг она резко повернулась и выбежала вон.

— Нам лучше. Одной меньше, — сострила одна из девушек.

Секретарша сняла трубку и позвонила в справочную.

— Дайте, пожалуйста, номера бюро журналов «Тайм» и «Лайф», — попросила она.

В приемной стало тихо. Все девушки смотрели на секретаршу.

— Благодарю вас.

Она положила трубку, затем снова взяла ее и набрала другой номер.

— Здравствуйте, говорят из государственного департамента. Я — секретарша Уильяма Фрэзера. Ему срочно нужен один из старых номеров журнала «Лайф», тот, где на обложке Сталин… Вы не храните старых номеров? К кому мне обратиться?.. Понятно. Спасибо.

Она повесила трубку.

— Да, не везет тебе, детка, — заметила одна из девушек.

А другая добавила:

— Они наверняка предлагают работу красавицам, правда? Если он захочет прийти ко мне сегодня ночью, я ему почитаю.

Раздался смех.

Включилась селекторная связь. Секретарша нажала на клавишу.

— Ваши две минуты истекли, — напомнил ей Фрэзер. — Где журнал?

Секретарша глубоко вздохнула.

— Господин Фрэзер, я связалась с бюро журналов «Тайм» и «Лайф», но там сказали, что…

Дверь распахнулась, и в нее быстро вошла Кэтрин. В руках она держала «Лайф» с фотографией Сталина на обложке. Кэтрин протиснулась к столу секретарши и протянула ей журнал. Та недоверчиво уставилась на нее.

— Господин Фрэзер, у… у меня есть номер «Лайфа», который вам нужен. Я сейчас принесу его вам.

Она поднялась, благодарно улыбнулась Кэтрин и поспешила в кабинет начальника. Все девушки обратили внимание на Кэтрин и смотрели на нее крайне враждебно.

Через пять минут дверь кабинета отворилась, и из него вышли Фрэзер и секретарша. Секретарша показала ему Кэтрин:

— Вот эта девушка.

Уильям Фрэзер повернулся к ней и стал внимательно ее рассматривать.

— Будьте любезны, зайдите, пожалуйста, ко мне в кабинет.

— Иду, сэр. — Кэтрин последовала за ним, чувствуя, как девушки, оставшиеся в приемной, сверлят ее глазами. Фрэзер закрыл дверь.

Его кабинет представлял собой типичную вашингтонскую чиновничью контору. Но Фрэзер обставил ее по своему вкусу. Здесь чувствовалось его пристрастие к хорошей мебели и предметам искусства.

— Садитесь, мисс…

— Александер, Кэтрин Александер.

— Салли утверждает, что это вы достали журнал.

— Да, сэр.

— Полагаю, что этот номер «Лайфа» трехнедельной давности не лежал у вас в сумочке.

— Нет, сэр.

— Как же вам удалось так быстро найти его?

— Я спустилась в мужскую парикмахерскую. В парикмахерских и зубоврачебных кабинетах всегда лежат старые журналы.

— Понятно. — Фрэзер улыбнулся, и его лицо казалось теперь менее суровым. — Я бы, вероятно, до такого не додумался, — заметил он. — Вы так же находчивы и во всем остальном?

Кэтрин вспомнила о Роне Питерсоне.

— Нет, сэр, — ответила она.

— Вы хотите получить работу секретарши?

— Не совсем так.

Кэтрин увидела, что он удивился.

— Я согласна работать секретаршей, — поспешила добавить Кэтрин. — Чего бы мне действительно хотелось, так это быть вашей помощницей.

— А почему бы вам не начать с сегодняшнего дня работать у меня секретаршей? — сухо спросил Фрэзер. — Возможно, потом вы станете моей помощницей.

Кэтрин с надеждой посмотрела на него:

— Значит, вы берете меня на работу?

— Я даю вам испытательный срок.

Он нажал клавишу селекторной связи и наклонился к селектору.

— Салли, поблагодарите всех юных леди и скажите им, что место уже занято.

— Слушаюсь, господин Фрэзер.

Он выключил связь.

— Тридцать долларов в неделю вас устроят?

— Да, конечно, сэр. Благодарю вас, господин Фрэзер.

— Можете начинать работу завтра с девяти утра. Возьмите у Салли анкету и заполните ее для отдела кадров.

Выйдя из кабинета Фрэзера, Кэтрин направилась в газету «Вашингтон пост». У входа в вестибюль ее остановил полицейский.

— Я личная секретарша Уильяма Фрэзера, — торжествующе заявила она, — из государственного департамента. Мне нужно получить кое-какую информацию в вашем справочном отделе.

— Какую именно информацию?

— Об Уильяме Фрэзере.

Секунду он изучал ее, а затем сказал:

— Это самый необычный запрос за всю неделю. У вас что, нелады с боссом или что-нибудь в этом роде?

— Нет, — ответила она обезоруживающим тоном. — Я собираюсь написать о нем статью.

Через пять минут служащий проводил ее в справочный отдел. Просидев там около часа, Кэтрин стала одним из лучших в мире знатоков биографии Уильяма Фрэзера. Ему было сорок пять лет. С отличием окончив Принстонский университет, он основал рекламное агентство «Фрэзер ассошиэйтс», которое вскоре превратилось в самое преуспевающее предприятие в области рекламы. По просьбе президента Фрэзер взял отпуск, чтобы работать на правительство. Он женился на богатой аристократке по имени Лидия Кэмптон и развелся с ней четыре года назад. Детей у них не было. Фрэзер стал миллионером и имеет дом в Джорджтауне. У него также есть дача в Бар-Харборе в штате Мэн. Он увлекается теннисом, греблей и поло. В некоторых газетных статьях Фрэзера называли «одним из самых выгодных холостяков в Америке».

Когда Кэтрин возвратилась домой и рассказала Суси, что устроилась на работу, та настояла на том, чтобы отпраздновать это событие. В городе появились два богатых курсанта из военно-морского училища в Аннаполисе.

Ухажером Кэтрин оказался довольно приятный молодой человек. Однако весь вечер она мысленно сравнивала его с Уильямом Фрэзером, и курсант казался ей просто неоперившимся и скучным юнцом. Кэтрин задавала себе вопрос, суждено ли ей влюбиться в своего нового босса. В его присутствии она не испытывала трепетного девического полового чувства. Кэтрин относилась к Фрэзеру по-другому. Он ей нравился как личность, она уважала его. Кэтрин решила, что все эти трепетные чувства — выдумка французских романов с сексуальной подоплекой.

Курсанты повели девушек в небольшой итальянский ресторан на окраине Вашингтона, где они чудесно пообедали. Затем они отправились смотреть пьесу «Мышьяк и старое вино», которая очень понравилась Кэтрин. К концу вечера ребята проводили девушек домой, и Суси пригласила их выпить перед сном по стаканчику. Когда Кэтрин поняла, что курсанты собираются остаться на ночь, она извинилась и заявила, что идет спать.

Ее ухажер запротестовал.

— Ведь у нас с тобой еще ничего не было, — сказал он. — Посмотри на них.

Суси и ее кавалер лежали на кровати и страстно обнимались.

Партнер Кэтрин крепко сжал ей руку.

— Скоро начнется война, — начал он откровенно.

Не успела Кэтрин освободить руку, как курсант положил ее себе между ног так, чтобы она почувствовала его напряженный член.

— Ты же не пошлешь человека в бой в таком состоянии, правда?

Кэтрин вырвала руку и старалась держаться спокойно.

— Я много думала об этом, — ответила она ровным голосом, — и решила, что лягу только с тем, кто получит ранение на фронте.

Она повернулась, ушла к себе в спальню и закрылась на ключ. Ей было трудно заснуть. Лежа в постели, Кэтрин обращалась мыслями к Уильяму Фрэзеру, своей новой работе и половому возбуждению молодого курсанта. Через час после того, как она легла спать, вовсю заскрипели пружины в кровати Суси, и заснуть уже было невозможно.

В половине девятого утра Кэтрин пришла в свою новую контору. Дверь уже кто-то отпер, и в приемной горел свет. Из кабинета доносился мужской голос, и Кэтрин направилась туда.

За рабочим столом сидел Уильям Фрэзер и что-то наговаривал в диктофон. Он посмотрел на Кэтрин и выключил его.

— Раненько вы заявились, — заметил он.

— Прежде чем приступить к работе, я хотела осмотреться и определить свое место.

— Садитесь. — (Что-то в его тоне озадачило Кэтрин. Ей показалось, что он разозлился. Кэтрин села.) — Я не люблю людей, которые суют нос не в свои дела, мисс Александер.

Кэтрин почувствовала, что у нее запылали щеки.

— Я… я не понимаю.

— Вашингтон — город маленький. В сущности, его и городом-то назвать нельзя. Это просто захолустная деревня. Здесь вы и шагу не ступите без того, чтобы через пять минут об этом не стало известно всем.

— Я все еще не…

— Издатель газеты «Вашингтон пост» позвонил мне через две минуты после того, как вы появились там, и спросил, зачем моей секретарше понадобились исчерпывающие сведения о моей персоне.

Кэтрин была поражена и не знала, что сказать.

— Ну как, вы узнали все сплетни обо мне, которые вас интересовали?

Она вдруг почувствовала, что ее смущение перерастает в гнев.

— Я вовсе не шпионила за вами, не совала нос не в свое дело, — горячо возразила ему Кэтрин, — а просто хотела узнать, что вы за человек, поскольку мне предстояло с вами работать. — Голос у нее дрожал от негодования. — Полагаю, что хорошая секретарша должна приспособиться к тому, кто ее нанял, и мне нужно было знать, к чему мне придется приспосабливаться.

Фрэзер по-прежнему недовольно смотрел на нее.

Кэтрин с ненавистью во взгляде, пытаясь не расплакаться, продолжала:

— Вам больше не придется об этом беспокоиться, господин Фрэзер. Я увольняюсь.

Она повернулась и направилась к выходу.

— Сядьте, — приказал ей Фрэзер, и голос его подействовал на нее как удар кнута.

Потрясенная Кэтрин остановилась и оглянулась.

— Не выношу примадонн.

Она взглянула на него.

— Я не…

— Ну ладно, извините. Теперь присядьте, пожалуйста.

Он взял со стола свою трубку и закурил ее.

Кэтрин стояла перед ним, не зная, что делать. Ее так унизили.

— Не думаю, что у нас с вами что-нибудь получится, — начала она. — Я…

Фрэзер сделал затяжку и выбросил погасшую спичку.

— Конечно, получится, Кэтрин, — урезонивал он ее. — Вы не можете сейчас уволиться. Посмотрите-ка, скольких трудов мне стоит дисциплинировать новенькую девушку.

Кэтрин посмотрела на него и заметила веселые искорки в его светло-голубых глазах. Он улыбнулся, и Кэтрин тоже невольно изобразила на лице подобие улыбки. Он погрузился в кресло.

— Так-то лучше. Вам кто-нибудь говорил, что вы слишком чувствительны?

— Наверное. Извините меня.

Фрэзер откинулся на спинку кресла.

— А может, это я сверхчувствителен? «Один из самых выгодных холостяков Америки». Для меня это клеймо как заноза в жопе!

Кэтрин стало неприятно, что он так выразился. «Но что мне больше всего не понравилось? — подумала Кэтрин. — Слово «жопа» или слово «холостяк»?»

Возможно, Фрэзер и прав. Пожалуй, она заинтересовалась им не так уж бескорыстно, как думала. Вероятно, где-то там, в глубинах подсознания…

— …быть объектом преследования любой безмозглой незамужней бабы, — продолжал Фрэзер. — Вы мне просто не поверите, если я расскажу вам, как нахраписты бывают женщины.

А она? Попробуй нашу кассиршу! Кэтрин покраснела, вспомнив об этом.

— От них, чего доброго, и педерастом станешь, — тяжело вздохнув, заметил Фрэзер. — Поскольку сегодня у нас что-то вроде месячника сбора сведений друг о друге, расскажите-ка мне о себе. У вас есть кавалеры?

— Нет, — ответила она. — В том смысле, что у меня нет постоянного кавалера, — поспешила добавить Кэтрин.

Он насмешливо взглянул на нее.

— Где вы живете?

— Снимаю квартиру вместе с подругой. Мы с ней учились в университете.

— В Северо-Западном университете?

Кэтрин удивилась, но тут же сообразила, что он, по-видимому, прочитал анкету, которую она заполняла для отдела кадров.

— Да, сэр.

— Я собираюсь рассказать вам кое-что о себе, чего нет в досье справочного отдела газеты «Вашингтон пост». С таким сукиным сыном, как я, чертовски трудно работать. Я справедлив, но взыскателен. Оба мы неуживчивы. Как вы думаете, у вас получится?

— Я постараюсь, — ответила Кэтрин.

— Прекрасно. Салли расскажет вам, как здесь строится работа. Самое главное, вы должны запомнить, что я постоянно пью кофе. Одну чашку за другой. Я люблю горячий черный кофе.

— Я запомню.

Она встала и направилась к выходу.

— И еще, Кэтрин…

— Да, господин Фрэзер.

— Когда вы придете домой, попробуйте встать перед зеркалом и слегка поматериться. Если вы будете дергаться от каждого моего нецензурного слова, я полезу на стену.

Ну вот, опять он ее «приложил». Теперь она чувствует себя ребенком.

— Хорошо, господин Фрэзер, — произнесла Кэтрин ледяным тоном и пулей вылетела из конторы, едва не хлопнув за собой дверью.

Встреча произошла совсем не так, как она предполагала. Уильям Фрэзер больше не нравился Кэтрин. Она считала его самодовольным, властным и спесивым мужланом. Неудивительно, что жена развелась с ним. Что же, Кэтрин Александер получила должность и приступит к работе, но сразу же начнет искать себе другое место, где начальником будет нормальный человек, а не этот заносчивый деспот.

Когда Кэтрин закрыла за собой дверь, Фрэзер откинулся на спинку кресла, и на губах у него появилась легкая улыбка. Неужели и сегодня встречаются такие пронзительно молодые, болезненно честные и беззаветно преданные делу девушки? С горящими глазами и дрожащими губами Кэтрин была столь беспомощна в своем гневе, что Фрэзеру захотелось обнять и защитить ее. К сожалению, от него самого, подумал он с нескрываемой грустью. В Кэтрин ему виделось что-то старомодное и светлое, чего он давно не встречал в девушках. Она красива и сообразительна. У нее своеобразный ум. Из нее выйдет самая лучшая из всех проклятых секретарш, которые когда-либо работали у него. В глубине души Фрэзер чувствовал, что Кэтрин станет для него чем-то гораздо большим, чем простая секретарша. Пока он не был уверен, чем именно. Фрэзер столько обжигался на женщинах, что стоило какой-нибудь из них затронуть его чувства, как у него тут же привычно срабатывала некая автоматическая система предупреждения. Однако теперь женщины очень редко волновали его. У Фрэзера догорела трубка. Он набил ее снова и закурил, а улыбка так и не сходила с его лица. Чуть позже он вызвал Кэтрин для диктовки. Она была вежлива, но холодна. Кэтрин все ждала, что Фрэзер опять пройдется по ее адресу, и тогда она покажет ему, как равнодушно к нему относится. Но Фрэзер не обращал на нее внимания и полностью погрузился в работу. Кэтрин думала, что он начисто забыл об утреннем происшествии, и удивлялась, как черствы иногда бывают мужчины.

Вопреки своему первоначальному мнению она нашла эту новую работу увлекательной. Постоянно звонил телефон, и имена абонентов заставляли Кэтрин волноваться. Только в течение первой недели дважды на проводе был вице-президент США, не говоря уже о звонках пяти-шести сенаторов, государственного секретаря и известной актрисы, которая приехала в Вашингтон рекламировать свой последний фильм. Наконец, важнейшим событием недели явился для Кэтрин телефонный звонок президента Рузвельта. Она так разнервничалась, что уронила трубку, когда разговаривала с его секретаршей.

Помимо разговоров по телефону, Фрэзер постоянно встречался с кем-нибудь в своем кабинете, загородном клубе или в одном из фешенебельных ресторанов. После того как Кэтрин проработала несколько недель, Фрэзер разрешил ей устраивать его встречи и делать заказы. Она стала понимать, с кем Фрэзер хотел увидеться и кого старался избегать. Работа целиком поглотила Кэтрин, и к концу месяца она уже совсем забыла, что собиралась подыскать себе другое место.

В отношениях Кэтрин с Фрэзером по-прежнему не было ничего личного, но теперь она знала его достаточно хорошо, чтобы понять, что его отчужденность вовсе не означает неприязни к ней. Просто Фрэзер проявлял достоинство. Он окружил себя стеной сдержанности, которая служила ему своеобразным щитом, защищавшим его от внешнего мира. У Кэтрин сложилось впечатление, что на самом деле Фрэзер был очень одинок. Работа требовала от него общительности, но Кэтрин почувствовала, что по натуре он одиночка. Она также убедилась, что Уильям Фрэзер не разделял ее интересов. Впрочем, решила она, как и большинство мужской половины Америки.

Время от времени Кэтрин ходила на свидания вместе с Суси, но ее кавалерами, как правило, оказывались женатые мужчины, одержимые сексом, который был для них чем-то вроде спорта. Сама же она предпочитала одна ходить в кино или театр. Она посмотрела Гертруду Лоуренс и нового комика по имени Дэнни Кей в фильмах «Дама в темноте» и «Жизнь с отцом», а также фильм «Алиса готова к бою» с молодым актером Керком Дугласом. Ей очень понравился фильм «Китти Фойль» с Джинджер Роджерс, потому что он перекликался с ее собственной жизнью. Однажды на вечерней постановке «Гамлета» она заметила Фрэзера. Он сидел в ложе с красивой девушкой, одетой в модное вечернее платье, модель которого Кэтрин видела в журнале «Вог». Девушка была ей незнакома. Свои личные свидания Фрэзер устраивал сам, и Кэтрин никогда не знала, куда и с кем он ходит. Фрэзер посмотрел через весь зал и обратил на нее внимание. На следующее утро он не упоминал о спектакле до тех пор, пока не кончил диктовку.

— Как вам понравился «Гамлет»? — спросил он.

— Пьеса хороша, а игра актеров меня мало трогает.

— А я люблю актеров, — сказал он. — Мне особенно запомнилась девушка, игравшая Офелию.

Кэтрин кивнула головой и собралась уходить.

— Неужели вам не понравилась Офелия? — настаивал Фрэзер.

— Если вы действительно хотите знать мое мнение, — ответила Кэтрин, тщательно подбирая слова, — то мне кажется, что она не справилась с ролью.

Кэтрин повернулась и вышла.

Когда вечером Кэтрин вернулась домой, ее там ждала Суси.

— К тебе тут приходили, — сообщила она ей.

— Кто?

— Агент ФБР. Там заинтересовались тобой.

«Боже мой! — подумала Кэтрин. — Они обнаружили, что я девственница, а это, наверное, в Вашингтоне запрещено законом», — а вслух произнесла:

— Но почему ФБР заинтересовалось мной?

— Потому что теперь ты работаешь на правительство.

— Ах вот в чем дело!

— Как твой господин Фрэзер?

— Мой господин Фрэзер чувствует себя великолепно, — ответила Кэтрин.

— Как ты думаешь, я бы ему понравилась?

Кэтрин обвела глазами свою высокую и стройную подругу.

— На завтрак.

С течением времени Кэтрин познакомилась с другими секретаршами, работавшими в соседних конторах. Некоторые из них стали любовницами своих начальников, и, казалось, этим девушкам было все равно, женаты их боссы или нет. Все секретарши завидовали Кэтрин, потому что она работала у Уильяма Фрэзера.

— Каков он вообще, этот золотой мальчик? — как-то за обедом спросила одна из них. — Он к тебе еще не приставал?

— О, ему незачем ко мне приставать, — ответила Кэтрин, стараясь выглядеть как можно убедительнее. — Каждое утро я прихожу на работу в девять часов. Мы ложимся с ним на диван и забавляемся до часу. Потом делаем перерыв на обед.

— Серьезно, как он тебе?

— Перед ним можно устоять, — солгала Кэтрин.

За время, прошедшее после их первой ссоры, ее чувства к Уильяму Фрэзеру сильно изменились. Она стала гораздо мягче и теплее относиться к нему. Фрэзер не обманул ее, когда сказал, что взыскателен. Если она делала ошибки, он всегда выговаривал ей, но при этом был справедлив и входил в ее положение. Она видела, как он отрывался от своих дел, чтобы помочь другим людям, которые ничего не могли для него сделать, и всегда устраивал это так, чтобы самому остаться в стороне. Да, Кэтрин очень нравился Уильям Фрэзер, но это касалось только ее.

Однажды, когда у них было много работы и предстояло срочно выполнить ее, Фрэзер попросил Кэтрин пообедать с ним у него дома, чтобы потом они могли трудиться допоздна. Шофер Фрэзера Толмедж ждал их в лимузине. Выходившие из здания секретарши со знанием дела смотрели, как Фрэзер усаживал Кэтрин на заднее сиденье, а затем сам сел рядом. Лимузин плавно влился в интенсивный поток уличного движения, характерный для конца рабочего дня.

— Я подорву вашу репутацию, — сказала ему Кэтрин.

Фрэзер рассмеялся:

— Позвольте дать вам один совет. Если когда-нибудь решите закрутить роман с общественным деятелем, гуляйте с ним нараспашку.

— Можно ведь и простудиться.

Он улыбнулся.

— Вы понимаете, что я имею в виду. Посещайте с вашим любовником — не знаю, употребляют ли еще это слово, — общественные места, известные рестораны, театры…

— Ходите на пьесы Шекспира, — вставила Кэтрин с невинным выражением лица.

Фрэзер сделал вид, что не заметил ее намека.

— Люди всегда ищут в ваших поступках некий скрытый смысл. Они говорят себе: «Ага! На публике он появляется с такой-то. Интересно, а с кем он встречается тайно?» Люди никогда не верят очевидному.

— Интересная теория.

— Эдгар По даже написал рассказ о том, как очевидное помогает обманывать людей, — продолжал Фрэзер. — Не помню его названия.

— Это написал Артур Конан Дойль. Рассказ называется «Похищенное письмо».

Кэтрин тут же пожалела, что поправила его. Мужчины не любят умных девиц. Хотя, в конце концов, какое это имеет значение? Ведь она всего лишь его секретарша, а не любовница.

Остаток пути они ехали молча.

Дом Фрэзера в Джорджтауне выглядел как на картинке. Это было пятиэтажное здание, построенное в стиле конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века. Значит, дом стоял уже около двухсот лет. Дверь открыл дворецкий в белом пиджаке. Фрэзер представил ему Кэтрин:

— Фрэнк, это мисс Александер.

— Здравствуйте, Фрэнк. Мы с вами говорили по телефону, — сказала Кэтрин.

— Да, мэм. Рад с вами познакомиться, мисс Александер.

Кэтрин оглядела холл и обратила внимание на лестницу, ведущую на второй этаж, деревянную отделку, отполированную до блеска, мраморный пол и ослепительную люстру над головой.

Фрэзер следил за выражением ее лица.

— Нравится? — спросил он.

— Конечно. Еще как!

Фрэзер улыбнулся, и Кэтрин подумала, не слишком ли восторженно ведет себя. Он может принять ее за девицу, которую привлекает богатство, одну из тех нахрапистых женщин, которые постоянно гоняются за ним.

— Здесь… здесь красиво, — добавила она заикаясь.

Фрэзер насмешливо смотрел на нее. Кэтрин догадывалась, что он читает ее мысли, и от этого чувствовала себя ужасно.

— Пройдем в кабинет.

Кэтрин последовала за Фрэзером в большую комнату, отделанную деревом, выдержанную в темных тонах и уставленную книгами. В ней чувствовалось что-то от прошлого века, благодатная атмосфера более спокойной и размеренной жизни.

Фрэзер наблюдал за Кэтрин.

— Ну как? — серьезно спросил он.

Она не собиралась вновь попадаться в ловушку.

— Это поменьше библиотеки конгресса, — осторожно ответила Кэтрин.

Он расхохотался.

— Вы правы.

В кабинете появился Фрэнк с серебряным ведерком. Он поставил его на бар в самый угол.

— В котором часу вы будете обедать, господин Фрэзер?

— В семь тридцать.

— Я скажу повару.

Фрэнк вышел из кабинета.

— Что вам налить?

— Спасибо, ничего.

Он взглянул на нее:

— Кэтрин, вы что, не пьете?

— По крайней мере на работе, — ответила она. — Иначе я перепутаю «р» с «q»?

— Вы хотите сказать — «р» с «q»?

— Нет, «р» с «о». На клавиатуре эти буквы расположены рядом.

— Я не знал.

— А вам и не надо. Вы для того и платите мне столько каждую неделю, чтобы я разбиралась в таких вещах.

— Что я вам плачу? — спросил Фрэзер.

— Тридцать долларов плюс обед в красивейшем доме Вашингтона.

— Вы уверены, что не передумаете? Может, выпьете?

— Нет, спасибо, — ответила Кэтрин.

Фрэзер приготовил себе мартини, а Кэтрин ходила по кабинету и смотрела на книги. На полках стояла вся традиционная классика. Кроме того, целую секцию занимали произведения на итальянском языке и еще одна секция была заполнена литературой на арабском.

Фрэзер подошел к ней и встал рядом.

— Неужели вы действительно говорите по-итальянски и по-арабски? — спросила Кэтрин.

— Да, я прожил на Ближнем Востоке несколько лет и выучил арабский.

— А итальянский?

— Одно время у меня была итальянская актриса.

Кэтрин покраснела.

— Простите. Я не хотела вмешиваться в вашу жизнь.

Фрэзер посмотрел на нее так, словно это извинение сильно его позабавило, и Кэтрин почувствовала себя школьницей. Она сама не знала, ненавидит она Уильяма Фрэзера или любит его. В одном она была твердо уверена: он самый приятный мужчина из всех, которых она встречала.

Обед оказался превосходным. Он состоял из блюд французской кухни с божественными соусами. Понятно, почему три раза в неделю Фрэзер по утрам занимался в спортивном клубе.

— Ну как обед? — спросил Фрэзер.

— Уж, конечно, не похож на то, что дают в столовой, — ответила Кэтрин с улыбкой.

Фрэзер рассмеялся:

— Надо как-нибудь поесть в столовой.

— Я бы на вашем месте этого не делала.

Он взглянул на нее:

— Что, там так плохо кормят?

— Дело вовсе не в еде, а в девушках. Они вам прохода не дадут.

— Почему вы так думаете?

— Да они только о вас и говорят.

— Вы хотите сказать, что они задают обо мне вопросы?

— Вот именно, — улыбнулась Кэтрин.

— Наверное, задав все вопросы, они бывают сильно огорчены, что не получают нужных сведений.

Кэтрин отрицательно покачала головой:

— Это не так. Я сочиняю о вас разные истории.

Фрэзер откинулся на спинку кресла и, расслабившись, потягивал бренди.

— Какие истории?

— Вы уверены, что хотите знать об этом?

— Разумеется.

— Что ж, я убеждаю их, что вы страшный человек и весь день кричите на меня.

Он улыбнулся:

— Ну уж не весь день!

— Я рассказываю им, что вы заядлый охотник и во время диктовки разгуливаете по кабинету с заряженным ружьем, а я до смерти боюсь, как бы оно не выстрелило и не убило меня.

— Наверное, это несколько сдерживает их интерес ко мне.

— Они увлеченно пытаются выяснить, какой же вы на самом деле.

— Ну а вы сами выяснили, какой же я на самом деле?

Кэтрин заглянула в его светло-голубые глаза и тут же отвернулась.

— Полагаю, что да, — ответила она.

— Так кто же я?

Она вдруг почувствовала сильное внутреннее напряжение. Обмен шутками закончился, и беседа приобретала серьезный оборот. Наступил волнующий и неприятный момент. Кэтрин промолчала.

Фрэзер на секунду взглянул на нее и улыбнулся.

— Я — скучный предмет для обсуждения. Хотите еще десерта?

— Нет, благодарю вас. Я теперь неделю не буду есть.

— Тогда давайте поработаем.

Они работали до полуночи. Потом Фрэзер проводил Кэтрин до двери, а снаружи ее уже ждал Толмедж, чтобы отвезти домой.

По пути она не переставая думала о Фрэзере. О его силе, юморе, сострадании. Однажды кто-то сказал, что мужчина должен стать очень сильным, чтобы позволить себе быть мягким. Нынешний вечер оказался самым лучшим в жизни Кэтрин, и это почему-то беспокоило ее. Она боялась превратиться в одну из тех ревнивых секретарш, которые сидят в конторе целый день и ненавидят любую девушку, звонящую боссу по телефону. Нет, она не позволит себе такого. Все девушки, состоящие на государственной службе, охотятся за Фрэзером. Она не собирается присоединяться к их своре.

Когда Кэтрин вернулась домой, Суси ждала ее. Едва она открыла дверь их общей квартиры, как подруга накинулась на нее.

— Ну, выкладывай! — потребовала Суси. — Что случилось?

— Ничего не случилось, — ответила Кэтрин. — Мы вместе обедали.

Суси бросила на нее недоверчивый взгляд:

— И он даже не пытался к тебе приставать?

— Ну конечно, нет.

Суси вздохнула:

— Я могла бы догадаться. Он просто побоялся.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать, детка, что ты строишь из себя Деву Марию. Он, наверное, боялся, что, если дотронется до тебя, ты заорешь «Насилуют!» и упадешь в обморок.

Кэтрин почувствовала, что у нее вспыхнули щеки.

— В этом смысле он меня не интересует, — резко заметила она. — И я не строю из себя Деву Марию.

«Я выступаю как Дева Кэтрин. Добрая, старая Святая Кэтрин». Она просто перенесла место действия в Вашингтон. А в остальном все осталось по-прежнему. Святая Кэтрин проповедует от имени той же старой церкви.

* * *

В следующие полгода Фрэзер часто был в отъезде. Он посетил Чикаго и Сан-Франциско, а потом отправился в Европу. Кэтрин всегда загружали работой, так что скучать ей не приходилось. И все-таки без Фрэзера на душе у нее было одиноко и пусто.

В контору постоянно заходили интересные люди, в основном мужчины, и Кэтрин без конца куда-нибудь приглашали. Перед ней открылся широкий выбор завтраков, обедов, ужинов, поездок в Европу и путешествий в постель. Однако она отказывалась от всех приглашений, частично из-за отсутствия интереса к мужчинам, но главным образом потому, что Фрэзер не одобрил бы такого совмещения работы с развлечениями. По крайней мере чутье подсказывало ей, что этого не стоит делать. Но даже если Фрэзер и знал, от скольких интересных предложений она отказалась, он не проронил ни слова. После того как она пообедала с Фрэзером у него дома, он прибавил ей зарплату на десять долларов в неделю.

* * *

Кэтрин казалось, что ритм города изменился. Люди стали быстрее передвигаться и чувствовать себя напряженнее. Заголовки в газетах кричали о все новых вторжениях и кризисах в Европе. Падение Франции произвело на американцев гораздо большее впечатление, чем молниеносное развитие всех остальных событий в Европе. Американские граждане восприняли это как нарушение их личных прав. Одна из стран, ставшая колыбелью свободы, вдруг потеряла ее.

Пала Норвегия, Англия не на жизнь, а на смерть боролась за свое существование, и между Германией, Италией и Японией был заключен союз. Росло ощущение нестабильности, и создавалось впечатление, что Америка собирается вступить в войну. Как-то раз Кэтрин спросила об этом Фрэзера.

— Полагаю, что это просто вопрос времени. Рано или поздно мы примем участие в этой войне, — сказал он ей, тщательно подбирая слова. — Если Англия не в состоянии остановить Гитлера, это придется сделать нам.

— Но ведь сенатор Борах говорит…

— Американская политика всегда строилась на самообмане, — зло заметил Фрэзер.

— А что вы будете делать, если начнется война?

— Стану героем, — ответил он.

Кэтрин представила, как в офицерской форме ее красивый начальник отправляется на войну, и мысль об этом ей крайне не понравилась. Ей казалось совершенной глупостью, что в наш просвещенный век люди должны убивать друг друга, чтобы устранить возникшие между ними разногласия.

— Не беспокойтесь, Кэтрин, — заверил ее Фрэзер. — В ближайшем будущем все останется по-старому. А когда нам придется вступить в войну, мы будем к этому готовы.

— А как же Англия? — спросила она. — Если Гитлер решит напасть на нее, сможет ли она противостоять ему? У него столько танков и самолетов, а у Англии…

— У них будут и танки, и самолеты, — успокоил ее Фрэзер. — И будут очень скоро.

Он сменил тему, и они вновь вернулись к работе.

Через неделю газеты запестрели заголовками о ленд-лизе, новом плане Рузвельта. Фрэзер заранее знал об этом и пытался разуверить Кэтрин, не разглашая государственной тайны.

Время шло быстро. Иногда Кэтрин ходила на свидания, но каждый раз она невольно сравнивала своего кавалера с Уильямом Фрэзером и удивлялась, зачем она вообще встречается с кем-то другим. Она отдавала себе отчет в том, что психологически загнала себя в угол, но искренне не знала, как из него выбраться. Себе она объясняла свое поведение тем, что сильно увлеклась Фрэзером, но что постепенно справится с этим наваждением. А пока ее чувства не позволяют ей получать удовольствие в компании других мужчин, потому что все они безнадежно уступают Фрэзеру. Однажды, когда Кэтрин работала поздно вечером, Фрэзер после спектакля неожиданно вернулся к себе в кабинет. Когда он проходил мимо нее, Кэтрин удивленно посмотрела на него.

— Мы что, устроили здесь галеру? — рявкнул он.

— Мне просто хотелось закончить отчет, — пояснила Кэтрин, — чтобы завтра вы взяли его с собой в Сан-Франциско.

— Вы же могли послать мне его по почте, — возразил Фрэзер.

Он сел на стул напротив Кэтрин и изучающе поглядывал на нее.

— Неужели по вечерам вы не можете придумать чего-нибудь поинтереснее, чем составление отчетов? — спросил он.

— Просто сегодня у меня свободный вечер.

Фрэзер откинулся на спинку стула и, подперев рукой щеку, уставился на нее.

— Помните, что вы сказали мне, когда впервые пришли в эту контору?

— Я говорила массу глупостей.

— Вы сказали, что не хотите быть секретаршей. Вы хотели стать моей помощницей.

Она улыбнулась:

— Я тогда не знала, что к чему.

— Но теперь-то вы знаете.

Она посмотрела на него:

— Я не понимаю.

— Все очень просто, Кэтрин, — спокойно продолжал он. — За последние три месяца вы действительно превратились в мою помощницу. И теперь я хочу оформить это официально.

Она глядела на него, не веря своим ушам.

— Вы уверены, что хотите?

— Раньше я не давал вам этой должности и прибавки к жалованью, чтобы не напугать вас. Но сейчас вы сами видите, что это вам по плечу.

— Уж и не знаю, что сказать, — пробормотала Кэтрин. — Я… вы не пожалеете об этом, господин Фрэзер.

— Я уже жалею, потому что мои помощники обычно зовут меня Биллом.

— Билл.

Поздно вечером, когда Кэтрин уже лежала в постели, она вспомнила, как он посмотрел на нее и что она при этом почувствовала, после чего долго не могла уснуть.

Кэтрин неоднократно писала отцу и спрашивала его, когда же он навестит ее в Вашингтоне. Ей очень хотелось показать ему город и познакомить его со своими друзьями, а также с Биллом Фрэзером. На последние два письма она не получила от отца ответа. Забеспокоившись, Кэтрин позвонила в Омаху. К телефону подошел дядя.

— Кэти! Я… я как раз собирался звонить тебе.

У Кэтрин замерло сердце.

— Как там отец? Последовала долгая пауза.

— С ним случился удар. Я хотел сообщить тебе раньше, но отец попросил меня подождать, пока ему станет лучше.

Кэтрин изо всех сил сжала трубку.

— Ему лучше?

— Боюсь, что нет, Кэти, — ответил дядя. — Его разбил паралич.

— Я немедленно вылетаю, — заявила Кэтрин.

Она пошла к Биллу Фрэзеру и рассказала ему о своем несчастье.

— Мне очень жаль, — посочувствовал он ей. — Чем я могу помочь?

— Не знаю. Я хочу немедленно поехать к нему, Билл.

— Конечно.

Он снял трубку и сделал несколько звонков. Его шофер отвез Кэтрин домой, где она наскоро побросала в чемодан кое-что из одежды, а затем доставил в аэропорт. Билет ей был уже заказан.

* * *

Когда самолет приземлился в Омахе, в аэропорту Кэтрин встречали тетя и дядя. Едва взглянув на их лица, она поняла, что отца уже нет в живых. Молча все трое отправились в морг. Там Кэтрин охватило чувство невосполнимой утраты и бесконечного одиночества. Что-то умерло в ней и больше никогда не возродится. Ее провели в небольшую часовню. Отец лежал в простом гробу в своем лучшем костюме. Время сморщило и уменьшило его тело. Казалось, что трудности жизни постепенно сводили его на нет. Дядя отдал Кэтрин личные вещи отца, все, что он скопил и берег до конца своих дней, — пятьдесят долларов наличными, несколько старых фотографий, подписанные счета, наручные часы, потемневший от времени серебряный перочинный нож и пачку адресованных отцу писем, страницы которых обтрепались по краям от постоянного чтения. Такое наследство представлялось необыкновенно жалким для любого человека. Но ведь это все, что осталось у ее отца, и сердце Кэтрин разрывалось от горя. Какие грандиозные мечты он вынашивал и как ничтожны оказались успехи! Она вспомнила, каким веселым и жизнерадостным казался ей отец в ее раннем детстве, в какой праздник превращалось его очередное возвращение из командировки, когда он появлялся дома с набитыми деньгами карманами и дорогими подарками в руках. Кэтрин подумала о его бесконечных изобретениях, которые никогда не воплощались в жизнь. Воспоминания, конечно, небогатые, но других у нее не было. Кэтрин вдруг захотелось так много сказать отцу, столько сделать для него, но теперь у нее уже никогда не будет такой возможности.

Отца похоронили на небольшом кладбище недалеко от церкви. Сначала Кэтрин собиралась остаться на ночь у тети и дяди, а на следующий день поездом вернуться в Вашингтон. Однако она вдруг почувствовала, что не вынесет здесь и минуты, позвонила в аэропорт и заказала билет на ближайший рейс. В столичном аэропорту ее встретил Билл Фрэзер. Для него это был совершенно естественный жест. Если она нуждается в нем, он позаботится о ней и сделает для нее все возможное.

Он отвез ее в старую провинциальную гостиницу в Виргинии, где они пообедали, и она рассказала ему об отце. Передавая какой-то смешной эпизод из его жизни, Кэтрин вдруг расплакалась, но присутствие Фрэзера почему-то не смущало ее, и она не стеснялась своих слез.

Он предложил ей несколько дней не выходить на работу, но Кэтрин хотелось чем-то заняться, чтобы не думать о смерти отца. Она уже привыкла два или три раза в неделю обедать вместе с Фрэзером, и никогда он не был ей так близок, как теперь.

Это случилось само собой. Они работали в конторе поздно вечером. Кэтрин проверяла какие-то бумаги. Она вдруг почувствовала, что у нее за спиной стоит Билл Фрэзер. Он коснулся пальцами ее шеи, медленно и ласково.

— Кэтрин…

Она обернулась и посмотрела на него. Через секунду Кэтрин упала в его объятия. Казалось, что они целуются в тысяча первый раз. Прошлое и будущее слились для нее воедино, и верилось, что они не расставались целую вечность.

Все так просто, подумала Кэтрин. И всегда было так просто, только она не знала об этом.

— Надень пальто, дорогая, — обратился к ней Билл Фрэзер. — Мы едем домой.

В машине, которая везла их в Джорджтаун, они сидели, тесно прижавшись друг к другу. Фрэзер мягко обнимал ее за плечи, словно защищая от кого-то. Никогда она не знала такого счастья. Теперь Кэтрин была уверена, что влюблена в него, и не имеет значения, любит он ее или нет. Фрэзер нежно заботится о ней, и ее это устраивает. Подумать только, когда-то ее устраивал Рон Питерсон! Вспомнив о нем, она содрогнулась.

— Что-нибудь не так? — спросил Фрэзер.

Кэтрин пришла на память комната в мотеле с грязным треснувшим зеркалом. Она взглянула в лицо умному и сильному человеку, обнимавшему ее.

— Нет, сейчас у меня все хорошо, — ответила она ему с благодарностью в голосе. Кэтрин сделала глотательное движение. — Я должна тебе кое-что сказать. Я девственница.

Фрэзер улыбнулся и с удивлением покачал головой.

— Невероятно! — воскликнул он. — И как это судьба свела меня с единственной девственницей в Вашингтоне?

— Я пыталась исправить это, — серьезно ответила Кэтрин, — но у меня ничего не вышло.

— Я очень рад, что не вышло, — заметил Фрэзер.

— Ты хочешь сказать, что не возражаешь против моей девственности?

Он снова улыбнулся ей дразнящей улыбкой, и его лицо просветлело.

— Знаешь, в чем твоя проблема? — спросил он.

— Конечно!

— Ты слишком много об этом беспокоишься.

— Конечно!

— Нужно просто расслабиться.

Она слегка покачала головой:

— Нет, милый. Нужно влюбиться.

Через полчаса машина подъехала к дому. Фрэзер провел Кэтрин в библиотеку.

— Хочешь выпить?

Она взглянула на него.

— Пойдем наверх.

Он обнял ее и крепко поцеловал. Она вцепилась в него изо всех сил, стараясь притянуть к себе. «Если сегодня ночью ничего не получится, я убью себя».

— Пошли, — согласился он и взял Кэтрин за руку.

Спальня Билла Фрэзера представляла собой просторную, по-мужски обставленную комнату. У стены стоял большой испанский комод на ножках. В дальнем конце спальни была ниша с камином, а перед ним небольшой столик для завтрака. У другой стены разместилась огромная двуспальная кровать. Слева от нее располагалась гардеробная, а за ней — ванная.

— Ты правда не хочешь выпить? — спросил Фрэзер.

— Нет, мне это не нужно.

Он снова обнял ее и поцеловал. Она почувствовала, как он возбужден, и по телу у нее разлилось приятное тепло.

— Я скоро вернусь, — сказал он.

Кэтрин смотрела, как он уходит в гардеробную. Это был самый милый, самый замечательный мужчина, которого она когда-либо знала. Она стояла в спальне и думала о нем. Вдруг Кэтрин догадалась, почему он вышел из спальни. Он предоставил ей возможность раздеться в одиночестве, чтобы она не смущалась во время этой процедуры. Кэтрин стала лихорадочно снимать с себя одежду. Через минуту, обнаженная, она разглядывала свое тело и думала: «Прощай, Святая Кэтрин». Потом направилась к кровати, откинула полог и забралась под одеяло.

Вернулся Фрэзер. Он был в муаровом халате темно-малинового цвета. Фрэзер подошел к кровати и внимательно посмотрел на Кэтрин. Ее черные волосы разметались по белой подушке, оттеняя красоту лица. Непреднамеренность этой картины лишь усиливала впечатление.

Он сбросил халат и лег в кровать рядом с ней. И тут она кое-что вспомнила.

— Я ничем не предохранилась, — сказала она. — Как ты думаешь, я забеременею?

— Будем надеяться на это.

Она взглянула на него, сбитая с толку, и открыла рот, чтобы спросить, что он имел в виду, но он закрыл его поцелуем. Его руки стали ласкать ее тело, мягко касаясь кожи и двигаясь вниз. Кэтрин забыла обо всем и думала только о происходящем. Все свое внимание она сосредоточила лишь на одной части своего тела, чувствуя, как он пытается войти в нее, как он напряжен, как дрожит от желания, как растет его сила. Неожиданно она испытала острую боль, но лишь на мгновение, и он плавно проник в нее, начал двигаться все быстрее и быстрее. В ее теле теперь было тело другого человека, оно все глубже погружалось в нее, ритм все учащался и становился неистовым. Билл вдруг спросил ее:

— Ты готова?

Не зная, к чему нужно быть готовой, она почему-то сказала:

— Да.

Он вдруг застонал, последним резким движением пронзил ее и затих, оставшись лежать на ней.

На этом все кончилось, и он сказал ей:

— Тебе было очень хорошо?

Она ответила:

— Да, было замечательно.

Тогда он сказал:

— Чем больше этим занимаешься, тем лучше становится.

Она очень обрадовалась, что смогла принести ему такое счастье, и старалась не мучиться от того, что была полностью разочарована. Наверное, это как маслины. Нужно привыкнуть к их вкусу. Кэтрин лежала в его объятиях, наслаждаясь тембром его голоса и позволяя ему успокаивать себя. Сама она при этом думала: самое главное состоит в том, чтобы два человеческих существа были вместе, любили друг друга и вдвоем переживали все радости и горести. Просто она начиталась возбуждающих романов и наслушалась многообещающих любовных песен. Она ждала слишком многого. Или, пожалуй, она фригидна, и, если это действительно так, нужно смириться. Как будто прочитав эти мысли, Фрэзер прижал ее к себе и сказал:

— Не переживай, если ты разочарована, дорогая. Первый раз всегда получаешь душевную травму.

Кэтрин ничего не ответила. Фрэзер приподнялся и, опершись на локоть, посмотрел ей в лицо. Затем участливо спросил:

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, — поспешила ответить Кэтрин и улыбнулась. — Ты лучший любовник из всех, которых я знаю.

Она поцеловала его и прижала к себе. На душе у нее стало тепло и спокойно. Постепенно внутреннее напряжение спало, она расслабилась и осталась довольна.

— Хочешь бренди?

— Нет, спасибо.

— А я, пожалуй, налью себе. Ведь не каждую ночь ложишься в постель с девственницей.

— Тебе это мешало? — спросила она.

Он как-то странно и понимающе взглянул на нее, стал что-то говорить, но тут же передумал.

— Нет, — ответил он.

В его тоне было нечто такое, чего Кэтрин не понимала.

— Я… я была… — Она сглотнула. — Ну, ты понимаешь, что я хочу сказать… была ли я на уровне?

— Ты была великолепна, — ответил он.

— Правда?

— Правда.

— Ты знаешь, почему я так долго не ложилась с тобой в постель?

— Почему?

— Я боялась, что после этого ты не захочешь меня больше видеть.

Он расхохотался:

— Это сказочка старых жен. Ею пользуются нервные мамаши, чтобы сохранить непорочность своих дочерей. Секс не разъединяет людей, Кэтрин. Он их сближает.

Он сказал правду. Никто еще не был ей так близок. Может быть, внешне она не изменилась, но Кэтрин знала, что она уже не та.

Юная девушка, сегодня вечером пришедшая в этот дом, исчезла навсегда, и на ее месте появилась женщина. Женщина Уильяма Фрэзера. Она наконец нашла таинственную чашу Грааля, которую искала так долго. Поиск закончен. Теперь даже ФБР останется довольным.

Глава 6

Париж, 1941 год

Ноэль

Для одних Париж 1941 года был городом несметных богатств и неограниченных возможностей, для других — исчадием ада. При упоминании гестапо парижан охватывал ужас. В городе без конца обсуждали злодеяния этой организации, но обсуждали шепотом. Преследование французских евреев, начавшееся с мелкого хулиганства — битья витрин в ряде магазинов, — вскоре превратилось в хорошо отлаженную гестапо систему изъятий, сегрегации и уничтожения.

29 мая вышло новое постановление. В нем, в частности, говорилось: «…шестиконечная, размером с ладонь, звезда с черной полосой по краям. Изготовляется из желтой ткани и имеет надпись juden[14] черного цвета. Подлежит ношению с шестилетнего возраста на левой стороне груди. Крепко пришивается к наружной стороне одежды».

Не все французы хотели жить под немецким сапогом. Маки, участники французского Сопротивления, умело и самоотверженно боролись против фашистов. Если маки попадались, их убивали с неимоверной жестокостью.

Одну молодую графиню, семья которой владела замком в окрестностях Шартра, вынудили отдать нижние этажи замка немцам, где они разместили свой штаб. Немцы занимали помещение в течение полугода. В то же самое время графиня прятала у себя на верхних этажах пятерых маки, разыскиваемых гестапо.

Немцы и патриоты ни разу не встретились, но за три месяца волосы графини совершенно поседели.

Немцы жили, как подобает завоевателям. Рядовым французам приходилось туго. Не хватало всего. Не было недостатка лишь в холоде и нищете. Сильно сократилась подача газа для бытовых нужд. Не работало отопление. Чтобы не замерзнуть зимой, парижане покупали тонны древесных опилок, забивая ими полквартиры, а оставшуюся площадь обогревали специальными печурками, в которых сжигали опилки.

Все, от сигарет и кофе до кожи, стали делать из заменителей. Французы горько шутили по этому поводу: «Теперь безразлично, чем питаться. У всех продуктов одинаковый вкус». Француженкам, всегда славившимся умением одеваться лучше всех, вместо шерстяных пальто приходилось носить бесформенные овечьи тулупы и надевать на ноги деревянные башмаки без каблуков. Они так стучали по асфальту, что напоминали стук копыт, словно по городу шли не женщины, а лошади. На парижских улицах значительно уменьшилось число автомобилей-такси, и наиболее распространенной формой транспорта стали двухместные такси на базе велосипедного тандема.

Театральная жизнь била ключом — обычное явление при затяжных кризисах. Люди убегали от суровой действительности в театры и кино.

Ноэль Паж сразу же стала звездой. Ее завистники в театре утверждали, что своим успехом она всецело обязана влиянию и таланту Армана Готье. Действительно, Готье помог ей начать карьеру, но всем театральным работникам хорошо известно, что звезду может сделать только публика, этот безликий, переменчивый, обожающий и проницательный судья, от которого зависит судьба любого исполнителя. А публика была без ума от Ноэль.

Сам Арман Готье глубоко сожалел, что продвинул Ноэль на сцену. Теперь он стал ей не нужен. Она оставалась с ним лишь по собственной прихоти, и Готье жил в постоянном страхе, что она его бросит. Большую часть своей жизни Арман проработал в театре, но ни разу не встречал женщин, подобных Ноэль. Она как губка впитывала все, чему он ее учил, и с небывалой ненасытностью требовала новых знаний. Ноэль проявляла поразительное мастерство, от внешнего рисунка роли переходя к внутреннему постижению характера и созданию образа. С самого начала Готье знал, что Ноэль будет звездой. Он ни секунды не сомневался в этом. Однако по мере того как он все лучше узнавал Ноэль, его крайне удивляло, что ее конечной целью отнюдь не является достижение славы на театральных подмостках. Правда состояла в том, что, в сущности, Ноэль даже не интересовала игра на сцене.

Поначалу Готье просто не мог этому поверить. Стать звездой — значит достичь вершины славы, соблюсти непременное условие актерской карьеры. Для Ноэль же выступление на сцене было лишь очередной ступенькой к достижению цели, и Готье не имел ни малейшего представления, в чем она состояла. Ноэль оставалась для него загадкой, какой-то непостижимой тайной. И чем глубже он проникал в эту тайну, тем труднее становилось ему постичь ее. Он как бы открывал китайские шкатулки. Откроешь одну, а внутри обязательно окажется другая, и так без конца. Готье всегда гордился своим умением распознавать людей, и в первую очередь женщин, и то обстоятельство, что он ничего не понимал в женщине, с которой жил и которую любил, сводило его с ума. Он предложил Ноэль пожениться, и она ответила: хорошо. Однако он догадывался, что это «хорошо» ничего не значит, что для нее это не больше чем помолвка с Филиппом Сорелем и Бог ведает со сколькими еще мужчинами, которых она знала на своем веку. Он отдавал себе отчет в том, что женитьбе не суждено состояться. Придет время, и Ноэль покинет его.

Готье был уверен, что каждый встречавшийся с ней мужчина предлагал ей лечь с ним в постель. Он также слышал от своих завистливых друзей, что ни один из них не преуспел в этом.

— Повезло тебе, сукину сыну, — сказал ему один из них. — Повесить тебя за это мало. Я предлагал ей яхту, замок с целым штатом слуг на мысе Антиб, а она хохотала мне в лицо.

Другой, банкир, как-то поведал ему:

— Впервые видел то, чего не купишь за деньги.

— Ноэль?

Банкир утвердительно кивнул:

— Ты угадал. Я предложил ей назвать цену. Она отказалась. Чем ты взял ее, друг мой?

Арман Готье и сам хотел бы это знать.

* * *

Готье вспомнил, как первый раз нашел для нее пьесу. Прочитав страниц десять, он сразу понял, что искал именно такую вещь. Пьеса была ловко написана и показывала драму женщины, отправившей мужа на фронт. У нее в доме появляется солдат, представившийся товарищем мужа, с которым они якобы вместе воевали на русском фронте. По ходу действия женщина влюбляется в солдата, не зная о том, что это убийца-извращенец и что ее жизнь находится в опасности. У героини прекрасная роль, и Готье тут же согласился ставить пьесу, если женщину сыграет Ноэль Паж. Продюсеры не хотели давать главную роль никому не известной актрисе, но согласились устроить прослушивание. Готье бросился домой, чтобы сообщить Ноэль эту приятную новость. Ноэль пришла к нему, потому что стремилась стать звездой, и теперь Готье поможет ей сделать это. Он решил, что работа над пьесой еще больше сблизит их и заставит ее по-настоящему полюбить его. Тогда они поженятся и он завладеет ею навеки.

Однако когда Готье сообщил ей о пьесе, Ноэль, едва взглянув на него, заметила:

— Это замечательно, Арман, спасибо.

Она произнесла это таким тоном, как будто он сказал ей который час или помог закурить сигарету.

Готье внимательно посмотрел на нее и убедился, что у Ноэль какая-то странная болезнь, что в некотором смысле она не способна к проявлению чувств. То ли по какой-то причине они угасли, то ли их просто никогда не было. Он понял, что никто никогда не будет владеть ею. И все-таки Готье никак не мог смириться с этим. Он видел перед собой красивую нежную девушку, готовую угождать всем его прихотям и ничего не просящую взамен. Поскольку Готье любил ее, он отбросил свои сомнения, и они принялись работать над пьесой.

Ноэль превосходно играла на прослушивании и безоговорочно получила роль. Готье так и предполагал. Когда через два месяца в Париже состоялась премьера пьесы, Ноэль сразу же стала самой яркой театральной звездой Франции. Критики приготовились изругать пьесу и игру Ноэль. Они знали, что Готье дал главную роль своей любовнице, не имеющей опыта игры на сцене, и не хотели пропускать столь заманчивой возможности отомстить ему. Тем не менее Ноэль покорила и критиков. У них не хватало превосходных степеней для восхваления ее мастерства и красоты. Пьеса имела потрясающий успех.

Каждый вечер после спектакля в уборной Ноэль толпились посетители. Кого только она не перевидала — торговцев обувью, военных, миллионеров, продавщиц… Со всеми она была терпелива и вежлива. Готье смотрел на нее и удивлялся. Словно принцесса, принимающая своих подданных, подумал он.

В течение года Ноэль получила три письма из Марселя. Она разорвала их, не распечатывая. В конце концов письма оттуда перестали приходить.

Весной Ноэль сыграла главную роль в фильме, режиссером которого был Арман Готье. Когда фильм вышел на экраны, ее слава облетела всю страну. Готье удивлялся терпению Ноэль, когда она давала интервью и позировала фотографам. Большинство звезд ненавидели и то и другое и соглашались на это либо ради рекламы и увеличения своих доходов, либо из тщеславия. Ноэль же не прельщали ни деньги, ни тщеславие. Готье не раз спрашивал ее, почему она отказывается от отдыха на юге Франции, в дождливую погоду остается в Париже и изнуряет себя позированием для «Матэн», «Пти Паризьен» или «Иллюстрасьон». Ноэль всегда уходила от ответа. Ему не стоило жалеть об этом. Если бы он вдруг узнал действительную причину, то был бы поражен. Ноэль же руководствовалась вполне определенными мотивами.

Все, что она делала, предназначалось для Ларри Дугласа.

Когда Ноэль позировала фотографам, она представляла себе своего бывшего возлюбленного в тот момент, когда он открывает журнал и вдруг находит там ее портрет. Когда она играла какую-нибудь сцену в фильме, то воображала Ларри, сидящего в кинотеатре на вечернем сеансе где-нибудь на другом конце света и видящего ее на экране. Ее работа служила ему напоминанием, посланием из прошлого, признаком того, что когда-нибудь он вернется к ней. Все помыслы Ноэль сводились к одному — вернуть его к себе и уничтожить.

Благодаря Кристиану Барбе у Ноэль пополнялось досье на Ларри Дугласа. Детектив-коротышка перебрался из своей захудалой конторы в большое, светлое и шикарное помещение на рю Рише рядом с Фоли-Бержер. Когда Ноэль впервые навестила Барбе в его новой конторе, то была немало удивлена. Барбе улыбнулся и пояснил:

— Она мне дешево досталась. Раньше эта контора принадлежала еврею.

— Вы сказали, что у вас есть для меня новые сведения, — резко напомнила ему Ноэль.

Самодовольная улыбка исчезла с лица Барбе. У него действительно были новости. Находясь под наблюдением фашистов, стало трудно добывать информацию из Англии. Однако у Барбе нашлись способы ее получения. Он подкупал матросов с судов нейтральных стран, чтобы они провозили ему письма из одного лондонского агентства. Правда, Барбе пробовал и другие методы. Он играл на патриотизме французского подполья, гуманности Красного Креста и алчности торговцев черного рынка, имеющих связи в Англии. У него был особый подход для каждого отдельного случая, и поток информации никогда не прекращался.

Барбе взял со стола свои записи.

— Вашего друга сбили над Ла-Маншем, — начал он без обиняков.

Краем глаза он следил, как Ноэль отреагирует на это, надеясь, что она не выдержит и сбросит маску безразличия, а он насладится причиненной ей болью. Однако ни один мускул не дрогнул на лице Ноэль. Она взглянула на него и уверенно сказала:

— Его спасли.

Барбе уставился на нее, сделал глотательное движение и неохотно подтвердил ее слова:

— Да, спасли. Его подобрал английский спасательный катер.

Детектив никак не мог понять, откуда ей это известно. Все смущало его в этой женщине. Для Барбе она была ненавистным клиентом, и его не раз подмывало отказаться от нее, но он знал, что, поступив так, совершит ошибку.

Однажды он попытался предложить ей интимную связь, намекнув, что это снизит цену его услуг, но получил такой отпор, что почувствовал себя неотесанным мужланом, и никогда не простит ей своего унижения. Барбе хладнокровно поклялся, что в один прекрасный день эта поганая сука дорого заплатит ему за оскорбление.

Сейчас, когда Ноэль стояла в его конторе и с нескрываемым отвращением смотрела на него, Барбе поспешил сообщить ей то, что ему стало известно, и побыстрее избавиться от нее.

— Его эскадрилью перевели в Кертон в Линкольншире. Они летают на «харрикейнах» и…

Ноэль интересовало другое.

— Из его помолвки с адмиральской дочерью ничего не вышло, так? — перебила его она.

Барбе удивленно посмотрел на нее и пробормотал:

— Так. Она узнала о его связях с другими женщинами.

Создавалось впечатление, что Ноэль уже читала записи Барбе. Она, конечно, не видела их, но это не имело значения. Ненависть так сильно связала ее с Ларри Дугласом, что с ним не могло произойти ничего существенного, о чем бы ей не было известно. Ноэль забрала записи Барбе и ушла. Вернувшись домой, она не спеша прочитала их, подшила к «делу» Ларри и спрятала досье в такое место, где бы никто не мог его найти.

В одну из пятниц после вечернего спектакля, когда Ноэль снимала с лица грим, к ней в уборную постучали и вошел Мариус, старый и больной привратник, давно работавший в театре.

— Прошу прощения, мадемуазель Паж, какой-то господин попросил меня передать вам это.

Ноэль взглянула в зеркало и увидела, что привратник держит в руках красивую вазу с огромным букетом алых роз.

— Поставь ее на стол, Мариус, — попросила она и стала смотреть, как старик осторожно выполняет ее поручение.

Был конец ноября, уже более трех месяцев в Париже никто не видел роз. В букете их насчитывалось около пятидесяти — алые, на длинных стеблях, покрытые росой. Ноэль заинтересовалась, кто бы мог их прислать, подошла к столу и взяла из букета карточку. Там было написано: «Очаровательной фрейлейн Паж. Не поужинаете ли вы со мной? Генерал Ганс Шайдер».

Фаянсовая ваза, в которой стояли цветы, имела причудливую форму и стоила очень дорого. Генерал Шайдер изрядно потрудился.

— Он хочет получить ответ, — сказал привратник.

— Передай ему, что я никогда не ужинаю. Пусть заберет свои цветы и подарит жене.

Мариус разинул рот от удивления.

— Но генерал…

— Все.

Мариус кивнул головой в знак согласия, взял вазу и поспешил вон. Ноэль знала, что он бросится всем рассказывать, как она отбрила немецкого генерала. Ноэль и раньше поступала так с немецкими официальными лицами, и французы считали ее чуть ли не героиней. Это ее смешило. На самом деле Ноэль не имела ничего против фашистов. Она просто не испытывала к ним никаких чувств. Они не принимали участия в ее жизни и не входили в ее планы. Поэтому Ноэль терпела их, ожидая, когда немцы в конце концов уберутся домой. Она знала, что если свяжется с оккупантами, то это причинит ей боль. По крайней мере актриса не собиралась иметь с ними дела сейчас. Однако Ноэль беспокоилась не о сегодняшнем дне, а о будущем. Она считала идею тысячелетнего правления третьего рейха отвратительной. Все, кто изучал историю, знают, что рано или поздно завоеватели терпят поражение. Между тем она вовсе не намерена совершать поступки, способные вызвать ненависть французов, когда немцев выгонят из Франции. Ноэль безразлично относилась к фашистской оккупации и, когда заходил разговор на эту тему, а это бывало постоянно, попросту не принимала в нем участия.

Готье восхищался отношением Ноэль к столь острой проблеме и часто подзуживал ее в надежде, что она объяснит ему свою точку зрения.

— Неужели тебя нисколько не волнует, что немцы завоевали Францию? — приставал он к ней.

— Кому какое дело, волнует это меня или нет?

— Но ведь я говорю о другом. Если бы все проявляли такое же безразличие, мы давно бы пропали.

— Мы и так пропали, разве нет?

— Если мы верим в свободу и у нас есть воля, то не все потеряно. Ты и вправду думаешь, что с самого рождения у нас все предопределено судьбой?

— До некоторой степени. У нас есть тело, мы рождаемся в конкретном месте и занимаем свое положение в жизни, но это не значит, что мы не способны измениться. Мы можем стать всем, чем захотим.

— Я тоже так считаю. Именно поэтому мы и должны бороться с фашистами.

Она взглянула на него:

— Потому что Бог на нашей стороне?

— Да, — согласился он.

— Если Бог есть, — резонно заметила Ноэль, — и он создал их, то, выходит, он и на их стороне.

В октябре исполнился год, как в театре шла пьеса с участием Ноэль. Продюсеры решили отметить это событие и устроили вечер для занятых в пьесе актеров. Кроме них, на торжество пришли банкиры и крупные предприниматели. Среди гостей преобладали французы, но заявилось и с десяток немцев. Некоторые из них пришли в военной форме. Все немцы, кроме одного, были с француженками.

Без девушки оказался немецкий офицер старше сорока лет, с длинным умным лицом, темно-зелеными глазами и тренированным, спортивным телом. На лице у него выделялся тонкий шрам, пересекавший щеку и доходивший до подбородка. Ноэль заметила, что весь вечер офицер не сводил с нее глаз, хотя ни разу не подошел к ней.

— Кто этот человек? — небрежно спросила Ноэль одного из устроителей вечера.

Тот взглянул на офицера, одиноко сидевшего за столом и попивавшего шампанское, и удивленно посмотрел на нее.

— Странно, что вы задаете этот вопрос. Я думал, что он ваш друг. Это генерал Ганс Шайдер. Он служит в Генеральном штабе.

Ноэль вспомнила о его розах и приложенной к ним карточке.

— Почему вы решили, что он мой друг? — спросила она.

Ее собеседник несколько разволновался.

— По вполне понятным причинам… Дело в том, что сейчас во Франции нельзя поставить ни одной пьесы и снять ни одного фильма без разрешения немецких властей. Когда их цензор пытался запретить съемки вашей новой картины, генерал лично вмешался и дал разрешение на ее производство.

В этот момент Арман Готье стал знакомить Ноэль с кем-то из гостей, и разговор прервался.

Ноэль больше не обращала внимания на генерала Шайдера.

На следующий вечер у себя в уборной она обнаружила одну розу в небольшой вазе и маленькую карточку со следующими словами: «Пожалуй, нам стоит начать с малого. Можно мне с вами встретиться? Ганс Шайдер».

Ноэль разорвала карточку и выбросила розу в корзину для мусора.

* * *

После этого случая Ноэль заметила, что генерал Шайдер присутствовал почти на всех вечеринках, которые она посещала с Арманом Готье. Генерал всегда находился где-нибудь в тени и постоянно смотрел на нее. Она видела его так часто, что это не могло быть простым совпадением. Ноэль поняла, что ему стоило немалого труда следить за ее передвижениями и добиваться приглашений туда, где она бывала.

Она задавала себе вопрос, почему он вдруг так заинтересовался ею. Однако Ноэль не слишком старалась выяснить причину повышенного внимания к ней. Иногда она забавлялась тем, что принимала чье-нибудь приглашение, но в гости не приходила. На следующий день она спрашивала у хозяйки, был ли там генерал Шайдер, и всегда получала утвердительный ответ.

Несмотря на то что любое неподчинение немецким властям каралось смертной казнью и приговор немедленно приводился в исполнение, саботаж в Париже принял небывалые размеры. Кроме маки, появились десятки других групп свободолюбивых французов, готовых с риском для жизни бороться с врагом всеми имеющимися средствами. Они убивали немецких солдат, застав их врасплох, взрывали грузовики, возившие на склады снаряжение и боеприпасы, минировали мосты и поезда. Находящаяся под контролем немцев пресса изо дня в день клеймила позором саботажников, но патриотически настроенные французы гордились их подвигами. Газеты долго писали про одного человека. За умение пробраться в любое место его прозвали Тараканом. Гестапо никак не удавалось поймать его. Никто не знал его имени и фамилии. Одни говорили, что это живущий в Париже англичанин. Другие считали его агентом руководителя французских сил освобождения генерала де Голля. Третьи клялись, что Таракан — один из немцев, недовольных своим положением. Кем бы он ни был, в Париже на каждом углу стали появляться рисованные тараканы — на стенах зданий, на тротуарах и даже в служебных помещениях германского командования. Гестапо тщетно пыталось поймать его. Лишь в одном никто не сомневался: Таракан стал народным героем.

* * *

Как-то во второй половине дождливого декабрьского дня Ноэль отправилась на открытие выставки молодого художника, с которым они с Арманом были знакомы. Экспозиция разместилась в одной из галерей на рю де Фобур-Сент-Оноре. Зал был переполнен. На выставку пришло много знаменитостей, и у входа собралась целая армия фоторепортеров. Ноэль медленно переходила от одной картины к другой. Вдруг кто-то взял ее за руку. Она обернулась и оказалась лицом к лицу с мадам Роз. Казалось, что в ее знакомой и безобразной внешности ничего не изменилось, и все-таки мадам Роз выглядела лет на двадцать старше, словно некая алхимия времени превратила ее в собственную мать. На мадам Роз был широкий черный плащ, и Ноэль непроизвольно обратила внимание, что на нем нет обязательной для ношения желтой звезды с надписью «juden».

Ноэль заговорила, но старуха остановила ее, сильно сжав руку.

— Мы можем встретиться? — едва слышно спросила мадам Роз. — В «Де Маго».

Не успела Ноэль ответить, как старуха растворилась в толпе. Ноэль сразу же окружили фоторепортеры. Улыбаясь, она стала позировать им, а сама вспоминала мадам Роз и ее племянника Исраэля Каца. Оба они помогли ей в трудную минуту. Исраэль дважды спас ей жизнь. Ноэль спрашивала себя, что же нужно от нее мадам Роз. Скорее всего деньги.

Через двадцать минут Ноэль незаметно ушла с выставки и взяла такси до предместья Сен-Жермен-де-Пре. Целый день хлестал проливной дождь, и теперь он перешел в холодный и мокрый снег. Когда такси подъехало к «Де Маго», Ноэль вышла из машины и почувствовала страшный холод. Откуда ни возьмись рядом с ней появился человек в плаще и широкополой шляпе. Ноэль почти сразу узнала его. Так же как и его тетушка, он внешне изменился. И не только внешне. В нем появились власть и сила, которых не было раньше. С момента их последней встречи Исраэль Кац сильно похудел, глаза у него ввалились. Казалось, он не спал несколько суток. Ноэль заметила, что он не носил желтую шестиконечную звезду.

— Не будем стоять под дождем, — нарушил молчание Исраэль.

Он взял Ноэль за руку и провел в помещение. В кафе сидели пять-шесть человек, все французы. Исраэль посадил Ноэль за столик в дальнем углу зала.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил он.

— Нет, спасибо.

Он снял насквозь промокшую шляпу, и Ноэль принялась разглядывать его лицо. Она сразу же поняла, что он позвал ее сюда вовсе не для того, чтобы попросить денег. Исраэль тоже рассматривал ее.

— Вы по-прежнему красивы, Ноэль, — тихо сказал он. — Я смотрел все ваши фильмы и спектакли. Вы — великая актриса.

— Почему же вы ни разу не прошли ко мне за кулисы?

Исраэль немного заколебался и смущенно улыбнулся:

— Не хотел смущать вас.

Ноэль бросила на него удивленный взгляд, но тут же поняла, что он имел в виду. Для нее «евреи» было просто словом, которое время от времени появляется в газетах и совсем не затрагивает ее. А вот как, будучи евреем, жить в стране, где немцы поклялись стереть евреев с лица земли, если эта страна еще и твоя родина?

— Я сама выбираю себе друзей, — ответила Ноэль. — Мне никто не приказывает, с кем встречаться, а с кем нет.

Исраэль вяло улыбнулся.

— Не нужно растрачивать свою смелость по пустякам, — посоветовал он. — Нужно пользоваться ею, чтобы помогать другим.

— Расскажите мне о себе, — попросила она.

Он пожал плечами:

— У меня весьма обыденная жизнь. Я стал хирургом. Учился у доктора Анжибуста. Слыхали про такого?

— Нет.

— Это великий специалист по операциям на сердце. Он взял надо мной шефство. Потом немцы запретили мне быть врачом.

Исраэль слегка поднял свои красивые, изящные руки и посмотрел на них так, словно они принадлежали кому-то другому.

— Пришлось переквалифицироваться в плотника.

Она обвела его долгим взглядом.

— И все? — спросила она.

Исраэль удивился.

— Конечно, — ответил он. — А что?

Ноэль отбросила все подозрения на его счет.

— Ничего. Зачем я вам понадобилась?

Он наклонился поближе и заговорил тише:

— Хочу попросить вас об одной услуге. Один из моих друзей…

Неожиданно распахнулась дверь, и в бистро ворвались четверо немецких солдат в серо-зеленой форме во главе с ефрейтором. Ефрейтор громко объявил:

— Achtung![15] Прошу всех предъявить документы!

Исраэль Кац мгновенно напрягся, его лицо приняло суровое выражение и стало похоже на маску. Ноэль видела, как он запустил правую руку в карман своего плаща. Затем Исраэль глянул на узкий проход, ведущий во двор через кухню, но один из солдат уже приблизился к нему и перекрыл путь. Исраэль торопливо сказал ей тихим голосом:

— Отойдите от меня. Возвращайтесь на улицу через парадную дверь. Немедленно!

— Зачем? — потребовала у него объяснения Ноэль.

В это время немцы проверяли документы у посетителей, сидевших за столиком около входа.

— Не задавайте вопросов, — приказал он. — Идите!

Секунду Ноэль колебалась, потом поднялась и направилась к двери. В этот момент солдаты переходили к другому столику. Исраэль отбросил свой стул назад, чтобы иметь свободу маневра, тем самым обратив на себя внимание двух солдат. Они подошли к Исраэлю.

— Ваши документы.

Сама не зная почему, Ноэль догадалась, что солдаты ищут именно Исраэля. Она отдавала себе отчет в том, что он, конечно, попытается убежать и они убьют его. У него не было шансов.

Она обернулась и крикнула ему:

— Франсуа! Мы опаздываем в театр. Расплатись и пойдем.

Солдаты удивленно посмотрели на нее. Ноэль двинулась назад к столику.

Ефрейтор Шульц повернулся к ней. Это был розовощекий блондин чуть старше двадцати лет.

— Вы вместе с этим человеком, фрейлейн? — спросил он.

— Ну конечно! Неужели вы не нашли себе более достойного занятия, чем приставать к честным французским гражданам? — зло спросила Ноэль.

— Прошу прощения, моя дорогая фрейлейн, но…

— Я не ваша дорогая фрейлейн! — возмутилась Ноэль. — Я Ноэль Паж, ведущая актриса театра «Варьете», и этот человек играет на сцене вместе со мной. Сегодня вечером я ужинаю со своим добрым другом генералом Гансом Шайдером и непременно расскажу ему, как вы вели себя здесь сегодня. Уж он вам покажет!

Ноэль заметила, что ефрейтор как будто бы узнал ее, но она не была в этом уверена. Возможно, на него просто подействовало упоминание о генерале Шайдере.

— Простите меня, фрейлейн, — заикаясь, сказал он. — Конечно, я узнал вас.

Ефрейтор повернулся к Исраэлю Кацу, спокойно сидевшему за столиком. Руку он по-прежнему держал в кармане.

— Но я не знаю этого господина.

— Если бы вы, дикари, ходили в театр, — заметила Ноэль с необыкновенным презрением, — так узнали бы его. Мы что, арестованы или можем идти?

Молодой ефрейтор видел, что на него уставились все посетители бистро. Нужно было немедленно принимать решение.

— Разумеется, фрейлейн и ее друг не арестованы, — заявил он. — Приношу свои извинения, если причинил вам неудобства. Я…

Исраэль Кац взглянул на ефрейтора и холодно сказал:

— На улице идет дождь, ефрейтор. Не мог бы кто-нибудь из ваших солдат найти нам такси?

— Конечно. Сейчас найдем.

Исраэль Кац вместе с Ноэль сел в такси, а немецкий ефрейтор остался стоять под дождем, провожая взглядом отъезжавшую машину. Когда через три квартала такси остановилось у светофора, Исраэль открыл дверцу, в знак благодарности крепко сжал Ноэль руку и, не сказав ни слова, исчез в вечерней темноте.

В семь часов вечера, когда Ноэль вошла к себе в театральную уборную, ее поджидали там двое мужчин. Один из них оказался немецким ефрейтором, которого она встретила в кафе после посещения выставки. Другой был в штатском, альбинос, совершенно лысый, с воспаленными и покрасневшими глазами. Он чем-то напоминал Ноэль несформировавшегося ребенка. Это был человек старше тридцати лет, с лунообразным лицом и высоким женским голосом. Однако он обладал каким-то необъяснимым качеством, от которого становилось страшно. От него веяло смертью.

— Мадемуазель Ноэль Паж?

— Да.

— Я — полковник Курт Мюллер из гестапо. Полагаю, что с ефрейтором Шульцем вы уже встречались.

Ноэль с безразличным видом повернулась к ефрейтору.

— Нет… мне кажется, что нет.

— В кафе сегодня во второй половине дня, — подсказал ей ефрейтор.

Ноэль обратилась к Мюллеру:

— Я встречаю массу людей.

Полковник кивнул:

— Трудно запомнить каждого, если у вас столько друзей, фрейлейн.

Ноэль согласилась с ним:

— Именно так.

— Например, друг, с которым вы были в кафе сегодня после обеда.

Он сделал паузу, смотря Ноэль прямо в глаза.

— Вы заявили ефрейтору Шульцу, что он выступает с вами сегодня на сцене, так?

Ноэль бросила на гестаповца удивленный взгляд.

— Ефрейтор, по-видимому, не понял меня.

— Нет, фрейлейн, — возмутился ефрейтор. — Вы мне сказали…

Полковник повернулся к нему и посмотрел на него ледяным взором. Ефрейтор замолчал на полуслове.

— Возможно, — дружелюбно заметил Курт Мюллер. — Так часто бывает, когда человек говорит на иностранном языке.

— Верно, — поспешно подтвердила его слова Ноэль.

Краем глаза она заметила, что лицо ефрейтора стало багровым от злости, но он помалкивал.

— Извините, что зря побеспокоил вас, — сказал Мюллер.

У Ноэль расслабились плечи, и она вдруг почувствовала, в каком сильном напряжении находилась во время разговора с полковником.

— Ничего страшного, — ответила ему Ноэль. — Может быть, дать вам билеты на сегодняшний спектакль?

— Я уже видел эту пьесу, — отказался гестаповец, — а ефрейтор Шульц уже купил билет. Тем не менее благодарю вас.

Мюллер направился к двери, но вдруг остановился.

— Когда вы назвали ефрейтора Шульца дикарем, он решил сходить на вечернее представление и посмотреть, как вы играете. Разглядывая в фойе фотографии актеров, ефрейтор не нашел среди них вашего друга из кафе. Вот тогда-то он и позвонил мне.

У Ноэль сильно забилось сердце.

— Так, для справки, мадемуазель. Если ваш друг не выступает с вами на сцене, то кто же он?

— Э… э… просто друг.

— Как его имя? — Писклявый голос по-прежнему звучал мягко, но положение становилось опасным.

— Какое это имеет значение? — спросила Ноэль.

— Приметы вашего друга совпадают с описанием опасного преступника, которого мы ищем. Нам сообщили, что сегодня во второй половине дня его видели в окрестностях Сен-Жермен-де-Пре.

Ноэль стояла и смотрела на него, лихорадочно стараясь придумать что-нибудь вразумительное.

— Как зовут вашего друга? — настаивал полковник Мюллер.

— Я… я не знаю.

— Ага, значит, вы не были знакомы с ним?

— Нет.

Он пристально посмотрел на нее, сверля своими воспаленными глазками. Его взгляд казался холодным как лед.

— Но вы же сидели с ним за одним столиком. К тому же вы помешали солдатам проверить у него документы. Почему?

— Мне стало его жалко, — ответила Ноэль. — Он подошел ко мне…

— Где?

Ноэль быстро сориентировалась. Кто-нибудь наверняка видел, как они вместе с Исраэлем входили в бистро.

— У кафе. Он сказал мне, что солдаты преследовали его за кражу продуктов для жены и детей. Преступление показалось мне столь ничтожным, что я… — она с мольбой посмотрела на Мюллера, — помогла ему.

Мюллер с минуту изучал ее, а потом понимающе кивнул головой. Его лицо выражало восхищение.

— Теперь я понимаю, почему вы такая великая актриса. — Он улыбнулся, но улыбка тут же исчезла с его лица. Он снова заговорил, и голос его звучал еще мягче. — Позвольте дать вам один совет, мадемуазель Паж. Мы хотим ладить с вами, французами. Мы стараемся сделать из вас наших друзей и союзников. Тем не менее каждый, кто помогает нашим врагам, сам становится врагом Германии. Мы поймаем вашего друга, мадемуазель, допросим его и, смею вас уверить, развяжем ему язык.

— Мне нечего бояться, — возразила ему Ноэль.

— Вы ошибаетесь, — произнес он едва слышно. — Вам надо бояться меня.

Кивком головы полковник Мюллер приказал ефрейтору следовать за ним и направился к двери, но снова остановился.

— Если ваш друг даст о себе знать, немедленно сообщите мне. В противном случае…

Он улыбнулся ей, и оба мужчины ушли.

Обессилевшая Ноэль опустилась на стул. Она понимала, что выглядела неубедительно, но ее застали врасплох. Она была уверена, что происшествие в бистро уже забыто. Теперь она вспомнила некоторые рассказы о зверствах гестапо, и от ужаса у нее похолодела спина. А вдруг они действительно поймают Каца и тот заговорит, скажет, что они с Ноэль старые друзья, и тогда раскроется ложь об их случайной встрече. Хотя, в сущности, все это не так уж важно. Если только… Ноэль вновь пришла в голову кличка, о которой она подумала в ресторане: Таракан.

* * *

Через полчаса Ноэль вышла на сцену. Она постаралась отрешиться от всего и полностью сосредоточиться на исполнении роли. В зале сидела благодарная публика, и каждый раз, когда Ноэль выходила кланяться, ей устраивали бурную овацию. Возвращаясь к себе в артистическую уборную, она все еще слышала аплодисменты. Ноэль открыла дверь. На ее стуле сидел генерал Ганс Шайдер. При виде Ноэль он поднялся и вежливо обратился к ней:

— Мне сообщили, что сегодня вечером мы ужинаем вместе.

Они поужинали в «Ле Фрюи пердю» на берегу Сены в тридцати километрах от Парижа. Туда их отвез в блестящем черном лимузине шофер генерала. Дождь прекратился, и ночь была прохладной и приятной. Во время ужина генерал ни разу не упомянул о дневном инциденте. Поначалу Ноэль собиралась отказаться от поездки с ним, но потом решила, что необходимо выяснить, много ли немцы знают на самом деле и чем это ей грозит.

Когда они закончили есть, генерал Шайдер сказал:

— Сегодня во второй половине дня мне позвонили из гестапо и сообщили, что вы заявили ефрейтору Шульцу о предстоящем ужине со мной сегодня вечером.

Ноэль слушала его, не говоря ни слова. Генерал продолжал:

— Я решил, что вам будет крайне неприятно, если я отвечу «нет», и что мне доставит большое удовольствие сказать «да». — Он улыбнулся: — Вот мы и встретились.

— Все это выеденного яйца не стоит, — запротестовала Ноэль. — Помочь человеку, который украл продукты…

— Бросьте! — резко оборвал ее генерал.

Ноэль удивленно посмотрела на него.

— Не считайте всех немцев дураками. Не делайте подобной ошибки. И не относитесь к гестапо легкомысленно.

— У меня нет с ними ничего общего, генерал, — пояснила Ноэль.

Он поигрывал ножкой своей рюмки.

— Полковник Мюллер подозревает вас в оказании помощи человеку, который ему до зарезу нужен. Если это действительно так, то вас ждут большие неприятности. Полковник Мюллер никогда ничего не забывает и никогда ничего не прощает. С другой стороны, — закончил он свою мысль, тщательно подбирая слова, — если вы больше не увидитесь со своим другом, все это просто забудется. Хотите коньяку?

— Да, — ответила Ноэль.

Он заказал два «Наполеона».

— Вы давно живете с Арманом Готье?

— Уверена, что вы знаете ответ на свой вопрос, — заметила Ноэль.

Генерал Шайдер улыбнулся:

— Да, я действительно знаю ответ. На самом деле я хотел спросить вас, почему вы отказывались пообедать со мной раньше. Из-за Готье?

Ноэль отрицательно покачала головой.

— Понятно, — холодно заметил он.

В его голосе было что-то очень грустное, и это удивило Ноэль.

— В Париже полно женщин, — попыталась она успокоить его. — Вам есть из кого выбрать.

— Вы не знаете меня, — тихо возразил генерал. — Иначе вы не стали бы так говорить. — Он несколько смутился. — В Берлине у меня остались жена и ребенок. Я их очень люблю, но вот уже больше года живу в разлуке с ними и не имею ни малейшего представления, когда увижу их снова.

— Кто заставлял вас ехать в Париж? — безжалостно спросила Ноэль.

— Я вовсе не ищу у вас сочувствия, а только пытаюсь объяснить вам, что я за человек. Я не бегаю за каждой юбкой. Просто когда я увидел вас на сцене, со мной что-то произошло, — продолжал он, — и у меня возникло огромное желание познакомиться с вами. Мне хотелось бы, чтобы мы были добрыми друзьями.

Он говорил спокойно и с большим достоинством.

— Ничего не могу обещать вам, — ответила ему Ноэль.

Он кивнул:

— Я понимаю.

Однако он, конечно, не понял. Ноэль уже решила больше не видеться с ним. Генерал Шайдер тактично перевел разговор на другую тему, и они побеседовали о театре и актерской профессии. Он удивил ее широтой познаний в этой области. У генерала был восприимчивый и глубокий ум. Шайдер рассуждал то об одном, то о другом, во всем находя с Ноэль общие интересы. Он излагал свои мысли весьма искусно, и она не скучала. Генерал изо всех сил старался выведать у Ноэль ее биографию. Сильный, уверенный в себе, в военной форме оливкового цвета, Шайдер имел вид типичного немецкого генерала. Однако в нем чувствовалась какая-то мягкость, выдававшая совершенно иные черты характера. Он скорее напоминал интеллигента-ученого, а не полководца. И все-таки на лице у него красовался огромный шрам.

— Откуда у вас такой шрам? — спросила Ноэль.

Шайдер провел пальцем по рассеченной части лица.

— Много лет назад я участвовал в дуэли. По-немецки мы называем это wildfleisch.

Они заговорили о нацистском мировоззрении.

— Мы вовсе не чудовища, — заявил генерал Шайдер. — У нас нет желания править миром. Однако мы не собираемся мириться с тем наказанием, которое понесли за поражение в войне более двадцати лет назад. Немецкий народ наконец-то сбросил с себя ярмо Версальского договора.

В своей беседе они коснулись и оккупации Парижа немецкими войсками.

— Ваши французские солдаты не виноваты в том, что мы вошли в столицу так легко, — сказал генерал Шайдер. — Основную ответственность за это несет Наполеон III.

— Вы, конечно, шутите, — заметила Ноэль.

— Нет, я говорю совершенно серьезно, — заверил ее Шайдер. — Во времена Наполеона толпа всегда удачно пользовалась путаницей извилистых парижских улиц во время столкновений с солдатами императора. Парижане возводили баррикады и устраивали засады. Решив положить этому конец, Наполеон поручил префекту барону Жоржу Эжену Осману выпрямить улицы и украсить Париж широкими бульварами. Вот по этим-то бульварам и вошли в город наши войска. Боюсь, что история неблагосклонно отнесется к барону Осману.

После ужина, когда они уже возвращались в Париж, Шайдер спросил:

— Вы любите Армана Готье?

Генерал задал этот вопрос как бы между прочим, но Ноэль почувствовала, что ответ для него будет многое значить.

— Нет, — медленно ответила она.

Он с удовлетворением кивнул:

— Я так и думал. Я уверен, что мог бы принести вам счастье.

— Такое же, как вашей жене?

Генерал Шайдер на минуту замер, словно его ударили, а затем выразительно посмотрел на Ноэль.

— Я умею быть настоящим другом, — тихо произнес он. — Будем надеяться, что мы с вами никогда не станем врагами.

Ноэль вернулась домой почти в три часа утра. Арман Готье ждал ее и очень волновался.

— Где ты, черт возьми, пропадала? — спросил он, завидев ее на пороге.

— Ходила на свидание.

Ноэль перевела взгляд с него на комнату. Там царил полнейший развал. Создавалось впечатление, что по квартире пронесся ураган. Все ящики в столах были выдвинуты, их содержимое выброшено на пол. Кто-то перерыл шкафы, перевернул лампу и свалил небольшой столик. Она заметила, что одна из его ножек сломана.

— Что случилось? — спросила Ноэль.

— Здесь побывало гестапо. Боже мой, Ноэль, что ты там натворила?

— Ничего.

— Тогда почему они это сделали?

Ноэль принялась ходить по комнате, ставя на место мебель и о чем-то напряженно думая. Готье схватил ее за плечи и повернул лицом к себе.

— Я хочу знать, в чем дело!

Ноэль глубоко вздохнула.

— Хорошо.

Она рассказала ему о встрече с Исраэлем Кацем, скрыв лишь его имя и умолчав о последующем разговоре с полковником Мюллером.

— Я не знаю, правда ли, что мой друг и человек по кличке Таракан одно и то же лицо, но это не исключено.

Пораженный Готье опустился на стул.

— Боже мой! — воскликнул он. — Мне плевать, кто он! Но я не хочу, чтобы ты якшалась с ним. Ведь из-за него мы с тобой можем погибнуть! Я ненавижу немцев не меньше тебя… — Готье вдруг осекся, не будучи уверенным, что Ноэль ненавидит их. Затем продолжил свою мысль: — Дорогая, до тех пор пока здесь распоряжаются немцы, мы должны подчиняться им. Ни ты, ни я не можем себе позволить угодить в гестапо. Как, ты говоришь, имя и фамилия этого еврея?

— Я их тебе не называла.

Готье взглянул на нее:

— Он был твоим любовником?

— Нет, Арман.

— Он для тебя что-нибудь значит?

— Нет.

— Ну и ладно. — Готье отлегло от сердца. — Думаю, нам не о чем волноваться. Они не могут обвинять тебя в чем-то серьезном за одну-единственную и случайную встречу с этим человеком. Если ты больше не будешь видеться с ним, они обо всем забудут.

— Конечно, забудут, — согласилась Ноэль.

Отправляясь на следующий вечер в театр, Ноэль обнаружила, что за ней по пятам идут два гестаповца.

* * *

Начиная с того дня, куда бы Ноэль ни отправлялась, за ней неизменно был «хвост». Сначала это ей только казалось. Просто возникало предчувствие, что за ней кто-то наблюдает. Тогда Ноэль оборачивалась и замечала в толпе неприятного типа с немецкой внешностью в штатском, который как будто бы не обращал на нее внимания. Через некоторое время у нее вновь закрадывалось подозрение, что за ней следят. Теперь уже появлялся другой субъект, похожий на немца, но гораздо моложе первого. Каждый раз рядом с ней оказывался новый шпик. Несмотря на то что все они носили штатскую одежду, отличить их не представляло большого труда. На лице у них было написано безграничное презрение к французам, чувство собственного превосходства и крайняя жестокость — безошибочные признаки принадлежности к гестапо.

Ноэль не стала рассказывать об этом Готье, поскольку считала, что не стоит еще больше беспокоить его. Обыск, произведенный гестаповцами в его квартире, сильно подействовал ему на нервы. Готье постоянно твердил, что при желании немцы могут поставить крест на их карьере, и Ноэль признавала его правоту. Достаточно было почитать газеты, чтобы убедиться, что немцы не знают жалости к врагам. Несколько раз звонил генерал Шайдер и просил передать об этом Ноэль, но она не обращала внимания на его домогательства. Разумеется, актриса не хотела ссориться с немцами, но и дружить с ними тоже не собиралась. Ноэль решила вести себя с ними, как Швейцария, — соблюдать нейтралитет. Пусть исраэли кацы всего мира сами заботятся о себе. Правда, Ноэль все-таки слегка интересовало, в чем же состояла просьба Каца, но она не имела ни малейшего желания связываться с ним.

Через две недели после того, как Ноэль виделась с Исраэлем Кацем, газеты поместили на первой полосе сообщение о том, что гестапо удалось поймать группу саботажников, действовавших под руководством Таракана. Ноэль прочитала в прессе все заметки по этому поводу, но ни в одной из них не говорилось о поимке самого Таракана. Она вспомнила выражение лица Каца, когда немцы стали окружать его в бистро, и поняла, что живым он им не дастся. «Конечно, — подумала Ноэль, — все это может оказаться лишь моей фантазией. Вполне вероятно, что он просто безобидный плотник, которым представился мне». Да, но если это так, почему им серьезно интересуется гестапо? Действительно ли он Таракан? Поймали его или нет? Ноэль подошла к окну своей квартиры, выходившему на авеню Мартиньи. На улице под фонарем стояли двое шпиков в плащах и ждали. Чего? Ноэль вдруг встревожилась. Подобно Готье, ею овладело беспокойство, однако тут же сменившееся злостью. Ей пришли на память слова полковника Мюллера: «Вам надо бояться меня». Это был вызов. Ноэль чувствовала, что Исраэль Кац еще даст о себе знать.

* * *

Он дал о себе знать самым неожиданным образом — через ее консьержа, крохотного человечка старше семидесяти лет со слезящимися глазами и сморщенным, высохшим лицом. У него выпали все нижние зубы, и, когда он говорил, его трудно было понять. Ноэль вызвала лифт, и консьерж уже ждал ее в кабине. Они спускались вниз вместе, и до остановки лифта он успел пробормотать ей:

— Торт, заказанный вами на день рождения, готов, и вы можете получить его в булочной-кондитерской на рю де Паси.

Ноэль удивленно посмотрела на него, полагая, что неверно истолковала его слова, а затем сказала:

— Но я не заказывала никаких тортов.

— Рю де Паси, — настойчиво повторил консьерж.

И тут Ноэль поняла. Однако, догадавшись, в чем дело, она все же не собиралась идти туда, пока не заметила двух гестаповцев, ждущих ее на другой стороне улицы. За ней следят, как за преступницей! Шпики о чем-то переговаривались и не видели Ноэль. Разъяренная, она обратилась к консьержу:

— Где здесь служебный вход?

— Пожалуйста, сюда, мадемуазель.

Ноэль последовала за ним, прошла по коридору, спустилась в цокольное помещение и выбежала на улицу. Через три минуты она поймала такси и отправилась на встречу с Исраэлем Кацем.

Булочная-кондитерская представляла собой обычную лавку, расположенную в захудалом районе, где жили представители среднего класса. Ноэль открыла дверь и вошла. С ней поздоровалась низкорослая женщина в безукоризненно чистом белом переднике.

— Слушаю вас, мадемуазель.

Ноэль колебалась. Еще не поздно уйти, отступиться и не влезать в сомнительное и опасное дело, которое, в сущности, ее не касается.

Женщина ждала.

— У вас… у вас должен быть для меня торт, испеченный ко дню рождения, — заявила Ноэль, чувствуя себя не в своей тарелке. Ей казалось глупым, что для такого серьезного случая используются какие-то детские уловки.

Женщина понимающе кивнула:

— Торт готов. Вы можете взять его, мадемуазель Паж.

Повесив на дверь табличку с надписью «Закрыто» и заперев замок, она обратилась к Ноэль:

— Пойдемте со мной.

Он лежал на койке в маленькой задней комнате булочной. Лицо покрылось потом от боли и напоминало посмертную маску. Простыня, в которую его завернули, пропиталась кровью, и на левое колено был наложен толстый жгут.

— Исраэль!

Он повернулся лицом к двери, и простыня упала на пол. Ноэль увидела, что его колено превратилось в утопающее в крови месиво из мяса и раздробленных костей.

— Что случилось?

Исраэль Кац попробовал улыбнуться, но из этого ничего не вышло. Он заговорил хриплым голосом, в котором от боли чувствовалось крайнее напряжение:

— Они наступили на Таракана, но ведь нас не так-то легко раздавить.

Выходит, она была права.

— Я читала об этом, — сказала Ноэль. — Ты выдержишь?

Исраэль сделал глубокий болезненный вдох и утвердительно кивнул. Он говорил с трудом, задыхаясь.

— Меня ищет гестапо. Они перевернули вверх дном весь Париж. Единственный шанс на спасение — исчезнуть из города… Если мне удастся добраться до Гавра, друзья морем переправят меня за границу.

— Сумеет ли кто-нибудь из твоих друзей вывезти тебя из Парижа на машине? — спросила Ноэль. — Можно спрятаться в кузове грузовика…

Исраэль слабо покачал головой:

— Повсюду заставы. И мышь не проскочит.

И даже Таракан, подумала Ноэль.

— Ты можешь ехать с такой ногой? — спросила Ноэль, чтобы выиграть время. Она пыталась принять решение.

Он сжал губы и изобразил подобие улыбки.

— Я и не собираюсь путешествовать с ней, — ответил Исраэль.

Ноэль бросила на него недоуменный взгляд. В это время открылась дверь и в комнату вошел огромный, широкоплечий бородатый мужчина. В руке он держал топор. Подойдя к кровати, мужчина отбросил простыню. Ноэль почувствовала, как у нее побелело лицо. Она вспомнила генерала Шайдера и лысого альбиноса из гестапо и тут же представила себе, что ее ждет, если она попадет им в лапы.

— Я помогу тебе, — сказала Ноэль.

Глава 7

Вашингтон — Голливуд, 1941 год

Кэтрин

Кэтрин Александер казалось, что наступил новый этап ее жизни. Душа переполнилась чувствами, каким-то чудесным образом поднявшими ее на такую головокружительную высоту, что просто дух захватывало. Когда Билл Фрэзер был в городе, они каждый вечер обедали вместе, ходили на концерты, в оперу или в драматический театр. Билл нашел ей небольшую, но очень уютную квартиру недалеко от Арлингтона и вызвался оплачивать ее. Однако Кэтрин настояла на том, чтобы делать это самой. Он покупал ей одежду и драгоценности. Поначалу Кэтрин возражала. Воспитанная в строгих правилах протестантской этики, она считала неприличным принимать от него дорогие подарки. Когда же Кэтрин убедилась, что Фрэзеру доставляет огромное удовольствие одевать и украшать ее, то перестала спорить с ним по этому поводу.

«Как там ни крути, — рассуждала Кэтрин, — но ты стала любовницей». Она всегда считала это слово постыдным. Любовница представлялась ей чуть ли не падшей женщиной, скрывающейся от людей где-нибудь на окраине города, постоянно меняющей квартиры и живущей на грани душевного срыва. Тем не менее сейчас, когда она сама была любовницей, Кэтрин обнаружила, что ее представления оказались ложными. Просто она спит с мужчиной, которого любит. Здесь нет ничего низкого и грязного. Все делается совершенно естественно. «Интересно, — думала Кэтрин, — что поступки, совершаемые другими, часто воспринимаются нами как нечто ужасное, но стоит самой сделать то же самое, и ты уже чувствуешь свою правоту». Фрэзер был заботливым и понимающим спутником, и Кэтрин казалось, что они всю жизнь прожили вместе. Кэтрин заранее знала, как он отнесется к тому или иному событию, и научилась улавливать даже самые незначительные перемены его настроения. Вопреки заверениям Фрэзера она по-прежнему оставалась равнодушной к половой жизни с ним. Кэтрин убеждала себя, что в их отношениях секс играет незначительную роль. Она не школьница, которая гоняется за приятными ощущениями и не может жить без удовольствий. В жизни надо довольствоваться малым, с горечью думала Кэтрин.

В отсутствие Фрэзера его рекламным агентством управлял заведующий отделом выполнения заказов Уоллес Тернер. Уильям Фрэзер старался как можно меньше заниматься делами своего агентства, чтобы целиком посвятить себя работе в государственном департаменте. Однако когда в его предприятии возникала какая-нибудь крупная проблема, сотрудники агентства обращались к нему за советом. У Фрэзера вошло в привычку обсуждать подобные вопросы с Кэтрин. Таким образом он проверял на ней свои решения. Он находил, что она создана для бизнеса. Нередко Кэтрин подавала ему идеи для проведения рекламных кампаний, которые оказывались весьма эффективными.

— Если бы я не был таким эгоистом, Кэтрин, — сказал ей однажды за ужином Фрэзер, — то послал бы тебя на работу в агентство и поручил бы самостоятельное выполнение одного из заказов наших клиентов. Но я бы так скучал по тебе, — добавил он. — Я хочу, чтобы ты была здесь со мной.

— Я тоже хочу остаться здесь, Билл. Я счастлива, что у нас все так сложилось.

И Кэтрин не покривила душой. Единственное, чего она жаждала, так это выйти за него замуж, хотя для спешки не было повода. Фактически они во всех отношениях уже были мужем и женой.

Как-то во второй половине дня, когда Кэтрин заканчивала выполнение очередного задания, в контору вошел Фрэзер.

— Как ты смотришь на то, чтобы сегодня вечером отправиться за город? — спросил он.

— Это было бы чудесно. Куда именно?

— В Виргинию. Мы обедаем с моими родителями.

Кэтрин удивленно посмотрела на него.

— Они знают про нас? — спросила она.

— Не все, — улыбнулся он в ответ. — Только то, что у меня потрясающая помощница и что я привезу ее обедать.

Если она и почувствовала разочарование, то не подала виду.

— Прекрасно, — заявила Кэтрин. — Я забегу домой и переоденусь.

— Я заеду за тобой в семь часов.

— Договорились.

* * *

Дом Фрэзеров был расположен в красивой холмистой местности в штате Виргиния и представлял собой постройку колониального стиля, возведенную на ферме, территория которой занимала двадцать четыре гектара. Часть земли была покрыта высокой сочной зеленой травой, а остальное составляла пахота.

— Никогда не видела ничего подобного, — восхищалась Кэтрин.

— Это одна из лучших коневодческих ферм Америки, — пояснил Фрэзер.

Машина проехала мимо загона для породистых лошадей, миновала ухоженный выгул около конюшен и оставила позади домик конюха.

— Я словно попала в другой мир! — воскликнула Кэтрин. — Как я завидую тебе, что ты рос здесь.

— Ты думаешь, что тебе бы понравилось жить на ферме?

— Да это, в сущности, и не ферма, — простодушно заметила она. — Когда живешь здесь, создается впечатление, что владеешь целой страной.

Они приблизились к дому.

Фрэзер повернулся к ней.

— Мои отец и мать несколько консервативны, — предупредил он Кэтрин, — но тебе не о чем волноваться. Веди себя естественно. Ты нервничаешь?

— Нет, — ответила Кэтрин. — Я в полной панике.

Сказав это, она вдруг с удивлением отметила, что говорила неправду. Следуя давней привычке, которой подвержены все девушки, впервые встречающиеся с родителями возлюбленного, Кэтрин притворилась, что испытывает ужас. На самом деле ее просто разбирало любопытство. Однако у нее не оставалось времени подумать о своем поведении. Они уже вылезали из машины, и одетый по всей форме дворецкий с добродушной улыбкой распахнул перед ними дверь.

Казалось, что полковник Фрэзер и его супруга сошли со страниц учебника американской истории, посвященных периоду до Гражданской войны. Кэтрин больше всего поразило, что они такие старые и слабые. По всей вероятности, в молодости полковник Фрэзер был жизнерадостным и энергичным красавцем. Теперь от его красоты и силы не осталось и следа. Он очень напоминал Кэтрин кого-то, и она мучительно старалась вспомнить кого. Кэтрин была шокирована, когда наконец догадалась, что он похож на своего сына, только совсем постаревшего и высохшего. Волосы у полковника покрылись сединой и сильно поредели, голубые глаза выцвели, и когда-то сильные руки были изуродованы артритом. Жена Фрэзера-отца выглядела аристократкой и все еще сохраняла некоторые черты своей былой красоты. Она благосклонно и тепло отнеслась к Кэтрин.

Вопреки заверениям Фрэзера об обратном у Кэтрин сложилось впечатление, что она попала на смотрины. Полковник и его жена весь вечер задавали ей вопросы. Старики вели себя в высшей степени прилично, но пытались разузнать о ней все. Кэтрин рассказала им о своих родителях и описала свое детство. Она обрисовала им свои постоянные переходы из одной школы в другую как веселое приключение и скрыла от них, как тяжело она это переживала. Во время беседы с родителями Фрэзера Кэтрин украдкой поглядывала на него и заметила, что он очень доволен и гордится ею. Обед был великолепен. Он прошел при свечах в огромном старомодном зале с мраморным камином. Блюда подавались лакеями, одетыми в ливреи. Кэтрин посмотрела на Билла Фрэзера, и сердце ее преисполнилось глубокой благодарности к этому человеку. У нее сложилось впечатление, что при желании она тоже сможет жить такой жизнью. Она знала, что они с Фрэзером любят друг друга. И все-таки ей чего-то не хватало. Ей недоставало душевного трепета, волнения, подъема. «Наверное, — рассуждала она, — я слишком многого жду. Пожалуй, меня испортили Гэри Купер, Хэмфри Богарт и Спенсер Трейси. Любовь не похожа на рыцаря в сверкающей броне. Она скорее напоминает порядочного фермера в сером твидовом костюме. К черту все эти фильмы и книги!» Разглядывая полковника, Кэтрин представила себе Фрэзера через двадцать лет и нашла, что он будет выглядеть точно так же, как отец. Она вдруг задумалась, замолчала и затихла до конца вечера.

По дороге домой Фрэзер спросил ее:

— Тебе понравился вечер?

— Да, очень. У тебя такие милые родители.

— Ты им тоже пришлась по душе.

— Я рада.

Она сказала правду, если не считать, что ее несколько беспокоило собственное равнодушие при встрече с ними. Кэтрин казалось, что ей стоило больше понервничать накануне такого события.

На следующий вечер во время ужина Фрэзер сообщил Кэтрин, что ему предстоит провести неделю в Лондоне.

— В мое отсутствие, — заявил он, — ты сможешь заняться интересной работой. Нас попросили взять на себя руководство съемкой рекламного фильма о наборе пилотов в армейскую авиацию. Его снимает в Голливуде компания «Метро — Голдвин — Майер». Я хочу, чтобы ты курировала этот фильм, пока я буду в отъезде.

Кэтрин недоверчиво уставилась на него.

— Я? Да я даже «Брауни»[16] не смогу зарядить! А что я понимаю в фильмах о подготовке военнослужащих?

— Ты знаешь об этом не меньше других, — улыбнулся Фрэзер. — Дело кажется тебе незнакомым, но не стоит волноваться. Ведь там будут продюсер и прочие специалисты. Командование сухопутных сил собирается привлечь к съемкам голливудских актеров.

— Зачем?

— Видимо, они считают, что солдаты не сумеют достаточно убедительно сыграть самих себя.

— Как это похоже на военных!

— Сегодня у меня состоялся долгий разговор с генералом Мэтьюзом, и он раз сто употребил слово «обаяние». Военные хотят, чтобы фильм получился шикарным. Они начинают широкую кампанию по набору в армию молодых людей из цвета американского общества. Это один из первых фильмов такого рода.

— В чем же состоит моя роль? — спросила Кэтрин.

— Просто следить за тем, чтобы все шло гладко. За тобой последнее слово. Я заказал тебе билет на авиарейс в Лос-Анджелес. Самолет вылетает завтра в девять утра.

Кэтрин кивнула:

— Хорошо.

— Будешь скучать по мне?

— Сам знаешь, что буду, — ответила она.

— Я привезу тебе подарок.

— Мне не нужны подарки. Просто возвращайся целым и невредимым.

Секунду она колебалась, а затем спросила:

— Ведь обстановка ухудшается. Я права, Билл?

— Да, — ответил он. — Думаю, что скоро мы вступим в войну.

— Какой ужас!

— Будет еще ужаснее, если мы не вступим в нее, — тихо заметил Фрэзер. — Англия чудом выбралась из Дюнкерка. Если Гитлер вдруг решит сейчас перейти Ла-Манш, мне кажется, англичане не сумеют остановить его.

Они молча допили кофе, и Фрэзер оплатил счет.

— Хочешь зайти и остаться на ночь? — спросил он.

— Только не сегодня, — ответила Кэтрин. — Тебе завтра рано вставать. Да и мне тоже.

— Ну ладно.

Он отвез ее домой. Перед сном Кэтрин задалась вопросом, почему она не осталась у Билла накануне его отъезда.

И не нашла ответа.

* * *

Кэтрин выросла в Голливуде, хотя и не была там ни разу. Сотни часов провела она в темных залах кинотеатров, забыв обо всем на свете и перенесясь в волшебное царство, созданное киностолицей мира. Кэтрин навсегда осталась благодарна «фабрике грез» за эти часы счастья.

Когда самолет приземлился, Кэтрин охватило волнение. Там ее уже ждал лимузин, чтобы отвезти в отель. Пока автомобиль ехал по широким, освещенным солнцем улицам, Кэтрин прежде всего обратила внимание на пальмы. Раньше она только читала о них и видела на фотографиях, но реальность превзошла все ее ожидания. Пальмы встречались здесь повсюду. Нижняя часть их грациозных стволов была голой, а наверху красовалась шапка из широких листьев. В центре каждого дерева выделялся шероховатый круг ветвей, который напомнил Кэтрин грязную нижнюю юбку, неряшливо свисавшую из-под зеленой пачки балерины.

Машина подъехала к огромному зданию, похожему на заводской корпус. Над входом висела большая вывеска: «Уорнер бразерс», а под ней бросалась в глаза надпись: «Высокое качество картин неотделимо от высокой гражданственности». Автомобиль миновал ворота, и Кэтрин вспомнила о Джеймсе Кэгни в «Янки дудл денди» и Бетти Дэвис в «Мрачной победе». На лице Кэтрин появилась счастливая улыбка.

Водитель повел машину по бульвару Заходящего Солнца к отелю «Беверли-Хиллз».

— Здесь вам понравится, мисс. Это один из лучших отелей мира.

Действительно, никогда в жизни Кэтрин не видела такого красивого здания. Оно находилось севернее бульвара Заходящего Солнца, за полукругом тенистых пальм, посаженных в широких скверах. Изящная подъездная аллея вела к парадному входу отеля, выкрашенного в нежно-розовый цвет. Услужливый молодой помощник управляющего проводил Кэтрин в номер, который оказался шикарным бунгало, расположенным в саду за главным корпусом отеля. На столе она увидела два букета цветов: один — с приветствием от администрации, другой, побольше и покрасивее, — с карточкой от Фрэзера: «Хотел бы сейчас быть там с тобой. Или чтобы ты была здесь со мной. С любовью. Билл». Помощник управляющего передал Кэтрин три телефонных послания. Все они поступили от Аллена Бенджамина. Он, как ей сообщили, станет продюсером учебного фильма, который будет сниматься под ее руководством. Когда Кэтрин читала карточку Билла, зазвонил телефон. Она бросилась к аппарату, схватила трубку и воскликнула:

— Билл?

Однако выяснилось, что на проводе Бенджамин.

— Добро пожаловать в Калифорнию, мисс Александер, — сказал он высоким, пронзительным голосом. — Говорит капрал Аллен Бенджамин, продюсер этой маленькой киностряпни.

Капрал. Она полагала, что руководителем такого мероприятия назначат полковника или по крайней мере капитана.

— Завтра приступаем к съемкам. Вы в курсе того, что вместо солдат пригласили актеров?

— Да, я слышала об этом, — ответила Кэтрин.

— Съемочный день начинается в девять утра. Не могли бы вы прийти в восемь? Мне бы хотелось, чтобы вы посмотрели на них. Вы ведь знаете, что нужно армейской авиации.

— Хорошо, — бодро согласилась Кэтрин.

Она не имела ни малейшего представления о том, что нужно армейской авиации, но решила, что вполне достаточно руководствоваться здравым смыслом и отобрать актеров, похожих на пилотов.

— В семь тридцать утра я пришлю за вами машину, — произнес тот же голос. — Всего за полчаса вы доберетесь до «Метро — Голдвин — Майер». Встретимся в тринадцатом павильоне.

Кэтрин удалось заснуть только к четырем часам утра. Ей показалось, что едва она успела закрыть глаза, как тут же раздался телефонный звонок и телефонистка сказала ей, что у входа в отель ее ждет машина.

Через тридцать минут Кэтрин уже ехала в «Метро — Голдвин — Майер».

Это была крупнейшая в мире киностудия. Здесь разместилась ее основная база, состоявшая из тридцати двух киносъемочных павильонов и огромного административного корпуса, в котором работали двадцать пять высокопоставленных чиновников студии и самые прославленные в индустрии развлечений режиссеры, продюсеры и актеры. Кроме того, у студии имелись еще две рабочие территории. На одной находились стационарные сценические площадки со сменными декорациями в зависимости от снимаемого фильма. В течение трех минут можно было из Швейцарских Альп попасть в западный город, оттуда — в жилой квартал Манхэттена, а потом на гавайский пляж. На второй, расположенной на дальнем конце бульвара Вашингтон, — реквизит и плоские декорации стоимостью в несколько миллионов долларов для съемок под открытым небом.

Обо всем этом рассказала Кэтрин девушка-гид, которой поручили проводить ее до тринадцатого павильона.

— Здесь целый киногород, — гордо заявила девушка. — Мы сами снабжаем себя электроэнергией, ежедневно готовим пищу для шести тысяч человек, строим свои собственные съемочные площадки на специально отведенном участке, расположенном за студией. Мы полностью обеспечиваем себя сами. Нам никто не нужен.

— Кроме зрителей.

Проходя по улице, они миновали замок. Собственно говоря, был только фасад, поддерживаемый опорами. Напротив него раскинулось озеро, а через квартал Кэтрин увидела фойе театра. Только фойе, без самого театра.

Кэтрин громко рассмеялась, и ее провожатая бросила на нее удивленный взгляд.

— Что-нибудь не так? — спросила она.

— Нет, — ответила Кэтрин. — Все прекрасно.

На улице им попадались на глаза десятки статистов, в основном ковбоев, мирно беседовавших с индейцами на пути в съемочный павильон. Вдруг из-за угла выскочил какой-то мужчина и чуть не врезался в Кэтрин. Она отпрянула в сторону и заметила, что он одет в рыцарские доспехи. За ним появились девушки в купальных костюмах. Кэтрин решила, что ей придется по душе кратковременная работа в индустрии развлечений. Ей захотелось, чтобы ее отец посмотрел на все это. Как бы он радовался!

— Ну вот мы и пришли, — сказала гид. Они остановились у огромного серого здания с вывеской «Павильон № 13». — Теперь я покину вас. Вы найдете дорогу?

— Да, конечно, — ответила Кэтрин. — Благодарю вас.

Девушка кивнула и ушла. Кэтрин повернулась к съемочному павильону. Там горела надпись: «Не входить на красный свет!» Красный свет был выключен. Кэтрин взялась за ручку и попробовала открыть дверь. У нее ничего не вышло. Дверь оказалась слишком тяжелой. Изо всех сил она попыталась еще раз, и дверь отворилась.

Шагнув внутрь, Кэтрин наткнулась на вторую дверь, такую же тяжелую и массивную. Казалось, что это не кинопавильон, а барокамера.

В необычном помещении, похожем на пещеру, сновали десятки людей, и каждый занимался каким-то своим, непонятным делом. Группа в несколько человек была одета в летную форму, и Кэтрин догадалась, что это актеры, участвующие в фильме. В дальнем конце павильона оборудовали канцелярию со столом, стульями и висящей на стене военной картой. Техники ставили свет.

— Простите, пожалуйста, — обратилась к незнакомому мужчине Кэтрин. — Где мне найти господина Аллена Бенджамина?

— Коротышку капрала? — Он показал пальцем. — Вон там.

Кэтрин повернулась и увидела худого хилого человечка в плохо сидящей военной форме со знаками отличия капрала. Он во все горло орал на кого-то, украшенного генеральскими звездами.

— Пусть ассистент, подбиравший актеров, катится к чертовой матери, — визжал коротышка. — У меня уже полно генералов. Мне нужны сержанты. Все лезут в вожди, и никто не хочет быть индейцем.

— Простите, — сказала Кэтрин. — Я Кэтрин Александер.

— Слава Богу! — воскликнул коротышка. Он повернулся ко всем остальным и саркастически заметил: — Так вот, раздолбай, баловству конец. К нам прибыл человек из Вашингтона.

Кэтрин смущенно смотрела на окружающих. Не успела она и слова вставить, как капрал заговорил снова:

— Не понимаю, зачем мне поручили это дело. Я прекрасно редактировал журнал «Торговля мебелью». Получал три тысячи пятьсот долларов в год. Потом меня забрали в армию. Послали служить в войска связи и поручили писать сценарии к учебным фильмам. Что я знаю о ремесле продюсера и режиссера? Такого беспорядка, как здесь, ни разу в жизни не видел.

Он громко рыгнул и схватился за живот.

— Здесь я наживаю себе язву, — застонал он. — Я вообще не имею ни малейшего отношения к индустрии развлечений. Прошу прощения.

Он резко повернулся и направился к выходу, оставив Кэтрин в павильоне один на один со всей съемочной группой. Беспомощно оглянувшись, Кэтрин заметила, что все смотрят на нее и ждут каких-то действий.

Весело улыбаясь, к ней подошел стройный седовласый мужчина в свитере.

— Требуется помощь? — невозмутимо спросил он.

— Мне требуется чудо, — призналась Кэтрин. — Я отвечаю за всю эту затею, но совершенно не представляю себе, что нужно делать.

Его лицо расплылось в широкой улыбке.

— Добро пожаловать в Голливуд. Меня зовут Том О'Брайен. Я помреж.

Кэтрин недоуменно уставилась на него.

— Помощник режиссера. Предполагалось, что ваш друг капрал будет режиссером фильма, но у меня такое чувство, что он не вернется.

От спокойного помрежа исходила твердая уверенность, и Кэтрин это понравилось.

— Вы давно работаете в «Метро — Голдвин — Майер»? — спросила она.

— Двадцать пять лет.

— Вы полагаете, что сможете взять на себя обязанности режиссера этой учебной ленты?

Кэтрин заметила у него на лице легкую гримасу.

— Что ж, попробую, — серьезно ответил он. — Я ведь сделал уже шесть картин с Уилли Уайлером. — Он еще больше посерьезнел. — Дело обстоит не так уж плохо. Нужно только слегка упорядочить процесс. Сценарий у нас есть, декорации готовы.

— Тогда приступим, — заявила Кэтрин.

Она оглядела стоящих в павильоне актеров. Форма на них сидела плохо, и они чувствовали себя не в своей тарелке.

— Актеры выглядят так, словно сошли с рекламного плаката, зазывающего молодежь служить в военно-морском флоте, — высказала свое мнение Кэтрин.

О'Брайен понимающе рассмеялся.

— Откуда вы взяли эту военную форму?

— В «Вестерн костьюм». В нашем костюмерном цехе не хватило военного обмундирования. Сейчас в производство запущены сразу три фильма о современной войне.

Кэтрин еще раз обвела взглядом актеров.

— Здесь только пять-шесть человек не похожи на военных, — решила она. — Давайте отправим их назад и подумаем, что можно сделать.

О'Брайен одобрительно кивнул:

— Вы правы.

Кэтрин и О'Брайен подошли к группе статистов. Все они разговаривали между собой, и на огромной сцене стоял страшный шум.

— Кончайте базар, парни, — рявкнул О'Брайен. — Это — мисс Александер. Она отвечает за наш фильм и будет распоряжаться здесь.

Раздался одобрительный свист.

— Благодарю вас, — улыбнулась Кэтрин. — Большинство из вас выглядят прекрасно, но кое-кому придется вернуться в «Вестерн костьюм» и сменить военную форму. Постройтесь, пожалуйста, чтобы мы смогли хорошенько вас рассмотреть.

— А мне бы хотелось получше рассмотреть вас. Где вы сегодня ужинаете? — выкрикнул кто-то из статистов.

— Я ужинаю с мужем. После того как он отыграет матч.

О'Брайен выстроил статистов в неровную шеренгу.

Где-то рядом Кэтрин услышала смех и громкие голоса. Это ей не понравилось, и она обернулась. У одной из декораций стоял какой-то статист и веселил своими шутками трех девиц, которые истерически хохотали над каждым его словом. Секунду Кэтрин наблюдала эту сцену, а затем решительно направилась к статисту и обратилась к нему:

— Прошу прощения. Не присоединитесь ли вы к остальным?

Мужчина медленно повернулся к ней.

— Это вы мне? — лениво спросил он.

— Да, — ответила Кэтрин. — Мы собираемся приступить к работе.

Она вернулась к группе.

Актер что-то шепнул девицам, у которых его замечание вызвало взрыв смеха, а затем поплелся к основной группе статистов. Он был высок ростом, строен и силен. К тому же он показался Кэтрин красивым. Ей понравились его иссиня-черные волосы и завораживающие темные глаза. Он говорил густым голосом, в котором чувствовалась насмешка.

— Чем могу быть полезен? — спросил он Кэтрин.

— Вы хотите работать? — поинтересовалась она.

— Ну конечно, хочу, — заверил он Кэтрин.

Когда-то она прочла заметку о статистах, этой странной породе людей, проводящих жизнь на съемочных площадках и участием в массовых сценах создающих фон для игры кинозвезд. Как правило, это безликие существа, не имеющие собственного голоса, у которых по самому складу характера отсутствует стремление к полноценной работе. Перед ней стоял типичный представитель племени статистов. Поскольку он был завидно красив, кто-то в его родном городе, вероятно, сказал ему, что он может стать кинозвездой. Тогда этот парень отправился в Голливуд, где убедился, что, кроме выигрышной внешности, нужен еще и талант, и решил пойти по линии наименьшего сопротивления — сделался статистом.

— Мы собираемся сменить военную форму у некоторых участников съемок.

— А с моей формой тоже не все в порядке? — спросил он.

Кэтрин повнимательнее посмотрела на него. Ей пришлось признаться себе, что форма сидела на нем идеально, подчеркивая широкие плечи, а затем сужаясь к тонкой талии. Кэтрин взглянула на его китель. На плечах были знаки отличия капитана. На грудь статист приколол каскад разноцветных орденских лент.

— Ну как, босс, впечатляет? — спросил он, показывая на орденские ленты.

— Кто вам сказал, что вы будете играть капитана?

Его лицо приняло серьезное выражение.

— Я сам до этого дошел. Вы считаете, что хорошего капитана из меня не получится?

— Да, считаю.

Он задумчиво сжал губы.

— А лейтенанта?

— Лейтенанта тоже.

— Ну а как насчет младшего лейтенанта?

— Мне кажется, что вы не годитесь на офицерскую должность.

Во взгляде его темных глаз появилась ирония.

— Ну? Неужели у меня еще что-то не в порядке? — спросил он.

— Да, — ответила она. — Награды. Этакий бравый молодец.

Он засмеялся:

— А я-то думал, что мне удастся чуточку оживить этот бездарный фильм.

— Вы просто не учли одну ничтожную мелочь, — решительно заявила Кэтрин. — Мы еще не вступили в войну. Вы, наверное, получили свои награды на карнавале?

Статист улыбнулся.

— Вы правы, — робко признался он. — Я сниму некоторые из них.

— Снимите все до одной, — велела ему Кэтрин.

Он снова медленно и издевательски улыбнулся:

— Слушаюсь, босс.

Кэтрин чуть было не закричала: «Перестаньте называть меня боссом!» — но сдержалась. Черт с ним, подумала она, повернулась к нему спиной и заговорила с О'Брайеном.

Кэтрин отослала восемь статистов переменить военную форму и целый час обсуждала с О'Брайеном, как выстроить эпизоды в фильме. Вернулся коротышка капрал, немного потолкался и вновь исчез. Все к лучшему, подумала Кэтрин. Капрал только жаловался и вносил нервозность в работу съемочной группы. К обеденному перерыву О'Брайен успел отснять первый эпизод, и Кэтрин нашла, что получилось не так уж плохо. Правда, одно происшествие испортило ей все утро. Она дала разозлившему ее статисту прочитать вслух несколько строк, чтобы унизить его. Кэтрин хотела показать всем несостоятельность его претензий и таким образом отомстить ему за проявленную наглость. Однако статист безукоризненно справился с заданием, проведя всю сцену уверенно и даже с апломбом. Закончив чтение, он повернулся к ней и спросил:

— Ну как, босс?

Когда наступил перерыв на обед, Кэтрин отправилась в огромную столовую студии и села за столик, находившийся в дальнем углу зала. За соседним большим столом расположилась группа солдат в военной форме. Кэтрин, сидевшая лицом к двери, вдруг увидела, как в столовую вошел злополучный статист. На нем висели три девицы, и каждая норовила покрепче прижаться к нему. Кровь ударила ей в голову. Она решила, что это просто нормальная реакция организма. Есть люди, которых ненавидишь с первого взгляда. Бывает и наоборот. Стоит раз увидеть человека, и сразу же чувствуешь к нему расположение. Небывалая дерзость статиста как-то странно подействовала на нее. Из него бы вышел идеальный жиголо, кем, по всей вероятности, он и был на самом деле.

Статист усадил девиц за стол, поднял голову и увидел Кэтрин. Затем наклонился и что-то сказал своим спутницам. Они посмотрели на нее и громко захохотали. Черт бы его побрал! Она заметила, что он направляется к ее столику. Статист уставился на Кэтрин, улыбаясь своей медленной проницательной улыбкой.

— Не возражаете, если я на минутку присоединюсь к вам? — спросил он.

— Я…

Но он уже сел рядом и изучал ее, сверля глазами и забавляясь.

— Чего именно вы хотите? — неуверенно спросила Кэтрин.

Его улыбка стала еще шире.

— Вас это действительно интересует?

От злобы она сжала губы.

— Послушайте…

— Я собирался спросить вас, — мгновенно перебил он ее, — хорошо ли я справился со своим заданием сегодня утром. — Он наклонился к ней с серьезным видом. — Убедительно ли я выглядел?

— Может быть, для них вы и кажетесь убедительным, — ответила Кэтрин, кивком показывая на девиц, — но я считаю вас пустышкой.

— Я чем-нибудь вас обидел?

— Все в вашем поведении оскорбляет меня, — спокойно сказала она. — Не люблю людей вашего типа.

— И что же я за тип?

— Пустозвон. Вы радуетесь, что надели военную форму, и хвастаетесь ею перед девушками, а в армию пойти и не подумали.

Он с недоумением посмотрел на нее.

— Чтобы меня застрелили? — спросил он. — Я не дурачок.

Он наклонился к ней и улыбнулся:

— Здесь гораздо веселее.

У Кэтрин от гнева задрожали губы.

— Вы что, не подлежите призыву в армию?

— Ну вообще-то подлежу, но один из моих друзей знает кое-кого в Вашингтоне, и, — он понизил голос, — думаю, что меня никогда не заберут.

— Вы мне отвратительны, — не выдержала Кэтрин.

— Почему?

— Если вы сами этого не понимаете, то я вряд ли сумею вам объяснить.

— А почему бы вам не попытаться? Сегодня вечером за ужином. У вас дома. Вы умеете готовить?

Кэтрин вскочила на ноги. От возмущения у нее покраснели щеки.

— Можете больше не приходить на съемки, — заявила она. — Я попрошу господина О'Брайена выслать вам чек за работу в утренние часы.

Она повернулась, намереваясь уйти, но спохватилась и спросила:

— Как ваши имя и фамилия?

— Ларри, — ответил он, — Ларри Дуглас.

* * *

Вечером следующего дня из Лондона позвонил Фрэзер и поинтересовался, как идут дела. Она поведала ему обо всех событиях дня, но умолчала о ссоре с Ларри Дугласом. Когда Фрэзер вернется в Вашингтон, она расскажет ему об этом случае, и они оба посмеются.

Ранним утром, когда Кэтрин одевалась, чтобы отправиться на студию, раздался звонок в дверь. Открыв ее, она увидела на пороге своего бунгало мальчика-посыльного с большим букетом роз.

— Вы — Кэтрин Александер? — спросил он.

— Да.

— Прошу вас, распишитесь в получении.

Она расписалась на бланке, протянутом посыльным.

— Какие они красивые! — воскликнула она, принимая цветы.

— С вас пятнадцать долларов.

— Простите, что?

— Пятнадцать долларов. Доставка наложенным платежом.

— Я не пони…

Она не договорила и взяла конверт, прикрепленный к букету. Затем вынула карточку и прочла надпись: «Я бы сам заплатил за них, но сейчас я не работаю. С любовью. Ларри».

Кэтрин смотрела на карточку, не веря своим глазам.

— Так вы берете цветы или нет? — спросил мальчик-посыльный.

— Нет, — отрезала она и сунула букет ему в руки.

Он недоуменно уставился на нее.

— Тот, кто посылал вам цветы, хотел вас рассмешить. Это же просто шутка.

— Не вижу ничего смешного, — возмутилась Кэтрин и в ярости хлопнула дверью.

Весь день она не могла успокоиться. На своем веку Кэтрин не раз приходилось сталкиваться с эгоистами, но такого наглого самомнения, как у господина Ларри Дугласа, она не встречала. Она не сомневалась, что он то и дело покорял сердца пустоголовых блондинок и грудастых брюнеток, которым не терпелось нырнуть к нему в постель. Однако Кэтрин глубоко уязвило, что ее сочли такой же доступной. Стоило ей только подумать о нем, как у нее по телу пробегали мурашки. Она твердо решила выкинуть его из головы.

В семь часов вечера, когда Кэтрин покидала съемочную площадку, к ней подошел помощник режиссера и вручил конверт.

— Вы брали это, мисс Александер? — спросил он.

В конверте оказался счет за пользование вещами, взятыми из актерского отдела киностудии: «Военная форма (капитана), шесть орденских лент (разные), шесть медалей (разные). Имя актера, у которого взяты вещи: Лоуренс Дуглас (подлежит оплате лично Кэтрин Александер из «МГМ»)».

Кэтрин оторвалась от счета. От злости у нее глаза налились кровью.

— Нет, — ответила она.

Помреж в растерянности уставился на нее.

— Что же мне ответить актерскому отделу?

— Скажите, что я заплачу за пользование медалями, если их владелец награжден посмертно.

Съемки картины закончились через три дня. На следующий день Кэтрин просмотрела рабочую копию и осталась довольна. Призов фильм не получит, но снят он просто и доходчиво. Том О'Брайен прекрасно справился с заданием.

В субботу утром Кэтрин вылетела в Вашингтон. Она покинула Голливуд с огромной радостью и в понедельник утром уже сидела у себя в конторе, стараясь разобраться с бумагами, накопившимися в ее отсутствие.

Перед обеденным перерывом секретарша Кэтрин Энни сообщила ей по переговорному устройству:

— Некто господин Ларри Дуглас звонит вам из Голливуда, штат Калифорния, наложенным платежом. Вы возьмете трубку?

— Нет, — резко ответила Кэтрин. — Скажите ему… Не нужно, я сама с ним поговорю.

Она сделала глубокий вдох и нажала кнопку телефонного аппарата.

— Господин Дуглас?

— Доброе утро, — произнес он сладкозвучным голосом. — Я с трудом дозвонился до вас. Неужели вам не нравятся розы?

— Господин Дуглас… — начала было Кэтрин. От негодования у нее дрожал голос. Она перевела дыхание и продолжала: — Господин Дуглас, я люблю розы, но вы мне не нравитесь. Вы мне противны. Понятно?

— Но вы же обо мне ничего не знаете.

— Я знаю больше, чем хотелось бы. Я считаю вас трусом и подонком, и не вздумайте больше звонить мне.

Дрожа от гнева, она бросила трубку, и глаза у нее наполнились слезами. Как он смеет! Поскорее бы вернулся Билл.

Три дня спустя в почтовой корреспонденции она нашла фотографию Лоуренса Дугласа размером десять на двенадцать с надписью: «Боссу с любовью от Ларри».

Энни рассматривала фотографию с каким-то благоговейным трепетом.

— Боже мой! — воскликнула она. — Неужели он действительно такой?

— Вовсе нет, — ответила Кэтрин. — Одна только видимость. Нет в нем ничего подлинного, кроме фотобумаги, на которой напечатан снимок.

В сердцах она разорвала фотографию на мелкие кусочки.

Энни в ужасе наблюдала за ней.

— Какая досада! В жизни не встречала таких красавцев!

— Там, в Голливуде, — мрачно заметила Кэтрин, — строят декорации из одного фасада — только передняя плоскость, а за ней пустота. Такой вот декорацией вы и любовались на фотографии.

В последующие две недели Ларри Дуглас звонил по крайней мере десять раз. Кэтрин велела Энни передать ему, чтобы он больше не утруждал себя звонками, и попросила секретаршу не надоедать ей сообщениями о его домогательствах. Тем не менее однажды утром, когда она что-то диктовала Энни, та виновато посмотрела на нее и сказала:

— Я знаю, что вы запретили мне досаждать вам звонками господина Дугласа, но он снова звонил, и в его голосе чувствовалось отчаяние. Он показался мне… таким потерянным.

— Для меня он действительно потерян, и, если у вас есть голова на плечах, не вздумайте его искать.

— Но, уверяю вас, он был очень любезен.

— Он просто притворялся галантным.

— Он столько о вас расспрашивал. — Энни заметила суровое выражение на лице у Кэтрин и тут же добавила: — Но я ему ничего не рассказывала.

— Вы поступили очень мудро, Энни.

Кэтрин вновь принялась за диктовку, но не могла сосредоточиться. Ей чудилось, что весь мир заполонили ларри дугласы. И Уильям Фрэзер стал ей еще дороже.

В воскресенье утром вернулся Билл, и Кэтрин поехала в аэропорт встречать его. Она наблюдала, как он прошел таможню и направился к выходу. Увидев Кэтрин, он просиял.

— Кэти! — воскликнул он. — Какой чудесный сюрприз. Не ожидал, что ты меня встретишь.

— Мне не терпелось тебя увидеть.

Она улыбнулась и с чувством обняла его. Он удивленно посмотрел на нее.

— Ты соскучилась по мне, — обрадовался он.

— Ты и представить себе не можешь как!

— Ну, понравилось тебе в Голливуде? — спросил он. — Там все прошло гладко?

Она не знала, что ответить.

— Все получилось замечательно. Они очень довольны картиной.

— Я тоже слышал, что фильм удался.

— Билл, когда ты в следующий раз поедешь в командировку, возьми меня с собой.

Ее слова тронули Фрэзера, и он с благодарностью взглянул на нее.

— Договорились, — ответил он. — Мне тебя тоже не хватало. Я столько о тебе думал.

— Правда?

— Ты меня любишь?

— Я очень люблю вас, господин Фрэзер.

— Я тоже, — расчувствовался он. — А почему бы нам не отпраздновать мое возвращение сегодня вечером?

Она улыбнулась:

— Это было бы чудесно.

— Мы поужинаем в «Джефферсон клаб».

Она подбросила Фрэзера до дома.

— Мне еще надо сделать тысячу звонков, — сказал он. — Может быть, встретимся прямо в клубе в восемь часов?

— Прекрасно, — ответила она.

Кэтрин вернулась к себе на квартиру, кое-что постирала и погладила. Каждый раз, проходя мимо телефона, она напряженно ждала звонка, но его не было. Ее преследовала мысль о том, что Ларри Дуглас пытается заполучить через Энни сведения о ней, и Кэтрин скрежетала зубами. Она подумала было попросить Фрэзера внести Дугласа в список призывников. «Нет, не стану я с этим связываться, — решила она. — Чего доброго, они его забракуют. Устроят ему проверку и убедятся, что он лоботряс». Кэтрин вымыла голову и долго нежилась в ванне. Вытираясь, она услышала телефонный звонок.

— Слушаю, — холодно сказала она.

Звонил Фрэзер.

— Привет, — отозвался он. — Что-нибудь не так?

— Да нет, Билл, — поспешно ответила она. — Я… я просто была в ванной.

— Прости. — Он придал своему голосу игривый тон. — Я извиняюсь за то, что меня нет с тобой в ванне.

— Я тоже жалею об этом, — вторила она ему.

— Я соскучился по тебе. Потому и побеспокоил. Не опаздывай.

Кэтрин улыбнулась:

— Не опоздаю.

Не спеша она повесила трубку и все думала о Билле. Впервые Кэтрин почувствовала, что он готов сделать ей предложение. Он собирается попросить ее стать госпожой Фрэзер. Госпожа Фрэзер. Звучит красиво и достойно. «Боже мой, — удивлялась Кэтрин, — я становлюсь пресыщенной. Полгода назад я прыгала бы от радости, а сейчас могу только сказать, что это звучит красиво и достойно. Неужели я действительно так изменилась? Опасный симптом». Кэтрин посмотрела на часы и стала быстро одеваться.

* * *

«Джефферсон клаб» представлял собой скромное кирпичное здание, находящееся на некотором расстоянии от улицы и окруженное железной оградой. Это был один из самых элитарных клубов в городе. Проще всего стать его членом, если в нем состоит ваш отец. Если у вас нет такого преимущества, необходима рекомендация трех членов клуба. Предложения о принятии в его члены собираются раз в год, и проводится голосование. Одного голоса против достаточно, чтобы навсегда закрыть доступ в «Джефферсон клаб» любому претенденту, поскольку там существует незыблемое правило, запрещающее дважды баллотироваться в члены клуба.

Отец Уильяма Фрэзера входил в число основателей «Джефферсон клаб», и Фрэзер обедал там с Кэтрин по крайней мере раз в неделю. Повар клуба обслуживал французскую ветвь Ротшильдов в течение двадцати лет, так что кухня в этом заведении для избранных была превосходной, а винный погреб считался третьим в Америке. Над отделкой помещения работал один из ведущих в мире декораторов, который главное внимание уделял сочетанию цветов и освещению. В отраженном от стен мягком свете свечей вокруг женщин как бы возникало сияние, подчеркивавшее их красоту. Здесь часто ужинали вице-президент, члены правительства или Верховного суда, сенаторы и крупные промышленники, контролировавшие могущественнейшие транснациональные корпорации.

Когда Кэтрин появилась в клубе, Фрэзер ждал ее в фойе.

— Я опоздала? — спросила она.

— Ну какое это имеет значение? — воскликнул Фрэзер, не в силах скрыть своего восхищения. — Ты даже не представляешь себе, как ты красива!

— Представляю, — ответила Кэтрин. — Все знают, что я потрясающе красивая Кэтрин Александер.

— Я говорю серьезно, Кэти. — Он действительно не шутил, и она несколько смутилась.

— Спасибо, Билл, — сказала она в легком замешательстве. — Да не смотри ты на меня так!

— Не могу с собой сладить, — ответил он и взял ее под руку.

Метрдотель Луис отвел их в угловую кабинку.

— Прошу вас сюда, мисс Александер, господин Фрэзер. Желаю вам приятного ужина.

Кэтрин нравилось, что метрдотель знает ее фамилию. Она понимала, что наивно гордиться такими пустяками. Это же сущее ребячество. Однако когда ее называли по фамилии, она вырастала в собственных глазах и чувствовала себя своей среди членов клуба. Кэтрин села, откинулась на спинку кресла, расслабилась и, довольная, стала смотреть вокруг.

— Хочешь выпить? — спросил Фрэзер.

— Нет, спасибо, — ответила она.

Он с укоризной покачал головой:

— Мне надо бы обучить тебя хоть чему-нибудь дурному.

— Ты уже сделал это, — пробормотала она.

Он улыбнулся ей и заказал виски с содовой. Кэтрин наблюдала за ним, отмечая про себя, какой он хороший и милый человек. Она не сомневалась, что может принести ему счастье. Да и сама, выйдя за него замуж, будет счастлива. Очень счастлива, подумала она с ожесточением. Спросите любого! Спросите журнал «Тайм»! Кэтрин ненавидела себя за подобные мысли. Что же, черт возьми, с ней творится?

— Билл, — обратилась она к нему и оцепенела.

Прямо к ним шел Ларри Дуглас. Он заметил Кэтрин и улыбнулся. На нем была военная форма армейской авиации, взятая в актерском отделе «МГМ». Дуглас направился прямо к их столику. С губ у него не сходила веселая усмешка.

— Привет, — поздоровался он.

Однако его слова предназначались вовсе не Кэтрин, а Биллу, который уже поднимался, чтобы пожать ему руку. Кэтрин не верила своим глазам.

— Очень рад тебя видеть, Ларри.

— Я тоже, Билл.

Ничего не понимавшая Кэтрин тупо уставилась на них. Происходящее просто не укладывалось у нее в голове.

Фрэзер представил их друг другу.

— Кэти, познакомься с капитаном Лоуренсом Дугласом. Ларри, это мисс Александер… Кэтрин.

— Вы даже не представляете себе, какое это для меня удовольствие, мисс Александер, — торжественно произнес Ларри.

Кэтрин открыла рот, чтобы ответить, но вдруг обнаружила, что не может выдавить из себя ни слова. Ожидая, пока она заговорит, Фрэзер наблюдал за ней. Но Кэтрин лишь слегка кивнула. Она просто потеряла дар речи.

— Присоединяйся к нам, Ларри, — предложил Фрэзер.

Ларри взглянул на Кэтрин и скромно сказал:

— Если вы уверены, что я не помешаю…

— Конечно, нет. Присаживайся.

Ларри сел рядом с Кэтрин.

— Что бы ты хотел выпить? — спросил Фрэзер.

— Виски с содовой, — ответил Ларри.

— И мне тоже, — безрассудно вставила Кэтрин. — Но двойной.

Фрэзер удивленно посмотрел на нее:

— Я просто не могу этому поверить!

— Ты же говорил, что хочешь научить меня чему-нибудь дурному, — пояснила Кэтрин. — Пожалуй, стоит начать с сегодняшнего дня.

Заказав напитки, Фрэзер повернулся к Ларри и сказал:

— Генерал Терри постоянно рассказывает мне о твоих подвигах как в воздухе, так и на земле.

Кэтрин внимательно разглядывала Ларри. Мысли у нее путались, но она изо всех сил старалась сосредоточиться.

— Эти награды… — начала она.

Он по-прежнему сохранял спокойствие и делал вид, что ничего не случилось.

— Да?

Она сделала глотательное движение.

— Э… э… где вы их получили?

— На карнавале, — серьезным тоном ответил он.

— Ничего себе карнавал, — засмеялся Фрэзер. — Ларри летает в английских ВВС. Там он командует эскадрильей. Его уговорили возглавить базу истребительной авиации в Вашингтоне, чтобы подготовить некоторых из наших ребят к боевым действиям.

Кэтрин подвинулась ближе к Ларри и уставилась на него. Он благосклонно улыбался ей, и в глазах у него появились веселые искорки. У Кэтрин возникло ощущение, что она второй раз смотрит старый фильм. Она вспомнила каждое слово их разговора во время первой встречи в Голливуде. Тогда она приказала ему снять капитанские знаки отличия и награды, а он почему-то охотно согласился. Она проявила непростительное самодовольство, назвала его трусом!

— Зря ты не предупредил меня, что приедешь в Вашингтон, — пожалел Фрэзер. — Я бы взял специально откормленного теленочка, мы бы устроили пир и отпраздновали твое возвращение.

— Здесь мне больше нравится, — признался Ларри.

Он взглянул на Кэтрин, и она отвернулась, не в силах смотреть ему в глаза.

— Между прочим, — невозмутимо продолжал Ларри, — будучи в Голливуде, я искал тебя, Билл. Я слышал, что ты занимался выпуском фильма о подготовке пилотов армейской авиации. — Он прервался, чтобы закурить сигарету, и не спеша погасил спичку. — Я приходил на съемки, но тебя там не нашел.

— Мне пришлось слетать в Лондон, — пояснил Фрэзер. — На съемки отправилась Кэтрин. Странно, что вы там не встретились.

Кэтрин посмотрела на Ларри, а он наблюдал за ней и забавлялся. Пора уже рассказать, как было дело. Она все откроет Фрэзеру, и втроем они посмеются над этим занятным случаем. Но почему-то у нее язык присох к гортани.

Ларри секунду дал ей передохнуть, а затем снова заговорил:

— В съемках участвовало так много народу. Наверное, мы просто разминулись.

Кэтрин ненавидела Ларри за то, что он пытался вывести ее из щекотливого положения. Ведь это как бы превращало их в заговорщиков, объединившихся против Фрэзера.

Когда подали крепкие напитки, Кэтрин быстро выпила свой бокал и попросила новый. Наверное, это будет самый ужасный вечер в ее жизни. Ей не терпелось выбраться из клуба и избавиться от Ларри Дугласа.

Фрэзер поинтересовался его боевым опытом, и Ларри представил дело так, словно война была всего-навсего веселой прогулкой. По-видимому, он ничего не принимал всерьез. В сущности, Ларри — мелкий, ничтожный человек. Однако Кэтрин не привыкла врать себе, и ей пришлось признать, что мелкие, ничтожные людишки не записываются добровольцами в английские ВВС и не становятся героями в борьбе с «Люфтваффе». Вопреки здравому смыслу Кэтрин ненавидела его еще больше за то, что он отличился в боях. Она не могла понять своего отношения к Ларри и пыталась разобраться в своих чувствах за третьим бокалом двойного виски. Какая разница, герой он или ничтожество? И тут до Кэтрин дошло, что ей попросту удобно считать его ничтожеством. Ведь это позволяет ей разложить по полочкам собственные мысли. Спиртное ударило Кэтрин в голову, и в тумане опьянения она сидела и слушала, как беседуют Ларри и Фрэзер. Ларри говорил живо, с большим воодушевлением. Его жизненная сила казалась Кэтрин осязаемой, и ей чудилось, что его энергия долетает до нее в виде физического прикосновения. Теперь Ларри представлялся ей самым жизнерадостным мужчиной в мире. В нем было столько жизни, он все делал от души и смеялся над теми, кто боялся одаривать других. Вот именно, боялся. Боялся, подобно ей самой.

Она почти ничего не ела, а если и пробовала что-нибудь, то машинально, не обращая на еду никакого внимания. Кэтрин встретилась с Ларри взглядом, и ей вдруг померещилось, что он уже ее любовник, что они давно живут вместе и всецело принадлежат друг другу. Она понимала, что это просто наваждение. Он захлестнул ее, как циклон, увлек, как природная стихия, перед которой не устоит ни одна женщина. Кэтрин попала в его водоворот и знала, что погибла. Ларри по-прежнему улыбался ей.

— Боюсь, что мы не даем мисс Александер возможности принять участие в разговоре, — вежливо заметил он. — Уверен, что она гораздо интереснее, чем мы с тобой, вместе взятые.

— Вы ошибаетесь, — поспешно возразила Кэтрин. — У меня очень скучная жизнь. Я работаю с Биллом.

Сообразив, какую глупость она сморозила, Кэтрин густо покраснела.

— Я не то хотела сказать, — попыталась она исправить положение. — Я имела в виду…

Ларри пришел ей на помощь.

— Я знаю, что вы имели в виду.

Она ненавидела его. Он повернулся к Биллу:

— Где ты ее нашел?

— Мне повезло, — ответил Фрэзер с большим чувством. — Очень повезло. Ты еще не женился?

Ларри пожал плечами.

— Кому я нужен?

Ну и негодяй, подумала Кэтрин. Она обвела взглядом зал. Пять-шесть женщин не сводили с Ларри глаз. Одни старались делать это незаметно, другие открыто уставились на него. Он походил на сексуальный магнит.

— Ну а как английские девушки? — безрассудно спросила Кэтрин.

— Они великолепны, — вежливо ответил он. — У меня, конечно, не было на них времени. Приходилось много летать.

Ну да, не было времени, решила Кэтрин. Наверное, там в радиусе ста пятидесяти километров не осталось ни одной девственницы. А вслух произнесла:

— Мне жалко этих бедных девочек. Сколько они потеряли!

Она не собиралась быть столь язвительной и сама удивилась своему вызывающему тону.

Фрэзер с беспокойством смотрел на нее, удивляясь ее грубости.

— Кэти, — старался он урезонить ее.

— Давайте-ка еще выпьем, — быстро вставил Ларри.

— Я думаю, что Кэтрин уже достаточно, — заметил Фрэзер.

— Вовсе нет, — возразила Кэтрин и, к своему ужасу, обнаружила, что уже не выговаривает слова. — Пожалуй, мне пора домой, — заявила она.

— Хорошо, пойдем.

Фрэзер повернулся к Ларри.

— Кэтрин вообще-то не пьет, — сказал он извиняющимся тоном.

— Мне кажется, она просто слегка перевозбудилась, потому что обрадовалась твоему возвращению, — успокоил его Ларри.

Кэтрин вдруг захотелось запустить в него стаканом. Когда он был лоботрясом, она меньше ненавидела его. Теперь же, сама не зная почему, она буквально задыхалась от злости.

На следующее утро Кэтрин проснулась с таким тяжелым похмельем, которое, по ее твердому убеждению, войдет в анналы медицинской науки. На плечах у нее были по крайней мере три головы, и каждая из них трещала по-своему. Какая это мука — лежать пластом на кровати, но двигаться оказалось еще мучительнее. Пришлось остаться в постели и бороться с тошнотой. Постепенно Кэтрин восстановила в памяти вчерашний вечер, и ей стало еще хуже. Совершенно безосновательно она обвиняла в своем похмелье Ларри Дугласа. Ведь, не появись он в клубе, она бы не стала пить. С огромным трудом Кэтрин повернула голову и посмотрела на часы, стоявшие рядом с кроватью. Она проспала. Кэтрин никак не могла решить, оставаться ли ей в постели или вызвать бригаду «скорой помощи» с аппаратом искусственной вентиляции легких. Собравшись с силами, она слезла со своего смертного одра и потащилась в ванную. Спотыкаясь, она встала под душ, включила холодную воду, и по ее телу потекли ледяные струи. Когда она вышла из-под душа, ей стало легче. «Мне по-прежнему плохо, — отметила она про себя, — но все-таки чуточку лучше».

Через сорок пять минут она уже сидела за рабочим столом. К ней подошла ее секретарша Энни. У нее был взволнованный вид.

— Можете себе представить… — начала она.

— Только не сегодня утром, — прошептала Кэтрин. — Будьте хорошей девочкой, говорите тише.

— Вот, посмотрите! — Энни развернула у нее перед носом утреннюю газету.

На первой полосе красовалась фотография Ларри Дугласа в военной форме, который, как показалось Кэтрин, нагло улыбался ей. Под фотографией был заголовок: «АМЕРИКАНСКИЙ ГЕРОЙ, СРАЖАВШИЙСЯ В АНГЛИЙСКИХ ВВС, ВОЗВРАЩАЕТСЯ В ВАШИНГТОН, ЧТОБЫ ВОЗГЛАВИТЬ НОВОЕ ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ ИСТРЕБИТЕЛЬНОЙ АВИАЦИИ». Затем следовала статья в две колонки.

— Правда интересно? — воскликнула Энни.

— В высшей степени, — ответила Кэтрин. Она схватила газету и выбросила ее в мусорную корзину. — Давайте лучше поработаем!

Энни удивленно посмотрела на нее.

— Простите, — извинилась она. — Я… я… думала, что, раз он ваш друг, вам будет интересно.

— Он мне вовсе не друг, — поправила ее Кэтрин. — Скорее враг.

Заметив, что Энни крайне озадачена, Кэтрин предложила ей:

— Может быть, мы просто забудем о господине Дугласе?

— Конечно, — согласилась Энни с недоумением в голосе. — Я сказала ему, что, по-моему, вы будете довольны.

Кэтрин уставилась на нее.

— Когда?

— Когда он звонил сегодня утром. Он звонил три раза.

Кэтрин стоило огромного труда напустить на себя безразличный вид и спросить:

— А почему вы не сообщили мне об этом?

— Вы же велели мне не беспокоить вас, если он будет звонить. — Она недоуменно смотрела на Кэтрин.

— Он не оставил номер своего телефона?

— Нет.

— Хорошо.

Кэтрин вспомнила его лицо, эти большие темные дразнящие глаза.

— Хорошо, — еще раз сказала она более твердым голосом.

Кэтрин продиктовала несколько писем и, когда Энни вышла из комнаты, подошла к мусорной корзине, чтобы достать оттуда выброшенную газету. Она прочла все, что там было написано о Ларри. Он оказался первоклассным летчиком-истребителем, уничтожившим уже восемь самолетов противника. Его самого дважды сбивали над Ла-Маншем. Она нажала кнопку внутренней связи и предупредила Энни:

— Если господин Дуглас позвонит еще, я поговорю с ним.

После короткой паузы раздался голос Энни:

— Слушаюсь, мисс Александер.

В конце концов, не было никакого смысла грубить человеку. Кэтрин попросту извинится за свое поведение на киностудии и попросит, чтобы он больше ей не звонил. Ведь она собирается замуж за Уильяма Фрэзера.

Во второй половине дня она ждала очередного звонка Ларри. К шести часам вечера он так и не позвонил. «А чего ему звонить? — спросила себя Кэтрин. — Наверное, сейчас он укладывает к себе в постель с полдюжины других девиц. Тебе еще повезло. Связаться с ним — все равно что встать в очередь за мясом. Записываешь свой номер и ждешь, пока удастся подойти к прилавку».

Отправляясь домой с работы, она обратилась к Энни:

— Если завтра позвонит господин Дуглас, скажите, что меня нет.

Энни и бровью не повела.

— Слушаюсь, мисс Александер. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Войдя в лифт, Кэтрин задумалась. Она была уверена, что Билл Фрэзер собирается жениться на ней. Пожалуй, лучше всего предложить ему сделать это сейчас, немедленно. Сегодня вечером она попросит его обвенчаться с ней. Они проведут медовый месяц где-нибудь подальше от Вашингтона, а когда вернутся, Ларри Дугласа уже не будет в городе или вообще все изменится.

Двери лифта отворились на первом этаже, и в фойе она увидела Ларри Дугласа. Он стоял прислонившись к стене, в форме старшего лейтенанта, и на груди у него не было ни одной награды. Улыбаясь, он поспешил к ней.

— Ну как, в этом я выгляжу лучше? — весело спросил он.

Кэтрин в растерянности уставилась на него, и сердце у нее чуть не выпрыгнуло из груди.

— Ведь… ведь носить чужую форму не полагается по уставу.

— Да уж и не знаю, — честно признался он. — Я-то думал, что вы за все это отвечаете.

Он смотрел на нее сверху вниз, и она тихо сказала ему:

— Не нужно делать этого ради меня. Я хочу, чтобы вы оставили меня в покое. Я принадлежу Биллу.

— Где же ваше обручальное кольцо?

Кэтрин не стала отвечать и бросилась к выходу. Когда она добежала до дверей, он уже опередил ее и галантно распахнул их перед ней.

На улице он взял ее под руку. Кэтрин словно ударило током. Его прикосновение сжигало ее тело.

— Кэти… — попытался он заговорить с ней.

— Ради Бога, — в отчаянии перебила она его, — что вам от меня нужно?

— Все, — тихо ответил он. — Мне нужны вы.

— Но ведь это невозможно, — застонала она. — Мучайте кого-нибудь другого.

Кэтрин повернулась, чтобы уйти, но он потянул ее обратно.

— Что вы имеете в виду?

— Сама не знаю, — ответила Кэтрин, и глаза ее наполнились слезами. — Я несу чушь. У меня… у меня голова болит с похмелья. Я хочу умереть.

Ларри сочувственно улыбнулся:

— Я замечательно лечу похмелье.

Он повел ее в гараж, расположенный в здании.

— Куда мы идем? — спросила Кэтрин, умирая от страха.

— К моей машине.

Кэтрин подняла глаза, стараясь заглянуть ему в лицо, чтобы прочесть на нем радость победы. Однако сильное и необыкновенно красивое лицо Ларри выражало лишь участие и сострадание.

Служитель гаража вывел автомобиль желто-коричневого цвета с открытым верхом. Ларри помог Кэтрин залезть в машину, а сам нырнул на водительское место. Сидя рядом с Ларри, Кэтрин молча смотрела перед собой. Она понимала, что рушит свою жизнь, но ничего не могла с собой поделать. У нее было такое чувство, что все это происходит не с ней, а с кем-то другим. Кэтрин хотела сказать глупой и растерявшейся девочке, мчавшейся к своей погибели, что надо бежать прочь, но у нее не осталось сил.

— Едем к тебе или ко мне? — мягко спросил Ларри.

Она лишь безнадежно покачала головой.

— Мне все равно, — ответила она обреченно.

— Тогда ко мне.

Значит, у него все-таки есть чувства. А может быть, он боится тени Уильяма Фрэзера.

Кэтрин наблюдала, как Ларри спокойно и умело вел машину в потоке уличного движения. Нет, ему сам черт не страшен. Оттого-то он так и привлекателен.

Кэтрин изо всех сил старалась убедить себя, что она свободна, всегда готова отказать ему и в любой момент сумеет уйти. Разве позволительно любить Уильяма Фрэзера и в то же время так увлечься Ларри?

— Если это поможет, — тихо сказал он, — я тоже очень нервничаю.

Кэтрин взглянула на него.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Конечно, Ларри говорит неправду. Наверное, он шептал это всем своим жертвам, когда клал их в постель и соблазнял. По крайней мере он не злорадствует, не радуется чужому несчастью. Кэтрин больше всего мучило, что она предает Билла Фрэзера. Он для нее слишком дорог, чтобы причинять ему боль, а ведь Биллу будет очень больно. Она знала об этом и понимала, что поступает дурно и неразумно, но у нее уже не было своей воли.

Они въехали в красивый жилой квартал, расположенный на улице, окаймленной тенистыми деревьями. Ларри остановил машину у одного из многоквартирных домов.

— Вот мы и дома, — спокойно сказал он.

Кэтрин отдавала себе отчет в том, что ей предоставляется последний шанс отказаться и попросить Ларри оставить ее в покое. Она молча смотрела, как он подошел к двери и отпер ее. Кэтрин вылезла из машины и направилась к его дому.

Когда они входили к нему, Ларри помог Кэтрин снять пальто, и она задрожала.

— Тебе холодно? — спросил он.

— Нет.

— Хочешь выпить?

— Нет.

Он нежно обнял ее, и они поцеловались. Кэтрин казалось, что она сгорает на костре. Не говоря ни слова, Ларри повел ее в спальню. Они принялись молча и лихорадочно раздеваться. Голая, она легла на кровать, и Ларри приблизился к ней.

— Ларри…

Он закрыл ей рот поцелуем, и его руки коснулись ее тела, нежно двигаясь вниз и не пропуская ни одного его изгиба. Кэтрин стало так хорошо, что она забыла обо всем на свете. Ее руки тоже потянулись к Ларри, и она почувствовала, как сильно он возбужден, как напряжено у него все, как пульсирует кровь в его жилах. Лежа на ней, Ларри любовно и бережно пальцами открыл себе путь и вошел в нее. Кэтрин охватила непередаваемая радость, о которой она и мечтать не могла. Теперь они действительно были вместе и в небывалом ритме двигались все быстрее и быстрее, так, что сотрясалась вся комната, весь мир, вся Вселенная, и наконец произошел взрыв, ввергнувший обоих в пучину пьянящего экстаза. Какое невероятное, ошеломляющее путешествие! Все в нем было незабываемо: посадка, отъезд, прибытие. Оно положило начало чему-то новому в жизни Кэтрин. Обессилевшая, почти без чувств лежала она на кровати, крепко обнимая Ларри, не желая отпускать его и моля о том, чтобы это блаженство длилось вечно. Никакие книги, никакие рассказы не в состоянии передать этого. Кэтрин просто не могла поверить, что тело другого человека способно приносить такое счастье. Теперь она обрела покой, стала настоящей женщиной. Пусть ей даже не суждено увидеть Ларри еще раз, она до конца своих дней будет благодарна ему.

— Кэти!

Медленно и нехотя она повернулась к нему.

— Что? — Даже собственный голос показался ей более низким и зрелым.

— Не могла бы ты вытащить свои коготки из моей спины?

Она и не заметила, что впилась ему ногтями в тело.

— О, прости меня! — воскликнула Кэтрин и принялась рассматривать его спину, но Ларри схватил ее за руки и прижал к себе.

— Ничего страшного. Ты счастлива?

— Счастлива?

У нее задрожали губы, и, к своему ужасу, она расплакалась. Рыдания сотрясали ее тело. Он держал ее в объятиях, лаская и успокаивая. Пусть даст волю слезам, и все пройдет.

— Прости меня, — сказала она. — Сама не знаю, что со мной.

— Ты разочарована?

Кэтрин посмотрела на него и хотела тут же возразить, но заметила, что он просто дразнит ее. Ларри обнял Кэтрин, и они снова занялись любовью. На этот раз было еще лучше, чем в первый. Потом они лежали в постели, и Ларри рассказывал ей что-то, но она не вникала в слова. Ее зачаровывал звук его голоса, и для нее не имело значения, о чем Ларри говорил. Кэтрин знала, что отныне для нее существует только этот мужчина. Одновременно она отдавала себе отчет в том, что он никогда не будет принадлежать какой-то одной женщине, что, возможно, она его больше не увидит и что для него она лишь очередная победа на любовном фронте. Кэтрин вдруг осознала, что Ларри замолчал и внимательно наблюдает за ней.

— Ты же ни слова не слышала из того, что я говорил.

— Прости, — извинилась она. — Я грезила наяву.

— Мне бы следовало обидеться, — упрекнул он Кэтрин. — Тебя интересует только мое тело.

Она провела руками по его ровной и загорелой груди, а затем по животу и ниже…

— Я не специалист, — заметила она, — но мне кажется, что он чудесно справляется со своими обязанностями. — Она улыбнулась: — Он уже замечательно справился с ними.

Кэтрин хотела спросить его, доставила ли она ему удовольствие, но не решилась.

— Ты красива, Кэтрин.

Она затрепетала от этих слов, но все же ей было немного грустно. Ведь то, что он ей говорил, он тысячи раз повторял другим женщинам. Кэтрин спрашивала себя, как же он попрощается с ней, скажет: «Позвони как-нибудь» или «Я тебе позвоню». Может, он даже пару раз встретится с ней перед тем, как заняться какой-нибудь другой женщиной. Что ж, она сама во всем виновата. Она знала, на что идет. «Я шла на это с широко раскрытыми глазами и ногами. Что бы ни случилось, я никогда не должна винить его».

Ларри обнял ее и прижал к себе.

— А знаешь ли ты, Кэти, что ты особенная, редкая девушка?

«А знаешь ли ты, Элис, Сюзан, Маргарет, Пегги, Лана, что ты особенная, редкая девушка?»

— Я это сразу почувствовал, как только тебя увидел. Такого отношения у меня ни к кому раньше не было.

«Джэнет, Эвелин, Рут, Джорджия — и так до бесконечности».

Кэтрин спрятала голову у него на груди, не в силах сказать ни слова, крепко обняла его и молча прощалась с ним.

— Я хочу еще, — выпалил Ларри. — Знаешь, что я чувствую?

Кэтрин улыбнулась:

— Да, конечно, знаю.

Ларри усмехнулся:

— Дело в том, что ты — сексуальная маньячка.

Она посмотрела на него снизу вверх.

— Спасибо.

Он повел ее в душ и включил его. Затем снял с крючка на стене шапочку для душа, надел ее Кэтрин на голову и стал заправлять ее волосы под шапочку.

— Начали! — скомандовал Ларри и потащил Кэтрин под мощную водяную струю.

Он взял кусок мыла и стал намыливать ее тело — сначала шею, потом руки, медленно перешел на груди и, наконец, на живот и бедра. Кэтрин почувствовала сильное возбуждение в паху, отобрала у Ларри мыло и принялась покрывать мыльной пеной его тело — грудь, живот, пах. Кэтрин взяла в руку его орган, который рос и напрягался у нее на глазах.

Ларри раздвинул ей ноги и вошел в нее своим твердым членом. Кэтрин вновь охватил восторг. Она унеслась куда-то далеко-далеко, утопая в бьющей по телу струе. Все ее существо наполнилось нестерпимой радостью, и она закричала от полноты счастья.

Через некоторое время они оделись, сели в его машину и отправились в Мэриленд, где нашли ресторанчик, который еще работал в столь поздний час. Там они поужинали, заказав омары и шампанское.

В пять часов утра Кэтрин набрала номер домашнего телефона Уильяма Фрэзера. Она ждала, пока он возьмет трубку. С расстояния в сто двадцать километров, как из преисподней, до Кэтрин доносились долгие гудки. Наконец раздался сонный голос Фрэзера:

— Слушаю…

— Привет, Билл. Это Кэтрин.

— Кэтрин! Я весь вечер пытался тебе дозвониться. Где ты? С тобой все в порядке?

— У меня все прекрасно. Я в Мэриленде с Ларри Дугласом. Мы только что поженились.

Глава 8

Париж, 1941 год

Ноэль

Кристиан Барбе чувствовал себя глубоко несчастным. Маленький лысый сыщик сидел за своим рабочим столом с сигаретой в грязных, искрошившихся зубах и мрачно смотрел на лежащую перед ним папку. Содержащаяся в ней информация, вероятно, отнимет у него клиентку. Барбе брал с Ноэль за свои услуги бешеные деньги, но его огорчала не только предстоящая потеря дохода. Ему будет не хватать самой клиентки. Несмотря на то что он ненавидел Ноэль Паж, она была самой потрясающей женщиной из всех, с которыми ему доводилось иметь дело. В уме Барбе часто строил на ее счет самые фантастические планы, позволяющие ему подчинить Ноэль своей власти. Теперь же полученное от нее задание подходило к концу, и он больше не увидит ее. Он заставил Ноэль ждать в приемной, а сам в это время старался придумать, как выжать из нее побольше денег и найти зацепку для продолжения задания. Однако с большим сожалением Барбе пришел к выводу, что такой зацепки нет. Он вздохнул, погасил сигарету, подошел к двери и открыл ее. Ноэль сидела на черной кушетке из искусственной кожи. Барбе посмотрел на нее и на секунду оторопел. Непозволительно женщине быть такой красивой.

— Добрый день, мадемуазель, — сказал он. — Заходите.

Она вошла в его контору с грацией манекенщицы. Барбе было выгодно иметь среди своих клиентов такую известную личность, как Ноэль Паж, и он часто козырял ее именем. Это помогало ему привлекать новых клиентов. Кристиан Барбе был не из тех людей, для которых этические нормы что-то значат.

— Прошу вас, садитесь, — обратился к ней Барбе. — Коньяку? Аперитив?

В его фантастические планы входило напоить Ноэль до такой степени, чтобы она стала упрашивать его соблазнить ее.

— Нет, — ответила она. — Я пришла за информацией.

Эта сука могла бы выпить с ним ради последней встречи!

— Разумеется, — согласился Барбе. — У меня есть для вас целый ряд сообщений.

Он потянулся к столу и притворился, что изучает материалы в своей папке, которые давно знал наизусть.

— Во-первых, — начал он, — вашего друга произвели в капитаны и перевели в сто тридцать третью эскадрилью, которой он теперь командует. Она базируется в Колтисолле, Дакстфорд. Это в графстве Кембриджшир. Сначала они летали на… — Барбе нарочно говорил медленно, зная, что эти технические подробности ее не интересуют, — «харрикейнах» и «спитфайрах», а затем перешли на «марки V». Потом они пересели на…

— Это несущественно, — нетерпеливо перебила его Ноэль. — Где он сейчас?

Барбе ждал этого вопроса.

— В Соединенных Штатах Америки.

Он заметил ее реакцию, прежде чем она взяла себя в руки, и испытал животную радость.

— В Вашингтоне, округ Колумбия, — продолжал он.

— В отпуске?

Барбе отрицательно покачал головой.

— Нет. Он уволился из английских ВВС. Теперь он капитан армейской авиации США.

Барбе наблюдал, как Ноэль восприняла последние сведения, но по выражению лица было трудно определить ее чувства. Однако он еще не закончил. Своими грязными толстыми пальцами он вынул из папки газетную вырезку и протянул Ноэль.

— Думаю, что это вас заинтересует, — сказал он.

Барбе увидел, как Ноэль вдруг напряглась, словно заранее знала, что там написано. Вырезка была из нью-йоркской газеты «Дейли ньюс» и начиналась с заголовка: «Женитьба летчика истребительной авиации». Далее следовала фотография Ларри Дугласа вместе с невестой. Ноэль довольно долго смотрела на фотографию, а затем протянула руку за остальными материалами папки. Кристиан Барбе пожал плечами, высыпал содержимое своего досье в конверт и вручил его Ноэль. Когда он открыл рот, чтобы произнести свою «прощальную речь», Ноэль Паж заявила ему:

— Если у вас нет своего корреспондента в Вашингтоне, заведите его. Буду ждать от вас еженедельных сообщений.

Она тут же ушла, а Кристиан Барбе в полном замешательстве проводил ее взглядом.

Вернувшись домой, Ноэль отправилась в спальню, заперлась на ключ и достала из конверта вырезки. Она разложила их на кровати и стала внимательно изучать. Судя по фотографии, Ларри нисколько не изменился. Его образ запечатлелся в ее памяти даже четче, чем на снимке в газете.

Каждый день Ноэль вновь переживала проведенное с ним время. У нее было такое ощущение, что когда-то очень давно они вместе выступали в театре, сыграв в одной и той же пьесе главные роли. И теперь Ноэль по желанию воспроизводила в уме сцены из этого спектакля, сегодня — одну, завтра — другую, и так без конца. В результате она всегда помнила о Ларри, и его облик то и дело возникал у нее перед глазами.

Ноэль обратила внимание на его невесту. С фотографии на нее смотрела, улыбаясь, молодая интеллигентная женщина с красивым лицом.

Лицом врага, которого предстояло уничтожить вслед за Ларри.

Остаток дня Ноэль провела взаперти, не в силах оторваться от фотографии.

К вечеру в дверь спальни начал бешено стучать Арман Готье, однако Ноэль послала его к черту. Обеспокоенный ее настроением, он ждал в гостиной. Когда Ноэль наконец предстала перед ним, у нее был необычайно радостный вид, словно ей только что сообщили замечательную новость. Она не дала ему никаких объяснений, и, зная ее достаточно хорошо, Готье не решился ни о чем спрашивать.

Когда в тот же вечер они вернулись из театра и занялись любовью, она отдавалась ему с той необузданной страстью, которую проявляла в начале их знакомства. Лежа на кровати, Готье пытался понять красивую женщину, спавшую сейчас рядом с ним, но не находил разгадки ее поведению.

Ночью Ноэль приснился полковник Мюллер. Этот лысый альбинос из гестапо пытал ее каленым железом, выжигая свастику на ее теле. Он без конца задавал ей вопросы, но говорил так мягко и тихо, что Ноэль не улавливала смысла слов, а он все глубже и глубже вонзал в нее металл, и было такое чувство, что она сгорает на костре. Вдруг на столе пыток появился Ларри. От жгучей боли он кричал нечеловеческим голосом. Ноэль проснулась в холодном поту. Сердце бешено билось. Она потянулась к стоявшей у кровати лампе, зажгла ее, дрожащими пальцами закурила сигарету и попыталась успокоиться. Ноэль вспомнила об Исраэле Каце. Она представила его без ноги, которую отрубили топором. Сама она не видела его после их встречи в булочной-кондитерской, но консьерж передал ей, что Исраэль жив, хотя и очень слаб. Становилось все труднее прятать его, а ведь он был совершенно беспомощен. Гестапо усилило его поиски. Если предстоит вывезти Каца из Парижа, то нужно торопиться. Ноэль пока не сделала ничего такого, за что гестапо могло бы арестовать ее. Пока не сделала. Хотел ли Господь этим сном предостеречь ее? Не предупреждал ли он ее таким образом не оказывать помощи Исраэлю Кацу? Сидя на кровати, Ноэль думала о прошлом. Исраэль помог ей, когда она избавилась от ребенка. Он оказал ей неоценимую услугу в убийстве Ларриного отродья. Десятки людей содействовали ей в куда более важных вещах, но она не считала себя в долгу перед ними. Исраэль Кац никогда ни о чем ее не просил. Она должна помочь ему.

Ноэль прекрасно понимала, что это будет трудно. Полковник Мюллер уже подозревает ее. Она вспомнила свой сон и ужаснулась. Ей предстоит позаботиться о том, чтобы Мюллер ничего не сумел доказать. Исраэля Каца надо тайно переправить из Парижа. Но как? Ноэль была уверена, что все пути из города находятся под тщательным наблюдением. Установлен контроль за дорогами и рекой. Фашисты, конечно, свиньи, но свиньи толковые. Это дерзкое предприятие связано с риском для жизни, но Ноэль решила попытаться. Хуже всего было то, что она ни к кому не могла обратиться за помощью. Гестапо так запугало Армана Готье, что он дрожал как осиновый лист. Ноэль придется действовать в одиночку. Она подумала о полковнике Мюллере и генерале Шайдере. Если между ними вдруг развернется борьба, интересно, кто победит.

На следующий вечер после той беспокойной ночи, когда Ноэль приснился страшный сон, они с Арманом Готье отправились на званый ужин к богатому меценату Лесли Рокасу. Среди гостей было немало знаменитостей — банкиров, художников, политических деятелей и красивых женщин, которых, как догадалась Ноэль, позвали для приглашенных на ужин немцев. Готье заметил, что Ноэль чем-то озабочена. Он спросил ее, что случилось, но она не сказала ему, в чем дело.

За четверть часа до того, как приглашенных позвали к столу, появился еще один гость. Он неуклюже пролез в дверь, и стоило Ноэль увидеть его, как она поняла, что ее проблема практически решена. Ноэль подошла к хозяйке и попросила ее:

— Дорогая, будьте моей благодетельницей и посадите меня рядом с Альбером Элле.

Альбер Элле был крупнейшим французским драматургом. Ему пошел седьмой десяток. Он выделялся копной седых волос, огромной фигурой с широкими покатыми плечами и медвежьей походкой. Для француза он обладал слишком высоким ростом. Однако и без этого он привлекал всеобщее внимание своим необыкновенно безобразным лицом с зоркими зелеными глазами, которые ничего не оставляли без внимания. У Элле было чрезвычайно богатое воображение, и он написал более десятка пьес и киносценариев, имевших сногсшибательный успех. Он хотел, чтобы Ноэль сыграла главную роль в его новой пьесе, и послал ей один из экземпляров рукописи. Сидя теперь за столом рядом с ним, Ноэль сказала:

— Альбер, я только что прочла вашу пьесу, и она мне страшно понравилась.

Он просиял:

— Будете играть в ней?

Ноэль дотронулась пальцами до его руки.

— Дорогой мой, если б я только могла. Арман уже утвердил меня на главную роль в другой пьесе.

Элле сначала нахмурился, а потом покорно вздохнул:

— Дьявольщина! Ну ладно, когда-нибудь мы поработаем вместе.

— Я бы с радостью, — заверила его Ноэль. — Я люблю ваши пьесы. Меня всегда восхищает, как писатели придумывают интригу. Не могу понять, как вы это делаете.

Он пожал плечами:

— Точно так же, как вы играете на сцене. Ведь это наш хлеб, возможность зарабатывать на жизнь.

— Нет, — возразила Ноэль. — Такая широта воображения для меня чудо. Уж я-то знаю. Я ведь сама немного пишу.

— Неужели? — вежливо поинтересовался он.

— Да, но я зашла в тупик.

Ноэль глубоко вздохнула и обвела взглядом всех, кто сидел за столом. Гости увлеченно беседовали со своими соседями и не обращали на Ноэль никакого внимания. Она наклонилась к Альберу Элле и стала говорить тише:

— У меня героиня пытается вывезти своего любовника из Парижа. Его ищут фашисты.

— Ага.

Огромный человек, сидящий рядом с ней, стал поигрывать вилкой для салата, отбивая ею дробь на своей тарелке. Потом он сказал:

— Очень просто. Оденьте его в немецкую военную форму, и пусть он пройдет прямо через заставу.

Ноэль вздохнула и добавила:

— Тут есть одна сложность. Он ранен и не может ходить. Он потерял ногу.

Элле перестал отбивать дробь. Последовала долгая пауза, а затем он спросил:

— А как насчет баржи на Сене?

— Все баржи находятся под наблюдением.

— И все транспортные средства, покидающие Париж, обыскиваются?

— Да.

— Тогда надо устроить так, чтобы фашисты сами за вас все сделали.

— Каким образом?

— Ваша героиня, — поинтересовался он, не глядя на Ноэль, — привлекательна?

— Да.

— Предположим, — раздумывал он вслух, — что ваша героиня подружится с немецким офицером. Желательно повыше чином. Такое возможно?

Ноэль повернулась, чтобы посмотреть ему в глаза, но он отвел их.

— Да.

— Тогда все в порядке. Пусть она встретится с офицером. Они поедут куда-нибудь за пределы Парижа на выходные дни, а героя можно спрятать в багажнике. Разумеется, офицер должен занимать достаточно высокое положение, чтобы никто не вздумал обыскивать его машину.

— Если багажник будет заперт, — спросила Ноэль, — герой не задохнется?

Альбер Элле отхлебнул вина и погрузился в раздумье. Наконец он заявил:

— Не обязательно.

Он поговорил с Ноэль еще минут пять, стараясь, чтобы его не слышали окружающие, а потом пожелал ей удачи. При этом он по-прежнему избегал ее взгляда.

Ранним утром следующего дня Ноэль позвонила генералу Шайдеру. Ее соединили сначала с адъютантом, а потом с секретаршей генерала.

— Простите, кто спрашивает генерала Шайдера?

— Ноэль Паж.

Ей пришлось отвечать на этот вопрос уже в третий раз.

— Прошу прощения, но генерал сейчас на совещании. Его нельзя беспокоить.

Она колебалась.

— Могу я позвонить ему попозже?

— Он будет заседать весь день. Советую вам изложить свою просьбу в письме на имя генерала.

На секунду Ноэль представила себе, что будет, если она последует совету секретарши, и иронически улыбнулась.

— Не беспокойтесь, — сказала она. — Просто передайте ему, что я звонила.

Через час у нее раздался телефонный звонок. На проводе был Ганс Шайдер.

— Простите меня, — извинился он. — Эта идиотка только сейчас сообщила мне о вас. Я бы распорядился, чтобы вас соединяли прямо со мной, но мне и в голову не приходило, что вы можете позвонить.

— Это мне надо извиниться, — успокоила его Ноэль. — Я знаю, что вы очень занятой человек.

— Ничего страшного. Чем я могу вам помочь?

Ноэль сделала паузу, чтобы выиграть время и тщательно подобрать слова.

— Помните, что вы говорили о нас двоих, когда мы ужинали вместе?

После короткого молчания он ответил:

— Да.

— Я много о вас думала, Ганс. Мне бы очень хотелось увидеться с вами.

— Тогда не согласитесь ли поужинать со мной сегодня вечером? — В голосе у него вдруг появился какой-то особый пыл.

— Только не в Париже, — ответила Ноэль. — Если нам суждено быть вместе, пусть это случится подальше отсюда.

— Где? — спросил генерал Шайдер.

— Хорошо бы поужинать в каком-нибудь необычном месте. Вы слышали об Этрата?

— Нет.

— Это красивая деревенька в ста пятидесяти километрах от Парижа, недалеко от Гавра. Там есть старинная гостиница, где нам никто не помешает.

— Звучит великолепно, Ноэль. Сейчас мне не так-то легко вырваться, — добавил он извиняющимся тоном. — У меня тут в самом разгаре одно дело…

— Я понимаю, — прервала его Ноэль как можно холоднее. — Давайте встретимся как-нибудь в другой раз.

— Подождите! — последовала долгая пауза. — Когда вы свободны?

— В субботу вечером после спектакля.

— Я все устрою, — согласился он. — Мы сможем слетать…

— А почему не на машине? — спросила Ноэль. — Ведь так приятно прокатиться.

— Как пожелаете. Я буду ждать вас у театра в своем автомобиле.

Ноэль мгновенно приняла решение.

— Мне придется вернуться домой, чтобы переодеться. Не могли бы вы подъехать прямо к моему дому?

— Ваше слово — закон, моя дорогая. Итак, до субботнего вечера.

Через пятнадцать минут Ноэль переговорила с консьержем. Он выслушал ее и изо всех сил затряс головой, энергично протестуя против подобного плана.

— Нет, нет и нет! Я все передам нашему другу, мадемуазель, но он не согласится. Нужно быть круглым дураком, чтобы пойти на это! С таким же успехом он мог бы заявиться в гестапо и попросить там работу.

— Здесь не может быть провала, — убеждала его Ноэль. — Это придумал самый изобретательный человек во Франции.

Во второй половине того же дня, выходя из дома, Ноэль заметила прислонившегося к стене человека, который притворялся, что читает газету. Зима уже вступила в свои права, и на улице было свежо и сухо. Стоило Ноэль сделать несколько шагов, как человек с газетой выпрямился, отделился от стены и последовал за ней, держась на почтительном расстоянии. Ноэль шла размеренно, не спеша, часто останавливаясь перед витринами магазинов.

Через пять минут после ухода Ноэль на улице появился консьерж, посмотрел вокруг, желая убедиться, что за ним нет слежки, остановил такси и велел водителю ехать на Монмартр к магазину спортивных товаров.

Спустя два часа консьерж сообщил Ноэль:

— Он будет у вас в субботу вечером.

* * *

В субботу, отыграв спектакль, Ноэль увидела, что за кулисами ее ждет полковник Мюллер. От волнения мурашки забегали у нее по спине. Все было рассчитано по секундам, и любая задержка могла обернуться гибелью.

— Из зала я любовался вашей игрой, фрейлейн Паж, — сказал ей полковник Мюллер. — С каждым разом она становится все совершеннее.

Его вкрадчивый высокий голос заставил ее отчетливо вспомнить свой страшный сон.

— Благодарю вас, полковник. Простите, мне нужно переодеться.

Ноэль направилась в свою артистическую уборную. Мюллер засеменил за ней.

— Я пойду с вами, — заявил полковник.

Она вошла в уборную. Лысый альбинос не отставал ни на шаг. Он удобно устроился в кресле. Какое-то мгновение Ноэль колебалась, а потом принялась раздеваться прямо при нем. Мюллер бесстрастно наблюдал за ней. Она слышала, что он гомосексуалист, и это обстоятельство лишало ее грозного оружия — сексуального воздействия.

— Воробушек мне кое-что начирикал сегодня, — сказал полковник Мюллер. — Он попытается убежать сегодня вечером.

У Ноэль на секунду остановилось сердце, но она и виду не подала. Она стала снимать грим, чтобы выиграть время. Потом спросила:

— Кто собирается убежать сегодня вечером?

— Ваш друг Исраэль Кац.

Ноэль резко повернулась к нему и только тут сообразила, что сняла лифчик.

— Я не знаю никакого…

Она заметила, как победно засверкали его розовые глазки, и не попалась в ловушку.

— Постойте, — спросила она с притворным безразличием, — вы говорите о молодом враче, жившем при больнице?

— Ага, значит, вы все-таки помните его!

— Смутно. Он когда-то лечил меня от воспаления легких.

— И после самопроизвольного аборта.

Полковник Мюллер произнес эти слова характерным для него вкрадчивым высоким голосом. Ноэль вновь охватил страх. Раз гестаповцы копают так глубоко… Какая она дура, что влезла в это дело. Однако даже рассуждая таким образом, Ноэль понимала, что уже поздно идти на попятную. Машина пущена, и через несколько часов Исраэля Каца ждет либо свобода… либо смерть. А что будет с ней?

Полковник Мюллер продолжал:

— Вы утверждаете, что в последний раз видели Каца в кафе несколько недель назад.

Ноэль отрицательно покачала головой:

— Я никогда не говорила этого, полковник.

Полковник Мюллер посмотрел ей в глаза долгим взглядом, а затем нагло уставился на ее обнаженную грудь, живот и прозрачные трусики. Потом снова заглянул ей в глаза и вздохнул.

— Люблю красивое, — вкрадчиво начал он. — А если вдруг придется уничтожить эту красоту? И все из-за человека, который для вас ничего не значит. Как ваш друг собирается убежать, фрейлейн?

Было что-то жуткое в спокойствии его голоса. Ноэль внутренне содрогнулась. Она превратилась в Аннет, невинную и беспомощную героиню пьесы, которую играла на сцене.

— Я действительно не понимаю, полковник, о чем идет речь. Я бы хотела вам помочь, но не знаю как.

Полковник Мюллер долго гипнотизировал Ноэль своими воспаленными глазками, а затем вдруг резко встал.

— Я научу вас, как это сделать, фрейлейн, — вкрадчиво пообещал он. — И сам получу от этого большое удовольствие.

Он повернулся к двери и напоследок сказал:

— Кстати, я посоветовал генералу Шайдеру отложить эту поездку с вами.

Ноэль почувствовала, что теряет самообладание. Теперь уже нельзя предупредить Исраэля Каца.

— Полковники всегда вмешиваются в личную жизнь генералов?

— В данном случае нет, — с сожалением заметил полковник Мюллер. — Генерал Шайдер не собирается отказываться от своего рандеву.

Мюллер резко повернулся и вышел.

Ноэль проводила его взглядом. У нее бешено билось сердце. Она посмотрела на золотые часы, стоявшие на трюмо, и стала быстро одеваться.

Без четверти двенадцать Ноэль позвонил консьерж и сообщил, что генерал Шайдер уже едет к ее дому. Голос у консьержа дрожал от волнения.

— Машину ведет его шофер? — спросила Ноэль.

— Нет, мадемуазель, — четко ответил консьерж. — Он в машине вместе с генералом.

— Благодарю вас.

Ноэль повесила трубку и поспешила в спальню, чтобы еще раз проверить багаж. Ошибки быть не должно. Раздался звонок в дверь, и Ноэль направилась в гостиную, чтобы впустить гостя.

В коридоре стоял генерал Шайдер, а у него за спиной она увидела его шофера, молодого капитана. Генерал Шайдер не надел военную форму. В безукоризненном темно-сером костюме, тонкой голубой сорочке и черном галстуке он выглядел очень элегантно.

— Добрый вечер, — официально поздоровался он.

Генерал вошел внутрь, а затем кивком подал знак шоферу.

— Мои вещи в спальне, — сказала Ноэль, — вон там.

— Благодарю вас, фрейлейн.

Капитан скрылся в спальне. Генерал Шайдер подошел к Ноэль и взял ее за руки.

— Знаете, что весь день не давало мне покоя? — спросил он. — Мысль о том, что не застану вас, что вы передумаете. Каждый раз, когда звонил телефон, я боялся брать трубку.

— Я всегда держу свои обещания, — успокоила его Ноэль.

Она наблюдала за капитаном, который вынес из спальни ее большую коробку с гримом и сумку с одеждой.

— Есть еще что-нибудь? — поинтересовался он.

— Нет, — ответила Ноэль. — Это все.

Капитан взял вещи и вышел из квартиры.

— Вы готовы? — спросил генерал Шайдер.

— Давайте-ка выпьем на дорожку, — быстро предложила Ноэль.

Она поспешила к бару, где в ведерке со льдом стояло шампанское.

— Позвольте мне. — Генерал откупорил бутылку. — За что мы пьем? — спросил он.

— За Этрата.

Генерал многозначительно посмотрел на нее и сказал:

— За Этрата.

Они чокнулись и выпили. Ставя бокал на стол, Ноэль незаметно взглянула на свои часики. Генерал Шайдер что-то говорил ей, но она почти все пропускала мимо ушей. Голова у нее была занята тем, что в это время происходило внизу. Ей нужно вести себя очень осторожно. Спешка или промедление приведут к гибели. Не уцелеет никто.

— О чем вы думаете? — спросил Шайдер.

Ноэль тут же повернулась к нему.

— Ни о чем.

— Но вы меня не слушали.

— Простите. Вероятно, я думала о нас.

Она вновь повернулась к генералу и одарила его ослепительной улыбкой.

— Вы для меня загадка, — сказал он.

— Любая женщина — загадка.

— Но не такая, как вы. Я отказываюсь верить, что вы притворщица, и все-таки… — Он сделал жест рукой. — Сначала вы наотрез отказываетесь встретиться со мной, а теперь мы вдруг вместе собираемся за город.

— Вы жалеете об этом, Ганс?

— Конечно, нет. Только я все время спрашиваю себя: почему именно за город?

— Я уже объяснила вам.

— Да, конечно, — согласился генерал Шайдер, — это романтично. Но меня удивляет другое. Я считаю вас реалисткой, а не романтической женщиной.

— Что вы хотите этим сказать? — спросила Ноэль.

— Ничего, — легко ответил генерал. — Я просто размышляю вслух. Мне нравится решать задачки, Ноэль. Со временем я разгадаю вас.

Она пожала плечами:

— Решив задачу, вы потеряете к ней интерес.

— Поживем — увидим. — Он поставил на стол свой бокал. — Поедем?

Ноэль взяла бокалы, из которых они пили шампанское.

— Пойду положу их в раковину, — пояснила она.

Генерал Шайдер наблюдал, как она отправилась на кухню. Ноэль была одной из самых красивых и желанных женщин, и он решил овладеть ею. Однако это вовсе не означало, что он глуп или слеп. Ей что-то от него нужно. Генерал решил выяснить, что именно. Полковник Мюллер предупреждал его, что, судя по всему, она помогает опасному врагу рейха, а полковник Мюллер почти никогда не ошибается. Если он прав, Ноэль Паж, по-видимому, рассчитывает, что генерал Шайдер защитит ее от чего-то. В таком случае она просто не понимает образа мыслей немецкого военного, тем более такого, как он. Он без колебаний выдаст ее гестапо. Только сначала переспит с ней. Вот почему он ждал конца недели.

Ноэль вернулась из кухни. Лицо ее выражало беспокойство.

— Сколько вещей отнес вниз ваш шофер? — спросила она.

— Сумку с одеждой и большую коробку с гримом, — ответил генерал.

Ноэль состроила гримасу.

— О Боже! Извините, Ганс. Он забыл еще одну коробку. Вы не будете возражать, если мы и ее захватим с собой?

Он следил за тем, как Ноэль подошла к телефону, сняла трубку и сказала:

— Попросите, пожалуйста, шофера генерала снова подняться в квартиру. Нужно отнести вниз еще одну вещь. — Она повесила трубку. — Я знаю, что мы едем туда только на выходные, — Ноэль улыбнулась, — но я хочу доставить вам удовольствие.

— Если вы хотите доставить мне удовольствие, — заметил генерал Шайдер, — вам не стоит брать с собой много одежды.

Он взглянул на фотографию Армана Готье, стоявшую на рояле.

— А господину Готье известно, что вы отправляетесь со мной?

— Да, — солгала Ноэль.

Арман находился в Ницце, где вел с одним из продюсеров переговоры о съемках нового фильма. Так что ей не было никакого смысла тревожить его рассказами о своих ближайших планах. Раздался звонок в дверь, и Ноэль поспешила открыть ее. На пороге стоял капитан.

— Насколько я понимаю, требуется забрать еще что-то? — спросил он.

— Да, — сказала Ноэль. — Это в спальне.

Капитан кивнул головой и отправился в спальню.

— Когда вы должны вернуться в Париж? — поинтересовался генерал Шайдер.

Ноэль повернулась и посмотрела на него.

— Мне бы хотелось остаться там как можно дольше. Мы вернемся в понедельник к вечеру. У нас будут целых два дня.

Из спальни появился капитан.

— Прошу прощения, фрейлейн. Как выглядит эта вещь?

— Это большая круглая синяя коробка, — ответила Ноэль. — Она вновь повернулась к генералу. — Там мой новый халат, который я еще ни разу не надевала. Я берегла его для вас.

Она стала болтать чепуху, чтобы скрыть свою нервозность. Капитан опять пошел в спальню. Через несколько секунд он выглянул оттуда и сказал:

— Извините, но я не могу найти эту коробку.

— Давайте я сама найду ее, — предложила Ноэль.

Войдя в спальню, она принялась за поиски. Перерыв все шкафы, Ноэль возмутилась:

— Наверное, эта дура служанка куда-нибудь ее запрятала!

Втроем они облазили всю квартиру. Наконец генерал Шайдер нашел коробку в одном из стенных шкафов прихожей. Он поднял ее и удивился:

— Похоже, она пустая.

Ноэль тут же открыла коробку и заглянула внутрь. Там ничего не было.

— Проклятая кретинка! — закричала Ноэль. — Неужели она запихнула этот прекрасный новый халат в мой чемодан вместе с остальной одеждой? Только бы она его не испортила.

Ноэль глубоко вздохнула, чтобы как-то унять раздражение.

— У вас в Германии тоже такая морока со служанками?

— Полагаю, что служанки всюду одинаковые, — ответил генерал Шайдер.

Он пристально наблюдал за Ноэль. Она вела себя странно. Чересчур много разговаривала. Она поймала на себе его взгляд.

— При вас я чувствую себя школьницей, — пояснила Ноэль. — Уж и не помню, чтобы я когда-нибудь так нервничала.

Генерал Шайдер улыбнулся. Ах вот в чем дело! А может быть, она ведет с ним какую-то игру? Что ж, во всяком случае, скоро все прояснится. Он посмотрел на часы.

— Если мы немедленно не выедем, то прибудем на место очень поздно.

— Я готова, — согласилась Ноэль.

Она молила Бога, чтобы и все остальные были готовы. Когда они спустились на первый этаж и проходили через холл, консьерж был мертвенно-бледен. Ноэль подумала, что случился прокол. Она выразительно посмотрела на консьержа в надежде получить от него какой-то сигнал, но старик не успел подать ей знака, поскольку генерал быстро взял Ноэль под руку и повел к выходу.

Лимузин генерала Шайдера стоял прямо у подъезда. Багажник оказался закрытым. Прохожих на улице не было. Ноэль бросила последний взгляд на консьержа, но генерал подошел к ней вплотную и закрыл обзор. Уж не нарочно ли? Ноэль впилась глазами в закрытый багажник, но ничего не обнаружила. Несколько часов ей придется пребывать в неведении. Как же ей проверить, удался ли их план? Тревога ожидания становилась невыносимой.

— С вами все в порядке? — спросил генерал Шайдер с подозрением.

Ноэль почувствовала, что дело неладно. Нужно найти предлог, чтобы вернуться в подъезд и на несколько секунд остаться наедине с консьержем. Она заставила себя улыбнуться.

— Я совсем забыла, — спохватилась Ноэль. — Мне должен позвонить один из друзей. Я попрошу ему кое-что передать…

Генерал крепко сжал ей руку.

— У нас нет на это времени, — заметил он с улыбкой. — Теперь вы будете помнить только обо мне.

Шайдер повел ее к машине. Не прошло и минуты, как они уже были в пути.

* * *

Через пять минут после того, как генерал Шайдер увез в своем лимузине Ноэль, у ее дома раздался скрип тормозов, и из черного «мерседеса» выскочил полковник Мюллер с двумя гестаповцами. Он тут же посмотрел наверх, а затем обвел взглядом улицу.

— Они уехали, — сказал он.

Его подручные бросились в подъезд и позвонили консьержу. Дверь отворилась, и перед ними предстал до смерти напуганный старик. Они затолкали консьержа в его крохотную квартирку.

— Где фрейлейн Паж? — резко спросил полковник Мюллер.

Консьерж в ужасе уставился на него.

— Она… она ушла, — ответил старик.

— Это я и без тебя знаю, старый дурак! Куда?!

Консьерж беспомощно затряс головой.

— Не имею представления, месье. Я видел только, что она уехала с офицером.

— Она не сказала, где ее можно найти?

— Н-нет, месье. Мадемуазель Паж никогда не говорит мне о таких вещах.

Полковник Мюллер свирепо посмотрел на старика и повернулся к нему спиной.

— Они не могли далеко уехать, — сказал Мюллер своим подручным. — Немедленно свяжитесь со всеми заставами. Сообщите им, что я приказал задержать машину генерала Шайдера. Как только они это сделают, пусть немедленно позвонят мне!

Военные не разъезжали по Парижу в такое время, а потому на улицах почти не было транспорта. Машина Шайдера свернула на Западное шоссе, проходящее через Версаль. Понадобилось всего двадцать пять минут, чтобы добраться до пересечения магистралей, откуда расходятся пути на Виши, Гавр и Лазурный берег.

Ноэль казалось, что свершилось чудо и им удастся выбраться из Парижа, ни разу не нарвавшись на заставу. Ей следовало бы знать, что даже немцы с их хваленой деловитостью не в состоянии контролировать все ведущие из города дороги. Только она подумала об этом, как из темноты показалось дорожное заграждение. На шоссе замигали яркие красные огни. За ними поперек дороги стоял немецкий военный грузовик. Ноэль увидела на обочине шестерых немецких солдат и две французские полицейские машины. Лейтенант вермахта поднял руку, и лимузин Шайдера остановился. Лейтенант подошел к водителю.

— Выйдите из машины и предъявите документы!

Генерал Шайдер опустил боковое стекло и с раздражением обратился к проверяющему:

— Я — генерал Шайдер. Что здесь, черт возьми, происходит?

Лейтенант вытянулся по швам.

— Прошу прощения, генерал. Я не знал, что это ваша машина.

Генерал бросил взгляд на заграждение.

— Что случилось?

— Господин генерал, мы получили приказ проверять все машины, выезжающие из Парижа. Все дороги из города перекрыты.

Генерал повернулся к Ноэль.

— Проклятое гестапо! Извините, дорогая.

Ноэль почувствовала, что побледнела как мел, и была рада, что в машине темно. Тем не менее она взяла себя в руки и спокойно сказала:

— Ничего страшного.

Ноэль думала о грузе, лежащем в багажнике. Если ее план удался, то этим грузом должен быть Исраэль Кац, и через секунду его заберут. А вместе с ним и ее.

Лейтенант повернулся к шоферу.

— Прошу вас открыть багажник.

— Там только багаж, — запротестовал капитан. — Я сам все туда укладывал.

— Прошу прощения, капитан. Я выполняю приказ. Все автомобили из Парижа подлежат обыску. Открывайте багажник.

Чертыхаясь себе под нос, водитель открыл дверцу и стал вылезать из машины. У Ноэль лихорадочно заработал мозг. Нужно придумать что-то, чтобы не допустить обыска и при этом не вызвать подозрений. Водитель уже вышел из машины. Для раздумий не осталось времени. Ноэль украдкой взглянула на генерала Шайдера. От злости он сощурил глаза и сжал губы. Она повернулась к нему и простодушно спросила:

— Нам тоже выходить, Ганс? Нас будут обыскивать?

Ноэль видела, что он едва сдерживает гнев.

— Стойте! — Голос генерала был подобен удару хлыста. — Садитесь обратно в машину! — приказал он шоферу.

Затем Шайдер повернулся к лейтенанту и в ярости заорал:

— Скажешь всем, кто отдает тебе приказы, что они не относятся к генералам германской армии! Я не подчиняюсь приказам лейтенантов. Немедленно пропустить мою машину!

Несчастный лейтенант растерянно смотрел в лицо разъяренному генералу. Вытянувшись по швам, он отрапортовал:

— Слушаюсь, генерал Шайдер. — И дал команду водителю грузовика, перекрывшего шоссе, очистить путь.

— Поехали! — приказал генерал Шайдер.

И лимузин быстро исчез в темноте.

Ноэль слегка расслабилась и откинулась на спинку сиденья. Напряженность, сковавшая ее тело, постепенно стала спадать. Кризис миновал. Ей только хотелось выяснить, находится ли в багажнике Исраэль Кац. Жив ли он?

Генерал Шайдер повернулся к Ноэль, и она почувствовала, что его гнев уже не столь силен. К генералу возвращалось спокойствие.

— Примите мои извинения, — произнес он утомленным тоном. — У этой войны есть свои странности. Иногда приходится напоминать гестапо, что войны ведутся войсками.

Ноэль улыбнулась ему и взяла в руку его пальцы.

— А войска действуют под командованием генералов.

— Вот именно, — подтвердил он. — Войска действуют под командованием генералов. Я проучу полковника Мюллера.

Через десять минут после того, как машина Шайдера отъехала от заставы, раздался звонок из гестапо. Поступил приказ найти машину генерала.

— Она уже прошла заставу, — сообщил лейтенант и почувствовал, что его ждут большие неприятности.

Тут же на связь вышел полковник Мюллер.

— Давно? — спросил гестаповский офицер.

— Десять минут назад.

— Вы обыскали машину?

Лейтенанта охватил ужас.

— Нет, господин полковник. Генерал не позволил мне…

— Дьявольщина! В каком направлении он поехал?

От волнения лейтенант стал глотать слюну. Потом он заговорил тоном обреченного человека.

— Точно не знаю, — ответил он. — Мы находимся на пересечении магистралей. Он мог поехать внутрь страны, в Руан, или к морю, в Гавр.

— Завтра в девять утра явитесь в штаб-квартиру гестапо. Зайдете в мой кабинет.

— Слушаюсь, господин полковник, — ответил лейтенант.

Разъяренный полковник Мюллер бросил трубку и обратился к паре своих подручных:

— Быстро в Гавр. Возьмите мою машину. Будем брать Таракана!

* * *

В Гавр вела извилистая дорога, протянувшаяся вдоль берега Сены среди живописных холмов и плодородных равнин. Была безоблачная, звездная ночь.

Удобно расположившись на заднем сиденье лимузина, Ноэль и генерал мирно беседовали. Он рассказал ей о своей жене и детях, о том, как трудна семейная жизнь армейского офицера. Ноэль посочувствовала ему и объяснила, что актрисам тоже несладко приходится. Вокруг них так много фальши. Оба понимали, что это всего лишь игра, и старались не затрагивать в разговоре своих сокровенных чувств и мыслей. Ноэль каждый раз отдавала должное уму и интеллигентности сидящего рядом с ней мужчины. К тому же она сознавала, сколь опасно для нее участие в этой авантюре. Она знала, что Шайдер слишком умен, чтобы поверить в ее внезапное увлечение, и потому подозревает ее в корысти. Ноэль рассчитывала только на то, что сумеет перехитрить его в затеянной игре. Генерал лишь мельком упомянул о войне, но она надолго запомнила его слова.

— Англичане — странный народ, — заявил он. — В мирное время они совершенно несносны, но на войне творят чудеса. Английский моряк по-настоящему счастлив, только когда тонет его корабль.

Направляясь в деревеньку Этрата, они ночью приехали в Гавр.

— Можем мы остановиться здесь и перекусить? — спросила Ноэль. — Я умираю с голоду.

Генерал Шайдер утвердительно кивнул:

— Конечно, раз вы хотите. — Потом он громко приказал капитану: — Поищите ресторан, который работает всю ночь.

— Я уверена, что у причалов есть такой ресторанчик, — сказала Ноэль.

Капитан покорно повел машину в портовую часть города. Он подъехал к причалу, где стояло несколько грузовых судов. В соседнем квартале виднелась вывеска «Бистро».

Капитан открыл дверцу, и Ноэль вышла из машины. За ней последовал генерал Шайдер.

— Наверное, здесь открыто всю ночь. Бистро обслуживает портовых рабочих, — заметила Ноэль.

Она услышала звук мотора и обернулась. К лимузину приближался вилочный автопогрузчик. Он остановился рядом с машиной Шайдера. Из кабины вылезли двое мужчин в комбинезонах и шапочках с длинным козырьком, скрывавшим их лица. Один из них пристально посмотрел на Ноэль, затем достал инструменты и стал закреплять вилы. Ноэль почувствовала, что у нее засосало под ложечкой. Она ухватилась за руку генерала Шайдера, и они направились к ресторанчику. Ноэль оглянулась на шофера. Он спокойно сидел на водительском месте.

— Может быть, ему выпить кофе? — спросила Ноэль.

— Нет, пусть останется в машине, — ответил генерал.

Ноэль уставилась на него. Шофер не должен оставаться в машине. Если не вытащить его оттуда, все пропало. Однако Ноэль не решилась настаивать.

Они шли к кафе по грубому и неровному булыжнику. Ноэль вдруг оступилась, споткнулась и упала, резко вскрикнув от боли. Генерал Шайдер рванулся к ней и попытался поймать ее, чтобы она не ударилась о мостовую, но не успел.

— Как вы? — спросил он.

Увидев, что случилось, шофер вылез из машины и поспешил на помощь.

— Извините меня, — застонала Ноэль. — Я… я подвернула ногу. Может, у меня перелом?

Опытной рукой генерал проверил ее лодыжку.

— Нога не распухла. Пожалуй, это просто растяжение. Можете наступить на нее?

— Не… не знаю, — ответила Ноэль.

Тут подбежал шофер, и вдвоем мужчины подняли ее на ноги. Ноэль попробовала сделать шаг, но нога не слушалась.

— Простите меня, — жалобно сказала Ноэль. — Мне бы где-нибудь сесть.

— Помогите мне отвести ее туда, — обратился генерал Шайдер к шоферу, показывая на кафе.

Поддерживаемая ими с обеих сторон, Ноэль добралась до ресторанчика, и все трое вошли внутрь. В это время портовые рабочие уже орудовали у багажника лимузина.

— Вы уверены, что не хотите сразу поехать в Этрата? — спросил генерал.

— Нет, честное слово, сейчас все пройдет, — ответила Ноэль.

Хозяин ресторанчика повел их к угловому столику. Ноэль усадили на стул.

— Вам очень больно? — спросил генерал.

— Немножко, — ответила Ноэль, положив руку на его пальцы. — Не беспокойтесь. Это никак не отразится на моем поведении в Этрата. Мы чудесно проведем выходные, Ганс.

* * *

Когда Ноэль и генерал Шайдер сидели в кафе, полковник Мюллер вместе с двумя подручными на полной скорости мчался по улицам Гавра. Разбуженный посреди ночи глава местной полиции уже ждал гестаповцев у входа в полицейское управление.

— Один из жандармов обнаружил машину генерала, — доложил он. — Сейчас она стоит в районе порта.

Полковник Мюллер самодовольно улыбнулся.

— Везите меня туда, — приказал он.

Через пять минут автомобиль, в котором сидели гестаповцы и глава полиции, подкатил к причалу. Они вышли из машины и окружили лимузин Шайдера. В это время генерал, Ноэль и шофер покидали бистро. Шофер первым заметил, что вокруг лимузина собрались какие-то люди. Он поспешил к ним.

— Что случилось? — спросила Ноэль и тут же издалека по фигуре узнала полковника Мюллера. У нее мороз пошел по коже.

— Не имею представления, — ответил Шайдер и быстро направился к своей машине. Прихрамывая, Ноэль едва поспевала за ним.

— Что вы здесь делаете? — подойдя к лимузину, спросил генерал Мюллера.

— Сожалею, что помешал вашему отдыху, — довольно грубо ответил полковник. — Мне бы хотелось взглянуть на содержимое багажника вашей машины.

— Там только наши вещи.

Ноэль тоже подошла к мужчинам. Она заметила, что автопогрузчик уже уехал. Генерал и гестаповцы уставились друг на друга.

— Я вынужден настаивать, генерал. У меня есть все основания полагать, что в багажнике скрывается один из злейших врагов третьего рейха, находящийся в розыске, что ваша гостья — его сообщница.

Генерал Шайдер бросил долгий и пристальный взгляд на полковника, а затем подозрительно посмотрел на Ноэль.

— Не понимаю, о чем он говорит, — твердо заявила она.

Генерал перевел глаза на ее лодыжку и тут же принял решение, приказав шоферу:

— Откройте багажник!

— Слушаюсь, господин генерал!

Внимание присутствовавших было приковано к багажнику. Шофер взялся за ручку и повернул ее. Ноэль почувствовала, что сейчас упадет в обморок. Крышка медленно поползла вверх и наконец полностью открылась. Багажник был пуст.

— Кто-то украл наш багаж! — воскликнул шофер.

Полковник Мюллер побагровел от ярости:

— Он сбежал!

— Кто сбежал? — потребовал ответа генерал.

— Таракан! — брызжа слюной, ответил полковник Мюллер. — Еврей по имени Исраэль Кац! Его тайно вывезли из Парижа в багажнике этой машины.

— Это невозможно, — возразил генерал Шайдер. — Багажник был наглухо закрыт и заперт. Человек бы там задохнулся.

С минуту полковник Мюллер изучал багажник, а затем приказал одному из своих подручных:

— Залезайте внутрь.

— Слушаюсь, господин полковник.

Он покорно пополз в багажник. Полковник Мюллер захлопнул крышку и засек время. Четыре минуты все молча стояли и ждали. Каждый погрузился в свои мысли. Эти несколько минут показались Ноэль вечностью. Наконец полковник Мюллер открыл багажник. Сидевший там гестаповец потерял сознание. Генерал Шайдер повернулся к Мюллеру. Лицо генерала выражало бесконечное презрение.

— Если кто-то и прокатился в этом багажнике, — заметил Шайдер, — то из него вынули уже труп. Могу я еще что-нибудь сделать для вас, полковник?

Едва подавляя ярость и отчаяние, гестаповский офицер отрицательно покачал головой. Шайдер обратился к шоферу:

— Поехали.

Генерал помог Ноэль сесть в машину, и они отправились в Этрата.

Полковник Мюллер немедленно организовал в порту поиски беглеца. Таракана и след простыл. Еще ночью его взял на борт сухогруз, отплывший в Кейптаун, и теперь он был уже далеко в море. Через несколько дней в столе находок парижского вокзала Гар дю Нор нашелся пропавший из лимузина багаж.

Что же касается Ноэль и генерала Шайдера, то, проведя выходные в Этрата, они в понедельник вечером вернулись в Париж, и Ноэль успела попасть в театр к началу вечернего спектакля, в котором играла главную роль.

Глава 9

Вашингтон, 1941–1944 годы

Кэтрин

Кэтрин оставила работу у Уильяма Фрэзера на следующее утро после того, как вышла замуж за Ларри. В день ее возвращения в Вашингтон Фрэзер попросил ее пообедать с ним. Он выглядел совсем разбитым, и на душе у него было пусто. Он как-то сразу постарел. Однако Кэтрин больше не испытывала к нему никаких чувств, кроме жалости. Перед ней сидел высокий, симпатичный, но теперь уже чужой человек. Она чувствовала к нему расположение, но ей казалось невероятным, что она когда-то собиралась выйти за него замуж. Фрэзер вяло улыбнулся ей.

— Итак, ты стала замужней женщиной, — сказал он.

— Самой замужней женщиной в мире.

— Все произошло так внезапно. Меня… меня даже лишили шанса стать его соперником.

— У меня самой не было шанса, — честно призналась Кэтрин. — Просто так получилось.

— Да, Ларри — подходящий парень.

— Согласна.

— Кэтрин, — неуверенно начал Фрэзер, — ты ведь, в сущности, ничего о Ларри не знаешь, верно?

Кэтрин почувствовала напряжение во всем теле.

— Я знаю, что люблю его, Билл, — ответила она, не повышая голоса, — и уверена, что он любит меня. Для начала неплохо, так?

Он нахмурился и замолчал, все еще борясь с собой.

— Кэтрин…

— Что?

— Будь осторожна.

— Чего же мне бояться?

Фрэзер заговорил медленно, тщательно взвешивая каждую фразу. Он понимал, что одно необдуманное слово может оказаться для него роковым.

— Ларри не такой, как все.

— Какой же он? — спросила Кэтрин.

— Я хочу сказать, что он сильно отличается от других мужчин.

Тут он заметил, как изменилось выражение ее лица.

— О черт! — воскликнул он. — Не обращай на меня внимания.

Фрэзер жалко улыбнулся.

Кэтрин нежно взяла его за руку.

— Я никогда не забуду тебя, Билл. Надеюсь, мы останемся друзьями.

— Я тоже на это надеюсь, — заметил Фрэзер. — Ты окончательно решила уйти с работы?

— Ларри хочет, чтобы я уволилась. Он старомоден. По его мнению, мужья должны сами содержать своих жен.

— Если когда-нибудь передумаешь, — сказал Билл, — дай мне знать.

Затем, сидя за столом, они обсуждали служебные дела и прикидывали, кто бы мог занять место Кэтрин. Она понимала, что ей будет очень не хватать Билла Фрэзера. Кэтрин полагала, что мужчина, лишивший женщину невинности, всегда занимает особое место в ее жизни. Однако и без этого Билл многое для нее значил. Он был близким ей человеком и прекрасным другом. Кэтрин встревожило его отношение к Ларри. Билл словно собирался предупредить ее о чем-то, но передумал, потому что боялся нарушить ее счастье. Билл Фрэзер не был ни мелкой личностью, ни ревнивцем. Он на самом деле желал ей счастья. И все-таки Кэтрин не покидала уверенность, что он хотел ей что-то сообщить. Где-то в глубине души у нее было дурное предчувствие. Тем не менее, когда через час она встретилась с Ларри и он улыбнулся ей, она забыла обо всем и была счастлива, что вышла замуж за прекрасного, жизнерадостного человека.

* * *

Ни с кем Кэтрин не было так весело, как с Ларри. Каждый день превращался в своеобразное приключение, праздник. Каждую субботу они выезжали за город, устраивались в гостинице и посещали все сельские ярмарки. Они побывали в Лейк-Плэсиде, где спускались на санях с крутого ледяного склона, и в Монтоке, где ловили рыбу и катались на лодке. Кэтрин страшно боялась воды, потому что так и не научилась плавать, но Ларри убедил ее не думать об этом. Ведь с ним она могла чувствовать себя спокойно.

Ларри относился к ней с любовью и вниманием и совсем не замечал, что от него без ума другие женщины. Судя по всему, его интересовала только Кэтрин. Однажды во время их медового месяца в одном из антикварных магазинов Ларри обратил внимание на серебряную фигурку птицы, которая так понравилась Кэтрин, что он подарил ей похожую, но из хрусталя. Этот подарок положил начало будущей коллекции Кэтрин. В субботу вечером они отправились в Мэриленд отпраздновать трехмесячный срок их супружества и пообедали в ресторанчике, где побывали перед женитьбой.

На следующий день, в воскресенье, 7 декабря, японцы напали на Перл-Харбор.

* * *

В понедельник в тринадцать часов тридцать две минуты, менее чем через сутки после японского нападения, Соединенные Штаты объявили войну Японии. В это время Ларри находился на военно-воздушной базе Эндрюс. Кэтрин стало невмоготу сидеть одной в квартире. Она взяла такси и поехала к зданию Капитолия посмотреть, что же там происходит. Группы напиравших друг на друга людей старались протиснуться поближе к десяти — двенадцати портативным радиоприемникам, разбросанным в толпе, собравшейся на тротуарах. Кэтрин вдруг заметила, что к Капитолию подъезжает лимузин президента, сопровождаемый вереницей других автомобилей, и останавливается у южного входа в здание. Кэтрин стояла не так далеко и наблюдала, как из лимузина с помощью двух охранников вылез президент Рузвельт. Десятки полицейских бдительно следили за толпой и были готовы к любым неожиданностям. Кэтрин показалось, что большинство было настроено агрессивно, напоминая толпу линчевателей, которым не терпелось приступить к делу.

Через пять минут после того, как президент вошел в здание Капитолия, по радио стали передавать его речь в конгрессе на совместном заседании палаты представителей и сената. Голос президента звучал твердо и решительно. В нем чувствовались гнев и призыв к действию.

— Америка запомнит это нападение… Силы справедливости одержат верх… Победа будет за нами… Да поможет нам Бог.

Через пятнадцать минут конгресс практически единогласно принял совместную резолюцию № 254, согласно которой США объявляли Японии войну. Против голосовала только член палаты представителей от штата Монтана Джинетт Рэнкин. Таким образом, за резолюцию было подано 388 голосов и лишь один против. Выступление президента Рузвельта заняло всего десять минут и оказалось самой короткой речью по случаю объявления войны в истории американского конгресса.

Толпа у Капитолия приветствовала слова президента ревом одобрения, возмущением по поводу нападения японцев и обещаниями отомстить им. Наконец-то Америка зашевелилась.

Кэтрин смотрела на стоявших рядом с ней мужчин и женщин. Все они были в приподнятом настроении. Накануне точно так же чувствовал себя Ларри. Они походили на членов одного и того же клуба, убежденных в том, что война — это захватывающий спорт. Даже женщинам передался завладевший толпой нездоровый, стихийный азарт. Кэтрин вдруг захотелось посмотреть на них, когда мужчины уйдут на фронт. Ведь женщины останутся в одиночестве и с тревогой будут ждать вестей о своих мужьях и сыновьях. Кэтрин медленно повернулась и поплелась домой. На углу она заметила солдат с примкнутыми к винтовкам штыками.

Скоро, подумала она, вся страна наденет военную форму.

Это случилось быстрее, чем Кэтрин предполагала. В один день Вашингтон превратился в город, где все граждане носят военную форму цвета хаки.

Воцарилась предгрозовая атмосфера. Людей охватило какое-то болезненное возбуждение. Казалось, что мирная жизнь — всего лишь летаргический сон, дурман, сбивший человечество с толку и ввергнувший его в состояние скуки, и что только война позволит ему испытать подлинную радость бытия.

Ларри по шестнадцать — восемнадцать часов в сутки проводил на военно-воздушной базе, а иногда оставался там и на ночь. Он поведал Кэтрин, что обстановка в Перл-Харборе и Хикман-Филде гораздо серьезнее, чем полагает общественность. Внезапное нападение японцев увенчалось полным успехом, и военно-морской флот США, а также значительная часть их авиации практически уничтожены.

— Ты хочешь сказать, что мы можем проиграть войну? — спросила его пораженная Кэтрин.

Ларри задумчиво посмотрел на нее.

— Это зависит от того, как быстро мы сумеем подготовиться, — ответил он. — Все думают, что японцы просто забавные косоглазые карлики, но это несусветная чушь. Они — стойкие ребята, не боящиеся смерти. А мы — слабаки.

* * *

В ближайшие несколько месяцев создалось впечатление, что японцев не остановить. Газеты пестрели заголовками об их успехах. Они атаковали атолл Уэйк… подвергли артобстрелу Филиппинские острова, подготавливая вторжение на них… высадились на Гуаме… на Борнео… в Гонконге. Генерал Макартур объявил Манилу открытым городом, и попавшие в ловушку на Филиппинах американские войска капитулировали.

Как-то в апреле Ларри позвонил Кэтрин с базы и попросил ее встретиться с ним в центре города, чтобы пообедать и кое-что отпраздновать.

— Что отпраздновать? — спросила Кэтрин.

— Я скажу тебе это вечером, — ответил Ларри, в голосе которого чувствовалось волнение.

Когда Кэтрин повесила трубку, у нее возникло страшное предчувствие. Она перебрала в уме всевозможные поводы для торжества, но ей мерещилось одно и то же, и она боялась, что не выдержит.

В пять часов вечера того же дня Кэтрин, уже одевшаяся для посещения ресторана, сидела на кровати и смотрелась в зеркало трюмо.

«Я, наверное, ошибаюсь, — думала она. — Может быть, его повысили в чине. Вот это он и собирается отпраздновать. Или у него хорошие вести с фронта». Кэтрин пыталась убедить себя, что все хорошо, но не верила себе самой. Она изучала себя в зеркале, стараясь быть объективной. Ингрид Бергман, конечно, не стала бы проводить бессонные ночи, завидуя ее красоте. «Но все-таки, — решила она беспристрастно, — я привлекательна. У меня хорошая фигура. Я умная, веселая, покладистая, добрая, зажигательная женщина, — говорила она себе. — Почему же нормальный, настоящий мужчина изо всех сил старается оставить меня и рвется на фронт, чтобы найти там свою смерть?»

В семь часов Кэтрин вошла в ресторанный зал отеля «Уиллард». Ларри еще не было, и метрдотель проводил ее к столику. Она поклялась себе, что не будет пить, но тут же передумала и заказала мартини.

Когда официант принес его и Кэтрин взяла бокал, она заметила, что у нее трясутся руки. Кэтрин подняла голову и увидела, что к ней идет Ларри. Он пробирался между столиками, здороваясь с друзьями и знакомыми. От него веяло такой жизненной силой и здоровьем, что все невольно оборачивались и смотрели в его сторону. Наблюдая за ним, Кэтрин вспомнила, как он направлялся к ее столику в столовой «МГМ» в Голливуде. Только теперь она поняла, что знала его тогда так мало, и до сих пор сомневалась, представляет ли она себе его внутренний мир. Он подошел, нежно поцеловал ее в щеку.

— Прости, Кэти, я опоздал, — извинился он. — Весь день на базе творится что-то невообразимое.

Он сел, поздоровался с официантом, назвав его по имени, и заказал мартини. Если он и обратил внимание, что Кэтрин пьет спиртное, то не подал виду.

У Кэтрин душа разрывалась на части: «Скажи мне о своем сюрпризе! Открой мне, что мы празднуем!» Но она ни о чем не спрашивала. У венгров есть пословица: «Только дурак спешит выложить плохие новости». Она вновь отхлебнула мартини. Может, вовсе не венгры выдумали эту пословицу. Вероятно, Кэтрин Дуглас сама сочинила ее, чтобы защитить себя от страшного известия. Пожалуй, она слегка опьянела от мартини. Если предчувствие не обмануло ее, сегодня вечером она здорово напьется. Однако видя перед собой Ларри, с любовью смотрящего на нее, Кэтрин думала, что страхи напрасны. Ведь разлука с ней для него так же невыносима, как и для нее самой. Она только зря изводит себя. Глядя в его счастливое лицо, она верила, что он порадует ее какой-нибудь очень хорошей новостью.

Ларри наклонился к ней, по-детски улыбаясь, и взял ее за руку.

— Ни за что не угадаешь, в чем дело, Кэти. Я отправляюсь за океан.

У Кэтрин было такое чувство, что у нее перед глазами опустился тончайший занавес. Все стало выглядеть неестественно, как в тумане. Рядом с ней сидел Ларри. Он шевелил губами. Его лицо то появлялось, то исчезало, и не было слышно слов. Стены ресторана то сходились, то расходились. Она наблюдала за всем этим как зачарованная.

— Кэтрин! — Ларри тряс ее за руку.

Постепенно ее взгляд сосредоточился на нем, и все приняло обычный вид.

— Тебе плохо?

Кэтрин отрицательно покачала головой, сделала глотательное движение и нетвердым голосом сказала:

— Это замечательно. Со мной всегда бывает такое, когда я слышу хорошие новости.

— Надеюсь, ты понимаешь, что это моя обязанность?

— Да, понимаю.

«По правде говоря, проживи я хоть миллион лет, я все равно не поняла бы, милый. Но если я признаюсь тебе в этом, ты ведь возненавидишь меня, правда? Кому нужна жена-зануда? Жены героев должны с улыбкой провожать своих мужей на войну».

Ларри озабоченно смотрел на нее.

— Ты плачешь.

— Нет, — с негодованием возразила Кэтрин и с ужасом заметила, что она действительно плачет. — Мне просто надо привыкнуть к этой мысли.

— Мне дают эскадрилью, — похвастался Ларри.

— Неужели?

Кэтрин попыталась придать своему голосу как можно больше гордости за успехи мужа. У него будет своя эскадрилья. Когда он был маленьким мальчиком, ему, наверное, дарили игрушечную железную дорогу. Свою железную дорогу. Теперь мальчик подрос, и ему подарили собственную эскадрилью. И это уже не игрушка. С ней шутки плохи. Собьют, истечешь кровью и умрешь.

— Я хочу еще выпить, — заявила Кэтрин.

— Пожалуйста.

— Когда… когда тебе нужно отправляться?

— Не раньше следующего месяца.

Его ответ прозвучал так, как будто ему не терпится поскорее попасть за океан. Это было ужасно. Кэтрин казалось, что рушится вся ее семейная жизнь. На эстраде певец пел песню «Лечу на луну на крыльях из осенней паутинки…». «Из осенней паутинки, — подумала Кэтрин. — Моя семейная жизнь соткана из осенней паутинки».

— У нас еще уйма времени до моего отъезда, — успокаивал ее Ларри.

«Уйма времени для чего? — горько спрашивала себя Кэтрин. — Уйма времени, чтобы завести детей, свозить их в Вермонт на лыжную прогулку, состариться вместе?»

— Чем бы ты хотела заняться сегодня вечером? — спросил Ларри.

«Я пошла бы с тобой в окружную больницу и попросила, чтобы тебе ампутировали большой палец на ноге или проткнули барабанную перепонку». А вслух Кэтрин ответила:

— Пойдем домой и займемся любовью.

Она действительно жаждала этого.

* * *

Прошел месяц. Стрелки часов неумолимо бежали вперед, словно в кошмарной выдумке Кафки, дни превращались в часы, часы в минуты, и наконец наступил ужасный день, последний день Ларри в Вашингтоне. Кэтрин отвезла его в аэропорт. Ларри был разговорчив и весел. Она затихла, помрачнела и чувствовала себя несчастной. Последние минуты прошли в спешке… оформление… торопливый прощальный поцелуй… посадка в самолет, которому предстояло унести от нее Ларри… и взмах руки — знак расставания. Кэтрин стояла на летном поле и смотрела, как, разогнавшись, самолет поднимался в воздух, становился все меньше… меньше… превратился в едва заметную точку в небе… и исчез. Кэтрин целый час простояла, глядя ему вслед. Начало темнеть. Наконец она повернулась, пошла к машине и вернулась домой в пустую квартиру.

В течение года после нападения на Перл-Харбор союзники участвовали в десяти крупных сражениях с японцами на море и в воздухе. Союзные войска выиграли только три из них. Тем не менее две победы из трех — в битвах за атолл Мидуэй и остров Гуадалканал — оказались решающими.

Кэтрин до последней строчки прочитывала газетные сообщения о каждом сражении, а потом обращалась к Уильяму Фрэзеру за дополнительными подробностями. Она ежедневно писала Ларри, но получила от него первое письмо только через два месяца. Оно было волнующим и полным оптимизма. Письмо подверглось строгой цензуре, поэтому Кэтрин не знала, где он и чем занимается. Где бы он ни служил и какие бы задания ни выполнял, она чувствовала, что он, по-видимому, доволен своим положением. В долгие ночные часы, лежа в постели, Кэтрин ломала голову, стараясь понять, что же заставило Ларри отправиться на войну и рисковать жизнью. Нельзя сказать, чтобы он искал смерти. Кэтрин никогда не встречала человека, в котором было бы столько жизни. Наверное, это просто оборотная сторона медали. Жажда жизни в нем так сильна, что может полностью проявиться только в столкновении со смертью.

Кэтрин пообедала с Уильямом Фрэзером. Она знала, что он пытается пойти в армию, но в Белом доме решили, что на своем посту он принесет больше пользы. Фрэзер был страшно огорчен, но ни разу не упомянул об этом. Сидя сейчас за обеденным столом напротив Кэтрин, он спросил:

— Ларри пишет тебе?

— Да, на прошлой неделе я получила от него письмо.

— О чем он написал?

— Судя по его письму, война — это что-то вроде футбольного матча. Мы проиграли первую схватку, а теперь ввели в игру лучшие силы и добиваемся преимущества.

Фрэзер кивнул:

— Это похоже на Ларри.

— Но не похоже на войну, — спокойно заметила Кэтрин. — Война ведь не игра в футбол, Билл. Она унесет миллионы жизней.

— Когда участвуешь в войне, Кэтрин, — мягко возразил он, — лучше, мне кажется, относиться к ней как к футболу.

Еще раньше Кэтрин решила пойти работать. В армии создали женскую службу сухопутных войск. Поначалу Кэтрин думала поступить туда, но почувствовала, что может принести больше пользы на интеллектуальной работе. Она претендовала на нечто большее, чем вождение автомобиля и ответы на телефонные звонки. К тому же она слышала, что на женской службе всякое творится.

Обедая с Биллом Фрэзером, она обратилась к нему:

— Я хочу поступить на работу, чтобы хоть чем-нибудь помочь фронту.

Он взглянул на нее и согласился:

— У меня есть кое-что специально для тебя, Кэтрин. Правительство пытается продать облигации военного займа. Полагаю, что ты могла бы наладить это дело.

Через две недели Кэтрин приступила к работе. Ей предстояло организовать пропагандистскую кампанию по продаже облигаций военного займа с участием знаменитостей. Казалось, что это смехотворно просто. Однако вскоре выяснилось, что Кэтрин ожидает немало трудностей. Она убедилась, что звезды ведут себя как дети. Они от всей души хотели внести свой вклад в борьбу за победу над врагом, но были крайне безалаберны, необязательны и часто опаздывали. Приходилось то и дело менять расписание их поездок и выступлений. Нередко планы срывались не по их вине, а в связи с производством кинокартин, в которых они снимались, или нарушением графика съемок. Кэтрин постоянно курсировала между Вашингтоном, Голливудом и Нью-Йорком. Она привыкла к тому, что ей сообщали об очередной командировке за час до вылета самолета или отхода поезда, и успевала побросать в чемодан необходимую одежду. Она встречалась с десятками знаменитостей.

— Вы правда виделись с Кэри Грантом? — поинтересовалась секретарша Кэтрин после ее возвращения из Голливуда.

— Мы завтракали вместе.

— Он на самом деле такой обаятельный?

— Если б он умел себя подать, — ответила Кэтрин, — то был бы самым богатым человеком в мире.

Все вышло как-то само собой, почти незаметно для Кэтрин. Полгода назад Билл Фрэзер поведал ей, что у Уоллеса Тернера возникли трудности с выполнением одного из заказов на рекламу, которым Кэтрин когда-то занималась. Тогда она подготовила новую рекламную кампанию с использованием комических эффектов, и клиент остался очень доволен. Через несколько недель Билл попросил ее помочь с другим заказом. Не задумываясь, она пошла ему навстречу. Постепенно она стала проводить в его рекламном агентстве половину своего времени. Кэтрин взяла на себя работу над пятью-шестью заказами и успешно справилась с ней. Фрэзер назначил ей высокую зарплату плюс комиссионные. За день до Рождества, в полдень, Фрэзер зашел к ней в контору. Остальные сотрудники уже отправились домой, а Кэтрин заканчивала работу.

— Так увлеклась, что не можешь оторваться? — спросил он.

— Зарабатываю на жизнь, — улыбаясь, ответила она и с чувством добавила: — И довольно много. Спасибо тебе, Билл.

— Не благодари меня. Ты вполне заслуживаешь этих денег и еще кое-чего. Вот про это «кое-что» я и хочу с тобой поговорить. Я предлагаю тебе стать моим компаньоном.

Она удивленно посмотрела на него:

— Компаньоном?

— За последнее полугодие ты обеспечила нам половину новых заказов.

Фрэзер задумчиво глядел на нее и молча ждал ответа. Она поняла, как это для него важно.

— Считай, что у тебя есть компаньон.

У него просветлело лицо.

— Ты не представляешь себе, как я рад.

Фрэзер неуклюже протянул ей руку. Она замотала головой, возражая против такого жеста, обняла его и поцеловала в щеку.

— Теперь, когда мы сделались компаньонами, — сказала она игриво, — я могу поцеловать тебя.

Кэтрин почувствовала, что он старается крепче прижать ее к себе.

— Кэти, — начал он, — я…

Кэтрин приложила палец к его губам.

— Не говори ничего, Билл. Давай оставим все как есть.

— Ты же знаешь, что я так люблю тебя.

— И я тебя люблю, — тепло произнесла Кэтрин.

Ведь это не одно и то же, подумала она. Какая бездонная пропасть между «я так люблю тебя» и «я тебя люблю».

Фрэзер улыбнулся:

— Обещаю, что не буду надоедать тебе. Я уважаю твои чувства к Ларри.

— Спасибо, Билл. — Она слегка запнулась. — Не знаю, утешит ли тебя это, но знай, что, если мне суждено связать свою судьбу с кем-то еще, им будешь ты.

— Это огромное утешение. — Он широко улыбнулся. — От твоих слов я не засну всю ночь.

Глава 10

Париж, 1944 год

Ноэль

Уже в течение года Арман Готье не заговаривал с Ноэль о женитьбе. В начале их совместной жизни он считал себя хозяином положения. Теперь его роль в корне изменилась. Во время интервью для прессы вопросы задавали не ему, а Ноэль, и всюду, где они появлялись вместе, она оказывалась в центре внимания, Готье же оставался в тени.

Ноэль была идеальной любовницей. Она по-прежнему создавала ему все удобства, вела хозяйство, ухаживала за ним, и многие завидовали ему. Однако при этом он не знал ни минуты покоя. Готье понимал, что Ноэль никогда не будет полностью принадлежать ему, что она своенравна и непостоянна и что в один прекрасный день она исчезнет из его жизни так же внезапно, как появилась. Когда он вспоминал, что однажды она уже бросала его, ему становилось не по себе. Несмотря на весь свой ум, опыт, знание женщин и высокомерное отношение к ним, Готье был по уши влюблен в Ноэль. Он ночи не спал, ломая себе голову, чем бы порадовать ее, и, когда ему это удавалось, получал в награду улыбку, поцелуй или нечаянную радость секса. Стоило Ноэль взглянуть на другого мужчину, как Готье тут же охватывала ревность, но у него хватало ума не говорить ей об этом. Однажды после очередной вечеринки, на которой Ноэль увлеклась беседой с известным врачом, Готье разозлился и устроил ей сцену. Выслушав его гневную тираду, Ноэль спокойно ответила:

— Если тебе не нравится, что я разговариваю с другими мужчинами, я сейчас же соберу свои вещи и съеду с твоей квартиры.

С тех пор Готье перестал упрекать ее за чрезмерное, по его мнению, внимание к мужчинам.

* * *

В начале февраля Ноэль завела свой салон. В первое время по воскресеньям к ней приходили завтракать или обедать немногочисленные друзья, работавшие в театре. Однако вскоре слух о ее салоне прошел по всему Парижу, и круг его посетителей значительно расширился. У нее стали бывать политики, ученые и писатели. Салон посещали все, кого его завсегдатаи находили интересным. Ноэль была не только хозяйкой салона, но и его основной достопримечательностью. Всем хотелось поговорить с ней, поскольку она задавала умные вопросы и помнила полученные на них ответы. От политических деятелей Ноэль узнавала о политике, от крупных банкиров — о финансах. Один из ведущих искусствоведов познакомил ее с художественной жизнью Франции, и через некоторое время она уже знала всех известных художников, живущих в этой стране. О винах ей рассказал главный винодел барона Ротшильда, а Корбюзье научил ее разбираться в архитектуре. У Ноэль были лучшие в мире наставники, которые обрели в ее лице красивую и благодарную ученицу. Она умела слушать и все схватывала на лету.

Арману Готье казалось, что он видит принцессу в общении с ее министрами, но ему и в голову не приходило, что здесь он вплотную подошел к пониманию характера Ноэль, который навсегда останется для него загадкой.

Время шло, и Готье стал чувствовать себя спокойнее. Он полагал, что Ноэль уже встретилась со всеми, кто мог бы представлять для нее интерес, и никем из них не увлеклась.

Однако ей еще предстояло познакомиться с Константином Демирисом.

* * *

Константин Демирис правил империей, размерами и могуществом превосходящей большинство стран мира. У него не было ни титула, ни официальной должности, но он регулярно покупал и продавал премьер-министров, кардиналов, послов и королей. Он входил в тройку богатейших людей мира и обладал фантастической властью. Демирис владел самым большим торговым флотом, транспортной авиакомпанией, газетами, банками, сталелитейными заводами и золотыми рудниками. Он повсюду запустил свои щупальца, мертвой хваткой вцепившись в экономику десятка стран.

Он имел одну из богатейших в мире коллекций произведений искусства, собственный авиапарк и десятки квартир и вилл в различных уголках земного шара.

Это был смуглый широкоплечий человек с могучей грудной клеткой, толстым греческим носом и умными оливково-черными глазами. Он не интересовался одеждой и тем не менее всегда входил в число самых элегантно одетых мужчин. Поговаривали, что у него более пятисот костюмов. Где бы Демирис ни находился, он всегда шил одежду на заказ: костюмы — в Лондоне у «Хоуэз энд Кэртис», сорочки — в Риме у «Бриони», обувь — в Париже у «Далье Гранд», а галстуки — в десятках стран.

Демирис обладал редким даром притягивать к себе людей. Когда он где-нибудь появлялся, даже люди, не имевшие о нем представления, невольно оборачивались и смотрели на него. Газеты и журналы всего мира широко освещали его деятельность в сфере бизнеса и печатали массу сплетен о его личной жизни.

Пресса без конца цитировала его. Например, на вопрос одного из репортеров, помогают ли Демирису друзья в достижении успеха, он ответил: «Друзья нужны, чтобы добиться успеха. Для достижения небывалого успеха нужны враги».

Однажды его спросили, сколько у него служащих. «У меня нет служащих, — пояснил Демирис, — только прислужники; когда имеешь столько власти и денег, бизнес превращается в религию, а конторы — в храмы».

Он воспитывался в греческой православной церкви, но о религии, приобретшей организационные формы, отозвался так: во имя любви совершалось в тысячу раз больше преступлений, чем во имя ненависти.

Все знали, что он женат на дочери потомственного греческого банкира, что жена Демириса — привлекательная, элегантная дама и что, отправляясь на очередную увеселительную прогулку на своей яхте или развлекаясь на собственном острове, он редко берет с собой жену. В таких случаях ее заменяет красивая актриса, балерина или другая понравившаяся ему женщина. Любовные похождения Демириса были не менее увлекательны, чем его рискованные финансовые предприятия. Он переспал с десятком кинозвезд, женами своих лучших друзей, пятнадцатилетней писательницей, молодыми вдовушками, и даже ходили слухи, что однажды ему предложила себя группа монашенок, которой понадобились деньги на строительство женского монастыря.

О Демирисе было написано пять-шесть книг, но ни одной из них не удалось раскрыть его характера или объяснить причину его успеха. Будучи одним из самых известных общественных деятелей в мире, Демирис тщательно оберегал свою личную жизнь от постороннего вмешательства. Он лишь умело использовал укоренившийся в сознании общественности образ для сокрытия своей подлинной сущности. У него были десятки друзей из самых разных слоев общества, но он так и остался для них загадкой. Достоянием общественного мнения стали только основные факты его биографии. Демирис начал свой жизненный путь в Пирее в семье портового грузчика, у которого, помимо него, было еще четырнадцать детей. Семья жила впроголодь, и приходилось драться за каждый лишний кусок. Демирис всегда претендовал на большее, чем остальные, и добивался этого силой.

Уже в раннем детстве он приучился подсчитывать все. Он знал число ступенек, ведущих к Парфенону, за сколько минут можно дойти до школы, количество судов, стоящих в порту в тот или иной день. В его юном уме время автоматически делилось на промежутки, и он научился беречь его. В результате без особых усилий Демирис добился многого. У него проявился природный талант организатора, и он использовал его даже в мелочах. Все превращалось у Демириса в своеобразную игру, сводившуюся к тому, чтобы перещеголять умом окружающих.

Сознавая, что он умнее большинства своих соперников, Демирис не страдал чрезмерным тщеславием. Если красивая женщина соглашалась лечь с ним в постель, он ни на секунду не тешил себя мыслью о том, что ей нравится его внешность или характер, но он никогда не позволял себе терзаться этим. Весь мир представляет собой огромный рынок, и каждый человек — либо продавец, либо покупатель. Он понимал, что одних женщин привлекали его деньги, других — власть и лишь очень немногих — его ум и воображение.

Почти все встречавшиеся с ним люди преследовали корыстные цели: получить крупную сумму денег на благотворительную деятельность, обеспечить финансирование какого-нибудь проекта или просто устроить свои дела, пользуясь его дружбой и влиянием. Демирису доставляло удовольствие разгадывать истинные намерения осаждавших его «друзей», поскольку они очень редко бывали с ним искренни. Его аналитический ум приучил его не доверять поверхностной правде, и он всегда сомневался в том, что ему говорили, подозревая всех в обмане.

Репортерам, освещавшим его жизнь, позволялось видеть в нем лишь радушного и обаятельного хозяина и создавать образ утонченного, умудренного опытом светского человека. Им и в голову не приходило, что по своей природе Демирис был убийцей, отъявленным гангстером, готовым перерезать сопернику горло. Демирис никогда не забывал ни малейшего пренебрежения к его личности, и тех, кто становился его врагом, ждало суровое возмездие. Он наносил своим обидчикам удары во сто крат сильнее, чем получал сам. Часто они даже не знали об этом, поскольку математический склад ума позволял Демирису подстраивать им такие ловушки и опутывать их такой паутиной, из которых не могла выбраться ни одна жертва.

В шестнадцать лет Демирис впервые занялся бизнесом вместе с неким Спиросом Николасом, который был старше его. Демирис задумал открыть в порту небольшую закусочную для грузчиков, работавших в ночную смену, где собирался подавать им горячую пищу. Он и Спирос вложили в это предприятие одинаковые средства, но, когда дело разрослось, Николас вытеснил своего компаньона и все прибрал к рукам. Демирис не стал роптать на судьбу и попытался начать все сызнова.

В последующие двадцать пять лет Спирос Николас создал сеть мясокомбинатов, разбогател и добился большого успеха. Он женился, имел троих детей и стал одним из самых известных людей в Греции. Все эти годы Демирис терпеливо ждал, позволяя Николасу строить свою небольшую империю. Когда Демирис убедился, что Николас достиг предела своего успеха и счастья, вот тогда-то он и нанес ему удар.

Зная, что дела идут в гору, Николас решил не покупать больше мясо у других, а приобрести несколько животноводческих ферм и самому откармливать скот. Это позволило бы ему открыть розничную сеть мясных магазинов. Для осуществления подобного замысла потребовалось много денег. Константин Демирис владел банком, в котором Николас брал кредиты, и руководство банка охотно предоставляло ему деньги для расширения дела. При этом банк ссужал Николаса под низкие проценты, и устоять было трудно. Он по уши увяз в долгах, и в самый разгар реорганизации его предприятий банк потребовал погасить кредиты. Ошарашенный предприниматель запротестовал, доказывая, что сейчас не сможет выплатить долг. Тогда банк немедленно обратился в суд с требованием лишить должника права владения заложенной собственностью в пользу кредитора. Газеты Демириса на видном месте поместили сообщение о несостоятельности Николаса, после чего остальные кредиторы тоже потребовали у него возврата долгов. Николас обратился за помощью к другим банкам, но по непонятным ему причинам получил отказ. Ему пришлось объявить себя банкротом, и на следующий день он застрелился.

Однако чувство справедливости у Демириса представляло собой палку о двух концах. Если он никогда не прощал обиды, то всегда помнил об оказанной ему услуге. Хозяйка, которая кормила и одевала молодого Демириса за свой счет, поскольку бедность не позволяла ему заплатить ей, неожиданно стала владелицей жилого дома, так и не узнав, кто же ее благодетель. Девушка, пустившая к себе жить Демириса, когда он был без гроша в кармане, получила виллу и пожизненную пенсию. Человек, столь щедро одаривший ее, вновь пожелал остаться неизвестным. Люди, имевшие дело с Демирисом в его бытность молодым и честолюбивым бизнесменом, даже не представляли себе, чем обернется для них это случайное общение. Молодой и динамичный Демирис нуждался в помощи банкиров и юристов, капитанов судов и профсоюзов, политиков и финансистов. Одни поощряли его и помогали ему, другие — унижали и обманывали. Гордый грек помнил все заключенные им сделки, помнил до мелочей. Не было ни одной деловой операции, не оставившей следа в его душе. Его жена Мелина упрекала мужа в том, что он возомнил себя Богом.

— Нет человека, который бы не считал себя Богом, — возражал ей Демирис, — но не каждому дано им стать.

— Нельзя же отнимать жизнь у других людей, Коста.

— Можно. В этом и состоит справедливость.

— Это не справедливость, а месть.

— Иногда между ними нет разницы. Большинству удается творить зло безнаказанно. У меня есть возможность заставить их расплачиваться за это. Таким образом я восстанавливаю справедливость.

Ему нравилось придумывать своим противникам ловушки похитрее. Он целые часы проводил за этим занятием, изучая сильные и слабые стороны своих предполагаемых жертв и стараясь постичь их психологию.

Когда у Демириса было всего три небольших грузовых судна, ему понадобилась ссуда для пополнения своего флота. Пришлось обратиться за помощью к одному швейцарскому банкиру. Демирис отправился к нему в Базель. Банкир не только отказал ему, но и по телефону уговорил своих друзей-финансистов не давать денег молодому греческому выскочке. В конце концов Демирису удалось получить кредит в Турции.

Он ждал своего часа, чтобы отомстить банкиру. Подумав, Демирис пришел к выводу, что ахиллесовой пятой швейцарца является его алчность. В это время Демирис вел с арабом Ибн Саудом переговоры об аренде нового нефтяного месторождения на Аравийском полуострове. Аренда должна была принести компании Демириса сотни миллионов долларов.

Демирис поручил своим агентам доверительно сообщить о предстоящей сделке швейцарскому банкиру и предложить ему двадцатипятипроцентное участие в новой компании, если он внесет наличными пять миллионов долларов для приобретения соответствующего числа акций корпорации. В результате банкир смог бы заработать на этом деле более сорока пяти миллионов долларов. Он быстро проверил правомерность сделки и подтвердил свое участие в ней. Не имея такой суммы наличными, он тайком взял их в банке, поскольку не хотел ни с кем делиться как с неба свалившимся на него доходом. Оформление сделки было назначено на следующую неделю, и банкир надеялся, что за оставшееся время ему удастся возвратить деньги в банк.

Получив от банкира чек на сумму в пять миллионов долларов, Демирис объявил в газетах об отмене сделки, после чего стоимость акций корпорации резко упала. Банкир не смог покрыть недостачу, и в банке узнали о его незаконной операции. Тогда Демирис за бесценок скупил акции банкира и продолжил осуществление заключенной с арабом сделки. Акции вновь созданной компании пошли вверх. Банкира привлекли к суду за растрату и осудили на двадцать лет.

У Демириса оставалось еще несколько противников, с которыми ему предстояло свести счеты, но он не спешил. Ему нравилось предвкушать и тщательно готовить расправу. Это напоминало шахматную партию, а Демирис был превосходным шахматистом. Теперь у него уже не появлялось новых врагов, поскольку никто не мог позволить себе роскошь стать ему поперек дороги. Поэтому он отводил душу тем, что мстил своим старым обидчикам.

* * *

И вот такой человек появился однажды в воскресном салоне Ноэль Паж. Он на несколько часов остановился в Париже, и его знакомая, молодая женщина-скульптор, которую он навестил, предложила ему посетить салон Ноэль. Стоило Демирису взглянуть на нее, как он тут же загорелся страстью.

Не считая коронованных особ, недоступных дочери марсельского торговца рыбой, Демирис занимал, пожалуй, самое высокое положение в обществе. Через три дня после встречи с ним Ноэль, не предупредив администрацию, ушла из театра, собрала вещи и отправилась в Грецию к Демирису.

Поскольку Ноэль Паж и Константин Демирис пользовались широкой известностью, их отношения неизбежно стали международной сенсацией. Фотокорреспонденты и газетные репортеры постоянно пытались взять интервью у жены Демириса. Однако несмотря на сильное раздражение, Мелина Демирис держалась стойко и на все вопросы прессы отвечала одно и то же: у ее мужа много близких друзей во всем мире, и она не видит в этом ничего предосудительного. Своим возмущенным родителям она заявила, что у Косты и раньше были любовные истории и что эта связь, как и все предыдущие, постепенно сойдет на нет. Ее муж стал надолго уезжать по делам, и в газетах она видела его фотографии вместе с Ноэль, сделанные в Константинополе, Токио или Риме. Мелина Демирис была гордой женщиной, но решила снести это унижение, потому что действительно очень любила мужа. Она смирилась со своим положением, хотя и не могла понять, почему некоторым мужчинам нужно больше одной женщины и как это любящий свою жену муж способен спать с другой женщиной. Сама она скорее умерла бы, чем позволила чужому мужчине прикоснуться к ней. Мелина никогда не упрекала Константина, поскольку чувствовала, что это бесполезно и только больше оттолкнет мужа от нее. В конце концов, у них удачный брак. Она отдавала себе отчет в том, что в ней нет страсти, но никогда не отказывала мужу в половой связи и старалась доставить ему в постели как можно больше удовольствия. Если бы она вдруг узнала, как Ноэль занимается любовью с ее мужем, то была бы шокирована, а если бы увидела, как наслаждается этим он сам, то стала бы глубоко несчастной.

Демирису, которого, казалось бы, не удивишь женщинами, больше всего нравилось в Ноэль то, что она была для него нескончаемым сюрпризом. Ему, увлекающемуся решением сложных задач, Ноэль представлялась вечной загадкой, головоломкой, не подлежащей решению. Он никогда не встречал таких, как она. Ноэль принимала от него дорогие подарки, но была не менее счастлива, когда он ничего ей не дарил. Он купил ей роскошную виллу в Италии с видом на лазурный залив, но убедился, что с таким же успехом мог бы поселить ее в крохотной квартирке в старом районе Афин Плака.

В своей жизни Демирису довелось встречать немало женщин, которые старались использовать свои сексуальные возможности, чтобы управлять им в своих интересах. Ноэль же ни о чем его не просила. Некоторые женщины приходили к нему, чтобы купаться в лучах его славы, но с ней было все по-другому. Именно Ноэль притягивала к себе газетчиков и фотографов. Она сама по праву считалась звездой. Некоторое время Демирис тешил себя надеждой, что Ноэль попросту влюблена в него, но здравый смысл не позволил ему предаваться иллюзиям.

Поначалу из самолюбия он решил разбудить в ней чувства, растревожить душу и завладеть ее сердцем. Он попробовал добиться этого в постели, но впервые в жизни встретил женщину, лучше него постигшую науку любви. Ноэль превосходила его в сладострастии. Все, что он мог ей предложить на любовном ложе, она делала лучше и часто гораздо искуснее его. В конце концов он научился расслабляться в постели и испытывал наслаждение, которого не доставляла ему ни одна женщина. Ноэль была своеобразным феноменом, постоянно открывавшим Демирису что-то новое, и это пришлось ему по душе. Ноэль готовила не хуже любого из его поваров, которым он платил огромные деньги, и разбиралась в искусстве не меньше, чем специалисты, ежегодно получавшие от него щедрое вознаграждение за то, что подыскивали картины и скульптуры для его коллекции. Демирис с удовольствием слушал, как Ноэль беседовала с ними об искусстве, удивляя их глубиной своих познаний.

Демирис как-то приобрел картину Рембрандта. Когда ее привезли на остров Демириса, Ноэль проводила там лето. На острове находился и молодой искусствовед, раздобывший картину.

— Это один из самых замечательных шедевров великого мастера, — заявил он, показывая картину.

Действительно, полотно, изображавшее мать и дочь, было написано с величайшим искусством. Сидя в кресле и попивая греческий анисовый ликер, Ноэль молча рассматривала картину.

— Великолепная вещь, — подтвердил Демирис и повернулся к Ноэль. — Тебе нравится?

— Прелесть, — согласилась она и обратилась к искусствоведу: — Где вы ее нашли?

— Я обнаружил ее у одного частного торговца предметами искусства в Брюсселе, — с гордостью ответил он, — и уговорил его продать картину мне.

— Сколько вы заплатили за нее? — спросила Ноэль.

— Двести пятьдесят тысяч фунтов стерлингов.

— Она стоит того, — заметил Демирис.

Ноэль взяла сигарету, и молодой человек бросился к ней с зажигалкой.

— Благодарю вас, — сказала она и взглянула на Демириса. — Все-таки было бы лучше, Коста, если бы он купил картину непосредственно у ее владельца.

— Не понял, — встрепенулся Демирис.

— Если это подлинник, — пояснила Ноэль, — то он взят из имения герцога Толедского в Испании. Ведь картина поступила оттуда? — спросила она.

Искусствовед побледнел.

— Я… я не знаю, — заикаясь, пробормотал он. — Торговец ничего не говорил мне об этом.

— Да бросьте вы! — прикрикнула на него Ноэль. — Вы утверждаете, что купили картину за такие огромные деньги, даже не поинтересовавшись, как она попала к торговцу. Да кто вам поверит?! В имении герцога картину оценили в сто семьдесят пять тысяч фунтов. Кого-то просто нагрели на семьдесят пять тысяч.

Ноэль оказалась права. Молодого человека и торговца обвинили в преступном сговоре, отдали под суд и посадили в тюрьму, а Демирис вернул картину. Когда он позднее задумался над этим эпизодом, то самое большое впечатление произвела на него не осведомленность Ноэль в вопросах искусства, а ее честность. Ведь при желании она могла бы просто отвести искусствоведа в сторону, пригрозить шантажом и поделить с ним деньги. Вместо этого она открыто бросила жулику вызов и без всякой задней мысли разоблачила его в присутствии Демириса. В знак благодарности он подарил ей очень дорогое изумрудное ожерелье, но она приняла его без особых восторгов, словно он преподнес ей не драгоценность, а обычную зажигалку. Демирис настаивал, чтобы Ноэль повсюду ездила с ним. Он никому не доверял в делах и потому вынужден был сам принимать все решения. Он часто обсуждал с ней деловые вопросы и убедился, что и здесь Ноэль оказывает ему значительную помощь. Она прекрасно разбиралась в том, что творится в мире бизнеса, и уже сам факт, что Демирису было с кем поделиться своими сомнениями, нередко помогал ему принять правильное решение. Со временем Ноэль так хорошо изучила его дела, что не уступала в этом никому, кроме нескольких юристов и финансовых советников Демириса. Раньше у Демириса было сразу несколько любовниц, но теперь одна Ноэль вполне удовлетворяла его, и постепенно он бросил всех остальных. Они спокойно приняли свою отставку, потому что Демирис щедро вознаградил их.

У него была яхта длиной сорок один метр, на которой стояли четыре дизельных двигателя компании «Дженерал моторс». Ее команда состояла из двадцати четырех человек. На борту находились два быстроходных катера и гидросамолет. Был там и плавательный бассейн с пресной водой. На яхте имелись двенадцать прекрасно оборудованных кают для гостей и одна большая, украшенная картинами и антиквариатом, — для хозяина.

Когда Демирис развлекал гостей у себя на яхте, Ноэль неизменно отводилась роль хозяйки. Если он улетал или отплывал на свой остров, то всегда брал с собой Ноэль, а Мелина оставалась дома. Демирис внимательно следил за тем, чтобы Ноэль не попадалась его жене на глаза, но, вне всякого сомнения, Мелина знала, с кем ее муж проводит время.

Где бы Ноэль ни появлялась, повсюду к ней относились как к особе королевской крови. В конце концов, ей просто воздавали должное. Маленькая девочка, некогда смотревшая на свой флот из окна грязной квартирки в Марселе, добралась теперь до крупнейшего флота в мире. Однако Ноэль безразлично относилась к богатству и высокому положению Демириса. На нее производили большое впечатление его ум и сила. У него были интеллект и воля гиганта, и по сравнению с ним все казались слабаками и трусами. Ноэль догадалась, что он неумолим и жесток, но это ее только возбуждало, поскольку она сама была такой.

Ноэль постоянно предлагали главные роли в театре и кино, но ее это не интересовало. Она и сейчас играла главную роль, но только в своей собственной жизни, и это было гораздо увлекательнее, чем мог бы сочинить самый талантливый драматург или сценарист. Она обедала с королями, премьер-министрами и послами, и все они старались угодить ей, поскольку она пользовалась расположением Демириса. Они тонко намекали Ноэль на свои нужды и обещали ей золотые горы, если она им поможет.

Однако у Ноэль уже были золотые горы. Лежа в постели с Демирисом, она рассказывала ему, о чем ее просили эти люди, и, пользуясь ее сведениями, Демирис составлял представление об их нуждах, силе и слабостях. Потом он оказывал на них соответствующее давление, и деньги текли к нему рекой, приумножая его огромное богатство.

* * *

Свой собственный остров доставлял Демирису большую радость. Когда он купил его, это был кусок голой земли, который он превратил в рай. На вершине холма выросла роскошная вилла, в которой он теперь жил. Вокруг нее разместился десяток очаровательных коттеджей для гостей. Кроме того, здесь появились охотничий заповедник, искусственное пресноводное озеро, зоопарк, бухта, где стояла на якоре яхта, аэродром. На острове проживали восемьдесят слуг и охрана, не пускавшая сюда непрошеных гостей. Ноэль нравилась уединенность острова, и, когда на нем не было посетителей, она наслаждалась одиночеством. Это льстило Демирису, поскольку он полагал, что Ноэль предпочитала оставаться наедине с ним. Он поразился бы, узнав, какое важное место в ее жизни занимал другой мужчина, о существовании которого Демирис даже не подозревал.

* * *

Ларри Дуглас находился в это время за тридевять земель от Ноэль. Он участвовал в боях, считавшихся военной тайной, на островах, названия которых держались в секрете, и тем не менее Ноэль знала о нем больше его жены, с которой он довольно регулярно переписывался. По крайней мере раз в месяц Ноэль отправлялась в Париж для встречи с Кристианом Барбе, и крохотный лысый близорукий сыщик всегда имел при себе последние сведения о Ларри.

Когда Ноэль первый раз вернулась во Францию, чтобы повидаться с Барбе, а затем попыталась уехать назад, у нее возникли трудности с выездной визой. Ее продержали на пограничном пункте пять часов, но в конце концов разрешили позвонить Константину Демирису. Через десять минут после ее разговора с Демирисом к ней поспешил немецкий офицер и принес ей пространные извинения. Ноэль выдали особую визу, и с тех пор ее пропускали свободно.

Коротышка с нетерпением ждал очередной встречи с Ноэль. Он зарабатывал на ней огромные деньги, но предвкушал еще большую наживу. Барбе обрадовался связи Ноэль с Константином Демирисом. Он понимал, что эта новая связь может принести ему баснословное богатство. Прежде всего ему предстояло убедиться, что Демирис не подозревает об интересе своей любовницы к Ларри Дугласу. Затем нужно было выяснить, какие именно сведения представляют для Демириса наибольшую ценность. Тогда у Барбе появится возможность продать их ему или же шантажировать Ноэль. Достаточно пригрозить ей, что некоторые материалы из его папки попадут к Демирису, и она станет платить Барбе за его молчание. Перед сыщиком открылись широкие возможности, но он отдавал себе отчет в том, что затеял опасную игру и должен быть очень осторожен. Ноэль щедро оплачивала его услуги, и он мог позволить себе купить у своих информаторов любые сведения о Ларри Дугласе. Таким образом, Барбе составил на него полное досье.

В то время как жена Ларри доставала из конверта со штемпелем полевой почты письмо мужа, Кристиан Барбе докладывал Ноэль:

— Он летает в составе четырнадцатой авиагруппы сорок восьмой эскадрильи истребительной авиации…

Кэтрин читала письмо Ларри: «…Могу тебе только сказать, детка, что нахожусь в районе Тихого океана…»

Кристиан Барбе продолжал:

— Они базируются на острове Тарава недалеко от Гуама…

«…Я очень скучаю по тебе, Кэти. Положение улучшается. Подробностей сообщить не могу. У нас теперь есть самолеты получше японских «зеро»…»

— Ваш друг летает на «П-38», «П-40» и «П-41».

«…Я рад, что ты нашла себе дело в Вашингтоне, только будь мне верна, детка. У меня все в порядке. Для тебя есть кое-что новенькое. Когда встретимся, ты поймешь, в чем дело…»

— Вашего друга наградили «Крестом за летные заслуги» и произвели в подполковники.

Кэтрин думала о своем муже и молилась, чтобы он остался цел и невредим, а Ноэль внимательно следила за каждым шагом Ларри и тоже просила Бога уберечь его от смерти. Война скоро кончится, и Ларри Дуглас вернется домой. Вернется к ним обеим.

Глава 11

Вашингтон, 1945–1946 годы

Кэтрин

В мае 1945 года Германия подписала акт о безоговорочной капитуляции. Союзники победили. Тысячелетнему правлению третьего рейха пришел конец. Тот, кто знал о страшном уроне, понесенном американцами в Перл-Харборе, видел, как Дюнкерк чуть не стал английским Ватерлоо, руководил действиями английских ВВС и понимал, каким беспомощным окажется Лондон в случае массированного нападения «Люфтваффе», отдавал себе отчет в том, что только ряд чудесных случайностей позволил союзникам добиться победы. Эти люди помнили, что все висело на волоске и что война могла закончиться для союзников плачевно. Силы зла едва не победили. Все это было настолько чудовищно и так явно противоречило христианской этике, где добро всегда побеждало зло, что кое у кого просто не хватало мужества взглянуть правде в глаза, и, поблагодарив Бога за исход войны, они спрятали свои грубые ошибки от потомства в кипах документов, помеченных грифом «Совершенно секретно».

Теперь внимание мира было приковано к Дальнему Востоку. Японцы, эти смешные косоглазые карлики, до последней капли крови защищали каждую пядь своей земли. Казалось, что война с Японией будет затяжной и дорогостоящей.

И вот 6 августа американцы сбросили атомную бомбу на Хиросиму. Масштабы вызванных ею разрушений просто не укладывались в сознании. Всего за несколько минут погибла большая часть населения одного из крупнейших городов Японии. За весь средневековый период человечества войны и болезни унесли меньше жизней, чем одна бомба.

Через три дня, 9 августа, была сброшена вторая атомная бомба, на этот раз на Нагасаки. Последствия оказались еще ужаснее, чем в Хиросиме. Цивилизация действительно зашла слишком далеко — научилась убивать людей со скоростью несколько миллионов жизней в секунду. Даже японцы не смогли вынести этого. 2 сентября 1945 года на линкоре «Миссури» генерал Макартур принял от представителей японского правительства безоговорочную капитуляцию Японии. Вторая мировая война окончилась.

Когда эта новость разнеслась по свету, весь мир на мгновение замер, а затем благодарно и бурно приветствовал ее. В городах и селах планеты от всей души праздновали конец войны, надеясь, что отныне войны навсегда исчезнут из жизни человечества.

На следующий день каким-то чудом — он так и не объяснил Кэтрин, как ему это удалось, — Билл Фрэзер дозвонился до Ларри Дугласа, который находился на одном из островов в южной части Тихого океана. Фрэзер хотел сделать Кэтрин сюрприз. Он попросил ее подождать его в конторе, чтобы потом вместе пойти обедать. В 2 часа 30 минут дня Кэтрин связалась с ним по системе внутренней связи.

— Когда ты меня накормишь? — спросила она. — Приближается время обеда.

— Сиди на месте, — ответил Фрэзер. — Буду у тебя через минуту.

Через пять минут он по селектору сообщил ей:

— Тут тебе звонят по первому каналу связи.

Кэтрин взяла трубку.

— Слушаю!

Мужской голос спросил:

— Госпожа Ларри Дуглас?

— Да, — ответила озадаченная Кэтрин. — Кто это?

— Прошу вас, подождите минуточку.

В трубке что-то пронзительно завыло, потом снова затрещало, и она услышала знакомый голос:

— Кэти?

У нее сильно забилось сердце. Она сидела молча, не в силах вымолвить ни слова.

— Ларри, это ты?

— Да, детка.

— О, Ларри! — Она расплакалась, и ее вдруг охватила дрожь.

— Как ты там, дорогая?

Кэтрин впилась ногтями себе в руку, стараясь вызвать боль и таким образом прекратить свою внезапную истерику.

— Хорошо, — ответила она. — Ты где?

— Если я скажу тебе об этом, нас разъединят, — ответил он. — Я в районе Тихого океана.

— Довольно близко! — Она попыталась говорить спокойно. — У тебя все в порядке, дорогой?

— У меня все отлично.

— Когда ты собираешься домой?

— Могу отправиться сию же секунду, — пообещал он.

У Кэтрин глаза вновь наполнились слезами.

— Ладно, тогда давай сверим часы.

— Ты что, плачешь?

— Ну конечно, плачу, дурачок. Хорошо, что ты не видишь, как у меня по лицу течет тушь. О, Ларри, Ларри…

— Я все время скучал по тебе, детка, — признался он.

Кэтрин вспомнила о долгих ночах, выраставших в недели, месяцы, годы, которые она провела в одиночестве, без него, без его объятий, без его сильного и прекрасного тела, без его поддержки, защиты и любви. И она сказала:

— Мне тоже так тебя не хватало.

Вновь в трубке раздался чужой мужской голос:

— Простите, полковник, но мы вынуждены вас прервать.

Полковник!

— Ты не сказал мне, что тебя повысили в чине.

— Я боялся, что это вскружит тебе голову.

— Любимый мой, я…

Их разъединили. Уставившись на телефон, Кэтрин продолжала сидеть за рабочим столом. Потом она уронила голову на руки и заплакала.

Через десять минут по системе внутренней связи к ней обратился Фрэзер:

— В любое время я готов идти с тобой обедать, Кэти.

— Теперь я готова идти с тобой куда угодно, — весело согласилась она. — Дай мне только пять минут.

Кэтрин от всей души улыбнулась, подумав о том, какую большую услугу оказал ей Фрэзер и сколько крови ему это стоило. Он был для нее самым дорогим человеком на свете. Разумеется, после Ларри.

Кэтрин столько раз живо представляла себе, как Ларри возвращается домой, что, когда наступил день его приезда, у нее уже не осталось сил для волнения. Билл Фрэзер объяснил ей, что Ларри скорее всего прибудет на военно-транспортном самолете, которые в отличие от рейсовых пассажирских не имеют строгого графика полетов. Вы просто узнаете, когда вылетает такой самолет, и стараетесь попасть на борт. Не обязательно даже знать его точный маршрут. Главное, чтобы он летел в нужном вам направлении.

В тот день Кэтрин не выходила из дому и ждала Ларри. Она пыталась читать, но не могла сосредоточиться. Она сидела и слушала по радио последние известия, думая о том, что к ней наконец возвращается Ларри, теперь уже навсегда. К полуночи его еще не было. Кэтрин решила, что теперь он появится только на следующий день. У Кэтрин слипались глаза, и она легла спать.

Она проснулась оттого, что кто-то положил руку ей на плечо. Открыв глаза, она увидела, что у кровати стоит Ларри, ее Ларри, и, наклонившись, смотрит на нее. Его похудевшее и загорелое лицо озаряет широкая улыбка. Кэтрин тут же бросилась к нему в объятия, и прилив бурной радости, охватившей все ее существо, мгновенно унес все тревоги, одиночество и боль последних четырех лет. Кэтрин обнимала его так крепко, что, казалось, вот-вот сломает ему ребра. Ей хотелось, чтобы эта минута длилась вечно, и она никак не желала отпускать его.

— Полегче, дорогая, — взмолился Ларри, выбрался из ее объятий и улыбнулся: — В газетах это выглядело бы забавно: «Пилот возвращается с войны к жене и погибает в ее объятиях».

Кэтрин зажгла свет, все до одной лампы, чтобы как можно лучше видеть Ларри, пожирать его глазами. У него стало более мужественное лицо. Вокруг глаз и рта появились морщинки. И все-таки никогда он не казался ей таким красивым.

— Я хотела встретить тебя, — залепетала Кэтрин, — но не знала, где тебя встречать. Я звонила в управление армейской авиации, но там мне ничего не смогли сказать. Поэтому я просто ждала здесь и…

Ларри подошел к ней и закрыл рот поцелуем. Он целовал ее крепко и жадно. Кэтрин думала, что и у нее появится неуемная жажда физической близости с ним, но этого не произошло. Она очень любила Ларри, и все же ей было вполне достаточно просто сидеть и беседовать с ним, вместо того чтобы заниматься любовью, на чем он очень настаивал. Кэтрин так долго прятала свои чувства, что они опустились куда-то на дно ее души, и требовалось время, чтобы они снова поднялись на поверхность.

Однако Ларри не давал ей опомниться. Срывая с себя одежду, он говорил ей:

— Боже мой, Кэти, как я мечтал об этой минуте. Просто с ума сходил. Ты только посмотри на себя. С тех пор как я уехал, ты стала еще красивее.

Он стоял перед ней голый. У Кэтрин было такое ощущение, что ее подталкивает к кровати некий незнакомец. Хотелось, чтобы Ларри дал ей возможность привыкнуть к его возвращению домой, к его наготе. Но он уже забирался на нее, как-то вдруг, безо всякой ласки, стараясь войти в нее силой, но она понимала, что не готова к этому. Он буквально разрывал ее, ей было больно, и она кусала руку, чтобы не кричать, пока он лежал на ней, совокупляясь, как дикое животное.

Ее муж вернулся домой.

* * *

С благословения Фрэзера следующий месяц Кэтрин не ходила на работу, и они с Ларри почти все время проводили вместе. Она готовила ему его любимые блюда, они слушали пластинки и вели бесконечные разговоры, стараясь наверстать проведенные в разлуке годы. По вечерам они ходили в гости или в театр, а когда возвращались, занимались любовью. Ее тело теперь привыкло к нему, и он вновь сделался для нее пылким, всегда возбуждавшим любовником. Почти всегда.

Кэтрин боялась себе признаться в том, что Ларри как-то изменился. Он все больше требовал и все меньше давал. В постели муж по-прежнему ласкал ее перед тем, как заняться любовью, но ласкал машинально, по привычке, словно отбывал повинность. Потом он набрасывался на нее. Именно набрасывался, овладевал ею свирепо и жестоко. Это походило на месть, и Кэтрин казалось, что Ларри за что-то ее наказывает. После каждого полового сношения у нее было такое чувство, будто ее сильно избили, оставив на теле кровавые ссадины. В душе она пыталась оправдать его тем, что он так долго жил без женщин.

Время шло, но поведение Ларри в постели оставалось прежним, и в конце концов половая неудовлетворенность заставила Кэтрин искать другие причины изменений в его характере. Она пыталась беспристрастно взглянуть на Ларри, невзирая на то что он был ее обожаемым мужем. Кэтрин видела перед собой высокого, прекрасно сложенного черноволосого мужчину с обворожительными темными глазами и необыкновенно красивым лицом. Нет, пожалуй, красивым его уже не назовешь. Наблюдая за этим отдалявшимся от нее человеком, она невольно приходила к выводу, что он превращается в безжалостного и холодного эгоиста. И все-таки Кэтрин не доверяла себе, считая свои подозрения смехотворными. Ведь это же ее умный, добрый и любящий Ларри.

Она с гордостью знакомила мужа со своими друзьями и сослуживцами, но они раздражали его. В гостях он держался в стороне и весь вечер пил в одиночестве. У Кэтрин сложилось впечатление, что Ларри и не стремится к общению. Однажды она спросила его: почему?

— А зачем? — огрызнулся он. — Где, черт возьми, были эти толстосумы, когда я там подставлял свою задницу под пули?

Кэтрин не раз заговаривала с ним о его планах на будущее. Раньше она полагала, что он захочет остаться в армейской авиации. Однако, вернувшись домой, Ларри сразу же ушел с военной службы.

— Только дураки идут в армию. Там один путь — в могилу, — заявил он.

Казалось, что он пародирует сам себя. Кэтрин уже слышала от него подобную фразу во время их первой встречи в Голливуде. Только тогда он говорил в шутку.

Кэтрин решила посоветоваться с Биллом Фрэзером. Она рассказала ему о своих бедах, умолчав лишь о самых интимных вещах.

— Не знаю, будет ли тебе легче, — сочувственно начал Фрэзер, — если я скажу, что сейчас миллионы женщин во всем мире сталкиваются с той же проблемой, что и ты. В сущности, все очень просто, Кэтрин. Ты замужем за человеком, которого не знаешь.

Кэтрин молча взглянула на него.

Фрэзер принялся набивать трубку, а затем закурил ее.

— Нельзя вернуть время. Ларри уже не тот, что был четыре года назад. Слишком много воды утекло с тех пор. Ты сама стала другой. Изменился и Ларри. Очень важную роль в браке играют совместная жизнь, общие интересы. Если супруги живут вместе, они и переживают все вместе. Только так укрепляются их семейные узы. Вам предстоит вновь обрести почву под ногами.

— Билл, даже наш разговор на эту тему представляется мне вероломством.

Фрэзер улыбнулся.

— Я ведь первым узнал тебя, — напомнил он ей. — Ты не забыла об этом?

— Нет, не забыла.

— Уверен, что Ларри думает то же самое, — продолжал Фрэзер. — Четыре года он провел в обществе четырех тысяч мужчин, а теперь ему нужно привыкнуть жить с женщиной.

Она улыбнулась:

— Ты, как всегда, прав. Наверное, мне просто хотелось, чтобы кто-нибудь сказал мне об этом.

— Все считают, что умеют помогать раненым, — размышлял Фрэзер, — но бывают душевные раны. Их не так-то легко залечить.

Тут он заметил, что Кэтрин изменилась в лице.

— Все не так уж страшно, — спохватился Фрэзер. — Я просто говорил о тех ужасах войны, с которыми сталкивается солдат на поле боя. Если он не круглый дурак, это сильно меняет его мировоззрение. Ты меня понимаешь?

Кэтрин утвердительно кивнула головой. Все дело в том, насколько изменилось мировоззрение Ларри.

* * *

Когда Кэтрин наконец вернулась на работу, в агентстве встретили ее с радостью. Первые три дня она не отрываясь знакомилась с новыми рекламными кампаниями, составляла планы выполнения недавно поступивших заказов и подгоняла хвосты. Она трудилась с раннего утра до позднего вечера, наседая на составителей рекламных объявлений, споря с художниками и успокаивая взволнованных заказчиков. Она любила свою работу и прекрасно справлялась с ней.

Возвращаясь домой с работы очень поздно, она видела, что Ларри ждет ее. Поначалу она спрашивала его, чем он занимался в ее отсутствие, но он всегда уходил от ответа, и она перестала приставать к нему с вопросами. Между ними выросла стена, и Кэтрин не знала, как сломать ее. Ларри обижался на каждое ее слово, и они постоянно ссорились по пустякам. Время от времени они обедали с Фрэзером, и Кэтрин из кожи вон лезла, чтобы Ларри было приятно и весело за столом. Она не хотела, чтобы Фрэзер заметил, что в ее семейной жизни что-то не ладится. Но Кэтрин все-таки пришлось признаться себе, что она терпит неудачу в семейной жизни. Частично она винила в этом себя. Кэтрин все еще любила Ларри. Он ей очень нравился внешне, она любила его тело, бережно хранила воспоминания об их прошлой совместной жизни, но знала, что, если он и дальше будет вести себя так, они погубят друг друга.

Как-то раз Кэтрин обедала с Уильямом Фрэзером.

— Ну, как Ларри? — спросил он.

У нее сработал условный рефлекс, и она чуть не сказала «прекрасно», но осеклась.

— Ему нужна работа, — откровенно призналась Кэтрин.

Фрэзер откинулся на спинку кресла и понимающе кивнул.

— Он нервничает, что не работает?

Она колебалась, но ей не хотелось лгать.

— Он не хочет работать где попало, — ответила она осторожно. — Ему нужна работа по душе.

— Согласился бы он вновь летать?

— Он отказывается возвращаться в армию.

— Я имел в виду работу на пассажирских авиалиниях. У меня есть друг в компании «Пан-Америкэн». Они с удовольствием возьмут человека с таким огромным опытом, как у Ларри.

Кэтрин задумалась над его предложением, стараясь поставить себя на место Ларри. Больше всего на свете он любил летать. Ведь нет ничего лучше, чем заниматься любимым делом.

— Это… это было бы замечательно, — робко начала она. — Ты уверен, что сумеешь это устроить, Билл?

— Постараюсь, — ответил он. — Почему бы тебе сначала не поговорить с Ларри?

— Я поговорю. — Кэтрин с благодарностью взяла его руку. — Я так тебе признательна.

— За что?

— За то, что ты всегда помогаешь мне в трудный момент.

Он положил руку на ее пальцы.

— Это входит в круг моих обязанностей.

Когда вечером Кэтрин рассказала Ларри о предложении Фрэзера, муж ответил:

— С тех пор как я вернулся домой, это лучшее из того, что мне предлагали.

Через два дня он договорился с Карлом Истмэном о встрече в штаб-квартире компании «Пан-Америкэн». Кэтрин погладила мужу костюм, выбрала ему рубашку и галстук и так начистила его ботинки, что в них можно было смотреться как в зеркало. Ларри поцеловал ее, по-мальчишески улыбнулся и отправился в «Пан-Америкэн».

Какой он все-таки ребенок, подумала Кэтрин. Он раздражителен, вспыльчив и груб, но при желании может быть любящим и великодушным.

В агентстве ей предстояло многое сделать, но она не могла думать ни о чем, кроме деловой встречи Ларри. Ведь речь шла не только о том, чтобы он получил работу. На карту поставлено нечто большее. Она понимала, что от предстоящей встречи зависит судьба их брака. Это был самый длинный и трудный день в ее жизни.

* * *

Штаб-квартира компании «Пан-Америкэн» находилась в современном здании на углу Пятой авеню и Пятьдесят второй улицы. У Карла Истмэна был просторный, хорошо обставленный кабинет, и, судя по всему, он занимал в компании высокий пост.

— Заходите, садитесь, — пригласил он Ларри, когда тот открыл дверь его кабинета.

Истмэн оказался человеком лет тридцати пяти с длинным, узким лицом и проницательными светло-карими глазами, которые видели посетителя насквозь. Он предложил Ларри сесть на диван, а сам расположился на стуле напротив него.

— Кофе?

— Нет, благодарю вас.

— Насколько я понимаю, вы хотите у нас работать.

— Если есть место.

— Место есть, — подтвердил Истмэн, — но дело в том, что на него претендуют много отчаянных парней. Черт знает что происходит. Армейская авиация готовит массу способных молодых людей для полетов на самых сложных на сегодняшний день машинах. Однако когда они выполнят свою миссию, и выполнят ее отлично, армия посылает их ко всем чертям. Там им не могут предоставить работу. Вы просто не поверите, какие специалисты осаждают нас. Пилоты высшего класса, такие же асы, как вы. Есть только одна вакансия на тысячу претендентов. Все другие компании, занимающиеся перевозкой пассажиров, находятся в таком же положении.

Ларри почувствовал разочарование.

— Тогда почему же вы пригласили меня к себе?

— По двум причинам. Во-первых, за вас попросили сверху.

Ларри начинал злиться:

— Я не нуждаюсь…

Истмэн подался вперед.

— Во-вторых, у вас прекрасный послужной список.

— Благодарю вас, — сдержанно заметил Ларри.

Истмэн изучающе смотрел на него.

— Вы, наверное, знаете, что вам придется пройти переподготовку. Это все равно что вернуться в школу.

Ларри не мог понять, куда Истмэн клонит.

— Я не боюсь этого, — осторожно сказал он.

— Вам предстоит окончить курс обучения в нью-йоркском аэропорту Ла-Гуардиа.

Ларри выжидающе кивнул.

— Наземная подготовка займет месяц, а затем еще месяц учебных полетов.

— Вы летаете на «ДС-4»? — спросил Ларри.

— Совершенно верно. Когда пройдете переподготовку, мы возьмем вас штурманом. На учебной базе вам будут платить триста пятьдесят долларов в месяц.

Ему дали работу! Этот сукин сын уел его, напомнив о тысяче претендентов на его место. Но он получил его! И чего было так волноваться? Ни у кого в армейской авиации нет такого послужного списка, как у него.

Ларри улыбнулся:

— Не возражаю для начала работать штурманом. Но ведь я пилот, Истмэн. Когда я могу сесть за штурвал?

Истмэн опять вздохнул:

— На всех авиалиниях есть профсоюзы. Мы не исключение. Только выслуга лет дает право на продвижение по службе. Многие ждали дольше вас. Хотите попытаться?

Ларри утвердительно кивнул.

— Мне нечего терять.

— Верно, — согласился Истмэн. — Я оформлю вас. Разумеется, вам придется пройти медкомиссию. У вас все в порядке со здоровьем?

Ларри снова улыбнулся:

— Японцы не заметили у меня никаких отклонений.

— Когда сможете приступить к работе?

— Ничего, если сегодня во второй половине дня?

— Давайте лучше с понедельника.

Истмэн нацарапал свое имя на карточке и передал ее Ларри.

— Вот, держите. Вас будут ждать в понедельник к девяти часам утра.

Когда Ларри позвонил Кэтрин и сообщил ей радостную новость, он был необычайно взволнован. Она знала, что теперь все пойдет на лад.

Глава 12

Афины, 1946 год

Ноэль

У Константина Демириса был свой личный авиапарк, особое место в котором занимал переоборудованный самолет «хокер-сиддли», составлявший гордость хозяина. Самолет мог взять на борт шестнадцать пассажиров и имел предельную скорость около пятисот километров в час. Его экипаж насчитывал четыре человека. Внутреннюю отделку самолета выполнил Сорин, а Шагал расписал стены салона. Вместо обычных жестких кресел в салоне поставили удобные мягкие и добавили к ним дорогие диваны. В хвостовой части разместилась роскошная спальня, а рядом с кабиной экипажа — современная кухня. Когда Демирис или Ноэль летали на этом самолете, то непременно брали с собой повара.

В качестве личных пилотов Демирис выбрал себе греческого летчика по имени Пол Метаксас и бывшего пилота истребительной авиации английских ВВС Йана Уайтстоуна. У коренастого симпатичного Метаксаса с уст не сходила добродушная улыбка, он очень весело и заразительно смеялся. Раньше Метаксас работал механиком, потом освоил профессию пилота и служил в английских ВВС. Он участвовал в битве за Англию, и там судьба свела его с Уайтстоуном. На земле рыжеволосый, высокий и необыкновенно худой Йан напоминал застенчивого, не уверенного в себе школьного учителя, впервые попавшего в класс захудалой школы для трудных подростков. В воздухе Уайтстоун полностью преображался. Это был прирожденный летчик. Природа наградила его редкой способностью ориентировки в воздухе, чего нельзя приобрести ни в одном летном училище. Уайтстоун и Метаксас три года вместе участвовали в боях и высоко ценили друг друга.

Ноэль часто пользовалась этим большим самолетом, сопровождая Демириса в его деловых поездках или просто летая в свое удовольствие. Она познакомилась с обоими пилотами, но почти не обращала на них внимания.

Однажды она услышала, как они делились между собой воспоминаниями о своей службе в английских ВВС.

С тех пор Ноэль в каждом полете обязательно заходила в кабину экипажа, чтобы побеседовать с пилотами, или же приглашала их к себе в салон. Она поощряла их рассказы о годах войны и, не задавая прямых вопросов, узнала, что Уайтстоун был офицером связи в эскадрилье Ларри Дугласа до тех пор, пока тот не оставил службу в английских ВВС. Она выяснила также, что Метаксас попал в ту же эскадрилью гораздо позже, когда Ларри уже ушел оттуда. Ноэль стала уделять больше внимания английскому пилоту. Побуждаемый и польщенный тем, что любовница его босса проявляет к нему интерес, Уайтстоун, не стесняясь, рассказывал ей о своем прошлом и надеждах на будущее, о своем увлечении электроникой. Муж его сестры открыл в Австралии небольшую фирму, занимающуюся производством и продажей электронной аппаратуры, и Уайтстоуну очень хотелось присоединиться к нему, но не хватало денег.

— При такой жизни, — пожаловался он как-то Ноэль, смущенно улыбаясь, — мне никогда не осуществить эту мечту.

Ноэль по-прежнему раз в месяц ездила в Париж для встречи с Кристианом Барбе. Он наладил связь с частным сыскным агентством в Вашингтоне и постоянно получал сообщения о Ларри Дугласе. Осторожно прощупав Ноэль, сыщик вызвался посылать ей сведения об интересующем ее лице в Афины, но она ответила, что предпочитает приезжать за ними сама. Барбе лукаво улыбнулся и заговорщическим тоном заметил:

— Понимаю, мадемуазель Паж.

Значит, она не хочет, чтобы Демирис узнал о ее интересе к Ларри Дугласу. В голову сыщика запала мысль о шантаже.

— Вы оказали мне большую помощь, месье Барбе, — заявила ему Ноэль, — и при этом вели себя в высшей степени осторожно и благоразумно.

Он елейно улыбнулся:

— Благодарю вас, мадемуазель Паж. Все мое дело построено на осторожности и благоразумии.

— Вот именно, — подтвердила Ноэль. — Я знаю, что вы ведете себя рассудительно, потому что Константин Демирис ни разу не упоминал мне вашего имени. Как только он сделает это, я тут же попрошу его уничтожить вас.

Она говорила приятным, спокойным тоном, но ее слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

Барбе посмотрел на Ноэль долгим растерянным взглядом и, облизнув губы, заикаясь произнес:

— Я… я заверяю вас, мадемуазель, что я… никогда не стану…

— Я в этом уверена, — перебила его Ноэль и ушла.

На борту рейсового самолета, увозившего ее в Грецию, Ноэль взяла полученный от Барбе конверт, достала из него лист бумаги и прочла следующее:

СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО «ПОЛНАЯ ГАРАНТИЯ»

Вашингтон, округ Колумбия,

улица «Д», дом 1402

По делу № 2-179-210

2 февраля 1946 года

Уважаемый месье Барбе,

один из наших оперативных сотрудников имел встречу с доверенным лицом нашего агентства в отделе кадров авиакомпании «Пан-Америкэн». Ваш подопечный считается опытным боевым летчиком, но у компании возникли подозрения, что он недостаточно дисциплинирован для успешной работы в большой организации, имеющей сложную структуру.

Поведение Вашего подопечного в личной жизни остается прежним. Мы подробно охарактеризовали его в наших предыдущих сообщениях. Мы установили, что он часто посещает различных женщин, с которыми знакомится на улице. Он остается у них на срок от одного до пяти часов. Мы полагаем, что Ваш подопечный завел с этими женщинами случайную половую связь (имена, фамилии и адреса упомянутых женщин имеются в нашей картотеке, при желании Вы можете получить их).

В связи с тем что Ваш подопечный поступил на новую работу, имеются основания полагать, что его поведение изменится. В случае получения от Вас соответствующего запроса мы продолжим наблюдение.

Счет прилагается.

С искренним уважением,

Р. Руттенберг,

инспектор-распорядитель.

Ноэль положила сообщение обратно в конверт и спрятала в папку. Затем закрыла глаза и откинулась на спинку кресла. Она представила себе Ларри, который мучается и не находит себе места от того, что женился на нелюбимой женщине. Воспользовавшись его слабостями, эта женщина заманила его в ловушку.

Его новая работа в пассажирской авиакомпании может задержать осуществление задуманного Ноэль плана. Но она терпелива и со временем вернет себе Ларри. Сейчас ей предстояло предпринять кое-какие шаги, чтобы ускорить события.

Йан Уайтстоун был в восторге от приглашения Ноэль Паж пообедать вместе. Поначалу он льстил себя надеждой, что попросту понравился ей. Однако все их встречи проходили мило, но без малейшего намека на интимность. Ему ясно давали понять, что он лишь состоит на службе, и Ноэль оставалась для него недосягаемой. Уайтстоун часто ломал голову, что же Ноэль от него нужно. Не страдая отсутствием ума, он почувствовал, что для нее эти случайные встречи имеют гораздо большее значение, чем для него.

В этот день Уайтстоун и Ноэль отправились на автомобиле в приморский городок, где пообедали вдвоем. Ноэль надела белое летнее платье и сандалии, распустила свои волосы и никогда еще не казалась ему такой красивой. Уайтстоун был обручен с живущей в Лондоне манекенщицей. Она отличалась своеобразной красотой, но не шла ни в какое сравнение с Ноэль. Пилот вообще не встречал женщин красивее Ноэль и завидовал Константину Демирису. Правда, Ноэль всегда представлялась Уайтстоуну более желанной уже после непосредственного общения с ней. Когда он находился рядом с ней, то всегда побаивался ее. Ноэль заговорила о его будущем. Уайтстоун подумал, уж не хочет ли она по заданию Демириса проверить его преданность своему хозяину.

— Я люблю свою работу и намерен оставаться на ней до тех пор, пока не постарею и не разучусь ориентироваться в воздухе.

Ноэль внимательно посмотрела на него и догадалась о его подозрениях.

— Вы меня разочаровываете, — с грустью заметила она. — Я всегда считала вас более целеустремленным.

Уайтстоун окинул ее пристальным взглядом:

— Я вас не понимаю.

— Разве не вы говорили мне, что хотели бы когда-нибудь создать свою компанию по выпуску электронного оборудования?

Он вспомнил, что как-то невзначай сказал ей об этом, и его очень удивило, что она не забыла о его планах.

— Это несбыточно, — ответил он. — Чтобы создать такую компанию, нужно иметь уйму денег.

— Для человека с вашими способностями, — возразила ему Ноэль, — отсутствие денег не помеха.

Уайтстоун не знал, что ответить, и почувствовал себя не в своей тарелке. Ему нравилась его нынешняя работа. Он никогда в жизни столько не зарабатывал. Летать приходилось не так уж много, да и работать было интересно. В то же время ему надлежало постоянно находиться в распоряжении эксцентричного миллиардера, который мог вызвать Йана в любое время дня и ночи. Такое положение вносило сумятицу в личную жизнь, и невеста была отнюдь не в восторге от его работы, несмотря на высокую зарплату.

— Я поговорила о вас с одним из моих друзей, — поведала ему Ноэль. — Ему нравится вкладывать деньги в новые компании.

Она настойчиво убеждала Уайтстоуна и делала вид, что принимает живое участие в его судьбе, но не увлекалась и вела себя так, чтобы он не заподозрил ничего дурного. Важно было не пересолить. Уайтстоун поднял голову и впился глазами в Ноэль.

— Он весьма заинтересован в вас, — продолжала она.

Уайтстоун сделал глотательное движение.

— Уж и не знаю, что вам ответить, мисс Паж.

— Я и не требую от вас немедленного ответа, — успокоила его Ноэль. — Наоборот, я даю вам время подумать.

Минуту он молчал, размышляя над ее предложением.

— А господин Демирис в курсе этого дела?

Ноэль заговорщически улыбнулась:

— Боюсь, что господин Демирис не одобрит этого. Он не любит терять ценных работников, а вы прекрасно справляетесь со своими обязанностями. Тем не менее… — она сделала небольшую паузу, — полагаю, что такой человек, как вы, имеет не меньшее право на счастье, чем он. Разумеется, если, — добавила она, — вы не собираетесь всю жизнь гнуть спину на кого-то другого.

— Ни в коем случае не собираюсь, — поспешно ответил Уайтстоун и тут же понял, что таким образом уже взял на себя определенное обязательство. Он внимательно вглядывался в лицо Ноэль, стараясь определить, не подстроила ли она ему какую-нибудь ловушку, но оно выражало полное понимание и сочувствие. — Любой способный труженик мечтает завести собственное дело, — сказал он в свое оправдание.

— Вы совершенно правы, — согласилась Ноэль. — Хорошенько подумайте, а потом мы вернемся к этому разговору. Пусть это останется между нами, — предупредила она.

— Даю вам слово, — заверил Уайтстоун, — и большое вам спасибо. Если из этого что-нибудь получится, будет действительно здорово.

— У меня такое чувство, что обязательно получится, — улыбнулась Ноэль.

Глава 13

Вашингтон — Париж, 1946 год

Кэтрин

В понедельник в девять часов утра Ларри Дуглас явился в контору компании «Пан-Америкэн», расположенную в нью-йоркском аэропорту Ла-Гуардиа, и представился шеф-пилоту Холу Саковичу.

Шеф-пилот выделялся могучей фигурой, грубым, морщинистым, обветренным лицом и огромными ручищами. Таких больших рук Ларри еще не доводилось видеть. Сакович был настоящим летчиком-ветераном. Он начал свой путь в авиации еще в пору первых показательных полетов, когда летчики, переезжая из города в город, демонстрировали свое искусство любопытной публике; затем, находясь на государственной службе, перевозил почту на одномоторных самолетах, а потом в течение двадцати лет работал пилотом на пассажирских авиалиниях. Последние пять лет он занимал должность шеф-пилота в компании «Пан-Америкэн».

— Рад, что пришли к нам, Дуглас, — сказал он.

— Я тоже, — ответил Ларри.

— Не терпится снова сесть в самолет?

— Ну зачем мне самолет? — с улыбкой заметил Ларри. — Только дайте мне ветер, и я взлечу.

Сакович показал ему на стул:

— Садитесь. Мне нравится знакомиться с такими ребятами, как вы, которые идут сюда, чтобы отнять у меня работу.

Ларри рассмеялся:

— Вы уже обратили на это внимание.

— Нет, я никого из вас не виню. Все вы классные пилоты, прошли войну. Вы заявляетесь сюда и думаете: «Если этот болван Сакович может быть шеф-пилотом, то меня надо назначить председателем совета директоров». Никто из вас, парни, не собирается засиживаться в штурманах. Это только трамплин, чтобы поскорее сесть за штурвал. Ну что ж, прекрасно. Так и должно быть.

— Я рад, что вы так считаете, — согласился с ним Ларри.

— Но есть одна штука, которую вам надо усвоить раз и навсегда. Все мы — члены профсоюза, Дуглас, и продвижение по службе дается только за выслугу лет.

— Я понимаю.

— Единственное, чего вы не понимаете, так это того, что здесь прекрасная работа. Поэтому тех, кто сюда приходит, всегда гораздо больше тех, кто уходит. Следовательно, предстоит очень долго ждать повышения.

— Я рискну, — ответил ему Ларри.

Секретарша Саковича принесла кофе и печенье. Они беседовали еще целый час и лучше узнавали друг друга. Сакович говорил вежливо, по-дружески, но многие его вопросы казались Ларри банальными и ненужными. Однако когда он отправился на занятия, Сакович уже многое знал о нем. Через несколько минут после ухода Ларри в кабинет Саковича заглянул Карл Истмэн.

— Ну как? — спросил он.

— Все в порядке.

Истмэн сурово посмотрел на Саковича:

— Твое мнение, Сак?

— Мы попробуем его.

— Я тебя спросил, что ты о нем думаешь.

Сакович пожал плечами:

— Ладно, вот мое мнение. Чутье подсказывает мне, что он дьявольски хороший пилот. Не может он быть плохим с таким послужным списком. Ведь он участвовал в стольких боях. Посадите его в самолет, по которому ведут огонь истребители противника, и не думаю, что в такой обстановке вы найдете кого-нибудь лучше его.

Сакович замолчал, и было видно, что у него есть какие-то сомнения.

— Продолжай.

— Все дело в том, что в небе Манхэттена нет вражеских истребителей. Я не раз сталкивался с такими ребятами, как Дуглас. По какой-то непонятной мне причине они всегда ищут опасности. Они не могут жить без риска — лезут на неприступную гору, ныряют на дно морское или берутся еще за какую-нибудь сумасшедшую затею. Им нужны острые ощущения. Если вдруг начинается война, они сразу же всплывают на поверхность, как сливки в горячем кофе.

Сакович повернулся кругом на стуле и принялся смотреть в окно. Истмэн молча ждал, пока он снова заговорит.

— Есть у меня подозрения на его счет. Что-то в Дугласе не так. Пожалуй, если назначить его командиром корабля, чтобы он сам пилотировал самолет, тогда Дуглас справится с работой. Но я не думаю, что он психологически готов выполнять распоряжения бортинженера, помощника командира корабля или рядового пилота, особенно когда он полагает, что летает лучше их всех, вместе взятых. И самое смешное, что, пожалуй, он на самом деле лучше их всех, вместе взятых.

— Ты нервируешь меня, — пожаловался Истмэн.

— Да я и сам нервничаю, — признался Сакович. — Не думаю, что он… — Сакович запнулся, стараясь подобрать нужное слово, — достаточно уравновешен. Когда с ним беседуешь, кажется, что у него в заднице динамитная шашка, которая вот-вот взорвется.

— Что ты собираешься делать?

— Уже делаю. Отправил его на переподготовку и глаз с него не спущу.

— Может, он не потянет и сам уйдет? — спросил Истмэн.

— Ты не знаешь, на что способны такие люди. Он будет первым учеником в классе.

Сакович не ошибся.

Курс обучения включал месячный срок занятий на земле и еще месяц тренировочных полетов. Поскольку в классе собрались опытные пилоты с многолетней практикой, курс переподготовки преследовал две цели: во-первых, изучение штурманского дела, средств связи, работы с картами и приборами, чтобы летчики могли освежить свои знания в этих областях и избавиться от слабых мест в самолетовождении, и, во-вторых, знакомство с новым оборудованием, которым им предстояло пользоваться.

Освоение пилотирования по приборам проходило на тренажере, который представлял собой макет кабины самолета, поставленный на подвижную основу, и позволял сидящему в кабине пилоту осуществлять все виды маневрирования, включая мертвую петлю, вращения в положении «ласточка», «либела», «винт», «волчок» и другие фигуры высшего пилотажа, такие, как выход из штопора, «бочка»… На кабину надевали черный чехол, чтобы пилот управлял самолетом вслепую, ориентируясь только по приборам. Находившийся снаружи инструктор давал пилотам определенные команды, указывая им направление взлета и посадки в условиях сильного встречного ветра, грозы, бури, горной местности… Таким образом отрабатывалось поведение пилота при любой возможной опасности. Самые неопытные летчики самоуверенно входили в кабину, но скоро убеждались, что не так-то просто справиться с маленьким и с виду безобидным тренажером.

Ларри оказался способным учеником. Он был внимателен в классе, хорошо усваивал материал, прилежно готовил домашние задания, выполняя их без ошибок, во всем проявлял терпение, не обнаруживал нервозности и не страдал от скуки. Наоборот, он учился с удовольствием и, бесспорно, добился в учебе наибольших успехов. Единственное, что было новым для Ларри, так это самолет «ДС-4» и его оборудование. Когда началась война, многого из того, что сейчас он увидел, еще не существовало. Ларри часами обследовал каждый сантиметр новой машины, изучал, как она сделана и как работает. Вечерами он корпел над ворохом инструкций по эксплуатации «ДС-4».

Однажды поздно вечером, когда остальные пилоты, проходившие переподготовку, уже ушли из ангара, в одном из «ДС-4» Сакович натолкнулся на Ларри. Тот лежал на спине под кабиной экипажа и осматривал проводку.

— Говорю тебе, этот сукин сын метит на мое место, — сказал Сакович Карлу Истмэну на следующее утро.

— При таком рвении он может получить его, — с улыбкой ответил Истмэн.

После того как через два месяца учеба закончилась, представители компании решили устроить по этому случаю небольшую торжественную церемонию. Гордясь мужем, Кэтрин прилетела в Нью-Йорк, чтобы посмотреть, как Ларри будут вручать штурманские крылышки.

Ларри пытался убедить ее, что это пустячная процедура:

— Кэти, мне просто дадут никому не нужный кусочек ткани, чтобы, сев в кабину самолета, я не забыл, кем работаю.

— Нет, ты не забудешь! — воскликнула она. — Я говорила с Саковичем, и он рассказал мне, какие большие успехи ты сделал.

— Да что он понимает, этот глупый полячишка? — отмахнулся Ларри. — Пойдем-ка лучше праздновать.

Вечером того же дня Кэтрин и Ларри вместе с четырьмя летчиками из класса переподготовки и их женами отправились ужинать в клуб «Двадцать один» на Пятьдесят второй улице. В фойе клуба столпилась масса народу. Метрдотель заявил им, что, если у них заранее не заказан столик, он не может пустить их, поскольку нет свободных мест.

— К черту этот клуб, — разозлился Ларри. — Пойдем лучше в «Тутс Шорз», здесь, по соседству.

— Подождите минуточку, — вмешалась Кэтрин. Она подошла к старшему официанту и попросила позвать Джерри Бернса.

Через несколько секунд появился низкорослый худой человек с проницательными серыми глазами.

— Я Джерри Бернс, — представился он. — Чем могу служить?

— Я пришла с мужем и друзьями, — объяснила ему Кэтрин. — Нас десять человек.

Он тут же замотал головой:

— Если у вас не заказан столик…

— Я — компаньон Уильяма Фрэзера, — попробовала она уговорить Бернса.

Джерри Берне укоризненно посмотрел на нее:

— Почему же вы сразу не сказали мне об этом? Не могли бы вы подождать четверть часа?

— Спасибо, — поблагодарила его Кэтрин.

Она вернулась к остальным.

— У меня для вас сюрприз! — воскликнула Кэтрин. — Нам дают столик.

— Как тебе это удалось? — поинтересовался Ларри.

— Я упомянула имя Уильяма Фрэзера.

Она заметила, что Ларри изменился в лице.

— Он здесь часто бывает, — поспешно добавила Кэтрин. — И он советовал мне ссылаться на него, если мне понадобится столик.

Ларри повернулся к остальным:

— Идем отсюда к чертовой матери. Сюда пускают только своих.

Летчики с женами направились к выходу, Ларри повернулся к Кэтрин.

— Ты с нами?

— Конечно, — неуверенно ответила она. — Я только хотела бы предупредить их, что мы не…

— Пусть они катятся к е… матери, — громко сказал Ларри. — Ну ты идешь или нет?

На них стали обращать внимание. Кэтрин почувствовала, что краснеет.

— Да, — ответила она и поплелась за Ларри к выходу.

Они отправились в итальянский ресторан на Шестой авеню, где им подали невкусный ужин. Кэтрин держалась так, словно ничего не произошло, но в душе у нее все кипело. Она негодовала на Ларри за то, что он вел себя как ребенок, да еще и оскорбил ее при посторонних.

Когда они вернулись домой, не проронив ни слова, она прошла в спальню, разделась, погасила свет и легла в кровать. Кэтрин слышала, как в гостиной Ларри наливает себе спиртное.

Через десять минут он появился в спальне, зажег свет и подошел к кровати.

— Будешь строить из себя страдалицу? — спросил он.

Возмущенная Кэтрин подняла голову и села на кровати.

— Нечего сваливать вину на меня, — ответила она. — Ты вел себя безобразно. Какая муха тебя укусила?

— Та же, что и тебя. Тот парень, который спал с тобой до меня.

Кэтрин уставилась на него:

— Что?

— Я говорю об идеальном господине Билле Фрэзере.

Она недоуменно смотрела на него.

— Билл не сделал нам ничего плохого. Наоборот, он всегда помогал нам.

— Это уж точно, — ответил он. — Ты обязана ему своим бизнесом, а я — своей работой. Нас даже в ресторан не пускают без его разрешения. Мне осточертело каждый день слышать его имя. Я сыт им по горло.

Кэтрин больше всего потрясли не его слова, а тон, которым он с ней говорил. В его голосе звучали отчаяние и беспомощность, и до нее наконец дошло, как мучительно ему стало жить. Может, он и прав. Проведя четыре года на войне, человек возвращается домой и узнает, что его жена сделалась компаньоном своего бывшего любовника. Более того, сам Ларри даже не сумел получить работу без помощи Фрэзера.

Посмотрев на Ларри, Кэтрин почувствовала, что в их семейной жизни наступил критический момент. Если она хочет остаться с мужем, то должна прежде всего думать о нем, а уж потом о своей работе и всем остальном. Впервые Кэтрин показалось, что она действительно поняла Ларри. Словно прочитав ее мысли, Ларри виновато заметил:

— Прости меня за то, что сегодня вечером я вел себя как свинья. Но когда нас не пускали в ресторан, пока ты не назвала магическое имя Билла Фрэзера, я не выдержал и вспылил.

— И ты меня прости, — извинилась Кэтрин. — Я больше не буду так поступать с тобой.

Они обнялись, и Ларри сказал:

— Кэти, прошу тебя, не покидай меня.

Она крепче прижалась к мужу и ответила:

— Я никогда тебя не брошу, любимый мой.

* * *

Ларри впервые поднялся в воздух в качестве штурмана на самолете, совершающем рейс № 147 по маршруту Вашингтон — Париж. После каждого полета Ларри оставался в Париже на двое суток, затем возвращался домой, проводил там три дня и снова отправлялся в рейс.

Однажды утром он позвонил Кэтрин на работу и взволнованным голосом воскликнул:

— Знаешь, я нашел замечательный ресторан. Ты не могла бы прерваться на обед?

Кэтрин взглянула на кипу заказов, которые предстояло выполнить и подписать к двенадцати часам дня.

— Конечно, — легкомысленно ответила она.

— Я заеду за тобой через пятнадцать минут.

— Неужели ты все оставляешь на меня? — застонала ее помощница Лусия. — Фирма «Стьювезан» поднимет шум, если мы не закончим оформление ее рекламной кампании.

— Ничего, придется ей подождать, — ответила Кэтрин. — Я иду обедать с мужем.

Лусия недоуменно пожала плечами:

— Я на тебя не обижаюсь. Когда он тебе надоест, сообщи мне об этом.

Кэтрин улыбнулась:

— Тогда ты будешь уже глубокой старухой.

Ларри встретил Кэтрин у входа в контору, и она села в машину.

— Я не сорвал тебе рабочий день? — игриво спросил он.

— Ну конечно, нет.

Он засмеялся:

— Всех начальников, наверное, удар хватит.

Ларри повел машину в сторону аэропорта.

— Далеко твой ресторан? — спросила Кэтрин. Во второй половине дня, начиная с двух часов, у нее было назначено пять деловых встреч.

— Нет, близко… У тебя сегодня много работы?

— Нет, — солгала она. — Ничего особенного.

— Вот и хорошо.

Когда они доехали до развилки, Ларри повернул к аэропорту.

— Ресторан находится в аэропорту?

— На другом его конце, — ответил Ларри.

Он поставил машину на стоянку, взял Кэтрин под руку и повел ее к проходной с надписью «Пан-Америкэн». Миловидная девушка за стойкой приветствовала Ларри.

— Моя жена, — с гордостью представил ее Ларри. — А это Эми Уинстон.

Женщины поздоровались друг с другом.

— Пошли. — Ларри взял Кэтрин за руку, и они направились к месту стоянки самолета.

— Ларри, — забеспокоилась Кэтрин. — Куда?..

— Знаешь, ты самая шумливая девушка из всех, с кем мне доводилось обедать.

Они оказались у ворот № 37. Двое мужчин за стойкой проверяли у пассажиров билеты. На информационном щите висела табличка: «Рейс № 147 на Париж. Вылет в 13 часов 00 минут».

Ларри подошел к одному из контролеров и вручил ему билет на самолет.

— Вот она, Тони. Кэти, это Тони Ломбарди. А это Кэтрин.

— Я столько о вас слышал, — улыбаясь, обратился к ней контролер. — Ваш билет в полном порядке.

Ничего не понимавшая Кэтрин уставилась на протянутый билет.

— А это еще зачем?

— Я тебя обманул, — признался Ларри с улыбкой. — Я не поведу тебя сейчас обедать. Я везу тебя в Париж. К «Максиму».

Кэтрин потеряла дар речи.

— К «Максиму»? В Париж, прямо сейчас?

— Ну да, сейчас.

— Но я не могу, — взмолилась Кэтрин. — Не могу я сейчас лететь в Париж.

— Очень даже можешь, — широко улыбаясь, убеждал он ее. — Твой паспорт у меня в кармане.

— Ларри! — воскликнула она. — Ты просто сумасшедший. У меня даже нет с собой одежды. У меня назначен миллион деловых встреч. Я…

— Одежду я куплю тебе в Париже. Отмени свои встречи. Несколько дней Фрэзер вполне обойдется без тебя.

Кэтрин растерянно смотрела на Ларри, не зная, что ответить. Она вспомнила о своем решении по поводу их семейной жизни. Ларри — ее муж. Он важнее всего остального. Кэтрин поняла, что ему не просто вздумалось свозить ее в Париж. Для него здесь есть нечто более значительное. Он решил показать ей себя в воздухе, прокатить ее на самолете, которому ее муж-штурман прокладывает путь. А она чуть не испортила все дело. Кэтрин взяла его под руку, посмотрела ему в глаза и улыбнулась.

— Так чего же мы ждем? — спросила она. — Я умираю с голоду.

* * *

В Париже они весело провели время. Ларри взял неделю отпуска и устроил ей настоящий праздник. Каждый день у Кэтрин был заполнен до предела. Она едва успевала перевести дух. Супруги остановились в небольшой уютной гостинице на левом берегу Сены.

Утром первого дня их пребывания в Париже Ларри отвез Кэтрин в салон на Елисейских полях и пытался скупить всю выставленную там одежду. Кэтрин приобрела лишь самое необходимое и была поражена непомерно высокими ценами.

— Знаешь, что тебе мешает? — спросил Ларри. — Ты слишком беспокоишься о деньгах. Забудь про них. Считай, что у тебя медовый месяц.

— Слушаюсь, сэр, — шутливо ответила она, но все-таки отказалась от покупки ненужного ей вечернего платья. Кэтрин неоднократно спрашивала Ларри, откуда он взял деньги, но не могла добиться ответа. Она продолжала настаивать.

— Я получил зарплату вперед, — признался он ей. — Ну какое это имеет значение?

И Кэтрин не решилась сказать ему какое. Ларри относился к деньгам как ребенок, тратя их щедро и беззаботно. Пренебрежение было частью его обаяния. Этим он напоминал Кэтрин отца.

Ларри показал ей все достопримечательности Парижа. Они посетили Лувр, Тюильри и Собор инвалидов с гробницей Наполеона. Ларри сводил ее в экзотический ресторанчик, находящийся недалеко от Сорбонны. Они побывали на Центральном рынке, куда привозят мясо, овощи и свежие фрукты из самых разных районов Франции, а вторую половину последнего дня провели в Версале.

* * *

Хол Сакович сидел у себя в кабинете и просматривал еженедельные отчеты о работе летного состава. Он задержался на отзыве о выполнении своих служебных обязанностей Ларри Дугласом. Сакович откинулся на спинку стула и над чем-то задумался. Затем подался вперед и нажал кнопку селектора:

— Пришлите ко мне Дугласа.

Через минуту в кабинет вошел Ларри. На нем была форма компании «Пан-Америкэн», в руке он держал летную сумку. Ларри улыбнулся и поздоровался с Саковичем:

— Доброе утро, босс.

— Садитесь.

Ларри небрежно уселся напротив Саковича и закурил сигарету.

Сакович начал беседу:

— Мне доложили, что в прошлый понедельник в Париже вы опоздали на предполетный инструктаж на сорок пять минут.

Ларри изменился в лице.

— Я попал в праздничное шествие на Елисейских полях. Но ведь самолет вылетел вовремя. Не думал, что здесь порядки, как в лагере бойскаутов.

— Здесь установлены порядки, принятые на всех авиалиниях, — спокойно заметил Сакович, — и летному составу надлежит неукоснительно соблюдать существующие правила.

— Ладно, — огрызнулся Ларри. — Теперь стану обходить стороной Елисейские поля. Есть еще претензии ко мне?

— Да, есть. Командир корабля Свифт считает, что на последние два полета вы явились навеселе.

— Он нагло врет, — отрезал Ларри.

— А зачем ему врать?

— Он боится, что я займу его место. Этот сукин сын просто жалкий трус, которому давно пора на пенсию.

— Вы летали с четырьмя командирами корабля, — продолжал Сакович. — Кто из них вам нравится?

— Никто, — выпалил Ларри. Он тут же спохватился, но было уже поздно. Ларри решил исправить свою ошибку: — Ну, вообще-то они нормальные пилоты. Я против них ничего не имею.

— Им тоже не нравится летать с вами, — не повышая голоса, сказал Сакович. — Вы действуете им на нервы.

— Как это, черт возьми, понимать?

— А вот как. Если вдруг возникнет аварийная ситуация, нужно быть абсолютно уверенным в человеке, который сидит рядом с тобой. Они же в вас не уверены.

— Да что вы говорите! — взорвался Ларри. — Я четыре года провел в аварийных ситуациях, сначала летая над Германией, а потом на Тихом океане, и каждый день рисковал там собственной шкурой. Они в это время сидели здесь, получали хорошую зарплату и наращивали жир. Да как они могут не верить мне? Ведь это же курам на смех!

— Никто не утверждает, что вы плохой летчик-истребитель, — невозмутимо ответил Сакович. — Но мы возим пассажиров. Это совсем другой коленкор.

Ларри сидел, сжав кулаки и с трудом сдерживая себя.

— Ладно, — мрачно согласился он. — Я вас понял. Если у вас нет ко мне других претензий, я пойду, потому что через несколько минут отправлюсь в рейс.

— Вместо вас полетит другой штурман, — заявил Сакович. — Вы уволены.

Не веря своим ушам, Ларри уставился на него.

— Что?!

— Признаю, что где-то я сам виноват, Дуглас. Мне с самого начала не следовало брать вас на работу.

Ларри вскочил. Глаза у него налились кровью.

— Тогда какого черта вы меня взяли? — закричал он.

— Потому что у вашей жены был дружок по имени Билл Фрэзер… — начал Сакович.

Ларри перегнулся через стол и изо всей силы ударил Саковича кулаком по зубам. Тот отлетел к стене, но затем нанес Ларри два ответных удара. Сакович постарался взять себя в руки.

— Вон отсюда! Чтобы духу твоего здесь не было!

Ларри пристально смотрел на него. Лицо его дрожало от гнева.

— Слушай ты, подонок, — ответил он Саковичу, — я и близко не подойду к этой авиакомпании, даже если вы будете умолять меня.

Он повернулся и стремительно вышел из кабинета. Сакович молча проводил его взглядом. В кабинет вбежала секретарша. Увидев перевернутый стул и Саковича с разбитой губой, она испугалась.

— С вами все в порядке? — спросила она. — Как вы себя чувствуете?

— Великолепно, — ответил он. — Спросите господина Истмэна, не сможет ли он меня принять.

Уже через десять минут Сакович подробно рассказал Истмэну о том, что у него произошло с Ларри Дугласом.

— Что, по-твоему, неладно с Дугласом? — спросил Истмэн.

— Если честно, то, на мой взгляд, он просто псих.

Истмэн внимательно посмотрел на Саковича своими проницательными светло-карими глазами.

— Ты хватил через край, Сак. Он не был пьян в воздухе. Никому не удастся доказать, что он пропустил стаканчик перед полетом. И любой может иногда опоздать на работу.

— Если бы дело было только в этом, я не уволил бы его, Карл. У Дугласа нет выдержки. Говоря по правде, сегодня я нарочно провоцировал его. И это оказалось проще простого. Не поддайся он на мою провокацию, я бы попробовал оставить его и дать ему поработать. Знаешь, что меня беспокоит?

— Что?

— Несколько дней назад я повстречался со старым приятелем, который летал с Дугласом в английских ВВС. Он рассказал мне невероятную историю. Судя по всему, когда Дуглас был в «Орлиной эскадрилье», ему понравилась английская девушка, помолвленная с парнем по фамилии Кларк, который служил под началом Дугласа. Дуглас вовсю старался подколоться к девчонке, но та не поддавалась. За неделю до того, как они с Кларком должны были пожениться, эскадрилья поднялась в воздух для прикрытия нескольких «Б-17», совершавших налет на Дьепп. Дуглас летел в ее хвосте. «Летающие крепости» сбросили бомбы, и все самолеты повернули назад, на базу. Над Ла-Маншем их атаковали «мессершмитты», и Кларк был сбит.

Сакович замолчал и задумался о чем-то своем. Истмэн ждал, пока он продолжит свой рассказ. Наконец Сакович посмотрел на него.

— Так вот, мой приятель утверждает, что, когда Кларка сбили, вокруг его самолета не было «мессеров».

Истмэн бросил на Саковича недоверчивый взгляд.

— Вот это да! Ты хочешь сказать, что Ларри Дуглас…

— Я ничего не хочу сказать. Я просто передаю тебе интересную историю, которую услышал от приятеля.

Сакович приложил к разбитой губе платок. Кровотечение прекратилось.

— Трудно точно определить, что происходит в жестоком бою. Может быть, у Кларка просто кончилось горючее. Ясно одно: ему не повезло.

— А что случилось с девушкой?

— Дуглас проводил с ней время, пока не пришла пора возвращаться в Штаты, а потом бросил ее. Вот что я тебе скажу наверняка: мне жаль жену Дугласа.

* * *

Кэтрин сидела в конференц-зале на общем собрании сотрудников агентства, когда открылась дверь и вошел Ларри.

У него был подбит глаз и рассечена щека. Кэтрин бросилась к нему.

— Ларри, что случилось?

— Я ушел с работы, — пробормотал он.

Кэтрин увела его в свой кабинет, подальше от взглядов любопытных сослуживцев, смочила холодной водой носовой платок и приложила его к глазу и щеке мужа.

— Расскажи мне все по порядку, — попросила она Ларри, едва сдерживая гнев по поводу того, что с ним сделали.

— Они давно издевались надо мной, Кэти. Наверное, попросту завидовали мне, потому что я был на войне, а они нет. Во всяком случае, сегодня все вышло наружу. Сакович вызвал меня и заявил, что, не будь ты любовницей Фрэзера, они не взяли бы меня на работу.

Кэтрин смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Я ударил его, — продолжал Ларри. — Просто не вытерпел.

— О, дорогой! — воскликнула Кэтрин. — Мне так жалко тебя.

— Сакович жалеет об этом больше, — ответил Ларри. — Я основательно ему врезал. Пускай я потерял работу, но я никому не позволю так о тебе отзываться.

Она прижала его к себе, стараясь успокоить.

— Не расстраивайся. Любая авиалиния страны с удовольствием возьмет тебя на работу.

Кэтрин оказалась плохим пророком. Ларри обращался во все транспортные авиакомпании. Некоторые из них вызывали его на беседу, но работы он так и не получил. Однажды, когда Кэтрин обедала с Биллом Фрэзером, она поведала ему о неудачах Ларри. Фрэзер промолчал и до конца обеда пребывал в странной задумчивости. Кэтрин заметила, что несколько раз он собирался что-то сказать, но так и не решился. Наконец Фрэзер заговорил:

— Я знаю многих людей, Кэти. Может быть, я смогу подыскать Ларри другое место, если только ты не возражаешь.

— Нет, спасибо, — благодарно ответила Кэтрин. — Я думаю, что мы сами справимся с этим.

Фрэзер быстро взглянул на нее и кивнул в знак согласия.

— Дай мне знать, если передумаешь.

— Обязательно, — заверила его Кэтрин с признательностью в голосе. — Так уж получается, что я всегда обращаюсь к тебе со своими проблемами.

* * *

СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО «ПОЛНАЯ ГАРАНТИЯ»

Вашингтон, округ Колумбия,

улица «Д», дом 1402

По делу № 2-179-210

1 апреля 1946 года

Уважаемый месье Барбе,

благодарю Вас за Ваше письмо от 15 марта 1946 года, а также за перевод денег на наш счет.

За период, прошедший со времени моего последнего сообщения, Ваш подопечный устроился в транспортную авиакомпанию «Флаинг уилз», где работает пилотом. «Флаинг уилз» представляет собой небольшую компанию по перевозке грузов, основная база которой находится на Лонг-Айленде. «Флаинг уилз» имеет в своем распоряжении переоборудованные самолеты «В-26» и «ДС-3». Общая сумма кредитов, взятых этой компанией в различных банках, превышает 400 000 долларов. Вице-президент Парижского банка в Нью-Йорке, где компания держит свои основные счета, заверил меня, что у нее прекрасные перспективы роста и замечательное будущее. Принимая во внимание, что в настоящее время доход компании составляет 80 000 долларов, а также что в ближайшие пять лет он будет ежегодно расти на 30 процентов, банк собирается предоставить ей дополнительные ссуды на приобретение новых самолетов.

Если Вам понадобятся более подробные сведения о финансовом положении компании, прошу Вас известить меня об этом.

Ваш подопечный начал работу 19 марта 1946 года. Заведующий отделом кадров компании «Флаинг уилз», который одновременно является одним из ее владельцев, сообщил моему оперативному сотруднику, что считает привлечение к работе в компании такого классного летчика своей большой удачей. Остальное опишу более подробно в следующем сообщении.

С искренним уважением,

Р. Руттенберг,

инспектор-распорядитель.

Парижский банк, Нью-Йорк,

Нью-Йорк-Сити

* * *

Филипп Шардон,

председатель Правления

Дорогая Ноэль,

ты действительно жестока! Я не знаю, что сделал тебе этот человек, но, чего бы он там ни натворил, он уже заплатил сполна. Его выгнали из компании «Флаинг уилз», и один из моих друзей сообщил мне, что он находится в плачевном состоянии.

Думаю, что скоро приеду в Афины, и надеюсь тебя увидеть.

Передай от меня привет Косте — и пусть услуга, которую я тебе оказал, останется нашей с тобой тайной.

Любящий тебя

Филипп.

* * *

СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО «ПОЛНАЯ ГАРАНТИЯ»

Вашингтон, округ Колумбия,

улица «Д», дом 1402

По делу № 2-179-210

22 мая 1946 года

Уважаемый месье Барбе,

посылаю Вам продолжение моего сообщения от 1 мая 1946 года.

14 мая 1946 года Вашего подопечного уволили из авиатранспортной компании «Флаинг уилз». Я осторожно пытался навести справки о причине увольнения, но неизменно наталкивался на глухую стену умолчания. Никто там не хочет говорить на эту тему. Я могу только предположить, что Ваш подопечный чем-то себя опозорил. В компании отказываются сообщить, чем именно.

Ваш подопечный вновь пытается устроиться на работу пилотом или штурманом, но, по-видимому, в ближайшем будущем ему это не удастся.

Постараюсь в дальнейшем получить конкретную информацию о причинах увольнения Вашего подопечного.

С искренним уважением,

Р. Руттенберг,

инспектор-распорядитель.

* * *

ТЕЛЕГРАММА

29 мая 1946 года

Франция, Париж

Телеграфный адрес: Крисбар,

Кристиану Барбе

ПОДТВЕРЖДАЮ ПОЛУЧЕНИЕ ТЕЛЕГРАММЫ ТЧК НЕМЕДЛЕННО ПРЕКРАЩАЮ ВЫЯСНЕНИЕ ПРИЧИНЫ УВОЛЬНЕНИЯ ПОДОПЕЧНОГО ТЧК ОСТАЛЬНОМ ДЕЙСТВУЮ ПО-ПРЕЖНЕМУ

С УВАЖЕНИЕМ

Р. РУТТЕНБЕРГ

* * *

СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО «ПОЛНАЯ ГАРАНТИЯ»

Вашингтон, округ Колумбия,

улица «Д», дом 1402

По делу № 2-179-210

16 июня 1946 года

Уважаемый месье Барбе,

благодарю Вас за Ваше письмо от 10 июня, а также за перевод денег на наш счет.

15 июня Ваш подопечный устроился на работу в качестве второго пилота в компанию «Глоубал эйрвейз», местную вспомогательную авиалинию, действующую между Вашингтоном, Бостоном и Филадельфией. «Глоубал эйрвейз» представляет собой небольшую новую авиалинию с парком переоборудованных военных самолетов. Насколько я могу судить, у компании не хватает средств, и она залезла в долги. Ее вице-президент сообщил мне, что Далласский первый национальный банк обещал в течение ближайших двух месяцев предоставить компании крупную ссуду, что позволит ей оплатить просроченные счета и расширить поле деятельности.

В этой компании все уважают Вашего подопечного, и, по-видимому, перед ним открываются хорошие перспективы.

Прошу Вас сообщить мне, нужны ли Вам дополнительные сведения о компании «Глоубал эйрвейз».

С искренним уважением,

Р. Руттенберг,

инспектор-распорядитель.

* * *

СЫСКНОЕ АГЕНТСТВО «ПОЛНАЯ ГАРАНТИЯ»

Вашингтон, округ Колумбия,

улица «Д», дом 1402

По делу № 2-179-210

20 июля 1946 года

Уважаемый месье Барбе,

компания «Глоубал эйрвейз» неожиданно объявила себя банкротом и прекратила деятельность. Мне удалось установить, что банкротство компании было вызвано тем, что Далласский первый национальный банк отказал ей в предоставлении обещанной ссуды. Ваш подопечный вновь лишился работы и вернулся к прежнему образу жизни, который я уже описывал в предыдущих сообщениях.

Я не буду выяснять причины отказа банка предоставить крупную ссуду компании «Глоубал эйрвейз» или характер ее финансовых трудностей до тех пор, пока не получу от Вас соответствующего указания.

С искренним уважением,

Р. Руттенберг,

инспектор-распорядитель.

* * *

Ноэль держала все сообщения и вырезки о Ларри в особой кожаной сумке, ключ от которой был только у нее. Сумку она запирала в чемодан, который прятала в спальне в глубине платяного шкафа. Ноэль поступала так не потому, что боялась, как бы Демирис не стал рыться в ее вещах, а просто из осторожности, потому что знала, что он любил всякую интригу, а эта интрига касалась ее одной. Она решила сама отомстить Ларри, и ей хотелось быть уверенной в том, что Демирис не раскроет ее тайну.

Константину Демирису предстояло сыграть определенную роль в ее плане мести, но он никогда не узнает о своей причастности к нему. Ноэль в последний раз с удовлетворением взглянула на полученное от Барбе сообщение и спрятала его.

Пришла пора действовать.

* * *

Все началось с телефонного звонка.

Кэтрин и Ларри обедали дома. Оба ели молча и чувствовали себя не в своей тарелке. В последнее время Ларри очень редко бывал дома, а когда это случалось, он постоянно злился и грубил жене. Кэтрин понимала, что у него тяжело на душе.

— Словно какой-то рок меня преследует, — сказал Ларри Кэтрин, когда обанкротилась «Глоубал эйрвейз».

И он был прав. Ему на редкость не везло. Кэтрин пыталась успокоить Ларри, все время говорила ему, какой он замечательный летчик, и уверяла его, что все почтут за счастье принять на работу такого классного пилота. Тем не менее Кэтрин не покидало чувство, что она живет в клетке с раненым львом. Никогда не знаешь, что ему взбредет в голову. В любой момент он может наброситься на тебя. Боясь еще больше испортить Ларри настроение, Кэтрин старалась терпимо относиться к его вспышкам ярости и не обращать на них внимания. Когда она подавала на стол десерт, зазвонил телефон. Кэтрин взяла трубку.

— Слушаю!

С другого конца провода раздался мужской голос:

— Будьте добры Ларри Дугласа. — У мужчины было английское произношение. — Его спрашивает Йан Уайтстоун.

— Подождите минуточку. Я сейчас позову его. — Она протянула Ларри трубку. — Тебя спрашивает Йан Уайтстоун.

Сначала Ларри не понял и нахмурился:

— Кто?

Тут до него дошло, кто это, и он просиял. Он подошел к телефонному аппарату и взял у Кэтрин трубку.

— Йан? — А затем порывисто рассмеялся. — Да-а-а! Почти семь лет прошло. Как, черт возьми, ты меня нашел?

Кэтрин видела, как, слушая, Ларри кивал и улыбался. Примерно через пять минут он ответил:

— Да, это заманчиво, старина. Конечно, могу. Где? Хорошо. Давай через полчаса. Я тебя найду.

Затем он на секунду задумался и повесил трубку.

— Это твой друг? — спросила Кэтрин.

Ларри повернулся к ней:

— Нет, просто знакомый. Странно, что он позвонил мне. Мы вместе летали в английских ВВС, но у нас было мало общего. Тем не менее он говорит, что у него есть ко мне предложение.

— Какое? — спросила Кэтрин.

Ларри пожал плечами.

— Расскажу, когда вернусь.

* * *

Ларри вернулся домой около трех часов ночи. Кэтрин читала, сидя на кровати. Ларри появился в дверях спальни.

— Привет!

Кэтрин заметила перемену в его настроении. Он был приятно возбужден. Такого с ним уже давно не случалось.

— Ну, как прошла встреча?

— Да вроде бы прекрасно, — осторожно ответил Ларри. — Так прекрасно, что мне до сих пор не верится. Пожалуй, я смогу получить работу.

— Будешь работать у Йана Уайтстоуна?

— Нет. Йан тоже летчик. Такой же, как я. Я же говорил, что мы вместе летали в английских ВВС.

— Да, я помню об этом.

— Ну так вот. После войны его приятель, грек, устроил его на работу личным пилотом Демириса.

— Богатейшего судовладельца?

— Да, он владеет судами, нефтяными месторождениями, золотыми рудниками… Демирису принадлежит весь мир. У Уайтстоуна появилась одна прекрасная возможность.

— Какого рода?

Ларри взглянул на нее и улыбнулся.

— Уайтстоун ушел со своей работы. Он уезжает в Австралию. Кто-то помогает ему начать свое дело.

— Я все еще не понимаю, — перебила его Кэтрин. — Какое отношение все это имеет к тебе?

— Уайтстоун поговорил с Демирисом о том, чтобы я занял его место. Он только что уволился, и у Демириса не было времени подыскать ему замену. Уайтстоун считает, что меня непременно возьмут.

Тут Ларри слегка замялся.

— Трудно заранее сказать, что из этого выйдет, Кэти.

Кэтрин подумала о других временах, о прошлых местах работы Ларри. Ей вспомнился отец с его прекрасными, но несбыточными мечтами. И она решила не подбадривать Ларри, не вселять в него напрасных надежд. Вместе с тем ей не хотелось окончательно разочаровывать мужа.

— Ты ведь говорил, что вы с Уайтстоуном не были друзьями.

Ларри вновь замялся.

— Да, это так.

Он слегка наморщил лоб. Они с Уайтстоуном в общем-то не любили друг друга. Сегодняшний вечерний звонок оказался для Ларри большой неожиданностью.

Во время встречи Йан чувствовал себя неловко. Когда он объяснил, в чем дело, Ларри заметил:

— Я удивлен, что ты предложил меня.

Уайтстоун растерялся, последовала мучительная пауза, а затем он пояснил:

— Демирису нужен классный пилот, то есть такой, как ты.

Создавалось впечатление, что Йан навязывает ему эту работу, а Ларри оказывает ему услугу. Когда Ларри признался, что заинтересован в его предложении, тот почувствовал большое облегчение и постарался поскорее уйти. В сущности говоря, это была довольно странная встреча.

— Подобный шанс представляется раз в жизни, — заявил Ларри жене. — Демирис платил Уайтстоуну пятнадцать тысяч драхм в месяц. Это равняется пятистам долларам, и он жил там как король.

— Значит, ты будешь жить в Греции?

— Мы будем жить в Греции, — поправил он. — При такой зарплате мы за год сумеем скопить столько, что не будем ни от кого зависеть. Мне нужно попытать счастья.

Кэтрин колебалась. Тщательно подбирая слова, она сказала:

— Ларри, ведь это так далеко, и ты даже не знаешь Константина Демириса. Здесь тоже можно найти работу и получить место пилота, которое…

— Нет! — грубо перебил ее Ларри. — В этой стране всем наплевать на мастерство пилота. Здесь заботятся только о регулярной уплате проклятых профсоюзных взносов. Там я обрету независимость. Я всегда мечтал об этом, Кэти. У Демириса есть свой авиапарк. Если я скажу тебе, какие там самолеты, ты мне просто не поверишь. И потом я снова буду летать, детка. Мне придется угождать только Демирису, а Уайтстоун говорил, что я ему понравлюсь.

Кэтрин вновь вспомнила о работе мужа в компании «Пан-Америкэн» и о тех надеждах, которые он на нее возлагал, о том, какой плачевный опыт был у него в мелких авиакомпаниях.

«Боже мой, — подумала она, — на что я себя обрекаю! Придется бросить свое дело, которое я так упорно создавала, жить за границей с незнакомыми людьми, с мужем, который стал для меня почти чужим человеком».

Он смотрел на нее.

— Так ты со мной?

Она взглянула на его взволнованное лицо. Ведь это же ее муж, и, если она хочет сохранить семью, ей придется жить вместе с ним. И как было бы хорошо, если бы все сложилось удачно. Он снова превратился бы в прежнего Ларри. Обаятельного, веселого, удивительного человека, за которого она вышла замуж. Нужно попытаться еще раз.

— Ну конечно, я с тобой, — ответила Кэтрин. — Почему бы тебе не слетать в Грецию и не повидаться с Демирисом? Если у тебя получится с работой, я тоже приеду и мы будем жить вместе.

Он улыбнулся своей чарующей, детской улыбкой.

— Я знал, что могу рассчитывать на тебя, детка. — Ларри обнял ее и прижал к себе. — Тебе лучше снять эту ночную рубашку, а то я наделаю в ней дыр.

Однако, медленно снимая с себя ночную рубашку, Кэтрин думала о том, как ей обо всем сказать Биллу Фрэзеру.

Ранним утром следующего дня Ларри вылетел в Афины для встречи с Демирисом.

Несколько дней от мужа не было никаких известий. Время шло, и Кэтрин надеялась, что из затеи с Грецией ничего не выйдет и Ларри вернется домой. Даже если он получит работу у Демириса, неизвестно, сколько она продлится. Ларри наверняка мог бы устроиться в США.

Через шесть дней после отъезда Ларри в квартире Кэтрин раздался телефонный звонок. Звонили из-за границы.

— Кэтрин?

— Здравствуй, дорогой.

— Собирай вещи. Ты говоришь с новым личным пилотом Константина Демириса.

Через десять дней Кэтрин отправилась в Грецию.

Книга II

Глава 14

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Человек создает города, а города создают человека. Афины — это наковальня, выдержавшая удары многовекового молота. Их неоднократно завоевывали и грабили сарацины, персы и турки, но каждый раз терпеливому городу удавалось выжить. Сквозь патину веков проглядывает поселение, проникнутое духом древности и овеянное богатыми традициями неувядающей славы. Прошлое в Афинах тесно переплетается с настоящим. Здесь так много сюрпризов, чудес и открытий, что город кажется непостижимым.

* * *

Ларри приехал в аэропорт Элленикон встретить Кэтрин. Сойдя с самолета, она увидела, как он спешит к ней, взволнованный и нетерпеливый. Кэтрин заметила, что муж загорел и стал более стройным. Ей показалось, что его былая напряженность исчезла и он чувствует себя совершенно свободно.

— Я скучал по тебе, Кэтрин, — признался Ларри, обнимая ее.

— Мне тоже тебя очень не хватало.

Кэтрин сказала сущую правду. Оказываясь снова вместе с ним после разлуки, она острее, чем раньше, чувствовала, как волнует ее само присутствие мужа.

— Как воспринял новость Билл Фрэзер? — спросил Ларри, когда помогал ей пройти таможню.

— Очень хорошо.

— А что ему еще оставалось? Ведь у него не было выбора, правда? — злорадно заметил Ларри.

Кэтрин вспомнила свою последнюю встречу с Биллом Фрэзером. Услышав о ее предстоящем отъезде, он, пораженный, молча смотрел на нее. Потом спросил:

— Ты едешь в Грецию и собираешься жить там постоянно? Но почему, скажи на милость?

— В моем брачном контракте черным по белому написано, что жена должна следовать за мужем, — не задумываясь, ответила она.

— Я спрашиваю, почему он не может найти себе работу здесь?

— Не знаю почему, Билл. Каждый раз что-то не получается. Но теперь у Ларри есть работа в Греции, и он, по-видимому, верит, что там все будет хорошо.

После первого импульсивного протеста Фрэзер вел себя замечательно. Он настоял, чтобы она сохранила свою долю в фирме.

— Ты же не навечно уезжаешь, — беспрестанно повторял он.

Пока Ларри договаривался с носильщиком, которому предстояло донести ее вещи до машины, Кэтрин задумалась над последними словами Фрэзера.

Ларри говорил с носильщиком по-гречески, и Кэтрин снова удивилась его способности к языкам.

— Ты еще не видела Константина Демириса, — говорил ей Ларри. — Это самый настоящий король! Все властители Европы ломают себе голову над тем, как угодить ему.

— Я рада, что он тебе нравится.

— Я ему тоже нравлюсь.

Никогда еще она не видела, чтобы Ларри был так счастлив и полон надежд. Это настраивало Кэтрин на мажорный лад.

По дороге в гостиницу Ларри рассказал ей о своей первой встрече с Демирисом. В аэропорту он увидел шофера в ливрее, который приехал специально за ним. Ларри попросил разрешения взглянуть на авиапарк Демириса, и шофер повез его в огромный ангар, расположенный на дальнем конце летного поля. Там стояли три самолета, и Ларри с пристрастием осмотрел каждый из них. «Хокер-сиддли» был просто красавцем, и Ларри не терпелось сесть за штурвал и полетать на нем. Следующим оказался шестиместный «пайпер», находившийся в безукоризненном состоянии. Ларри сразу же определил, что такая машина может развивать скорость до четырехсот восьмидесяти километров в час. Третий самолет представлял собой переоборудованный двухместный «Л-5» с двигателем фирмы «Лайкоминг». Он прекрасно подходил для полетов на небольшие расстояния. Авиапарк Демириса произвел на Ларри большое впечатление. Окончив осмотр, он вернулся к шоферу, который тоже издалека любовался самолетами.

— Это меня устраивает, — сказал Ларри. — Поехали.

Шофер отвез его на виллу, расположенную в двадцати пяти километрах от Афин в привилегированном пригороде Варниза.

— Место просто сказочное, — с восхищением поведал Ларри Кэтрин.

— Что оно собой представляет? — поинтересовалась она.

— Оно не поддается описанию. Там четыре гектара земли, ворота открываются с помощью дистанционного управления, кругом охранники, сторожевые собаки, ну и все такое прочее. Снаружи вилла похожа на дворец, а внутри — на музей. В доме есть крытый плавательный бассейн, театральная сцена и зал для просмотра кинофильмов. Когда-нибудь ты сама все это увидишь.

— Он хорошо отнесся к тебе? — спросила Кэтрин.

— Конечно, — улыбаясь, ответил Ларри. — Меня приняли, как высокого гостя. Вероятно, здесь сыграла роль моя репутация.

На самом деле Ларри пришлось три часа просидеть в маленькой прихожей, пока Константин Демирис соизволил его принять. В обычных обстоятельствах Ларри разозлился бы и не стерпел подобного издевательства, но он понимал, какое огромное значение имела для него предстоящая встреча. Он так нервничал, что ему было не до злобы. Ведь он сам говорил Кэтрин, как важно ему получить работу у Демириса. Однако Ларри не сказал ей, сколь отчаянно он нуждался в ней. Лучше всего на свете он умел водить самолеты. Такова его профессия. К тому же он не мог жить без неба. Все зависело от этой работы.

Через три часа в прихожую вошел дворецкий и объявил, что господин Демирис готов встретиться с Ларри. Дворецкий провел его через большую приемную, которая напоминала один из залов Версальского дворца. Стены были выдержаны в нежных золотистых, зеленых и голубых тонах. На них висели гобелены в рамах из красного дерева. На полу лежал великолепный ковер овальной формы, а прямо над ним висела антикварная люстра из хрусталя Де Рош и бронзы Доре.

У входа в библиотеку Ларри обратил внимание на пару зеленых ониксовых колонн с капителями из золоченой бронзы. Сама библиотека представляла собой произведение искусства, выполненное опытным мастером. Ее стены были украшены резными панно из ценных пород дерева. В середине одной из стен красовался камин из белого мрамора с узорной позолотой. От камина до потолка возвышалось зеркало-трюмо с необыкновенно сложной резьбой и картиной Фрагонара. Посмотрев в открытое, доходящее до пола двустворчатое окно, Ларри заметил огромный внутренний двор, за которым виднелся парк со статуями и фонтанами.

В дальнем конце библиотеки Ларри увидел громадный письменный стол, а за ним — роскошный стул с высокой спинкой, обитой дорогой французской декоративной тканью ручной работы. Напротив него стояли два глубоких кресла с гобеленовой обивкой.

Немного отойдя от стола, Демирис изучал огромную карту, висевшую на стене и утыканную множеством цветных булавок. Когда Ларри вошел в библиотеку, Демирис повернулся к нему и протянул руку.

— Константин Демирис, — представился он с едва уловимым акцентом.

Раньше Ларри в течение многих лет видел его фотографии в прессе, но все же этот человек поразил его своей огромной жизненной силой.

— Я знаю, — сказал Ларри, пожимая ему руку. — Меня зовут Ларри Дуглас.

Демирис заметил, что Ларри с интересом смотрит на висящую на стене карту.

— Моя империя, — пояснил он. — Присаживайтесь.

Ларри сел напротив стола.

— Насколько я понимаю, вы с Уайтстоуном вместе летали в английских ВВС?

— Да.

Демирис откинулся на спинку стула и принялся изучать Ларри.

— Йан очень высокого мнения о вас.

Ларри улыбнулся:

— Я тоже о нем высокого мнения. Он дьявольски хороший летчик.

— То же самое он говорил и о вас. Только он назвал вас великим летчиком.

Ларри вновь удивился. Он был озадачен не меньше, чем в тот момент, когда Уайтстоун впервые сделал ему свое предложение. Несомненно, он нарочно хвалил его, и эта похвала вовсе не вязалась с их прошлыми взаимоотношениями.

— Да, я умею летать, — подтвердил Ларри. — Это моя профессия.

Демирис понимающе кивнул.

— Мне нравятся люди, знающие свое дело. А вы не обратили внимание на то, что большинство людей в мире плохо справляются со своими обязанностями?

— Я как-то не задумывался над этим, — признался Ларри.

— А я задумывался, — сказал он, холодно улыбнувшись. — Ведь это и есть мой бизнес — люди. Большинство из них ненавидят свое дело, господин Дуглас, и вместо того чтобы найти способ заняться тем, что им по душе, попадают в ловушку на всю жизнь, как безмозглые насекомые. Очень редко встретишь человека, который любит свою работу. И если вы все-таки встретите такого человека, то почти всегда оказывается, что ему сопутствует успех.

— Пожалуй, вы правы, — скромно согласился Ларри.

— А вот вы не добились успеха.

Ларри вдруг с подозрением взглянул на собеседника.

— Все зависит от того, что вы считаете успехом, господин Демирис, — осторожно возразил он.

— Я имею в виду следующее, — без обиняков заявил Демирис. — У вас все прекрасно получалось на войне, но в мирное время у вас что-то не ладится.

Ларри почувствовал, что у него свело скулы. Он догадался, что его провоцируют, и старался сдерживать свой гнев. Его мозг лихорадочно работал над тем, как объяснить Демирису свое положение, чтобы не упустить место, за которое он так цеплялся. Демирис молча наблюдал за ним своими черными глазами, видевшими собеседника насквозь.

— Что у вас произошло в компании «Пан-Америкэн», господин Дуглас?

Ларри принужденно улыбнулся:

— Мне не нравилось сидеть и ждать пятнадцать лет, пока меня сделают вторым пилотом.

— И поэтому вы ударили своего начальника?

Ларри не сумел скрыть удивления:

— Кто вам об этом сказал?

— Да бросьте, господин Дуглас, — нетерпеливо перебил его Демирис. — Если вы работаете у меня, я вверяю вам свою жизнь каждый раз, когда поднимаюсь с вами в воздух. А я очень дорожу своей жизнью. Неужели вы и впрямь думаете, что я стану нанимать себе пилота, не зная о нем всего?

— Полагаю, что нет, — ответил Ларри.

— С тех пор как вас попросили из «Пан-Америкэн», вас увольняли с летных должностей еще два раза, — продолжал Демирис. — У вас очень плохой послужной список.

— Это не имеет ни малейшего отношения к моему умению водить самолеты, — парировал Ларри. — Одна компания никак не могла наладить дело, а другая не сумела получить банковской ссуды и обанкротилась. Все равно я классный пилот.

Демирис с минуту изучал его, а затем улыбнулся.

— Я знаю об этом, — согласился он. — Вы не в ладах с дисциплиной, верно?

— Мне не нравится, когда мной командуют идиоты, знающие меньше меня.

— Надеюсь, что не попаду у вас в их число, — сухо заметил Демирис.

— Если не будете учить меня, как надо водить ваши самолеты, господин Демирис.

— Нет. Самолеты вы будете водить сами. Вам также вменяется в обязанность следить за тем, чтобы я быстро, удобно и не рискуя жизнью добирался до нужного мне места назначения.

— Я сделаю для этого все возможное, господин Демирис.

— Я верю вам, — заявил Демирис. — Вы ходили смотреть мои самолеты?

Ларри старался не показывать своего удивления.

— Да, сэр.

— Ну и как вы их находите?

Ларри не удалось скрыть восхищения.

— Это просто чудо.

Увидев, что Ларри полон энтузиазма, Демирис спросил:

— Вы когда-нибудь летали на «хокер-сиддли»?

Ларри на мгновение заколебался. Ему не хотелось говорить правду.

— Нет, сэр.

Демирис понимающе кивнул.

— Сможете научиться?

Ларри улыбнулся:

— Если кто-нибудь из ваших людей уделит мне десять минут.

Демирис подался вперед и сжал свои длинные красивые пальцы.

— Я мог бы выбрать себе пилота, который знает все мои самолеты.

— Но вы не станете этого делать, — ответил Ларри, — потому что вы постоянно приобретаете новые модели и вам нужен пилот, способный быстро освоить любую купленную вами новинку.

— Вы правы, — согласился Демирис. — Мне нужен пилот, летчик по натуре, человек, для которого высшее счастье — подняться в небо.

И тут Ларри понял, что освободившееся место досталось ему.

* * *

Ларри так и не узнал, что Демирис чуть было не отверг его. Успех Константина Демириса во многом объяснялся тем, что он заранее чуял беду. Это качество не раз выручало его, и он очень редко пренебрегал им. Когда Йан Уайтстоун пришел к нему, чтобы предупредить о своем уходе с работы, в голове у Демириса раздался бесшумный сигнал тревоги. Прежде всего потому, что поведение Уайтстоуна показалось ему странным. Англичанин вел себя неестественно и чувствовал себя не в своей тарелке. Дело не в деньгах, уверял он Демириса. Просто у него появилась возможность начать свое дело в Сиднее вместе с мужем своей сестры, и он хочет попытать счастья. Затем он порекомендовал другого пилота на свое место.

— Он американец, но мы вместе летали в английских ВВС. Это не просто прекрасный пилот. Это великий летчик, господин Демирис. В жизни не встречал человека, который летал бы лучше.

Демирис молча слушал, как Йан Уайтстоун превозносил достоинства своего друга. Что-то в этих похвалах показалось Демирису фальшивым. Наконец он понял, что именно. Уайтстоун перегибал палку. Возможно, он просто чувствовал себя виноватым в том, что так неожиданно уходит с работы.

Поскольку Демирис никогда ничего не принимал на веру, после ухода Уайтстоуна он позвонил в ряд стран. Во второй половине дня Демирис уже знал, что кто-то действительно внес деньги в банк на финансирование собственного дела Уайтстоуна, который вместе с мужем своей сестры решил заняться в Австралии производством и продажей электронного оборудования. Затем Демирис поговорил с одним из своих друзей, работавших в английском министерстве военно-воздушных сил, и через два часа получил от него устный отзыв о Ларри Дугласе. Он несколько безалаберен, сообщил Демирису его друг, но в воздухе он превосходен. Вслед за тем Демирис позвонил в Вашингтон и Нью-Йорк и быстро узнал нынешнее положение Ларри Дугласа.

На первый взгляд все было логично. И все-таки Константина Демириса не покидало какое-то легкое беспокойство, верный предвестник беды. Он обсудил этот вопрос с Ноэль, высказав предположение, что, пожалуй, стоит дать Уайтстоуну побольше денег и оставить его у себя. Ноэль внимательно выслушала его, а затем посоветовала:

— Нет, Коста, отпусти его. Раз он так хвалит этого американского летчика, я бы на твоем месте его попробовала.

Совет Ноэль и повлиял на окончательное решение Демириса.

* * *

С тех пор как Ноэль услышала о том, что Ларри прилетит в Афины, она не могла думать ни о чем другом. Она вспоминала, как много лет ей понадобилось для этого, как осторожно и тщательно приходилось рассчитывать каждый шаг, как медленно, но верно она затягивала жертву в свою паутину. Ноэль была уверена, что если бы Константин Демирис знал о том, как она осуществляет свой план мести, то наверняка гордился бы ею. Ноэль видела в происходящем некую иронию судьбы. Не повстречай она на своем пути Ларри, ей удалось бы найти счастье с Демирисом. Они прекрасно доподняли друг друга. Оба любили власть и умели пользоваться ею. Оба возвышались над простыми смертными. Оба считали себя богами, созданными для господства на Земле. В конце концов, они просто не могут проиграть, потому что обладают глубоким, почти мистическим терпением. Они могут ждать вечно. Однако теперь ожиданию Ноэль пришел конец.

Ноэль провела день в саду, лежа в гамаке и обдумывая свой план. Когда на западе уже садилось солнце, она решила, что довольна своим замыслом. Где-то в глубине души Ноэль было жаль, что за последние шесть лет она столько сил потратила на отмщение. Жажда мести стала для нее смыслом жизни. Она служила Ноэль источником вдохновения, придавала ей силы и заставляла действовать. Пройдет совсем немного времени, и всему этому наступит конец.

Нежась теперь в лучах заходящего солнца и наслаждаясь свежестью обдуваемого предвечерним ветерком зеленого сада, Ноэль и представить себе не могла, что все еще только начинается.

Ночью, накануне приезда Ларри, Ноэль так и не удалось заснуть. Она лежала с открытыми глазами, вспоминая Париж и человека, который наградил ее драгоценным даром смеха, а затем отнял его… Ноэль снова почувствовала в себе дитя Ларри, завладевшее ее телом точно так же, как его отец завладел ее душой. Ей живо представился тот страшный день в убогой парижской квартирке, когда она воткнула в себя острую металлическую одежную вешалку… и вонзала ее все глубже… глубже… до тех пор, пока не заколола ребенка… и невыносимая, но сладкая боль повергла ее в дикую истерику… а на полу разливалось море крови. Она не забыла о том ужасном дне и сейчас переживала все вновь… ту же боль, те же мучения, ту же ненависть…

В пять часов утра Ноэль встала и оделась. Потом, сидя у окна, наблюдала, как из-за горизонта на Эгейском море выплывает огромный огненный шар. Это утро напомнило ей другое, парижское. Тогда она тоже рано поднялась и оделась, а затем ждала Ларри… Теперь уж он обязательно приедет. Она позаботилась об этом. Раньше Ноэль нуждалась в нем, а сейчас Ларри не обойтись без нее, хотя он пока и не подозревает, что находится у нее в руках.

Демирис через слуг передал Ноэль, что хотел бы позавтракать с ней, но она так волновалась, что ее настроение могло вызвать у него подозрение. Ноэль уже давно убедилась, что у Демириса звериное чутье. От него ничего не скроешь. Она вновь напомнила себе, что ей нужно быть осмотрительной. Ноэль сама и по-своему собиралась распорядиться Ларри. Она часто и подолгу задумывалась над тем, что использует Демириса в качестве слепого орудия для осуществления своих планов. Если он вдруг узнает об этом, то будет недоволен.

Ноэль выпила чашечку крепкого кофе и съела половину свежей булочки. У нее не было аппетита. Ее мозг лихорадочно работал над предстоящей встречей, до которой оставалось всего несколько часов. Ноэль тщательно накрасилась, долго выбирала платье и теперь знала, что выглядит красивой.

В двенадцатом часу дня Ноэль услышала шум мотора. К дому подкатил лимузин. Она сделала глубокий вдох, чтобы унять волнение, а затем подошла к окну. Ларри Дуглас в это время выходил из машины. Ноэль смотрела, как он направляется к парадному подъезду. У нее было такое чувство, словно они и не расставались на долгие годы, что они снова в Париже. Ларри возмужал. Опыт военных лет и неудачи в мирной жизни оставили на его лице свой след. Однако от этого он стал только красивее и обаятельнее. Любуясь им из окна на расстоянии десяти метров, Ноэль вновь ощутила всю притягательную силу его физического присутствия. В ней проснулось былое желание, которое боролось с ненавистью. В конце концов Ноэль охватила радость, граничащая с пароксизмом безудержного веселья. Она в последний раз быстро взглянула на себя в зеркало и поспешила вниз на встречу с человеком, которого ей предстояло уничтожить.

Спускаясь по лестнице, Ноэль старалась угадать, как, увидев ее, поведет себя Ларри. Интересно, хвастался ли он друзьям, а может быть, и жене, что Ноэль Паж когда-то была его любовницей? Раньше она сотни раз спрашивала себя, переживал ли он когда-нибудь вновь волшебные дни и ночи, проведенные ими вместе в Париже, сожалел ли о том, что так обошелся с ней. Ноэль и сейчас задавала себе этот вопрос. Как, наверное, разъедало его душу то, что она добилась всемирной известности, а его жизнь состояла из ряда мелких неудач! Ноэль жаждала прочесть в глазах Ларри хотя бы одну из этих мыслей, когда после почти семилетней разлуки они предстанут друг перед другом.

Успев добежать до приемной, Ноэль видела, как отворилась парадная дверь и он в сопровождении дворецкого вошел в дом. Ларри с благоговейным ужасом принялся рассматривать огромное фойе. Тут он заметил Ноэль и надолго задержался взглядом на красивой женщине. Лицо его просветлело. Он оценил ее по достоинству.

— Здравствуйте, — вежливо сказал он. — Я — Ларри Дуглас. У меня назначена деловая встреча с господином Демирисом.

Ему даже не пришлось делать вид, что он незнаком с ней.

Он попросту не узнал ее.

* * *

Проезжая по афинским улицам, Кэтрин поражалась обилию развалин и памятников.

Впереди она увидела захватывающий дух беломраморный Парфенон, возвышавшийся на Акрополе. Повсюду попадались гостиницы, различные учреждения. Кэтрин почему-то казалось, что современные здания непрочны и сравнительно быстро разрушатся, тогда как Парфенон вечен и неподвластен времени. Он навсегда останется стоять на фоне бесконечного и ясного неба.

— Впечатляет, правда? — с улыбкой заметил Ларри. — Весь город такой. Кругом прекрасные руины.

Они миновали расположенный в центре города большой парк с фонтанами. Там были расставлены сотни столиков, над каждым из которых нависал голубой тент на зеленом или оранжевом шесте.

Почти во всех кварталах встречались кафе на открытом воздухе. На каждом углу продавали только что выловленные губки. Повсюду торговали цветами.

— Весь город белый, — удивлялась Кэтрин, — просто глаза слепит.

Номер в гостинице оказался удобным и просторным, с видом на площадь Синтагма. Эта большая площадь находилась в самом центре города. В номер поставили прекрасные цветы и огромную вазу со свежими фруктами.

— Мне здесь нравится, милый, — сказала Кэтрин.

Коридорный поставил ее чемоданы на пол, и Ларри дал ему на чай.

Он подошел к Кэтрин и обнял ее.

— Добро пожаловать в Грецию!

Ларри жадно поцеловал ее, и она почувствовала, как возбужденно он прижался к ее податливому телу. Кэтрин поняла, что он сильно соскучился по ней, и обрадовалась этому. Они прошли в спальню. На туалетном столике лежал небольшой пакет.

— Открой его, — предложил Ларри.

Кэтрин разорвала упаковку, открыла коробочку и увидела вырезанную из нефрита крохотную птичку. При всей своей занятости он не забыл о ней, и Кэтрин была тронута. Так уж вышло, что птичка стала талисманом, добрым знаком того, что все неприятности остались позади и теперь все будет хорошо.

Когда они занимались любовью, Кэтрин молилась про себя, благодаря Бога за то, что она находится в объятиях мужа, которого так любит, за то, что попала в один из самых удивительных городов мира, за то, что для них обоих начинается новая жизнь. Ее муж превратился в прежнего Ларри, а все невзгоды только укрепили их брак. Теперь им нечего бояться.

* * *

На следующее утро Ларри договорился с агентом по найму квартир о том, что тот покажет Кэтрин, где можно найти жилье. Агент оказался низеньким смуглым человеком с пышными усами. Его фамилия была Димитропулос. Он говорил с необыкновенной скоростью и искренне верил в то, что изъясняется на безукоризненном английском языке. Этот безукоризненный английский состоял из греческих слов, изредка перемежаемых не поддающимися расшифровке английскими фразами.

Всецело положившись на него (в ближайшие несколько месяцев Кэтрин еще не раз придется поступать так), она убедила его говорить как можно медленнее, с тем чтобы из мириад греческих слов отобрать хотя бы несколько английских, а затем предпринять героическую попытку уловить их смысл.

Четвертая осматриваемая Кэтрин квартира насчитывала четыре комнаты и находилась, как она потом узнала, в районе Колонаки, престижном пригороде Афин, изобиловавшем красивыми жилыми домами и приличными магазинами.

Когда вечером того же дня в гостиницу вернулся Ларри, Кэтрин рассказала ему об этой квартире, и через два дня они переехали в нее.

* * *

Днем Ларри не появлялся дома, но обедать старался вместе с Кэтрин. Обедают в Афинах в любое время между девятью и двенадцатью часами. С двух до пяти дня все отдыхают. В магазинах в это время бывает перерыв. Они открываются после пяти и работают до позднего вечера. Кэтрин увлеченно знакомилась с городом. На третий день ее пребывания в Афинах Ларри привел домой своего друга графа Георгиоса Паппаса, симпатичного грека лет сорока пяти, высокого, стройного, с темными волосами и сединой на висках. Он держался с каким-то старомодным достоинством, и Кэтрин это нравилось. Он пригласил их на обед в небольшую таверну в старом районе Афин Плака. Этот район представлял собой небольшой участок холмистой местности в самом центре деловой части города. Там было много извилистых улочек и развалившихся ступенек, которые вели к крохотным домишкам, построенным еще при турецком владычестве, когда Афины напоминали обычную деревню. Плака — это разбросанные по склонам холмов побеленные домики, свежие фрукты, цветочные лотки, чудесный запах поджариваемых прямо на улице кофейных зерен, кошачий вой и шумные уличные драки. Плака завораживает вас. В любом другом городе, подумала Кэтрин, подобный район превратился бы в трущобы. Здесь он остался памятником старой культуры.

Таверна, в которую привел их граф Паппас, находилась на открытом воздухе. Она разместилась на крыше одного из домов, с которой открывался вид на город. Официанты были одеты в яркие национальные костюмы.

— Что бы вы хотели заказать? — спросил граф Кэтрин.

Она безуспешно пыталась разобраться в незнакомом меню.

— Может быть, вы мне что-нибудь предложите? А то я боюсь, что ненароком закажу самого владельца этого заведения.

Граф Паппас заказал роскошный обед, состоявший из множества блюд, чтобы Кэтрин могла попробовать каждое из имевшихся в меню кушаний. Они отведали dolmades, мясные тефтели, завернутые в виноградные листья, mousaka, сочное мясо с запеченными в тесте баклажанами, stiffado, тушеного зайца с луком, и taramosalata, греческий салат из черной икры с оливковым маслом и лимоном. Граф заказал также бутылку retsina.

— Это наше национальное вино, — пояснил он. Его забавляло то, как Кэтрин изо всех сил старалась залпом проглотить этот терпкий напиток с едким сосновым запахом, но у нее ничего не получалось. Наконец она набралась смелости и одним махом опрокинула бокал.

— Такое вино может мертвого на ноги поставить! — воскликнула Кэтрин.

Пока они ели, трое музыкантов заиграли живую, веселую и заразительную мелодию. Посетители таверны стали танцевать. Вскоре на танцплощадке их собралось довольно много. Кэтрин поразило, что танцевали только мужчины. Они оказались замечательными танцорами. Весь вечер Кэтрин веселилась от души.

Ларри, Кэтрин и граф просидели в таверне до трех часов утра. Граф отвез их домой, на новую квартиру.

— Вы уже успели осмотреть город? — спросил он Кэтрин.

— Я видела далеко не все, — призналась она. — Жду, когда у Ларри будет для этого свободное время.

Граф обратился к Ларри:

— Пожалуй, я мог бы пока ознакомить Кэтрин с некоторыми достопримечательностями Афин, а вы, когда освободитесь, составите нам компанию.

— Это было бы замечательно, — согласился Ларри. — Если только вы уверены, что поездки по городу не слишком утомят вас.

— Наоборот, они доставят мне удовольствие, — успокоил его граф и повернулся к Кэтрин: — Не возражаете, если я стану вашим гидом?

Она посмотрела на него и вспомнила Димитропулоса, крохотного агента по найму квартир, со страшной скоростью говорившего на непонятном языке.

— Я буду просто счастлива, — искренне ответила Кэтрин.

* * *

Кэтрин прекрасно провела следующий месяц. Утром она возилась с квартирой, а после обеда, если Ларри не было дома, отправлялась с графом осматривать город.

Однажды они поехали в Олимпию.

— Вот тут состоялись первые Олимпийские игры, — сказал ей граф. — Они проводились здесь ежегодно на протяжении тысячи лет, невзирая на войны, голод и эпидемии.

Кэтрин с благоговением смотрела на развалины огромного сооружения, стараясь представить себе все величие спортивных состязаний, в течение веков проходивших на этой древней арене. Сколько замечательных побед она видела… и сколько горьких поражений…

— Спортивные соревнования Итона не идут ни в какое сравнение с тем, что было в Олимпии, — заметила Кэтрин. — Ведь именно здесь зародился дух честного соперничества, правда?

Граф рассмеялся.

— Боюсь, что нет, — ответил он. — Откровенно говоря, это совсем не так.

Кэтрин с интересом взглянула на него:

— Почему?

— Первая гонка на колесницах, проведенная на этой арене, отмечена жульничеством.

— Жульничеством?

— К сожалению, да, — признался граф Паппас. — Дело в том, что был у нас один богатый господин по имени Пелопс, издавна враждовавший со своим соседом. Они решили помериться силами в гонке на колесницах и таким образом выяснить отношения. Ночью накануне гонки Пелопс незаметно повредил ось в колеснице соперника. Вся округа собралась посмотреть гонку. Одни шумно болели за Пелопса, другие подбадривали его конкурента. На первом же повороте у противника Пелопса отвалилось колесо и он перевернулся. Запутавшись в вожжах, наездник не мог высвободиться. Испуганные лошади продолжали бежать и тащили несчастного за собой до тех пор, пока тот не лишился жизни. Пелопс же благополучно закончил гонку и был объявлен победителем.

— Это ужасно! — воскликнула Кэтрин. — Что сделали с Пелопсом?

— Вот тут-то и начинается самое неприглядное во всей этой истории. Когда раскрылся обман Пелопса, он совершенно неожиданно превратился в героя и всеобщего любимца. В его честь в храме Зевса возвели фронтон, который можно видеть там и сегодня. — Граф горько улыбнулся: — Думаю, что после своей подлости негодяй Пелопс жил богато и счастливо. Кстати, — добавил граф, — всю территорию, расположенную к югу от Коринфа, назвали Пелопоннесом, тем самым увековечив память нечестивца.

— Выходит, зря говорят, что преступления не приносят счастья и славы, — саркастически заметила Кэтрин.

Когда у Ларри появлялось свободное время, они с Кэтрин бродили по городу, заглядывали в экзотические лавочки, где часами торговались с продавцами, и посещали расположенные на отшибе ресторанчики, некоторые из которых пришлись им по душе. Ларри был веселым и галантным спутником, и Кэтрин уже не жалела, что бросила работу в Штатах и поселилась с мужем в Греции.

* * *

Ларри Дуглас никогда не был так счастлив. О работе, предоставленной ему Демирисом, он мечтал всю жизнь. Ларри платили хорошие деньги, но он относился к ним равнодушно. Больше всего его интересовали замечательные самолеты, на которых он летал. Ему понадобился всего час, чтобы научиться водить «хокер-сиддли», и еще пять часов в воздухе, чтобы окончательно овладеть этой машиной. Ларри в основном летал с Полом Метаксасом, маленьким веселым греком, тоже работавшим у Демириса пилотом. Метаксас был удивлен внезапным уходом Йана Уайтстоуна, и замена его Ларри Дугласом очень беспокоила греческого летчика. Он немало слышал о Дугласе и был о нем невысокого мнения. Однако Ларри, по-видимому, действительно нравилась его новая работа, и уже в первом полете с ним Метаксас убедился, что Ларри превосходный пилот.

Мало-помалу настороженность Метаксаса исчезла, и они подружились.

В свободное от полетов время Ларри до мельчайших особенностей изучал возможности всех имевшихся у Демириса самолетов. Довольно скоро он уже справлялся с любым из них лучше, чем кто-либо, водивший их до него.

Разнообразие работы у Демириса приводило Ларри в восторг. Он возил сотрудников своего босса в деловые командировки в Бриндизи, Рим и на Корфу, брал на борт его гостей и доставлял на его остров для участия в вечеринке или же летал с ними в Швейцарию, где, остановившись в сельском домике всемогущего грека, они катались на лыжах. Ларри привык видеть у себя в самолете знаменитостей, чьи фотографии постоянно появлялись на первых полосах газет и обложках журналов, и забавлял Кэтрин рассказами о пикантных подробностях их личной жизни. Ему доводилось поднимать в воздух президента одной из Балканских стран, английского премьер-министра, арабского нефтяного шейха со всем его гаремом, оперных певцов, балетную труппу, полный состав актеров, занятых в какой-то идущей на Бродвее пьесе и направлявшихся в Лондон, чтобы сыграть там один-единственный спектакль по случаю дня рождения Демириса, членов Верховного суда, одного из конгрессменов и бывшего президента США. Во время полета большую часть времени Ларри проводил у себя в кабине, но иногда выходил в салон для пассажиров убедиться в том, что им созданы все удобства и они чувствуют себя хорошо. Случалось ему присутствовать при разговорах находившихся на борту финансовых воротил, и он узнавал о предстоящем слиянии компаний или биржевых сделках. При желании Ларри мог бы нажить целое состояние на услышанных от них сведениях, но его это попросту не интересовало. Ларри занимало лишь вождение самолета, за штурвалом которого он сидел. Он заботился только о том, чтобы мощная и мобильная машина всецело подчинялась ему.

Прошло два месяца, прежде чем Ларри впервые полетел с самим Демирисом.

Они сели в «пайпер», и Ларри повез хозяина из Афин в Дубровник. День выдался облачный. По пути, согласно метеосводке, их ожидали грозы и порывистый ветер с дождем и снегом. Ларри тщательно составил самый спокойный маршрут, но погодные условия оказались настолько неблагоприятными, что обойти грозовой фронт не представлялось возможным.

Через час после вылета из Афин Ларри нажал кнопку, и в салоне загорелось табло: «Пристегнуть ремни!» Он обратился к Метаксасу:

— Ну, теперь держись, Пол. Сегодня мы с тобой можем потерять работу.

К удивлению Ларри, в кабине пилотов появился Демирис.

— Можно мне посидеть с вами? — спросил он.

— Присаживайтесь, — пригласил его Ларри. — Придется попотеть.

Метаксас уступил Демирису свое место, тот сел и пристегнулся. Ларри предпочел бы, чтобы на всякий случай рядом с ним сидел второй пилот, но Демирис был владельцем самолета, и возражать не имело смысла.

Гроза бушевала почти два часа. Ларри умело обходил огромные облака, напоминавшие покрытые снегом горы. Они выглядели живописно, но таили в себе серьезную опасность.

— Красота! — заметил Демирис.

— Это облака-убийцы, — пояснил ему Ларри. — Кучевые облака. Они кажутся такими пышными и пушистыми, потому что в них гуляет ветер. Он раздувает их, и, попав в самую гущу облака, самолет может развалиться в течение десяти секунд. Менее чем за минуту его подбрасывает вверх на тысячу метров, а затем с такой высоты он проваливается в воздушную яму и становится неуправляемым.

— Я уверен, что вы этого не допустите, — спокойно сказал Демирис.

Ураганные ветры подхватили самолет и принялись швырять его по небу, но Ларри изо всех сил старался контролировать обстановку. Он забыл о присутствии Демириса и, используя все свое летное мастерство, полностью сосредоточился на вождении машины. В конце концов им удалось выбраться из грозы. Обессилевший Ларри повернулся и увидел, что Демириса нет в кабине. Метаксас вернулся на свое место.

— Пол, первый полет со мной прошел для него не очень удачно, — заметил Ларри. — Возможно, меня ждут неприятности.

Когда Ларри выруливал к выходу небольшого, окруженного горами и похожего на огромную столешницу аэропорта в Дубровнике, в кабину заглянул Демирис.

— Вы были правы, — признался он Ларри. — Вы прекрасно справляетесь со своим делом. Мне это нравится. — И тут же вышел.

* * *

Однажды утром, собираясь лететь в Марокко, Ларри услышал телефонный звонок. Звонил граф Паппас и предлагал свозить Кэтрин за город. Ларри посоветовал ей поехать.

— Неужели ты не ревнуешь? — спросила она.

— К графу? — расхохотался Ларри.

Кэтрин вдруг поняла, в чем дело. За все время общения он не только не пытался приударить за ней, но даже ни разу не взглянул на нее как на женщину.

— Он что, гомосексуалист? — спросила Кэтрин.

Ларри утвердительно кивнул.

— Вот почему я оставляю тебя на его нежную заботу.

Граф рано заехал за Кэтрин, и они отправились на юг к широкой Фессалийской равнине. По дороге попадались одетые в черное крестьянки с большими вязанками хвороста на спине.

— Почему мужчины не занимаются этой тяжелой работой? — спросила Кэтрин.

Граф игриво посмотрел на нее.

— Женщины сами не хотят этого, — ответил он. — Им нужно, чтобы ночью у их мужей хватало сил на другие дела.

Вот урок, который должны извлечь все женщины, с горечью подумала Кэтрин.

Ближе к вечеру они добрались до гор Пинд. Их крутые скалистые склоны уходили высоко в небо и казались неприступными. Путь путешественникам перекрыло стадо овец, погоняемое пастухом и тощей овчаркой. Граф Паппас остановил машину, и они ждали, пока овцы перейдут дорогу. Кэтрин с удивлением наблюдала, как собака кусает за ноги отбившихся от стада животных и заставляет их идти в нужном направлении.

— Собака ведет себя почти как человек! — восхищенно воскликнула Кэтрин.

Граф как-то странно взглянул на нее. Кэтрин не поняла почему.

— В чем дело? — спросила она.

Граф колебался с ответом.

— Это весьма неприятная история.

— Я уже вышла из детского возраста.

Граф рассказал ей следующее:

— Местность здесь дикая, почва каменистая. На ней мало что родится. В лучшем случае удается получить скудный урожай, а если подведет погода, не соберешь ничего. Тогда наступает голод.

Граф слегка замялся.

— Продолжайте, — попросила Кэтрин.

— Несколько лет назад во время бури погиб весь урожай. Голодали все, и местные овчарки взбунтовались. Они убежали от своих хозяев и собрались в огромную стаю. — Граф старался говорить как можно спокойнее. — Собаки стали нападать на крестьянские хозяйства.

— И убивать овец, — вставила Кэтрин.

Граф сделал паузу, а затем возразил:

— Нет. Они принялись убивать своих хозяев. И поедать их.

Пораженная, Кэтрин уставилась на него.

— Пришлось вызвать из Афин правительственные войска, чтобы восстановить власть людей над собаками. На это потребовался целый месяц.

— Какой ужас!

— Голод не тетка, — тихо заметил граф Паппас.

Овцы уже перешли через дорогу. Кэтрин вновь посмотрела на овчарку и содрогнулась.

* * *

Постепенно Кэтрин начала привыкать к тому, что казалось ей странным и чуждым. Она убедилась в открытости и дружелюбии греков. Кэтрин научилась покупать в Афинах продукты, знала, в каком из магазинов можно приобрести хорошую одежду. Греция представлялась ей чудом организованного беспорядка, и оставалось только смириться с этим и наслаждаться местной жизнью. Никто здесь никуда не спешил, и, если вы спрашивали у прохожего дорогу, он нередко провожал вас до нужного вам места, а иногда отвечал так: «Enos cigarou dromos», что, как выяснила Кэтрин, означает: «На расстоянии одной выкуренной сигареты». Она бродила по улицам, знакомилась с городом и пила теплое темное вино греческого лета.

Кэтрин и Ларри посетили Микон с его живописными ветряными мельницами и Мелос, где когда-то нашли Венеру Милосскую. Однако Кэтрин больше всего понравился Парос, красивый, полный зелени остров с высокой горой, сплошь усыпанной цветами. Когда экскурсионный катер подошел к причалу, на набережной уже стоял гид. Он спросил Кэтрин и Ларри, не желают ли они подняться в его сопровождении на вершину горы верхом на муле. К ним подвели двух тощих мулов, и Кэтрин оседлала одного из них, а Ларри — другого.

Чтобы уберечь лицо от палящего солнца, Кэтрин надела широкополую соломенную шляпу. Когда они поднимались по крутой и узкой тропинке, ведущей к вершине горы, какая-то женщина, одетая в черное, поздоровалась с ними по-гречески и подарила Кэтрин свежие ароматические травы — душицу и базилик, чтобы она украсила ими шляпу. После двух часов езды они достигли плато — красивой равнины, на которой росли деревья, покрытые мириадами пышных, распустившихся цветов. Гид остановил мулов, и Кэтрин с Ларри залюбовались поразительным разнообразием красок.

— Это носит название Долина бабочек, — пояснил гид на ломаном английском.

Кэтрин поглядела вокруг, надеясь увидеть бабочек, но не заметила ни одной.

— Откуда такое название? — спросила она.

Словно ожидая ее вопроса, гид широко улыбнулся:

— Я покажу вам почему.

Он слез с мула и подобрал с земли большую упавшую ветку, затем подошел к дереву и ударил по листве. Тут же «цветы» на сотнях деревьев поднялись в воздух и образовали в небе прекрасную летящую радугу. Деревья оголились, а над ними в лучах яркого солнца порхали и кружились сотни тысяч пестрых, разноцветных бабочек.

Кэтрин и Ларри с благоговением наблюдали столь необыкновенное зрелище. Гид же с великой гордостью смотрел на них, как будто сам сотворил это чудо. Кэтрин навсегда запомнила Долину бабочек, и, если бы ее когда-нибудь спросили о лучшем дне ее жизни, она, не задумываясь, назвала бы день, проведенный с Ларри на острове Парос.

— Послушай, сегодня утром мы повезем одну очень важную особу, — весело улыбаясь, сообщил Ларри Пол Метаксас. — На нее стоит поглядеть.

— Ты о ком говоришь?

— О Ноэль Паж, даме сердца нашего босса. Смотреть можно, но руками не трогать.

Ларри Дуглас вспомнил, что мельком видел эту женщину в доме Демириса в то утро, когда приехал в Афины. Она была красавицей, и лицо ее показалось Ларри знакомым. Разумеется, он помнил его, потому что видел ее в кино, в каком-то французском фильме, на который его однажды затащила Кэтрин. И без предупреждения Метаксаса у Ларри хватило бы ума вести себя с ней осторожно. Даже если бы в мире не было так много женщин, желавших переспать с ним, он и тогда близко не подошел бы к подружке Константина Демириса. Ларри слишком дорожил своей работой, чтобы рисковать ею ради таких глупостей. Что ж, может быть, ему удастся получить у Ноэль Паж автограф для Кэтрин.

Лимузин, отвозивший Ноэль в аэропорт, несколько раз останавливался в пути в связи с дорожными работами. Однако ей это было только на руку. Ведь Ноэль предстояла первая встреча с Ларри Дугласом после того, как они мельком видели друг друга в доме Демириса. Случившееся тогда глубоко потрясло ее. Вернее, Ноэль больше всего поразило то, что в прошлый раз вообще ничего не произошло.

Последние шесть лет она представляла себе их встречу в сотнях различных вариантов. В уме Ноэль снова и снова проигрывала эту сцену. Но ей ни разу не пришло в голову, что Ларри попросту не узнает ее. Важнейшее событие ее жизни ничего не значило для него. Так, небольшая интрижка, мелкий эпизод. Что ж, прежде чем Ноэль расправится с ним, ему придется ее вспомнить.

* * *

Ларри шел через летное поле, держа в руках план полета, когда к самой большой машине в авиапарке Демириса подкатил лимузин и из него появилась Ноэль Паж. Ларри подошел к автомобилю и любезно сказал:

— Доброе утро, мисс Паж. Меня зовут Ларри Дуглас. Я повезу вас и ваших гостей в Канн.

Ноэль повернулась и прошла мимо него, словно он и не обращался к ней, будто его вообще не существовало. Растерявшийся Ларри стоял и смотрел ей вслед.

Через полчаса с десяток других пассажиров взошли на борт самолета, и Ларри с Метаксасом подняли его в воздух. Всей группе предстояло лететь на Лазурный берег, а там пересесть на яхту Демириса. Полет не представлял для Ларри никакой трудности, если не считать сильных вихревых потоков, обычно наблюдающихся летом у южного побережья Франции. Он легко и мягко посадил самолет и вырулил его к тому месту, где пассажиров ждало несколько лимузинов. Когда Ларри вместе со своим коренастым напарником выходил из самолета, Ноэль подошла к Метаксасу и, не обращая внимания на Ларри, с презрением заявила:

— Новый пилот — просто жалкий любитель, Пол. Вам бы следовало поучить его летать.

Затем она села в машину и уехала. Пораженному Ларри оставалось только в бессильной злобе проводить ее взглядом.

Про себя он решил, что Ноэль Паж просто сволочь и что его угораздило попасть ей под горячую руку. Однако через неделю новая неприятность убедила его, что все гораздо серьезнее.

По распоряжению Демириса Ларри забрал Ноэль в Осло и полетел с ней в Лондон. Памятуя о прошлом, он с особой тщательностью выполнял план полета. На севере была область высокого давления, а на востоке собирались грозовые облака. Ларри разработал маршрут, позволявший обойти эти опасные места, и полет прошел идеально. Ларри безукоризненно посадил самолет на три точки и вместе с Полом отправился в салон. Ноэль в это время красила губы.

— Надеюсь, вам понравился полет, мисс Паж? — вежливо спросил Ларри.

Ноэль бросила на него короткий безразличный взгляд и обратилась к Метаксасу:

— Я всегда нервничаю, когда самолет ведет человек, не справляющийся со своими обязанностями.

Ларри почувствовал, как кровь ударила ему в голову. Он стал что-то говорить, но тут Ноэль вновь повернулась к Метаксасу:

— Пожалуйста, попросите его не заговаривать со мной, пока я сама этого не сделаю.

Метаксас проглотил слюну и пробормотал:

— Слушаюсь, мэм.

Разъяренный Ларри со жгучей ненавистью смотрел на Ноэль. Она поднялась и вышла из самолета. Ларри чуть было не ударил ее по лицу, но вовремя сообразил, что после этого ему конец. Больше всего на свете он любил свою работу и не собирался расставаться с ней. Ларри понимал, что, если его уволят, ему уже не придется летать. Нет, впредь ему нужно быть предельно осторожным. Вернувшись домой, он обо всем рассказал Кэтрин.

— Она хочет расправиться со мной, — заявил Ларри.

— Она ведет себя отвратительно, — согласилась Кэтрин. — Но может, ты ее чем-нибудь обидел, Ларри?

— Да я с ней практически не разговаривал.

Кэтрин взяла мужа за руку.

— Не переживай, — постаралась она успокоить его. — Ты очаруешь ее прежде, чем ей удастся с тобой разделаться. Вот увидишь.

На следующий день Ларри возил Константина Демириса в короткую деловую поездку в Турцию, и тот зашел в кабину пилотов. Он сел на место Метаксаса и жестом руки велел второму пилоту выйти в салон. Ларри и Демирис остались наедине. Они молча сидели рядом, глядя, как небольшие слоистые облака окутывали самолет, превращая его отдельные части в причудливые геометрические фигуры.

— Мисс Паж невзлюбила вас, — наконец нарушил молчание Демирис.

Ларри почувствовал, что его пальцы все крепче сжимают штурвал, и изо всех сил пытался расслабиться. Он с трудом сохранял спокойствие.

— А она не… не сказала за что?

— Она говорит, что вы грубо вели себя с ней.

Ларри открыл было рот, чтобы резко отвергнуть ложное утверждение Ноэль, но тут же спохватился. Ему придется самому справиться с ней.

— Прошу прощения. Я постараюсь вести себя осмотрительнее, господин Демирис, — спокойно заверил его Ларри.

Демирис встал.

— Постарайтесь. Надеюсь, вы больше не будете оскорблять мисс Паж.

Больше не будете! Ларри ломал себе голову над тем, чем же он мог оскорбить ее. Может, она просто не любит мужчин его типа. Или ей не нравится, что он пришелся по душе Демирису и что тот доверяет ему. Но ведь это же чепуха! Ларри перебрал в уме все огрехи своего поведения, но ни один из них не был, по его мнению, оскорбителен для Ноэль. И все-таки она добивалась его увольнения.

Ларри вдруг представил себе, насколько тяжело жить без работы. Приходится постоянно унижаться, заполнять анкеты, проходить собеседования, ждать, часами просиживать в дешевых барах или у проституток, чтобы хоть как-то убить время. Он вспомнил, сколь терпимо относилась к нему Кэтрин, когда он был безработным, и как он ненавидел ее за это. Нет, у него больше не хватит сил снова переживать подобные муки. Ему ни в коем случае нельзя терять своего места.

* * *

Через несколько дней во время продолжительной стоянки в Бейруте Ларри, проходя мимо кинотеатра, обратил внимание на то, что там демонстрировался фильм с участием Ноэль Паж. Он решил посмотреть его, заранее ненавидя и кинокартину, и актрису, но Ноэль так увлекла его своей блестящей игрой, что он забыл обо всем на свете. Эта женщина вновь показалась ему знакомой. В следующий понедельник Ларри отвозил Ноэль Паж и группу связанных с Демирисом бизнесменов в Цюрих. Ларри подождал, пока Ноэль останется одна, и подошел к ней. Помня о ее недавнем предупреждении, он не сразу отважился заговорить с ней, но потом пришел к выводу, что сможет избавиться от неприязни Ноэль, только если будет изо всех сил стараться доставить ей удовольствие. Все актрисы эгоистки и любят, чтобы их хвалили. Он приблизился к ней и очень любезно начал:

— Простите меня, мисс Паж, но я просто хотел вам сказать, что вчера вечером видел вас в фильме «Третье лицо» и считаю вас одной из величайших актрис.

Ноэль секунду смотрела на него, а затем ответила:

— Хотелось бы верить, что в кино вы разбираетесь лучше, чем в вождении самолетов, но я очень сомневаюсь, что у вас для этого достаточно ума и вкуса.

Она повернулась и ушла.

Ларри остолбенел. У него было такое чувство, словно его ударили. Проклятая шлюха! Поначалу он собрался пойти за ней и высказать все, что о ней думает. Однако он понимал, что это будет ей только на руку. Отныне он ограничится выполнением своих служебных обязанностей и постарается как можно дальше держаться от Ноэль Паж.

В течение следующих нескольких недель Ларри пришлось неоднократно перевозить ее. Он больше не заговаривал с Ноэль и отчаянно пытался вообще не попадаться ей на глаза. Он перестал выходить в салон и попросил Метаксаса общаться с пассажирами. Ноэль уже не делала ему никаких замечаний, и он поздравил себя с решением проблемы.

Однако вскоре выяснилось, что он рано себя поздравил.

Однажды утром Демирис велел Ларри явиться к нему на виллу.

— Мисс Паж полетит в Париж. Я дал ей тайное деловое поручение. Хочу, чтобы там вы постоянно были при ней.

— Слушаюсь, господин Демирис.

Демирис пристально посмотрел на него, намереваясь добавить еще что-то, но передумал.

— Вы свободны.

Ноэль отправлялась в Париж одна, и Ларри решил отвезти ее на «пайпере». Он договорился с Метаксасом о том, что тот поудобнее устроит Ноэль в салоне, а сам остался в кабине, чтобы на протяжении всего полета не встречаться с любовницей своего босса. Когда они приземлились, Ларри подошел к ее креслу и сказал:

— Прошу прощения, мисс Паж. Господин Демирис поручил мне сопровождать вас во время вашего пребывания в Париже.

Она с презрением посмотрела на него и ответила:

— Очень хорошо! Только делайте это так, чтобы я вас не видела.

Ларри промолчал и холодно кивнул. Из аэропорта Орли они на частном лимузине поехали в город. Ларри сел рядом с водителем, а Ноэль — на заднее сиденье. В пути она не проронила ни слова. Первый раз они остановились у Париба — Банк де Пари э де Ба. Ларри вошел в помещение банка вместе с Ноэль и ждал, пока ее проведут в кабинет к президенту, а затем проводят в подвал, где находятся небольшие сейфы, сдающиеся клиентам в аренду для хранения документов, ценных бумаг и драгоценностей. Ноэль оставалась там около получаса, а когда вернулась, молча прошла мимо Ларри. Секунду он провожал ее взглядом, а затем повернулся и последовал за ней.

Второй раз они остановились на рю Фобур-Сент-Оноре. Ноэль отпустила машину и вошла в универмаг. Ларри направился туда же. Пока она выбирала, что ей взять, он стоял поодаль. Затем она нагрузила его своими покупками. Они посетили пять-шесть магазинов. У Гермеса Ноэль приобрела сумочки и пояса, у Гэрлена — духи, у Селина — туфли. Вскоре Ларри был весь увешан пакетами с вещами. Если Ноэль и замечала, как ему тяжело и неловко, то не подавала виду. Она обращалась с Ларри, как с домашним животным, которое держат на поводке.

Когда они выходили от Селина, начался дождь. Прохожие поспешили в укрытие.

— Ждите меня здесь, — приказала Ноэль.

Ларри подчинился и видел, как она исчезла в ресторане, расположенном на другой стороне улицы. Он ждал ее два часа под проливным дождем с покупками в руках, проклиная ее и коря себя за то, что вынужден терпеть ее издевательства. Он попал в ловушку и не знал, как из нее выбраться.

Более того, его не покидало тяжелое предчувствие, что самое страшное еще только начинается.

* * *

Кэтрин впервые встретилась с Константином Демирисом у него на вилле. Ларри поехал туда с пакетом, который он привез из Копенгагена, и взял с собой Кэтрин. Она стояла в неправдоподобно большой приемной и любовалась какой-то картиной. В это время отворилась дверь, и на пороге появился Демирис. Секунду он смотрел на Кэтрин, а потом спросил:

— Вам нравится Мане, госпожа Дуглас?

Кэтрин повернулась и оказалась лицом к лицу с легендарным человеком, о котором столько слышала. Ей сразу же бросились в глаза две вещи. Во-первых, Константин Демирис был выше ростом, чем она его себе представляла. Во-вторых, в нем чувствовалась неуемная, почти пугающая внутренняя сила. Кэтрин удивило, что он знает, кто она такая, и называет ее по имени. Ей казалось, что он делает все, чтобы ее не стесняло его присутствие. Демирис поинтересовался у Кэтрин, как ей нравится Греция, удобная ли у нее квартира и чем он может помочь, чтобы ей спокойно и весело жилось в Афинах. Он даже каким-то образом прослышал — одному Богу известно как! — что она собирает миниатюрные фигурки птиц.

— Я тут присмотрел одну очень хорошую птичку, — сказал он, — и скоро пришлю ее вам.

Тут появился Ларри и увел Кэтрин.

— Как ты нашла Демириса? — спросил Ларри.

— Он необыкновенно обаятелен, — ответила она. — Теперь я понимаю, почему работа у Демириса доставляет тебе такое удовольствие.

— Я и дальше намерен работать у него.

Кэтрин почувствовала какое-то ожесточение в голосе мужа и не могла понять, в чем дело.

На следующий день ей доставили на дом красивую фарфоровую фигурку птицы.

После этого Кэтрин еще дважды виделась с Демирисом, сначала на скачках, куда ходила с Ларри, а потом на рождественской вечеринке, которую Демирис устроил на своей вилле. Оба раза он вовсю старался очаровать ее. Во всяком случае, подумала Кэтрин, Демирис — выдающаяся личность.

* * *

В августе начался Афинский фестиваль. В течение двух месяцев в старинном летнем театре, расположенном у подножия Акрополя, проходил смотр драматических, балетных и оперных спектаклей, а также устраивались концерты. Кэтрин побывала на некоторых из них вместе с Ларри, а когда он уходил в рейс, ее театральным спутником становился граф Паппас. Мысль о том, что она смотрит классические древнегреческие пьесы в театре, где их впервые играли много веков назад, да еще в исполнении самих греков, приводила Кэтрин в глубокое волнение.

Однажды вечером, возвращаясь домой со спектакля «Медея», Кэтрин и граф Паппас заговорили о Ларри.

— Он интересный человек, — заметил граф Паппас. — Polymechanos.

— Что означает это слово?

— Его трудно перевести. — Граф на секунду задумался. — Что-то вроде «хитер на выдумки».

— Вы хотите сказать «находчивый»?

— Да, но в более широком смысле. Я имею в виду человека, от которого всегда ждешь какой-нибудь новой идеи или интересного замысла.

— Polymechanos, — повторила Кэтрин. — Мой муж именно такой.

У них над головой повисла красивая луна, и ее яркий диск резко выделялся на фоне темного неба. Надвигалась теплая и благоуханная ночь. Кэтрин и граф медленно шли по улицам старого района Афин Плака и приближались к площади Омония. Когда они переходили через дорогу, из-за угла выскочил автомобиль и чуть не сбил их. Графу едва удалось вовремя оттащить Кэтрин в сторону.

— Болван! — заорал он на водителя удалявшейся машины.

— Здесь все так ездят, — заметила Кэтрин.

Граф Паппас печально улыбнулся:

— А вы знаете почему? Греки попросту не доросли до автомобилей. В душе они все еще ездят на ослах.

— Вы шутите.

— К сожалению, нет. Если вы хотите понять греков, не заглядывайте в путеводители, лучше почитайте древнегреческие трагедии. Дело в том, что мы по-прежнему принадлежим прошлым векам. Склад нашей души весьма примитивен. В ней бушуют страсти, ее охватывает бурная радость или терзает неутешное горе. Мы еще не научились прятать свои чувства под личиной цивилизации.

— Я вовсе не уверена, что это так уж плохо, — возразила Кэтрин.

— Возможно, вы правы. Однако в результате искажается действительность. Мы предстаем иностранцам в ложном свете. Когда, например, вы смотрите на далекую звезду, вы видите не ее, а отражение исходящего от нее света, которое доходит до нас с опозданием в миллион лет. То же самое происходит с греками. Ведь глядя на нас, вы видите отражение прошлого.

Они вышли на площадь, миновали ряд магазинчиков, в витринах которых красовались вывески с одинаковой надписью: «Предсказание судьбы».

— Вам не кажется, что здесь чересчур много гадалок? — спросила Кэтрин.

— Мы очень суеверные люди.

Кэтрин замотала головой:

— Ну, я этому не верю.

Они оказались перед небольшой таверной. В ее окне виднелся листок бумаги, на котором было написано от руки: «МАДАМ ПИРИС, ГАДАЛКА».

— Вы верите в колдуний? — спросил граф.

Кэтрин посмотрела на него, чтобы убедиться, что он не подшучивает над ней. Лицо графа оставалось серьезным.

— Только накануне Дня всех святых.

— Говоря о колдуньях, я вовсе не имею в виду помело, черных кошек и кипящие котлы.

— А что же?

Кивком он показал на объявление в окне.

— Мадам Пирис — настоящая колдунья. Она может читать прошлое и предсказывать будущее.

Граф увидел скептическое выражение на лице у Кэтрин.

— Я вам кое-что расскажу, — начал он. — Много лет назад во главе афинской полиции стоял человек по имени Василий Софокл. Он был моим другом, и я использовал свое влияние, чтобы он получил эту руководящую должность. Все знали Василия как честного человека. Однако нашлись люди, пожелавшие подкупить его, и, когда им это не удалось, они решили его убрать.

Граф взял Кэтрин под руку, они перешли улицу и повернули в парк.

— Однажды Василий пришел ко мне и сказал, что его жизни угрожает опасность. Он не был трусом, но угроза беспокоила его, поскольку исходила от очень влиятельного и безжалостного мошенника. За бандитом установили слежку, а Василию выделили дополнительную охрану. Тем не менее он не мог избавиться от тяжелого предчувствия, что жить ему осталось недолго. Вот тогда-то он и обратился ко мне.

Кэтрин слушала графа как зачарованная.

— И что вы сделали? — спросила она.

— Я посоветовал ему узнать свою судьбу у мадам Пирис.

Граф замолчал, с тревогой вспоминая далекое и мрачное прошлое.

— Он внял вашему совету? — с нетерпением спросила Кэтрин.

— Что? О да! Она поведала Василию, что его ждет неожиданная и скорая смерть и что ему нужно опасаться полуденного льва. В Греции нет львов, если не считать нескольких старых и запаршивевших животных этой породы в зоопарке и каменных львов, которых вы видели на острове Делос.

Паппас продолжал свой рассказ, и Кэтрин почувствовала нервное напряжение в его голосе.

— Василий сам отправился в зоопарк, чтобы проверить надежность клеток, в которых содержатся дикие животные. Он также навел справки, не привозили ли в последнее время в Афины новых львов. Оказалось, что нет. Прошла неделя, и ничего не случилось. Василий решил, что старая ведьма ошиблась. Он счел себя суеверным болваном и сожалел, что принял ее всерьез. В субботу утром я заехал в полицейский участок, чтобы захватить его с собой. В этот день сынишке Василия исполнялось четыре года, и мы собирались совершить морское путешествие на остров Кирон, чтобы отпраздновать там это событие.

Я подкатил к полицейскому управлению, когда часы на городской ратуше били двенадцать. Открывая входную дверь, я услышал страшный взрыв внутри здания и бросился в кабинет Василия. — Голос графа стал каким-то деревянным, он с большим трудом произносил слова. — От кабинета не осталось и следа. От Василия тоже.

— Какой ужас, — пробормотала Кэтрин.

Некоторое время они шли молча.

— Но колдунья ошиблась, да? — спросила Кэтрин. — Ведь его убил вовсе не лев.

— В том-то и дело, что лев. Полиция установила причину взрыва. Я уже говорил вам, что у его мальчика был день рождения. На столе у Василия лежали подарки для сына. Кто-то принес в подарок игрушку и положил ее на стол.

Кэтрин почувствовала, что у нее душа уходит в пятки.

— Это был игрушечный лев?

— Да. «Берегись полуденного льва».

— О Господи! — вздрогнула Кэтрин.

Граф сочувственно взглянул на нее.

— Да, невеселое это занятие — узнавать свою судьбу у гадалки мадам Пирис.

Они пересекли парк и вышли на улицу Пирайос. Мимо проезжало свободное такси. Граф остановил его, и через какие-нибудь десять минут Кэтрин уже была дома.

Готовясь ко сну, она рассказала Ларри случай, о котором поведал ей граф. Когда она передавала мужу эту историю, ее тело вновь покрылось гусиной кожей. Ларри крепко обнял ее, и они занялись любовью. Все же Кэтрин так и не удалось успокоиться, и она еще долго не могла заснуть.

Глава 15

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Не будь Ноэль Паж, Ларри Дуглас жил бы беззаботно. Греция пришлась ему по душе, здесь он занимался любимым делом. Ему нравились работа, окружавшие его люди и человек, который его нанял. Семейная жизнь тоже складывалась удачно. Когда Ларри был свободен от полетов, то много времени проводил с Кэтрин. Однако поскольку работа Ларри требовала от него частых и дальних перелетов, Кэтрин иногда даже не знала, где он находится, и у него появилась масса возможностей проводить время на стороне. Вместе с графом Паппасом и своим напарником Полом Метаксасом он ходил на вечеринки, нередко превращавшиеся в оргии. Гречанки отличались особой страстностью и бурным темпераментом. Ларри завел любовницу по имени Елена, которая работала стюардессой у Демириса, и, когда в пути случались остановки где-нибудь далеко от Афин, они жили в одном номере гостиницы. Елена была красивой черноглазой девушкой, ненасытной в любви. Ларри Дуглас решил, что в конечном счете все в его жизни идет прекрасно.

Ему мешала только проклятая светловолосая любовница Демириса.

Ларри никак не мог понять, почему Ноэль презирает его. Однако, что бы там ни было, отношение к нему этой женщины ставило под угрозу его благополучие. Ларри старался вести себя с ней вежливо, держаться от нее подальше и даже подружиться с ней, но каждый раз Ноэль Паж удавалось поставить его в глупое положение. Ларри знал, что можно пойти к Демирису. Однако он прекрасно понимал, чем это кончится, если его боссу вдруг придется выбирать между ним и Ноэль. Дважды Ларри договаривался с Метаксасом, чтобы тот перевозил Ноэль вместо него, но в обоих случаях перед самым вылетом звонила секретарша Демириса и передавала распоряжение хозяина о том, чтобы самолет вел Ларри.

Однажды в конце ноября ранним утром Ларри сообщили по телефону, что во второй половине дня ему надлежит доставить Ноэль Паж в Амстердам. Ларри связался с аэропортом и получил сведения о том, что в Амстердаме нелетная погода. Над городом сгущался туман, и ожидалось, что после полудня видимость там будет равна нулю. Ларри позвонил секретарше Демириса, чтобы предупредить ее о невозможности вылета в Амстердам в запланированное время. Секретарша попросила его подождать дальнейших распоряжений. Через четверть часа она уведомила Ларри, что мисс Паж прибудет в аэропорт в два часа и что полет состоится. Ларри вновь связался с аэропортом, полагая, что, по всей вероятности, погода улучшилась. Однако метеосводка оставалась прежней.

— Боже мой! — воскликнул Пол Метаксас. — Ей, наверное, до зарезу нужно в Амстердам.

Однако Ларри подозревал, что дело тут вовсе не в Амстердаме. Он догадался, что Ноэль бросила ему вызов, желая настоять на своем. Если Ноэль Паж так уж хочется отправиться на тот свет, то это, конечно, ее личное дело. Ларри же отнюдь не собирался рисковать головой из-за этой глупой сволочи. Он попытался дозвониться самому Демирису, но тот был на совещании и переговорить с ним не удалось. Ларри в ярости бросил трубку. Ему оставалось только поехать в аэропорт и постараться уговорить там свою пассажирку отказаться от полета. Он прибыл в аэропорт в час тридцать. К трем часам дня Ноэль Паж все еще не появилась.

— Видимо, она передумала, — предположил Метаксас.

Ларри не верил этому. Время шло, и он все больше злился, пока не понял, что Ноэль устроила ему ловушку. Таким образом она подстрекала его к опрометчивому шагу, который послужил бы поводом для увольнения. Когда Ларри находился в здании аэровокзала и говорил там с начальником аэропорта, он увидел знакомый ему серый «роллс-ройс» Демириса. Лимузин подкатил к зданию, и из него вышла Ноэль Паж. Ларри поспешил на улицу, чтобы встретить ее.

— Боюсь, что полет не состоится, мисс Паж, — спокойно заявил он. — В амстердамском аэропорту густой туман.

Ноэль смотрела мимо Ларри, словно его не существовало. Она обратилась к Полу Метаксасу:

— Ведь у самолета есть приборы, обеспечивающие автоматическую посадку, верно?

— Да, это так, — согласился растерявшийся Пол Метаксас.

— Я просто удивляюсь, — заметила Ноэль, — что господин Демирис взял себе в пилоты труса. Я расскажу ему об этом.

Ноэль повернулась и пошла к самолету. Метаксас проводил ее взглядом.

— Боже мой! — удивился он. — Не пойму, какая муха ее укусила. Раньше она никогда себя так не вела. Извини, Ларри.

Ларри наблюдал, как Ноэль шла через летное поле и ее светлые волосы развевались на ветру. Никогда в жизни он ни к кому не испытывал такой ненависти, как к ней.

Метаксас пристально посмотрел на него.

— Мы идем? — спросил он.

— Идем.

Напарник Ларри глубоко и выразительно вздохнул, и оба медленно направились к самолету.

Когда они поднялись на борт, Ноэль Паж сидела в салоне и непринужденно перелистывала журнал мод. Ларри бросил на нее беглый взгляд, исполненный безграничной ненависти. Он проследовал в кабину и начал готовиться к полету.

Через десять минут он получил разрешение на взлет, и они взяли курс на Амстердам.

Первая половина пути прошла нормально. Внизу лежала покрытая снегом Швейцария. Когда они пролетали над Германией, уже наступили сумерки. Ларри по радио связался с Амстердамом, чтобы узнать, какая там погода. Ему сообщили, что с Северного моря продолжает надвигаться туман, сгущающийся над городом. Ларри проклял свою горькую судьбу. Если бы изменилось направление ветра и туман рассеялся, проблема была бы снята. Теперь же придется решать, стоит ли рискнуть и попробовать посадить самолет по приборам в Амстердаме или лететь в другой аэропорт. Его сильно подмывало выйти в салон и обсудить этот вопрос со своей пассажиркой, но он заранее представлял себе, какую презрительную гримасу она состроит по этому поводу.

— Вызываем специальный рейс номер сто девять. Просим сообщить ваш план полета.

Запрос поступил из авиадиспетчерской Мюнхена. Ларри предстояло быстро принять решение. У него еще сохранялась возможность посадить самолет в Брюсселе, Кельне или Люксембурге. Или в Амстердаме.

Сквозь помехи вновь пробился тот же голос:

— Вызываем специальный рейс номер сто девять. Просим сообщить ваш план полета.

Ларри нажал кнопку радиосвязи.

— Специальный рейс номер сто девять вызывает авиадиспетчерскую Мюнхена. Мы направляемся в Амстердам.

Он отпустил кнопку и заметил, что на него недоуменно смотрит Метаксас.

— Боже! Зачем я не застраховал свою жизнь на вдвое большую сумму? — мрачно пошутил он. — Ты действительно веришь, что нам это удастся?

— Хочешь знать правду? — с горечью спросил его Ларри. — Мне на все наплевать.

— С ума сойти! Я лечу с двумя с цепи сорвавшимися маньяками.

В течение следующего часа Ларри был всецело занят управлением самолета и молча слушал частые метеосводки. Он все еще надеялся, что направление ветра изменится. Однако когда до Амстердама оставалось лететь всего тридцать минут, погода так и не улучшилась. Над городом по-прежнему висел густой туман. Аэропорт был закрыт и принимал только самолеты, попавшие в аварийную ситуацию.

— Специальный рейс номер сто девять вызывает авиадиспетчерскую Амстердама. Находимся в ста двадцати километрах восточнее Кельна. Идем на посадку к вам в аэропорт. Расчетное время приземления девятнадцать ноль-ноль.

Через секунду сквозь помехи послышался голос:

— Авиадиспетчерская Амстердама вызывает специальный рейс номер сто девять. Наш аэропорт закрыт. Предлагаем вернуться в Кельн или совершить посадку в Брюсселе.

Ларри взял в руку портативный микрофон.

— Специальный рейс номер сто девять вызывает авиадиспетчерскую Амстердама. Оба варианта неприемлемы. У нас аварийная ситуация.

Метаксас удивленно уставился на Ларри.

Раздался другой голос:

— Вызываю специальный рейс номер сто девять. Говорит начальник службы управления полетами амстердамского аэропорта. У нас здесь сплошной туман. Видимость равна нулю. Повторяю: видимость равна нулю. Чем вызвана ваша аварийная ситуация?

— У нас кончается топливо, — заявил Ларри. — Я едва дотяну до вас.

Метаксас взглянул на приборы, фиксирующие расход горючего. Они показывали, что остался еще половинный запас хода.

— Ты что, спятил? — возмутился Метаксас. — Да мы можем долететь до Китая!

Радиосвязь прервалась, потом вновь заработала.

— Авиадиспетчерская Амстердама вызывает специальный рейс номер сто девять. Даем вам аварийную посадку. Мы поведем вас.

— Вас понял.

Ларри отключил радиосвязь и повернулся к Метаксасу.

— Сбрасывай топливо, — приказал он греку.

Метаксас проглотил слюну и прерывающимся голосом переспросил:

— С… сбрасывать топливо?

— Ты ведь не глухой, Пол. Оставь лишь минимальный запас, чтобы мы дотянули до Амстердама.

— Но, Ларри…

— Да не спорь ты, черт тебя возьми! Если мы сядем там с половинным запасом горючего, ты и оглянуться не успеешь, как у тебя отнимут права.

Метаксас недовольно кивнул и взялся за рычаг сброса топлива. Он стал выкачивать горючее, внимательно следя за показаниями приборов. Через пять минут самолет накрыло туманом. Его словно окутало мягкой белой ватой, и оба пилота видели только тусклый свет кабины, в которой сидели. У них появилось странное ощущение отрезанности от мира, когда не чувствуешь ни времени, ни пространства. В последний раз Ларри сталкивался с таким состоянием в тренажере «Линк». Только там он участвовал в своеобразной игре, а здесь речь шла о жизни и смерти. Ларри интересовало, что испытывает в тумане его пассажирка. Он надеялся, что она умрет от разрыва сердца. Вновь вышла на связь авиадиспетчерская Амстердама:

— Авиадиспетчерская Амстердама вызывает специальный рейс номер сто девять. Подключаю вас к всепогодной системе посадки. Прошу вас точно следовать моим указаниям. Вы у нас на радаре. Поверните в западном направлении на три градуса и держитесь той же высоты до получения новых инструкций. При вашей нынешней скорости вы должны приземлиться через восемнадцать минут.

Голос из авиадиспетчерской звучал напряженно. Понятно почему, мрачно подумал Ларри. Ничтожная ошибка — и самолет окажется в море. Он произвел коррекцию курса и отрешился от всего, полностью сосредоточившись на казавшемся бесплотным голосе, от которого зависела теперь его жизнь. Ларри вел самолет так, будто он был частью его самого, и вложил в это усилие весь свой ум, всю свою душу, все свое сердце. Он лишь смутно сознавал, что рядом с ним сидит Пол Метаксас и в поте лица тихим, неестественным голосом сообщает ему показания приборов. Однако если все трое уцелеют, то исключительно благодаря Ларри Дугласу. Ларри никогда не видел такого тумана, напоминавшего ему смертельного врага, который подстерегает тебя каждую минуту, ослепляет, сбивает с толку, чтобы ты наконец сделал роковую ошибку. Ларри мчался по небу со скоростью четыреста километров в час и не видел ничего, кроме ветрового стекла кабины. Пилоты ненавидят туман и, попав в него, стараются взмыть высоко вверх или резко уйти вниз, чтобы любым способом выбраться на свет Божий. Ларри не мог этого сделать, потому что по прихоти избалованной уличной девки был со всех сторон обложен туманом и пытался совершить невероятную посадку. Его бросили на произвол судьбы. За него сейчас все решали приборы, которые могли не сработать, и люди, которые могли ошибиться. Вновь прорезался бесплотный голос, и он показался Ларри еще напряженнее и неувереннее, чем раньше.

— Авиадиспетчерская Амстердама вызывает специальный рейс номер сто девять. Вы приступаете к первому этапу посадки по приборам. Опустите закрылки и идите на снижение. Спускайтесь на высоту шестьсот метров… четыреста пятьдесят метров… триста метров…

Внизу все еще не было видно аэропорта. Похоже, они летели в пустоту. Все-таки Ларри чувствовал, что земля со страшной скоростью несется навстречу самолету.

— Сбросьте скорость до двухсот… выпустите шасси… вы находитесь на высоте ста шестидесяти метров… скорость сто шестьдесят… вы на высоте ста двадцати метров…

А проклятого аэропорта так и не видно! Казалось, что плотно окутавший самолет туман стал еще гуще. У Метаксаса со лба лил пот.

— Где же он, черт возьми? — прошептал он.

Ларри мельком взглянул на высотомер. Стрелка приближалась к девяноста метрам. Затем опустилась ниже этой отметки. Земля летела навстречу самолету со скоростью сто пятьдесят километров в час. Высотомер показывал лишь сорок пять метров. Что-то здесь не так, подумал Ларри. Теперь уж наверняка должны были появиться огни аэропорта. Напрягая зрение, Ларри изо всех сил старался разглядеть посадочную полосу, но не видел ничего, кроме чертовского, предательского тумана, хлеставшего по ветровому стеклу кабины.

Ларри услышал напряженный и хриплый голос Метаксаса:

— Мы на высоте восемнадцати метров. И по-прежнему ничего.

— Двенадцать метров.

В темноте земля уже была готова встретить их.

— Шесть метров.

Ничего не получалось. Еще пара секунд, и дороги назад не будет. Они неминуемо разобьются. Пришлось мгновенно принимать решение.

— Я подниму машину вверх! — крикнул Ларри.

Он вцепился в штурвал и потянул его на себя. И тут прямо перед ними на земле засверкал целый ряд электрических указателей, освещавших посадочную полосу. Через десять секунд они уже приземлились и выруливали к аэровокзалу.

Остановив самолет, Ларри онемевшими пальцами выключил двигатели и долго неподвижно сидел в кресле. Наконец он заставил себя подняться на ноги и удивился, что у него дрожат колени. Он почувствовал странный запах и повернулся к Метаксасу. Тот виновато улыбнулся.

— Извини, — сказал он. — Я обосрался.

Ларри посмотрел на него и понимающе кивнул.

— За нас обоих, — заметил он.

Ларри вновь повернулся и направился в салон. Своенравная сволочь сидела в кресле и как ни в чем не бывало перелистывала журнал. Ларри остановился перед ней и молча рассматривал ее. У него было сильное желание крепко обругать ее. Ему отчаянно хотелось выяснить, о чем она думает. Ноэль Паж, по-видимому, знала, что несколько минут назад находилась на волосок от смерти, и тем не менее безмятежно сидела в кресле. Ей удавалось сохранять невозмутимый вид. Ни один мускул не дрогнул на ее лице.

— Амстердам, — объявил Ларри.

* * *

Ноэль и Ларри поехали в город. Всю дорогу они принужденно молчали. Ноэль расположилась на заднем сиденье «Мерседеса-300», а Ларри сидел рядом с шофером. Метаксас остался в аэропорту, чтобы проследить за техническим обслуживанием самолета. Поскольку над городом по-прежнему висел туман, машина шла медленно. Когда они миновали Линденплац, туман неожиданно стал рассеиваться.

Лимузин оставил позади Городскую площадь, по мосту Эйдер пересек реку Амстел и остановился у входа в гостиницу «Амстел». В фойе Ноэль приказала Ларри:

— Зайдите за мной сегодня ровно в десять вечера. — Она повернулась к нему спиной и направилась к лифту, сопровождаемая раболепно семенившим за ней управляющим гостиницы.

Посыльный проводил Ларри в крохотный и неудобный однокомнатный номер, помещавшийся на втором этаже в задней части гостиницы. Номер примыкал к кухне, и до Ларри доносились звон посуды и запахи приготовляемой пищи. Он обвел глазами комнату и зло заметил:

— Я не поместил бы сюда и свою собаку.

— Извините, — виновато оправдывался посыльный. — Мисс Паж потребовала, чтобы вам дали самый дешевый номер в гостинице.

«Ладно, — решил про себя Ларри. — Я как-нибудь с ней справлюсь. Константин Демирис не единственный в мире человек, имеющий личных пилотов. Завтра же начну наводить справки. Я встречался со многими из его богатых друзей, и пять-шесть из них с удовольствием возьмут меня к себе на работу». Однако он тут же усомнился в этом. «Да, но они не захотят связываться со мной, если Демирис меня уволит. Стоит ему меня выгнать, и ни один из них и близко ко мне не подойдет. Придется мне терпеть». Ларри распаковал вещи, достал халат и собрался идти мыться, но передумал. «Черт с ним! И чего ради мне для нее мыться? Надеюсь, от меня несет, как от свиньи».

Ларри отправился в бар. Ему не терпелось выпить. Когда он собирался опрокинуть третий бокал мартини, то случайно взглянул на часы. Они показывали десять часов пятнадцать минут. Ровно в десять часов, велела она ему. Ларри вдруг испугался. Он поспешно бросил на прилавок несколько банкнот и помчался к лифту. Ноэль остановилась в самом роскошном номере гостиницы, расположенном на шестом этаже. Ларри бежал по длинному коридору и ругал себя за малодушие. Он постучал в дверь ее номера, стараясь придумать что-нибудь в свое оправдание. На стук никто не откликнулся. Тогда Ларри повернул ручку двери. Замок не был заперт. Ларри вошел в просторную, шикарно обставленную гостиную и на секунду остановился, не зная, что делать дальше. Затем он попробовал окликнуть свою мучительницу:

— Мисс Паж!

Ему никто не ответил. Ага, так вот что она задумала!

«Коста, милый, прости меня, но я тебя предупреждала, что на него нельзя положиться. Я просила его зайти за мной в десять часов, но он спустился в бар и напился. Мне пришлось ехать одной».

Ларри услышал шум в ванной и направился туда. Дверь в ванную комнату оказалась открытой. Он вошел внутрь в тот момент, когда Ноэль выходила из-под душа. На ней не было ничего, кроме мохнатого полотенца, которым она обмотала голову.

Ноэль повернулась и увидела Ларри. Он хотел сразу же извиниться, чтобы отвести от себя ее гнев. Однако не успел он открыть рот, как Ноэль безразличным тоном приказала ему:

— Подайте мне вон то полотенце.

Она обращалась с ним, словно со своей служанкой. Или евнухом. Ларри мог вынести ее раздражение или негодование, но от такого высокомерного презрения в нем что-то взорвалось.

Он шагнул к ней и схватил ее, отдавая себе отчет в том, что губит все, к чему стремился, ради недостойного его мелочного желания отомстить, но он не в силах был остановиться. Несколько месяцев в нем накапливалась злоба, вызванная ее постоянными оскорблениями, возмутительными надругательствами над ним, бесконечными попытками унизить его и, наконец, стремлением поставить под угрозу его жизнь. Когда он держал в руках ее обнаженное тело, его долго сдерживаемый гнев вдруг вырвался наружу. Если бы Ноэль закричала, Ларри избил бы ее до потери сознания. Ноэль же, увидев дикое выражение его лица, молчала, пока он нес ее в спальню.

Внутренний голос подсказывал Ларри одуматься и извиниться, оправдать свое поведение тем, что он напился, потом вовремя уйти и таким образом спасти себя, но он знал, что теперь уже поздно отступать. Назад пути не было. Он швырнул ее на постель и набросился на нее.

Ларри старался сосредоточиться на ее теле, не позволяя себе думать о последствиях своего поступка. Он вполне сознавал, что сделает с ним за это Демирис. Ларри был уверен, что гордый грек не удовлетворится простым увольнением с работы. Ларри достаточно изучил этого магната, чтобы догадаться, что месть его будет куда страшнее. И все-таки Ларри не мог обуздать себя. Ноэль лежала на кровати и смотрела на него. Глаза у нее горели. Он взобрался на Ноэль и вошел в нее, и только теперь понял, как сильно желал ее все это время, и жажда обладания ею перемешивалась у него с ненавистью. Он чувствовал, что она обвила руками его шею, крепко прижала его к себе и не хотела отпускать. Ларри слышал, как она сказала ему:

— С возвращением.

Он решил, что она или ненормальная, или путает его с кем-то другим. Но ему было все равно, потому что под ним исступленно извивалось ее тело, и он забыл обо всем на свете. Ларри не думал ни о чем, кроме физической близости с этой женщиной, в сознании у него слепящей молнией пронеслась спасительная мысль о том, что теперь все будет хорошо.

Глава 16

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Каким-то непонятным образом время работало против Кэтрин. Она не заметила этого сразу и теперь, оглядываясь назад, не могла точно определить, с какого момента время превратилось в ее врага. Она не знала, когда Ларри разлюбил ее, почему и как это произошло, но в один прекрасный день любовь попросту исчезла в бесконечном коридоре времени, и остался только ее холодный и пустой отголосок. Изо дня в день Кэтрин сидела одна в квартире, пытаясь разобраться в случившемся и понять, отчего все так изменилось. Ей не приходило в голову ничего конкретного, и она не сделала никакого открытия, после которого можно было бы с уверенностью сказать: «Вот с этого-то все и началось. С тех пор Ларри и перестал любить меня». Вероятно, ее семейная жизнь дала трещину после того, как Ларри вернулся из Африки, куда возил на охоту Константина Демириса. Тогда ее мужа не было дома три недели, и Кэтрин так скучала по нему, что едва могла вынести его отсутствие. Вечно он в отъезде, горевала она, как во время войны, только теперь нет врага. Однако Кэтрин ошибалась. Враг был.

— Хочу сообщить тебе приятную новость, — сказал ей Ларри. — Мне повысили зарплату. Теперь буду получать семьсот долларов в месяц. Ты довольна?

— Это замечательно, — ответила она. — Значит, мы сможем вернуться домой гораздо скорее.

Она заметила, что Ларри нахмурился.

— Что случилось?

— Наш дом здесь, — отрезал он.

Кэтрин недоуменно посмотрела на него.

— Ну да, пока, — неохотно согласилась она. — Но ведь ты не собираешься остаться в этой стране навсегда?

— Тебе никогда не жилось так хорошо, — напомнил ей Ларри. — Ты здесь как на курорте.

— Да, но это все-таки не Америка.

— В гробу я видал твою Америку! — возмутился Ларри. — Я четыре года рисковал ради нее жизнью, а что я получил взамен? Несколько жалких наград. После войны мне даже не предложили работу.

— Но это неправда, — горячо возразила она. — Ты…

— Что я?

Кэтрин не хотелось затевать с ним спор, особенно в день его возвращения домой.

— Ничего, дорогой, — ответила она. — Уже вечер, и ты устал. Давай пораньше ляжем спать.

— Не хочу я спать. — Он направился к бару и налил себе выпить. — В Аргентинском ночном клубе сегодня открывается новая программа. Я обещал Полу Метаксасу, что мы с тобой пойдем туда и проведем время с друзьями.

Кэтрин с мольбой взглянула на него.

— Ларри, — ей стоило большого труда говорить спокойно, — мы с тобой не виделись больше месяца. У нас даже не было возможности посидеть вдвоем и поговорить.

— Не моя вина, что у меня такая работа, — ответил Ларри. — Ты думаешь, мне не хочется побыть с тобой?

Кэтрин покачала головой и сказала:

— Не знаю. Придется спросить у духов.

Он обнял ее и улыбнулся своей наивной, детской улыбкой.

— К черту Метаксаса и всех прочих. Сегодня мы остаемся дома. Вдвоем. Идет?

Кэтрин посмотрела ему в лицо и поняла, что напрасно упрекала его. Конечно, он не виноват в том, что по работе ему приходится часто бывать далеко от дома. Совершенно естественно, что, когда он возвращается, его тянет к друзьям.

— Если ты хочешь, можем и пойти, — согласилась она.

— Не пойдем. — Он крепко прижал ее к себе. — Останемся вдвоем.

Субботу и воскресенье они не выходили из дому. Кэтрин готовила, затем они занимались любовью, сидели у камина, разговаривали, играли в карты и читали. Большего Кэтрин и желать не могла.

В воскресенье вечером после роскошного обеда, который приготовила Кэтрин, они легли в кровать и занялись любовью. Потом, лежа в постели, Кэтрин смотрела, как нагой Ларри отправился в ванную. Улыбаясь, она восхищалась его красотой и думала: «Мне так повезло, что он мой». Улыбка еще не сошла у Кэтрин с губ, когда Ларри повернулся к ней в дверях ванной комнаты и как ни в чем не бывало сказал:

— На следующей неделе постарайся назначить побольше свиданий, чтобы мы не сидели друг с другом как пришпиленные, не зная чем заняться.

И скрылся в ванной, а у пораженной Кэтрин улыбка так и застыла на лице.

* * *

А может быть, все беды начались с красивой греческой стюардессы Елены. Однажды жарким летним днем Кэтрин отправилась за продуктами. Ларри в это время не было в городе. Она ждала его на следующий день и решила порадовать мужа любимыми блюдами. Выходя из магазина с сумками в руках, Кэтрин обратила внимание на проезжающее мимо такси. На заднем сиденье она увидела Ларри в обнимку с девушкой в форме стюардессы. Кэтрин лишь мельком удалось взглянуть на их смеющиеся лица, поскольку машина мгновенно скрылась за углом.

Кэтрин стояла как вкопанная, не в силах сдвинуться с места, и, только когда заметила бегущих к ней двух маленьких мальчишек, поняла, что сумки выскользнули из ее онемевших пальцев и упали на тротуар. Дети помогли Кэтрин собрать высыпавшиеся из сумок продукты, и она как в тумане поплелась домой. Кэтрин пыталась убедить себя, что в такси сидел не Ларри, а кто-то другой, похожий на него, но из этого ничего не вышло. Дело в том, что в мире не было мужчины, похожего на Ларри. Он представлял собой уникальное Божье творение, бесценное создание природы. Он принадлежал только ей. Ей и ехавшей в такси брюнетке, и скольким еще?

Кэтрин просидела всю ночь в ожидании Ларри, но он так и не появился. Она знала, что у него не найдется оправдания, позволяющего сохранить их брак. Да и сама она не сумеет оправдать поведение Ларри. Он оказался лжецом и обманщиком, и она больше не может оставаться его женой. Ларри вернулся домой только вечером следующего дня.

— Привет, — весело поздоровался он, входя в квартиру, положил свою летную сумку и увидел выражение лица жены. — Что случилось?

— Когда ты вернулся в город? — сурово спросила Кэтрин.

Ларри недоуменно взглянул на нее:

— Около часа назад. А что?

— Я видела тебя вчера в такси с девицей.

«Ну вот и все, — подумала Кэтрин. — Этой фразой я вынесла приговор собственному браку. Ларри будет отрицать мои слова, а я назову его лжецом, уйду от него и больше никогда не увижу».

Ларри стоял и пристально смотрел на нее.

— Так объяснись же, — потребовала Кэтрин. — Скажи мне, что это был не ты.

Ларри пожал плечами:

— Разумеется, это был я.

Кэтрин почувствовала, что перед ней разверзлась пропасть. Только сейчас она поняла, как сильно ей хотелось, чтобы он разуверил ее.

— Боже! — воскликнул Ларри. — Что ты подумала?

Она собралась ответить мужу, но голос ее задрожал от гнева:

— Я…

Ларри поднял руку.

— Лучше помолчи, а то потом тебе будет стыдно.

Кэтрин бросила на него недоверчивый взгляд.

— Это мне будет стыдно?

— Я прилетел в Афины вчера на пятнадцать минут, чтобы забрать Елену Мерелис и отвезти ее к Демирису на остров Крит. Елена работает у него стюардессой.

— Но…

Кэтрин не исключала такой возможности. Вероятно, Ларри говорил правду; или он просто polymechanos, хитер на выдумки?

— Почему же ты не позвонил мне? — спросила она.

— Я звонил, — грубо ответил Ларри, — но никто не брал трубку. Тебя ведь не было дома?

Кэтрин сделала глотательное движение.

— Я ходила за продуктами, чтобы приготовить тебе обед.

— У меня нет желания есть, — отрезал Ларри. — Придирки и занудство всегда отбивают у меня аппетит.

Он повернулся и вышел, а Кэтрин осталась стоять с машинально поднятой правой рукой, словно умоляла его возвратиться.

* * *

Вскоре после этого случая Кэтрин начала пить. Сначала небольшими дозами, которые, казалось бы, не могли принести никакого вреда. Каждый вечер с семи часов она ждала Ларри к обеду. Если к девяти его все еще не было, Кэтрин наливала себе рюмку коньяку, чтобы убить время. К десяти часам она уже выпивала несколько рюмок, и к тому моменту, как появлялся Ларри, если он вообще приходил домой, обед уже был холодным, а Кэтрин слегка пьяна. Алкоголь помогал ей хоть как-то справиться с рухнувшей семейной жизнью.

Теперь Кэтрин окончательно убедилась, что Ларри ее обманывал. Не исключено, что он изменял ей с того дня, как они поженились. Однажды, собираясь отдать в чистку его летную форму, она обнаружила в кармане брюк кружевной платок с высохшей спермой. Позднее Кэтрин заметила на трусах своего мужа следы губной помады.

Она представила себе Ларри в объятиях другой женщины.

И готова была убить его.

Глава 17

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Время работало против Кэтрин. Оно переметнулось на сторону Ларри. Ночь в Амстердаме действительно оказалась чудом. Играя с огнем, Ларри неожиданно решил все свои проблемы. Дугласу привалило счастье, с удовольствием подумал он.

Однако Ларри знал, что удача не приходит сама собой.

Он понимал, что ему помог темный, нездоровый инстинкт, постоянно заставляющий его испытывать себя, искушать судьбу и, смело глядя в лицо смерти, бросаться навстречу собственной гибели. Он не побоялся поставить на карту свою жизнь, и фортуна улыбнулась ему.

Ларри вспомнил, как однажды утром над островами Трук из-за облаков вдруг появились «зеро». Сам он вел эскадрилью, и японцы выбрали его своей целью. Три «зеро» отсекли его самолет от остальной группы и обстреляли. Каким-то шестым чувством, которое всегда появлялось у Ларри в минуты крайней опасности, он сориентировался в воздухе и хорошо представил себе находящийся внизу остров, десятки кораблей, качающихся на волнах в океане, и ревущие самолеты, сражающиеся друг с другом в прозрачном голубом небе. Как бесконечно счастлив был тогда Ларри! Воздушный бой стал для него высшим проявлением жизни, и, презрев опасность, он издевался над смертью.

Ларри бросил машину в штопор и, выйдя из него, зашел в хвост одному из «зеро», затем открыл пулеметами огонь и увидел, как взорвался японский самолет. Два других попытались взять Ларри в клещи. Он наблюдал, как на полной скорости они мчались к нему с обеих сторон. В последний момент Ларри удалось сделать иммельман, и японские самолеты столкнулись в воздухе. Он часто с огромной радостью восстанавливал этот эпизод в памяти.

В ту роковую ночь в Амстердаме Ларри почему-то опять вспомнил о нем. Он бешено и разнузданно овладел Ноэль, а потом она лежала в его объятиях, рассказывая ему об их довоенной встрече в Париже. К Ларри вернулось какое-то очень смутное воспоминание о некоей податливой девушке, но Боже милостивый, ведь с тех пор у него были сотни податливых девушек, и образ Ноэль почти совсем стерся из его памяти, оставив в ней лишь едва уловимый след.

Как хорошо, рассуждал Ларри, что после стольких лет по счастливой случайности пути их снова пересеклись.

— Ну вот, наконец-то ты принадлежишь мне, — сказала ему Ноэль. — Теперь ты мой.

Что-то в ее тоне встревожило Ларри, но он тут же спросил себя: «А что, собственно, я теряю?»

Он справился с Ноэль и при желании мог навсегда остаться у Демириса.

Она изучающе смотрела на Ларри, словно читая его мысли, и на ее лице появилось странное выражение, которого он не понял.

Для него это было только к лучшему.

* * *

На обратном пути из Марокко Ларри повел Елену обедать, а потом остался у нее на ночь.

Утром он отправился в аэропорт проверить свой самолет. Вместе с Полом они пошли завтракать.

— Ты выглядишь так, как будто сорвал банк, — заметил Метаксас. — Может, поделишься со мной?

— Нет, дружище, — улыбнулся Ларри. — Тебе такое богатство не по зубам. Здесь нужен крупный специалист.

После прекрасного завтрака Ларри поехал в город за Еленой, которой предстояло лететь вместе с ним.

Он постучал в ее квартиру. Прошло довольно много времени, прежде чем Елена осторожно открыла ему дверь. Она встретила его в чем мать родила. Ларри едва узнал ее. Лицо и тело Елены были сплошь покрыты крупными ссадинами и кровоподтеками. Глаза заплыли от ударов. Орудовал профессионал.

— Боже мой! — воскликнул Ларри. — Что случилось?

Елена открыла рот, чтобы ответить, и Ларри увидел, что у нее выбиты три передних зуба.

— Д… двое мужчин, — пробормотала она. — Они заявились сразу же после твоего ухода.

— Ты вызвала полицию? — в ужасе спросил Ларри.

— Они пригрозили, что убьют меня, если я кому-нибудь расскажу о случившемся. Они не шутили, Ларри.

Елена была в шоке и, опираясь на дверь, едва держалась на ногах.

— Они ограбили тебя?

— Н… нет. Они ворвались и изнасиловали меня, а потом избили.

— Оденься. Я отвезу тебя в больницу, — велел он.

— Я не могу ехать с таким лицом, — возразила Елена.

Разумеется, она была права. Ларри позвонил знакомому врачу и попросил его навестить Елену.

— Извини, но я не могу остаться, — сказал ей Ларри. — Через полчаса я должен везти Демириса. Как только вернусь, сразу же навещу тебя.

Однако им больше не суждено было увидеться. Когда через два дня Ларри вернулся, квартира оказалась пустой, а хозяйка сказала, что молодая дама уехала, не оставив адреса. Даже после этого случая Ларри не подозревал об истинной причине происшедшего. Только через несколько дней, занимаясь любовью с Ноэль, он стал догадываться, в чем дело.

— Ты потрясающая женщина, — заметил он. — Таких я просто не встречал.

— Даю я тебе все, что ты желаешь? — спросила она.

— Да, — застонал он. — Ну конечно, даешь!

Ноэль вдруг прервала любовные ласки.

— Тогда никогда не спи с другой женщиной, — мягко заявила она. — Иначе в следующий раз я убью ее.

Ларри вспомнились слова Ноэль: «Ты принадлежишь мне», — и они вдруг приобрели совершенно иной, зловещий, смысл. У него впервые появилось предчувствие, что проводить с ней ночи в постели отнюдь не безопасно. От нее просто так не отделаешься. Он уловил холодную, бездушную, губительную сущность Ноэль Паж. Его пыл сразу же поубавился, и он даже слегка струхнул. Раз пять-шесть в эту ночь он порывался спросить Ноэль о Елене, но каждый раз осекался, потому что боялся узнать правду и особенно страшился ее словесного выражения, как будто слова довлели над ним гораздо больше, чем само происшествие. Если Ноэль способна на такое…

На следующее утро за завтраком Ларри принялся незаметно рассматривать Ноэль, стараясь найти в ней признаки жестокости и садизма, но видел только любящую красивую женщину, рассказывавшую ему веселые истории, угадывавшую каждое его желание и во всем потакавшую ему. «Наверное, я ошибся на ее счет», — подумал он. Однако впредь Ларри воздерживался от встреч с другими девушками, а через несколько недель у него уже пропало желание иметь дело с кем-либо, кроме Ноэль, поскольку он был полностью одержим ею.

Ноэль с самого начала предупредила Ларри о том, что необходимо тщательно скрывать их отношения от Константина Демириса.

— Ни у кого не должно возникнуть ни малейшего подозрения о нашей связи, — предостерегала его она.

— А почему бы мне не снять квартиру? — спросил ее Ларри. — И там мы сможем…

Ноэль отрицательно покачала головой:

— Только не в Афинах. Кто-нибудь обязательно узнает меня. Позволь мне самой позаботиться об этом.

* * *

Через два дня Демирис послал за Ларри. Тот забеспокоился. Уж не прослышал ли греческий магнат о них с Ноэль? Однако Демирис радушно поздоровался с ним и поинтересовался его мнением о новом самолете, который собирался купить.

— Речь идет о переоборудованном бомбардировщике «митчелл», — поведал ему Демирис. — Хочу, чтобы вы на него посмотрели.

Ларри просиял:

— Это замечательный самолет. При его весе и размерах можно со всеми удобствами летать куда угодно.

— Сколько пассажиров он берет на борт?

Ларри на секунду задумался.

— Имея такой роскошный салон — девять, разумеется, помимо пилота, штурмана и бортмеханика. Машина может развивать скорость до семисот километров в час.

— Звучит заманчиво. Проверьте все это сами, а потом доложите мне.

— Да у меня просто руки чешутся, — довольно улыбаясь, согласился Ларри.

Демирис поднялся на ноги.

— Кстати, Дуглас. Завтра утром мисс Паж собирается слетать в Берлин. Хочу, чтобы вы отвезли ее туда.

— Слушаюсь, сэр, — ответил Ларри, а потом простодушно добавил: — Мисс Паж не говорила вам, что теперь мы с ней лучше понимаем друг друга?

Демирис вскинул на него глаза.

— Нет, — озадаченно заметил он. — К вашему сведению, сегодня утром она жаловалась мне на вашу дерзость.

Ларри удивленно уставился на него и вдруг сообразил, в чем дело. Он попытался тут же исправить свой грубый промах.

— Я стараюсь, господин Демирис, — чистосердечно признался он. — И приложу еще больше усилий, чтобы понравиться мисс Паж.

— Да уж постарайтесь, — усмехнулся Демирис. — Вы лучший пилот из всех когда-либо работавших у меня, Дуглас. Будет очень обидно, если…

Он замолчал, но Ларри понял намек.

По дороге Ларри проклинал свою глупость. Ему нельзя забывать, что он ведет крупную игру. У Ноэль хватило ума понять, что внезапная перемена в ее отношении к ненавистному пилоту вызовет у Демириса подозрение. Делая вид, что все остается по-старому, можно идеально скрыть их связь. Ведь Демирис сам старается сблизить их. Мысль об этом рассмешила Ларри, и он расхохотался. Ларри льстило, что женщина, которую один из могущественнейших людей мира считал своей, теперь принадлежала ему.

* * *

Во время полета в Берлин Ларри передал штурвал Полу Метаксасу и предупредил его, что попробует поговорить с Ноэль Паж.

— Не боишься, что она оторвет тебе башку? — спросил Метаксас.

Ларри колебался с ответом. Ему хотелось похвастаться своему напарнику, но он пересилил себя и, пожав плечами, ответил:

— Эта сука пользуется огромным влиянием, и, если я ее не умаслю, меня в конце концов возьмут за жопу и вышвырнут вон.

— Желаю удачи, — серьезно сказал Метаксас.

— Спасибо.

Ларри тщательно закрыл дверь кабины и направился в салон, где находилась Ноэль. Обе стюардессы в это время ушли в хвостовую часть самолета. Ларри собрался сесть напротив Ноэль.

— Будь осторожен, — мягко предупредила она его. — Каждый работник Демириса обязан доносить ему обо всем.

Ларри бросил взгляд на стюардесс и подумал о Елене.

— Я нашла для нас место, — сообщила ему Ноэль. По ее голосу чувствовалось, что она довольна и взволнованна.

— Квартиру?

— Дом. Тебе что-нибудь говорит название Рафина?

Ларри отрицательно покачал головой:

— Нет.

— Это деревенька на берегу моря, в ста километрах к северу от Афин. Теперь там на отшибе у нас есть вилла.

Он кивнул.

— На чье имя ты ее сняла?

— Я купила ее, — пояснила Ноэль. — На чужое имя.

Ларри попытался представить себе, что испытывает человек, который в состоянии купить себе виллу только для того, чтобы время от времени заниматься там любовью.

— Прекрасно, — заметил Ларри. — Мне не терпится ее увидеть.

Она секунду испытующе смотрела на него.

— Тебе трудно будет улизнуть от Кэтрин?

Ларри удивленно взглянул на Ноэль. Она впервые упомянула о его жене. Он, разумеется, не скрывал, что женат, но ему было как-то странно слышать имя своей супруги из уст Ноэль. По всей вероятности, она навела справки, и, уже достаточно зная ее, Ларри понял, что сделала она это весьма тщательно. Ноэль ждала ответа.

— Нет, — откликнулся он. — Я бываю, где хочу.

Ноэль с удовлетворением кивнула:

— Хорошо. Константин отплывает в Дубровник. У него там дела. Я сказала ему, что не могу с ним поехать. Десять дней мы чудесно проведем вместе. А теперь тебе лучше уйти.

Ларри повернулся и отправился назад в кабину.

— Ну как? — спросил Метаксас. — Удалось тебе немножко смягчить ее?

— Чуточку, — осторожно ответил Ларри. — Тут разом не возьмешь. Нужно время.

У Ларри была машина — «ситроен» с открывающимся верхом, но по настоянию Ноэль он обратился в небольшое афинское агентство, занимавшееся прокатом, и взял там другой автомобиль. Ноэль отправилась в Рафину одна, а Ларри предстояло встретиться с ней на вилле. Поездка доставила ему удовольствие. Пыльная проселочная дорога петляла высоко над морем. Через два с половиной часа Ларри из Афин добрался до прелестной деревушки, расположенной на берегу моря. Ноэль подробно и точно описала ему, как найти виллу, чтобы ему не пришлось останавливаться в деревне и расспрашивать местных жителей. Миновав деревню, он повернул налево на узкую грунтовую дорогу, ведущую к морю. Здесь находилось несколько вилл, отгороженных высокими каменными стенами. В конце дороги Ларри увидел большой роскошный дом, построенный прямо над морем, на выступе голой скалы.

Ларри остановил машину у ворот и нажал кнопку звонка. Через минуту они открылись с помощью автоматической системы. Он въехал на территорию виллы, и ворота закрылись за ним. Ларри оказался в широком дворе, в центре которого бил фонтан. По краям двора были разбиты цветники. Дом представлял собой типичную средиземноморскую виллу, неприступную, как крепость. Открылась парадная дверь, и на пороге появилась Ноэль в белом хлопчатобумажном платье. Оба стояли и, улыбаясь, смотрели друг на друга. Ларри обнял ее.

— Ну что ж, познакомься со своим новым домом, — предложила ему Ноэль и с удовольствием повела его в помещение.

Внутри было много больших и просторных комнат с высокими сводчатыми потолками. Внизу находились огромная гостиная, библиотека, столовая и старомодная кухня, посередине которой стояла плита. Наверху разместились спальни.

— А слуги здесь есть? — спросил Ларри.

— Ты видишь их перед собой.

Ларри удивленно посмотрел на нее:

— Ты собираешься все чистить и мыть сама?

Она утвердительно кивнула.

— Убирать на вилле будет пара слуг. Но они появятся здесь, когда мы уедем. Поэтому никто никогда нас тут не увидит.

Ларри злорадно улыбнулся.

Ноэль предупредила его:

— Не вздумай недооценить Константина Демириса. С твоей стороны это было бы большой ошибкой. Если он узнает про нас, то нам обоим уготована смерть.

Ларри вновь улыбнулся.

— Ну, ты преувеличиваешь, — засомневался он. — Старику это может не понравиться, но…

Она посмотрела на него в упор своими фиалковыми глазами.

— Он убьет нас обоих.

Что-то в ее тоне вызвало у Ларри беспокойство.

— Ты что, серьезно?

— Никогда в жизни я не была серьезнее. У него нет жалости.

— Да, но, говоря, что он убьет нас, — возразил Ларри, — ты ведь не думала, что он…

— Конечно, он не станет стрелять в нас, — откровенно ответила Ноэль. — Он придумает что-нибудь похитрее. Такое, что никому и в голову не придет. И останется безнаказанным. — Она перешла на более спокойный тон. — Но ведь он не узнает, милый. Пойдем, я покажу тебе нашу спальню.

Ноэль взяла его за руку и повела вверх по крутой лестнице.

— У нас здесь четыре спальни для гостей, — объяснила она ему и с улыбкой добавила: — Мы можем пользоваться каждой из них по очереди.

Она проводила Ларри в главную спальню, огромное угловое помещение, окна которого выходили на море. Из окна Ларри увидел большую веранду и короткий, почти отвесный, спуск к воде. Внизу он заметил причал, у которого стояли на приколе большое парусное судно и моторный катер.

— Чьи они?

— Твои, — ответила она. — Это тебе подарок по случаю твоего возвращения домой.

Ларри повернулся к ней и обнаружил, что она сняла платье и осталась голой. Всю вторую половину дня они провели в постели.

* * *

Десять дней пролетели быстро. Ноэль успевала все. Она была нимфой, духом, десятком красивых слуг и предупреждала малейшее желание Ларри. В библиотеке виллы он нашел книги и пластинки, которые пришлись ему по душе. Ноэль идеально готовила любимые блюда Ларри, катала его на катере, купалась с ним в голубом и теплом море, страстно отдавалась ему на любовном ложе и ночью массировала его до тех пор, пока он не засыпал. В некотором смысле оба они оказались пленниками, поскольку не могли ни с кем встречаться. Каждый день Ларри находил в Ноэль что-то новое. Она развлекала его захватывающими рассказами о жизни знаменитостей, с которыми была лично знакома, и даже пробовала говорить с ним о бизнесе и политике, но вскоре убедилась, что его это не интересует.

Они играли в карты, и Ларри злился, что ему ни разу не удалось взять верх. Ноэль учила его игре в шахматы и триктрак, и здесь она тоже всегда одерживала победу над Ларри. В их первое воскресенье на вилле она подала ему замечательный завтрак на открытом воздухе. Они сидели на пляже, грелись на солнышке и наслаждались изысканными кушаньями. Во время трапезы Ноэль вдруг заметила вдалеке двух мужчин, которые брели по пляжу в их сторону.

— Пошли в дом, — всполошилась Ноэль.

Ларри поднял голову и тоже увидел незнакомцев.

— Да ладно тебе. Не дергайся. Это просто местные жители. Они решили прогуляться.

— Быстро в дом! — приказала Ноэль.

— Иду, — неохотно согласился он. На него неприятно подействовало то, каким тоном она с ним разговаривала.

— Помоги мне забрать вещи.

— Давай оставим их здесь, — предложил Ларри.

— Нет, они вызовут подозрение.

Оба поспешно собрали все в корзинку и направились к дому. Ларри помрачнел и молчал до вечера. Он сидел в библиотеке и просматривал книги, а Ноэль трудилась на кухне.

В конце дня она зашла в библиотеку и устроилась у него в ногах. С присущим ей умением читать у Ларри в душе она попросила его:

— Забудь о них.

— Но ведь это были обычные деревенские жители, — не унимался Ларри. — Зачем мне прятаться, словно преступнику? — Он взглянул на нее, и голос его изменился: — Я не хочу ни от кого скрываться. Я люблю тебя.

Ноэль знала, что на этот раз он сказал правду. Она подумала о том, что несколько лет готовилась уничтожить Ларри и с садистским удовольствием не раз рисовала себе сцену его убийства. Однако стоило ей вновь увидеть Ларри, как она тут же поняла, что сердце ее отнюдь не преисполнено ненависти. Когда во время полета в Амстердам Ноэль чуть не убила его, заставив вместе с ней рисковать жизнью, она как бы испытывала его любовь к ней и изо всех сил старалась обмануть судьбу. Душой она была вместе с Ларри в кабине пилотов, так же как и он, управляла самолетом, разделяла его страдания, понимая, что, если ему суждено умереть, она умрет вместе с ним. Но он спас их обоих. Она вспомнила, как в Амстердаме, зайдя к ней в номер, Ларри занялся с ней любовью, как захлестнувшие тогда ее душу любовь и ненависть передались их с Ларри телам. В тот момент время то бешено мчалось вперед, то поворачивало вспять, унося ее в прошлое, в Париж, в крохотный гостиничный номер, и ей слышался голос Ларри: «Давай поженимся. Обвенчаемся где-нибудь в сельской местности». Прошлое и настоящее бурно слились в одно целое, и Ноэль знала, что время уже не властно над ними, что так было всегда, что на самом деле все осталось по-прежнему и что безграничная ненависть к Ларри появилась у нее от бесконечной любви к нему. Если она уничтожит его, то тем самым и себя обречет на смерть, потому что давным-давно окончательно и бесповоротно отдалась ему и судьбу ее изменить невозможно.

Ноэль казалось, что всеми успехами в жизни она обязана своей ненависти. Решающее воздействие на формирование ее личности оказало предательство отца. Оно закалило и ожесточило Ноэль, породило у нее жажду мести. Удовлетворить ее можно было, только имея собственное королевство, в котором Ноэль обладала бы безраздельной властью. В нем ее никто не предаст и не обидит. И Ноэль завладела таким королевством. Теперь она готова была отказаться от него ради единственного мужчины. Ноэль вдруг стало совершенно ясно, что она всегда мечтала о том, чтобы Ларри любил ее и нуждался в ней. Наконец-то ее мечта сбылась, и любовь Ларри сделалась ее новым, бесценным королевством.

Глава 18

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Следующие три месяца были для Ларри и Ноэль тем редким идиллическим временем, когда все идет хорошо. Им жилось как в сказке. Один прекрасный день сменял другой, и ничто не омрачало их счастья. Ларри занимался любимым делом — водил самолеты, а в свободное время отправлялся в Рафину и проводил там с Ноэль день, выходные, а то и целую неделю. Поначалу он опасался, что это быстро ему наскучит и станет для него обременительным. Ведь Ларри всегда ненавидел обыденщину и боялся увязнуть в трясине домашней жизни. Однако он был в восторге от каждой встречи с Ноэль и с нетерпением ждал, когда снова увидит ее. Как-то раз Ноэль не смогла приехать в Рафину на выходные, поскольку ей неожиданно пришлось куда-то сопровождать Демириса. Ларри остался на вилле в одиночестве. Он не находил себе места, злился, ревновал и постоянно думал о Ноэль с Демирисом. Когда через неделю Ларри увидел Ноэль, то очень обрадовался. Ноэль не ожидала этого и была польщена.

— Ты соскучился по мне! — воскликнула она.

— Еще как!

— Вот и хорошо.

— Ну как Демирис?

Секунду она колебалась.

— Нормально.

Ларри заметил ее нерешительность.

— В чем дело?

— Я задумалась над одной твоей фразой.

— Какой?

— Ты недавно сказал мне, что не желаешь прятаться, словно преступник. Мне тоже это претит. Когда я была с Демирисом, меня все время тянуло к тебе. Помнишь, я тебе говорила, что мне нужно, чтобы ты полностью принадлежал мне. Я не шутила. Я ни с кем не собираюсь делить тебя.

Ларри с удивлением смотрел на нее. Она застала его врасплох. Ноэль впилась в него глазами.

— Ты хочешь жениться на мне?

— Конечно. Зачем ты спрашиваешь? Но как это сделать? Ведь ты без конца твердишь мне о том, как Демирис расправится с нами, если узнает о нашей связи.

— Он не узнает, если мы поведем себя умно и все правильно рассчитаем. У него нет на меня прав, Ларри, и я уйду от него. Тут он бессилен. К тому же он слишком горд, чтобы удерживать меня. Через пару месяцев ты оставишь работу. Мы куда-нибудь уедем, но не вместе. Скажем, в США. Там мы сможем пожениться. Денег у меня больше, чем нужно. Я куплю тебе чартерную авиакомпанию или летное училище, все, что пожелаешь.

Ларри слушал Ноэль и прикидывал, не прогадает ли он. А что он, собственно, теряет? Жалкую должность пилота? Мысль о своих собственных самолетах несколько вскружила ему голову. У него будет свой переоборудованный «митчелл». А может быть, и «ДС-6», который только что появился на авиалиниях. Четыре звездообразных двигателя, восемьдесят пять пассажиров! А Ноэль? Да, она нужна ему. Ей-богу, да что тут сомневаться?

— А как быть с моей женой? — поинтересовался он.

— Скажи ей, что разводишься с ней.

— А если она не согласится на развод?

— Не спрашивай ее, — ответила Ноэль, и в ее голосе появились повелительные нотки. — Просто поставь ее перед фактом.

— Хорошо, — согласился он.

— Ты не пожалеешь, милый. Это я тебе обещаю, — заверила его Ноэль.

* * *

Кэтрин перестала различать суточный ритм времени. Оно потеряло для нее смысл. День и ночь слились воедино. Ларри теперь почти не появлялся дома, а она уже давно не встречалась с друзьями, потому что у нее не осталось сил объяснять окружающим постоянное отсутствие мужа и одной видеться с людьми. Граф Паппас пять-шесть раз пытался назначить ей встречу, но в конце концов отказался от бесплодных попыток. Кэтрин воздерживалась от прямых контактов со знакомыми и общалась с ними только по телефону или с помощью писем и телеграмм. Оказавшись с кем-нибудь лицом к лицу, она как-то немела, произносила пустые фразы и не могла поддерживать разговор. Время и люди причиняли ей острую боль. И только спиртное действовало на Кэтрин благотворно, помогая забыться. О, как оно облегчало страдания, притупляло боль бесконечных ссор и смягчало жар безжалостного солнца горькой действительности, ярко светившего всем в глаза!

Когда Кэтрин впервые приехала в Афины, она часто писала Уильяму Фрэзеру. Они обменивались новостями и рассказывали друг другу о жизни их общих друзей и врагов. Однако после того как у Кэтрин испортились отношения с Ларри, у нее не хватило духу продолжать переписку, и три недавних письма Фрэзера так и остались без ответа. Последнее из них Кэтрин даже не распечатала. Она просто была не в состоянии вникать в события, выходящие за рамки ее узкого мирка, наполненного жалостью к самой себе, из которого она не могла выбраться.

Однажды Кэтрин получила телеграмму, которую так и не удосужилась прочесть. Через неделю после прихода телеграммы в квартире Кэтрин раздался звонок в дверь, и перед ней предстал Уильям Фрэзер. Кэтрин не верила своим глазам.

— Билл! — громко произнесла она заплетающимся языком. — Билл Фрэзер!

Он принялся что-то говорить, и она вдруг заметила, что радостное волнение от встречи с ней у Фрэзера быстро прошло и сменилось удивлением, а затем на лице у него появилось довольно странное выражение. Похоже, он был потрясен.

— Билл, дорогой, — обратилась она к нему, — ты что здесь делаешь?

— Я приехал в Афины по делам, — пояснил он. — Разве ты не получила мою телеграмму?

Кэтрин смотрела на него, стараясь вспомнить.

— Не знаю, — наконец ответила она и провела его в гостиную, заваленную старыми газетами, грязными пепельницами и тарелками с остатками еды.

— Извини, здесь такой беспорядок, — стала оправдываться она, неуверенно взмахнув рукой. — Ни на что не хватает времени.

Фрэзер с беспокойством наблюдал за ней.

— Ты хорошо себя чувствуешь, Кэтрин?

— Я? Потрясающе! Не хочешь пропустить стаканчик?

— Да сейчас только одиннадцать часов утра!

Она кивнула:

— Ты прав. Ты совершенно прав, Билл. Еще слишком рано. Не стоит пить с утра, и, сказать тебе по правде, я с удовольствием не пила бы. Лишь опрокинула бы стаканчик по случаю твоего приезда. Ты единственный человек в мире, который может заставить меня выпить в одиннадцать часов утра.

Фрэзер с ужасом смотрел, как Кэтрин нетвердой походкой направилась к бару и налила большой бокал себе и маленький — ему.

— Как ты относишься к греческому коньяку? — поинтересовалась она, неся ему спиртное. — Раньше я видеть его не могла, но потом привыкла.

Фрэзер взял у нее бокал и поставил на стол.

— Где Ларри? — спокойно спросил он.

— Ларри? О, старый добрый Ларри где-то летает. Дело в том, что он работает на самого богатого в мире человека, который забрал себе все, в том числе и Ларри.

Секунду Фрэзер разглядывал ее.

— Ларри знает, что ты пьешь?

Кэтрин отшвырнула свой бокал и, покачиваясь, стояла перед ним.

— На что это ты намекаешь? Что это за вопрос, знает ли Ларри, что я пью? — разозлилась она. — Кто сказал, что я пью? Я просто собираюсь отпраздновать встречу со старым другом. И нечего меня воспитывать!

— Кэтрин, — начал он, — я…

— Ты думаешь, что можешь врываться ко мне и обвинять в пьянстве?

— Извини, Кэтрин, — с болью заметил Фрэзер. — Полагаю, что тебе надо помочь.

— Ну, это ты загнул! — резко возразила Кэтрин. — Мне не нужна помощь. Знаешь почему? Потому что я сама… я сама… я сама… — Она пыталась найти подходящее слово, но у нее ничего не вышло. — Обойдусь без посторонней помощи.

Фрэзер продолжал смотреть на нее.

— Мне пора идти на совещание, — сказал он. — Давай сегодня поужинаем вместе.

— Хорошо, — согласилась Кэтрин.

— Договорились. Я заеду за тобой в восемь.

Билл Фрэзер направился к выходу, и Кэтрин проводила его взглядом. Затем, спотыкаясь, пошла в спальню и медленно открыла дверцу платяного шкафа, на обратной стороне которой висело зеркало. Кэтрин взглянула в него и оцепенела. Она просто не могла поверить увиденному. У нее не было никакого сомнения в том, что это кривое зеркало, что оно жестоко издевается над ней. В душе Кэтрин все еще оставалась хорошей маленькой девочкой, обожаемой своим отцом; молодой студенткой колледжа, стоящей в номере мотеля перед говорящим ей Роном Питерсоном: «Боже мой, Кэти, ты самое прекрасное существо, которое я когда-либо видел!»; девушкой, упавшей в объятия восхищающегося ею Билла Фрэзера: «Ты даже не представляешь себе, Кэтрин, как ты красива!»; женщиной Ларри, осыпающего ее комплиментами: «Всегда оставайся такой красивой, Кэти. Ты прекрасна!» Она смотрела на свое отражение и сокрушалась вслух:

— На кого же ты стала похожа!

Смотревшая на нее некрасивая грустная женщина вдруг расплакалась, и крупные горючие слезы потекли по ее распухшему, безобразному лицу.

Через несколько часов раздался звонок в дверь. Кэтрин услышала голос Билла Фрэзера:

— Кэтрин! Кэтрин! Ты дома? — Голос смолк, и последовало еще несколько звонков, а потом все затихло, и Кэтрин осталась одна, если не считать отражавшейся в зеркале незнакомки.

На следующий день, в девять часов утра, Кэтрин взяла такси и поехала к врачу на улицу Патиссон. Врач по фамилии Никодес оказался крупным, дородным мужчиной с копной седых волос, интеллигентным лицом, добрыми глазами и приятными манерами. Держался он непринужденно.

Медсестра провела Кэтрин к нему в кабинет, и доктор Никодес показал ей на стул.

— Присаживайтесь, госпожа Дуглас.

Кэтрин села. Она очень нервничала и не могла унять дрожь.

— Что вас беспокоит?

Кэтрин попробовала ответить, но растерялась и замолчала. «О Боже! — подумала она. — С чего же начать?»

— Мне нужна помощь, — наконец ответила она.

Кэтрин говорила хриплым голосом, во рту у нее пересохло, и ей страшно хотелось выпить.

Доктор откинулся на спинку стула и наблюдал за ней.

— Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

Отвечая, Кэтрин наблюдала за врачом. Доктор Никодес старался скрыть удивление. Однако Кэтрин заметила, что он поражен ее внешним видом, и это вызвало у нее нездоровую радость.

— Вы американка?

— Да.

— Живете в Афинах?

Она утвердительно кивнула.

— Вы давно здесь?

— Уже тысячу лет. Мы переехали сюда еще до Пелопоннесской войны.

Врач улыбнулся:

— Иногда у меня тоже бывает такое чувство.

Он предложил Кэтрин сигарету. Она потянулась за ней, стараясь, чтобы не дрожали пальцы. Доктор Никодес заметил, что у Кэтрин трясутся руки, но ничего не сказал. Он поднес ей огонь.

— Какая помощь вам нужна, госпожа Дуглас?

Кэтрин беспомощно смотрела на врача.

— Не знаю, — прошептала она. — Не знаю.

— Вы считаете, что больны?

— Я действительно больна. И вероятно, очень серьезно. Я стала такой безобразной.

Она знала, что не плачет, и тем не менее у нее по щекам текли слезы.

— Госпожа Дуглас, вы пьете? — мягко спросил врач.

Кэтрин в ужасе уставилась на него. Ей казалось, что ее загнали в угол и прижали к стене.

— Иногда.

— Помногу?

Она сделала глубокий вдох.

— Нет. Это… это зависит от обстоятельств.

— Вы пили сегодня? — спросил врач.

— Нет.

Он сидел и изучал ее.

— На самом деле вы вовсе не безобразны, — мягко сказал он. — У вас лишний вес, вы обрюзгли и перестали заботиться о коже и волосах. Если не обращать внимания на вашу теперешнюю внешность, то вы привлекательная молодая женщина.

У Кэтрин потекли слезы, но врач не пытался ее утешить, давая выплакаться. Сквозь громкие рыдания Кэтрин слышала, как на столе у врача несколько раз раздавался звонок, но доктор Никодес не обращал на это внимания. Наконец Кэтрин перестала плакать, достала носовой платок и вытерла лицо.

— Простите меня, — извинилась она. — Вы с… сможете мне помочь?

— Это целиком зависит от вас, — ответил доктор Никодес. — Мы до сих пор не знаем, в чем ваша настоящая проблема.

— Посмотрите на меня, — отозвалась Кэтрин.

Он отрицательно покачал головой:

— Не в этом дело, госпожа Дуглас. На внешности отражается только проявление болезни. Извините за навязчивость, но, если вы ждете от меня помощи, вам придется быть со мной предельно откровенной. Только весьма серьезные причины могут заставить молодую и красивую женщину довести себя до такого состояния. У вас есть муж?

— Он появляется только по праздникам и выходным.

Врач разглядывал Кэтрин.

— Вы живете с ним?

— Когда он бывает дома.

— Кем он работает?

— Личным пилотом Константина Демириса.

Она видела, как потрясли его эти слова, но не могла понять, произвела ли на него столь сильное впечатление фамилия Демирис или же он что-то знал о Ларри.

— Вы слышали о моем муже? — спросила она.

— Нет.

Однако он мог и соврать.

— Госпожа Дуглас, вы любите мужа?

Кэтрин собралась ответить, но задумалась. Она знала, что ответ на этот вопрос имеет большое значение не только для врача, но и для нее самой. Да, конечно, она любила своего мужа, но в то же время ненавидела его. Иногда он вызывал у нее такую ярость, что она готова была убить его, но временами испытывала к нему столь сильную нежность, что не колеблясь отдала бы за него жизнь. Как же выразить все это одним словом? Наверное, это любовь.

— Да, — ответила она.

— А он вас?

Кэтрин подумала о том, как много у него в жизни было женщин и сколько раз он изменял ей. Правда, она тут же вспомнила, как, посмотрев накануне вечером в зеркало, попросту не узнала себя, и теперь не могла винить Ларри за то, что стала нежеланной. Но как определить, что послужило первопричиной? То ли она сама дала ему повод для измены, то ли его неверность превратила ее в такую уродину? Кэтрин почувствовала, что у нее вновь потекли слезы. Она беспомощно покачала головой:

— Я… я не знаю.

— У вас раньше бывали нервные срывы?

Кэтрин устало посмотрела на врача.

— Нет. А вы полагаете, что мне это необходимо?

Однако врач даже не улыбнулся. Он заговорил медленно, тщательно выбирая слова:

— Госпожа Дуглас, человеческая психика — очень тонкая штука. Она может справляться с болью лишь до определенного предела. Когда же боль становится невыносимой, наша психика прячется в тайники сознания, которые мы еще только стараемся отыскать. Нервы у вас сейчас на пределе. Полагаю, что вы поступили правильно, обратившись за помощью.

— Я понимаю, что немного нервничаю, — стала оправдываться Кэтрин. — Оттого я и пью. Чтобы расслабиться.

— Нет, — честно сказал ей врач. — Вы пьете, чтобы забыться.

Никодес поднялся и подошел к Кэтрин.

— Думаю, что, по всей вероятности, мы многое можем для вас сделать. Я говорю «мы», имея в виду себя и вас. Но все это не так просто.

— Посоветуйте мне, что делать.

— Для начала я собираюсь направить вас в клинику на медицинское обследование. Мне кажется, что у вас не найдут никаких отклонений. Далее, вам необходимо бросить пить. Затем я посажу вас на диету. Мне кажется, что этого пока достаточно. Вы согласны?

Кэтрин не знала, что ответить, и просто кивнула.

— Вы станете регулярно заниматься в спортивном клубе, чтобы восстановить форму. У меня есть прекрасный физиотерапевт, который назначит вам массаж. Раз в неделю вы будете посещать салон красоты. На все это потребуется время, госпожа Дуглас. Вы не сразу довели себя до такого состояния. Поэтому не рассчитывайте на мгновенное выздоровление. Тем не менее, — ободряюще улыбнулся он, — я обещаю вам, что через несколько месяцев, а может быть, даже недель, у вас резко улучшатся самочувствие и внешний вид. Посмотрев на себя в зеркало, вы понравитесь себе, а когда вас увидит муж, вы снова покажетесь ему красивой.

Кэтрин посмотрела на врача, и у нее поднялось настроение. Ей казалось, что у нее гора свалилась с плеч. Ее словно возродили к жизни.

— Вам следует постоянно помнить о том, что я лишь предлагаю вам путь к выздоровлению, — предупредил врач, — и только вы сами можете пройти его.

— Я пройду его до конца. Обещаю вам.

— Самым трудным для вас будет бросить пить.

— Нет, не будет, — успокоила врача Кэтрин.

Она чувствовала, что говорит правду. Он верно заметил, что она пила, чтобы забыться. Теперь у нее есть цель. Она знает, к чему стремиться. Ей нужно вернуть себе Ларри.

— Я больше ни капли не возьму в рот, — твердо заявила Кэтрин.

Довольный ее решимостью, врач с удовлетворением кивнул:

— Я верю вам, госпожа Дуглас.

Кэтрин стала подниматься со стула и удивилась своей неуклюжести. Она так растолстела. Однако скоро ей удастся сбросить вес. «Мне надо бы купить себе одежду размером поменьше», — подумала она с улыбкой.

Врач что-то написал на карточке и отдал ее Кэтрин.

— Здесь адрес клиники. Там будут ждать вас. После обследования зайдите ко мне.

На улице Кэтрин долго пыталась поймать такси. Потом плюнула и отправилась домой пешком. К черту такси, решила она, пора привыкать к физическим упражнениям. Проходя мимо магазина, Кэтрин взглянула на свое отражение в витрине.

Не поторопилась ли она обвинить Ларри во всех неудачах их семейной жизни? Нет ли здесь и ее вины? Почему он должен рваться домой, если она так ужасно выглядит? Она и не заметила, как подурнела. Ведь это произошло не в один день и долго не бросалось в глаза. Кэтрин с горечью подумала о том, сколько браков распалось именно таким образом. Тихо, без шума. Ведь в последнее время не слишком много семей развалилось с треском, рассуждала она. Большинство из них разрушилось с нытьем да скулением, как говаривал старина Т. Элиот. Ну что ж, теперь это все в прошлом. Отныне она не намерена оглядываться назад. Нужно смотреть только вперед и надеяться на светлое будущее.

Кэтрин не спеша добралась до фешенебельного района Салоника. Проходя мимо салона красоты, она по наитию зашла туда и оказалась в красивой и просторной приемной, отделанной белым мрамором. Ведущая прием высокомерная особа неодобрительно посмотрела на нее и спросила:

— Что вы хотите?

— Попасть на прием завтра утром, — попросила Кэтрин. — Собираюсь пройти все процедуры. По полной программе.

Она неожиданно вспомнила имя ведущего парикмахера салона.

— Мне нужен Алеко.

Регистраторша отрицательно покачала головой:

— Я могу записать вас, мадам, но только к другому мастеру.

— Вот что, — решительно заявила Кэтрин. — Скажите Алеко следующее: если он не примет меня, я ославлю его на все Афины. Везде стану говорить, что я его постоянная клиентка.

Пораженная регистраторша растерянно уставилась на нее.

— Я… я постараюсь все устроить, — поспешила она заверить Кэтрин. — Приходите завтра к десяти утра.

— Спасибо, — посмеиваясь, поблагодарила ее Кэтрин. — Я непременно буду.

Она направилась к выходу.

Вскоре Кэтрин увидела перед собой небольшую таверну с вывеской в окне: «МАДАМ ПИРИС, ГАДАЛКА». Имя показалось ей знакомым, и она вспомнила, что об этой гадалке рассказывал граф Паппас. Правда, она забыла, что именно. Речь там как будто бы шла о некоем полицейском и льве. Однако Кэтрин так и не удалось восстановить в памяти суть дела. Она вообще не верила в гадалок, но все же у нее возникло непреодолимое желание зайти к мадам Пирис. Кэтрин нужно было, чтобы кто-нибудь поддержал ее веру в светлое будущее, подтвердил, что скоро у нее все наладится и жизнь снова обретет смысл. Кэтрин открыла дверь и вошла внутрь.

После яркого солнечного света ей потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к темноте похожего на пещеру помещения. В углу Кэтрин обнаружила буфетную стойку и с десяток столов и стульев. К ней поспешил буфетчик усталого вида и обратился к ней по-гречески.

— Благодарю вас, я не буду пить, — отказалась от его услуг Кэтрин: она произнесла эту фразу с удовольствием и даже повторила ее: — Я не буду пить. Я хочу повидаться с мадам Пирис. Она принимает?

Буфетчик жестом показал Кэтрин на пустой столик в углу комнаты, и она села за него. Через несколько минут Кэтрин почувствовала, что к ней кто-то подошел, и подняла голову.

У ее столика стояла необыкновенно старая и худая женщина, одетая в черное. Лицо у нее совсем высохло от времени и было вдоль и поперек изъедено глубокими морщинами.

— Ты хотела меня видеть? — запинаясь, спросила она по-английски.

— Да, — ответила Кэтрин. — Пожалуйста, погадайте мне.

Старуха села и подняла руку. К ним подошел буфетчик с небольшим подносом, на котором стояла чашка крепкого черного кофе. Он поставил ее на стол перед Кэтрин.

— Мне не нужно, — запротестовала Кэтрин. — Я не…

— Выпей кофе, — велела ей мадам Пирис.

Кэтрин удивленно посмотрела на нее, взяла чашку и отпила глоток. Кофе оказался очень крепким и горьким.

— Еще, — приказала старуха.

Кэтрин начала было отказываться, но потом подумала: «Черт с ним. Наверное, кофе помогает возместить убытки от гадания». Она сделала еще один большой глоток. Вкус кофе показался ей отвратительным.

— Ну пей, пей! — подгоняла ее мадам Пирис.

Пожав плечами, Кэтрин выпила всю чашку. На дне осталась только омерзительная гуща. Мадам Пирис кивнула головой, потянулась за чашкой и взяла ее у Кэтрин. Гадалка долго молча глядела в чашку. Кэтрин сидела напротив, чувствуя себя идиоткой. «Для чего я, образованная и умная женщина, заявилась сюда? Посмотреть, как сумасшедшая старуха глазеет в чашку из-под кофе?»

— Ты приехала издалека, — вдруг заговорила гадалка.

— Вы угадали, — дерзко перебила ее Кэтрин.

Мадам Пирис посмотрела ей в глаза, и было что-то зловещее во взгляде старухи. Кэтрин похолодела от ужаса.

— Отправляйся домой.

Кэтрин проглотила слюну.

— Я… я и так дома.

— Возвращайся туда, откуда пришла!

— Вы имеете в виду Америку?

— Не важно. Уходи отсюда… быстро!

— Но почему? — удивилась Кэтрин. Ей стало страшно. — Что случилось?

Старуха затрясла головой и захрипела резким, неприятным голосом, с трудом выговаривая слова:

— Она витает над тобой!

— Кто?

— Изыди! — завопила старуха высоким, дрожащим голосом, напоминающим вой раненого зверя, и Кэтрин почувствовала, что у нее волосы встали дыбом.

— Не пугайте меня, — взмолилась Кэтрин. — Скажите же наконец, в чем дело.

Гадалка замотала головой и посмотрела на нее дикими глазами.

— Изыди! Не то она настигнет тебя!

Кэтрин охватила паника. Она начала задыхаться.

— Кто настигнет меня?

Лицо старухи исказилось от боли и ужаса.

— Смерть. Она идет за тобой по пятам.

Гадалка встала и скрылась в задней комнате.

Кэтрин неподвижно сидела за столиком. Сердце у нее бешено билось, руки тряслись. Она сплела их, чтобы унять дрожь. Тут Кэтрин заметила буфетчика и собралась попросить у него спиртного, но пересилила себя и промолчала. Она не позволит сумасбродной старухе отнять у нее светлое будущее. Кэтрин словно приросла к стулу. Она едва дышала от страха. Просидев так довольно долго, она в конце концов овладела собой, поднялась на ноги, взяла сумочку и перчатки и вышла на улицу.

Ослепительно яркое солнце благотворно подействовало на Кэтрин, и ей стало легче. Таких кошмарных старух, как эта гадалка, надо попросту сажать в тюрьму, чтобы они не пугали людей.

Придя домой, она обратила внимание на гостиную. Ей показалось, что она видит ее впервые. Комната представляла собой неприглядное зрелище. Все в ней покрылось толстым слоем пыли. Везде валялась одежда. Кэтрин и представить себе не могла, что в пьяном угаре не замечала этого. Что ж, ее первым физическим упражнением будет наведение идеального порядка в гостиной. Она отправилась на кухню и услышала, как в спальне кто-то закрыл ящик комода. У Кэтрин замерло сердце. Ее охватила тревога. Она тихонько подкралась к двери спальни.

Там она увидела Ларри. У него на кровати лежал закрытый чемодан. Еще один чемодан был открыт и почти доверху наполнен вещами. Секунду Кэтрин наблюдала за ним.

— Если ты собираешь вещи для Красного Креста, — сказала она, — то я уже отдала им все, что нужно.

Ларри поднял голову и посмотрел на нее.

— Я ухожу.

— В очередной рейс по заданию Демириса?

— Нет, — ответил он, не переставая паковать вещи, — я собираю их для себя. Я ухожу совсем.

— Ларри…

— Нам не о чем говорить.

Она вошла в спальню, стараясь взять себя в руки.

— Нет… нет… нам надо о многом поговорить. Сегодня я была у врача, и он заверил меня, что я выздоровею. Я решила бросить пить и…

— Все кончено, Кэти. Я хочу развестись.

У нее было такое чувство, словно ее ударили ногой в живот. Кэтрин стиснула челюсти, чтобы ее не стошнило.

— Ларри, — обратилась она к нему, стараясь говорить медленно, чтобы у нее не дрожал голос, — я не виню тебя за твое отношение ко мне. Во многом я сама виновата. Может быть, на мне лежит ответственность почти за все, что случилось. Но больше это не повторится. Я буду вести себя иначе. Я правда стану другой. — Она с мольбой протянула к нему руки. — Ведь я прошу тебя только об одном. Дай мне возможность попытаться.

Ларри повернулся к ней и бросил на нее ледяной взгляд. Его темные глаза выражали презрение.

— Я люблю другую женщину. От тебя мне нужен только развод.

Кэтрин несколько секунд молча постояла в спальне, повернулась, возвратилась в гостиную, села на диван и, пока Ларри не закончил собирать вещи, смотрела греческий журнал мод. Послышался голос мужа:

— Мой адвокат свяжется с тобой.

Хлопнула дверь, и наступила тишина. Кэтрин сидела на диване и перелистывала журнал. Перевернув последнюю страницу, она аккуратно положила его на середину стола, отправилась в ванную, открыла домашнюю аптечку, достала оттуда бритву и перерезала себе вены.

Глава 19

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Появились привидения в белом. Сначала они плавали в воздухе вокруг нее, а затем постепенно исчезли в безграничной дали, мягко перешептываясь между собой на непонятном Кэтрин языке. Она поняла, что попала в ад. Теперь ей придется расплачиваться за свои грехи. Ее привязали к кровати, и она подумала, что это входит в наказание. Однако она была рада, что привязана, потому что чувствовала, как под ней вертится Земля, летящая в космическом пространстве. Кэтрин боялась, что ее сдует с планеты. Самым страшным стало для нее то, что ей обнажили нервы, и ее ощущения обострились в тысячу раз. Она просто не могла этого вынести. В ее теле развилась сверхжизнь и наполнила его незнакомыми звуками. Кэтрин слышала, как в жилах у нее течет кровь, напоминающая бурную красную реку, несущуюся меж берегов ее тела. В ушах у нее раздавались удары собственного сердца. Они звучали так громко, словно некие неизвестные великаны били в гигантский барабан. У Кэтрин исчезли веки, и яркий белый свет проникал ей прямо в мозг, озаряя его ослепительным солнцем. Мышцы жили у нее какой-то своей, отдельной, жизнью и находились в беспрестанном движении. Кэтрин казалось, что у нее под кожей поселился клубок змей, каждую минуту готовых ужалить ее своими ядовитыми зубами.

Прошло пять дней с тех пор, как ее доставили в больницу Евангелисмос. Кэтрин открыла глаза и увидела, что лежит в небольшой белой больничной палате. У кровати стояла медсестра в накрахмаленной белой форме и поправляла постельное белье, а доктор Никодес прикладывал стетоскоп к ее груди.

— Ой, холодно! — слабо вскрикнула Кэтрин.

Врач посмотрел на нее и обрадовался.

— Ну и ну! Поглядите-ка, кто проснулся!

Кэтрин медленно обвела глазами помещение. В нем был обычный свет. Рокот кровообращения, страшные удары сердца и агония тела у нее прекратились.

— Я думала, что попала в ад. — Она говорила шепотом.

— Вы и вправду побывали там.

Кэтрин обратила внимание на свои запястья. Они почему-то были забинтованы.

— Давно я здесь?

— Пять дней.

Она вдруг вспомнила, отчего у нее перевязаны руки.

— По-видимому, я сделала глупость, — заметила она.

— Да.

Кэтрин зажмурилась и сказала:

— Простите меня.

Когда она открыла глаза, уже наступил вечер. Рядом с кроватью на стуле сидел Билл Фрэзер и разглядывал ее. У нее на туалетном столике лежали цветы и сладости.

— Привет, — весело поздоровался он. — Ты выглядишь гораздо лучше.

— Лучше чего? — спросила она слабым голосом.

Он положил руку на ее пальцы.

— Как ты напугала меня, Кэтрин!

— Я очень виновата, Билл. Прости меня. — У Кэтрин задрожал голос, и она боялась расплакаться.

— Я принес тебе цветы и сладости. А когда ты окрепнешь, я захвачу тебе что-нибудь почитать.

Она посмотрела на него, на его доброе волевое лицо и подумала: «Почему же я не люблю его? Отчего я влюбилась в ненавистного мне человека?»

— Как я сюда попала? — поинтересовалась Кэтрин.

— Тебя привезли на «скорой помощи».

— Я хотела спросить, кто меня нашел?

Фрэзер слегка замялся.

— Я. Я несколько раз звонил тебе по телефону, но никто не брал трубку. Я разволновался, приехал и взломал дверь.

— Наверное, мне следует поблагодарить тебя, — заметила она. — Но сказать по правде, я в этом не уверена.

— Тебе действительно хочется говорить об этом?

Кэтрин отрицательно покачала головой, и кровь ударила ей в лицо.

— Нет, — ответила она тихим голосом.

Фрэзер понимающе кивнул ей.

— Утром мне нужно лететь домой. Я буду поддерживать с тобой связь.

Кэтрин почувствовала на лбу легкий поцелуй и закрыла глаза, чтобы отрешиться от внешнего мира. Она снова открыла их глубокой ночью, и рядом с ней уже никого не было.

На следующий день рано утром ее навестил Ларри. Она смотрела, как он входит в палату, берет стул и садится рядом с ней. Кэтрин ожидала, что Ларри будет подавлен и несчастлив, но он выглядел великолепно — стройный, загорелый, раскованный. Кэтрин отчаянно хотелось, чтобы перед его приходом ей дали возможность причесаться и накраситься.

— Как ты себя чувствуешь, Кэти? — спросил он.

— Потрясающе. Самоубийство всегда бодрит меня.

— Врачи не верили, что ты выживешь.

— Прости, что разочаровала тебя и осталась жива.

— Ну зачем ты так говоришь?

— Но ведь это так, Ларри. Разве я не права? Ты бы от меня избавился.

— Ради Бога, я вовсе не хочу от тебя избавиться таким образом. Мне просто нужен развод.

Кэтрин глядела на этого бесчувственного красавца, за которого вышла замуж. У него слегка постарело лицо, стала жестче линия рта, его юношеское обаяние несколько поблекло. Так что же она цепляется за него? Ведь уже семь лет прошло в пустых мечтах! Она очень любила его, возлагала на него огромные надежды и теперь не хотела признаться себе, что совершила ошибку, которая сделала ее жизнь ненужной и глупой. Кэтрин подумала о Билле Фрэзере и их общих друзьях в Вашингтоне. Как весело они проводили время! А сейчас она даже не могла вспомнить, когда в последний раз громко смеялась или хотя бы улыбалась. Но это не важно. Все дело в том, что она по-прежнему любит Ларри и только поэтому не отпускает его. Он стоял перед ней и ждал ответа.

— Нет, — заявила ему Кэтрин. — Я никогда не дам тебе развода.

Вечером того же дня Ларри встретился с Ноэль в горах, в заброшенном монастыре Каиссариани, и рассказал ей о разговоре с Кэтрин.

Ноэль внимательно выслушала его и спросила:

— Как ты считаешь, она не передумает?

Ларри отрицательно покачал головой.

— Кэтрин бывает необыкновенно упряма.

— Тебе надо поговорить с ней еще раз.

* * *

И Ларри исполнил ее поручение. В последующие три недели он беспрестанно доказывал Кэтрин необходимость развода. Он уговаривал, просил и умолял ее, ругался с ней и предлагал ей деньги. Но Кэтрин осталась непреклонной. Она все еще любила его и была уверена, что, если он даст ей возможность, она вернет себе его любовь.

— Ты мой муж, — уперлась она. — И ты останешься им до моей смерти.

* * *

Ларри повторил эту фразу Ноэль.

Она кивнула и сказала:

— Ладно.

Ларри недоуменно взглянул на нее.

— Что ладно?

Они лежали на пляже у своей виллы на пушистых белых полотенцах, оберегавших их тела от горячего песка. Над ними было яркое бездонное голубое небо с редкими перистыми облаками.

— Ты должен от нее избавиться.

Она поднялась на ноги и направилась к дому, ровно ступая по песку своими красивыми длинными ногами. Озадаченный Ларри остался лежать на пляже. Ему казалось, что он ослышался. Не может быть, чтобы она предложила ему убить Кэтрин.

И тут он вспомнил Елену.

* * *

Они ужинали на веранде.

— Неужели ты не понимаешь? Нечего ей жить, — обратилась к нему Ноэль. — Милый, ведь она не отпускает тебя из мести и хочет испортить тебе жизнь. Она отравит жизнь нам обоим.

* * *

Они курили, лежа в постели, и светящиеся кончики сигарет мигали над ними в глубине покрывавших потолок зеркал.

— Ты ей только поможешь. Она уже пыталась убить себя. Она хочет умереть.

— Я никогда не смогу этого сделать, Ноэль.

— Ты уверен?

Она погладила его голую ногу и повела руку выше, к животу, прикасаясь к нему кончиками пальцев и лаская его мелкими круговыми движениями.

— Я помогу тебе.

Он собрался возразить ей и уже открыл рот, но она успела обхватить его орган — головку одной рукой, а ствол другой — и затем вращательными движениями в противоположных направлениях стала потирать пенис. При этом ее левая рука двигалась плавно и медленно, а правая — резко и быстро. Ларри застонал, потянулся к Ноэль и забыл о Кэтрин.

* * *

Иногда Ларри просыпался среди ночи в холодном поту. Во сне ему виделось, что Ноэль бросила его и убежала с другим. На самом деле она лежала рядом. Ларри обнимал ее и прижимал к себе. Потом он не мог заснуть до утра, думая о том, что будет с ним, если он потеряет Ноэль. Однажды утром, не сознавая, что уже принял решение, Ларри неожиданно спросил ее, когда она готовила завтрак:

— А вдруг нас поймают?

— Надо сделать все по-умному. Тогда не поймают.

Если Ноэль и обрадовалась тому, что он наконец сдался, то не подала виду.

— Ноэль, — признался он ей, — в Афинах ведь каждая собака знает, что мы с Кэтрин не ладим друг с другом. Случись с ней что-нибудь, и полиция тут же заподозрит меня.

— Конечно, заподозрит, — спокойно согласилась Ноэль. — Поэтому и надо все хорошенько обдумать и подготовить.

Она поставила завтрак на стол, села и принялась за еду. Ларри не притронулся к завтраку и резко отодвинул тарелку.

— Тебе не нравится? — забеспокоилась Ноэль.

Он пристально смотрел на нее, пытаясь понять, что же она за человек. Разве можно есть с удовольствием, когда замышляешь убийство другой женщины?

Позднее, катаясь на катере, они продолжили разговор на эту тему, и чем больше они говорили об убийстве, тем реальнее вырисовывалась его перспектива. Сначала появилась идея, потом она получила словесное выражение, и, наконец, наступило время ее претворения в жизнь.

— Все должно выглядеть так, как будто это несчастный случай, — объяснила ему Ноэль. — Тогда полиция не станет вести расследование. Учти, что в афинской полиции работают очень умные люди.

— Ну а что, если им все-таки придется проводить расследование?

— Не придется. Несчастный случай произойдет не здесь.

— А где же?

— В Иоаннине.

Она наклонилась к нему поближе и принялась излагать свой план. Временами он не соглашался с Ноэль, но она оказалась блестящим импровизатором и легко отмела все его возражения. Ларри вынужден был признать, что в ее замысле нет изъянов. Им действительно все сойдет с рук.

* * *

Пол Метаксас чувствовал себя не в своей тарелке. Всегда веселое лицо греческого летчика помрачнело и выражало беспокойство. На нервной почве у пилота подергивался рот. Никому не разрешалось беспокоить Константина Демириса, заранее не уведомив его о встрече. Метаксас же не записывался на прием к этому могущественному человеку. Летчик только предупредил дворецкого, что у него срочное дело. Стоя на вилле у Демириса в гигантской приемной, Пол Метаксас уставился на магната и, запинаясь, заговорил:

— Господин Демирис, я… я прошу прощения, что побеспокоил вас.

Он украдкой вытер взмокшую от волнения ладонь о штанину форменных брюк.

— Что-нибудь случилось с одним из самолетов?

— О нет. Я… я по личному вопросу.

Демирис безучастно смотрел на него. Магнат давно взял себе за правило не вмешиваться в личные дела своих подчиненных. Такими вещами занимались его секретарши. Он ждал, пока Метаксас изложит свою просьбу.

Нервозность Пола Метаксаса росла с каждой секундой. Он провел немало бессонных ночей, прежде чем решился прийти сюда. По натуре он не был доносчиком, и ему претило «капать» на своего напарника. Однако Метаксас отличался фанатичной преданностью и прежде всего хранил верность Константину Демирису.

— Это касается мисс Паж, — наконец выдавил он из себя.

На мгновение воцарилась тишина.

— Заходите, — пригласил его Демирис.

Он провел летчика в свою отделанную деревом библиотеку и закрыл двери. Демирис достал из платинового портсигара тонкую египетскую сигарету и закурил ее. Затем посмотрел на вспотевшего Метаксаса.

— Что вы хотели сообщить мне о мисс Паж? — почти безразлично спросил Демирис.

Метаксас проглотил слюну, опасаясь, что он совершил ошибку. Если он правильно оценил ситуацию, Демирис будет благодарен ему за информацию, но если он ошибся…

Пилот мысленно выругал себя за то, что поторопился заявиться сюда, но теперь у него не было выбора.

— Я… я насчет нее и Ларри Дугласа. — Метаксас наблюдал за Демирисом, стараясь прочесть его мысли. Судя по выражению лица магната, тот не проявил ни малейшего интереса к словам летчика. Боже мой! Пол едва заставил себя продолжать: — Они… они вместе живут в Рафине. У них там есть дом на берегу моря.

Демирис стряхнул пепел с сигареты в пузатую золотую пепельницу. Метаксасу показалось, что его сейчас выгонят, что он сделал непростительную ошибку, из-за которой лишится работы. Нужно обязательно убедить Демириса в том, что он говорит правду. И Метаксас принялся выбалтывать все, что знал:

— Моя… моя сестра служит там экономкой на одной из вилл. Она все время видит их вдвоем на пляже. Она узнала мисс Паж по фотографиям в газетах, но поначалу не подумала ничего такого… Пару дней назад я повел ее обедать в аэропорт и там познакомил с Ларри Дугласом. Вот тогда-то она и поведала мне, что это тот человек, который живет с мисс Паж.

Демирис смотрел на него своими оливково-черными глазами, лишенными выражения.

— Я… я просто подумал, что вам необходимо это знать, — запинаясь, закончил свой рассказ Метаксас.

Демирис заговорил безразличным тоном:

— Личная жизнь мисс Паж касается только ее. Уверен, что ей очень не понравится, если она узнает, что кто-то шпионит за ней.

На лбу у Метаксаса выступили капельки пота. Боже мой! Он не разобрался в обстановке. А ведь он только хотел проявить преданность хозяину.

— Поверьте мне, господин Демирис, я только пытался…

— Не сомневаюсь, что вы действовали из лучших побуждений, но вы ошиблись. У вас есть ко мне еще что-нибудь?

— Нет… нет, господин Демирис.

Метаксас повернулся и выбежал вон. Константин Демирис откинулся на спинку стула и уставился в потолок. Его черные глаза смотрели в пустоту.

* * *

На следующее утро в девять часов Полу Метаксасу по телефону приказали отправиться в Конго и там явиться в горнодобывающую компанию Демириса. В течение десяти дней Метаксасу надлежало участвовать в перевозке оборудования из Браззавиля на рудник. В среду утром, когда он совершал в Африке свой третий рейс, его самолет разбился, упав в густой тропический лес. Ни самолета, ни тела Метаксаса так и не нашли.

* * *

Через две недели после выхода Кэтрин из больницы ее навестил Ларри. Он пришел в субботу вечером, когда Кэтрин готовила на кухне омлет. За шипением еды на сковородке она не услышала, как Ларри открыл входную дверь, и, случайно повернувшись, увидела его, когда он уже стоял на пороге. Кэтрин невольно вздрогнула, и Ларри сказал:

— Извини, если напугал. Я просто забежал тебя проведать.

У Кэтрин сильно забилось сердце, и она презирала себя за то, что присутствие Ларри все еще так сильно действует на нее.

— У меня все хорошо, — ответила она и повернулась к Ларри спиной, чтобы снять омлет со сковородки.

— Как вкусно пахнет, — заметил он. — Я не успел сегодня пообедать. Если тебе не трудно, может, ты и мне сделаешь омлет?

Она обвела его долгим взглядом и пожала плечами.

Кэтрин приготовила ему обед, но, поскольку он сидел за столом с ней рядом, так разволновалась, что даже не притронулась к еде. Ларри заговорил с ней и рассказал о своем последнем полете. Он попытался развеселить ее забавной историей об одном из гостей Демириса и вел себя как в добрые старые времена: был мягок, обаятелен, неотразим и делал вид, что между ними ничего не произошло. Он словно забыл, что разбил их семейное счастье.

После обеда Ларри помогал ей мыть и вытирать посуду. Он стоял у раковины рядом с Кэтрин, и его близость причиняла ей физическую боль. Когда он в последний раз был таким? Пожалуй, и не вспомнишь.

— Мне правда очень понравился обед, — говорил он ей, непринужденно и по-детски улыбаясь. — Спасибо, Кэти.

На этом, подумала Кэтрин, все и кончится.

* * *

Через три дня Ларри позвонил ей из Мадрида, предупредил, что в тот же день возвращается домой, и пригласил Кэтрин где-нибудь поужинать с ним. Кэтрин изо всех сил сжала телефонную трубку. Ее волновал его дружеский и раскованный голос, но она решила отказаться. Тем не менее не выдержала и ответила:

— Сегодня вечером я свободна и могу пойти с тобой.

* * *

Они поужинали в ресторане «Турколимано», расположенном близ Пирейской бухты. Кэтрин почти ничего не ела. Слишком уж тяжело ей было сидеть с Ларри за одним столом. Это вызывало у нее воспоминания о том, как в далекую и прекрасную пору они вместе чудесно проводили время в других ресторанах, и ей тогда казалось, что они будут любить друг друга до конца своих дней.

— Ты почему не ешь, Кэти? Может быть, заказать тебе что-нибудь другое? — забеспокоился Ларри.

— Я довольно поздно пообедала, — соврала Кэтрин. «Пожалуй, он больше не станет приглашать меня, — подумала она, — но, даже если он и предложит мне еще раз куда-нибудь сходить с ним, я все равно откажусь».

Через несколько дней Ларри вновь позвонил ей, и они пообедали в уютном ресторанчике, затерявшемся в массе других заведений, разбросанных вокруг площади Синтагма. Он назывался «Герофиникас», что в переводе означает «Старая пальма». К ресторанчику вела длинная и прохладная аллея, а перед самым входом в него росла пальма. Им подали очень вкусные блюда, которые они запивали легким греческим вином. Ларри изо всех сил развлекал Кэтрин.

В следующее воскресенье он попросил ее слетать с ним в Вену. Они пообедали в отеле «Закер» и возвратились в Афины в тот же день, проведя в Австрии замечательный вечер при свечах, с вином и музыкой. Однако Кэтрин не покидало странное чувство, что в ресторане сидела не она сама, а какая-то другая Кэтрин Дуглас, которая давно умерла и лежала в могиле. Когда они вернулись домой, Кэтрин поблагодарила мужа:

— Спасибо тебе, Ларри. Я чудесно провела время.

Он подошел к ней, обнял ее и стал целовать. Кэтрин вырвалась из его объятий. Она чувствовала напряжение во всем теле, и ее вдруг охватил страх.

— Не надо, — запротестовала она.

— Кэти…

— Не смей!

Он кивнул:

— Ну хорошо. Я понимаю.

Кэтрин задрожала.

— Правда? — спросила она.

— Я сознаю, что вел себя безобразно, — мягко заметил Ларри. — Если ты дашь мне возможность, Кэти, я исправлюсь.

«Боже мой!» — подумала Кэтрин. Она крепко сжала губы, чтобы не заплакать, и отрицательно покачала головой. В глазах у нее светились непролитые слезы.

— Слишком поздно, — прошептала она.

Кэтрин стояла и смотрела, как он уходит. На той же неделе Ларри снова дал о себе знать. Сначала он послал Кэтрин цветы с небольшой запиской, а потом — миниатюрные фигурки птиц, приобретенные им в разных странах. Ему, безусловно, стоило большого труда собрать их. Прилетев куда-нибудь, он обязательно покупал хотя бы одну фигурку. Коллекция Кэтрин пополнилась самыми разнообразными экземплярами из фарфора, нефрита, тика… Она была тронута тем, что он не забыл о ее увлечении.

Однажды зазвонил телефон, и на другом конце провода Кэтрин услышала голос Ларри:

— Знаешь, я тут нашел один замечательный греческий ресторанчик с самой лучшей китайской кухней, которую только можно найти на здешней окраине Пекина.

Кэтрин рассмеялась и ответила:

— Я сгораю от нетерпения.

И все началось сызнова. Медленно, неуверенно и зыбко, но все-таки началось. Ларри больше не пытался целовать ее, да она бы ему и не позволила. Кэтрин понимала, что стоит ей дать волю чувствам и от всей души броситься в объятия этого любимого ею человека, как она погибнет, если он снова предаст ее. Погибнет окончательно и бесповоротно. Поэтому она ходила с Ларри ужинать и смеялась вместе с ним, но какой-то тайный уголок ее души все время оставался ему недоступен. В нем не было места для Ларри.

Почти все вечера они проводили вместе — дома, когда Кэтрин сама готовила ужин, или в ресторане, когда Ларри приглашал ее туда. Однажды Кэтрин упомянула о женщине, в которую Ларри, по его словам, был влюблен, но он просто ответил:

— С этим покончено.

Кэтрин больше не заговаривала о ней. Она старалась найти доказательства того, что Ларри встречается с другими женщинами, но у нее ничего не вышло. Он очень внимательно относился к ней, ничего не требовал и ни о чем не просил. Создавалось впечатление, что он пытается искупить свои грехи.

Кэтрин признавалась себе, что дело тут не только в раскаянии. По-видимому, она действительно нравится ему как женщина. По ночам Кэтрин голая смотрелась в зеркало, желая понять, что же все-таки в ней привлекает его. У нее неплохое лицо, лицо некогда красивой женщины, много перенесшей на своем веку. На нее смотрели грустные серьезные серые глаза. Кожа ее несколько потеряла эластичность, и подбородок слегка отяжелел. Что касается фигуры, то если в ней и появились недостатки, их можно устранить с помощью диеты и массажа. Правда, Кэтрин помнила, что совсем недавно рассуждала точно так же, но в конце концов перерезала себе вены. И тогда ее охватывала дрожь. «К черту Ларри! — появлялась у нее дерзкая мысль. — Если я на самом деле нужна ему, пусть берет меня такой».

Как-то раз они пошли на вечеринку, и Ларри привез ее домой в четыре утра. Кэтрин прекрасно провела время. Она надела новое платье, выглядела довольно красивой, удачно веселила всех, и Ларри гордился ею. Когда они вошли к себе в квартиру, Кэтрин собралась зажечь свет, но Ларри остановил ее, взяв за руку.

— Подожди. Мне будет легче говорить в темноте.

Тела их почти касались друг друга, и, хотя между ними не было прямого физического контакта, Кэтрин чувствовала близость Ларри.

— Я люблю тебя, Кэти, — сказал он. — В сущности, я никогда никого не любил, кроме тебя. Дай мне еще шанс.

Он зажег свет и посмотрел на нее. Она молча стояла перед ним. Страх сковал ее. Ее охватывала паника.

— Я понимаю, что ты, наверное, еще не готова к этому, но мы могли бы начать с малого.

Он улыбнулся. О, эта обаятельная детская улыбка!

— Ну, скажем, просто взяться за руки.

Он приблизился к ней и тронул ее пальцы. Кэтрин притянула его к себе, и их губы слились в поцелуе. Ларри целовал осторожно, мягко и нежно. Она же требовательно, страстно и жадно, стараясь утолить жгучее желание, накопившееся в ее теле за все эти долгие месяцы одиночества. Потом они легли в постель и занялись любовью. Кэтрин казалось, что время не властно над ними и они возвратились в свой медовый месяц. Но самым главным для нее стало то, что с годами их страсть не умерла и сохранились свежесть и трепетность чувств, которые помогли ей оценить бывшее между ними и вселили в нее уверенность, что на этот раз все обойдется и они не причинят друг другу вреда.

— Как ты смотришь на то, чтобы еще раз отправиться в свадебное путешествие? — спросил Ларри.

— Я бы с удовольствием совершила его, милый. А это возможно?

— Конечно. У меня скоро отпуск. Мы уезжаем в субботу. Я знаю одно прекрасное местечко. Оно называется Иоаннина.

Глава 20

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Дорога в Иоаннину заняла девять часов. Кэтрин открылись почти библейские виды, и у нее было такое чувство, что она попала в древние века. Машина ехала вдоль берега Эгейского моря, мимо небольших побеленных домов с крестами на крышах и бесконечных фруктовых садов. Здесь выращивали лимоны, вишни, яблоки и апельсины. Каждый клочок земли был заселен и тщательно возделан. Ярко-голубые оконные рамы и крыши деревенских домиков радовали глаз, и казалось, что этими веселыми, светлыми тонами местные жители бросают вызов своей нелегкой и суровой жизни на труднодоступных скалах. На крутых горных склонах красовались высокие и стройные кипарисы, которых повсюду было великое множество.

— Ты только посмотри, Ларри, — воскликнула Кэтрин, — как они прекрасны!

— Греки так не считают, — возразил Ларри.

Кэтрин удивленно взглянула на него.

— Почему?

— Потому что для них это дурное предзнаменование. Они украшают ими кладбище.

Машина неслась мимо бесконечных садовых участков с примитивными пугалами в виде привязанных к забору тряпок.

— Здесь, видимо, чересчур легковерные вороны, — рассмеялась Кэтрин.

Позади остался ряд деревень с невероятными названиями — Мезологиан, Агелькастрон, Этоликон, Амфилойа.

Во второй половине дня они добрались до деревни Рион, раскинувшейся на пологом берегу реки Рио, где им предстояло пересесть на паром, идущий в Иоаннину. Через пять минут они уже плыли к острову Эпир, на котором находилась Иоаннина.

Сидя на скамейке на верхней палубе парома, Кэтрин и Ларри вглядывались в даль, где в предвечернем тумане вырисовывался большой остров. Он показался Кэтрин диким и несколько зловещим. В нем чувствовалась некая первобытность, словно он предназначался для греческих богов, а простые смертные были на нем нежеланными гостями. Когда паром приблизился к острову, Кэтрин увидела, что он окружен отвесными скалами, уходящими глубоко в море. Возвышающаяся над островом мрачная гора была выдолблена в том месте, где провели дорогу. Через двадцать пять минут паром уже причаливал к берегу в небольшой бухте, и вскоре Кэтрин и Ларри ехали на машине вверх по горной дороге, ведущей в Иоаннину. Кэтрин читала Ларри путеводитель.

— Расположенная высоко в горах Пинд в глубокой впадине среди вознесшихся в небо горных вершин, Иоаннина издалека напоминает двуглавого орла, рядом с когтистыми лапами которого образовалось очень глубокое озеро Памвотис. По его зеленой водной глади катера доставляют туристов на большой остров.

— Звучит великолепно, — заметил Ларри.

Они прибыли в Иоаннину уже почти вечером и сразу же отправились в гостиницу, красивое старое двухэтажное здание, построенное на высоко поднимающемся над городом холме. Вокруг основного здания гостиницы разместились легкие коттеджи для приезжающих. Из гостиницы вышел старик в униформе и поздоровался с Кэтрин и Ларри. Он обратил внимание на их счастливые лица.

— Молодожены, — сказал он.

Кэтрин взглянула на Ларри и улыбнулась:

— Как вы догадались?

— Это сразу бросается в глаза, — заявил старик, который проводил их в фойе, где они зарегистрировались, а затем отвел в дачный домик. Он состоял из гостиной, спальни, ванной комнаты, кухни и просторной веранды с мозаичным полом. С нее открывался великолепный вид. За верхушками кипарисов просматривались лежащая внизу деревня и темное мрачное озеро. Столь неземная красота встречается только на почтовых открытках.

— Не бог весть что, — улыбнулся Ларри. — Но зато здесь все твое.

— Я беру его! — воскликнула Кэтрин.

— Счастлива?

Она кивнула:

— Давно я не знала такого счастья. — Кэтрин подошла к мужу и крепко обняла его. — Никогда не отпускай меня, — прошептала она.

Ларри взял ее в свои сильные руки и прижал к себе.

— Не отпущу, — пообещал он ей.

Пока Кэтрин распаковывала вещи, Ларри вышел побеседовать с дежурным администратором.

— Как у вас здесь обычно проводят время? — спросил он.

— По-разному. Тут много всего, — с гордостью ответил администратор. — В гостинице есть оздоровительный центр. В деревне можно ходить на прогулки, ловить рыбу, плавать и кататься на лодке.

— Какова глубина озера? — безразлично спросил Ларри.

Администратор пожал плечами:

— Этого никто не знает, сэр. Озеро вулканического происхождения. Оно практически бездонно.

Ларри задумчиво кивнул:

— А здесь поблизости есть пещеры? — поинтересовался он.

— А как же! Перамские пещеры. Всего в нескольких километрах отсюда.

— Они исследованы?

— Только некоторые из них. Есть такие, в которых еще никто не бывал.

— Понятно, — сказал Ларри.

Администратор продолжал:

— Если вы любите лазить по горам, рекомендую вам гору Цумерка. Если, конечно, госпожа Дуглас не боится высоты.

— Нет, — улыбнулся Ларри. — Она опытный альпинист.

— Ну, тогда ей понравится. Вам повезло с погодой. Мы ждали meltemi, но его не было, и теперь уж, наверное, не будет.

— А что такое meltemi? — спросил Ларри.

— Это страшный ветер, дующий с севера. Он похож на ваши ураганы. Когда он надвигается, все прячутся по домам. В Афинах даже океанским лайнерам не разрешают выходить из гавани.

— Хорошо, что мы в него не попали, — заметил Ларри.

Ларри вернулся в дачный домик и предложил Кэтрин спуститься в деревню, чтобы поужинать там. Они пошли вниз по узкой горной тропе и скоро оказались на краю деревни. В Иоаннине было всего несколько улиц. Главная называлась проспектом Короля Георга. По обе стороны от нее протянулись еще две-три улицы. От них веером расходились грунтовые дороги, ведущие к домам местных жителей. Это были старые, облупившиеся каменные постройки, материал для возведения которых привозили на тачках с гор.

Посередине проспекта Короля Георга был протянут канат. Левая сторона предназначалась для автомобилей, а правая — для пешеходов.

— Хорошо бы попробовать это на Пенсильвания-авеню, — заметила Кэтрин.

На центральной площади был разбит небольшой и уютный сквер с высокой башней, на которой светились большие часы. Одна из улиц, с обеих сторон окаймленная огромными платанами, упиралась в озеро. Кэтрин показалось, что все улицы в деревне ведут к воде. Озеро почему-то пугало ее. Было в нем что-то странное и зловещее. У берегов росли высокие камыши, напоминавшие щупальца, в любую минуту готовые схватить добычу.

Кэтрин и Ларри дошли до колоритного торгового центра. Оба обратили внимание на ювелирный киоск, рядом с которым расположились булочная, мясная лавка, кабак и обувной магазин. У парикмахерской стояли дети и смотрели, как бреют клиента. Никогда в жизни Кэтрин не видела таких чудесных детей.

Раньше она не раз заговаривала с Ларри о том, чтобы завести ребенка, но он был против и утверждал, что не готов к этому. Может быть, теперь Ларри думает иначе. Идя с ним рядом, Кэтрин рассматривала его. Ростом он намного превосходил других мужчин и выглядел как греческий бог. Она решила, что до отъезда вновь обсудит с ним этот вопрос. Ведь они же проводят здесь свой медовый месяц.

Оказавшись у кинотеатра «Палладиан», где демонстрировались два очень старых американских фильма, они остановились у афиш.

— Нам повезло, — пошутила Кэтрин. — «К югу от Панамы» с Роджером Прайером и Вирджинией Вейл и господин Ди Эй в «Деле Картера».

— Никогда не слышал о таких фильмах и актерах, — презрительно буркнул Ларри. — Наверное, этот кинотеатр еще древнее, чем его внешний вид.

Они съели mousaka на площади, сидя на открытом воздухе под неправдоподобно яркой и полной луной, а потом вернулись в гостиницу и занялись любовью. Оба замечательно провели день.

Утром Кэтрин и Ларри объехали на машине красивые окрестности Иоаннины, выбрав узкую дорогу, петлявшую вокруг озера. Несколько километров она шла по скалистому берегу, а затем, извиваясь, вновь поднималась в горы. На крутых горных склонах виднелись небольшие каменные дома. На высокой скале в лесу Кэтрин и Ларри заметили огромное белое здание, похожее на старинный замок.

— Что это? — спросила Кэтрин.

— Не имею представления, — ответил Ларри.

— Давай выясним.

— Хорошо.

Ларри свернул на грунтовую дорогу, ведущую к этому похожему на замок строению. Они миновали луг, на котором паслись козы, и пастух проводил машину взглядом. Вскоре она остановилась у самого входа в здание. Вокруг не было ни души. Вблизи оно походило на старую разрушенную крепость.

— Должно быть, это развалины замка великана-людоеда, — сказала Кэтрин. — Скорее всего из сказки братьев Гримм.

— Ты действительно хочешь дознаться, что здесь находится? — спросил Ларри.

— Конечно. А вдруг мы вовремя подоспели и спасем попавшую в беду девушку?

Ларри встрепенулся и как-то странно посмотрел на Кэтрин.

Они вылезли из машины и подошли к массивной деревянной двери, в центре которой висел огромный дверной молоток. Ларри несколько раз ударил им в дверь, и они стали ждать. Кругом было тихо. Только с луга доносилось жужжание насекомых да легкий шорох пробегал по траве.

— Пожалуй, в доме никого нет, — заметил Ларри.

— Наверное, они избавляются от трупов, — прошептала Кэтрин.

Вдруг огромная дверь заскрипела и начала медленно отворяться. Перед ними предстала монахиня, одетая в черное. Кэтрин растерялась.

— Простите м… меня, — извинилась она. — Мы не знали, что здесь находится. Тут нет ни вывесок, ни надписей.

Монахиня секунду смотрела на них, а затем жестом пригласила их войти. Перешагнув через порог, они оказались в большом дворе. Вокруг чувствовалась какая-то умиротворенность, и Кэтрин неожиданно поняла, чего ей здесь недоставало — человеческого голоса.

Она повернулась к монахине и спросила:

— Что помещается в этом здании?

Монахиня молча покачала головой и жестом предложила им подождать. Они смотрели, как она отправилась к старому каменному зданию, находившемуся на дальней стороне двора. За домом, на выступающем над морем мысе, они увидели кладбище, на котором рядами росли высокие кипарисы.

— От этого места у меня мурашки забегали по коже, — пожаловался Ларри.

— Словно мы попали в прошлые века, — удивилась Кэтрин. Безотчетно они говорили шепотом, как бы боясь нарушить здешнюю тишину. В окнах главного здания они заметили любопытные лица одетых в черное женщин, с интересом рассматривавших их.

— Это что-то вроде монастыря-психушки, — решил Ларри.

Из здания появилась высокая худая женщина в монашеском одеянии и заспешила прямо к ним. У нее было миловидное и доброе лицо.

— Я сестра Тереза, — представилась она. — Чем могу служить?

— Мы просто проходили мимо, — стала оправдываться Кэтрин, — и заинтересовались этим местом. — Она посмотрела на прильнувшие к окнам лица. — Мы вовсе не собирались нарушать ваш покой.

— Мы не избалованы посетителями, — ответила сестра Тереза. — У нас почти нет связей с окружающим миром. Мы — члены монашеского ордена кармелиток, которые дали обет молчания.

— На какой срок? — спросил Ларри.

— На всю оставшуюся жизнь. Только мне одной разрешается говорить, и то лишь в тех случаях, когда это необходимо.

Кэтрин смотрела на большой тихий двор и с трудом сдерживала дрожь.

— И отсюда никто никуда не выходит?

Сестра Тереза улыбнулась:

— Нет, в этом нет надобности. Наша жизнь сосредоточена в стенах монастыря.

— Простите, что побеспокоили вас, — извинилась Кэтрин.

Сестра кивнула:

— Ничего страшного. Идите с Богом.

Кэтрин и Ларри покинули монастырь. За ними медленно закрылись огромные ворота. Кэтрин оглянулась, чтобы еще раз взглянуть на это заведение. Оно напоминало тюрьму. В некотором смысле здесь было даже хуже. Вероятно, потому, что сюда шли добровольно исполнить епитимью, сознательно отказываясь от нормального существования. Кэтрин подумала о молодых женщинах, которых она видела в окнах здания. Они до конца жизни отгородились от мира этими стенами и заживо замуровали себя в монастыре, где пребывают в постоянном глубоком молчании, словно лежат в могиле. Она знала, что никогда не забудет это место.

Глава 21

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

На следующий день рано утром Ларри отправился в деревню. Он пригласил и Кэтрин, но та отказалась, заявив, что лучше подольше поспит. Как только Ларри ушел, Кэтрин встала с постели, наскоро оделась и поспешила в спортивный зал гостиницы, с которым ознакомилась еще накануне. Тренер, греческая амазонка, велела ей раздеться и критически осмотрела ее фигуру.

— Вы ленитесь, ленитесь, — упрекнула она Кэтрин. — Раньше у вас была хорошая фигура. Если вы согласны усиленно заниматься, Theou thellondos — милостью Божьей — ее можно поправить, и она вновь станет хорошей.

— Да, я согласна, — ответила Кэтрин. — Ну что ж, посмотрим, как Бог придает нам форму.

Каждый день она тренировалась под руководством амазонки, прибегая к мучительному, но улучшающему фигуру массажу, соблюдая спартанскую диету и выполняя изматывающие упражнения. Кэтрин скрывала от Ларри свои занятия в спортзале, но к концу четвертого дня она настолько изменилась, что он сам обратил на это внимание.

— Пребывание здесь идет тебе на пользу, — заметил он. — Тебя просто не узнать.

— Да, меня теперь не узнать, — ответила Кэтрин и неожиданно смутилась.

В воскресенье она пошла в церковь. Раньше Кэтрин никогда не видела греческой православной обедни. Кэтрин полагала, что в такой деревушке, как Иоаннина, попадет в маленькую сельскую церковь, но удивилась, когда вошла в большой, богато украшенный храм с мраморным полом, красивыми и сложными резными изображениями на стенах и потолке, десятком огромных серебряных канделябров перед алтарем и фресками на библейские темы. Богослужение вел худой и смуглый священник с окладистой черной бородой. На нем были отделанная золотом красная риза и высокая черная шапка.

Вдоль стены вытянулись деревянные скамьи, а за ними ряды деревянных стульев. Мужчины сидели впереди, а женщины сзади. Наверное, мужчины попадут на небеса первыми, подумала Кэтрин.

Священник начал читать молитву на греческом языке под церковное песнопение. Затем он сошел с помоста и направился к алтарю. Раздвинулся красный занавес, и появился седобородый патриарх в богатом одеянии. Перед ним на столе лежала украшенная драгоценностями ритуальная шапка и был водружен золотой крест. Старик зажег три соединенные вместе свечи, символизирующие, по мнению Кэтрин, Святую Троицу, и передал их священнику.

Обедня длилась целый час. Кэтрин наслаждалась зрелищем. Она думала о том, как ей повезло, и, наклонив голову, воздавала хвалу Господу.

На следующее утро Кэтрин и Ларри завтракали на веранде своего домика и любовались озером. Погода стояла великолепная. Светило солнце, с озера дул легкий ветерок. Завтрак им принес приятный молодой официант. Кэтрин сидела в утреннем халате. Когда вошел официант, Ларри обнимал ее и целовал в шею.

— Какую прекрасную ночь мы с тобой провели, — нежно щебетал он.

Официант подавил улыбку и скромно удалился. Кэтрин слегка смутилась. Обычно Ларри не выказывал на людях своих чувств. Он и вправду изменился, подумала Кэтрин. Как-то так выходило, что стоило горничной или посыльному войти к ним в комнату, и они обязательно заставали Кэтрин в объятиях Ларри, который открыто выражал ей свои чувства, словно хотел, чтобы весь мир узнал, как сильно он ее любит. Кэтрин это очень трогало.

— Я заранее позаботился о том, чтобы нам чудесно провести утро, — похвастался Ларри и показал рукой на восток, где виднелась высокая гора, вершиной уходящая в небо. — Мы залезем на гору Цумерка.

— У меня правило, — заявила Кэтрин. — Никогда не забираться на гору, название которой не можешь написать.

— Да ладно тебе. Говорят, оттуда открывается потрясающий вид.

Кэтрин почувствовала, что Ларри настроен серьезно. Она еще раз взглянула на гору. Склоны ее показались Кэтрин почти отвесными.

— Милый, я не сильна в альпинизме, — предупредила она.

— Да это будет самая обычная прогулка. Идешь себе по тропинке вверх, и все. Но если тебе не хочется туда, я схожу один, — добавил он крайне разочарованным тоном.

«Можно легко отказаться, остаться дома и наслаждаться прекрасным днем. Соблазн весьма велик, но Ларри хочет, чтобы я отправилась с ним». И Кэтрин решила сделать так, как хочет Ларри.

— Хорошо. Пойду поищу свою альпинистскую шляпу, — согласилась она.

По лицу мужа Кэтрин видела, какое огромное облегчение принесло ему ее согласие, и она обрадовалась, что решила пойти вместе с ним. Помимо всего прочего, это может быть интересно.

Раньше она никогда не лазила по горам.

* * *

Они поехали к расположенному на краю деревни лугу, где начиналась горная тропа, и оставили там машину. У дороги был небольшой ларек, в котором Ларри купил бутерброды, фрукты, сладости и большой термос кофе.

— Там, наверху, хорошо, — похвастался он владельцу ларька. — Мы с женой собираемся заночевать на горе.

Он обнял Кэтрин, и, глядя на них, владелец ларька улыбнулся.

* * *

Кэтрин и Ларри подошли к началу тропы. Собственно говоря, было две тропы, расходившиеся в разные стороны. Кэтрин призналась себе, что напрасно трусила. Она решила, что подняться на гору будет нетрудно. Обе тропы казались ей достаточно широкими и не слишком крутыми. Когда она подняла голову и посмотрела на вершину, та выглядела суровой и неприступной. Но ведь они не полезут так высоко, а пройдут вверх лишь небольшое расстояние и устроят привал.

— Пойдем сюда, — предложил Ларри и повел Кэтрин по тропе, ведущей влево.

Владелец ларька с беспокойством посмотрел им вслед. Может, побежать за ними и сказать, что они выбрали не ту тропу? Этот маршрут опасен и предназначен для опытных альпинистов. Но тут к ларьку подошли покупатели, и грек забыл об американцах.

Солнце нещадно жгло, но, по мере того как они поднимались выше и выше, подул легкий ветерок, который становился все прохладнее. Кэтрин очень нравилось такое сочетание жгучего солнца с прохладным ветерком. Был чудесный день, и с ней рядом шел любимый человек. Время от времени Кэтрин смотрела вниз и удивлялась, как высоко они уже забрались. Воздух становился разреженнее, и дышать было все труднее. Теперь она шла за Ларри, потому что тропа так сузилась, что не позволяла им идти рядом. Кэтрин думала о том, когда же они наконец остановятся и сядут отдохнуть.

Ларри почувствовал, что Кэтрин отстает, и решил подождать ее.

— Извини, — задыхаясь, обратилась она к Ларри. — Высота уже слегка сказывается на мне. — Кэтрин посмотрела вниз.

— Да, нам долго придется спускаться с этой горы.

— Нет, — возразил Ларри.

Он повернулся и вновь зашагал по узкой тропе. Кэтрин взглянула ему вслед, тяжело вздохнула и поплелась за ним.

— Мне бы следовало выйти замуж за шахматиста! — крикнула она.

Ларри ничего не ответил.

Он вдруг заметил, что тропа резко поворачивает в сторону, и увидел перед собой глубокое ущелье, через которое был переброшен мостик. Перейти по нему удалось бы, только держась за протянутый над ним канат. Мостик качался на ветру, и казалось, что он не выдержит веса Ларри. Но тот все же поставил ногу на гнилую доску мостика. Она прогнулась под его тяжестью, но не сломалась. Ларри посмотрел вниз. Глубина ущелья составляла около трехсот метров. Ларри осторожно пошел на противоположную сторону, тщательно взвешивая каждый свой шаг. Вдруг он услышал голос Кэтрин:

— Ларри!

Он обернулся. Она вплотную подошла к мостику.

— Мы ведь не будем переходить здесь, правда? — спросила Кэтрин. — Тут даже кошка провалится!

— Только если ты умеешь летать. Иначе перейти все-таки придется.

— Мостик-то непрочный!

— Люди переходят по нему каждый день.

Ларри повернулся и снова двинулся на противоположную сторону, а Кэтрин так и осталась стоять у мостика.

Наконец она ступила на доску, и мостик закачался. Кэтрин посмотрела вниз, в ущелье, и ее охватил страх. Теперь уже не до шуток. Это действительно опасно. Она перевела взгляд на Ларри и увидела, что он уже почти перебрался на другую сторону. Кэтрин стиснула зубы, схватилась за канат и начала переходить. С каждым ее шагом мостик раскачивался все сильнее. С той стороны за ней наблюдал Ларри. Кэтрин шла медленно, крепко держась рукой за канат и стараясь не смотреть в пропасть. По выражению ее лица Ларри понял, что ей очень страшно. Когда Кэтрин перебралась к нему, она вся дрожала не то от страха, не то от холодного ветра, который дул теперь с покрытых снегом горных вершин. Кэтрин взмолилась:

— Я не создана для альпинизма! Может быть, вернемся, милый?

Ларри удивленно посмотрел на нее.

— Кэтрин, мы даже не увидели обещанного нам прекрасного вида.

— Я сегодня столько повидала, что мне на всю жизнь хватит.

— Вот что я тебе скажу. — Он взял ее руку в свою и улыбнулся. — Впереди нас ждет укромное местечко. Там мы устроим привал и запируем. Ну как?

Кэтрин неохотно кивнула:

— Ладно.

— Молодчина.

Ларри слегка улыбнулся ей, повернулся и вновь зашагал в гору. Кэтрин последовала за ним. Ей пришлось признать, что от красоты открывшегося с горы вида на деревню и расположенную внизу долину в самом деле захватывало дух. Она больше не жалела, что взобралась сюда. Давно уже она не видела Ларри в столь возбужденном состоянии. По-видимому, чем выше они поднимались, тем азартнее он становился. У Ларри покраснело лицо, и он болтал всякую чепуху, словно это помогало ему избавиться от лишней нервной энергии. Его волновало все: восхождение, великолепный пейзаж, растущие вокруг цветы. Любая мелочь приобретала в его глазах исключительное значение, как будто острота восприятия достигла у него запредельной величины. Ларри лез на гору без всяких усилий. У него даже не учащалось дыхание, в то время как Кэтрин с трудом ловила ртом разреженный воздух.

Ноги у нее налились свинцом. Она начала задыхаться. Кэтрин не имела представления, сколько длилось их восхождение, но, посмотрев вниз, заметила, что деревня уже казалась совсем крохотной. У нее создалось впечатление, что тропа становится все круче и уже. Она петляла по краю пропасти, и Кэтрин старалась покрепче прижаться к скале. Ларри говорил, что взобраться на эту гору будет легко. Разве что горному козлу, подумала Кэтрин. Тропа теперь почти исчезла, и дальше, пожалуй, уже никто не ходил. Все реже попадались цветы, и растительность состояла в основном из мха и какой-то странной коричневатой сорной травы, растущей прямо из скальной породы. Кэтрин не знала, как долго еще сможет идти. После очередного крутого поворота тропа вдруг оборвалась, и Кэтрин чуть не шагнула в бездонную пропасть.

— Ларри! — истошно завопила она.

Он тут же подскочил к ней, схватил за руку, оттащил назад и вернул на тропу, с которой она сбилась. У Кэтрин бешено стучало сердце. «Я, наверное, спятила, — решила она. — Стара я для участия в сафари». Высота и затраты физических сил вызвали у нее головокружение, и она «поплыла». Кэтрин повернулась к Ларри, чтобы заговорить с ним, и тут прямо за поворотом увидела за его плечом вершину горы. Они были у цели.

Кэтрин лежала на гладкой земле, и к ней постепенно возвращались силы. Прохладный ветерок шевелил ей волосы. Страх у нее прошел. Теперь уже нечего бояться. Ведь Ларри говорил, что спускаться вниз будет легче. Сейчас он сидел рядом с ней.

— Тебе лучше? — спросил он.

Кэтрин кивнула. Сердце уже не билось так сильно, и к ней возвращалось нормальное дыхание. Она сделала глубокий вдох и улыбнулась Ларри.

— Самое трудное теперь позади, да? — спросила Кэтрин.

Ларри обвел ее долгим взглядом.

— Да, позади, Кэти, — ответил он.

Кэтрин приподнялась и оперлась на локоть. На небольшом плато она увидела деревянную смотровую площадку со старыми деревянными перилами по краям. Оттуда открывалась головокружительная панорама всего, что осталось внизу. В четырех метрах от себя Кэтрин заметила тропу, идущую по другому склону горы.

— О, Ларри, какая красота! — воскликнула она. — Я чувствую себя Магелланом.

Кэтрин улыбнулась мужу, но Ларри смотрел куда-то в сторону, и она поняла, что он не слушает ее. Он был погружен в свои мысли и нервно возбужден, словно испытывал какое-то беспокойство. Кэтрин взглянула на Ларри и крикнула:

— Смотри!

К ним приближалось пушистое белое облако, подгоняемое горными ветрами.

— Оно идет прямо на нас. Раньше мне никогда не доводилось стоять в облаке. Наверное, там чувствуешь себя как на небесах!

Ларри наблюдал за тем, как Кэтрин поднялась на ноги, подошла к краю скалы и взялась за шаткие деревянные перила. Опираясь на локти, Ларри вдруг наклонился вперед и стал задумчиво смотреть на приближающееся к Кэтрин облако. Оно было уже совсем рядом и почти обволакивало ее.

— Я собираюсь постоять в нем! — воскликнула Кэтрин. — Пусть оно пройдет сквозь меня!

Через секунду она скрылась в кружащемся сером тумане.

Ларри медленно поднялся на ноги. На мгновение он замер, а затем молча двинулся к Кэтрин. Через несколько секунд его накрыл туман. Ларри остановился, стараясь определить, где именно она стояла. Но тут он услышал ее голос:

— О Ларри! Это замечательно! Иди сюда.

Он не спеша пошел вперед на звук ее голоса, приглушенного облаком.

— Похоже на теплый дождик! — крикнула Кэтрин. — Ты чувствуешь это?

Теперь ее голос раздавался ближе, почти в метре от него. Ларри сделал еще один шаг к Кэтрин и вытянул руки, пытаясь отыскать ее.

— Ларри, где ты?

Теперь он видел прямо перед собой ее силуэт, похожий на привидение. Она стояла на самом краю скалы. Ларри потянулся к ней, и в этот момент облако ушло дальше. Кэтрин повернулась, и они смотрели друг на друга с расстояния в один метр.

От удивления она отпрянула назад, и ее правая нога оказалась на самой кромке скалы.

— О! Как ты меня напугал! — воскликнула Кэтрин.

Ларри шагнул к ней, улыбаясь как ни в чем не бывало. Он протянул к ней руки, и тут послышался чей-то громкий голос:

— Да что вы мне говорите! У нас в Денвере горы повыше этих!

Ларри вздрогнул и обернулся. Лицо у него побелело. На тропе, идущей из-за горы, появилась группа туристов в сопровождении гида. Увидев Кэтрин и Ларри, гид остановился.

— Доброе утро, — растерянно поздоровался он. — Вероятно, вы поднялись по восточному склону?

— Да, — несколько напряженно подтвердил Ларри.

Гид затряс головой:

— Да они с ума сошли! Им следовало предупредить вас, что это опасный маршрут. Восхождение по другому склону гораздо легче.

— Когда я в следующий раз пойду сюда, то воспользуюсь легкой тропой, — заверил его Ларри осипшим голосом.

Все его возбуждение, бросившееся Кэтрин в глаза, как рукой сняло. Словно кто-то вдруг взял и выключил в Ларри ток.

— Сматываемся отсюда, — заявил он.

— Но мы же только что пришли. Что-нибудь случилось?

— Нет, — резко ответил Ларри. — Не выношу толпы.

Для спуска они выбрали легкую тропу, и на обратном пути Ларри не проронил ни слова. Казалось, он затаил бешеную злобу, и Кэтрин не могла понять почему. Она была уверена, что ни словом ни делом не оскорбила его. Его поведение резко изменилось с появлением на горе этих людей. Кэтрин вдруг подумала, что догадалась о причине его дурного настроения, и улыбнулась. Он хотел заняться с ней любовью в облаке! Вот почему он шел к ней с вытянутыми руками. А группа туристов сорвала его планы. От радости она чуть не рассмеялась. Кэтрин смотрела, как Ларри шагает впереди нее, и теплое чувство охватило ее. «Я обязательно займусь с ним любовью, когда мы вернемся в гостиницу», — поклялась она себе.

Однако когда уже в дачном домике она принялась обнимать и целовать Ларри, он отверг ее ласки, сославшись на усталость.

Взволнованная, Кэтрин лежала в постели и не могла уснуть. Она провела тяжелый и страшный день. Ей вспомнились горная тропа, шаткий мостик и восхождение по левой стороне скалы. Наконец она все-таки заснула.

На следующее утро Ларри отправился к дежурному администратору гостиницы.

— Помните, вы мне говорили о пещерах?

— Да, конечно, — ответил администратор. — Перамские пещеры. Там очень живописно. Вам обязательно надо посмотреть их. Вы не пожалеете.

— Пожалуй, мне придется познакомиться с ними, — как бы невзначай сказал Ларри. — Вообще-то я не любитель таскаться по пещерам, но моя жена услыхала о них и теперь не дает мне покоя. Она любит такие достопримечательности.

— Не сомневаюсь, что вам обоим там очень понравится, господин Дуглас. Только обязательно наймите гида.

— Вы думаете, это необходимо? — спросил Ларри.

— Желательно. Там уже был ряд трагических случаев. Люди погибали только потому, что не могли найти обратной дороги. Одну молодую супружескую пару так и не нашли.

— Если там так опасно, — спросил Ларри, — зачем же туда пускают туристов?

— Опасна только недавно открытая зона пещер, — пояснил администратор. — Она до сих пор не исследована, и там нет освещения. Однако если вы пойдете с гидом, вам ничего не грозит.

— Когда прекращается допуск посетителей в пещеры?

— В шесть часов.

Ларри застал Кэтрин у их домика. Она читала книгу, сидя под гигантским, очень красивым греческим дубом.

— Ну как, хорошая вещь? — поинтересовался он.

— Да так, ерунда.

Ларри наклонился к ней:

— Администратор гостиницы сказал мне, что здесь неподалеку есть пещеры.

Кэтрин посмотрела на него с легким беспокойством.

— Пещеры?

— Он считает, что нам просто необходимо там побывать. Все молодожены рвутся туда. Загадаешь желание, и оно сбудется. — Его голос звучал звонко и восторженно, как у мальчишки. — Может, пойдем?

Секунду Кэтрин колебалась, думая о том, какой же Ларри все-таки ребенок.

— Если хочешь, — ответила она.

Он улыбнулся:

— Прекрасно. Отправимся после обеда. Ты пока почитай, а я съезжу в город и кое-что привезу.

— Давай я поеду с тобой и помогу.

— Нет, не стоит, — спокойно ответил он. — Я скоро вернусь. Не волнуйся.

— Хорошо.

* * *

В городе Ларри отыскал небольшой универмаг, где купил карманный фонарик, несколько новых батареек и моток бечевки.

— Вы живете в гостинице? — спросил его продавец, отсчитывая сдачу.

— Нет, — ответил Ларри. — Я здесь проездом в Афины.

— На вашем месте я бы поостерегся, — предупредил его продавец.

Ларри пристально посмотрел на него.

— Чего?

— Надвигается гроза. Слышите, как блеют овцы?

Ларри вернулся в гостиницу в три часа. В четыре Ларри и Кэтрин отправились осматривать пещеры. Подул сильный ветер, и на севере появились большие грозовые тучи. Постепенно они закрыли солнце.

Перамские пещеры расположены в тридцати километрах к востоку от Иоаннины. На протяжении многих веков здесь образовывались огромные сталагмиты и сталактиты самой причудливой формы. Пещеры стали привлекать туристов и превратились в весьма доходное предприятие.

Когда Кэтрин и Ларри добрались до места, было уже пять часов и до закрытия оставался всего час. Ларри купил в кассе два билета и брошюру с описанием пещер. К ним подошел бедно одетый гид и предложил свои услуги.

— Всего пятьдесят драхм, — говорил он нараспев, — и я проведу вас по самым интересным местам.

— Нам не нужен гид, — грубо оборвал его Ларри.

Кэтрин взглянула на мужа, удивившись резкости его тона.

Ларри взял Кэтрин под руку.

— Пошли.

— А ты уверен, что нам не понадобится гид?

— Зачем он нам? Это просто вымогатель. Надо всего-навсего спуститься вниз и посмотреть пещеры. В брошюре сказано все, что нам нужно.

— Хорошо, — согласилась Кэтрин.

Вход в первую пещеру оказался гораздо шире, чем она ожидала. В ней горели яркие фонари и было много туристов. Казалось, что на стенах и потолке пещеры кто-то вырезал из скальной породы огромные изображения птиц, великанов, цветов, корон…

— Потрясающе! — воскликнула Кэтрин. Она углубилась в брошюру. — Никто не знает, сколько лет этой пещере.

Ее голос гулко раздавался в пустоте, отражаясь от потолка, с которого свисали сталактиты. Пробитый в скале тоннель привел их в меньшее помещение, освещенное электрическими лампочками без плафонов, прикрепленными под потолком пещеры. Здесь было еще больше фантастических фигур, созданных свободным и расточительным творчеством самой природы. На дальней стене пещеры висела вывеска: «ОСТОРОЖНО! ОПАСНАЯ ЗОНА!».

За вывеской открывался вход в бездонную темную каверну. Ларри как бы невзначай подошел к нему и огляделся. Кэтрин в это время рассматривала узоры недалеко от входа в неосвещенную пещеру. Ларри снял вывеску и отшвырнул в сторону, а затем вернулся к Кэтрин.

— Там сыро, — заметила она. — Нам что, пора уходить?

— Нет, — решительно ответил Ларри.

Она недоуменно взглянула на мужа.

— Тут еще есть что посмотреть, — пояснил он. — Администратор гостиницы поведал мне, что самое интересное здесь — зона недавно открытых пещер. Он говорил, что ее обязательно надо посетить.

— А где она находится? — спросила Кэтрин.

— Вон там.

Ларри взял ее за руку и повел в глубину пещеры. Они остановились перед захватывающей дух черной пропастью.

— Но туда нельзя входить, — запротестовала Кэтрин. — Там же темно.

Ларри слегка потрепал ее по плечу.

— Не беспокойся. Он посоветовал мне запастись фонариком. Вот, смотри.

Он зажег фонарик, и узкий луч осветил длинный темный проход, образовавшийся в древней скале. Кэтрин стояла и пристально смотрела в тоннель.

— Он такой огромный, — заколебалась она. — Ты уверен, что с нами ничего не случится?

— Конечно, — ответил Ларри. — Сюда же водят школьников. Кэтрин все еще не могла решиться. Ей хотелось остаться с туристами. Она почувствовала, что в тоннель заходить опасно.

— Хорошо, — все же согласилась она.

Они вошли в проход. Стоило им отойти всего на несколько метров, как тьма поглотила свет, проникавший сюда из основной пещеры. Проход сначала резко поворачивал влево, а затем плавной дугой уходил вправо. Они остались одни в холодном вечном первобытном мире. Луч фонарика отразился от стены и на мгновение осветил лицо Ларри, Кэтрин заметила на нем то же нервное возбуждение, которое впервые появилось, когда они поднимались на гору.

Тоннель вдруг раздвоился. Кэтрин обратила внимание на грубую каменную поверхность на потолке в том месте, где начиналась развилка, и подумала о Тезее и Минотавре в пещере. «Уж не встретим ли мы их здесь?» — испугалась она. Кэтрин уже собралась открыть рот, чтобы предложить Ларри вернуться, но тут же услышала его голос:

— Пойдем налево.

Она посмотрела на мужа и обратилась к нему, стараясь, чтобы голос ее звучал как можно спокойнее:

— Милый, не пора ли нам возвращаться? Ведь уже поздно. Скоро закроют выход из пещер.

— До девяти все будет открыто, — ответил Ларри. — Тут есть одна пещера, которую мне бы хотелось отыскать. Ее только что раскопали. Ты и представить себе не можешь, как там интересно!

Кэтрин сомневалась в том, что им стоит продолжать свой путь, и пыталась найти подходящий предлог, чтобы вернуться. А собственно, почему бы и не поискать пещеру, о которой говорил Ларри? Ведь ему это доставляет удовольствие, и, чтобы порадовать его, она готова стать самым великим в мире — как же их называют? — спелеологом.

Ларри остановился и ждал ее.

— Ты идешь? — нетерпеливо спросил он.

Кэтрин сделала вид, что горит желанием пойти с ним.

— Да. Только не потеряй меня, — попросила она.

Ларри ничего не ответил. Они выбрали ответвление тоннеля, ведущее влево, и двинулись дальше, осторожно ступая по скользким камушкам. Ларри полез в карман, и через секунду Кэтрин услышала звук падающего на землю предмета. Ларри продолжал идти вперед.

— Что ты уронил? — спросила она. — Мне послышалось…

— Я просто поддел ногой камень, — ответил он. — Пойдем скорее.

Они прибавили шагу. Кэтрин и не подозревала, что за ними разматывается моток бечевки.

Потолок в этой пещере был как будто ниже, а стены сырее. У нее был более зловещий вид. Кэтрин в душе ругала себя за то, что она такая трусиха. Ей казалось, что тоннель грозит им, зажимает их в тиски и собирается убить.

— Судя по всему, здесь нас не любят, — произнесла она вслух.

— Не говори глупостей, Кэти. Это всего лишь пещера.

— А почему ты думаешь, что мы здесь одни?

Ларри не сразу нашелся что ответить.

— Почти никто не знает об этой зоне пещер.

Они шли все дальше и дальше, и Кэтрин начала терять представление о времени и пространстве.

Проход снова сузился, и его неровные каменные стены внезапно и больно задевали тело.

— Как ты думаешь, далеко нам еще до твоей пещеры? — спросила Кэтрин. — У меня такое чувство, что мы уже приближаемся к Китаю.

— Теперь уже недалеко.

Когда они разговаривали, голоса их казались потусторонними и пустыми, похожими на многократное эхо, которое постепенно сходит на нет.

Стало холодно. От большой влажности холод пронизывал до костей. Кэтрин охватила дрожь. В луче фонарика появилась еще одна развилка тоннеля. Они подошли к ней и остановились. Проход, ведущий вправо, выглядел уже, чем уходящий влево.

— Здесь бы следовало повесить неоновые дорожные знаки, — заметила Кэтрин. — Пожалуй, мы забрались слишком далеко.

— Нет, — возразил Ларри. — Я уверен, что нам направо.

— Я правда замерзаю, милый, — пожаловалась ему Кэтрин. — Давай пойдем назад.

Ларри повернулся и посмотрел на нее.

— Мы почти у цели, Кэти. Я тебя согрею, когда мы вернемся в наш домик. — Ларри видел, что ей не хочется идти дальше. — Вот что я тебе скажу. Если через две минуты мы не доберемся до этой пещеры, то поворачиваем назад. Идет?

Кэтрин почувствовала, что у нее отлегло от сердца.

— Идет, — благодарно ответила она.

— Тогда вперед!

Они пошли направо. Луч фонарика выводил на серой скале дрожащий и зловещий рисунок. Кэтрин оглянулась. Позади была кромешная тьма. Создавалось впечатление, что каждые несколько метров маленький фонарик острым лезвием луча вырезает из адского мрака кусочек света и несет его вперед. Ларри вдруг остановился.

— Черт возьми! — воскликнул он.

— Что случилось?

— Пожалуй, мы не туда повернули.

Кэтрин понимающе кивнула.

— Ну что ж, пойдем обратно.

— Я сейчас проверю. А ты подожди здесь.

Она удивленно взглянула на него:

— Куда ты идешь?

— Совсем недалеко. Всего несколько метров. Вернусь к развилке. — Он говорил неестественным, натянутым голосом.

— Я пойду с тобой.

— Кэтрин, один я сделаю это быстрее. Я только погляжу, как расходятся на развилке тоннели. Там, где мы последний раз повернули. — Он начинал раздражаться. — Я вернусь через десять секунд.

— Хорошо, — неохотно согласилась она.

Кэтрин стояла и смотрела, как Ларри повернулся к ней спиной, поспешил назад и скрылся в темноте, из которой они пришли. Здесь, во мраке земных недр, от него исходило сияние, и он напомнил ей летящего ангела. Потом свет исчез, и Кэтрин погрузилась в непроницаемую тьму. Дрожа от страха и холода, она ждала возвращения Ларри, мысленно отсчитывая секунды. Секунды переросли в минуты. А Ларри все не возвращался.

* * *

Кэтрин продолжала ждать, чувствуя, как ее обволакивают зловещие, невидимые волны темноты. Она звала Ларри, но ее осипший голос звучал неуверенно и тихо. Она откашлялась и изо всех сил закричала:

— Ларри!

Ее крик пролетел всего несколько метров, замер и исчез в черной пустоте тоннеля. Казалось, что здесь гибнет все живое, и Кэтрин почувствовала, что ее охватывает ужас. Конечно, Ларри вернется, успокаивала она себя, ей нужно только оставаться на месте и сохранять спокойствие.

Мрачное ожидание все удлинялось, и Кэтрин пришлось признаться себе, что случилось нечто страшное. Вдруг с Ларри произошло несчастье? Ведь он мог наступить на мокрый камень, поскользнуться и разбить себе голову об острые выступы скальной породы. Вероятно, сейчас он лежит где-нибудь неподалеку и истекает кровью. А может быть, он заблудился. У него вышел из строя фонарик, и он застрял в глубине пещеры так же, как и она сама.

Кэтрин начала задыхаться, впала в панику и уже не в состоянии была ни о чем думать. Она повернулась и пошла обратно. Тоннель оказался очень узким, и если Ларри где-то лежит на земле, у нее неплохие шансы найти его. Вскоре она вернулась на то место, где раздваивался тоннель. Кэтрин двигалась осторожно, аккуратно ступая по скользким камням. Ей показалось, что она услышала вдалеке какой-то звук. Кэтрин остановилась и прислушалась. Ларри? Звук затих, и она пошла дальше, но вновь услышала его. Это был жужжащий звук, как будто кто-то включил магнитофон. Значит, здесь, внизу, кто-то есть?

Кэтрин истошно закричала, но ее голос исчез в далекой тишине. Опять этот жужжащий звук! Он приближался, становился все громче и несся к ней, словно свистящий ветер. Вдруг кто-то бросился на нее, провел по щеке холодной и влажной кожей и поцеловал ее в губы. Она почувствовала, что этот кто-то ползет у нее по голове. Острые когти вцепились ей в волосы, и какое-то ужасное существо принялось бить ее крыльями по лицу.

Кэтрин потеряла сознание.

* * *

Она лежала на остром камне, который впился ей в тело, и боль привела ее в чувство. Щека горела и покрылась чем-то липким. Через минуту Кэтрин поняла, что это кровь. Она вспомнила вцепившиеся в нее когти, удары крыльев и содрогнулась.

В пещере жили летучие мыши.

Кэтрин попыталась восстановить в памяти все, что знала об этих млекопитающих. Где-то она читала, что они принадлежат к отряду рукокрылых и собираются в колонии, насчитывающие несколько тысяч особей. Еще она подумала о том, что среди них как будто встречаются вампиры, но поспешила отогнать от себя эту страшную мысль. Приподняться и сесть. Ладони рук были ободраны о камни и сильно болели.

«Тебе нельзя просто так сидеть здесь, — говорила она себе, — следует встать и что-то делать». Превозмогая боль, Кэтрин поднялась на ноги. Она где-то потеряла туфлю, платье разорвалось. Завтра Ларри купит ей новое. Она представила себе, как, веселые и счастливые, они отправляются в местный магазинчик и покупают ей белое летнее платье. Однако скоро она забыла о платье и вновь поддалась панике. Лучше думать о завтрашнем дне, чем о сегодняшнем кошмаре. Нужно просто идти не останавливаясь. Но куда? Она повернулась кругом. Если она выберет неверный путь, то лишь углубится в пещеру. Тем не менее она понимала, что нельзя стоять на месте. Кэтрин попыталась определить, сколько времени прошло с тех пор, как они с Ларри вошли в каверну. Вероятно, час, а может быть, и два. Она не могла сказать, долго ли пролежала без сознания. Разумеется, ее и Ларри будут разыскивать. А что, если их вообще никто не хватится? Ведь при входе в пещеры никто не ведет учет посетителей. Не пересчитывают их и на выходе. Она может остаться здесь навсегда.

Кэтрин сняла с ноги вторую туфлю и медленно двинулась вперед, осторожно ступая по камням и вытянув перед собой ободранные руки, чтобы не удариться о неровные и опасные стены узкого тоннеля. «Самое длинное путешествие начинается с одного небольшого шага, — убеждала себя Кэтрин. — Эти слова принадлежат китайцам, а им не откажешь в уме. Они изобрели фейерверк и рагу с грибами и острым соусом. Китайцы не угодили бы в подземелье, в котором их никто не сумел бы найти. Если я пойду дальше, то обязательно наткнусь на Ларри или кого-нибудь из туристов. Мы вернемся в гостиницу, выпьем и посмеемся над этим нелепым происшествием. Нужно только идти вперед».

Вдруг она остановилась. Издали снова послышался жужжащий звук, несшийся прямо на нее, словно призрачный и страшный скорый поезд. Кэтрин опять охватила дрожь, и она стала пронзительно кричать. Через секунду на нее обрушились сотни летучих мышей. Они облепили Кэтрин со всех сторон, били ее холодными и влажными крыльями, терлись о щеки мохнатыми телами и впивались в нее хищными челюстями. Это был непередаваемый ужас.

Она помнила только, что, перед тем как потерять сознание, позвала Ларри.

* * *

Кэтрин лежала на холодном и сыром полу пещеры. Глаза ее были закрыты, но рассудок неожиданно вернулся к ней, и она подумала: «Ларри хочет убить меня». Ей казалось, что эта мысль долго пряталась у нее в подсознании. В мозгу у Кэтрин яркими вспышками замигали ранее брошенные Ларри фразы: «Я люблю другую»… «Мне нужен развод»… Кэтрин вспомнила, как на вершине горы он шел к ней сквозь облако с вытянутыми руками… Еще раньше, когда, глядя с крутого горного склона вниз, она заметила: «Да, нам долго придется спускаться с этой горы», Ларри ответил: «Нет». А его слова: «Нам не нужен гид»… «Пожалуй, мы не туда повернули»… «А ты подожди здесь»… «Я вернусь через десять секунд». Нет, не случайно наступила эта кромешная тьма.

Ларри вовсе не собирался возвращаться к ней. Примирение… Медовый месяц… Он только притворялся, а сам готовился отнять у нее жизнь. Пока она благодарила Бога за то, что он дал ей еще один шанс, Ларри вынашивал коварный план ее убийства. И он преуспел, поскольку Кэтрин знала, что ей никогда отсюда не выбраться. Ее заживо похоронили в мрачной и жуткой гробнице. Летучие мыши теперь куда-то исчезли, но у Кэтрин на лице и теле осталась их отвратительная слизь. Ее отталкивающий запах не переставал преследовать Кэтрин, и она чувствовала, что вампиры явятся вновь. Сумеет ли она выдержать их новое нападение или сойдет с ума? Мысль о них опять бросила ее в дрожь, и, чтобы успокоиться, Кэтрин заставляла себя дышать глубоко и размеренно.

Вновь послышался жужжащий звук, и она поняла, что не вынесет очередного нашествия этих ужасных существ. Сначала жужжание доносилось издалека и было едва различимо. Потом оно становилось все громче и громче, и вот уже звуковая волна с огромной скоростью накатывалась на Кэтрин. Вдруг раздался страшный, нечеловеческий крик, который затем повторялся в темноте снова и снова. Однако вскоре в мрачном тоннеле появились другие звуки. Они росли и приближались. Неожиданно в проходе зажегся свет, и Кэтрин услышала человеческие голоса. К ней потянулись чьи-то руки. Она хотела предупредить незнакомцев, чтобы они остерегались летучих мышей, но не смогла справиться со своим истерическим криком.

Глава 22

Афины, 1946 год

Ноэль и Кэтрин

Кэтрин молча лежала в тоннеле и не двигалась, чтобы летучие мыши не нашли ее. Издалека доносился шум их крыльев. Она зажмурилась и боялась открыть глаза. Вдруг послышался мужской голос:

— Мы чудом нашли ее.

— Она выживет?

Это спрашивал Ларри.

Кэтрин вновь охватил ужас. Ей казалось, что каждый нерв в ее теле посылает ей сигнал бедствия, изо всех сил побуждая ее бежать прочь. Она застонала:

— Нет… — И открыла глаза.

Кэтрин увидела, что лежит в постели в гостиничном домике. У ее изголовья стоял Ларри с незнакомым ей человеком. Ларри наклонился к ней.

— Кэтрин…

Она передернулась.

— Не прикасайся ко мне! — Голос у нее был слабым и осипшим.

— Кэтрин! — позвал ее Ларри, страдальчески глядя ей в глаза.

— Отойди от меня! — взмолилась Кэтрин.

— Она до сих пор в шоке, — сказал незнакомец. — Пожалуй, вам лучше подождать в соседней комнате.

Ларри секунду вглядывался в Кэтрин. Лицо его ничего не выражало.

— Конечно, я сделаю все, чтобы ей было хорошо.

Он повернулся и вышел.

Незнакомец подошел поближе. Это был низкорослый толстяк с добродушным лицом и приятной улыбкой. Он говорил по-английски с сильным акцентом.

— Я — доктор Казомидес. Вам пришлось много пережить, госпожа Дуглас, но заверяю вас, что вы поправитесь. У вас легкое сотрясение мозга и тяжелое шоковое состояние, но через несколько дней вы будете в полном порядке. — Он тяжело вздохнул: — Давно пора закрыть эти проклятые пещеры. В нынешнем году это уже третий несчастный случай.

Кэтрин затрясла головой, но тут же остановилась, потому что кровь застучала у нее в висках.

— Это не был несчастный случай, — сказала она заплетающимся языком. — Он пытался убить меня.

Врач взглянул на нее:

— Кто пытался вас убить?

Во рту у нее пересохло, и она едва могла говорить. Нелегко было произнести такое.

— М… мой муж.

Доктор Казомидес не поверил ей. Кэтрин сделала глотательное движение и продолжала:

— Он ос… оставил меня в пещере, чтобы я умерла.

Врач отрицательно покачал головой:

— Это был несчастный случай. Я дам вам снотворное, а когда вы проснетесь, вам будет гораздо лучше.

Кэтрин охватил страх.

— Не надо! — взмолилась она. — Неужели вы не понимаете? Я засну навеки. Увезите меня отсюда, прошу вас!

Врач улыбнулся, стараясь успокоить ее.

— Я ведь обещал вам, госпожа Дуглас, что вы будете в полном порядке. Вам нужно только хорошенько выспаться.

Он взял свою медицинскую сумку и принялся искать в ней шприц.

Кэтрин попробовала сесть, но почувствовала жгучую боль в голове. Пот выступил у нее на лбу. Она упала на подушку. Голова у Кэтрин раскалывалась.

— Вам пока нельзя двигаться, — предупредил ее доктор Казомидес. — Вам пришлось пройти страшное испытание.

Он достал шприц, опустил иглу в пузырек с жидкостью янтарного цвета и приблизился к Кэтрин.

— Повернитесь на бок, пожалуйста. Вы проснетесь другим человеком.

— Я не проснусь, — прошептала Кэтрин. — Он убьет меня, пока я буду спать.

На лице у врача появилось озабоченное выражение. Он подошел к ней.

— Прошу вас повернуться на бок, госпожа Дуглас.

Она упрямо уставилась на него.

Врач мягко перевернул ее на бок, поднял ночную рубашку, и Кэтрин почувствовала острую колющую боль в бедре.

— Ну вот и все.

Она снова легла на спину и прошептала:

— Вы только что убили меня.

Глаза у Кэтрин наполнились слезами. Она чувствовала себя совершенно беззащитной.

— Госпожа Дуглас, — спокойно обратился к ней врач. — Знаете, как мы нашли вас?

Кэтрин затрясла головой, но вспомнила, что ей опять будет больно.

— Ваш муж привел нас к вам.

Она пристально посмотрела на врача, не понимая, что он ей говорит.

— Он ошибся тоннелем и заблудился в пещере, — объяснил врач. — Когда ваш муж не мог найти вас, то чуть с ума не сошел. Он обратился в полицию, и мы немедленно прислали поисковую группу.

Она все еще смотрела на него непонимающим взором.

— Ларри… обратился в полицию?

— Да, он был в ужасном состоянии. Ваш муж считал, что это он виноват в случившемся.

Кэтрин лежала на кровати и старалась понять услышанное. Если бы Ларри хотел убить ее, то не стал бы вызывать поисковую группу. Он бы не сходил с ума и не пытался спасти ее. В голове у нее все перепуталось. Врач сочувственно смотрел на нее.

— А теперь поспите, — посоветовал он ей. — Утром я навещу вас.

Она сочла любимого ею человека убийцей. Нужно поговорить с Ларри и попросить у него прощения. Однако голова у нее отяжелела, и глаза слипались. «Я потом с ним поговорю, — решила Кэтрин. — Когда проснусь. Он поймет и простит. Тогда все наладится и будет так же хорошо, как прежде…»

Кэтрин проснулась оттого, что внезапно раздался громкий треск. Она открыла глаза. Сердце у нее бешено билось. За окном спальни хлестал дождь. Его тяжелые капли барабанили по оконному стеклу. Ударила молния и озарила все вокруг бледно-голубым светом. Комната стала похожа на засвеченную фотографию. Ветер неистово набрасывался на дом, стараясь с ревом ворваться внутрь. Дождь барабанил по крыше и окнам так, словно играл на тысяче ударных инструментов. С интервалом в несколько секунд сверкали молнии и угрожающе гремел гром.

Кэтрин проснулась от удара грома. Она с трудом уселась на кровати и посмотрела на часы, стоявшие на туалетном столике. У нее болела голова. Кэтрин даже не могла повернуть ее, и ей пришлось сильно скосить глаза, чтобы увидеть цифры и стрелки на циферблате. Было три часа ночи. Кэтрин осталась одна. Ларри, вероятно, дежурил в соседней комнате и беспокоился о ее здоровье. Она должна увидеть его и извиниться. Кэтрин осторожно свесила ноги с кровати и попыталась встать. Голова закружилась, и Кэтрин начала падать, но успела опереться о спинку кровати и ждала, пока пройдет головокружение. Нетвердой походкой она направилась к двери. От долгого лежания у Кэтрин сводило мышцы. Голова раскалывалась от боли. Кэтрин на секунду остановилась, держась за ручку двери, чтобы не упасть. Затем открыла дверь и шагнула в гостиную.

Ларри там не было. В кухне горел свет, и, спотыкаясь, она пошла туда. Он стоял спиной к ней. Она позвала его:

— Ларри!

Ее голос заглушило ударом грома. Не успела она позвать его еще раз, как увидела какую-то женщину. Ларри говорил ей:

— Тебе опасно…

За свистом ветра Кэтрин не расслышала конца фразы.

— …пришлось прийти. Мне нужно было убедиться…

— …увидеть нас вместе. Никто никогда…

— …я сказал тебе, что позабочусь…

— …пошло не так. Они ничего не могут…

— …сейчас, пока она спит…

Кэтрин стояла как вкопанная и не могла двинуться с места. До нее долетали обрывки фраз. Отдельные слова как бы вибрировали в воздухе. Остальное потонуло в вое ветра и грохоте грома.

— …нам нужно поторапливаться, пока она не…

Все прошлые ужасы вновь нахлынули на Кэтрин, бросая ее в дрожь. Ее опять охватила невыразимая, страшная паника. Значит, случившийся с ней кошмар вовсе не был галлюцинацией. Ларри на самом деле пытался убить ее. Бежать, скорее бежать отсюда, пока они не расправились с ней! Медленно, дрожа от страха, Кэтрин начала пятиться назад. Она задела лампу, и та стала падать, но Кэтрин успела поймать ее, не дав грохнуться на пол. У Кэтрин так громко билось сердце, что она боялась, как бы заговорщики не услышали его ударов даже сквозь раскаты грома и шум дождя. Она добралась до парадного входа и открыла дверь, которую ветер чуть не вырвал у нее из рук.

Кэтрин ступила в темноту ночи и быстро закрыла за собой дверь. Ее тут же с головы до ног обдало холодным проливным дождем, и только тогда она обратила внимание, что на ней нет ничего, кроме тонкой ночной рубашки. Но это не имело значения. Только бы убежать подальше отсюда. Сквозь струи дождя она видела вдали огни в фойе гостиницы. Можно зайти туда и позвать на помощь. Но поверят ли ей? Кэтрин вспомнила, какое выражение лица было у врача, когда она сказала ему, что Ларри хочет убить ее. Нет, там подумают, что у нее истерика, и выдадут ее Ларри. Ей нужно убираться подальше от этого места. Она бросилась к крутой горной тропе, ведущей к деревне.

Ливень превратил тропу в скользкую глиняную кашу. Кэтрин босыми ногами увязала в грязи и едва продвигалась вперед. У нее было такое чувство, что она пребывает в каком-то кошмаре. Кэтрин бежала изо всех сил, но ей казалось, что это бег на месте. Ей чудилось, что ее преследователи уже наступают ей на пятки. Было так скользко, что она то и дело падала и ранила себе ноги об острые камни, попадавшиеся на тропе. Но она не замечала этого. Кэтрин находилась в шоковом состоянии и двигалась машинально. Ветер сбивал ее с ног, но каждый раз она брала себя в руки и продолжала свой путь вниз. Она не знала, далеко ли еще до деревни, и совсем забыла про дождь.

Неожиданно тропа вывела ее на темную пустынную улицу, расположенную на краю деревни. Спотыкаясь, Кэтрин продолжала нестись вперед, как загнанный зверь, спасающийся от преследования и напуганный раскатами грома и вспышками молний, которые превращали небо в ад.

Она добежала до озера, остановилась и посмотрела на воду. От сильного ветра мокрая ночная рубашка врезалась в тело. Некогда спокойная водная гладь превратилась в бурный, кипящий океан. Дьявольские ветры одну за другой гнали огромные волны, и они со страшной силой разбивались друг о друга.

Кэтрин стояла на берегу озера, стараясь вспомнить, что же привело ее сюда. И вдруг ее осенило. Ведь она отправилась на встречу с Биллом Фрэзером. Он ждет ее в своем прекрасном особняке, чтобы там обвенчаться с ней. Где-то далеко за озером сквозь непрекращающийся ливень призывно мигал желтый огонек. Значит, Билл там. Он ждет ее. Но как добраться к нему? Кэтрин взглянула вниз и заметила у берега несколько лодок, привязанных к причалу. Они раскачивались на волнах из стороны в сторону так, словно с помощью разбушевавшейся водной стихии пытались вырваться на волю.

Теперь Кэтрин знала, что делать. Она спустилась к воде и прыгнула в одну из лодок. С трудом сохраняя равновесие, она развязала веревку, и, неожиданно обретя свободу, лодка резко оторвалась от причала. Кэтрин не устояла на ногах и упала. Она заставила себя сесть и подобрать весла, стараясь вспомнить, как ими пользовался Ларри. Нет, не Ларри. Наверное, это Билл катал ее на лодке. Да, конечно. Так оно и было. Они плыли к его родителям. Кэтрин пыталась справиться с веслами, но гигантские волны бросали лодку вправо и влево, кружили ее и собирались расправиться с ней. Они выбили у Кэтрин весла из рук, и те упали в воду. Лодку понесло на середину озера. От холода у Кэтрин стали стучать зубы. Она замерзла и вся дрожала. Вдруг она почувствовала под ногами какой-то плеск и заметила, что лодка наполняется водой. Кэтрин расплакалась. Ведь у нее намокнет подвенечное платье. Билл Фрэзер специально купил ей его и теперь будет недоволен.

Она надела свадебный наряд, потому что они с Биллом ходили в церковь, и там священник, похожий на отца Билла, спросил их: «Возражает ли кто-нибудь из вас против этого брака? Если да, то скажите об этом сейчас. Иначе…» И тут послышался женский голос: «Сейчас, пока она спит…» А потом погас свет, и Кэтрин опять очутилась в пещере, и Ларри не давал ей встать, а женщина лила на нее воду, чтобы она захлебнулась и утонула в ней. Кэтрин принялась искать глазами желтый огонек, горевший в доме Билла, но огонек исчез. Билл раздумал жениться на ней, и теперь у нее никого не осталось.

Лодка уже очень далеко отплыла от берега. Его вообще не было видно за пеленой хлеставшего вовсю дождя. В эту бурную ночь Кэтрин оказалась совсем одна на середине озера, и в ушах у нее свистел леденящий душу ветер meltemi. Огромные волны предательски раскачивали лодку, но Кэтрин уже ничего не боялась. По телу у нее медленно разливалось приятное тепло, и дождь мягким бархатом прикасался к ее нежной коже. Как ребенок, Кэтрин скрестила руки на груди и начала читать молитву, которую выучила еще маленькой девочкой.

— Теперь я отправляюсь спать… Молю я Бога душу взять… Молю, коль я умру во сне… И позаботиться о ней.

Все ее существо наполнилось тихим счастьем. Наконец-то она убедилась, что отныне ей будет хорошо и спокойно. Она возвращается домой.

Гигантская волна вдруг накрыла лодку и перевернула ее. Она стала медленно погружаться в мрачное бездонное озеро.

Книга III

Глава 23

Афины, 1947 год

Суд

Еще за пять часов до начала судебного процесса над Ноэль Паж и Ларри Дугласом по делу об убийстве, который должен был состояться в 33-м зале афинского суда Арсакион, публика до отказа заполнила все помещение. Здание суда, огромный серый дом, занимало целый квартал между улицами Университетской и Стада. Из более чем тридцати залов заседаний только три отводились для слушания уголовных дел — 21-й, 30-й и 33-й. 33-й выбрали для этого процесса только потому, что он был самым большим. Публика забила все коридоры вокруг 33-го зала, и одетые в серую униформу полицейские охраняли оба входа в него от напиравшей толпы. Продававшиеся в одном из коридоров бутерброды разошлись за пять минут. У единственного телефона-автомата выстроилась длинная очередь.

Начальник полиции Георгиос Скури лично руководил осуществлением мер безопасности. На каждом шагу попадались фоторепортеры, и Скури охотно позировал им. Пропуска в зал судебного заседания пользовались огромным спросом. На протяжении нескольких недель родственники и знакомые судей приставали к ним с просьбой обеспечить им места в зале. Завсегдатаи судов, которым удалось достать пропуска, требовали за них соответствующих услуг или уступали свои пропуска спекулянтам, которые продавали их по баснословной цене в пятьсот драхм.

Этот судебный процесс по своему внешнему оформлению ничем не отличался от всех прочих. Зал заседания номер 33, находившийся на втором этаже, представлял собой невзрачное помещение старого типа. Вот уже много лет он служил ареной жестокого противоборства юристов, которые провели здесь тысячи жарких схваток. В зале длиной девяносто и шириной примерно двенадцать метров стояли деревянные скамьи. На его передней стороне за полированной перегородкой красного дерева возвышался судейский стол. За ним стояли три кожаных кресла с высокой спинкой, предназначавшиеся судьям. Председателю суда отводилось центральное кресло. Над ним висело грязное четырехугольное зеркало, в котором отражалась часть зала.

Перед судейским столом было оборудовано место для дачи свидетельских показаний в виде трибуны с имеющим покатый верх высоким столиком для чтения документов и деревянным ящиком для газет. На столике выделялось прикрепленное к нему распятие из листовой меди с изображением Христа и двух его учеников. У дальней стены находилась скамья присяжных заседателей, которые уже заняли свои места. В левом углу помещалась скамья подсудимых, а перед ней — стол сторон.

Стены зала были покрыты штукатуркой, а пол выстлан линолеумом в отличие от потертого деревянного пола в залах первого этажа. С потолка свисали электрические лампочки в стеклянных плафонах. В глубине зала к потолку тянулся воздухопровод старомодного калорифера. Часть мест в зале отводилась для представителей прессы из таких агентств, как Рейтер, Юнайтед Пресс, Интернэшнл ньюс сервис, Синьхуа, Франс Пресс и ТАСС.

Обстоятельства преступления представлялись сенсационными сами по себе. Более того, присутствовавшие в зале лица пользовались такой известностью, что у публики просто глаза разбегались. Зал заседания напоминал помещение цирка с тремя аренами. В первом ряду можно было видеть Филиппа Сореля, звезду театра и кино, который, как поговаривали, ранее был любовником Ноэль Паж. По дороге в суд Сорель разбил фотоаппарат у одного из репортеров и наотрез отказался разговаривать с журналистами. Теперь с отрешенным видом он молча сидел в зале, и казалось, что вокруг него выросла невидимая стена. В следующем ряду расположился Арман Готье. Высокий замкнутый режиссер постоянно оглядывал зал, словно мысленно готовил мизансцены для своего будущего фильма. Недалеко от Готье устроился известный хирург и герой Сопротивления Исраэль Кац.

Через два места от него восседал специальный помощник президента США Уильям Фрэзер. Место рядом с ним пока пустовало, и по залу с быстротой молнии пронесся слух, что оно оставлено для Константина Демириса.

Куда бы ни взглянула публика, повсюду видела она знакомые лица: всемирно известного политика, певца, скульптора или писателя. Однако несмотря на то что в зале было полно знаменитостей, основное внимание приковала к себе центральная арена.

С краю на скамье подсудимых сидела Ноэль Паж, по-прежнему блиставшая красотой. Лишь ее медовая кожа слегка побледнела. Ноэль поражала и своим безукоризненным туалетом. Казалось, что она только что вышла от мадам Шанель. В ее облике было что-то королевское. Ноэль вносила некое благородство в напряженную драму, которую сейчас переживала. Это только раззадоривало публику и заставляло ее жаждать крови.

Вот как описывал настроение зала один из американских еженедельников: «Чувства толпы, присутствовавшей на судебном процессе над Ноэль Паж, оказались столь сильными по отношению к подсудимой, что превратились в почти физическую реальность. В них не проявлялось ни сочувствия, ни ненависти, все они свелись к ожиданию чего-то необычного. Женщина, которую государство судит за убийство, становилась сверхъестественным существом, стоящей на золотом пьедестале богиней, которая высоко поднялась над простыми смертными, и они пришли посмотреть, как этого идола низводят до их собственного уровня, а потом уничтожают. Вероятно, собравшиеся в зале чувствовали то же, что было на сердце у крестьян, наблюдавших, как в крытой двуколке везли на казнь Марию Антуанетту».

Однако представление в этом цирке правосудия не ограничивалось аттракционом Ноэль Паж. На другом конце скамьи подсудимых сидел Ларри Дуглас. В душе у него кипела злоба. Он похудел, и его красивое лицо побледнело. Но эти внешние изменения лишь подчеркивали его физическое совершенство, и многим женщинам в зале хотелось обнять его и как-то успокоить. С тех пор как Ларри арестовали, он получил от женщин из разных стран мира сотни писем, а также десятки подарков и предложений о браке.

Третьей звездой на арене цирка был Наполеон Чотас, человек, пользовавшийся в Греции не меньшей популярностью, чем Ноэль Паж. Все знали, что Наполеон Чотас является одним из величайших адвокатов мира по уголовным делам. Он защищал самых разных преступников, от глав государств, ставших казнокрадами, до убийц, пойманных полицией на месте преступления, и не проиграл ни одного крупного дела. Чотас был худ и выглядел истощенным. Он смотрел в зал на публику своими большими печальными глазами ищейки, выделявшимися на изможденном лице. Обращаясь к присяжным заседателям, Наполеон Чотас говорил медленно, и его речь казалась неуверенной. Создавалось впечатление, что ему стоит огромного труда изложить свою мысль. Иногда он впадал в столь сильное замешательство, что кто-нибудь из присяжных заседателей не выдерживал и подсказывал Чотасу слово, которое тот якобы никак не мог подобрать. Когда присяжные приходили ему на помощь, лицо его выражало такое облегчение и такую безграничную благодарность, что весь состав присяжных проникался к нему огромной симпатией. Вне зала заседания Чотас говорил легко, умно и свободно, безукоризненно владея ораторским искусством. Он хорошо знал семь языков и, если позволяло время, разъезжая по свету, читал лекции юристам.

На небольшом расстоянии от Чотаса за столом для адвокатов сидел Фредерик Ставрос, защищавший на суде Ларри Дугласа. Специалисты сходились во мнении, что Ставрос годится для рядовых дел, но совершенно не подходит для данного процесса.

Пресса и общественность уже провели свой суд над Ноэль Паж и Ларри Дугласом и заклеймили их. Никто ни на секунду не усомнился в их виновности. Профессиональные азартные игроки ставили тридцать против одного на то, что обвиняемых осудят. Поэтому находящаяся в зале заседания публика с особым волнением следила за тем, сумеет ли лучший в Европе адвокат по уголовным делам сотворить чудо и взять верх над обвинителем.

Официальное сообщение о том, что Чотас согласился защищать Ноэль Паж, женщину, которая предала Константина Демириса и выставила его на всеобщее посмешище, произвело фурор. При всем своем могуществе Чотас никак не мог соперничать с Демирисом, и все недоумевали, по какой причине Чотас вдруг решил пойти против него. Однако правда была куда интереснее великого множества самых невероятных слухов, распространявшихся по этому поводу.

Адвокат взялся защищать Ноэль Паж по просьбе самого Демириса.

* * *

За три месяца до начала суда сам начальник тюрьмы, расположенной на улице Святого Никодима, зашел к Ноэль в камеру и сообщил ей, что Константин Демирис попросил разрешения встретиться с ней. Ноэль постоянно думала о том, когда же наконец он даст о себе знать. С момента ее ареста Демирис хранил глубокое, зловещее молчание.

Ноэль прожила с Демирисом достаточно долго, чтобы понять, насколько он самолюбив. Она знала, что он не прощает ни малейшего пренебрежения к себе и пойдет на все, чтобы отомстить. Ноэль унизила его так, как еще не унижал никто, и у него достаточно власти, чтобы отплатить ей самым жестоким образом. Оставалось выяснить только одно: как он это сделает? Ноэль не сомневалась, что Демирис не опустится до подкупа присяжных заседателей и судей. Его удовлетворит лишь изощренное возмездие, достойное Макиавелли, и Ноэль не одну ночь провела без сна на своей тюремной койке, стараясь проникнуть в тайну замыслов Демириса. Она отвергала один замысел за другим, пытаясь встать на его место и придумать идеальный план. Ноэль словно играла с Демирисом в шахматы вслепую с той лишь разницей, что и она, и Ларри выполняли в этой игре роль пешек да на карту была поставлена их жизнь.

Возможно, Демирис захочет уничтожить ее и Ларри. Однако она, как никто другой, изучила все тонкости мышления Демириса. Поэтому Ноэль не исключала вероятности уничтожения одного из них и сохранения жизни другому, тем самым обрекая его на вечные муки. Если Демирис уготовит казнь им обоим, он, конечно, отомстит им, но это будет чересчур короткая месть. Ему даже не придется вдоволь насладиться ею. Ноэль тщательно исследовала каждую возможность, просчитала все варианты игры, и ей казалось, что Демирис сделает так, чтобы Ларри умер, а она осталась жить в тюрьме или под контролем Демириса, поскольку тогда он сможет мстить ей бесконечно. Сначала Ноэль станет страдать от потери любимого человека, а затем ей придется выносить любые пытки, которые придумает Демирис. Ему доставит особое удовольствие заранее поведать ей обо всем этом, чтобы она дошла до предела отчаяния.

Поэтому Ноэль не удивилась, когда в камере появился начальник тюрьмы и заявил ей, что Демирис хочет повидаться с ней.

Ноэль провели в кабинет начальника тюрьмы и, положив на стол косметический набор, принесенный ее служанкой, благоразумно оставили одну, чтобы она могла подготовиться к встрече.

Ноэль пренебрегла косметикой, расческой и кисточками для нанесения грима, лежавшими на столе, подошла к окну и посмотрела на улицу. За последние три месяца она впервые увидела внешний мир, если не считать мимолетных зрительных впечатлений на пути из тюрьмы в здание суда в день предъявления ей обвинения. Ее везли тогда в тюремной машине с решетками на окнах, а затем под конвоем отправили в цокольное помещение, где вместе с охранниками посадили в узкий лифт, напоминающий клетку, подняли на второй этаж и вывели в коридор, по которому она прошла в зал суда.

Ноэль смотрела в окно и видела, как движется транспорт по Университетской улице, как спешат домой к своим семьям мужчины, женщины и дети. И впервые в жизни Ноэль по-настоящему испугалась. Она не строила иллюзий относительно собственного оправдания. Она читала газеты и знала, что ее ждет не просто суд, а нечто большее, кровавая баня, в которой их с Ларри принесут в жертву возмущенной общественности, чтобы успокоить ее. Греки ненавидят Ноэль Паж за то, что она надругалась над священным институтом брака, завидуют ей, потому что она молода, красива и богата, и презирают ее, поскольку догадываются, что ей наплевать на их чувства.

Раньше Ноэль беспечно относилась к жизни, безрассудно транжирила время, словно собиралась жить вечно. Теперь же что-то в ней изменилось. Неизбежность близкой смерти впервые заставила Ноэль понять, как сильно она хочет жить. В нее вселился страх, который рос, как раковая опухоль, и если бы Ноэль могла, то заключила бы с Демирисом сделку, позволяющую сохранить ей жизнь, даже несмотря на то что тот сумел бы превратить ее в ад. Она была готова к этому. А когда это случится, она уж как-нибудь перехитрит Демириса.

Пока же Ноэль нуждалась в его помощи, чтобы остаться в живых. У нее было одно преимущество: она всегда легко относилась к смерти. Так что Демирис и представления не имеет, как она сейчас ценит жизнь. Если бы он знал об этом, то наверняка умертвил бы ее. Ноэль вновь задумалась над тем, какую паутину сплел он для нее за последние несколько месяцев. Вдруг она услышала, как отворилась дверь кабинета, и отвернулась от окна. В дверном проеме стоял Константин Демирис. Она посмотрела на него и поразилась. Одного этого взгляда было достаточно, чтобы убедиться, что ей больше нечего бояться.

За те несколько месяцев, которые Ноэль не видела Демириса, он постарел на десять лет. Он очень похудел. Костюм висел на нем как на вешалке. Но самое большое впечатление на Ноэль произвели его глаза. В них отражалась душа, прошедшая сквозь муки ада. Ощущения власти, бьющей через край жизненной силы у Демириса больше не чувствовалось. Казалось, что кто-то просто выключил свет в его организме, и осталась лишь жалкая тень былого величия. Он стоял и пристально смотрел на нее глазами, полными боли.

На какую-то долю секунды у Ноэль закралось подозрение, уж не обманывает ли он ее, не устраивает ли ей ловушку, не входит ли это в его коварный план мести. Но ни один актер не смог бы так искусно притвориться. Ноэль первая нарушила затянувшееся молчание.

— Прости меня, Коста, — сказала она.

Демирис медленно кивнул, словно это стоило ему большого труда.

— Я хотел убить тебя, — начал он. В его голосе чувствовалась усталость. Это был голос старика. — Я уже все подготовил.

— Так почему же ты не сделал этого?

Он спокойно ответил:

— Потому что ты убила меня первая. Раньше мне никто не был нужен. Пожалуй, до настоящего времени я никогда не испытывал подлинной боли.

— Коста…

— Подожди. Дай мне договорить. Я не из тех, кто прощает. Если бы я мог обойтись без тебя, поверь мне, я бы не раздумывал. Но я не могу. Без тебя у меня ничего не получается. Ноэль, я хочу, чтобы ты вернулась ко мне.

Ноэль изо всех сил старалась не выдать своих чувств.

— Теперь ведь это от меня не зависит, правда?

— Если бы мне удалось освободить тебя, ты бы вернулась ко мне навсегда?

Навсегда. Вихрь мыслей и образов пронесся в голове Ноэль. Она никогда больше не увидит Ларри, ни разу не прикоснется к нему, не сможет обнять его. Однако выбора у нее не было. Но даже если бы он был, она предпочла бы остаться в живых. Пока она живет, у нее есть шанс. Ноэль взглянула на Демириса.

— Да, Коста.

Демирис пристально посмотрел на нее.

— Спасибо, — поблагодарил он Ноэль хриплым голосом. — Что было, то было. Тут уж ничего не поделаешь. Но давай забудем прошлое. Меня интересует будущее. Я собираюсь нанять тебе адвоката.

— Кого именно?

— Наполеона Шота.

И тут Ноэль окончательно убедилась, что выиграла шахматную партию. Шах и мат.

* * *

Наполеон Чотас сидел за длинным столом для адвокатов, думая о схватке, в которой ему предстояло участвовать. Он, конечно, предпочел бы, чтобы суд состоялся не в Афинах, а в Иоаннине. Однако это исключалось, поскольку по греческим законам запрещается проведение судебного процесса в округе, где было совершено преступление. Чотас нисколько не сомневался в виновности Ноэль Паж, но это не имело для него никакого значения. Подобно всем адвокатам по уголовным делам, он считал виновность или невиновность своих подзащитных несущественным обстоятельством. Каждый имеет право на справедливый суд.

Начинающийся судебный процесс представлялся ему особенным. Впервые в своей юридической практике Наполеон Чотас позволил себе увлечься своей подзащитной. Он попросту влюбился в Ноэль Паж. Константин Демирис попросил его встретиться с ней, и он согласился. Чотас представлял себе Ноэль Паж по тому ее образу, который сложился в обществе. Однако действительность опрокинула все его представления. Ноэль приняла его как гостя, наносящего ей светский визит. Она не проявляла ни нервозности, ни страха. Поначалу Чотас объяснил это себе тем, что Ноэль просто не понимала своего отчаянного положения. Но вскоре он убедился в обратном. Ноэль оказалась самой умной и обаятельной из всех женщин, с которыми ему доводилось встречаться, и, уж бесспорно, самой красивой. Взглянув на Чотаса, никто бы не назвал его знатоком женщин. Тем не менее он знал в них толк. Чотас сразу же понял, что Ноэль — необыкновенная женщина. Простая беседа с ней доставляла ему огромное удовольствие. Они говорили об искусстве, преступности и истории, и Ноэль не переставала удивлять его. Чотас тут же по достоинству оценил ее связь с таким человеком, как Константин Демирис, но ее любовь к Ларри Дугласу озадачила адвоката. Он понимал, что Ноэль гораздо выше Дугласа. При этом он отдавал себе отчет в том, что любовь — очень своенравное чувство и его нельзя разложить по полочкам. Любовь соединяет даже якобы несовместимых людей. Блестящие ученые женились на пустоголовых блондинках, великие писатели брали в жены глупых актрис, а умнейшие государственные деятели вступали в брак с проститутками.

Чотас вспомнил свою последнюю встречу с Демирисом. Вот уже много лет они встречались в обществе и знали друг друга, но юридическая фирма Чотаса никогда не оказывала услуг Демирису. Он пригласил Чотаса к себе. Демирис сразу же приступил к делу.

— Вы, вероятно, слышали, — начал он, — что этот судебный процесс для меня очень важен. Ноэль Паж — единственная в моей жизни женщина, которую я действительно любил.

Чотас и Демирис беседовали шесть часов, обсудили все аспекты этого дела и тщательно рассмотрели вопрос о том, как Ноэль следует вести себя на суде. Они решили, что она не признает себя виновной. Когда Чотас поднялся и стал прощаться, сделка между ними уже была заключена. За то, что Наполеон Чотас берет на себя защиту Ноэль, он получит сумму, вдвое превышающую его обычный гонорар, а его фирма станет основным защитником правовых интересов громадной империи Константина Демириса, что принесет Чотасу многомиллионные доходы.

— Мне все равно, как вы добьетесь желаемого результата, — сказал в заключение Демирис. — Просто позаботьтесь о том, чтобы все прошло гладко.

Чотас принял условия Демириса, а потом, по иронии судьбы, влюбился в Ноэль Паж. Глядя сейчас на сидящую на скамье подсудимых Ноэль, Чотас восхищался ее красотой и спокойствием. На ней были простой черный шерстяной костюм и обычная закрытая белая блузка, но даже в такой одежде Ноэль напоминала ему сказочную принцессу.

Она повернулась, увидела, что Чотас смотрит на нее, и от души улыбнулась ему. Он улыбнулся ей в ответ, но мозг его уже работал над решением стоящей перед ним трудной задачи. В это время судебный распорядитель объявил о начале заседания.

Публика поднялась, когда в зал вошли двое судей в мантиях и заняли свои места за столом. За ними последовал третий, председательствующий в этот день в суде.

Судебный процесс начался.

* * *

Государственный обвинитель по особо важным делам Питер Демонидес встал со своего места, чтобы обратиться к суду присяжных со вступительной речью. Демонидес был способным и опытным обвинителем. Однако, уже много раз вступая в борьбу с Наполеоном Чотасом, неизменно проигрывал ему. Старый негодяй так и остался непобедимым. Почти все выступавшие в суде адвокаты пытались запугать свидетелей противоположной стороны. Чотас же обхаживал их, умасливал и всячески располагал к себе, и очень скоро, стараясь помочь ему, они начинали во всем противоречить друг другу. Он умел превращать прямые улики в предположения, а предположения в вымысел. Из всех адвокатов, с которыми приходилось сталкиваться Демонидесу, Чотас обладал самыми замечательными юридическими способностями и был лучшим специалистом в области права. Однако не в этом состояла его главная сила. Его основным оружием считалось умение разбираться в людях. Однажды кто-то из журналистов спросил Чотаса, как ему удалось так хорошо изучить природу человека.

— Я не имею ни малейшего представления о человеческой природе, — ответил Чотас. — Я просто знаю людей.

Это его замечание потом широко цитировалось в прессе.

Помимо всего прочего, начавшийся судебный процесс как нельзя лучше подходил Чотасу. Здесь было все — романтический ореол, шик, страсть и убийство. В таких условиях он мог наилучшим образом проявить себя перед судом присяжных. В одном Демонидес не сомневался: Чотас пойдет на все, чтобы выиграть это дело. Но и Демонидес ни перед чем не остановится, чтобы не уступить ему. Государственный обвинитель понимал, что у него имеются веские доказательства вины подсудимых. Даже если Чотас сумеет очаровать присяжных заседателей и уговорить их пренебречь уликами, ему не удастся повлиять на трех судей. Поэтому, начиная свое первое обращение к суду присяжных, государственный обвинитель был полон решимости. Правда, в глубине души он все-таки испытывал некоторое беспокойство.

Демонидес уверенно, четко и с большим искусством изложил предъявляемое подсудимым обвинение. По закону старшиной присяжных являлся чиновник органов юстиции, и все свои правовые доводы Демонидес обращал к нему, а общие рассуждения — к остальным присяжным заседателям.

— В ходе настоящего процесса, — заявил Демонидес, — государство берется доказать, что оба этих человека вступили в преступный сговор с целью преднамеренного убийства Кэтрин Дуглас, поскольку она мешала осуществлению их замыслов. Ее единственным преступлением была любовь к своему мужу, и за это она поплатилась жизнью. Оба обвиняемых находились на месте преступления. Только у них были мотивы для подобного убийства и возможность его совершения. Мы неопровержимо докажем…

Демонидес говорил по существу и быстро закончил свою речь. Наступила очередь защиты.

Публика с большим интересом наблюдала, как Наполеон Чотас неловко собрал свои бумаги и приготовился произнести вступительную речь. В нем чувствовалась какая-то скованность. Внешне Чотас выглядел неуверенным в себе. Казалось, что само присутствие в зале суда наводит на него священный трепет.

Глядя на Чотаса, Уильям Фрэзер невольно восхищался его искусством. Если бы Фрэзер однажды не провел с ним вечер на приеме в английском посольстве, то, вероятно, тоже принял бы его поведение за чистую монету. Фрэзер видел, как готовые помочь Наполеону Чотасу присяжные заседатели подались вперед, ловя каждое слово его речи, которую он произносил мягким и тихим голосом.

— Эту женщину, сидящую на скамье подсудимых, — обратился Чотас к присяжным, — привлекают к ответственности не за убийство. Убийства никто не совершал. Если бы таковое имело место, я уверен, что мой блестящий коллега, господин государственный обвинитель, не преминул бы показать нам труп жертвы. Однако он не сделал этого. Следовательно, мы имеем все основания полагать, что трупа не существует. Таким образом, ни о каком убийстве не может быть и речи.

Чотас на секунду замолчал, почесал макушку и растерянно посмотрел на пол, как бы стараясь вспомнить, на чем же он остановился. Адвокат кивнул самому себе и взглянул на присяжных.

— Нет, господа, здесь вовсе не слушается дело об убийстве. Мою подзащитную судят за то, что она нарушила другой закон, неписаный закон, запрещающий женщине вступать в половую связь с чужим мужем. Пресса уже признала ее виновной в нарушении этого закона. Общественное мнение подтвердило ее вину. А теперь они требуют для нее наказания.

Чотас вновь прервал свою речь, достал из кармана большой белый носовой платок, секунду разглядывал его, словно удивляясь, как это он попал к нему, затем высморкался и засунул платок обратно.

— Ну что ж. Если она нарушила закон, давайте накажем ее. Но не за убийство, господа. Не за убийство, которого никто не совершал. Ноэль Паж виновна в том, что стала любовницей… — тут он сделал эффектную паузу, — человека, занимающего весьма высокое положение в обществе. Его имя держится в секрете, но полагаю, что вы должны знать его. Это имя можно найти на первой полосе любой газеты.

Публика оценила его шутку и встретила ее одобрительным смехом.

Огюст Ланшон заерзал в кресле и обвел глазами сидящих в зале. От ярости у него глаза налились кровью. Да как они смеют хохотать над его Ноэль! Демирис для нее ничего не значил, ровным счетом ничего. Женщина всегда дорожит только мужчиной, которому отдала свою девственность. Маленькому толстому владельцу ателье мод, приехавшему из Марселя, пока не удалось связаться с Ноэль, но он заплатил четыреста драгоценных драхм за пропуск в зал судебного заседания и теперь может каждый день любоваться своей дорогой Ноэль. Когда ее оправдают, Ланшон вмешается и возьмет на себя заботу о ней. Он перевел взгляд на ее адвоката.

— Обвинение утверждает, что двое подсудимых, госпожа Ноэль Паж и господин Ларри Дуглас, убили жену господина Дугласа, с тем чтобы обвиняемые могли пожениться. Посмотрите на них.

Чотас повернулся лицом к Ноэль Паж и Ларри Дугласу, и все сидящие в зале последовали его примеру.

— Любят ли они друг друга? Возможно. Но превращает ли их это в заговорщиков, преступников и убийц? Нет. Если на данном судебном процессе и есть жертвы, то вы видите их перед собой. Я очень тщательно изучил все имеющиеся улики, доказательства и свидетельские показания и убедился, что эти два человека невиновны. Я и вас постараюсь убедить в их невиновности. Я хочу пояснить присяжным заседателям, что не представляю здесь интересов Ларри Дугласа. У него есть свой защитник, и он достаточно компетентен. Однако государственный обвинитель считает, что эти два человека, сидящие сейчас на скамье подсудимых, вступили в преступный сговор, что они вместе задумали и совершили убийство. Таким образом, если виновен один из них, виновен и другой. Так вот, я заявляю, что оба они невиновны. Изменить свое мнение меня может заставить только наличие состава преступления. А его-то и нет.

Чотас говорил с возмущением, которое постоянно нарастало.

— Это фикция. О том, жива или нет Кэтрин Дуглас, моя подзащитная имеет такое же представление, как и вы. Да и откуда ей знать? Она не только не причиняла ей никакого вреда, но даже ни разу не встречалась с ней. Только представьте себе всю чудовищность обвинения женщины в убийстве того, кого она никогда в жизни не видела. Есть много версий о том, что случилось с госпожой Дуглас. Согласно одной из них, ее убили. Но это всего лишь одна версия. Наиболее вероятным представляется следующее предположение: она каким-то образом узнала о любви своего мужа к госпоже Паж и, будучи не в силах вынести этого, сбежала. Заметьте, господа, не от страха, а от уязвленного самолюбия. Все очень просто. Ведь при подобных обстоятельствах вы не стали бы посылать на казнь невиновную женщину и невиновного мужчину.

Адвокат Ларри Дугласа Фредерик Ставрос украдкой облегченно вздохнул. Все это время он отчаянно боялся, что Ноэль Паж оправдают, а его подзащитного Ларри Дугласа признают виновным и осудят. Если бы это произошло, Ставрос сделался бы посмешищем для своих коллег. Он постоянно ломал себе голову над тем, как бы примазаться к славе Наполеона Чотаса, а тут Чотас сам решил его проблему. Связав воедино обоих обвиняемых, он фактически взял на себя защиту не только Ноэль Паж, но и подопечного Ставроса. Если Фредерику Ставросу удастся выиграть это дело, то его жизнь круто изменится и все его мечты сбудутся. В душе он горячо благодарил своего старшего и более опытного коллегу за его благородный жест.

Ставрос с удовлетворением заметил, что присяжные жадно ловят каждое слово Чотаса.

— Эту женщину не интересуют материальные блага! — восторженно воскликнул Чотас. — Она без колебаний готова отдать все любимому человеку. Уверяю вас, мои добрые друзья, что заговорщица, потворствующая убийству, не станет вести себя таким образом.

По мере того как Чотас произносил свою речь, отношение присяжных заседателей к Ноэль Паж менялось на глазах. Они проявляли все большее понимание ее положения и проникались сочувствием к ней. Медленно, но весьма искусно адвокат нарисовал портрет красивой женщины, ставшей любовницей одного из самых влиятельных и богатых людей в мире. Она купалась в роскоши и пользовалась всеми благами, но в конце концов поддалась своей любви к нищему молодому летчику, которого она и знала-то всего без году неделя.

Чотас играл на чувствах присяжных, как музыкант-виртуоз на своем инструменте. Он вызывал у них смех и слезы, заставлял их внимательно и восхищенно слушать его и ни на секунду не давал им расслабиться.

Закончив свою вступительную речь перед судом присяжных, Чотас неуклюжей походкой заковылял назад к длинному столу и неловко сел за него. Публике стоило большого труда удержаться от аплодисментов.

* * *

Ларри Дуглас слушал, как Чотас защищает его, и злоба вновь охватила его. Он не нуждается в чьей-либо защите, потому что не сделал ничего плохого. Весь этот судебный процесс — сплошная нелепость. Если кто и виноват, так только Ноэль. Ведь это она все придумала. Ларри смотрел на нее, такую красивую и спокойную, но она не возбуждала в нем желания, а лишь напоминала ему о былой страсти. В сердце у Ларри осталось какое-то жалкое подобие чувства к ней, и он удивлялся, как же его угораздило поставить свою жизнь на карту ради этой женщины. Ларри перевел взгляд на ложу прессы. Оттуда на него уставилась миловидная журналистка чуть старше двадцати лет. Ларри слегка улыбнулся ей и заметил, что от его улыбки у нее просветлело лицо.

* * *

Питер Демонидес допрашивал свидетеля.

— Прошу вас, назовите суду ваши имя и фамилию.

— Алексис Минос.

— Ваша профессия?

— Я адвокат.

— Господин Минос, взгляните, пожалуйста, на этих двух обвиняемых, сидящих на скамье подсудимых, и скажите суду, видели ли вы когда-нибудь кого-либо из них.

— Да, одного из них я видел.

— Кого именно?

— Господина Лоур…

— Господина Лоуренса Дугласа?

— Да, его.

— Вспомните, пожалуйста, при каких обстоятельствах вы видели господина Дугласа?

— Полгода назад он заходил ко мне в контору.

— Он заходил к вам как к юристу?

— Да.

— Иными словами, ему нужна была от вас юридическая помощь?

— Да.

— Будьте добры, объясните нам, чего конкретно он хотел?

— Он просил меня развести его с женой.

— И для этой цели он нанял вас?

— Нет. Когда он изложил мне обстоятельства дела, я заявил ему, что в Греции он не сумеет получить развода.

— Каковы же были эти обстоятельства?

— Во-первых, он не хотел предавать дело огласке, и, во-вторых, его жена не соглашалась на развод.

— То есть он попросил у жены развод, а она ему отказала?

— По крайней мере так он говорил.

— И вы ответили, что не можете помочь ему, поскольку в связи с отказом жены будет очень трудно или вообще невозможно добиться развода, особенно при его желании избежать гласности?

— Совершенно верно.

— Таким образом, за неимением других крайних мер подсудимому ничего не оставалось…

— Протест принимается.

— Ваши вопросы к свидетелю?

Тяжело вздохнув, Наполеон Чотас поднялся с кресла и медленно направился к свидетелю. Демонидес не проявлял беспокойства. Минос был юристом и обладал достаточным опытом, чтобы не поддаться на уловки судебного красноречия Чотаса.

— Господин Минос, вы — адвокат.

— Да, это так.

— Я уверен, что вы прекрасный адвокат. Меня удивляет только, что нам с вами никогда не приходилось сталкиваться по работе. Фирма, которую я возглавляю, широко представлена во всех областях правовой деятельности. Возможно, вам случалось иметь дело с моими компаньонами в сфере разрешения споров между торгово-промышленными корпорациями.

— Нет, я не имею дела с торгово-промышленными корпорациями.

— Прошу прощения. Тогда, может быть, вы вместе с моими компаньонами участвовали в каком-нибудь деле, связанном с уплатой налогов?

— Нет, я не занимаюсь разбором дел, связанных с уплатой налогов.

— О! — Чотас вдруг сделал вид, что крайне удивлен этим и чувствует себя не в своей тарелке, создавалось впечатление, что он попал впросак. — Вы связаны с делами, относящимися к операциям с ценными бумагами?

— Нет.

Минос даже обрадовался унижению своего коллеги. На лице свидетеля появилось самодовольное выражение, и Демонидес заволновался. Сколько раз он видел это выражение у свидетелей, которых Чотас готовил к расправе.

Чотас принялся смущенно почесывать в голове.

— Сдаюсь! — хитроумно заметил он. — Так в какой же области права вы работаете?

— Я занимаюсь бракоразводными делами. — Ответ прозвучал как попавшая в цель язвительная насмешка.

Лицо Чотаса приняло печальное выражение, и он покачал головой:

— Мне следовало бы знать, что мой добрый друг Демонидес не преминет привести сюда специалиста своего дела.

— Благодарю вас.

Алексис Минос и не пытался скрыть крайнего самодовольства. Далеко не каждому свидетелю удается утереть нос Чотасу, и Минос уже представлял себе, как сегодня вечером в клубе он будет рассказывать коллегам о своей победе над прославленным адвокатом.

— Я никогда не вел бракоразводных дел, — как бы стесняясь, признался Чотас. — Так что придется мне в этом вопросе положиться на ваш опыт.

Старый адвокат окончательно сдался. Теперь Минос сможет хвастаться в клубе даже больше, чем он предполагал.

— Держу пари, что у вас масса дел, — заявил Чотас.

— Я беру только дела, с которыми успею управиться.

— С которыми успеете управиться! — с нескрываемым восхищением воскликнул Наполеон Чотас.

— Правда, иногда мне приходится брать и больше.

Демонидес опустил глаза, не в силах смотреть на происходящее.

В голосе Чотаса появились нотки благоговейного страха.

— Я не хочу вмешиваться в вашу работу, господин Минос, но из профессионального любопытства хочу спросить вас, сколько клиентов вы обслуживаете в год?

— Мне трудно сказать.

— Да не скромничайте, господин Минос. Назовите примерную цифру.

— Ну, думаю, две тысячи. Разумеется, я привожу здесь приблизительное число клиентов, ежегодно проходящих через мою контору.

— Две тысячи разводов в год! От одного оформления бумаг можно с ума сойти!

— В сущности, у меня не бывает двух тысяч бракоразводных дел в год.

Чотас потер подбородок.

— Как это понимать?

— Не все мои дела связаны с разводом. Чотас недоуменно посмотрел на свидетеля:

— Но ведь вы же говорили, что беретесь только за бракоразводные дела?

— Да, но… — замялся Минос.

— Но что? — спросил сбитый с толку Чотас.

— Ну, я имею в виду, что дело не всегда кончается разводом.

— Но клиенты ведь приходят к вам, чтобы развестись?

— Да, но некоторые из них… ну… по той или иной причине отказываются от развода.

Чотас вдруг понял:

— Ага! Вы хотите сказать, что они мирятся или что-то в этом роде?

— Вот именно, — обрадовался Минос.

— Таким образом, вы утверждаете, что, например, десять процентов ваших клиентов решают не подавать на развод?

Миносу стало не по себе, и он заерзал на стуле.

— Процент несколько выше.

— Насколько? Каков он? Пятнадцать процентов? Двадцать?

— Где-то около сорока процентов.

Чотас с изумлением уставился на него:

— Господин Минос, вы хотите уверить нас, что около половины ваших клиентов раздумывают разводиться?

На лбу у Миноса выступил пот. Он повернулся и принялся смотреть на Демонидеса, но тот упорно не поднимал глаз и сосредоточенно изучал трещину в полу.

— Ну что ж, уверен, что это происходит не из-за недоверия к вам клиентов, — заметил Чотас.

— Конечно, нет, — согласился Минос. — Часто они приходят ко мне просто по глупости. Поругаются муж с женой, и им кажется, что они ненавидят друг друга. Тогда оба думают, что надо разводиться, но, когда доходит до дела, большинство из них осознают, что разводиться не стоит.

Он неожиданно замолчал, осознав все значение своих слов.

— Спасибо вам, — мягко поблагодарил его Чотас. — Вы нам очень помогли.

* * *

Питер Демонидес допрашивал свидетеля.

— Назовите, пожалуйста, ваши имя и фамилию.

— Каста. Ирина Каста.

— Вы замужем?

— Вдова.

— Чем вы занимаетесь, госпожа Каста?

— Я экономка.

— Где вы работаете экономкой?

— В одной богатой семье в Рафине.

— Это прибрежная деревушка, верно? Она расположена в ста километрах к северу от Афин?

— Да.

— Посмотрите, пожалуйста, на этих двух обвиняемых, сидящих на скамье подсудимых. Видели ли вы их раньше?

— Конечно. Много раз.

— Скажите нам, пожалуйста, при каких обстоятельствах.

— Они живут в доме, находящемся рядом с виллой, на которой я работаю. Я видела их на пляже много раз. Они были голые.

От изумления у публики захватило дыхание. Потом по залу прошел шумок. Присутствующие быстро обменялись мнениями об услышанном. Демонидес посмотрел на Чотаса, чтобы выяснить, не собирается ли он выразить протест. Однако старый адвокат безмятежно сидел за столом и задумчиво улыбался. При виде его улыбки Демонидес заволновался. Никогда раньше он не испытывал такой нервозности. Обвинитель вновь обратился к свидетелю:

— Вы уверены в том, что видели именно этих двух человек? Помните, что вы поклялись говорить правду.

— Да, это они. Точно.

— Когда они были на пляже, то вели себя как друзья?

— Ну уж конечно, не как брат и сестра.

В публике раздался смех.

— Спасибо, госпожа Каста.

Демонидес повернулся к Чотасу:

— Задавайте свои вопросы свидетелю.

Наполеон Чотас дружелюбно кивнул, встал и засеменил к внушительного вида женщине, сидевшей на месте для свидетелей.

— Вы долго работаете на этой вилле, госпожа Каста?

— Семь лет.

— Семь лет! Вы, наверное, прекрасно справляетесь со своими обязанностями?

— Да уж, конечно.

— Может быть, вы порекомендуете мне хорошую экономку? Я намереваюсь купить себе участок с домом на побережье в Рафине. Самое главное для меня, чтобы вокруг никто не мешал мне работать. Если мне не изменяет память, виллы там расположены весьма скученно.

— О нет, каждая вилла огорожена высокой стеной.

— Что ж, это хорошо. Значит, они не налезают друг на друга?

— Вовсе нет. Расстояние между виллами там не менее ста метров. Я знаю, что одна из них сейчас продается. В ней вам никто не будет мешать, и я могу вам предложить в экономки мою сестру. Она примерно ведет себя, опрятна, умеет готовить.

— Ну что ж, благодарю вас, госпожа Каста. То, что вы говорите, просто замечательно. Возможно, сегодня во второй половине дня я позвоню ей.

— Днем она работает и будет дома в шесть вечера.

— А который теперь час?

— У меня нет часов.

— Понятно. Вот там на стене висят большие часы. Сколько они показывают?

— Трудно сказать. Ведь они находятся на другом конце зала.

— Как, по-вашему, далеко отсюда до этих часов?

— Ну, метров… э… пятнадцать.

— Семь метров, госпожа Каста. У меня к вам больше нет вопросов.

* * *

Шел пятый день судебного процесса. У доктора Каца вновь разболелась ампутированная нога. Оперируя больных, он часами стоял на протезе и не чувствовал неудобства. Однако здесь, в зале, где не требуется предельной концентрации внимания, нервные окончания посылали сигналы памяти к ноге, которой уже давно не было. Кац не мог спокойно сидеть на месте и всячески старался хоть как-то избавиться от чрезмерного давления на бедро отсутствующей ноги. С момента своего приезда в Афины он каждый день пытался увидеться с Ноэль, но из этого ничего не вышло. Он обратился к Наполеону Чотасу, но тот заявил, что Ноэль слишком расстроена и ей лучше не встречаться со старыми друзьями. Чотас посоветовал хирургу подождать окончания суда. Исраэль Кац просил его передать Ноэль, что он находится здесь и готов оказать ей любую посильную помощь. Однако он не был уверен, что Чотас исполнит его просьбу. День за днем Кац сидел в зале суда, надеясь, что Ноэль взглянет в его сторону, но она не обращала никакого внимания на публику.

Ноэль спасла ему жизнь, и он мучился оттого, что теперь не мог отплатить ей тем же. Кац не разбирался в тонкостях судебного процесса и не знал, оправдают или осудят Ноэль. Чотас разъяснил ему, что по закону суд присяжных обязан вынести решение, виновна она или нет. Если Ноэль признают невиновной, ее отпустят на свободу, а если нет — казнят.

* * *

Под присягой давал показания один из свидетелей обвинения.

— Ваши имя и фамилия.

— Кристиан Барбе.

— Господин Барбе, вы являетесь французским подданным?

— Да.

— Где вы проживаете?

— В Париже.

— Назовите суду ваш род занятий.

— У меня сыскное агентство.

— Где оно находится?

— Основная контора — в Париже.

— Какими делами вы занимаетесь?

— Самыми разными… Раскрытием мелких хищений, поиском без вести пропавших лиц, слежкой по заданию ревнивых мужей и жен…

— Месье Барбе, будьте добры, посмотрите на присутствующих в этом зале и скажите нам, был ли кто-нибудь из них вашим клиентом.

Медленно и долго свидетель разглядывал зал.

— Да.

— Прошу вас, сообщите суду, кто это.

— Это женщина, которая сидит вон там. Мадемуазель Ноэль Паж.

Публика с большим интересом реагировала на заявление свидетеля, и по залу прошел легкий шум.

— Вы утверждаете, что она наняла вас, чтобы вы работали на нее в качестве детектива.

— Именно так, месье.

— Не поясните ли вы нам, в чем состояла ваша работа сыщика?

— Разумеется. Ее интересовал человек по имени Ларри Дуглас. Она просила меня узнать о нем все, что я только смогу.

— Это тот самый Ларри Дуглас, который сидит сейчас здесь на скамье подсудимых?

— Да, месье.

— И мадемуазель Паж платила вам за вашу работу?

— Да, месье.

— Посмотрите, пожалуйста, на вещественные доказательства, которые я держу в руке. Это бухгалтерские записи выплаченных вам сумм?

— Совершенно верно.

— Месье Барбе, расскажите нам, как вам удавалось получать информацию о господине Дугласе?

— Это было очень трудным делом. Видите ли, тогда я находился во Франции, а господин Дуглас — сначала в Англии, а потом в США. В условиях немецкой оккупации во Франции…

— Прошу прощения…

— Я говорю, что в условиях немецкой оккупации во Франции…

— Подождите-ка. Я хочу убедиться в том, что правильно вас понял, месье Барбе. Адвокат мадемуазель Паж во всеуслышание заявил нам, что она и Ларри Дуглас встретились всего несколько месяцев назад и безумно полюбили друг друга. А теперь вы утверждаете, что их любовная связь длится уже… сколько лет?

— По крайней мере шесть.

Страшный шум в зале.

Демонидес бросил на Чотаса победный взгляд.

— Задавайте вопросы свидетелю.

Наполеон Чотас протер глаза, встал из-за длинного стола адвокатов и направился к месту для свидетелей.

— Я вас долго не задержу, господин Барбе. Я знаю, что вам не терпится вернуться домой во Францию, к своей семье.

— Можете не торопиться, месье, — самодовольно заметил Барбе.

— Благодарю вас. Извините меня за нескромность, господин Барбе, но на вас такой прекрасный костюм.

— Благодарю вас, месье.

— Вы шили его в Париже?

— Да.

— Он замечательно сидит на вас. А вот мне не везет с костюмами. Вы когда-нибудь пользовались услугами английских портных? Говорят, они тоже мастера своего дела.

— Нет, месье.

— Уверен, что вы неоднократно бывали в Англии.

— Я… там не был.

— Ни разу?

— Ни разу.

— А в Соединенных Штатах Америки вам доводилось бывать?

— Нет.

— Никогда?

— Никогда, месье.

— Вы когда-нибудь посещали острова, расположенные в южной части Тихого океана?

— Нет, месье.

— Тогда вы просто фантастически способный детектив, месье Барбе. Снимаю перед вами шляпу. Представленные в суде сведения относятся к деятельности Ларри Дугласа в Англии, США и южной части Тихого океана, и при этом вы заявляете нам, что вообще там не были. Остается только предположить, что вы медиум.

— Позвольте поправить вас, месье. Мне вовсе не требовалось ездить туда. Я пользуюсь услугами сыскных агентов в Англии и США, выполняющих мои поручения.

— О, простите мне мою глупость! Ну конечно! Так, значит, люди из тех агентств следили за деятельностью господина Дугласа?

— Совершенно верно.

— Таким образом, получается, что лично вы не следили за Ларри Дугласом?

— Лично я… нет, месье.

— Иначе говоря, вся ваша информация получена из вторых рук?

— Полагаю… что в некотором смысле да.

Чотас обратился к судьям:

— Я вношу в высокочтимый суд ходатайство о признании недействительными всех показаний данного свидетеля как основанных на слухах.

Питер Демонидес вскочил с места.

— Ваша честь, я протестую! Ноэль Паж наняла господина Барбе для получения сведений о Ларри Дугласе. Это отнюдь не слухи…

— Мой ученый коллега представил записи Барбе в качестве доказательства, — любезно пояснил Чотас. — Я с удовольствием приму их, если господин Демонидес согласится представить суду тех людей, которые на самом деле вели слежку за Ларри Дугласом. В противном случае я вынужден буду просить суд исходить из того, что подобной слежки вообще не было и что показания данного свидетеля не могут быть приняты в качестве доказательства.

Председательствующий на суде повернулся к Демонидесу.

— Вы готовы обеспечить явку в суд ваших свидетелей? — спросил он.

— Но это невозможно, — залепетал Демонидес. — Ведь господин Чотас знает, что потребуется несколько недель, чтобы разыскать их всех.

Председательствующий обратился к Чотасу:

— Ваше ходатайство удовлетворяется.

* * *

Питер Демонидес допрашивал свидетеля.

— Назовите, пожалуйста, ваши имя и фамилию.

— Георгиос Муссон.

— Ваш род занятий?

— Я работаю дежурным администратором в иоаннинской гостинице «Палас».

— Прошу вас, посмотрите на двух обвиняемых, находящихся на скамье подсудимых. Видели ли вы их раньше?

— Мужчину. В августе прошлого года он останавливался в нашей гостинице.

— Вы имеете в виду господина Лоуренса Дугласа?

— Да.

— Он был один, когда оформлял документы на получение номера в вашей гостинице?

— Нет.

— Скажите, пожалуйста, а с кем он был?

— Со своей женой.

— Кэтрин Дуглас?

— Да.

— Они записались в регистрационной книге гостиницы как муж и жена?

— Да.

— Говорили ли вы с господином Дугласом о Перамских пещерах?

— Да, говорил.

— Кто первый завел о них разговор, вы или господин Дуглас?

— Насколько я помню, он. Он спрашивал меня о пещерах и сказал, что его жена очень хочет, чтобы он сводил ее туда, что она любит пещеры. Мне это показалось странным.

— Правда? А почему?

— Да потому, что женщины не интересуются неизведанными местами, не любят их исследовать, и все такое прочее.

— Вам не приходилось беседовать о пещерах с госпожой Дуглас?

— Нет, я рассказывал о них только господину Дугласу.

— И что вы ему говорили?

— Ну, я помню, как предупреждал его, что ходить в пещеры опасно.

— Вы упоминали ему о гиде?

Дежурный администратор кивнул:

— Да, я совершенно уверен, что посоветовал ему взять с собой гида. Я даю такой совет всем туристам, останавливающимся в нашей гостинице.

— У меня больше нет вопросов. Можете допрашивать свидетеля, господин Чотас.

— Вы давно работаете в гостиницах, господин Муссон?

— Более двадцати лет.

— А до этого вы были психиатром?

— Я? Нет.

— Тогда, может быть, психологом?

— Нет.

— Что ж, значит, вы не являетесь специалистом по вопросам женского поведения?

— Возможно, я и не психиатр, но, работая в гостиницах, многое узнаешь о женщинах.

— Вы слышали об Озе Джонсон?

— Озе? Нет.

— Так вот, она известная во всем мире путешественница и исследователь. А об Амелии Эрхарт вы имеете представление?

— Нет.

— А о Маргарит Мид?

— Нет.

— Господин Муссон, вы женаты?

— В настоящее время нет. Но я был женат трижды и поэтому считаю, что неплохо разбираюсь в женщинах.

— Напротив, господин Муссон, я полагаю, что, если бы вы действительно разбирались в женщинах, вам удалось бы жениться раз и навсегда. У меня больше нет к вам вопросов.

* * *

— Назовите, пожалуйста, ваши имя и фамилию.

— Кристофер Какояннис.

— Кем вы работаете?

— Гидом в Перамских пещерах.

— Давно?

— Десять лет.

— Это доходное место?

— Да, очень. Каждый год тысячи туристов приезжают посмотреть пещеры.

— Взгляните-ка, пожалуйста, на мужчину, сидящего на скамье подсудимых. Видели вы раньше господина Дугласа?

— Да. Он был в пещерах в августе.

— Вы уверены в этом?

— Абсолютно.

— Ну что ж, хорошо. Но кое-что здесь все-таки смущает нас, господин Какояннис. Среди нескольких тысяч туристов, посещавших пещеры, вы запомнили одного.

— Я его никогда не забуду.

— Почему же, господин Какояннис?

— Во-первых, он отказался взять с собой гида.

— А что, все посетители пещер берут гида?

— Немцы и французы — скупердяи. Они отказываются от гидов, но американцы всегда ходят в пещеры с проводником.

Смех в зале.

— Понятно. А нет ли другой причины, по которой вы запомнили господина Ларри Дугласа?

— Конечно, есть. Я бы не обратил на него внимания только потому, что он отказался от моих услуг. Но женщина, с которой он пришел, страшно смутилась, когда он сделал это. Потом, через час, я увидел, как он выбежал из пещеры один, и у него был такой убитый вид. Я подумал, что, может быть, что-то случилось с его женщиной — несчастный случай или что-нибудь в этом роде. Я подошел к нему и спросил, все ли в порядке с его дамой, а он недоуменно посмотрел на меня и сказал: «С какой дамой?» Я ответил: «С дамой, которую вы взяли с собой в пещеры». Он страшно побледнел, и я подумал, что сейчас он меня ударит. А затем он начал кричать: «Я потерял ее. Помогите мне!» — и стал вести себя как сумасшедший.

— Но он не звал на помощь до того, как вы спросили его, куда девалась женщина?

— В том-то и дело.

— А что было потом?

— Ну, я собрал всех гидов, и мы начали поиск. Какой-то идиот снял вывеску «Опасная зона», висевшую перед входом в недавно открытые пещеры. Туда не пускают туристов. Там через три часа мы наконец и нашли его женщину. Она была в ужасном состоянии.

— Последний вопрос. Прошу вас хорошенько подумать, прежде чем ответить на него. Когда господин Дуглас впервые вышел из пещеры, искал ли он кого-нибудь, чтобы обратиться за помощью, или у вас сложилось впечатление, что он просто собирается уйти?

— Он собирался уйти.

— Можете допрашивать свидетеля.

Наполеон Чотас заговорил вкрадчивым голосом:

— Господин Какояннис, вы — психиатр?

— Нет, я гид.

— И вы не медиум?

— Нет.

— Я задаю вам этот вопрос, потому что за последнюю неделю мы имели дело с дежурным администратором гостиницы, возомнившим себя психологом, с близорукой свидетельницей, а теперь вот и вы заявляете нам, что вам достаточно взглянуть на взволнованного человека, чтобы прочесть его мысли. Как вы определили, что он не искал помощи, когда вы подошли к нему и спросили об исчезнувшей женщине?

— По его поведению.

— И вы так хорошо запомнили, как он вел себя?

— Да, запомнил.

— У вас феноменальная память. Посмотрите-ка вокруг. Видели ли вы раньше кого-нибудь из присутствующих здесь?

— Обвиняемого.

— Так, а кроме него? Не спешите. Подумайте хорошенько.

— Нет.

— А если бы видели, то запомнили бы?

— Наверняка.

— Видели ли вы меня до сегодняшнего дня?

— Нет.

— Тогда, будьте добры, взгляните на эту бумажку. Можете сказать мне, что это?

— Билет.

— Куда?

— В Перамские пещеры.

— На какое число?

— На понедельник. Билет трехнедельной давности.

— Совершенно верно. Я купил этот билет три недели назад и прошел по нему в пещеры в группе из шести человек. Вы были нашим гидом. У меня больше нет вопросов к свидетелю.

* * *

— Кем вы работаете?

— Посыльным в иоаннинской гостинице «Палас».

— Посмотрите, пожалуйста, на обвиняемую, сидящую на скамье подсудимых. Видели ли вы ее раньше?

— Да. В кино.

— До сегодняшнего дня видели ли вы ее лично?

— Да. Она заходила в гостиницу и спросила меня, в каком номере остановился господин Дуглас. Я ответил ей, что об этом нужно справиться у дежурного администратора, но она сказала, что не хочет его беспокоить. Тогда я назвал ей номер дачного домика господина Дугласа.

— Когда это было?

— Первого августа. В день, когда налетел meltemi.

— Вы уверены, что это именно та женщина?

— Да разве я могу забыть ее? Ведь она дала мне на чай двести драхм.

* * *

Суд продолжался уже четвертую неделю. Все сходились в том, что никто еще не вел защиту так блестяще, как Наполеон Чотас. Тем не менее обвиняемые все больше запутывались в паутине вины.

Питер Демонидес упорно воссоздавал на суде историю любви двух человек, не представляющих себе жизни друг без друга и отчаянно пытавшихся пожениться. Но на пути у них встала Кэтрин Дуглас. Не спеша, день за днем Демонидес раскрывал присутствующим замысел ее убийства.

Адвокат Ларри Дугласа Фредерик Ставрос поначалу с радостью отказался от своих амбиций, решив во всем положиться на Наполеона Чотаса. Однако теперь даже Ставрос почувствовал, что только чудо может спасти обвиняемых. Не отрываясь смотрел он на единственное свободное место в зале и гадал, придет ли на суд Константин Демирис. Если Ноэль Паж признают виновной, греческий магнат вряд ли появится в зале, поскольку такое развитие событий будет равносильно его поражению. В то же время, если бы Демирис был уверен, что его любовницу оправдают, то, пожалуй, показался бы в суде. Свободное место в зале заседания превращалось в своеобразный вещий знак, предопределяющий ход судебного процесса.

Пока оно оставалось пустым.

В пятницу, во второй половине дня, в суде грянул гром.

— Назовите, пожалуйста, ваши имя и фамилию.

— Доктор Казомидес. Иоаннос Казомидес.

— Доктор, вы когда-нибудь встречались с господином Дугласом или его женой?

— Да. С ними обоими.

— При каких обстоятельствах?

— Мне позвонили, чтобы я приехал в Перамские пещеры. Там потерялась женщина, и, когда поисковая партия наконец обнаружила ее, она находилась в шоке.

— Были ли у нее физические повреждения?

— Да. Множественные ушибы. Она сильно ободрала о скальную породу руки и лицо. Эта женщина упала и ударилась головой. Я предполагал у нее сотрясение мозга. Я тут же впрыснул ей морфий, чтобы снять боль, и распорядился, чтобы ее отвезли в местную больницу.

— Ее отвезли туда?

— Нет.

— Не могли бы вы объяснить суду присяжных почему?

— По настоянию мужа ее отправили в расположенный на территории гостиницы «Палас» дачный домик, в котором остановилась эта супружеская пара.

— Не показалось ли вам это странным, доктор?

— Он заявил, что хочет сам заботиться о жене.

— Таким образом, госпожу Дуглас отправили обратно в гостиницу. Вы сопровождали ее туда?

— Да. Я настоял на том, чтобы поехать вместе с ней. Мне хотелось быть рядом с ней, когда она проснется.

— И вы оказались у ее постели, когда она проснулась?

— Да.

— Госпожа Дуглас говорила вам что-нибудь?

— Да.

— Расскажите, пожалуйста, суду, что именно.

— Она сказала мне, что муж пытался убить ее.

Потребовалось целых пять минут, чтобы утихомирить возмущенную публику. Председательствующему на суде пришлось пригрозить удалением всех из зала, и только тогда шум прекратился. Наполеон Чотас подошел к скамье подсудимых и стал поспешно о чем-то переговариваться с Ноэль Паж. Впервые за все время процесса она казалась встревоженной. Демонидес продолжал допрос свидетеля.

— Доктор, вы показали на суде, что госпожа Дуглас пребывала в шоковом состоянии. Как врач, считаете ли вы, что она находилась в здравом уме, когда заявила вам, что муж пытался убить ее?

— Да. Я уже давал ей успокоительное в пещерах, и она была сравнительно спокойна. Однако когда я сказал, что собираюсь дать ей снотворное, она страшно разволновалась и просила меня не делать этого.

Председательствующий подался вперед и спросил:

— Она объяснила почему?

— Да, ваша честь. Она боялась, что муж убьет ее, пока она спит. Председательствующий откинулся на спинку кресла и обратился к Демонидесу:

— Можете продолжать.

— Доктор Казомидес, вы все-таки ввели снотворное госпоже Дуглас?

— Да.

— Когда она лежала в постели в дачном домике?

— Да.

— Каким образом вы это сделали?

— Путем подкожного впрыскивания. Колол в бедро.

— Она спала, когда вы ушли?

— Да.

— Могла ли госпожа Дуглас проснуться в ближайшие часы, без посторонней помощи встать с постели, одеться и самостоятельно выйти из дому?

— В таком тяжелом состоянии? Нет. Это было бы невероятно. Она получила большую дозу снотворного.

— Спасибо, доктор. У меня больше нет к вам вопросов. Присяжные впились глазами в Ноэль Паж и Ларри Дугласа и смотрели на них холодно и враждебно. Даже случайно зашедшему в зал непосвященному человеку не стоило бы никакого труда разобраться в том, что происходит на этом судебном процессе.

У Билла Фрэзера просветлело лицо. Оно выражало удовлетворение. После свидетельских показаний доктора Казомидеса не оставалось ни малейшего сомнения в том, что Кэтрин была убита Ларри Дугласом и Ноэль Паж. Как бы ни старался Наполеон Чотас, ему не удастся вытравить из сознания присяжных образ донельзя напуганной, беззащитной, напичканной лекарствами женщины, умоляющей не отдавать ее в руки убийцы.

Фредерика Ставроса охватила паника. Он охотно уступил пальму первенства Наполеону Чотасу, слепо веря в его могущество, поскольку не сомневался, что тот добьется оправдания своей подзащитной. А это повлечет за собой и оправдание Ларри Дугласа. Теперь же Ставросу казалось, что его предали. Все рушилось. Показания врача нанесли защите смертельный удар. Приведенные Казомидесом факты явились неопровержимым доказательством вины подсудимых и оказали на присяжных огромное эмоциональное воздействие. Ставрос посмотрел в зал. Он был заполнен до отказа, и только одно таинственное, заранее заказанное место пустовало. В ожидании очередной сенсации в ложе прессы собрались журналисты со всех концов света.

Ставрос вдруг представил себе, что допрашивает врача и блестяще отводит все его показания. Подзащитного Ставроса оправдывают, а сам он становится героем. Адвокат понимал, что это его последний шанс. Если процесс не принесет ему славы, его забудут навсегда. Ставрос почувствовал, что у него напряглись мышцы ног, словно кто-то подталкивал его встать и ринуться в бой. Но он не мог пошевельнуться. Адвокат так и остался сидеть за столом. Его сковал непреодолимый страх. Он боялся провала. Ставрос повернулся и взглянул на Чотаса. Серьезные и печальные глаза на его лице ищейки изучали врача, стоявшего на свидетельском месте.

Наполеон Чотас медленно поднялся. Однако вместо того чтобы направиться к свидетелю, он подошел к судейскому столу и спокойно обратился к судьям:

— Господин председатель, уважаемые судьи, я отказываюсь от перекрестного допроса свидетеля. Прошу устроить перерыв в судебном заседании и провести совещание без публики, на котором я хотел бы кое-что обсудить с судьями и обвинителем.

Председательствующий на суде повернулся к обвинителю:

— Вы согласны, господин Демонидес?

— Не возражаю, — с опаской ответил Демонидес.

Суд прервал свою работу. Никто из сидевших в зале не покинул своего места.

Через полчаса в зал заседания вернулся один Наполеон Чотас. Как только он показался в дверях кабинета судьи, публика сразу же почувствовала, что произошло нечто важное. На лице у адвоката появилось выражение удовлетворения. Он шел быстрее обычного, и походка у него стала увереннее. Создавалось впечатление, что игра окончена и не к чему больше притворяться. Чотас поспешил к скамье подсудимых и наклонился к Ноэль. Она подняла голову и с волнением смотрела на него. В ее фиалковых глазах застыл немой вопрос. Неожиданно на губах у адвоката заиграла легкая улыбка. По его светлому взгляду Ноэль догадалась, что, несмотря на, казалось бы, безнадежное положение, Чотас справился со своей задачей и сотворил чудо. Справедливость восторжествовала, но это была справедливость Константина Демириса. Ларри Дуглас тоже с надеждой и страхом наблюдал за Чотасом. Ведь если тот добьется чего-то, то лишь для Ноэль. А что будет с ним?

Чотас заговорил с Ноэль нарочито безразличным тоном:

— Главный судья разрешил мне поговорить с вами в своем кабинете.

Адвокат повернулся к Фредерику Ставросу, который все это время мучился неизвестностью, не понимая, что происходит.

— Вместе с вашим подзащитным вы можете пойти с нами. Я получил на это разрешение.

Ставрос кивнул. От нетерпения он вскочил со стула и чуть не опрокинул его. Два судебных пристава проводили их в пустой кабинет председателя суда. Когда оба пристава ушли и они остались одни, Чотас повернулся к Фредерику Ставросу.

— Все, что я собираюсь сообщить вам, — спокойно заявил Чотас, — делается в интересах моей подзащитной. Однако поскольку ваш подзащитный обвиняется в том же преступлении, мне удалось добиться для него таких же привилегий.

— Скажите же мне наконец, чего вы добились! — не выдержала Ноэль.

Чотас повернулся к ней. Он заговорил медленно, тщательно подбирая слова:

— Я только что совещался с судьями. На них произвели большое впечатление доводы обвинителя. Однако, — он сделал многозначительную паузу, — мне удалось… э… э… убедить их в том, что было бы несправедливо наказывать вас, поскольку это не послужит интересам правосудия.

— Так что же последует дальше? — спросил Ставрос, сгорая от нетерпения.

С чувством глубокого удовлетворения Чотас продолжал:

— Если обвиняемые признают себя виновными, судьи согласились приговорить каждого из них к пяти годам тюремного заключения. — Он улыбнулся и добавил: — Четыре из них составят условный срок. На самом деле осужденным придется провести в тюрьме не более полугода. — Чотас повернулся к Ларри Дугласу. — Поскольку вы американец, господин Дуглас, вас депортируют и навсегда лишат права вернуться в Грецию.

Ларри кивнул, с облегчением почувствовав, как отпускают сжимавшие его тиски.

Чотас вновь обратился к Ноэль:

— Добиться всего этого было нелегко. Должен откровенно признаться вам, что основную роль в том, что наказание окажется столь мягким, сыграли интересы вашего… э… покровителя. Судьи считают, что он и без того незаслуженно пострадал от шумихи, поднятой вокруг этого дела, и они очень хотят, чтобы все поскорее кончилось.

— Я понимаю, — заметила Ноэль.

Наполеон Чотас смущенно замялся:

— Есть еще одно условие.

Она взглянула на адвоката:

— Какое?

— У вас отберут паспорт, и вы никогда не сможете покинуть Грецию. Вам надлежит оставаться под покровительством своего друга.

Итак, все удалось.

Константин Демирис сдержал свое обещание. Ноэль ничуточки не верила тому, что судьи проявили снисходительность, чтобы не подрывать репутацию Демириса и избавить его от дурной славы. Конечно, это не так. Демирису пришлось заплатить за ее свободу, и это стоило ему недешево. Однако взамен он получил ее назад и позаботился о том, чтобы она никогда не сумела уйти от него. Или снова встретиться с Ларри. Она повернулась к нему. По выражению его лица она поняла, что у него отлегло от сердца. Ларри освободят, а он только об этом и беспокоился. Он не жалел, что теряет ее, и вообще обо всем случившемся. Однако Ноэль понимала Ларри, поскольку хорошо знала его. Ведь он был ее вторым «я», ее Doppelganger[17], их обоих одолевала неуемная жажда жизни, обуревали одни и те же ненасытные страсти. Они были родственные души, неподвластные смерти. Для них закон не писан. По-своему Ноэль будет очень скучать по Ларри, и когда он уедет, то увезет с собой часть ее самой. Но теперь она отдавала себе отчет в том, как дорога ей жизнь и как страшно потерять ее. Так что в конце концов предложили прекрасную сделку, и она приняла ее с благодарностью.

Ноэль повернулась к Чотасу и сказала:

— Это вполне приемлемые условия.

Чотас посмотрел на Ноэль. Ему было грустно, но он выполнил свой долг. Ноэль поняла адвоката. Ведь он любил ее, а ему пришлось все свое искусство направить на то, чтобы сначала спасти ее, а потом отдать другому. Ноэль нарочно завлекала Чотаса, потому что нуждалась в нем и хотела убедиться, что он ни перед чем не остановится, чтобы спасти ее. И этот прием сработал.

— По-моему, это просто замечательно, — лепетал Ставрос. — Просто замечательно.

И в самом деле он чувствовал, что произошло чудо. Ведь подсудимых почти что оправдали, и, несмотря на то что от такого исхода дела больше всех выгадает Наполеон Чотас, Ставросу тоже перепадет немало. Отныне он сам сможет выбирать себе клиентов.

— Сделка представляется мне выгодной, — заметил Ларри. — Только все дело в том, что мы невиновны. Мы не убивали Кэтрин.

Фредерик Ставрос вышел из себя и набросился на своего подзащитного.

— Да всем наплевать, виновны вы или нет! — закричал он. — Ведь мы вам даруем жизнь!

Он тут же мельком взглянул на Чотаса, чтобы посмотреть, как тот отнесся к слову «мы», но адвокат слушал равнодушно, словно это его вообще не касалось.

— Я хочу, чтобы вы уяснили себе, — обратился он к Ставросу, — что я всего лишь даю совет моей подзащитной. Ваш подзащитный волен принимать любое решение.

— Что нас ждало, не будь этой сделки? — спросил Ларри.

— Тогда суд присяжных… — начал отвечать Ставрос.

— Я хочу услышать его мнение, — грубо оборвал его Ларри и повернулся к Чотасу.

— Господин Дуглас, на любом судебном процессе, — сказал Чотас, — главное не наличие вины или невиновности, а впечатление о том, виновен подсудимый или нет. Абсолютной истины нет. Существуют только те или иные ее толкования. В этом деле не имеет значения, виновны вы в убийстве или нет. У присяжных создалось впечатление, что вы виновны. Вот почему вас все равно осудили бы и в конце концов казнили.

Ларри посмотрел на него долгим и внимательным взглядом, а затем кивнул.

— Ладно, — согласился он. — Давайте покончим с этим.

* * *

Через четверть часа оба подсудимых уже стояли перед судейским столом. Главный судья, председательствующий на суде, сидел в центре между двумя другими судьями. Наполеон Чотас находился рядом с Ноэль Паж, а Фредерик Ставрос — с Ларри Дугласом. Напряжение в зале достигло предела, поскольку молнией разнесся слух о том, что приближается самый волнующий и драматический момент. Однако когда он наступил, публика оказалась к этому не готова. Казенным, сухим голосом, словно он только что совершил с тремя сидевшими за судейским столом юристами тайную сделку, Наполеон Чотас обратился к суду:

— Господин председатель, уважаемые судьи, моя подзащитная хочет отказаться от своего прежнего официального заявления о собственной невиновности и признать себя виновной.

Председательствующий откинулся на спинку кресла и в недоумении уставился на Чотаса, как будто бы слышал об этом впервые.

Этот играет свою роль до конца, подумала Ноэль, старается сполна отработать свои денежки или еще что-то, обещанное ему Демирисом.

Председательствующий подался вперед и шепотом стал суетливо советоваться с двумя другими судьями. Те кивнули ему в знак согласия, после чего он взглянул на Ноэль и спросил:

— Вы хотите признать себя виновной?

Ноэль кивнула и твердо произнесла:

— Да.

Фредерик Ставрос тут же поспешно заговорил, боясь, как бы его не исключили из всей этой процедуры:

— Уважаемые судьи, мой подзащитный собирается отказаться от своего прежнего официального заявления о собственной невиновности и признать себя виновным.

Председательствующий повернулся и посмотрел на Ларри:

— Вы хотите признать себя виновным?

Ларри бросил беглый взгляд на Чотаса и кивнул:

— Да.

Председательствующий суровым взглядом оглядел обоих подсудимых.

— Ваши адвокаты уведомили вас о том, что по греческим законам преднамеренное убийство карается смертной казнью?

— Да, ваша честь, — ответила Ноэль звонким и четким голосом.

Председательствующий повернулся и посмотрел на Ларри.

— Да, — ответил тот.

Судьи снова принялись о чем-то перешептываться. Потом председательствующий обратился к Демонидесу:

— Есть ли у государственного обвинителя возражения по поводу отказа обвиняемых от своего прежнего официального заявления?

Демонидес выразительно посмотрел на Чотаса и сказал:

— Нет.

Ноэль интересовало, заплатил ли Демирис и ему тоже, или он просто служил пешкой во всей этой затее.

— Ну что ж, — заявил председательствующий. — Суду остается только принять признание подсудимых.

Он повернулся к присяжным:

— Господа, в связи с тем, что подсудимые признали себя виновными, вы освобождаетесь от своих обязанностей присяжных заседателей. Судебный процесс, по существу, закончен. Суд вынесет приговор. Благодарю вас за работу и сотрудничество. Объявляется перерыв на два часа.

Журналисты тут же высыпали из зала и побежали к своим телефонам и телетайпам, чтобы сообщить последние сенсационные новости о суде над Ноэль Паж и Ларри Дугласом по делу об убийстве.

Через два часа при переполненном зале суд возобновил свою работу. Ноэль посмотрела на публику и стала разглядывать лица. Затаив дыхание, присутствующие с нетерпением ждали объявления приговора. При виде этой детской наивности Ноэль чуть не рассмеялась. В зале сидели простые люди, представители масс, которые действительно верили в правосудие и считали, что в условиях демократии бедняки и богачи пользуются равными правами и возможностями.

— Прошу подсудимых встать и подойти к судейскому столу.

Ноэль грациозно поднялась с места и направилась к судейскому столу. Чотас шел рядом с ней. Краем глаза она увидела, как Ларри и Ставрос тоже двинулись к судьям.

Председательствующий начал свою речь.

— Настоящий судебный процесс был длинным и трудным, — сказал он. — Когда слушается дело об убийстве или ином тяжком преступлении, совершение которого способно повлечь за собой смертную казнь, суд всегда склонен трактовать наличие любого разумного сомнения в виновности подсудимого в его пользу. Должен признаться, что, поскольку государству не удалось представить суду вещественных доказательств убийства, отсутствие состава преступления явилось веским доводом в пользу обвиняемых. — Он повернулся и посмотрел на Наполеона Чотаса: — Я уверен, что компетентный защитник обвиняемого знает, что греческие суды никогда не выносили смертного приговора по делу об убийстве при отсутствии неопровержимых доказательств совершения преступления.

Ноэль вдруг почувствовала легкое беспокойство. Так, ничего особенного. Что-то смутное и неуловимое. Но какие-то сомнения все же зашевелились у нее в душе. Председательствующий продолжал:

— Поэтому я и мои коллеги были явно удивлены, когда в середине судебного процесса подсудимые решили отказаться от своего заявления о собственной невиновности и признать себя виновными.

У Ноэль засосало под ложечкой. Неприятное ощущение росло, поднималось вверх, подступило к горлу и сдавило его. Ей стало трудно дышать. Ларри пристально смотрел на судью, не понимая, что происходит.

— Мы отдаем должное самокритичному анализу подсудимыми своих действий и хорошо представляем себе, как мучительно трудно было им признать перед этим судом и всем миром свою вину. Однако тот факт, что они облегчили свою совесть, не освобождает их от ответственности за страшное преступление — преднамеренное убийство беспомощной и беззащитной женщины, в котором они сознались.

И тут Ноэль как молнией ударило. Она вдруг поняла, что ее провели. Демирис придумал очередную шараду, чтобы сначала усыпить ее бдительность и заставить поверить в то, что ей ничего не грозит, а потом расправиться с ней. Он заранее знал, как она боялась смерти. Поэтому Демирис вселил в нее надежду на сохранение жизни. Она поверила ему и приняла его условия. Он перехитрил ее. Демирис решил отомстить ей сейчас, а не в будущем. Ее жизнь вполне можно было спасти. Конечно, Чотас отдавал себе отчет в том, что ее не приговорят к смертной казни, если не найдут трупа. Чотас вовсе не вступал в сделку с судьями. Он разыграл весь этот спектакль с ее защитой только для того, чтобы заманить ее в смертельную ловушку. Ноэль повернулась и посмотрела на него. Их взгляды встретились, и она заметила в его глазах неподдельную грусть. Он любил ее, но все же стал орудием ее убийства, и, если бы ему пришлось начать сызнова, он все равно бы поступил так же. Ведь подобно ей самой, он принадлежал Демирису, и ни одному из них не совладать с ним.

Председательствующий говорил:

— …Облеченный властью государством и в соответствии с его законами я объявляю, что обвиняемые Ноэль Паж и Лоуренс Дуглас приговариваются к расстрелу… приговор будет приведен в исполнение через три месяца, считая с сегодняшнего дня.

Зал пришел в смятение, но Ноэль ничего не видела и не слышала. Что-то заставило ее обернуться. Ранее свободное место уже не пустовало. На нем сидел гладко выбритый и только что подстриженный Константин Демирис в безукоризненно сшитом синем костюме из чистого шелка, голубой сорочке и фуляровом галстуке. Жизнь играла в его ясных оливково-черных глазах. Он ничем не походил на того сломленного и разбитого человека, который навестил Ноэль в тюрьме. Дело в том, что такого Демириса никогда не существовало в природе.

Константин Демирис пришел посмотреть на Ноэль в момент ее поражения, чтобы насладиться ее страхом. Его черные глаза встретились с ее взглядом, и в какое-то мгновение она прочла в них глубокое и злорадное удовлетворение. И еще кое-что. Пожалуй, это можно было назвать сожалением. Но стоило Ноэль слегка уловить его, как оно тут же улетучилось. Все равно теперь уже слишком поздно.

Шахматная партия наконец закончилась.

* * *

Услышав последние слова председательствующего, Ларри не поверил своим ушам. Когда к нему подошел судебный пристав и взял его за руку, Ларри оттолкнул его и бросился к судейскому столу.

— Подождите! — закричал он. — Я не убивал ее. Меня обвинили ложно!

Другой судебный пристав поспешил на помощь. Вдвоем они схватили Ларри, и один из них надел ему наручники.

— Пустите! — вопил Ларри. — Послушайте меня! Я не убивал ее!

Он попытался вырваться, но наручники не позволили ему этого сделать, и его увели.

Ноэль почувствовала, что кто-то крепко взял ее за руку. Надзирательница собиралась увести ее из зала суда.

— Вас ждут, мисс Паж.

Раньше, когда зрители в театре вызывали ее аплодисментами на сцену, ей тоже говорили эту фразу: «Вас ждут, мисс Паж». Только на этот раз занавес опустился навсегда. Ноэль вдруг осознала, что это ее последнее появление на людях. Она больше никогда их не увидит. Разве что из-за тюремной решетки. У нее прощальный выход. Здесь, в этом грязном, обшарпанном зале греческого суда, она участвует в заключительном акте драмы своей жизни. «Ну что же, — пришла ей в голову дерзкая мысль, — по крайней мере сегодня у меня хороший зритель». В последний раз Ноэль оглядела переполненный зал. Там она увидела Армана Готье. Он был потрясен приговором и, впервые сбросив привычную маску цинизма, в глубоком молчании растерянно смотрел на нее.

В зале находился и Филипп Сорель. Он изо всех сил старался изобразить на своем грубом лице ободряющую улыбку, но у него это не очень-то получалось.

На противоположной стороне зала она заметила Исраэля Каца. Наклонившись и закрыв глаза, он шевелил губами, словно тихо молился. Ноэль вспомнила ту ночь, когда под носом у гестаповского офицера-альбиноса она тайно вывезла Каца в багажнике генеральской машины. Тогда она умирала от страха. А теперь этот страх казался пустяком по сравнению с охватившим ее сейчас ужасом.

Обводя глазами зал, Ноэль вдруг узнала владельца ателье Огюста Ланшона. Она не могла вспомнить его имени и фамилии, но не забыла свиноподобного лица, толстого тела и мрачного гостиничного номера во Вьене. Когда он увидел, что она смотрит на него, то, не желая иметь с ней ничего общего, опустил глаза.

В зале также стоял высокий, красивый седой человек, похожий на американца. Он пристально вглядывался в нее, словно хотел ей что-то сказать. Ноэль не имела о нем ни малейшего представления.

Надзирательница тащила ее за руку, приговаривая:

— Идемте, идемте, мисс Паж…

* * *

Фредерик Ставрос был в шоке. Он не только оказался свидетелем жестокого судебного фарса, но и сам принял в нем участие. Можно пойти к председателю суда и рассказать ему об обещании Чотаса и о том, что из этого вышло. Поверят ли ему? Примут ли его всерьез? Мнение Чотаса наверняка перевесит его собственное. «Теперь это уже не важно, — горько подумал Ставрос, — наверное, придется расстаться с адвокатской практикой — никто больше не станет пользоваться моими услугами». Кто-то позвал его по имени. Он обернулся и увидел перед собой Чотаса, который говорил ему:

— Если вы завтра свободны, Фредерик, может быть, мы с вами вместе пообедаем? Мне бы хотелось познакомить вас с моими компаньонами. Думаю, что вас ожидает прекрасное будущее.

Через плечо Чотаса Фредерик Ставрос увидел, что из своего кабинета выходит председатель суда. Теперь самое время поговорить с ним и объяснить все, что произошло. Ставрос вновь повернулся к Наполеону Чотасу, с ужасом думая о том, что проделал на суде старый адвокат. Вдруг совершенно неожиданно для себя Ставрос услышал собственный голос:

— Это очень любезно с вашей стороны, мэтр. В какое время вам будет удобно?..

* * *

По греческому законодательству преступников казнят на маленьком острове Агеана. Из Пирейского порта туда можно добраться за час. Обреченных узников доставляют на остров на специальном государственном судне. Минуя ряд небольших серых скал, попадаешь в бухту. На высоком голом утесе построен маяк. Агеанская тюрьма расположена в северной части острова, и ее не видно из крохотной бухты, в которую постоянно заходят экскурсионные катера. Возбужденные туристы проводят на Агеане час или два, знакомясь с достопримечательностями и бегая по магазинам. В тюрьму их не пускают. Туда заходят только по делу.

* * *

Четыре часа утра. Суббота. В шесть Ноэль должны расстрелять.

Ей принесли ее любимое бордовое платье из чесаной шерсти, купленное у Диора, и подходящие к платью красные замшевые туфли. Она надела новое шелковое белье ручной работы и украсила шею белым жабо из венецианского кружева. Константин Демирис прислал Ноэль ее личную парикмахершу, чтобы на прощание сделать ей прическу. Ноэль словно собиралась в гости.

Умом она понимала, что нечего ждать помилования в последнюю минуту. Очень скоро в ее тело всадят пулю, и на землю прольется кровь. Однако в душе Ноэль все-таки надеялась, что Константин Демирис сотворит чудо и спасет ей жизнь. Собственно, никакого чуда и не требуется. Достаточно лишь телефонного звонка, слова или взмаха его золотой руки. Если он пощадит ее, она сделается его рабой и будет готова для него на все. Только бы встретиться с ним! Тогда можно убедить его, что она никогда больше не взглянет на других мужчин и станет заботиться о том, чтобы он был счастлив до конца своих дней. Но она знала, что просить бесполезно. Или он сам придет к ней, или ничего не поделаешь.

До расстрела оставалось еще два часа.

* * *

Ларри Дуглас находился в другом корпусе тюрьмы. С тех пор как его приговорили к смертной казни, поток писем к нему увеличился в десять раз. Ему писали женщины со всех концов света, и некоторые из их посланий шокировали надзирателя, а он считал себя бывалым человеком. Возможно, эти письма понравились бы Ларри, но он попросту не знал о них. Напичканный лекарствами, он пребывал в сумеречном состоянии и ни на что не реагировал. В первые дни своего пребывания на острове Ларри вел себя буйно, день и ночь кричал, что невиновен, и требовал пересмотра дела. В конце концов тюремный врач приказал вводить ему успокаивающие средства.

Без десяти пять утра, когда тюремный надзиратель с четырьмя охранниками зашел к Ларри в камеру, тот в полузабытьи спокойно сидел на койке. Надзирателю пришлось дважды выкрикивать его имя, прежде чем тот понял, что охранники пришли за ним. Ларри встал. Он плохо соображал и двигался как во сне.

Надзиратель вывел его в коридор. Все шестеро медленно направились к охраняемой двери, расположенной в другом конце коридора. Когда они приблизились к ней, стоявший на посту охранник открыл ее, и они попали в огороженный стенами двор. Предрассветный воздух пронизывал до костей, и Ларри охватила дрожь. На небе светила полная луна и сверкали звезды. Ларри вспомнилось, как он встречал утро на островах южной части Тихого океана. Вместе с другими летчиками он вылезал из теплой койки и выбегал на свежий воздух, где при холодном блеске звезд проходил инструктаж перед вылетом на задание. Издалека до него доносился шум моря, и он старался вспомнить, на каком острове он находится и в чем состоит его боевое задание. Какие-то люди подвели его к стоящему у стены столбу и связали ему за спиной руки.

Ларри больше не испытывал злобы. Его только слегка удивляло, что инструктаж проводится таким странным образом. Он чувствовал страшную усталость, но знал, что ему ни в коем случае нельзя засыпать. Ведь он должен вести эскадрилью. Ларри поднял голову и увидел, что перед ним выстроились мужчины в военной форме. Они целились в него из винтовок. У Ларри сработала привычка. Помогли давно приобретенные навыки. Сейчас они будут атаковать его с разных направлений и постараются отрезать его самолет от эскадрильи, потому что боятся его. На воображаемом часовом циферблате он увидел движение в районе цифры «три» и понял, что атака началась. Они думают, что он сделает вираж и уйдет в сторону, но вместо этого он толкнул ручку управления от себя до отказа и сделал обратную петлю. У его самолета чуть не оторвало крылья. Ларри вышел из петли и выполнил штопорную «бочку» влево. Их не было видно. Он перехитрил их. Ларри начал подъем и увидел под собой «зеро». Он громко рассмеялся и выруливал вправо до тех пор, пока не поймал его в прицел. Затем, как ангел смерти, устремился вниз и с головокружительной скоростью пошел на сближение. Ларри стал нажимать на гашетку, но вдруг почувствовал невыносимую боль во всем теле и подумал: «О Боже! Нашелся летчик-истребитель лучше меня… Откуда же он взялся?.. Кто он?..»

Но тут его бросило в штопор и понесло в бездонную пропасть. Потом все померкло, и воцарилась тишина.

* * *

Когда Ноэль делали в камере прическу, неожиданно послышались раскаты грома.

— Что, будет гроза? — спросила она.

Парикмахерша как-то странно посмотрела на нее, а потом поняла, что Ноэль действительно не знает, что это за звук.

— Нет, — спокойно ответила она. — Будет прекрасный день.

Тогда Ноэль поняла, в чем дело.

Наступила ее очередь.

В пять тридцать утра, за полчаса до расстрела, Ноэль услышала чьи-то шаги. Кто-то шел к ее камере. У нее невольно забилось сердце. Она была уверена, что Константин Демирис захочет ее видеть. Ноэль знала, что никогда еще не выглядела такой красивой, и, может быть, когда он увидит ее… может быть… Появился надзиратель в сопровождении охранника и медсестры, которая держала в руках черную медицинскую сумку. Ноэль смотрела им за спину, ища глазами Демириса, но коридор был пуст. Охранник открыл дверь, и надзиратель с медсестрой вошли в камеру. Ноэль казалось, что сердце у нее сейчас выскочит из груди. Волна страха вновь накатилась на нее и грозила захлестнуть еще остававшуюся слабую надежду.

— Ведь еще не пора, правда? — спросила Ноэль.

Надзиратель испытывал неловкость.

— Нет, мисс Паж. Медсестра пришла, чтобы поставить вам клизму.

Ноэль с недоумением посмотрела на него.

— Мне не нужна клизма.

Надзиратель смутился еще больше.

— Я не хочу, чтобы вы попали… в неприятное положение.

Ноэль наконец догадалась, что он имел в виду, и ощутила новый прилив страха, повергший ее в страшные муки. У нее схватило живот. Она утвердительно кивнула головой. Надзиратель повернулся и вышел из камеры. Охранник запер дверь и деликатно удалился в конец коридора.

— Жалко портить это красивое платье, — сказала медсестра вкрадчивым голосом. — Почему бы вам не снять его и не лечь прямо здесь? Мне понадобится не больше минуты.

Медсестра принялась ставить клизму, но Ноэль ничего не чувствовала.

Ей мерещился ее отец, который говорил: «Смотрите! Да у нее на лбу написано, что она королевской крови!» — и, отталкивая друг друга, собравшиеся старались взять ее на руки и подержать. Появился священник и спросил: «Ты будешь исповедоваться, дитя мое?» — но она нетерпеливо замотала головой, потому что ее отец продолжал говорить и она хотела его слушать. «Ты родилась принцессой, и это твое королевство. Когда ты вырастешь, то выйдешь замуж за прекрасного принца и будешь жить в великолепном дворце».

Ноэль шла по длинному коридору в сопровождении каких-то мужчин, а потом попала в холодный двор. Отец поднял ее своими сильными руками и поднес к окну, а она смотрела на высокие мачты кораблей, стоящих на рейде и слегка покачивающихся на волнах. Мужчины повели Ноэль к стоящему у стены столбу, связали ей за спиной руки, прикрепили ее к нему веревкой, и отец сказал: «Видишь те большие корабли? В один прекрасный день они станут твоими, и ты поплывешь на них в чудесные страны». Потом он крепко прижал ее к себе, и ей стало спокойно. Ноэль не могла вспомнить за что, но отец однажды разозлился на нее, но теперь все уладилось, и он опять полюбил ее. Она повернулась к нему, но его лицо расплылось, стало неясным, и Ноэль уже не могла вспомнить, как оно выглядит. Лицо отца окончательно стерлось из ее памяти.

Сердце у Ноэль наполнилось глубокой печалью, словно она потеряла что-то очень дорогое. Она знала, что ей нужно запомнить отца, потому что иначе она умрет. Ноэль изо всех сил старалась сосредоточиться, но, так и не успев представить себе его лицо, вдруг услышала страшный рев, и в ее тело вонзилась тысяча ножей, причинявших ей невыносимые страдания. Где-то в глубинах ее сознания раздался душераздирающий крик: «Не надо! Подождите! Дайте мне увидеть лицо моего отца!»

Но оно уже навсегда исчезло во мраке.

Эпилог

В мерцающем полуденном зное по кипарисовой аллее кладбища медленно шли мужчина и женщина. Густые тени от высоких и красивых деревьев ложились на их лица.

Сестра Тереза говорила:

— Хочу еще раз поблагодарить вас за вашу щедрость. Уж и не знаю, что бы мы без вас делали.

Константин Демирис энергично махнул рукой.

— Это пустяки, сестра, — возразил он.

Однако сестра Тереза прекрасно знала, что, не будь у них такого благодетеля, женский монастырь давно пришлось бы закрыть. Несомненно, это Божье знамение, что теперь она хоть чем-то сможет отблагодарить его. Это — thriamvos, триумф победы. Сестра вновь воздала хвалу святому Дионисию за то, что монахиням было позволено спасти американскую подругу Демириса от гибели в бурных водах озера в ту ужасную ночь, когда разразилась гроза. Правда, у этой женщины слегка помутился разум, и она ведет себя как ребенок, но о ней позаботятся. Господин Демирис попросил сестру Терезу оставить эту женщину здесь, в монастыре, чтобы его стены до самой смерти укрывали и защищали ее от внешнего мира. Какой он хороший и добрый человек!

Они прошли уже через все кладбище. Аллея заканчивалась у выступа скалы, на котором стояла женщина и пристально смотрела вниз, на спокойное изумрудное озеро.

— Вот она, — сказала сестра Тереза. — Теперь я вас покину.

Демирис проводил взглядом сестру Терезу, которая отправилась обратно в монастырь, затем зашагал по тропинке к тому месту, где стояла женщина.

— Доброе утро, — любезно поздоровался он.

Она медленно повернулась и посмотрела на него. Лицо ее ничего не выражало. Казалось, что ей все безразлично. Похоже, она его не узнала.

— Я тебе кое-что принес, — обратился к ней Демирис.

Он достал из кармана небольшую коробочку для драгоценностей и протянул ей. Она уставилась на нее, как малый ребенок.

— Ну бери же.

Женщина нерешительно потянулась за коробочкой и взяла ее. Потом открыла крышку. Внутри, упакованная в вату, лежала миниатюрная, замечательно изготовленная золотая птица с рубиновыми глазами. Она распростерла крылья, словно собралась лететь. Демирис наблюдал, как эта женщина-ребенок вынула птицу из коробочки и держала ее в руках. В ярких солнечных лучах золотая фигурка заблестела, а рубиновые глаза засверкали, и вокруг них образовалась крохотная радуга. Женщина поворачивала птицу то в одну, то в другую сторону, с интересом следя за игрой света.

— Я больше не приду к тебе, — сказал ей Демирис. — Но ты не беспокойся. Теперь тебя никто не обидит. Злые люди умерли.

Пока он говорил, она повернулась к нему лицом, и на какое-то мгновение ему показалось, что в ее глазах появилось осмысленное выражение и они засветились радостью. Но уже через секунду взгляд стал пустым и бессмысленным. Может быть, ему это только привиделось, оттого что в глазах у нее отразился золотой отблеск озаренной солнечным светом птицы.

Демирис думал об этом, не спеша поднимаясь в гору к каменным воротам монастыря, где его ждал лимузин, который отвезет его назад в Афины.

Чикаго — Лондон — Париж — Афины — Иоаннина — Лос-Анджелес

НЕЗНАКОМЕЦ В ЗЕРКАЛЕ

Если себя захочешь найти,

В зеркало не смотри,

Ибо то, что в нем, есть лишь тень,

Незнакомец…

Силений, «Оды истине»

Пролог

Субботним утром в начале ноября 1969 года ряд странных и необъяснимых событий произошел на борту пятидесятипятитысячетонного лайнера экстра-класса «Бретань», который готовился к отплытию из нью-йоркского порта в Гавр.

Клод Дессар, начальник хозяйственных служб на «Бретани», человек умелый и педантичный, содержал свое судно, как сам любил говорить, в «водонепроницаемом порядке». За те пятнадцать лет, что Дессар прослужил на «Бретани», ему ни разу не приходилось оказываться в ситуации, с которой бы он не справился. Он всегда действовал расторопно и без лишнего шума. Однако именно в этот летний день все было так, как если бы целая тысяча чертей сговорилась погубить Дессара. И весьма слабым утешением его галльскому самолюбию послужило то, что тщательное расследование, проведенное впоследствии американским и французским отделами Интерпола и собственными силами безопасности пароходной компании, не смогло дать хоть сколько-нибудь правдоподобного объяснения странным происшествиям того дня.

Так как в произошедших событиях фигурировали очень известные люди, эта история под броскими газетными заголовками облетела весь мир, но тайна так и не была раскрыта.

Что касается Клода Дессара, то он оставил службу в «Си Трансатлантик» и открыл бистро в Ницце, где без устали вновь и вновь пересказывал своим постоянным посетителям события того странного, незабываемого дня в ноябре.

Все началось, как помнилось Дессару, с доставки цветов, присланных Президентом Соединенных Штатов.

За час до отплытия черный лимузин с правительственными номерными знаками остановился у пирса № 92. Из автомобиля вышел мужчина в темно-сером костюме с букетом из тридцати шести роз сорта «Стерлинг сильвер». Он подошел к подножию трапа и обменялся несколькими словами с Алэном Саффордом, дежурным офицером «Бретани». Цветы были со всеми церемониями переданы младшему палубному офицеру Жаннэну, который доставил их по назначению и затем разыскал Клода Дессара.

— Я подумал, что должен поставить вас в известность, — доложил Жаннэн. — Розы от президента для мадам Темпл.

Джилл Темпл… В прошлом году ее фотография появилась на первых страницах ежедневных газет и на журнальных обложках от Нью-Йорка до Бангкока и от Парижа до Ленинграда. Клод Дессар припомнил, как читал где-то, что после недавнего опроса она была объявлена номером первым среди самых восхитительных женщин мира и что очень многим новорожденным девочкам родители давали имя Джилл. У Соединенных Штатов Америки всегда были свои героини. Сейчас такой героиней стала Джилл Темпл. Ее мужество и та невероятная битва, которую она выиграла, а потом по иронии судьбы проиграла, поразили воображение всего мира. Это была великая история любви, напоминавшая классическую греческую драму и трагедию.

Клод Дессар не питал любви к американцам, но в этом случае он с радостью готов был сделать исключение. Мадам Тоби Темпл вызывала в нем огромное восхищение. Она была — и в понятии Дессара не существовало более высокой похвалы — galante (любезная, галантная (франц.)). Он решил позаботиться о том, чтобы путешествие на его корабле запомнилось ей.

Дессар отвлекся от мыслей о Джилл Темпл и сосредоточился на последней проверке списка пассажиров. Здесь был обычный набор того, что американцы называют VIP. Дессар не любил этого слова, тем более что американцы имели варварские представления о том, что делает персону важной. Отметив про себя, что жена одного богатого промышленника путешествует в одиночестве, он понимающе усмехнулся и поискал в списке пассажиров имя Матта Эллиса, знаменитого чернокожего футболиста. Найдя его, он удовлетворенно кивнул. Дессару также показалось забавным, что в соседних каютах помещались один известный сенатор и Карлина Рокка, южноамериканская артистка стриптиза, имена которых часто фигурировали рядом в недавних газетных сообщениях. Его глаза скользили дальше по списку.

Дэвид Кенион. Это деньги. В огромном количестве. Плавал на «Бретани» и раньше. Дессар помнил Дэвида Кениона — интересного мужчину с сильным загаром и худощавой, спортивной фигурой. Спокойный, симпатичный человек. Дессар поставил против имени Дэвида Кениона пометку КС, что означало «капитанский стол».

Клифтон Лоуренс. Купил билет в последнюю минуту. Дессар слегка нахмурился. Что же делать с мосье Лоуренсом? Да, деликатный вопрос. Раньше такого вопроса вообще бы не возникло, и ему автоматически отвели бы место за капитанским столом, где он засыпал бы всех забавными анекдотами. Клифтон Лоуренс был театральным агентом и в свое время представлял многих из звезд первой величины в развлекательном бизнесе. Но увы, время мосье Лоуренса прошло. И если раньше он всегда требовал, чтобы ему дали каюту люкс «принцесса», то на это путешествие он заказал одиночную каюту на нижней палубе. Конечно, в первом классе, но все же… Клод Дессар решил, что вернется к этому вопросу позже, когда просмотрит весь список.

На борту находились кто-то из второстепенных членов одной королевской фамилии, знаменитая оперная певица и русский писатель, отказавшийся от Нобелевской премии.

Стук в дверь прервал размышления Дессара. Вошел Антуан, один из уборщиков.

— Да, в чем дело? — спросил Клод Дессар.

Антуан посмотрел на него слезящимися глазами.

— Это вы приказали запереть зрительный зал?

Дессар нахмурился:

— Не понимаю, о чем ты говоришь.

— Я подумал, что это вы. Кому еще могло это понадобиться? Несколько минут назад я хотел посмотреть, все ли в порядке. Двери были заперты. Похоже, в зале кто-то закрылся и смотрел фильм.

— Мы никогда не показываем кино, пока стоим в порту, — твердо сказал Дессар. — И двери эти никогда не запираются. Я выясню, что там такое!

В обычных обстоятельствах Клод Дессар проверил бы сообщение немедленно, но сейчас его беспокоило множество неотложных мелочей, возникших в последнюю минуту, которые он должен был утрясти до отплытия в полдень. У него не сходилась сумма в американских долларах, на одну из лучших люксовых кают по ошибке было продано два билета, а свадебный подарок, заказанный капитаном Монтенем, был доставлен не на тот корабль. Капитан будет в ярости. Дессар прислушался к знакомому звуку запуска четырех мощных судовых турбин. Он ощутил движение «Бретани», которая плавно отошла от пирса и заскользила кормой вперед, отыскивая фарватер. Потом Дессар снова погрузился в свои проблемы.

Спустя полчаса вошел Леон, старший стюард палубной веранды. Дессар нетерпеливо взглянул на него:

— Да, Леон, что у тебя?

— Извините за беспокойство, но я подумал, что следует вам доложить…

— Угу? — Дессар слушал вполуха, так как все его мысли были поглощены весьма непростым делом: он заканчивал составление схем расположения гостей за капитанским столом на каждый вечер путешествия. Капитан был не из тех, кто наделен даром легкого общения, и ежевечерний обед с пассажирами был для него тяжким испытанием. Дессар обязан был заботиться о подборе подходящих сотрапезников.

— Это относительно мадам Темпл, — начал Леон.

В ту же минуту Дессар положил карандаш на стол и устремил на Леона внимательный взгляд своих небольших черных глаз.

— Да?

— Я проходил мимо ее каюты несколько минут назад и слышал там громкие голоса и крик. Через дверь было трудно разобрать слова, но мне послышалось, будто она воскликнула «Вы меня убили, вы меня убили!» Я подумал, что мне лучше не вмешиваться, вот я и пришел к вам.

Дессар кивнул:

— Ты правильно сделал. Я загляну туда, чтобы удостовериться, что с ней все в порядке.

Дессар смотрел вслед уходящему стюарду. «Немыслимо, чтобы кто-то мог причинить вред такой женщине, как мадам Темпл!» Против этого восставало все его гальское чувство рыцарского достоинства. Он надел фуражку, мимоходом глянул в зеркало на стене и направился к двери. Зазвонил телефон. Дессар помедлил в нерешительности, потом поднял трубку.

— Дессар.

— Клод! — Он узнал голос третьего помощника. — Ради Бога, пошли кого-нибудь со шваброй вниз, в зрительный зал, ладно? Там все забрызгано кровью.

Дессар вдруг почувствовал неприятный холодок в груди.

— Пошлю сейчас же, — пообещал он.

Положив трубку, Дессар распорядился относительно уборщика, затем позвонил судовому врачу.

— Андре? Это Клод. — Он постарался, чтобы его голос звучал как обычно. — Скажи-ка, не обращался ли кто-нибудь за медицинской помощью?.. Нет-нет. Я не имел в виду пилюли от морской болезни. Например, кто-то с кровотечением, возможно даже сильным… Понятно. Спасибо.

Дессар положил трубку с растущим чувством тревоги. Он вышел из своего кабинета и направился к каюте Джилл Темпл. Когда он был на полпути туда, случилось еще одно странное происшествие. Дойдя до шлюпочной палубы, Дессар ощутил перемену в ритме движения судна. Он бросил взгляд в сторону океана и увидел, что они подошли к плавучему маяку Амброуз, где им предстояло оставить лоцманский буксир и откуда лайнер направится в открытое море. Но вместо этого «Бретань» замедляла ход и останавливалась. Происходило нечто из ряда вон выходящее.

Дессар поспешно подошел к борту и перегнулся через поручень. Внизу на воде он увидел, что лоцманский буксир пришвартован у грузового люка «Бретани» и двое матросов перегружают чей-то багаж с лайнера на буксир. Затем туда с лайнера перепрыгнул какой-то пассажир. Дессар лишь одно мгновение видел спину этого человека и решил, что, должно быть, все-таки обознался. Это было просто невозможно! И вообще, случай с пассажиром, который покидал лайнер таким способом, был настолько странным, что Дессар ощутил легкий frisson (дрожь, озноб (франц.)) тревоги. Он повернулся и быстрым шагом направился к каюте Джилл Темпл. На его стук никто не отозвался. Он снова постучал, на этот раз несколько громче.

— Мадам Темпл, это Клод Дессар, старший офицер по хозяйственной части. Не могу ли я быть чем-то вам полезен?

Ответа не было. К этому моменту внутренняя система сигнализации Дессара захлебывалась воем. Интуиция подсказывала ему, что происходит нечто ужасное и что в центре всех непонятных событий каким-то образом стоит эта женщина. Вереница страшных нелепых мыслей пронеслась у него в голове. Ее убили или похитили, или… Он попробовал повернуть дверную ручку. Дверь оказалась не заперта. Дессар медленно приоткрыл ее. Джилл Темпл стояла спиной к нему в дальнем конце каюты и смотрела в иллюминатор. Дессар открыл рот, хотел было заговорить, но что-то в оцепенелой неподвижности ее фигуры остановило его. Несколько секунд он неловко стоял в дверях, решая, не лучше ли будет тихонько удалиться, как вдруг каюту наполнили какие-то нечеловеческие, жуткие звуки, похожие на вой раненого животного. Чувствуя себя беспомощным свидетелем такого большого горя, Дессар отступил, тщательно прикрыв за собой дверь.

Он постоял немного перед каютой, прислушиваясь к доносившимся изнутри рыданиям. Потом, глубоко потрясенный, он повернулся и направился к зрительному залу, расположенному на главной палубе. Уборщик вытирал пятна крови перед дверью зала.

«Mon Dieu (боже мой (франц.)), — подумал Дессар, — только этого нам не хватало!» Он нажал на ручку двери. Не заперто. Дессар вошел в просторный, современный зал, где могли разместиться шестьсот пассажиров. Зал был пуст. Повинуясь какому-то внутреннему побуждению, он подошел к будке киномеханика. Дверь заперта. Только у двух человек есть ключи от этой двери: у него самого и у киномеханика. Дессар отпер дверь своим ключом и вошел внутрь. Все выглядело как обычно. Он подошел к паре стоявших там 35-миллиметровых кинопроекционных аппаратов «Сенчури» и потрогал их.

Один из аппаратов был теплым на ощупь.

В помещении экипажа на палубе «Д» Дессар разыскал киномеханика, и тот заверил его, что ничего не знает о том, что кинозалом кто-то пользовался.

Возвращаясь к себе, Дессар пошел коротким путем через камбуз. Его остановил разъяренный кок.

— Посмотрите-ка сюда, — потребовал он. — Вы только посмотрите, что натворил какой-то идиот!

На мраморном кондитерском столе возвышался изумительный шестиярусный свадебный торт, вершину которого украшали хрупкие фигурки невесты и жениха, сделанные из сахарной ваты.

Кто-то раздавил головку невесты…

— Именно в тот момент я и понял, — рассказывал Дессар в своем бистро ошеломленным завсегдатаям, — что вот-вот случится нечто ужасное!

Книга I

Глава 1

В 1919 году Детройт, штат Мичиган, был одним из самых процветающих промышленных городов мира. Первая мировая война закончилась, и Детройт сыграл важную роль в победе союзников, поставляя им танки, грузовики и аэропланы. Теперь, когда угрозы «Гунна» больше не существовало, заводы вновь стали переоборудоваться для производства автомобилей. Ежедневно квалифицированные и неквалифицированные рабочие стекались сюда со всего мира в поисках работы на автомобильных заводах. Итальянцы, ирландцы, немцы — настоящая приливная волна иммигрантов.

С новой партией иммигрантов прибыли Пауль Темплархауз и его молодая жена Фрида. Пауль был учеником мясника в Мюнхене. С приданным, полученным после женитьбы на Фриде, он эмигрировал в Нью-Йорк и открыл мясную лавку, которая вскоре стала убыточной. Затем он переехал в Сент-Луис, потом в Бостон и наконец в Детройт, с треском прогорая в каждом из этих городов. В эпоху, когда бизнес процветал, а растущее благосостояние означало рост спроса на мясо, Пауль Темплархауз умудрялся терять деньги везде, где открывал свой магазин. Он был хорошим мясником, но безнадежно плохим бизнесменом. По правде говоря, он больше интересовался искусством стихосложения, чем искусством делать деньги. Пауль мог часами грезить о рифмах и поэтических образах. Он переносил их на бумагу и рассылал в газеты и журналы, но те ни разу не купили ни одного из его шедевров. Для Пауля деньги значения не имели. Он открывал кредит всем и каждому, и весть об этом быстро разнеслась по округе. Если у кого-то не было денег, а ему хотелось превосходного мяса, то он шел к Паулю Темплархаузу.

Фрида была некрасивой девушкой и совершенно неопытной во всем, что касалось мужчин. Когда появился Пауль и сделал ей предложение, или вернее, как полагалось, ее отцу, Фрида просила отца принять сватовство Пауля, но старику уговоры были ни к чему, потому что он очень боялся, как бы ему не пришлось остаться с незамужней дочерью до конца жизни. Он даже дал большее приданое, чтобы Фрида с мужем могли покинуть Германию и перебраться в Новый Свет.

Фрида робко влюбилась в мужа с первого взгляда. Она никогда раньше не видела поэтов. Худощавый Пауль походил на интеллигента: у него были светлые близорукие глаза и лоб с залысинами. Понадобилось несколько месяцев, чтобы Фрида смогла поверить в то, что этот красивый молодой человек действительно принадлежит ей. Она не питала никаких иллюзий относительно своей собственной внешности. У нее была неуклюжая фигура, похожая на гигантскую несваренную картофельную крокетину. Привлекали только ее выразительные глаза цвета генцианы, тогда как остальные части ее лица, казалось, принадлежали другим людям. Нос у нее был дедов — крупный и утолщенный, лоб — одного из дядюшек — высокий и покатый, а подбородок достался ей от отца — квадратный и решительный. У Фриды была душа прекрасной юной девушки, оказавшаяся в ловушке лица и тела, данных ей Богом в качестве некой вселенской шутки. Но окружающие могли видеть лишь эту ужасную наружность. Все, кроме Пауля. Ее Пауля. К счастью, Фрида никогда не узнала, что его к ней привлекало ее приданое, в котором Пауль усматривал возможность бегства от окровавленных говяжьих туш и свиных мозгов. Пауль мечтал открыть собственное дело и заработать достаточно денег, чтобы посвятить себя своей любимой поэзии. Фрида и Пауль провели свой медовый месяц в гостинице под Зальцбургом, которая находилась в красивом старом замке на чудном озере, в окружении лугов и лесов. Фрида сто раз прокручивала в уме сцену первой брачной ночи. Пауль запрет дверь, заключит ее в объятия и начнет раздевать, бормоча всякие ласковые слова. Его губы найдут ее губы, а затем начнут медленно двигаться сверху вниз по ее обнаженному телу — так, как это описывалось во всех зелененьких книжечках, которые она тайком читала. Его орган будет стоять твердо и гордо, Пауль отнесет ее на кровать (пожалуй, будет лучше, если он ее туда отведет) и бережно уложит. «Mein Gott, Фрида, — скажет он, — я люблю твое тело. Ты не такая, как все эти тощие девчонки. У тебя тело женщины!»

Действительность явилась для нее ударом. Правда, когда они оказались у себя в комнате, Пауль запер дверь. После этого реальность ни в чем не походила на мечту. Фрида смотрела, как Пауль быстро сдернул рубашку, обнажив тощую и безволосую грудь. Потом он спустил брюки. Между ног у него болтался вялый, крошечный пенис, скрытый под крайней плотью. Все это никак не было похоже на те возбуждающие картинки, которые видела Фрида. Пауль растянулся на постели, и Фрида поняла, что он ждет, чтобы она разделась сама. Девушка стала медленно снимать с себя одежду. «Ну, размеры — это еще не все, — думала Фрида. — Пауль будет чудесным любовником!» Несколько мгновений спустя трепещущая новобрачная заняла место рядом с супругом на брачном ложе. Она ждала, что тот скажет что-нибудь романтическое, но Пауль перекатился на ее, ткнул ей между ног несколько раз и снова скатился с нее. Для ошеломленной новобрачной все кончилось, не успев начаться. Что касается Пауля, то его небогатый сексуальный опыт ограничивался мюнхенскими проститутками, и он уже протянул было руку за бумажником, но вспомнил, что ему больше не придется за это платить. Отныне он будет это иметь бесплатно. Еще долго после того как Пауль уснул, Фрида лежала в постели, стараясь не думать о своем разочаровании. «Секс — это еще не все, — сказала она себе. — Мой Пауль станет прекрасным мужем!»

Как оказалось, она опять ошиблась.

Спустя немного времени после медового месяца Фрида начала видеть Пауля в более реалистическом свете. Она воспитывалась в немецкой традиции, как «хаусфрау», и поэтому безоговорочно подчинялась мужу, но отнюдь не была глупой. Пауль не имел других интересов в жизни, кроме своих стихов, и Фрида начала понимать, что стихи его очень плохие. Она невольно замечала, что Пауль оставлял желать много лучшего почти в любом отношении. Там, где он был нерешительным, Фрида оказывалась твердой, там, где Пауль не понимал в ведении дел, Фрида быстро соображала. Сначала она просто сидела и молча страдала, видя, как глава семьи выбрасывает на ветер ее богатое приданое по своей мягкосердечной дурости. Ко времени их переезда в Детройт Фрида решила больше с этим не мириться. Однажды она появилась в мясной лавке мужа и уселась за кассовый аппарат. Первым делом она вывесила табличку с надписью: ТОВАР В КРЕДИТ НЕ ОТПУСКАЕТСЯ. Муж пришел в ужас, но это было лишь начало. Фрида повысила цены на мясо и начала рекламную кампанию, завалив проспектами всю округу, и дела тут же пошли в гору. С этой минуты именно она стала принимать все важные решения, а Пауль им следовал. Фридино разочарование превратило ее в тирана. Она обнаружила в себе талант управления вещами и людьми и была непреклонна. Именно Фрида решала, куда им следует вкладывать деньги, где жить, где отдыхать и когда им пора заводить ребенка.

Однажды она объявила о своем решении Паулю и заставила его работать над проектом, чем чуть не довела беднягу до нервного истощения. Он опасался, что секс в больших дозах повредит его здоровью, но Фрида была женщиной большой решимости.

— Давай его сюда, — командовала она.

— Но я не могу, — возражал Пауль. — Он не хочет.

Тогда Фрида брала его маленький, сморщенный пенис в руки и отводила назад крайнюю плоть, а когда ничего не получалось, она брала его в рот («Боже мой, Фрида! Что ты делаешь?!») — пока он не твердел вопреки желанию хозяина, и тогда она вводила его в себя и добивалась, чтобы сперма Пауля оказывалась у нее внутри.

Через три месяца после того как они начали, Фрида сказала мужу, что он может отдохнуть: она забеременела. Пауль хотел девочку, а Фрида хотела мальчика, так что никто из друзей не удивился, когда родился мальчик.

По настоянию Фриды роды состоялись дома, с помощью акушерки. Все проходило без заминки до и во время самих родов. Но когда ребенок появился на свет, все собравшиеся вокруг постели испытали сильное потрясение. Новорожденный младенец выглядел нормальным во всех отношениях, если не считать его пениса. Половой орган ребенка был огромен, он висел подобно какому-то вздувшемуся, странному отростку между невинными ляжками младенца.

«У его отца нет такой стати», — подумала Фрида со свирепой гордостью.

Она назвала его Тобиасом, в честь главы муниципалитета, проживавшего на территории их участка. Пауль сказал Фриде, что возьмет на себя обучение мальчика. Как-никак, а воспитание сына — это обязанность отца.

Фрида слушала его с улыбкой, но редко разрешала подходить к ребенку. Она сама растила мальчика. Она управляла им с помощью тевтонского кулака, не беспокоясь о бархатной перчатке. В пять лет Тоби был худеньким, тонконогим ребенком с задумчивым лицом и ярко-синими, как у матери, глазами. Тоби обожал мать и жаждал ее одобрения. Он хотел, чтобы она взяла его на руки и посадила к себе на широкие, мягкие колени, а он бы зарылся головой глубоко между ее грудями. Но Фриде недосуг было заниматься такими глупостями. Она зарабатывала на хлеб для семьи. Она любила маленького Тоби и стремилась к тому, чтобы он не вырос слабаком, как его отец. Фрида требовала от Тоби совершенства во всем, что он делал. Когда он пошел в школу, она следила за приготовлением уроков, а если он никак не мог справиться с каким-то заданием, мать понукала его: «Давай же, сынок, берись за дело!» И стояла у него над душой, пока задача не была решена. Чем строже Фрида относилась к Тоби, тем сильнее он любил ее. Она была скора на расправу и скупа на похвалу, но чувствовала, что так лучше для самого Тоби. С первой же минуты, когда сына положили ей на руки, Фрида ощутила уверенность в том, что это должно случиться. Словно сам Бог шепнул ей на ухо. Не дожидаясь, пока сын подрастет достаточно, чтобы понимать ее слова, Фрида принималась рассказывать ему о его грядущем величии и уже никогда не прекращала этих разговоров. Так маленький Тоби вырос с убеждением, что он обязательно станет знаменитым, хотя и без малейшего представления о том, как и почему это будет. Он знал только, что его мать никогда не ошибается.

Тоби чувствовал себя счастливым, когда сидел за столом в огромной кухне и делал уроки, а мать в это время стояла у большой старомодной плиты и готовила еду. Она варила божественно пахнущий густой суп из черных бобов, в котором плавали цельные сосиски, жарила груды сочных колбасок и пекла картофельные оладьи с воздушным золотистым кружевом по краям. Или, стоя посреди кухни у высокого чурбана для рубки мяса, месила тесто своими крупными, сильными руками, присыпая его мукой, словно легким снежком, и волшебно превращая его в сливовый или яблочный пирог, от запаха которого текли слюнки. Тоби подходил к ней и обхватывал руками ее большое тело, при этом лицо его доставало лишь до талии. Ее возбуждающий женский запах становился частью всех пьянящих кухонных запахов, и тогда в нем просыпалась ранняя неожиданная чувственность. В такие моменты Тоби готов был с радостью умереть за нее. До конца его жизни запах свежих яблок, поджаривающихся в сливочном масле, мгновенно вызывал у него в памяти живой образ матери.

Однажды после обеда (Тоби было тогда двенадцать лет) к ним зашла известная всей округе сплетница миссис Дэркин. Это была женщина с худым лицом, черными, бегающими глазками и очень болтливым языком. Когда она ушла, Тоби стал ее передразнивать, чем вызвал у матери безудержный смех. Ему показалось, что он впервые слышит, как мать смеется. Начиная с этого момента, Тоби стал искать способы позабавить ее. Он потрясающе передразнивал клиентов, посещавших мясную лавку, своих учителей и школьных товарищей, заставляя мать покатываться со смеху.

Так Тоби нашел наконец способ завоевать материнское одобрение.

Он решил пройти отбор для участия в школьном спектакле по пьесе «Счета не надо, Дэвид», — и получил главную роль. На премьере его мать сидела в первом ряду и аплодировала успеху сына. Именно в этот момент Фрида поняла, каким образом должно будет исполнится данное ей Богом обещание.

В начале 30-х годов, в период великой депрессии, кинотеатры по всей стране прибегали к различным уловкам, чтобы заполнить свои пустые залы. Разыгрывались посуда и радиоприемники, устраивались вечера лото и бинго, нанимались музыканты, игравшие на фисгармониях.

Проводили и любительские конкурсы. Фрида тщательно просматривала театральную страницу в газете, чтобы знать, где проходят конкурсы. Потом вела туда Тоби и сидела в зале, пока он представлял на сцене Эла Джолсона, Джеймса Кэгни или Эдди Кантора, и восклицала: «О небо! Какой талантливый мальчик!» Тоби почти всегда доставался первый приз.

Он стал выше ростом, но все еще оставался худеньким, серьезным мальчиком с простодушным взглядом ярко-синих глаз и лицом херувима. Стоило лишь посмотреть на него, как в голову тут же приходила мысль о невинности. Тем, кто видел Тоби, хотелось обнять его, прижать к себе, защитить его от жизни. Его любили, ему аплодировали на сцене. Впервые Тоби уразумел, в чем его предназначение; он станет звездой, он сделает это в первую очередь для матери и во вторую очередь для Бога!

Половое влечение стало пробуждаться в Тоби, когда ему исполнилось пятнадцать лет. Он занимался мастурбацией в ванной комнате, единственном месте, где мог быть уверен, что ему не помешают. Но этого оказалось недостаточно. Тоби решил, что ему нужна девушка.

Как-то раз вечером Клара Коннорс, замужняя сестра одного из школьных товарищей, подвозила его домой. Клара была хорошенькая блондинка с большой грудью, и у сидевшего рядом с ней Тоби началась эрекция. Он неуверенно потянулся к ее коленям и полез к ней под юбку, готовый моментально отдернуть руку, если она закричит. Клару это скорее позабавило, чем рассердило, но когда Тоби извлек наружу свой пенис и она увидела его размеры, то пригласила парня к себе домой на следующий день и приобщила его к радостям полового акта. Впечатление было потрясающее. Вместо намыленной руки он обрел податливое, теплое вместилище, которое пульсировало и сжимало его пенис. От стонов и криков Клары эрекция наступала снова и снова, и Тоби испытывал оргазм за оргазмом, даже не покидая этого теплого, влажного гнезда. Величина пениса всегда была для Тоби источником тайного стыда. Теперь же это вдруг стало предметом гордости. Клара не могла оставить такой феномен для себя одной, и скоро Тоби уже обслуживал с полдюжины замужних женщин в округе.

За два последующих года Тоби успел лишить девственности почти половину девушек в своем классе. Среди его одноклассников кто-то был футбольным кумиром, кто-то более красивым, чем он, кто-то богатым, но там, где их подстерегала неудача, Тоби ждал успех. Он был самым смешным, самым остроумным созданием из тех, кого эти девушки когда-либо встречали, и просто невозможно было сказать «нет» парню с таким ангельским лицом и такими мечтательными синими глазами.

Когда Тоби учился в последнем классе средней школы (ему было восемнадцать лет), его вызвали в кабинет директора. В комнате находилась мать Тоби, и лицо ее было сурово, рыдающая шестнадцатилетняя девушка-католичка по имени Айлин Хенеган и ее отец, сержант полиции, одетый в форму. Как только Тоби вошел в кабинет, он мгновенно понял, что у него большие неприятности.

— Я перейду сразу к делу, Тоби, — сказал директор. — Айлин беременна. Она говорит, что отец ребенка — ты. У тебя были с ней близкие отношения?

У Тоби вдруг пересохло во рту. Он вспомнил о том, какое большое удовольствие получила от этого Айлин, как она стонала и выпрашивала еще и еще. А теперь…

— Отвечай, щенок, сукин сын! — заорал отец Айлин. — Ты трогал мою дочь?

Тоби украдкой посмотрел на мать. То, что она здесь и видит его позор, для него самый болезненный удар. Он подвел ее, осрамил! Его поведение оттолкнет ее. Тоби решил, что если ему удастся выпутаться, если Бог поможет ему в этот единственный раз и совершит какое-нибудь чудо, то он никогда в жизни больше не прикоснется ни к одной девчонке. Он сразу же пойдет к врачу и скажет, пусть его кастрируют, чтобы он никогда больше даже не думал о сексе, и…

— Тоби… — голос матери звучал сурово и холодно. — Ты спал с этой девушкой?

Тоби сглотнул, сделал глубокий вдох и пробормотал:

— Да, мама.

— В таком случае ты женишься на ней.

Это прозвучало как окончательный приговор. Она посмотрела на плачущую девушку, глаза которой распухли от слез.

— Ты ведь этого хочешь, не так ли?

— Д-да, — всхлипнула Айлин. — Я люблю Тоби.

Девушка повернулась к Тоби.

— Они заставили меня сказать. Я не хотела называть им твое имя.

Ее отец, полицейский сержант, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Моей дочери всего шестнадцать лет. По закону это изнасилование. Я мог бы отправить его в тюрьму до конца его паршивой жизни. Но если он собирается жениться на ней…

Все повернулись и посмотрели на Тоби. Он опять сглотнул и с трудом выдавил:

— Да, сэр. Я… Мне очень жаль, что так случилось.

Пока они с матерью в молчании ехали домой, Тоби сидел рядом с ней и мучился, зная, какую причинил ей боль. Теперь ему придется искать работу, чтобы содержать Айлин и ребенка. Вероятно, он вынужден будет идти работать в мясную лавку и забыть все мечты и планы на будущее. Когда они приехали домой, мать сказала:

— Идем наверх.

Тоби пошел за ней в свою комнату, собираясь с силами в ожидании длинной нотации. Мать молча вынула чемодан и стала укладывать его одежду. Совершенно сбитый с толку, Тоби спросил:

— Что ты делаешь, мама?

— Я? Я-то ничего не делаю. А вот ты — да. Ты уезжаешь отсюда.

Она остановилась и повернулась к нему лицом.

— Неужели ты думал, что я собиралась позволить тебе испортить жизнь из-за какой-то ничтожной вертихвостки? Ладно, ты с ней переспал, и у нее будет ребенок. Это доказывает две вещи — твою человеческую натуру и ее безмозглость. Ну уж нет! Никому не позволю заманить моего сына в ловушку подобным образом. Богу угодно, чтобы ты стал большим человеком, Тоби! Ты уедешь в Нью-Йорк, а когда станешь знаменитостью, пошлешь за мной.

Он сморгнул слезы и бросился к ней в объятия, а она нежно прижала его к своей огромной груди. Тоби вдруг почувствовал растерянность и страх перед расставанием с ней. И все же в нем жило какое-то возбуждение, подъем от предвкушения новой жизни, которая начиналась для него. Он обязательно будет работать в шоу-бизнесе и станет звездой; он непременно будет знаменитым!

Глава 2

В 1939 году Нью-Йорк был театральной Меккой. Великая депрессия завершилась. Президент Франклин Рузвельт пообещал, что бояться будет нечего, кроме самого страха, что американцы станут самой процветающей нацией на земле, так оно и вышло. Все были при деньгах. На Бродвее шло тридцать спектаклей одновременно, и все с успехом.

Тоби прибыл в Нью-Йорк с сотней долларов, которую дала ему мать, и с верой, что его ждут богатство и слава, что он перевезет мать к себе, и они поселятся в пентхаусе, и она будет приходить в театр каждый вечер и смотреть, как ему аплодирует публика. А пока ему надо найти работу. Тоби обивал пороги всех бродвейских театров, рассказывая о том, в каких любительских конкурсах он побеждал и как он талантлив. Его гнали прочь. Блуждая в поисках работы, Тоби тайком пробирался в театры и ночные клубы и смотрел, как работают первоклассные артисты, особенно комики. Он видел и Бена Блю, и Джо Льюиса, и Фрэка Фея. Тоби был уверен, что в один прекрасный день он превзойдет их всех.

Когда денег осталось совсем мало, он нанялся мойщиком посуды. Матери он звонил каждую субботу утром, когда это стоило дешевле. Она рассказала Тоби, какой фурор произвел его побег.

— Жаль, что ты этого не видишь, — сожалела мать. — Полицейский приезжает сюда на патрульной машине каждый вечер. Судя по тому, как он бесится, можно подумать, что мы тут все гангстеры какие-то. Без конца спрашивает, где ты.

— А ты что ему говоришь?

— Правду. Что ты ускользнул, как вор в ночи, и что если ты когда-нибудь попадешься мне в руки, то я сама сверну тебе шею!

Тоби очень смеялся.

Летом Тоби удалось устроиться ассистентом к фокуснику, бездарному шарлатану с малюсенькими глазками, который выступал под именем Великого Мерлина. Они давали представления в нескольких второразрядных отелях в горах Катскилл, и основной работой Тоби было грузить тяжелые причиндалы из Мерлинова автофургончика, да стеречь живой реквизит, который состоял из шести белых кроликов, трех канареек и двух хомяков. Из-за того что Мерлин опасался, как бы «реквизит» не пропал, Тоби приходилось жить вместе с животными в комнатках размером с чуланчик для хранения швабр, так что все лето он находился в нестерпимой вони. Он был в состоянии полного физического истощения от перетаскивания тяжелых ящиков с хитрым устройством стенок и дна и беготни за «реквизитом», который постоянно норовил удрать. Ему было одиноко и грустно. Тоби сидел, глядя на грязные комнатушки, и спрашивал себя, что он здесь делает и каким образом все это поможет ему приобщиться к шоу-бизнесу? Он отрабатывал свои номера перед зеркалом, а вместо публики у него были запашистые зверьки Мерлина.

В одно из воскресений ближе к концу лета Тоби, как обычно, позвонил домой. На этот раз трубку снял отец.

— Это Тоби, папа. Как ты там?

Ответом было молчание.

— Алло! Куда ты исчез?

— Я не исчез, Тоби. — Что-то в голосе отца заставило Тоби зябко поежиться.

— А где мама?

— Ее вчера вечером увезли в больницу.

Тоби так сильно сжал трубку, что она чуть не переломилась в руке.

— Что с ней случилось?

— Врач сказал, что был сердечный приступ.

«Нет! Только не мама!»

— Она обязательно поправится, — требовательно сказал Тоби. — Правда ведь? — Он уже не говорил, а кричал в трубку. — Скажи, что она поправится, будь ты проклят!

С расстояния в миллион миль ему было слышно, как отец плачет.

— Она… Она умерла несколько часов назад, сынок!

Эти слова накатились на Тоби, как раскаленная добела лава, опаляя и обжигая его, пока ему не показалось, будто тело его охвачено пламенем. Отец лжет. Она не может умереть! Ведь у них договор. Тоби станет знаменитым, и мама будет рядом с ним. Он купит ей чудесный особняк, и лимузин, и меха, и бриллианты… Рыдания душили его. Он слышал, как далекий голос повторяет: «Тоби! Тоби!»

— Я еду домой. Когда похороны?

— Завтра, — сказал отец. — Но тебе нельзя приезжать сюда. Они будут ждать тебя, Тоби. Айлин скоро родит. Ее отец грозится убить тебя. Они будут подстерегать тебя на похоронах.

Значит, он не сможет даже проститься с единственным человеком на свете, которого он любил. Тоби весь тот день пролежал в постели, погрузившись в воспоминания. Образ матери рисовался ему отчетливо и живо. Вот она на кухне — что-то готовит и рассказывает ему, каким известным человеком он станет; потом в театре — она сидит в первом ряду и громко восклицает: «Mein Himmel! (о, небо! (нем.)) Какой талантливый мальчик!» Вот она смеется в ответ на его имитации и шутки. Вот укладывает его чемодан: «Когда ты станешь знаменитым артистом, я приеду к тебе». Он лежал, оцепенев от горя, и думал: «Я никогда не забуду этот день. Никогда, покуда живу. Четырнадцатое августа 1939 года. Это самый важный день в моей жизни!»

Унылое серое четырехэтажное здание больницы в Одессе, штат Техас, изнутри походило на садок для кроликов — ряды клетушек, предназначавшихся для того, чтобы распознать болезнь, облегчить страдания больного, вылечить или — случается и такое — похоронить его.

Было четыре часа утра, время тихой смерти или беспокойного сна. Время, когда персонал больницы может перевести дух и подготовиться к сражениям наступающего нового дня.

У родовспомогательной бригады в 4-й операционной возникли проблемы. То, что выглядело вначале как самые обычные роды, внезапно превратилось в ЧП. Вплоть до самого момента появления на свет ребенка миссис Карл Чински все шло нормально. Миссис Чински была здоровой женщиной в расцвете сил, а ее широкие крестьянские бедра с акушерской точки зрения не оставляли желать ничего лучшего. Схватки участились, и роды протекали по графику.

— Ягодичное предлежание, — объявил доктор Уилсон. Эти слова не вызвали никакой тревоги. Хотя лишь три процента родов проходит при ягодичном предлежании, то есть когда ребенок выходит попкой вперед, их обычно принимают без особых трудностей. Есть три типа родов при ягодичном предлежании: спонтанные, где помощь не нужна, с родовспоможением, где природе помогает акушер, и полный «обвал», когда ребенок заклинен в материнской утробе.

Доктор Уилсон удовлетворенно отметил про себя, что в этом случае роды будут спонтанные, самые простые. Он наблюдал, как появились ступни ребенка, а за ними и ножки. После еще одной потуги матери показались ляжечки ребенка.

— Мы почти у цели, — ободряюще сказал доктор Уилсон. — Потужьтесь еще разок.

Миссис Чински потужилась, но ничего не произошло. Доктор нахмурился.

— Давай еще раз. Сильнее.

Ничего.

Доктор Уилсон взялся руками за ножки ребенка и осторожно потянул. Никакого движения. Он просунул руку мимо ребенка, через узкий проход, ведущий в матку, и начал исследование. Вдруг его лоб покрылся крупными каплями пота.

— У нас проблема, — промолвил доктор Уилсон вполголоса.

Миссис Чински услышала.

— Что-то не так? — спросила она.

— Все в порядке. — Доктор Уилсон ввел руку глубже внутрь, осторожно пытаясь вытолкнуть ребенка наружу. Но тот не сдвинулся с места. Доктор чувствовал на ощупь, что пуповина прижата тельцем ребенка к тазу матери, блокируя кровоснабжение младенца.

— Стетоскоп!

Акушерка взяла инструмент и приложила его к животу матери, слушая сердцебиение ребенка.

— Упало до тридцати, — сообщила она. — И есть заметная аритмия.

Пальцы доктора Уилсона двигались внутри тела матери, ощупывая, исследуя, словно это были щупальца, управляемые на расстоянии его мозгом.

— Я плохо слышу сердцебиение плода! — В голосе акушерки звучала тревога. — Сердцебиение отсутствует!

У них был умирающий внутри матки ребенок. Оставалась еще слабая надежда на то, что младенца удастся оживить, если они успеют вовремя его извлечь. Оставалось не более четырех минут, чтобы вынуть ребенка, очистить его легкие и заставить крохотное сердечко снова забиться. За пределами четырех минут мозг новорожденного подвергнется обширным и необратимым повреждениям.

— Засеките время! — приказал доктор Уилсон.

Все, кто находился в операционной, инстинктивно глянули вверх, когда стрелки электрических часов на стене, щелкнув, встали на цифру 12, а большая красная секундная стрелка пошла на первый круг.

Родовспомогательная бригада начала действовать. К столу подкатили баллон с дыхательной смесью для неотложной помощи, а доктор Уилсон в это время пытался сдвинуть с места застрявшего ребенка. Он начал манипуляцию Брехта, стараясь раскачать ребенка и повернуть его плечи так, чтобы он мог пройти через вагинальное отверстие. Все безрезультатно.

Студентка-практикантка, собирающаяся стать медсестрой, которая впервые видела, как принимают роды, вдруг почувствовала дурноту и выбежала в коридор.

Перед дверью в операционную стоял Карл Чински и нервно мял шляпу в своих мозолистых ручищах. Сегодня самый счастливый день в его жизни. Он был плотник по профессии, человек простой, веривший в ранние браки и большие семьи. Этот ребенок у них первенький, и он с трудом сдерживал свое волнение. Чински очень любил свою жену и знал, что без нее пропадет. Он думал о жене в тот момент, когда практикантка пулей вылетела из операционной, и крикнул ей:

— Как у нее дела?

Потрясенная увиденным молоденькая сестра, мысли которой были заняты ребенком, выпалила:

— Она умерла, умерла!

И бросилась прочь, чувствуя, что ее сейчас вырвет.

Лицо Чински побелело. Он схватился за грудь и стал судорожно хватать ртом воздух. Когда его доставили в палату реанимации, помочь ему уже было нельзя.

В операционной доктор Уилсон работал как машина, наперегонки со стрелкой часов. Он мог ввести руку внутрь, прикоснуться к пуповине и ощутить ее зажатость, но освободить ее никак не удавалось. Каждый его нервный импульс требовал, чтобы он вытянул наполовину родившегося ребенка силой, но ему приходилось видеть, что бывало с младенцами, которым помогали появиться на свет таким образом. Миссис Чински теперь стонала в полубеспамятстве.

— Тужтесь, миссис Чински. Сильнее! Ну!

Все напрасно. Доктор Уилсон взглянул на часы. Прошло две минуты драгоценного времени после полного прекращения циркуляции крови в мозгу ребенка. Перед доктором Уилсоном встала еще одна проблема: что делать, если ребенка удастся спасти после того, как истекут четыре минуты? Оставить его жить, чтобы он превратился в растительный организм? Или дать ему умереть быстро и без страданий? Он отогнал эту мысль и ускорил темп работы. Закрыв глаза и работая на ощупь, Уилсон целиком сосредоточился на том, что происходило внутри тела женщины. Он применил манипуляцию Морисо-Смелли-Ве — сложную серию движений, направленных на то, чтобы ослабить зажатость и освободить тельце ребенка. И вдруг сдвиг произошел. Он почувствовал, как ребенок стронулся с места.

— Щипцы Пайпера!

Акушерка быстро вложила ему в руку специальные щипцы, и доктор Уилсон ввел их внутрь и наложил на голову ребенка. Еще мгновение — и голова вышла наружу.

Ребенок появился на свет.

Раньше это всегда был момент триумфа: появившееся на свет создание, краснолицее и орущее, протестовало против той бесцеремонности, с какой его выгоняли из покойного и темного материнского лона на свет и холод.

Но с этим ребенком все обстояло иначе. Девочка была синеватого цвета и не двигалась.

Доктор взглянул на часы. Оставалось полторы минуты. Каждое движение теперь стало быстрым и автоматическим — результат многолетней практики. Обернутые марлей пальцы очистили зев ребенка, открыв воздуху доступ к отверстию гортани. Уилсон уложил ребенка на спину. Акушерка подала ему небольшой ларингоскоп, соединявшийся с электрическим отсасывающим устройством. Введя инструмент, он кивнул, и сестра щелкнула выключателем. Послышался ритмичный сосущий звук, производимый аппаратом.

Доктор Уилсон бросил взгляд на часы.

Осталось двадцать секунд. Сердцебиение отсутствует.

Пятнадцать… четырнадцать… Сердцебиение отсутствует.

Приближался момент, когда надо будет принять решение. Может быть, они и так опоздали, и повреждения мозга уже не избежать. В этих делах никогда нельзя быть полностью уверенным. Ему приходилось видеть больничные палаты, полные несчастных созданий с телом взрослого человека и разумом ребенка, а то и хуже.

Десять секунд. Пульса нет, даже тоненькой ниточки, которая дала бы ему надежду.

Пять секунд. Уилсон принял решение и надеялся, что Бог поймет и простит его. Он отсоединит провод, скажет, что ребенка спасти было невозможно. Никто не усомнится в его действиях. Он еще раз пощупал кожу ребенка. Она была холодной и липкой.

Три секунды.

Доктор смотрел на ребенка, и ему хотелось плакать. Такая жалость. Девочка-то хорошенькая. Она бы выросла и стала красивой женщиной. Интересно, как могла бы сложиться у нее жизнь. Вышла бы замуж и нарожала детей? Или стала бы художницей, или учительницей, или служащей в какой-нибудь компании? Была бы богатой или бедной? Счастливой или несчастной?

Одна секунда. Сердце не бьется.

Ноль секунд. Сердце не бьется.

Ноль секунд.

Уилсон протянул руку к выключателю, и в этот момент сердце ребенка забилось. Одно неуверенное, неровное сокращение, еще одно, и вот уже сердцебиение стабилизировалось, стало сильным и ровным. Находившиеся в операционной отреагировали одобрительными возгласами и поздравлениями. Доктор Уилсон их не слушал.

Его взгляд был прикован к часам на стене.

Мать назвала ее Жозефиной, в честь живущей в Кракове бабушки. Второе имя было бы слишком претенциозным для дочери польки-белошвейки из Одессы, штат Техас.

По непонятным для миссис Чински причинам доктор Уилсон настоял на том, чтобы через каждые шесть недель Жозефину приносили в больницу на осмотр. Заключение каждый раз было одним и тем же: с ней, по-видимому, все было нормально.

Только время покажет.

Глава 3

В День труда летний сезон в горах Катскилл закончился, и Великий Мерлин остался без работы, а вместе с ним и Тоби. Теперь он волен идти куда хочет. Но куда? У него не было ни дома, ни работы, ни денег. Решение явилось само собой, когда одна дама из отдыхающих предложила заплатить ему двадцать пять долларов, если он отвезет на машине ее с тремя маленькими детьми из Катскиллов в Чикаго.

Тоби уехал, не попрощавшись ни с Великим Мерлином, ни с его вонючим реквизитом.

Чикаго в 1939 году был процветающим, открытым городом. Здесь все имело свою цену, и тот, кто знал что почем, мог купить все, что угодно — женщин, наркотики, политических деятелей. Здесь работали сотни ночных клубов на любой вкус. Тоби обошел их все до одного, начиная с большого и наглого «В Париже» и кончая небольшими барами на Раш-стрит. Ответ он получал везде один и тот же. Никто не хотел нанимать сопливого юнца в качестве комика. Время Тоби истекало. Пора ему было браться за осуществление того, о чем мечтала мама.

Скоро ему исполнится девятнадцать лет.

Один из клубов, в которых околачивался Тоби, назывался «По колено». Публику там развлекали трое уставших музыкантов, опустившийся и всегда пьяный пожилой комик и две выступавшие в стриптизе девицы, Мери и Джери, которые в афишах представлялись как сестры Перри и, что самое смешное, действительно были сестрами. Они находились в возрасте между двадцатью и тридцатью годами и смотрелись довольно привлекательно, невзирая на налет дешевизны и неряшливости. В один из вечеров Джери подошла к стойке бара и уселась рядом с Тоби. Он улыбнулся и вежливо сказал:

— Мне нравится ваш номер.

Джери повернулась, чтобы взглянуть на него, и увидела простоватого парнишку с детским лицом, слишком юного и слишком бедно одетого, чтобы представлять для нее интерес. Она равнодушно кивнула и хотела было уже отвернуться, но тут Тоби встал. Джери уставилась на красноречивую выпуклость на его брюках, потом повернулась и еще раз взглянула в простодушное мальчишеское лицо.

— Господи, неужели это все настоящее?

Он усмехнулся:

— Есть только один способ это узнать.

В три часа ночи Тоби был в постели с обеими сестрами Перри.

Все было тщательно спланировано. За час до начала шоу Джери привела пожилого комика, который был азартным игроком, в одну квартиру на Дайверси-авеню, где шла игра в кости. Увидев это, он облизнул губы и сказал:

— Мы можем задержаться здесь только на минутку.

Через тридцать минут, когда Джери потихоньку ушла, комик бросал кости и вопил словно маньяк: «Восьмерка из-за пригорка, сукин ты сын!» Он уже погрузился в какой-то фантастический мир, где и успех, и звездный взлет, и богатство — все зависело от того, как выпадут кости.

А в это время в баре клуба «По колено» сидел аккуратно одетый Тоби и ждал.

Когда нужно было начинать шоу, а комик не появился, владелец клуба просто рвал и метал.

— С этим ублюдком на этот раз покончено, слышите? На пушечный выстрел его больше к клубу не подпущу!

— Я вас не осуждаю, — осторожно сказала Мери. — Но вам везет. Там в баре сидит новый комик. Он только что из Нью-Йорка.

— Что такое? Где он? — Хозяин окинул Тоби удивленным взглядом. — Ну и дела. А где же его нянька? Это же младенец!

— Он колоссален! — заявила Джери на полном серьезе.

— Попробуйте его, — добавила Мери. — Что вы теряете?

— Своих чертовых клиентов, вот что!

Пожав плечами, хозяин подошел к Тоби.

— Так значит, ты комик, да?

— Ага, — небрежно ответил Тоби. — Я только что отстрелялся в Катскиллах.

Хозяин с минуту изучающе смотрел на него.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать два, — соврал Тоби.

— Трепло ты. Ладно. Давай вон туда. И если провалишься с треском, то уж точно не доживешь до двадцати двух.

Вот оно! Мечта Тоби Темпла наконец сбылась. Он стоял в свете прожектора, оркестр играл ему туш, а публика, его публика, сидела там и ждала его, чтобы узнать и полюбить. Он почувствовал такой сильный прилив нежности, что у него перехватило горло. Ему казалось, будто он и публика составляют одно целое, будто они связаны каким-то чудесным, волшебным шнурком. На мгновение он подумал о матери, подумал с надеждой, что оттуда, где она сейчас, ей виден его триумф. Музыка смолкла. Тоби начал свой номер.

— Добрый вечер, счастливчики! Меня зовут Тоби Темпл. Как вас зовут, я думаю, вы знаете…

Молчание.

Он продолжал:

— Слыхали про нового главаря мафии в Чикаго? Он со странностями. Теперь Поцелуй Смерти будет включать обед и танцы.

Никто не засмеялся. Они смотрели на него холодно и враждебно, и Тоби почувствовал, как страх запустил когти в его внутренности. Его тело вдруг покрылось потом. Чудесная связь с публикой исчезла.

Он шел напролом.

— У меня только что кончился ангажемент в одном театре в Мэне. Это такая лесная глухомань, что директором театра там работал медведь.

Молчание. Они ненавидели его.

— Мне не сказали, что здесь будет сборище глухонемых. Я чувствую себя, как ответственный за развлекательную программу на «Титанике». У вас здесь как в том случае: поднимаешься по трапу на борт и видишь, что корабля-то нет.

Они начали шикать. Через две минуты после начала номера хозяин бешено замахал музыкантам, и те громко заиграли, заглушив голос Тоби. Он стоял, широко улыбаясь, и слезы жгли ему глаза.

Ему хотелось дико заорать на них.

Миссис Чински разбудил крик — пронзительный, жуткий в ночной тишине, и, только когда женщина окончательно проснулась, она поняла, что кричит малышка. Она бросилась в другую комнату, где находилась детская. Жозефина перекатывалась с боку на бок, с посиневшим от судорог личиком. В больнице врач сделал малышке внутривенную инъекцию транквилизатора, и она спокойно уснула. Доктор Уилсон, с помощью которого Жозефина появилась на свет, тщательно обследовал ее и не нашел никаких отклонений. Но ему было не по себе. Он никак не мог забыть часы на стене операционной.

Глава 4

Водевиль процветал в Америке с 1881 до 1932 года, когда закрылся театр «Палас». Водевиль служил тренировочным полигоном для всех честолюбивых молодых комиков; это была арена, где они оттачивали свое остроумие в схватках с враждебно настроенной язвительной публикой. Однако те из комиков, кто выходил победителем из этих схваток, двигались дальше по пути к славе и богатству. Эдди Кантор и У.К.Филдс, Джолсон и Бенни, Эббот и Костелло, Джессел и Бернс, братья Маркс и десятки других. Водевиль был кормушкой, постоянным источником дохода, но когда он вышел из моды, комикам пришлось обратиться к другим сферам деятельности. Наиболее популярных из них пригласили участвовать в радиоревю и вести собственные программы; кроме того, они выступали в известных ночных клубах по всей стране. В совсем иной ситуации оказались молодые, стремящиеся пробиться комики вроде Тоби. Они тоже работали в ночных клубах, но это был совершенно другой мир. Он назывался «Клозетным турне», которое проходило в грязных кабаках по всей стране, где собиралась неопрятная публика, которая дула пиво, громко рыгала на представлениях стриптиза и проваливала комиков ради спортивного интереса. Артистическими уборными служили зловонные туалеты, где пахло остатками пищи, пролитой выпивкой, мочой и дешевыми духами. Гонорар варьировался от несъедобного обеда до пяти, десяти, а иногда и пятнадцати долларов за вечер, в зависимости от реакции публики.

Тоби Темпл выступал во всех подобных заведениях, и они стали его школой. Города были разными, но заведения одни и те же, и воняло в них одинаково, и враждебность публики была неизменной. Если им не нравился артист, то они швыряли в него бутылки из-под пива, всячески донимали его на протяжении всего выступления и свистом сгоняли со сцены. Это была суровая школа, но это была и полезная школа, потому что она научила Тоби всем уловкам выживания. Он наловчился обращаться с подвыпившими туристами и трезвыми хулиганами и никогда не путать их между собой; определять потенциального дебошира и успокаивать его, попросив позволения отхлебнуть от его выпивки или воспользоваться его салфеткой, чтобы вытереть лоб.

Острый язык Тоби давал ему возможность получать работу в местах с такими названиями, как «Озеро Киамеша», «Шаванга Лодж» и «Эйвон». Он выступал в «Уайлдвуде», «Нью-Джерси», «Сынах Италии» и «Лосиной усадьбе».

И все время учился.

Номер Тоби состоял из пародий на популярные песни, подражаний Кларку Гейблу, Кэри Гранту, Хамфри Богарту и Джеймсу Кэгни и материала, украденного у комиков с громкими именами, которые могли позволить себе пользоваться услугами высокооплачиваемых писателей. Все начинающие комики крали материал для своих номеров, да еще и хвастались этим. «Я делаю Джерри Лестера, — заявлял молодой артист, имея в виду, что использует его материал, — И смотрюсь вдвое лучше, чем он». «Я работаю Мильтона Берля». «Видели бы вы моего Реда Скелтона».

Так как материал давал ключ к успеху, они крали лишь у самых лучших.

Тоби готов был пробовать что угодно. Например, он устремлял на безразличные, жесткие лица публики мечтательный взгляд своих синих глаз и спрашивал: «Вы когда-нибудь видели, как писает эскимос?» Затем подносил руки к ширинке, и оттуда сыпались кубики льда.

Или Тоби надевал тюрбан и заворачивался в простыню. «Абдул, заклинатель змей», — нараспев произносил он и начинал играть на флейте, а из плетеной корзинки выползала кобра, двигаясь в такт музыке и повинуясь проволочкам, за которые тянул Тоби. Телом змеи была груша спринцовки, а головой — ее наконечник. Среди публики всегда находился кто-то, кому это казалось смешным.

У него были десятки номеров. Ему приходилось быстро переключаться с одного на другой, пока в него не начинали лететь бутылки.

И где бы он ни работал, во время его выступления всегда слышался звук спускаемой в туалете воды.

Тоби путешествовал по стране на автобусах. Приехав в очередной город, он обычно устраивался в самом дешевом отеле или пансионе и начинал свой экскурс по ночным клубам и барам. Он укреплял картонными стельками подошвы своих ботинок и белил воротнички рубашек мелом, чтобы сэкономить на стирке. Все города казались невыносимо скучными, кормили там всегда плохо, но больше всего он страдал от одиночества. Время от времени он писал отцу, но делал это скорее из чувства долга, а не оттого, что любил его. Тоби отчаянно нуждался в ком-нибудь, с кем он мог бы поговорить, поделиться своей мечтой, кто мог бы понять его.

Он наблюдал, как добившиеся успеха эстрадные артисты выходят из известных клубов со своей свитой и с шикарными девочками и отъезжают в сверкающих лимузинах. Тоби завидовал им. Когда-нибудь …

Но хуже всего ему было в те моменты, когда он терпел фиаско, когда его освистывали посреди номера и выбрасывали вон. В эти мгновения Тоби ненавидел сидящих в зале людей, готов был убить их. Дело было не только в том, что он потерпел неудачу, а в том, что он потерпел неудачу на самом дне. Ниже ему падать было некуда, он уже был там. Он забивался в свою гостиничную комнату, плакал и умолял Бога оставить его в покое, лишить его желания выходить перед публикой и развлекать ее. «Боже, — молил он, — сделай так, чтобы мне захотелось стать продавцом в обувном магазине или мясником. Все, что угодно, лишь бы не это!» Его мать ошиблась. Он не был Божьим избранником. Ему никогда не стать знаменитым. Завтра он найдет себе какое-нибудь другое занятие. Будет работать в конторе с девяти до пяти и жить как нормальный человек.

А на следующий вечер Тоби вновь был на сцене: подражал, сыпал остротами, пытаясь завоевать расположение зрителей, не дать им озлобиться и наброситься на него.

Он улыбался им своей простодушной улыбкой и говорил: «Этот человек очень любил свою утку и как-то раз взял ее с собой в кино. Кассирша возмутилась: «С уткой сюда нельзя!» Тогда он зашел за угол, запихнул утку спереди в брюки, купил билет и прошел в зал. Утка начала беспокойно возиться, и человек расстегнул ширинку, чтобы птица могла высунуть голову. Ну, а рядом с ним сидела дама с мужем. Вдруг она поворачивается к мужу и говорит: «Ральф, этот тип рядом со мной выложил наружу свой пенис». А Ральф ей: «Он что, пристает к тебе?» Она: «Нет». «Ну и прекрасно! Тогда не обращай внимания и смотри фильм». Через несколько минут жена снова толкает мужа в бок: «Ральф, его пенис…» Муж: «Я же сказал тебе — не обращай внимания». Жена: «Не могу — он клюет мою воздушную кукурузу!»

У Тоби были разовые выступления в клубе «Три-шесть-пять» в Сан-Франциско, в «Вешалке Руди» в Нью-Йорке и в заведении «Кин Ва Ло» в Толедо. Он выступал на съездах водопроводчиков и на банкетах игроков в кегли.

И учился.

Он давал и четыре, и пять представлений в день в небольших театрах, называвшихся «Гемма» или «Одеон», «Эмпайр» или «Стар».

И учился.

Одна из истин, усвоенных в конце концов Тоби Темплом, состояла в том, что он мог провести весь остаток жизни на кругах «Клозетного турне», оставаясь безвестным и непризнанным. Но тут произошло событие, которое временно отодвинуло эту проблему на второй план.

Холодным воскресным днем в начале декабря 1941 года Тоби участвовал в эстрадных представлениях в театре Дьюи на четырнадцатой улице в Нью-Йорке. Давалось пять представлений в день, в программе каждого стояло восемь номеров, и часть выполняемой Тоби работы заключалась в том, чтобы их объявлять. Первое представление прошло хорошо. Во время второго представления, когда Тоби объявил номер семьи японских акробатов «Летающие Каназава», публика начала их освистывать. Тоби отступил за кулисы. «Что за черт? Какая муха их укусила?!» — удивился он.

— Господи, ты разве не слышал? Несколько часов назад япошки напали на Пирл-Харбор, — объяснил ему режиссер.

— Ну и что? — возмутился Тоби, — Вы посмотрите на этих парней — они здорово работают.

Во время следующего представления, перед номером японцев, Тоби вышел на сцену и объявил: «Дамы и господа, мне доставляет большое удовольствие представить вам только что прибывших после триумфальных выступлений в Маниле «Летающих филипинцев»! Едва увидев на сцене японскую труппу, публика принялась шикать. Дальше Тоби последовательно превращал их в «Веселых гавайцев», «Монгольских мастеров» и наконец в «Эскимоских летунов». Но спасти их так и не смог. Как, впрочем, и себя самого. Когда вечером этого дня он позвонил отцу, то узнал, что дома его ждет письмо. Оно начиналось словом «Привет!» и было подписано президентом. Шесть недель спустя Тоби принял присягу в рядах армии Соединенных Штатов. В день присяги в голове у него так стучало, что он едва был в состоянии произнести слова клятвы.

Маленькая Жозефина страдала частыми головными болями. Когда они начинались, ей казалось, будто две огромные ладони давят ей на виски. Она старалась не плакать, чтобы не расстраивать маму. Миссис Чински очень пристрастилась к религии. В глубине души она всегда считала, что каким-то образом она сама и ее малышка послужили причиной смерти мужа. Как-то раз она забрела на собрание религиозной секты, где священник громовым голосом вещал: «Вы все погрязли в грехе и пороке. Господь, который держит вас над бездной ада, словно гадкое насекомое над огнем, питает к вам отвращение. Вы все висите на тонкой ниточке, вы прокляты все до одного, и пламя Его гнева сожжет вас, если не раскаетесь!» Миссис Чински сразу же почувствовала себя лучше, ибо поняла, что слышит слово Господне.

«Это нам наказание от Бога за то, что мы убили твоего отца», — часто говорила Жозефине мать, и хотя девочка была слишком мала, чтобы понимать значение этих слов, она все же усвоила, что сделала что-то дурное, и ей хотелось узнать, что это было, потому что тогда она могла бы попросить у мамы прощения.

Глава 5

Война показалась Тоби Темплу кошмарным сном.

В армии он стал никем, просто порядковым номером, одетым в военную форму, — как миллионы других, безликих, безымянных, безвестных.

Его направили в лагерь начальной подготовки в Джорджии, а потом перебросили в Англию, где его часть должна была дислоцироваться в одном из лагерей в Суссексе. Тоби сказал сержанту, что ему хотелось бы поговорить с генералом. Но добрался он только до капитана. Капитана звали Сэм Уинтерс. Это был смуглолицый молодой человек чуть старше тридцати лет, с умными глазами.

— В чем проблема, рядовой?

— Вот какое дело, капитан, — начал Тоби. — Я эстрадный артист. Работаю в шоу-бизнесе. Этим я и занимался до армии.

Капитан Уинтерс улыбнулся его серьезности.

— А что именно вы делаете? — спросил он.

— Всего понемножку, — ответил Тоби. — Я пародирую, подражаю и…

Он увидел выражение глаз капитана и неловко закончил:

— И всякое такое.

— Где же вы работали?

Тоби начал было рассказывать, потом остановился. Бесполезно. Ведь на капитана произвели бы впечатление только такие места, как Нью-Йорк и Голливуд.

— Да нигде из тех мест, о которых вы могли бы слышать, — ответил Тоби. Он подумал, что даром теряет время.

Капитан Уинтерс сказал:

— Это не от меня зависит, но я посмотрю, что можно сделать.

— Да, конечно. Большое спасибо, капитан. — Тоби отдал честь и вышел.

Сэм Уинтерс сидел за своим письменным столом и думал о Тоби еще долго после того, как тот ушел. Сэм поступил на военную службу, потому что считал, что в этой войне надо сражаться и обязательно победить. В то же время он ненавидел ее за то, что она делала с молодыми ребятами вроде Тоби Темпла. Но если у парня действительно талант, то он рано или поздно все равно проявится, потому что талант — это как нежный цветок, растущий под скальной породой. В конечном счете ничто не может помешать ему пробиться на поверхность и расцвести. Сэм Уинтерс ушел с прекрасной работы кинопродюсера в Голливуде, чтобы пойти в армию. Он поставил несколько имевших успех картин для студии «Пан-Пацифик» и видел десятки подающих надежды молодых людей, подобных Тоби Темплу, которые приходили и уходили. Они по меньшей мере заслуживают того, чтобы дать им шанс. В этот день, ближе к вечеру, он поговорил о Тоби с полковником Бичем.

— Я думаю, надо, чтобы его прослушали в «Специальном обслуживании», — сказал капитан Уинтерс. — У меня такое чувство, что он может понравиться. Видит Бог, нашим парням скоро станет не лишним даже самое незначительное развлечение.

Полковник пристально посмотрел на капитана Уинтерса снизу вверх и невозмутимо произнеся:

— Хорошо, капитан. Пришлите мне докладную записку по этому вопросу.

Он посмотрел вслед уходящему капитану Уинтерсу. Бич был профессиональным военным, выпускником Уэст-Пойнта и сыном выпускника Уэст-Пойнта. Полковник с презрением относился ко всем штатским, а капитан Уинтерс был с его точки зрения, штатским. Тот факт, что человек носит военную форму с капитанскими нашивками, еще не делает из него солдата. Когда полковник Бич получил докладную записку капитана Уинтерса о Тоби Темпле, он лишь взглянул на нее, а затем решительно черкнул наискось: «В просьбе отказать» — и поставил свои инициалы.

Теперь он был удовлетворен.

Чего Тоби особенно не хватало, так это аудитории. Ему надо было оттачивать свое умение. Он рассказывал анекдоты, показывал пародии и подражания при каждом удобном случае. В качестве аудитории ему одинаково годились и двое рядовых, несущие вместе с ним караульную службу где-нибудь в безлюдном поле, и целый автобус солдат по пути в город, и мойщик посуды на кухне. Тоби необходимо было рассмешить их, заслужить их аплодисменты.

Однажды капитан Сэм Уинтерс наблюдал, как Тоби демонстрировал один из своих номеров в зале отдыха. Уинтерс подошел к нему потом и сказал:

— Жаль, что с вашим переводом ничего не вышло, Темпл. Я думаю, что у вас есть талант. Когда будете в Голливуде, разыщите меня.

Усмехнулся и добавил:

— Разумеется, если я все еще буду там работать.

На следующей неделе батальон Тоби отправился на фронт.

В последующие годы, когда Тоби думал о войне, ему вспоминались отнюдь не сражения. В Сен-Ло он имел грандиозный успех, имитируя пение Бинга Кросби под пластинку с его записью. В Ахене он пробрался в госпиталь и два часа рассказывал раненым анекдоты, пока его не вытурили медсестры. Он с удовольствием вспоминал, как один солдат так смеялся, что у него разошлись все швы. А в Меце он с треском провалился, хотя чувствовал, что причина была не в нем, просто публика нервничала из-за летавших над головой нацистских самолетов.

Участие Тоби в боях было чисто случайным. Он получил благодарность за храбрость при взятии немецкого командного пункта. В сущности, Тоби не имел ни малейшего представления о том, что происходило. Он «работал» под Джона Уэйна и так увлекся, что все закончилось прежде, чем он успел испугаться.

Для Тоби единственным действительно важным делом было играть для публики. В Шербурге он с парой друзей отправился в бордель, и пока те были наверху, он в гостиной устроил представление для мадам и двух ее девиц. Когда он закончил свой номер, мадам предложила ему подняться наверх и развлечься за счет заведения.

Такой была для Тоби война. Как оказалось, не такой уж страшной, и время летело быстро. Когда война закончилась, шел 1945 год, и Тоби было почти двадцать пять лет. Внешне он не постарел ни на один день. У него было все то же милое лицо с неотразимыми синими глазами и та же беспомощно-наивная манера держаться.

Вокруг только и разговоров было, что о возвращении домой. Одного ждала в Канзас-Сити невеста, другого — мать с отцом в Бейонне, третьего — свое дело в Сент-Луисе. Тоби не ждал никто.

Он решил ехать в Голливуд. Богу пора было исполнить обещанное.

«Знаете ли вы Бога? Видели ли вы лик Иисуса? Я видел Его, братья и сестры, и я слышал голос Его, но Он говорит лишь с теми, кто преклоняет перед Ним колени и кается в грехах своих. Господь отворачивается от упорствующих. Тетива гнева Божьего натянута, и пылающая стрела Его праведной ярости нацелена в ваши порочные сердца, и в любую минуту Он спустит тетиву, стрела Его возмездия поразит ваши сердца! Обратитесь к нему теперь, пока еще не слишком поздно!»

Полными ужаса глазами Жозефина смотрела на потолок палатки, ожидая увидеть летящую в нее огненную стрелу. Она ухватилась за материнскую руку, но мать даже не заметила этого. Лицо ее пылало, глаза сверкали религиозным пылом.

«Восхвалим Иисуса!» — взревела паства.

Молитвенные собрания происходили в огромной палатке на окраине Одессы, и миссис Чински каждый раз брала туда с собой Жозефину. Трибуной проповеднику служил деревянный помост, поднятый на шесть футов над землей. Непосредственно перед помостом располагалась загородка, куда помещали грешников для покаяния и обращения. Дальше за загородкой шли бесконечные ряды жестких деревянных скамей, до отказа заполненных поющими, неистовствующими искателями спасения, которых угрозы адского огня и вечных мук повергали в благоговейный ужас. Это было устрашающее зрелище для шестилетнего ребенка. Среди проповедников находились фундаменталисты, трясуны, пятидесятники, методисты и адвентисты — и все они грозили адским огнем и вечными муками.

«На колени, о вы, грешники, и трепещите перед могуществом Иеговы! Ибо ваши злодеяния разбили сердце Иисуса Христа, и за это вас настигнет возмездие через гнев Отца Его! Взгляните вокруг себя, на лица этих детей, зачатых в похоти и проникнутых грехом».

И маленькая Жозефина сгорала от стыда, чувствуя, будто все смотрят на нее. Когда у нее начинала сильно болеть голова, Жозефина знала, что это наказание, ниспосланное ей Богом. Она молилась каждый вечер о том, чтобы голова перестала болеть, и тогда она будет знать, что Бог простил ее. Ей хотелось узнать, что же она сделала такого плохого.

«И я воспою аллилуйю, и вы воспоете аллилуйю, и мы все воспоем аллилуйю, когда приедем Домой».

«Спиртное — это кровь Дьявола, табак — его дыхание, а блуд — его услада. Вы виновны в сделке с Сатаной? Тогда гореть вам вечно в аду и терпеть вечные муки, ибо грядет Люцифер по души ваши!»

И Жозефина дрожала, дико озираясь и намертво вцепившись в деревянную скамью, чтобы Дьявол не мог утащить ее.

Они пели: «Я хочу попасть на Небо, где нас ждет покой желанный». А маленькая Жозефина пела то, что ей слышалось: «Я хочу попасть на Небо, где дождем помоет славно».

После громовых проповедей наступало время чудес. Жозефина, замирая от любопытства и страха, смотрела на процессию калек, мужчин и женщин, которые ковыляли, ползли и ехали в каталках к загону для грешников, где проповедник возлагал на них руки и молил силы небесные об исцелении несчастных. Они отбрасывали прочь свои посохи и костыли, некоторые из них начинали истерически вопить что-то на непонятном языке, и Жозефина съеживалась от страха.

Молитвенные собрания всегда заканчивались сбором пожертвований. «Иисус видит вас, а скупость Ему ненавистна». После этого все расходились. Но страх еще долго не покидал Жозефину.

В 1946 году в городе Одесса, штат Техас, жили две категории людей: «нефтяные люди» и «остальные». «Нефтяные люди» не презирали «остальных» — они их просто жалели, потому что наверняка Бог хотел, чтобы у всех были личные самолеты, «кадиллаки» и плавательные бассейны и чтобы все могли устраивать вечера с шампанским для сотни гостей. Поэтому он и зарыл в Техасе нефть.

Жозефина Чински не знала, что принадлежит к «остальным»! В шесть лет она была красивой девчушкой: блестящие черные волосы, темно-карие глаза и чудесное овальное личико. Мать Жозефины, искусная портниха, работала на богатых людей города и часто брала с собой Жозефину, когда шла на примерку к «нефтяным леди» и превращала рулоны тончайшей ткани в потрясающие вечерние туалеты. «Нефтяным людям» нравилась Жозефина — вежливая и симпатичная девочка, и они были довольны собой, своей демократичностью, позволяя ребенку из бедной семьи общаться с их собственными детьми. Жозефина была не похожа на польку, и, хотя они никогда бы не приняли ее в члены своего клуба, этим людям доставляло удовольствие наделить ее гостевыми привилегиями. Жозефине было позволено играть с «нефтяными детьми», пользоваться их велосипедами, пони и стодолларовыми куклами. Так получилось, что она стала жить двойной жизнью. Одна ее жизнь была дома, в маленьком дощатом оштукатуренном коттедже с обшарпанной мебелью, уборной во дворе и криво висящими дверями. Другая же жизнь девочки протекала в больших красивых особняках колониального стиля, окруженных обширными сельскими угодьями. Если Жозефине случалось остаться на ночь в доме Сисси Топпинг или Линди Фергюсон, то ей одной отводили большую спальню, а завтрак подавали горничные. Жозефина любила встать среди ночи, когда все спали, сойти вниз и рассматривать наполнявшие дом прекрасные вещи, чудесные картины, тяжелое серебро с монограммами. Она рассматривала их и гладила, говоря себе, что когда-нибудь и она будет жить в великолепном доме, в окружении красоты.

Но и в той, и в другой жизни Жозефина чувствовала себя одинокой. Она боялась рассказывать матери о своих головных болях и страхе перед Богом, так как ее мать превратилась в мрачную фанатичку, одержимую Божьей карой, желающую этой кары. А с «нефтяными людьми» Жозефина не хотела обсуждать свои проблемы, так как они желали видеть ее такой же жизнерадостной и веселой, как они сами.

В день, когда Жозефине исполнилось семь лет, универмаг Брюбейкера объявил фотоконкурс на «самого красивого ребенка» Одессы. Конкурсный снимок надо было сделать в фотоотделе магазина. Для приза изготовили золотой кубок, на котором потом должны будут выгравировать имя победителя. Кубок выставили в витрине магазина, и Жозефина каждый день проходила мимо, чтобы посмотреть на него. Еще никогда в жизни она ничего так сильно не желала получить, как этот приз. Мать Жозефины не разрешила ей участвовать в конкурсе. «Тщеславие — это зеркало Дьявола», — заявила она, но одна из «нефтяных дам», которой нравилась Жозефина, заплатила за ее снимок. С этого момента девочка решила, что золотой кубок будет принадлежать ей. Она представляла себе, как он стоит у нее на туалетном столике и она тщательно протирает его каждый день. Когда Жозефина узнала, что прошла в финал, она так разволновалась, что не смогла пройти в школу. Она весь день пролежала в постели с расстройством желудка, не в силах вынести такого счастья. Впервые в жизни у нее будет какая-то красивая вещь.

На другой день Жозефина узнала, что выиграла конкурс Тина Хадсон, принадлежавшая к «нефтяным детям». Тина была далеко не так хороша, как Жозефина, но ее отец оказался членом совета директоров того концерна, который владел универмагом Брюбейкера.

Когда Жозефина услышала эту новость, у нее так разболелась голова, что ей хотелось кричать от боли. Она боялась, как бы Богу не стало известно, как много значил для нее этот золотой кубок, но Он, должно быть, все-таки узнал, потому что головные боли продолжались. По ночам она плакала в подушку, чтобы мать не могла ее услышать.

Через несколько дней после окончания конкурса Жозефину пригласили погостить к Тине домой на субботу и воскресенье. Золотой кубок стоял на каминной полке у Тины в комнате. Жозефина долго на него смотрела.

Когда Жозефина вернулась домой, кубок был спрятан у нее в чемоданчике. Он все еще был там, когда мать Тины приехала за ним.

Мать Жозефины задала ей жестокую порку розгой из длинного зеленого ивового прута. Но девочка не рассердилась за это на нее.

Те несколько минут, что Жозефина держала в руках чудесный золотой кубок, стоили любой боли.

Глава 6

Город Голливуд, штат Калифорния, в 1946 году был всемирной киностолицей, полюсом притяжения для талантов, алчности, красоты и надежды. Этот город мог сделать тебя звездой за одну ночь; он был и царством жуликов, и борделем, и апельсиновой рощей, и святилищем. Он напоминал волшебный калейдоскоп, где взгляду каждого смотрящего виделась своя собственная картина.

Для Тоби Темпла Голливуд был местом, куда он мечтал попасть. Он явился сюда, имея при себе армейский вещевой мешок и триста долларов наличными, и поселился в дешевом пансионе на бульваре Кахуэнга. Тоби знал о Голливуде все. Действовать надо было быстро, пока не кончились деньги. Тоби отправился в галантерейный магазин на Вайнстрит, заказал новый гардероб и с двадцатью долларами, оставшимися у него в кармане, вошел раскованной походкой в ресторан «Голливудская коричневая шляпа», где обедали все звезды. Стены зала были увешаны карикатурами на самых знаменитых голливудских актеров. Здесь Тоби сразу ощутил пульс шоу-бизнеса, почувствовал дыхание наполнявшего зал могущества. Он увидел направлявшуюся к нему метрессу. Это была хорошенькая рыжеволосая девушка лет двадцати пяти с потрясающей фигурой.

Она улыбнулась Тоби и спросила:

— Не могу ли я быть вам полезной?

Искушение оказалось сильнее Тоби. Он протянул руки и схватил ее за грудь. Потрясенная, она уже открыла было рот, чтобы позвать на помощь, но тут Тоби посмотрел на нее неподвижным, остекленевшим взглядом и произнес извиняющимся тоном:

— Простите меня, мисс, я незрячий.

— О, извините!

Девушка была полна раскаяния и желания проявить сочувствие. Она проводила Тоби к столику, поддерживая его под руку, усадила и помогла сделать заказ. Когда через несколько минут она вернулась к «слепому» посетителю и застала его за рассматриванием картинок на стене, Тоби лучезарно улыбнулся ей и воскликнул:

— Это чудо! Ко мне вернулось зрение!

У него был такой наивный и смешной вид, что она не могла удержаться от смеха. Она просмеялась весь обед с Тоби и продолжала смеяться его шуткам ночью в постели.

Тоби брался за разную случайную работу по всему Голливуду, так как это давало ему возможность соприкоснуться с шоу-бизнесом. Он парковал машины с сияющей улыбкой и подходящим к случаю острым словцом. Они его игнорировали. Ведь это был просто мальчишка-парковщик. Тоби смотрел на высаживающихся из автомобилей красоток в дорогих, туго облегающих фигуры платьях и думал про себя: «Если бы вы только знали, какой величины звездой я собираюсь стать, то тут же бросили бы всех этих дебилов».

Тоби регулярно обходил агентов, но скоро понял, что зря теряет время. Нечего ему бегать за ними. Надо добиться того, чтобы они сами бегали за ним! Чаще других Тоби приходилось слышать имя Клифтона Лоуренса. Он занимался лишь самыми известными артистами и заключал для них невероятные контракты. «Когда-нибудь, — думал Тоби, — Клифтон Лоуренс будет моим агентом».

Тоби подписался на два издания, считавшиеся «библиями» шоу-бизнеса: «Дейли Вэрайети» и «Голливуд Рипортер». Это позволило ему чувствовать себя «своим» человеком. Фильм «Навеки Эмбер» куплен кинокомпанией «XX век — Фокс», постановка картины поручена режиссеру Отто Преминджеру. Эва Гарднер подписала контракт на главную роль в фильме «Остановка по требованию», ее партнерами будут Джордж Рафт и Джордж Кэртрайт, а «Жизнь с Отцом» куплена студией «Уорнер Бразерс». И вдруг Тоби наткнулся на небольшую заметку, от которой у него заколотилось сердце. «Продюсер Сэм Уинтерс назначен вице-президентом по вопросам постановки фильмов на киностудии «Пан-Пацифик».

Глава 7

Когда Сэм Уинтерс вернулся с войны, его место на студии «Пан-Пацифик» было свободно. За время его отсутствия произошли большие изменения. Руководитель студии был уволен, и Сэму предложили исполнять его обязанности, пока не подберут нового. Уинтерс так хорошо справился с этой работой, что поиски были прекращены, а его официально назначили вице-президентом студии. Новая работа требовала большого нервного напряжения, но Сэм любил ее больше всего на свете.

Голливуд напоминал цирк с тремя аренами, где толклись необузданные, безумные персонажи; это было минное поле, на котором отплясывала вереница идиотов. Большинство актеров, режиссеров и продюсеров страдало эгоцентризмом и манией величия, это были неблагодарные, порочные и деструктивные личности. Но с точки зрения Сэма, если у них есть талант, то все остальное не имеет никакого значения. Талант — это волшебный ключик.

Дверь в кабинет Сэма открылась, вошла его секретарша Люсиль Элкинз с только что распечатанной почтой. Люсиль была одним из тех профессионалов высокой квалификации, которые неизменно оставались на своих местах, наблюдая, как приходят и уходят их шефы.

— Пришел Клифтон Лоуренс, — сказала Люсиль.

— Пусть войдет.

Сэму нравился Лоуренс. У него был стиль. Фред Аллен говорил: «Вся искренность Голливуда может поместиться в комарином пупке, и еще останется место для четырех семечек тмина и для сердца агента».

Клиф Лоуренс был искреннее, чем большинство агентов. Он стал голливудской легендой, а список его клиентов включал всех выдающихся людей в мире развлекательного бизнеса. У него в бюро работал единственный служащий — он сам. Лоуренс постоянно находился в разъездах, обслуживая клиентов в Лондоне, Швейцарии, Риме и Нью-Йорке. Он был близко знаком со всеми влиятельными голливудскими чиновниками и каждую неделю играл в джин с главными продюсерами трех студий. Дважды в году Лоуренс фрахтовал яхту, собирал с полдюжины хорошеньких «фотомоделей» и приглашал высший персонал студий «половить рыбку». На побережье в Малибу Клифтон Лоуренс содержал отлично оборудованный пляжный домик, которым в любое время могли пользоваться его друзья. Клифтона связывали с Голливудом сибиотические отношения, и они были полезны для всех.

Открылась дверь, и в комнату влетел Лоуренс, элегантно выглядевший в прекрасно сшитом костюме. Он подошел к Сэму, протянул ухоженную руку и сказал:

— Я просто заскочил поздороваться. Как вообще дела, старина?

— Можно сказать так: если бы дни были кораблями, то сегодняшний я назвал бы «Титаником», — ответил Сэм.

Клифтон Лоуренс сочувственно хмыкнул.

— Как вам вчерашний просмотр? — спросил Сэм.

— Если отрезать первые двадцать минут и отснять новый конец, то получится то, что надо.

— В самую точку. — Сэм улыбнулся. — Именно это мы и делаем. Будете предлагать мне сегодня кого-нибудь из ваших клиентов?

— Сожалею, но они все уже работают.

Это было действительно так. Самые известные кинозвезды и несколько режиссеров и продюсеров составлявшие элитную «конюшню» Клифтона Лоуренса, всегда пользовались спросом.

— Увидимся в пятницу за обедом, Сэм, — сказал Лоуренс. — Чао.

Он повернулся и вышел за дверь.

По интеркому раздался голос Люсиль:

— Пришел Даллас Бэрк.

— Пусть войдет.

— Вас хочет видеть и Мел Фосс. Говорит, что по неотложному делу.

Мел Фосс возглавлял телевизионный отдел «Пан-Пацифик».

Сэм бросил взгляд на свой настольный календарь.

— Скажите ему, что мы можем встретиться завтра за завтраком. В «Поло Лаундж».

Зазвонил телефон, и Люсиль сняла трубку.

— Офис мистера Уинтерса.

— Привет! Великий человек у себя? — послышался незнакомый голос.

— А кто это говорит?

— Передайте ему, что звонит его старый приятель, Тоби Темпл. Мы вместе были в армии. Он говорил мне, чтобы я разыскал его, если когда-нибудь попаду в Голливуд, — и вот он я, тут как тут.

— У него совещание, мистер Темпл. Передать ему, чтобы он сам потом позвонил вам?

— Конечно.

Тоби продиктовал свой номер телефона, и Люсиль бросила его в корзину для бумаг. Уже не первый раз ей пытаются толкнуть этот номер со старым армейским приятелем.

Даллас Бэрк был одним их пионеров режиссуры в киноиндустрии. Фильмы Берка показывались в каждом колледже, где читался курс по кинематографии. С полдюжины его ранних картин считались классикой, и ни одна из этих работ не была лишена блеска или новаторства. Бэрку было далеко за семьдесят, и его когда-то массивная фигура съежилась так, что казалось, будто одежда висит на нем складками.

— Рад видеть вас снова, Даллас, — улыбнулся Сэм, когда старик вошел в кабинет.

— И я рад видеть тебя, малыш. — Он показал на вошедшего вместе с ним человека. — С моим агентом ты знаком.

— Разумеется. Здравствуйте, Питер.

Мужчины сели.

— Я слышал, у вас есть для меня сюжет, — сказал Сэм Далласу Бэрку.

— Да, и он просто замечательный.

Голос старика дрогнул от волнения.

— С удовольствием его послушаю, — заверил Сэм. Валяйте.

Далас Бэрк наклонился вперед и начал рассказывать.

— Что больше всего интересует всех людей в мире, малыш? Любовь — правильно? А в моем сюжете речь идет о самом святом виде любви, который только существует на свете, — о любви матери к своему ребенку.

Голос Бэрка по мере увлечения рассказом зазвучал увереннее.

— Действие начинается на Лонг-Айленд, где девятнадцатилетняя девушка работает секретарем в богатой аристократической семье. Это дает нам возможность снимать на роскошном фоне — понятно, что я имею в виду? Высшее общество и все такое. Человек, у которого она служит, женат на чопорной аристократке. Ему нравится секретарша, а он нравится ей, несмотря на разницу в возрасте.

Слушая лишь вполуха, Сэм пытался угадать, во что под конец превратится сюжет — в «Улицу на задворках» или в «Фальшивую жизнь». Хотя это не имело абсолютно никакого значения, потому что в любом случае Сэм собирался купить его. Ведь уже почти двадцать лет никто не предлагает Далласу Бэрку ставить фильмы. И Сэм не мог винить за это киноиндустрию. Три последние картины Бэрка получились дорогими, старомодными и стали кассовыми катастрофами. Даллас Бэрк как кинорежиссер кончился навсегда. Но о нем надо было позаботиться, потому что он не имел ни цента сбережений. Ему предлагали комнату в приюте для бывших кинематографистов, но он с негодованием отказался.

— Идите в задницу с вашей вшивой благотворительностью! — заорал он. — Вы говорите с человеком, который давал указания Дугу Фэрбенксу, Джеку Барримору, Милтону Силзу и Биллу Фарнуму. Я гигант, слышите вы, сукины дети, пигмеи!

И вот он действительно был гигантом, живой легендой, но и человеку-легенде надо есть.

Когда Сэм стал продюсером, он позвонил знакомому агенту и попросил привести к нему Далласа Бэрка с сюжетом для сценария. С тех пор Сэм каждый год покупал у Бэрка бесполезные для работы сюжеты и платил за них такие деньги, чтобы старику хватало на жизнь, а уходя в армию позаботился о том, чтобы эта договоренность оставалась в силе.

— …Ну так вот, — продолжал Даллас Бэрк, — девочка растет, не зная, кто ее мать. Но мать не теряет ее из виду. Под конец, когда дочь выходит замуж за этого богатого врача, мы показываем свадьбу с большим количеством гостей. И знаешь, Сэм, в чем вся соль? Вот послушай, это потрясающе. Мать не пускают на церемонию! Ей приходится тайком пробираться в церковь, чтобы увидеть бракосочетание собственной дочери. В зрительном зале не останется ни одной пары сухих глаз… Вот так. Что скажешь?

Догадки Сэма не подтвердились. Это оказалась «Стелла Даллас». Он бросил взгляд на агента, который отвел глаза и в смущении стал изучать носки своих дорогих туфель.

— Здорово! — воскликнул Сэм. — Как раз такая картина, какую ищет студия.

Сэм повернулся к агенту.

— Питер, позвоните в коммерческий отдел и заключите договор. Я предупрежу их.

Агент кивнул.

— Скажи им, что придется раскошелиться на кругленькую сумму за этот сюжет, иначе я отдам его на «Уорнер Бразерс», подхватил довольный Даллас Бэрк. — Предложил его вам первым, потому что мы друзья.

— Я очень это ценю, — заверил Сэм.

Он смотрел вслед выходящим их кабинета мужчинам. Сэм понимал, что не имеет права тратить деньги компании на сентиментальные жесты такого рода. Но киноиндустрия была многим обязана таким людям, как Даллас Бэрк, ибо без него и ему подобных не существовало бы никакой индустрии.

В восемь часов на следующее утро Сэм Уинтерс въезжал на своей машине под портик отеля «Беверли Хиллз». Спустя несколько минут он уже пробирался между столиками «Поло Лаундж», раскланиваясь с друзьями, знакомыми и конкурентами. В этом зале за завтраками, ленчами и коктейлями заключалось больше сделок, чем в офисах всех студий, вместе взятых. Мел Фосс поднял голову, когда Сэм подошел к его столику.

— Доброе утро, Сэм.

Мужчины обменялись рукопожатием, и Сэм скользнул на свое место в кабинке напротив Фосса. Восемь месяцев назад Сэм взял Фосса на работу — руководить отделом телевидения на студии «Пан-Пацифик». Телевидение, этот новорожденный младенец в мире развлекательного бизнеса, развивалось с невероятной быстротой. Все студии, которые когда-то с подозрением смотрели на телевидение, оказались теперь вовлеченными в него.

Подошла официантка, чтобы принять заказ. После ее ухода Сэм спросил:

— Что скажешь хорошего, Мел?

Мел Фосс покачал головой.

— Хорошего — ничего, — отрезал он. — У нас неприятности!

Сэм молча ждал.

— Нам ничего не светит с «Рейдерами».

Сэм удивленно посмотрел на него.

— Но ведь рейтинг сериала высок. Зачем же компании надо аннулировать его показ? Не так-то просто заполучить вещь, имеющую успех.

— Вещь тут ни при чем, — перебил его Фосс. — Дело в Джеке Нолане.

Джек Нолан играл главную роль в «Рейдерах» и моментально приобрел успех как у критики, так и у публики.

— А что с ним такое? — спросил Сэм.

Он ненавидел привычку Фосса заставлять собеседника клещами вытягивать из него информацию.

— Ты читал выпуск журнала «Пинк» за эту неделю?

— Я не читаю его ни за какую неделю. Это помойное ведро!

Уинтерсу вдруг стало ясно, куда клонит Фосс.

— Они засекли Нолана?!

— Как черным по белому, — ответил Фосс. — Эта тупая скотина напялила свое лучшее кружевное платье и потащилась на вечеринку. Кто-то его сфотографировал.

— Что, дела плохи?

— Хуже не бывает. Вчера мне звонили раз десять из телекомпании. И спонсоры, и компания выходят из игры. Никто не хочет иметь дело с паршивым гомиком.

— Трансвестит, — поправил Сэм.

Он очень рассчитывал на то, что сможет представить солидный доклад о телевидении в следующем месяце на заседании правления в Нью-Йорке. Сообщенная Фоссом новость ставит на этом крест. Потеря «Рейдеров» будет ощутимым ударом.

Надо попытаться что-то сделать.

Когда Сэм вернулся к себе в кабинет, Люсиль помахала у него перед лицом пачкой корреспонденции.

— Все самое неотложное сверху, — сказала она. — Вас просят…

— Потом. Свяжите меня с Уильямом Хантом из Ай-Би-Си.

Спустя две минуты Сэм уже разговаривал с главой «Интернэшенл Бродкастинг Компани». Сэм был знаком с Хантом несколько лет, и тот был ему симпатичен. Хант начинал свою карьеру молодым, способным адвокатом и, пройдя сложный путь, достиг самой верхней ступеньки лестницы в телекомпании. Им редко приходилось встречаться по делу, так как Сэм не имел непосредственного касательства к телевидению. Он жалел теперь, что не удосужился сойтись с Хантом поближе. Когда его соединили с ним, Сэм заставил себя говорить непринужденным бодрым тоном.

— Доброе утро, Билл.

— Какой приятный сюрприз, — обрадовался Хант. — Давненько мы не общались, Сэм.

— Слишком давно. Во всем виноват этот наш бизнес, Билл. Совсем нет времени пообщаться с симпатичными тебе людьми.

— Что верно, то верно.

Сэм постарался, чтобы его вопрос прозвучал так, будто только что пришел ему в голову.

— Между прочим, вы видели эту гнусную статейку в «Пике»?

— Разумеется, и вы это знаете, — спокойно произнес Хант. — Именно поэтому мы и аннулируем показ сериала, Сэм.

Эти слова прозвучали так, словно все уже было решено окончательно.

— Билл, а как бы вы отнеслись к моим словам о том, что вся эта история с Джеком Ноланом подстроена?

На другом конце провода послышался смешок.

— Я бы сказал, что вам стоит подумать о писательской карьере.

— Я на полном серьезе, — горячо заверил Сэм. — Я знаю Джека Нолана. С ним все в таком же порядке, как у нас с вами. Тот снимок был сделан на костюмированном вечере. У девушки Джека был день рождения, и он надел это платье для смеха.

Сэм почувствовал, что у него вспотели ладони.

— Я не могу…

— Чтобы показать, насколько я уверен в Джеке, скажу, что только что поставил его на главную роль в «Ларедо», нашем большом вестерне, который мы собираемся снимать в будущем году.

Возникла пауза.

— Вы это серьезно, Сэм?

— И еще как! Эта картина будет стоить три миллиона. Если Джек Нолан оказался голубеньким, то его бы так осмеяли, что он живенько слетел бы с экрана. Рекламные агентства и на пушечный выстрел не подойдут к картине. Стал бы я так рисковать, если бы не был уверен?

— Ну…

В голосе Билла Ханта послышалось сомнение.

— Послушайте, Билл, неужели вы позволите грязному листку вроде «Пик» поломать карьеру хорошему человеку? Ведь вам же нравится сериал, не так ли?

— Очень нравится. Это чертовски хорошая вещь. Но спонсоры…

— Но это же ваша телекомпания. У вас больше спонсоров, чем эфирного времени. Мы дали вам первоклассную вещь. Зачем же подвергать риску то, что сулит успех?

— Да, но…

— Мел Фосс еще не обсуждал с вами планы нашей студии относительно «Рейдеров» на будущий сезон?

— Нет…

— Вероятно, хотел преподнести вам сюрприз, — перебил Сэм. — Вы бы только послушали, что он запланировал! Специально приглашенные звезды, известнейшие писатели-«вестернисты», натурные съемки — полный набор! И если «Рейдеры» не взлетят ракетой на первое место, считайте, что я ошибся в выборе рода занятий!

После небольшой заминки Билл Хант осторожно произнес:

— Пускай Мел позвонит мне. Может быть, мы все здесь немного поддались панике.

— Он позвонит, — пообещал Сэм.

— И вот еще что, Сэм, вы ведь понимаете мою позицию. Я не пытался никому навредить.

— Конечно, нет, — великодушно сказал Сэм. — Я слишком хорошо вас знаю, чтобы так думать, Билл. Поэтому я и считал, что вам следует знать правду.

— Я признателен вам за это.

— Как насчет ленча на следующей неделе?

— С удовольствием. Я позвоню вам в понедельник.

Они попрощались друг с другом и положили трубки. Сэм сидел в полном изнеможении. Конечно же, Джек Нолан был самым настоящим гомиком, что тут говорить. Его уже давно нужно было задвинуть куда-нибудь подальше. И ведь все будущее Сэма зависит от таких маньяков. «Руководить студией — все равно, что в снежную бурю переходить через Ниагарский водопад по высоко натянутой проволоке. Надо быть сумасшедшим, чтобы работать на этом месте!» — подумал Сэм. Он снял трубку своего личного телефона и набрал номер. Через несколько секунд он уже разговаривал с Мэлом Фоссом.

— «Рейдеры» остаются в эфире, — сообщил Сэм.

— Что?! — ошеломленно спросил Фосс.

— Что слышал. Я хочу, чтобы ты быстренько переговорил с Джеком Ноланом. Скажи ему, что если он еще хоть раз подставится таким вот образом, то я лично выдворю его из города и отправлю к черту на рога! Я не шучу. Если ему приспичит что-нибудь пососать, передай, чтобы попробовал банан!

Сэм швырнул трубку на место. Он откинулся в кресле и стал думать. Он забыл сказать Фоссу о тех существенных изменениях, о которых он вдохновенно наврал Билу Ханту. Придется искать писателя, способного создать сценарий под заглавием «Ларедо».

Дверь распахнулась, и на пороге застыла Люсиль. Лицо ее было белым как бумага.

— Вы можете прямо сейчас спуститься на Десятую площадку? Ее кто-то поджег.

Глава 8

Тоби Темпл несколько раз пытался пробиться к Сэму Уинтерсу, но ни разу ему не удалось проскочить рубеж, обороняемый его стервозной секретаршей, и в конце концов он отступился. Тоби обошел ночные клубы и киностудии, но без всякого успеха. На следующий год он нанимался на временную работу, чтобы продержаться. Продавал недвижимость, страховые полисы и галантерею, а в промежутках выступал в барах и дешевых ночных клубах. Но пройти через ворота студии ему не удавалось.

— У тебя к этому неправильный подход, — сказал ему кто-то из друзей. — Сделай так, чтобы они гонялись за тобой !

— А как я это сделаю? — скептически спросил Тоби.

— Поступай в «Экторс Уэст».

— В актерское училище?

— Это не просто училище. Они ставят пьесы, и все студии в городе следят за ними.

В «Экторс Уэст» пахло профессионализмом. Тоби ощутил этот запах, едва переступив порог. На стене висели фотографии выпускников училища. Во многих из них Тоби узнал нынешних преуспевающих актеров.

Сидевшая за столом светловолосая секретарша спросила:

— Не могу ли я быть вам полезной?

— Да. Меня зовут Тоби Темпл. Я хотел бы к вам поступить.

— У вас есть актерский опыт? — поинтересовалась она.

— Пожалуй, нет, — засомневался Тоби. — Но я…

Секретарша покачала головой.

— Сожалею, но миссис Тэннер не приглашает на собеседование никого, кто не имеет профессионального опыта.

С минуту Тоби изучающе смотрел на нее.

— А вы не шутите?

— Нет. Таковы наши правила. Они никогда…

— Да я не об этом, — перебил Тоби. — Я хочу сказать — вы действительно не знаете, кто я такой?

Блондинка посмотрела на него и покачала головой.

— Нет.

Тоби выдохнул.

— Господи, — воскликнул он. — Леланд Хейуорд был прав. Если ты работаешь в Англии, то Голливуд даже и не знает, что ты живешь на этом свете.

Он улыбнулся и объяснил извиняющимся тоном:

— Я пошутил. Думал, вы меня узнаете.

Теперь девушка была в замешательстве, не зная, что ей думать.

— Так вы работали как профессионал?

Тоби засмеялся.

— Уж надо думать, работал!

Блондинка взяла в руки бланк.

— Какие роли вы сыграли и где именно?

— Здесь никаких, — быстро отреагировал Тоби. — Последние два года я был в Англии, работал в репертуарном театре.

Блондинка кивнула.

— Понятно. Ну что же, я должна поговорить с миссис Тэннер.

Она вошла в кабинет директора и вернулась через несколько минут.

— Миссис Тэннер примет вас. Желаю удачи.

Тоби подмигнул секретарше, сделал глубокий вдох и прошел в кабинет миссис Тэннер.

Элис Тэннер оказалась темноволосой женщиной с привлекательным, аристократическим лицом. На вид ей можно было дать около тридцати пяти лет, то есть лет на десять больше, чем Тоби. Она сидела за письменным столом, но те части ее фигуры, которые Тоби мог видеть, были восхитительны. «С ней должно быть просто здорово», — решил Тоби.

Он обезоруживающе улыбнулся:

— Меня зовут Тоби Темпл.

Элис Тэннер встала из-за стола и направилась к нему. Ее левая нога была заключена в тяжелые металлические скобы, и она шла привычной, припадающей походкой человека, который давно уже сжился со своей хромотой.

«Полиомиелит», — догадался Тоби. Он не знал, уместно ли будет что-то сказать по этому поводу.

— Значит, вы хотите к нам поступить?

— Очень хочу, — заверил Тоби.

— Позвольте спросить почему?

Он постарался, чтобы голос звучал искренне.

— Потому что везде, куда бы я ни пошел, миссис Тэннер, все говорят о вашем училище и о прекрасных пьесах, которые вы здесь ставите. Держу пари, что вы и не представляете, какую репутацию имеет это заведение!

Она изучающе смотрела на него несколько мгновений.

— Напротив, я хорошо это представляю. Именно поэтому мне приходится быть осторожной, чтобы не пропустить каких-нибудь шарлатанов.

Тоби почувствовал, что его лицо начинает заливаться краской, но улыбнулся мальчишеской улыбкой и сказал:

— Еще бы. Наверное, их немало пытается прорваться сюда!

— Да, порядочно, — согласилась миссис Тэннер.

Она взглянула на карточку, которую держала в руке.

— Тоби Тэмпл.

— Вы, вероятно, не слышали моего имени, — объяснил он, потому что последние пару лет я…

— Играл в репертуарном театре в Англии.

Он кивнул.

— Правильно.

Элис Тэннер посмотрела на него и спокойно сказала:

— Мистер Темпл, американцам запрещается играть в английских репертуарных театрах. Профсоюз английских актеров «Эквити» этого не разрешает.

Тоби внезапно почувствовал вакуум под ложечкой.

— Если бы вы потрудились сначала все проверить, то мы оба были бы избавлены от этой неприятной сцены.

Она направилась обратно к своему столу. Собеседование закончилось.

— Погодите!

Это прозвучало, как щелчок кнута.

Она удивленно обернулась. В этот момент у Тоби не было ни малейшего представления о том, что он собирается сказать или сделать. Он знал только, что на чашу весов брошено все его будущее. Стоявшая перед ним женщина была ступенькой ко всему, чего он хотел, ради чего трудился в поте лица, и он не позволит ей помешать ему!

— О таланте нельзя судить по правилам, леди! Ладно, я не играл в театре. А все почему? Да потому, что такие люди, как вы, не захотели дать мне шанс. Вы понимаете, что я имею в виду? — произнес он голосом Филдса.

Элис Тэннер открыла было рот, чтобы прервать его, но Тоби просто не дал ей такой возможности. Он был Джимми Кэгни, который просил ее дать бедному парнишке шанс, и Джеймсом Стюартом, который с ним соглашался, и Кларком Гейблом, который говорил, что ему до смерти хочется поработать с малышом, и Кэри Грантом, который добавлял, что мальчишка — блеск. Комнату заполнила толпа голливудских звезд, и все они говорили что-то забавное, такое, что никогда раньше не приходило Тоби Темплу в голову. Слова, остроты выплескивались из него в каком-то неистовстве отчаяния. Он был словно человек, тонущий во мраке своего собственного безумия, цепляющийся за спасательный плотик из слов, и лишь одни слова удерживали его на плаву. Тоби обливался потом, бегая по комнате, подражая движениям очередного персонажа, за которого в тот момент говорил. Он был абсолютно невменяем, забыл, где находится и с какой целью, пока не услышал, как Элис Тэннер кричит:

— Прекратите! Довольно!

Она так смеялась, что слезы текли ручьем по ее лицу.

— Перестаньте! — повторила она, пытаясь перевести дух.

И Тоби постепенно спустился на землю. Миссис Тэннер вынула платок и стала вытирать глаза.

— Вы, вы сумасшедший, — заявила она. — Вам это известно?

Тоби уставился на нее, чувствуя, как бурная радость переполняет его, поднимает и несет.

— Вам понравилось, ведь так?

Элис Тэннер покачала головой и глубоко вздохнула, чтобы перестать смеяться:

— Нет, не очень.

Тоби смотрел на нее, и его распирало от злости. Она смеялась над ним, а не вместе с ним. Он поставил себя в дурацкое положение.

— Тогда над чем же вы смеялись? — резко спросил Тоби.

Она улыбнулась и спокойно сказала:

— Над вами. Это было самое безумное представление, которое мне приходилось видеть. Где-то под всеми этими кинозвездами прячется молодой человек с большим талантом. Вам вовсе не надо подражать другим людям. Вы — натуральный комик!

Тоби почувствовал, как его злость уходит.

— Я думаю, что когда-нибудь из вас может выйти по-настоящему хороший актер, если вы согласны как следует над этим потрудиться. Ну как, согласны?

Его лицо озарилось радостной, обаятельной улыбкой:

— Закатываем рукава и приступаем к работе!

В субботу утром Жозефина работала, не покладая рук, помогая матери с уборкой. В полдень Сисси и еще несколько друзей заехали за ней, чтобы вместе отправиться на пикник.

Миссис Чински смотрела, как Жозефина уезжает в длинном лимузине, с детьми «нефтяных людей». Она думала: «Когда-нибудь с Жозефиной обязательно случится что-то нехорошее. Мне не следовало отпускать ее к этим людям. Они — дети Дьявола». Она спросила себя: «Не сидит ли какой-нибудь дьявол в Жозефине? Надо поговорить с преподобным Дамианом. Уж он-то знает, как надо поступить!»

Глава 9

В «Экторз Уэст» было два отделения: группа «Витрина», состоявшая из наиболее опытных актеров, и группа «Мастерская». Именно актеры «Витрины» ставили пьесы, на представление которых студии высылали своих «охотников за талантами». Тоби включили в группу «Мастерская». Элис Тэннер сказала ему, что поможет пройти полгода или год, прежде чем он будет готов к участию в «витринной» пьесе.

Тоби находил работу в классе интересной, но в ней для него отсутствовал основной магический компонент: публика, аплодисменты, смех и люди, которые обожали его.

За те недели, что прошли с начала его классных занятий, Тоби очень редко видел директрису. Время от времени Элис Тэннер заглядывала в «Мастерскую», чтобы посмотреть импровизации, сказать несколько ободряющих слов. Или Тоби мог встретить ее по пути в училище. Но он питал надежду на что-нибудь более интимное. Тоби часто ловил себя на мыслях об Элис Тэннер. В его представлении она была, что называется, классной леди, и это его привлекало; он считал, что это именно то, чего он заслуживает. Мысли о ее искалеченной ноге сначала беспокоила его, но потом мало-помалу стало приобретать некое сексуальное очарование.

Тоби поговорил с ней еще раз, прося включить его в одну из пьес «Витрины», где его могли увидеть критики и представители студий.

— Вы еще не готовы, — заявила ему Элис Тэннер.

Она стояла у него на пути, не давая ему насладиться успехом. «Пора что-то предпринять!» — решил Тоби.

«Витрина» поставила очередную пьесу, и на премьере Тоби сидел в среднем ряду рядом с одной из соучениц по имени Карен, маленькой толстушкой, игравшей характерные роли. Тоби разыгрывал сценки с Карен и узнал о ней две вещи: она не носила белья и у нее дурно пахло изо рта. Что только она ни делала (разве что дымовых сигналов не подавала), стараясь дать Тоби понять, что хочет переспать с ним, но Тоби сделал вид, что не понимает. «Господи, — думал он, — спать с ней это все равно что тонуть в бочке горячего сала!»

Пока они сидели в ожидании начала спектакля, Карен возбужденно показывала ему критиков из лос-анджелесских газет «Таймс», «Геральд-Экспресс» и охотников за талантами из кинокомпаний «ХХ век-Фокс», Эм-джи-эм и «Уорнер Бразерс». Тоби разозлился. Они пришли сюда, чтобы увидеть актеров на сцене, а он сидит в зрительном зале, как чучело. Тоби с трудом удержался от искушения встать и проделать один из своих номеров — ослепить их, показать им, как выглядит настоящий талант.

Публика получала удовольствие от пьесы, а Тоби непрерывно думал об охотниках за талантами, которые сидели здесь же, на расстоянии вытянутой руки, о людях, от которых зависело его будущее. Ну если «Экторз Уэст» служит приманкой для них, то он, Тоби, воспользуется этим, но он не намерен ждать ни шесть месяцев, ни даже шесть недель.

На следующее утро Тоби пришел в кабинет к Элис Тэннер.

— Как вам понравилась пьеса? — спросила она.

— Это было замечательно! Актеры просто великолепны.

Она грустно улыбнулась.

— Я понимаю, что вы имеете в виду, говоря, что я еще не готов.

— У них просто больше опыта, вот и все. Зато у вас уникальная индивидуальность! Все у вас получится. Надо только потерпеть.

Он вздохнул:

— Не знаю. Может, мне лучше обо всем этом забыть и продавать страховые полисы или еще что-нибудь?

Она изумленно посмотрела на него.

— Что это с вами?

Тоби покачал головой.

— После того как я посмотрел этих профессионалов вчера вечером, я… мне кажется, что я так не смогу.

— Сможете, конечно, сможете, Тоби. Я запрещаю вам так говорить!

В ее голосе звучала интонация, которую он жаждал услышать. Это разговаривала уже не наставница с учеником, а женщина с мужчиной, которого она хотела ободрить, который не был ей безразличен. Тоби почувствовал прилив удовлетворения.

Он беспомощно пожал плечами.

— Я уже не уверен. Я совсем один в городе. Мне не с кем даже поговорить!

Вы всегда можете поговорить со мной, Тоби. Я хотела бы быть вашим другом.

Тоби услышал в ее голосе хрипотцу желания. Его синие глаза, устремленные на нее, были полны изумления и восторга. Она смотрела, как он идет к двери кабинета и запирает ее. Вернувшись к ней, он упал на колени, прижался головой к ее ногам и, когда ее пальцы коснулись его волос, он медленно приподнял юбку, открыв заключенное в безжалостные стальные скобы искалеченное бедро. Осторожно сняв их, он нежно поцеловал оставленные ими красные отметины. Медленно расстегнул ее пояс с резинками, не переставая говорить, как он любит ее и как она ему нужна. Его губы, целуя, скользнули вниз по животу, к обнажившимся перед ним другим влажным губам. Он перенес ее на широкую кожаную кушетку и занялся с ней любовью.

Вечером Тоби переехал к Элис Тэннер.

Ночью в постели Тоби узнал, что Элис Тэннер была до ужаса одинока и отчаянно жаждала иметь кого-то, с кем могла бы поговорить, кого могла бы любить. Родилась она в Бостоне. Ее отец, богатый фабрикант, назначил крупную сумму на ее содержание и в дальнейшем никакого внимания на нее не обращал. Элис любила театр и поступила учиться на актрису, но в колледже она заболела полиомиелитом, и мечте ее пришел конец. Она рассказала Тоби, как это повлияло на ее жизнь. Парень, с которым она была обручена, как только узнал об этом, сразу ее бросил. Элис ушла из дому и вышла замуж за психиатра, который через полгода покончил жизнь самоубийством. Все ее эмоции оказались закупоренными у нее внутри. Теперь они выплеснулись мощным гейзером, оставив ей ощущение опустошенности, мира и чудесного покоя.

Тоби оставался внутри Элис, пока она почти не потеряла сознание от исступленного восторга, заполняя ее своим огромным пенисом и медленно вращая бедрами так, что ей стало казаться, что он достает до каждой части ее тела. Она стонала:

— Ах, милый, как я тебя люблю! О Господи, как это чудесно!

Но когда дело коснулось занятий, Тоби обнаружил, что не имеет на Элис никакого влияния. Он уговаривал поставить его в ближайшую пьесу «Витрины», представить его режиссерам, подбирающим исполнителей на роли, поговорить о нем с влиятельными людьми на студиях, но она твердо держалась своей позиции.

— Ты повредишь себе, если пойдешь напролом, дорогой. Правило номер один: первое произведенное тобой впечатление — самое важное. Если ты им не понравишься с первого раза, они ни за что не придут посмотреть на тебя еще раз. Ты должен быть готов.

С момента, когда были произнесены эти слова, она стала врагом. Она была против него. Тоби проглотил свое бешенство и заставил себя улыбнуться ей.

— Конечно, ты права. Просто мне трудно ждать. Я хочу добиться успеха не только ради себя самого, но и ради тебя.

— Правда? Ах, Тоби, как я тебя люблю!

— И я люблю тебя, Элис.

Он улыбнулся, заглядывая в ее полные обожания глаза. Тоби понял, что ему придется перехитрить эту суку, которая стоит между ним и тем, что он жаждет получить. Он ненавидел ее и мстил ей.

В постели он заставлял ее делать то, чего она никогда раньше не делала, такие вещи, каких он не требовал ни от одной проститутки, — ублажать его ртом, пальцами, языком. Он домогался все большего и большего, заставляя ее все сильнее унижаться. И каждый раз, когда он добивался от нее чего-то еще более унизительного, он хвалил ее так, как хвалят собаку за вновь выученный трюк, а она радовалась, что заслужила его одобрение. И чем больше он унижал ее, тем сильней униженным чувствовал себя. Он сам себя наказывал, не имея при этом ни малейшего представления за что.

У Тоби был план, и возможность пустить его в ход представилась ему скорее, чем он рассчитывал. Элис Тэннер объявила, что в следующую пятницу «Мастерская» покажет закрытое шоу для старших классов. Каждый из учащихся мог выбрать свой собственный номер. Тоби подготовил монолог и репетировал его снова и снова.

Утром того дня, когда должно было состояться шоу, Тоби дождался конца занятий и подошел к Карен, той толстухе, которая сидела рядом с ним на спектакле в прошлый раз.

— Ты можешь оказать мне услугу? — небрежно спросил он.

— Конечно, Тоби. — В ее голосе слышалось удивление и интерес.

Тоби шагнул назад, уклоняясь от ее дыхания.

— Я хочу подшутить над одним старым приятелем. Тебе надо будет позвонить секретарше Клифтона Лоуренса и сказать ей, что ты — секретарша Сэма Голдуина и что мистер Голдуин просит мистера Лоуренса побывать на сегодняшнем шоу и посмотреть на блестящего нового комика. В кассе ему оставят билет.

Карен уставилась на него.

— Господи, да ведь старуха Тэннер снимет с меня голову! Ты знаешь, что она никогда не разрешает посторонним присутствовать на спектаклях «Мастерской».

— Поверь мне, все будет нормально.

Он крепко сжал ей руку.

— Ты занята сегодня во второй половине дня?

Она сглотнула и задышала быстрее.

— Нет… нет, если ты что-то предлагаешь.

— Я что-то предлагаю.

Три часа спустя Карен в состоянии полного восторга набирала нужный номер.

Зал заполняли актеры из разных классов и их гости, но глаза Тоби были прикованы лишь к одному зрителю — человеку, сидевшему в третьем ряду у прохода. Тоби охватила паника: «А вдруг его уловка не сработает? Ведь такой умный человек, как Клифтон Лоуренс, наверняка должен был разгадать этот фокус. Но не разгадал. Он пришел».

Сейчас на сцене находились молодой человек и девушка, показывающие сцену из «Чайки». Тоби надеялся, что они не заставят Клифтона Лоуренса сбежать из театра. Но вот их выступление закончилось, актеры раскланялись и ушли за кулисы.

Настала очередь Тоби. Неожиданно за кулисами рядом с ним оказалась Элис и прошептала:

— Желаю удачи, милый!

Она и не подозревала, что его удача сидит в зрительном зале.

— Спасибо, Элис.

Тоби мысленно произнес молитву, расправил плечи, выскочил на сцену и улыбнулся зрителям мальчишеской улыбкой.

— Эй, привет! Меня зовут Тоби Темпл. Слушайте, вы когда-нибудь задумывались об именах и как наши родители их выбирают? С ума можно сойти. Я спросил свою мать, почему она назвала меня Тоби. Она сказала, что стоило ей разочек взглянуть на мою рожу — и все дела!

Смех вызвал сам его вид. Тоби казался таким простодушным и наивным, стоя перед зрителями на сцене, что они влюбились в него. Остроты, которые он произносил, были ужасны, но почему-то это не имело значения. Он выглядел таким ранимым, что им хотелось защищать его, и они делали это своими аплодисментами и смехом. Словно некий дар любви вливался в Тоби, наполняя его сердце почти непереносимым ликованием. Он был Эдвардом Робинсоном и Джимми Кэгни, и Кэгни говорил:

— Ах ты, вонючая крыса! Ты кому это вздумал приказывать?

И голосом Робинсона:

— Тебе, сопляк ты этакий! Я — Маленький Цезарь. Я — босс. А ты — пустое место. Что это значит, знаешь?

— Знаю. Ты — босс пустого места!

Хохот в зале. Публика обожала Тоби.

А теперь голос Богарта, сквозь зубы:

— Я бы плюнул тебе в глаза, сопляк, если бы у меня губы не прилипли к зубам.

Публика была околдована.

Тоби теперь работал под Питера Лорре.

— Я видел, как эта маленькая девочка у себя в комнате им забавлялась, и возбудился. Не знаю, что на меня нашло. Я ничего не мог с собой поделать. Я тихонько пробрался к ней в комнату, и стал затягивать веревку все туже и туже, и сломал у нее «йо-йо».

Громкий смех. Все шло как по маслу.

Он переключился на Лаурела и Харди, но тут какое-то движение в зрительном зале привлекло его внимание, и он посмотрел в том направлении. Клифтон Лоуренс направлялся к выходу.

Остаток вечера прошел для Тоби, как в тумане.

Когда шоу закончилось, к Тоби подошла Элис Тэннер.

— Ты был великолепен, милый! Я…

Он не мог заставить себя посмотреть на нее, не мог вынести, чтобы кто-то смотрел на него. Он хотел остаться наедине со своим страданием и попытаться справиться с той болью, которая рвала его на части. Весь мир для него рухнул. Он получил свой шанс — и проиграл. Клифтон Лоуренс ушел, не дождавшись, пока он закончит номер. Этот человек умеет распознавать талант, он профессионал, который имеет дело с самыми лучшими актерами. И если Лоуренсу не показалось, что в Тоби что-то есть… Он почувствовал дурноту.

— Я хочу пройтись, — сказал он Элис.

Он пошел по Вайн-стрит энд Гоуэр по направлению к центру, мимо зданий «Коламбия Пикчерс», «РКО» и «Парамаунт». Все ворота были заперты. Он шел по Голливудскому бульвару и смотрел туда, где вверху на холме издевательски красовалась огромная вывеска с надписью: «Голливудленд». Не было никакого Голливудленда! Была лишь фальшивая мечта, увлекавшая тысячи в общем-то нормальных людей в водоворот «звездного» безумия. Слово «Голливуд» стало волшебным магнитом, ловушкой, которая манила людей сказочными обещаниями и песнями сирены о сбывшихся мечтах, а под конец губила их.

Тоби всю ночь бродил по улицам, спрашивая себя, что ему дальше делать со своей жизнью. Его уверенность в себе была разбита вдребезги, Он чувствовал себя оторвавшимся от корней и плывущим по течению. Тоби никогда не представлял себе, что будет заниматься чем-то другим, а не развлеканием публики. И если он не сможет этого делать, то остается лишь до конца жизни тянуть каторжную лямку какой-нибудь скучной, монотонной работы. Стать мистером Безвестным. Никто никогда не узнает, кто он такой. Он подумал о предстоящей череде безрадостных лет, о горьком одиночестве, которое ждало его в тысяче безымянных городков, о людях, которые аплодировали ему, и смеялись над ним, и любили его. Тоби плакал. Он плакал о прошлом и о будущем.

Уже рассвело, когда Тоби вернулся к белому оштукатуренному бунгало, в котором жили они с Элис. Он вошел в спальню и стал смотреть на спящую женщину. Он думал, что она станет тем волшебным ключиком, который откроет ему дверь в сказочное королевство. Но никакого сказочного королевства нет, во всяком случае, для него. Он уйдет. Даже если совершенно не знает, куда идти.

Ему почти двадцать семь лет, и у него нет никакого будущего!

Тоби без сил свалился на кушетку. Закрыл глаза, прислушиваясь к звукам пробуждающегося к жизни города. Утренние звуки всех городов одинаковы, и он подумал о Детройте. О матери. Вот она стоит на кухне у плиты и печет для него оладьи с яблоками. Он явственно ощущал ее чудесный терпкий женский запах, смешанный с запахом жарящихся в масле яблок, и слышал, как она говорит: «Богу угодно, чтобы ты прославился!»

Он стоял один на огромной сцене, ослепленный прожекторами, и пытался вспомнить слова своей роли. Тоби хотел заговорить, но голос пропал. Его охватил панический страх. Из зала доносился сильный, катящийся гул, и сквозь ослепительный свет Тоби было видно, как зрители вскакивают со своих мест и бросаются к сцене, чтобы накинуться на него, убить его. Их любовь превратилась в ненависть. Они окружают его, хватают с криком «Тоби! Тоби! Тоби!»

Тоби вздрогнул и проснулся, его рот пересох от испуга. Над ним склонилась Элис Тэннер и трясла его.

— Тоби! К телефону. Это Клифтон Лоуренс.

…Офис Клифтона Лоуренса располагался в небольшом элегантном здании на Беверли-драйв, южнее Уилшира. К резному карнизу были подвешены картины французских импрессионистов, а перед камином с облицовкой из темно-зеленого мрамора вокруг изящного чайного столика стояли диван и несколько старинных стульев. Тоби никогда еще не видел ничего подобного.

Рыжеволосая секретарша с красивой фигурой разливала чай.

— Вы пьете с сахаром, мистер Темпл?

«Мистер Темпл!»

— Один кусочек, пожалуйста.

— Вот ваш чай.

Она мимолетно улыбнулась и вышла.

Тоби не знал, что этот чай особого сорта, импортный, от Фортнума и Мейсона, и что заваривался он на воде «Айриш беллик», он слышал только, что вкус у него восхитительный. Вообще все в этом кабинете было восхитительным, особенно тот невысокий, щегольски одетый человек, который сидел в кресле и рассматривал его. Клифтон Лоуренс оказался меньше ростом, чем ожидал Тоби, но зато излучал флюиды авторитета и могущества.

— Не могу выразить словами, как я вам признателен за эту встречу, — восторженно произнес Тоби. — Простите, что пришлось вас разыграть, чтобы заманить на…

— Заманить меня? Вчера я виделся с Голдуином за ленчем. Пришел же я посмотреть на вас, потому что хотел знать, соразмерен ли ваш талант вашему нахальству. Оказалось, что да.

— Но ведь вы же ушли! — воскликнул Тоби.

— Милый юноша, вовсе не обязательно съесть всю баночку икры, чтобы понять, вкусна ли она, верно? Через шестьдесят секунд я уже знал, что вы собой представляете.

Тоби ощутил, как его вновь начинает охватывать чувство эйфории. После того черного отчаяния, которое он испытывал прошлой ночью, оказаться вознесенным к вершинам таким вот образом, получить обратно в руки жизнь…

— У меня относительно вас есть предчувствие, Темпл, — продолжал Клифтон Лоуренс. — Меня вдохновляет мысль о том, чтобы взять молодого актера и сделать его карьеру. Я решил взять вас в свои клиенты.

Внутри у Тоби все пело от радости. Ему хотелось встать и завопить во весь голос. «Клифтон Лоуренс будет моим агентом!»

— …вести ваши дела при одном условии. — Если вы будете точно выполнять то, что я вам скажу. Капризов я не выношу. Один-единственный случай неповиновения — и мы расстаемся. Понимаете?

Тоби быстро кивнул.

— Да, сэр. Я понимаю.

— Первое, что вам надо сделать, это посмотреть правде в глаза.

Он улыбнулся Тоби и заявил:

— Ваш номер ужасен. Определенно самого низкого пошиба.

Тоби почувствовал себя так, как будто его пнули в живот. Клифтон Лоуренс позвал его сюда, чтобы наказать за идиотский телефонный звонок; он вовсе не собирается работать с ним. Он…

Но маленький агент продолжал:

— Вчерашнее представление было любительское, и вы именно любитель и есть.

Клифтон Лоуренс встал с кресла и начал ходить по комнате.

— Я сейчас скажу вам, что у вас есть, и объясню, чего вам недостает, чтобы стать звездой.

Тоби сидел и слушал.

— Начнем с вашего материала, — продолжал Клифтон. — Он годен только на то, чтобы его выкрасить и выбросить.

— Да, сэр. Наверно, какие-то вещи действительно немножко избиты, но…

— Дальше. У вас нет своего стиля.

Тоби почувствовал, как его руки начинают сжиматься в кулаки.

— Публика, насколько я видел…

— Дальше. Вы не умеете двигаться. Вы неуклюжи.

Тоби промолчал.

Маленький агент подошел к нему, посмотрел на него сверху вниз и тихо сказал, словно читая его мысли:

— Но если ты так плох, зачем ты здесь? Ты здесь потому, что у тебя есть нечто такое, что за деньги не купишь. Когда ты стоишь на сцене, публика готова задушить тебя в объятиях — так ты ей нравишься. Ты хотя бы представляешь, какая может быть этому цена?

Тоби глубоко вдохнул и откинулся на спинку стула.

— Скажите мне.

— Больше, чем тебе могло когда-либо присниться. С хорошим материалом и правильной постановкой дела ты можешь стать звездой.

Тоби сидел, согреваемый теплыми лучами произносимых Клифтоном Лоуренсом слов, и ему казалось, будто все, что он делал до сих пор в жизни, подводило его к этому мгновению, будто он уже стал звездой, и все уже свершилось. Именно так, как обещала ему мать.

— Ключ к успеху эстрадного артиста — его индивидуальность, — говорил Клифтон Лоуренс. — Ее нельзя ни купить, ни сфальсифицировать. С ней надо родиться. Ты — один из счастливчиков, дружок!

Он взглянул на золотые часы фирмы «Пьяже» у себя на запястье.

— Я договорился на два часа о встрече с О'Хэнлоном и Рейнджером. Это лучшие комедийные писатели во всем бизнесе. Они пишут для всех ведущих комиков.

Тоби смущенно сказал:

— Боюсь, что у меня не найдется столько денег…

Клифтон Лоуренс взмахом руки отмел это возражение.

— Не надо об этом беспокоиться, дружок. Ты вернешь мне долг потом.

Долго еще после ухода Тоби Темпла Лоуренс сидел и думал о нем, с улыбкой вспоминая это удивленно-простодушное лицо и эти доверчивые, честные глаза. Уже много лет Клифтону не приходилось представлять никому не известного артиста. Все его клиенты были знаменитостями, и между студиями шла борьба за то, чтобы заполучить их. Работа с ними уже давно не вызывала в нем волнения. Когда все только начиналось, было куда интереснее и увлекательнее. Да, заманчиво будет взять этого зеленого парнишку и разработать его, сделать из него ценную собственность. Клифтон чувствовал, что осуществление этого проекта в самом деле доставит ему немало удовольствия. Парнишка ему понравился. И даже очень.

Встреча состоялась на студии «ХХ век — Фокс», на бульваре Пико в Западном Лос-Анджелесе, где были расположены офисы О'Хэнлона и Рейнджера.

Обиталище писателей, расположенное в небольшом деревянном бунгало на территории студии, оказалось грязноватым и невзрачным.

Неряшливая пожилая секретарша в вязаном жакете пригласила Тоби пройти в кабинет. Стены комнаты были выкрашены в грязно-зеленый цвет, а единственным украшением оказались доска для игры в стрелки и табличка с надписью: «Планируй вперед», где три последние буквы почти сливались. Сломанные жалюзи частично пропускали солнечные лучи, падавшие на протертый до дыр грязный коричневый ковер. Два обшарпанных письменных стола, сдвинутые вместе, были завалены бумагами, карандашами и бумажными стаканчиками с недопитым остывшим кофе.

— Привет, Тоби. Извини за бардак. Сегодня наша прислуга выходная, — сказал О'Хэнлон. — Меня зовут О'Хэнлон.

Он показал на своего компаньона.

— А это… э?..

— Рейнджер.

— А, да-да. Это Рейнджер.

О'Хэнлон был высокий и толстый и носил очки в роговой оправе. Рейнджер — маленький и хрупкий. Им было лет по тридцать с небольшим, и в течении десяти лет они составляли удачный писательский тандем.

— Насколько я понимаю, ребята, вы собираетесь написать для меня несколько острот? — спросил Тоби.

О'Хенлон и Рейнджер переглянулись. Рейнджер сказал:

— Клиф Лоуренс думает, что из тебя может выйти новый американский секс-символ. Посмотрим, что ты умеешь делать. У тебя есть какой-нибудь номер?

— Конечно, — сказал Тоби.

Он вспомнил, что говорил по этому поводу Клифтон, и внезапно почувствовал робость.

Оба писателя уселись на кушетку и скрестили на груди руки.

— Валяй, развлекай нас, — сказал О'Хэнлон.

Тоби посмотрел на них.

— Прямо вот так, с ходу?

— А что бы ты хотел? — спросил Рейнджер. — Вступление, исполняемое оркестром из шестидесяти музыкантов?

Он повернулся к О'Хэнлону:

— Звони в музыкальный отдел.

«Ах ты, дерьмо собачье! — мысленно выругался Тоби. — В гробу я вас видал обоих». Он знал, чего они добиваются. Они хотят, чтобы он выглядел дураком, и тогда они пойдут к Клифтону Лоуренсу и скажут: «Мы ничем не можем ему помочь. Это труп». Ну нет, с ним у них этот фокус не пройдет. Он заставил себя улыбнуться, хотя никакого веселья не чувствовал, и начал работать свой номер под Эббота и Костелло.

— Эй, Лу, как тебе не стыдно? Ты превращаешься в лодыря. Ты почему не ищешь себе работу?

— У меня есть работа.

— Поиски работы.

— Ты называешь это работой?

— Конечно. Я занят целый день, у меня определенные часы, и я каждый вечер прихожу домой точно к ужину.

Теперь эти двое изучали Тоби, разглядывая и оценивая его, и прямо во время номера они стали переговариваться друг с другом, как будто Тоби в комнате не было.

— Он совсем не умеет стоять.

— Он машет руками, словно дрова колет. Мы могли бы, наверное, написать для него сценку с дровосеком.

— Он слишком уж переигрывает.

— Господи, с таким-то материалом ты сам что бы делал на его месте?

Это с каждой секундой все больше выбивало Тоби из колеи. Он вовсе не обязан здесь оставаться и выслушивать оскорбления от этих двух сумасшедших. Тем более что материал у них наверняка паршивый.

И наконец он не выдержал.

Он остановился, голос его дрожал от ярости.

— Я не нуждаюсь в вас, ублюдки вы этакие! Мерси за гостеприимство.

Он направился к двери.

Рейнджер вскочил в неподдельном удивлении.

— Эй! Какая муха тебя укусила?

Тоби свирепо накинулся на него:

— А то ты не знаешь, черт тебя побери! Ты… ты…

Он был так расстроен, что чуть не заплакал.

Рейнджер повернулся и озадаченно уставился на О'Хэнлона.

— Должно быть, мы его обидели.

— Да неужели?

Тоби набрал в грудь побольше воздуха.

— Послушайте, вы, мне наплевать, если я вам не нравлюсь, но…

— Да мы любим тебя! — воскликнул О'Хэнлон.

— Мы считаем, что ты прелесть! — поддержал его Рейнджер.

Совершенно сбитый с толку, Тоби переводил взгляд с одного на другого.

— Что? Но вы же ведь…

— Знаешь, в чем твоя беда, Тоби? У тебя нет уверенности в себе. Расслабься. Конечно, тебе придется многому научиться, но, с другой стороны, если бы ты был готовым Бобом Хоупом, то тебе нечего было бы здесь делать.

О'Хэнлон добавил:

— И знаешь почему? Потому, что Боб сегодня в Кармеле.

— Играет в гольф. Ты играешь в гольф? — спросил Рейнджер.

— Нет.

Писатели в растерянности посмотрели друг на друга.

— Значит, все гольфовые остроты отпадают. Вот черт!

О'Хэнлон снял телефонную трубку.

— Принеси нам, пожалуйста, кофейку, Заза!

Он положил трубку и повернулся к Тоби.

— Знаешь, сколько в нашем милом маленьком бизнесе подвизается людей, воображающих себя комиками?

Тоби покачал головой.

— Могу тебе сказать точно. Три миллиарда семьсот двадцать восемь миллионов — это не считая брата Мильтона Берля. В полнолуние они все выползают из своих щелей. По-настоящему классных комиков едва ли наберется с полдюжины. Остальные никогда ими не станут. Комедия — это самое серьезное дело на свете. Смешить — чертовски трудная работа, кого ни возьми — хоть комика, хоть комедийного актера.

— А какая разница?

— Разница большая. Комик открывает смешные двери. Комический актер смешно открывает двери.

Рейнджер спросил:

— Ты когда-нибудь задумывался, почему один комедийный актер мгновенно становится популярным, а другой проваливается?

— Из-за материала, — сказал Тоби, желая польстить им.

— Черта с два! Последнюю новую остроту придумал Аристофан. Шутки в принципе всегда одни и те же. Джордж Бэрнс может пересказать все шесть анекдотов, которые только что рассказал парень, стоявший в программе перед ним, и публика у Бэрнса будет смеяться громче. Знаешь почему? Индивидуальность. («Как раз это говорил ему Клифтон Лоуренс».) Без нее ты ничто и никто. Начинаешь с индивидуальности, превращаешь ее в образ. Возьми Хоупа. Если бы он вышел на сцену и выдал монолог под Джека Бенни, он бы провалился. Почему? Да потому, что он уже создал свой образ, и публика ждет от него именно этого. Когда Хоуп выходит на сцену, зрители хотят слышать его скорострельные остроты. Это такой симпатичный остряк, парень из большого города, которому тоже иногда достается. Джек Бенни — полная противоположность. Он не будет знать, что делать с монологом в стиле Боба Хоупа, зато он может заставить публику визжать и плакать, просто держа двухминутную паузу. У каждого из братьев Маркс тоже есть свой образ. Фред Аллен — уникальная личность! И тут мы подходим к тебе. Знаешь, в чем твоя проблема, Тоби? Ты — это все они, от каждого понемножку. Ты подражаешь всем известным комикам. Ну и чудненько — если ты согласен всю свою жизнь кого-то имитировать. Если же хочешь добиться настоящего успеха, тебе надо создать свой собственный образ. Когда ты выходишь на сцену, то еще до того, как откроешь рот, публика должна знать, что перед ней стоит Тоби Темпл. Усекаешь?

— Да.

Теперь заговорил О'Хэнлон.

— Знаешь, что у тебя есть, Тоби? Симпатичное лицо. Жаль, что я уже помолвлен с Кларком Гейблом, а то бы втюрился в тебя. В тебе есть какая-то наивная умилительность. Если ее подать в подходящей упаковке, она может принести чертову уйму денег.

— Не говоря уже о чертовой уйме девочек, — добавил Рейнджер.

— Тебе будет сходить с рук то, что не пройдет безнаказанным ни для кого другого. Как мальчику из церковного хора, произносящему непотребные слова: это забавно, потому что вы уверены, что он не понимает смысла произносимого. Войдя сюда, ты спросил, не мы ли те парни, которые будут писать для тебя шутки. Отвечаю: нет. У нас здесь не цех по выпуску острот. То, что мы собираемся делать, это показать тебе, что у тебя есть и как этим пользоваться. Мы собираемся сконструировать тебе образ. Ну, что скажешь?

Тоби перевел взгляд с одного на другого, радостно улыбнулся и произнес:

— Закатываем рукава и начинаем работать!

После этого Тоби каждый день обедал на студии с О'Хэнлоном и Рейнджером. Столовая студии «ХХ век — Фокс» представляла собой огромный зал, битком набитый звездами. В любой день Тоби мог видеть Тайрона Пауэра и Лоретту Янг, Бетти Грейбл и Дона Амеша, Элис Фэй и Ричарда Уиндмарка, Виктора Мэтьюэра и братьев Ритц и десятки других знаменитостей. Некоторые из них сидели за столиками в большом зале, а другие ели в меньшей по размеру столовой для сотрудников, которая примыкала к общему залу. Тоби нравилось наблюдать за всеми. Скоро он станет одним из них, люди у него будут просить автограф. Он уже отправился в путь, ведущий к цели, и он обязательно станет лучше любого из них.

Элис Тэннер была в восторге от того, как все складывалось у Тоби.

— Я знаю, что у тебя получится, милый. Я так горжусь тобой.

Тоби улыбнулся ей и ничего не сказал.

Тоби, О'Хэнлон и Рейнджер много и долго обсуждали тот новый образ, который должен был создать Тоби.

— Пускай он думает, что он — искушенный светский человек, — предложил О'Хэнлон. — Но как только доходит до дела, он каждый раз садится в лужу.

— А чем он занимается? — спросил Рейнджер. — Смешивает метафоры?

— Этот тип должен жить с матерью. Он влюблен в девушку, но боится уйти из дому, чтобы жениться на ней. Они обручены уже пять лет.

— Десять будет смешнее.

— Правильно! Значит, десять лет. Мать — настоящая стерва. Каждый раз, когда Тоби заговаривает о женитьбе, она находит у себя какую-то новую болезнь. Каждую неделю она звонит в журнал «Тайм», чтобы узнать самые свежие медицинские новости.

Тоби сидел и слушал, завороженный этим стремительным потоком диалога. Он никогда еще не работал с настоящими профессионалами, и это ему ужасно нравилось. Особенно потому, что в центре внимания был он сам. О'Хэнлону и Рейджеру потребовалось три недели, чтобы написать текст для Тоби. И когда они наконец показали ему результат, он пришел в восторг. Это был очень хороший текст. Он кое-что предложил от себя, они где-то добавили, а где-то выкинули несколько строк, и образ для Тоби Темпла был готов. Клифтон Лоуренс сообщил, что хочет его видеть.

— Твоя премьера будет в субботу вечером в «Боулингбол».

Тоби изумленно уставился на него. Он ожидал чего-то, вроде ангажемента у Чиро или в «Трокадеро».

— А… а что такое «Боулингбол»?

— Небольшой клуб на Уэстерн-авеню.

У Тоби вытянулось лицо.

— Никогда о таком не слышал.

— И никогда о тебе не слышали. В том-то и дело, мой мальчик. Если ты там провалишься, об этом не узнает ни одна душа.

«Кроме Клифтона Лоуренса».

«Боулингбол» оказался сараем. Никаким другим словом назвать его было нельзя. Точная копия десятка тысяч других грязных маленьких баров, разбросанных по всей стране, что-то вроде водопоя для неудачников. Тоби выступал в таких заведениях тысячу раз, в тысяче городов. Их завсегдатаями были главным образом мужчины средних лет, заводские рабочие, приходившие посидеть по обычаю с друзьями, поглазеть на уставших официанток в обтягивающих юбках и низко вырезанных блузках, переброситься парой скабрезных шуток за порцией дешевого виски или кружкой пива.

Эстрадное представление происходило на небольшом расчищенном пятачке в дальнем конце зала, где играли трое скучающих музыкантов. Первым номером программы шел певец-гомосексуалист, за ним исполнительница акробатических танцев в трико, а затем девица работала стриптиз в паре с сонной коброй.

Тоби сидел в дальней комнате за сценой с Клифтоном Лоуренсом, О'Хэнлоном и Рейнджером, следил за выступлениями и прислушивался к публике, пытаясь определить ее настроение.

— Пивохлебы, — презрительно произнес Тоби.

Клифтон начал было возражать, но взглянул в лицо Тоби и остановился. Тоби боялся. Клифтон знал, что Тоби и раньше приходилось выступать в таких заведениях, но сейчас было другое дело. Ему предстояло пройти испытание.

Клифтон мягко сказал:

— Если пивохлебы будут у тебя в кармане, то с шампанщиками справиться будет плевое дело. Эти люди, Тоби, занимаются тяжелой работой весь день. Когда они куда-то идут вечером, то хотят получить за свои кровные все, что положено. Если ты сможешь рассмешить этих, то рассмешишь кого угодно.

В этот момент Тоби услышал, как конферансье со скучающим видом объявляет его.

— Задай им жару, парень! — напутствовал его О'Хэнлон.

Час Тоби пробил.

Он стоял на сцене, настороженный и напрягшийся, оценивая настроение публики, и был похож на чуткое лесное животное, ловящее ноздрями запах приближающейся опасности.

Публика представлялась ему стоглавым зверем, и все эти головы были разными. А ему предстояло рассмешить этого зверя. Тоби сделал глубокий вдох. «Пусть я вам понравлюсь!» — взмолился он.

И начал работать свой номер.

Никто его не слушал. Никто не смеялся. Тоби ощущал, как его лоб покрывается испариной. Номер не получался. Он продолжал улыбаться наклеенной улыбкой и говорить, несмотря на громкий шум и разговоры в зале, чувствуя, что не может завладеть их вниманием. Они опять хотели смотреть на голых баб. Слишком много у них было субботних вечеров, когда им приходилось смотреть на лишенных таланта, несмешных комедиантов. Тоби продолжал говорить, несмотря на их безразличие, продолжал, потому что ему ничего другого не оставалось. Он посмотрел в глубину зала и увидел Клифтона Лоуренса и ребят, которые с обеспокоенными лицами следили за его выступлением.

Тоби работал. В зале не было публики, люди разговаривали друг с другом, обсуждали свои проблемы и свою жизнь. Им абсолютно наплевать, здесь ли Тоби Темпл или за миллион миль отсюда. Или вообще на том свете. У него пересохло в горле от страха, и стало трудно произносить слова. Боковым зрением Тоби увидел, как директор направляется к возвышению, на котором сидели музыканты. Он скажет им, чтобы начинали играть, собирается «отключить» его. Все кончено! Ладони Тоби взмокли, а внутри все превратилось в кисель. Он почувствовал, как струйка горячей мочи побежала у него по ноге. Тоби был в таком смятении, что начал путать слова. Он не смел взглянуть ни на Клифтона Лоуренса, ни на писателей. Чувство стыда переполняло его. Директор клуба уже подошел к музыкантам и что-то говорил им. Они посмотрели на выступавшего и кивнули. А Тоби в отчаянии все продолжал и продолжал говорить, желая чтобы все побыстрее закончилось, чтобы можно было убежать куда-нибудь и спрятаться.

Женщина средних лет, сидевшая за столиком прямо напротив Тоби, хихикнула в ответ на какую-то его остроту. Ее соседи умолкли, чтобы послушать. Тоби продолжал говорить в каком-то припадке безумия. Теперь уже слушала и смеялась вся остальная компания за этим столиком. Потом смех перекинулся на соседний столик.

Потом на следующий. Мало-помалу разговоры начали стихать. Они его слушали. То тут, то там стали возникать вспышки смеха — продолжительного, настоящего; они становились громче и разрастались. Люди в зале превратились в публику. И он завладел их вниманием. Да, черт побери, он владел их вниманием! И теперь не имело значения, что он выступает в дешевом кабаке, набитым простыми рабочими, дующими пиво. Для него важны их смех и симпатии. И все это накладывалось на Тоби волнами. Сначала он заставил публику смеяться, потом визжать и плакать от смеха. Они никогда не слышали ничего подобного ни в этой вшивой забегаловке, ни в другом месте. Они аплодировали, ободрительно вопили, а под конец чуть не разнесли все заведение. Эти люди были очевидцами рождения феномена. Конечно, они об этом не подозревали. Но Клифтон Лоуренс и О'Хэнлон с Рейнджером это знали. И Тоби Темпл тоже знал.

Бог наконец дал о себе знать!

Преподобный Дамиан сунул пылающий факел к самому лицу Жозефины и прокричал: «О Господь Всемогущий, выжги зло в этом грешном ребенке», а паства откликнулась громовым «Аминь!». И Жозефина почувствовала, как пламя лижет ее лицо, а преподобный Дамиан возопил: «Помоги этой грешнице избавиться от дьявола, о Господи! Мы изгоним его молитвой, выжжем его огнем, утопим его в воде». И вот чьи-то руки схватили Жозефину и внезапно окунули ее головой в деревянную лохань с холодной водой, и так держали ее, пока разносившиеся в ночном воздухе голоса взывали ко Всемогущему о помощи, а Жозефина вырывалась, борясь с удушьем, и когда ее наконец вытащили в полубессознательном состоянии, то преподобный Дамиан провозгласил: «Благодарим тебя, Господь наш Иисус, за твою милость. Она спасена! Она спасена!». И все вокруг очень радовались, и каждый ощутил, что стал сильнее духом. Кроме Жозефины, чьи головные боли стали еще мучительнее.

Глава 10

— Я сделал тебе ангажемент в Лас-Вегасе, — сообщил Тоби Клифтон Лоуренс. — Договорился, чтобы Дик Лэндри поработал над твоим номером. Это лучший постановщик эстрадных номеров во всем бизнесе.

— Фантастика! А в каком отеле? «Фламинго»? «Буревестник»?

— В «Оазисе».

— В «Оазисе»? — Тоби посмотрел на Клифтона: не шутит ли? — Я никогда…

— Знаю, — улыбнулся Лоуренс. — Ты никогда о таком не слышал. Согласен. Но и они о тебе никогда не слышали. И не тебя они, в сущности ангажируют — они ангажируют меня. Они мне верят на слово, что с тобой не прогадают.

— Не беспокойся, — пообещал Тоби, — не прогадают.

Тоби сказал Элис Тэннер о своем ангажементе в Лас-Вегасе перед самым отъездом.

— Я знаю, что ты обязательно станешь звездой первой величины, — обрадовалась она. — Пришло твое время. Публика будет обожать тебя, милый.

Она прижалась к нему и спросила:

— Когда ты едешь и что мне надеть на премьеру молодого и гениального комика?

Тоби с сожалением покачал головой.

— Рад был взять тебя с собой, Элис. Но беда в том, что мне придется работать днем и ночью: надо придумать кучу нового материала.

Она попыталась скрыть свое разочарование.

— Понимаю. — Она прижалась к нему еще крепче. — Сколько ты будешь в отъезде?

— Еще не знаю. Видишь ли, это что-то вроде открытого ангажемента.

Элис почувствовала легкий укол тревоги, но поняла, что ведет себя глупо.

— Позвони мне, как только сможешь, — попросила она.

Тоби поцеловал ее и вышел танцующей походкой.

Казалось, будто город Лас-Вегас, штат Невада, был создан исключительно для удовольствий Тоби Темпла. Он это почувствовал, как только увидел его. Город обладал какой-то дивной кинетической энергией, на которую Тоби реагировал, в нем пульсировала мощь, созвучная той, которая пылала у Тоби внутри. Тоби прилетел вместе с О'Хэнлоном и Рейнджером; когда они приземлились в аэропорту, их уже ждал лимузин отеля «Оазис». В этот миг Тоби впервые ощутил вкус того чудесного мира, который скоро будет принадлежать ему. Он с удовольствием откинулся на спинку сиденья огромного автомобиля и услышал вопрос шофера:

— Приятный был полет, мистер Темпл?

«Именно маленькие люди всегда первыми чуют успех еще до того, как он приходит», — подумал Тоби.

— Обычная скучища, — небрежно бросил он и, перехватив усмешку, которой обменялись О'Хэнлон и Рейнджер, ответил им широкой ухмылкой. Он почувствовал, что очень близок с ними. «Все вместе, мы — команда, лучшая, черт побери, команда во всем шоу-бизнесе!»

«Оазис» находился далеко от фешенебельного Стрипа, на большом удалении от самых известных отелей. Подъезжая к отелю, Тоби увидел, что он не такой большой и не такой причудливый, как «Фламинго» или «Буревестник», но зато здесь было нечто такое, что ему понравилось гораздо больше. Над входом возвышался огромный рекламный щит с анонсом:

ПРЕМЬЕРА 14 СЕНТЯБРЯ

ЛИЛИ УОЛЛЕС

ТОБИ ТЕМПЛ

Имя Тоби было написано ослепительными буквами, которые казались стофутовыми в высоту. Зрелища прекраснее не было во всем этом треклятом мире.

— Вы только посмотрите, — воскликнул он, охваченный невероятным восторгом.

О'Хэнлон глянул на анонс и сказал:

— Да, действительно! Как вам это нравится? Лили Уоллес!

И он засмеялся.

— Не волнуйся, Тоби. После премьеры сверху будешь ты.

Управляющий «Оазиса», мужчина средних лет с желтовато-бледным лицом, которого звали Паркер, сам встретил Тоби и лично проводил в отведенный ему номер. И всю дорогу льстиво его обхаживал.

— Не могу выразить, как мы рады, что вы будете у нас выступать, мистер Темпл. Если вам что-нибудь будет нужно — что угодно, — вы сразу звоните мне.

Тоби понимал, что таким приемом он обязан Клифтону Лоуренсу. Впервые легендарный импресарио снизошел до того, чтобы сделать одному из своих клиентов ангажемент в этом отеле. Управляющий «Оазиса» надеялся, что теперь в отеле начнут появляться и некоторые из действительно первоклассных звезд Клифтона Лоуренса.

Люкс был огромен. Он состоял из трех спален, большой гостиной, кухни, бара и террасы. На столике в гостиной стояли бутылки с разнообразными напитками, цветы и большое блюдо со свежими фруктами и разными сортами сыра — от администрации отеля.

— Я надеюсь, что вам подойдет, мистер Темпл, — любезно сказал Паркер.

Тоби посмотрел вокруг и подумал обо всех тех мрачных и тесных, кишащих тараканами комнатушках в дешевых гостиницах, где ему доводилось жить.

— Да, нормально.

— Мистер Лэндри зарегистрировался час назад. Я распорядился освободить зал «Мираж» для вашей репетиции в три часа.

— Спасибо.

— Так помните: если вам хоть что-нибудь понадобится…

И управляющий удалился.

Тоби остался стоять на месте, смакуя то, что его окружало. Он теперь до конца жизни будет жить в таких отелях, как этот. У него появится все — женщины, деньги, аплодисменты. Больше всего — аплодисментов. Люди будут смеяться, кричать ему что-то одобрительное, обожать его. Вот это и есть его «пища». Ничего другого ему не надо!

Дику Лэндри было под тридцать: худощавый, хрупкого сложения молодой человек с лысеющей головой и длинными, изящными ногами. Он начинал в роли цыгана на Бродвее, выделился из общей группы в ведущие танцоры, потом стал хореографом, потом режиссером. У Лэндри был вкус и чутье на то, чего хочет публика. Он не мог плохой номер сделать хорошим, но он мог сделать так, чтобы он казался хорошим, а уж если ему давали хороший номер, то Лэндри делал из него сенсацию. Еще десять дней назад Лэндри и не слыхал о Тоби Темпле. Единственной причиной, по которой он перекроил свой бешеный график так, чтобы приехать в Лас-Вегас и поставить Тоби номер, была просьба Клифтона Лоуренса. Потому что Клифтон был тем человеком, который помог Лэндри на старте его карьеры.

Через пятнадцать минут после того как Дик Лэндри встретился с Тоби Темплом, он уже знал, что работает с талантливым артистом. Слушая монолог Тоби, Лэндри поймал себя на том, что смеется, а такое с ним случалось редко. И дело было не столько в самих остротах, сколько в том, с каким мечтательным видом Тоби их произносил. Он выглядел так умилительно искренне, что начинало щемить сердце. Как маленький перепуганный цыпленок, которому кажется, что небо вот-вот рухнет ему на голову. И хотелось броситься к нему, и обнять его, и заверить, что все будет в порядке.

Когда Тоби замолчал, Лэндри с большим трудом удержался от аплодисментов. Он подошел к сцене, где стоял Тоби.

— Это хорошо, — воскликнул он с воодушевлением. — В самом деле хорошо.

— Спасибо! — обрадовался Тоби. — Клиф говорит, что вы можете показать мне, как сделать это замечательным.

— Я попытаюсь, — пообещал Лэндри. — Первым делом вам надо научиться разнообразить свой талант. Пока вы просто стоите на сцене и острите, вы так и будете оставаться стоячим комиком, не более того. Дайте-ка послушать, как вы поете.

Тоби широко улыбнулся.

— Возьмите напрокат канарейку. Петь я не умею.

— А вы попробуйте.

Тоби попробовал. Лэндри остался доволен.

— Голос не ахти какой, но у вас хороший слух, — заявил он Тоби. — Если правильно подобрать песни, то вы сможете так спеть, что всем покажется, будто вы Синатра. Надо будет договориться, чтобы кое-кто из песенников поработал специально для вас. Мне не хочется, чтобы вы пели те же песни, что и все остальные. Давайте посмотрим, как вы двигаетесь.

Тоби подвигался.

Лэндри внимательно изучал его.

— Неплохо, неплохо. Танцовщика из вас не получиться, но я собираюсь сделать так, чтобы вы смотрелись не хуже.

— А зачем? — спросил Тоби. — Тех, кто поет и пляшет, хоть пруд пруди.

— И комиков тоже, — возразил Лэндри. — Я собираюсь сделать из вас артиста эстрады.

Тоби широко улыбнулся и сказал:

— Закатываем рукава и начинаем работать.

И они начали работать. О'Хэнлон и Рейнджер сидели на каждой репетиции, дописывали тексты, придумывали новые ходы и смотрели, как Лэндри гоняет Тоби. График был изнурительный. Тоби репетировал и репетировал, пока не начал болеть каждый мускул его тела, но зато он сбросил пять фунтов и стал подтянутым, стройным. Каждый день он брал урок пения и до того напрактиковался в вокале, что стал петь во сне. Он работал с ребятами над новыми комедийными номерами, потом делал перерыв и разучивал написанные для него новые песни, потом опять репетировал.

Почти каждый день Тоби находил в своей ячейке записку, что звонила Элис Тэннер. Он помнил, как она пыталась придержать его. «Ты еще не готов». Ну вот, теперь он готов, и добился этого вопреки ей. Пусть катиться к чертям. Записки он выбрасывал. И они в конце концов прекратились. Но репетиции продолжались.

И вдруг наступил день премьеры.

Есть что-то загадочное в рождении новой звезды. Будто некий телепатический сигнал мгновенно передается во все четыре стороны горизонта в мире шоу-бизнеса. Посредством какой-то магической силы новость достигает Лондона и Парижа, Нью-Йорка и Сиднея; везде, где есть театр, она будет услышана.

Через пять минут после того как Тоби Темпл вышел на сцену в отеле «Оазис», пошла молва о том, что на горизонте появилась новая звезда.

Клифтон Лоуренс прилетел на премьеру Тоби и остался посмотреть программу, которую показывали во время ужина. Тоби был польщен. Клифтон пренебрегал другими своими клиентами ради него. Когда Тоби закончил выступление, они вдвоем пошли в ночной бар.

— Ты видел там всех этих знаменитостей? — восхищенно спросил Тоби. — Когда они потом явились в мою гримерную, я чуть концы не отдал.

Клифтон улыбнулся восторженности Тоби. Это создает такой приятный контраст в сравнении с пересыщенностью всех других его клиентов. Тоби похож на котенка. Ласкового, голубоглазого котенка.

— Эти умеют распознавать талант, — спокойно сказал Клифтон. — И «Оазис» тоже. Они хотят предложить тебе новый контракт. Хотят повысить твой гонорар с шестисот пятидесяти до тысячи в неделю.

Тоби уронил ложечку.

— Тысяча в неделю? Это великолепно, Клиф!

— И пару раз закидывали удочку от «Буревестника» и от «Эль Ранчо».

— Уже?! — спросил ликующий Тоби.

— Не обмочи штаны. Это всего лишь развлекать народ в гостиной.

Клифтон улыбнулся.

— Старая история, Тоби. Для меня ты — «звезда», но вот «звезда ли ты для «звезды»? — Он встал. — Мне надо успеть на самолет в Нью-Йорк. Завтра я лечу в Лондон.

— В Лондон? А когда вернешься?

— Через несколько недель. — Клифтон подался вперед:

— Послушай меня, мой мальчик. У тебя здесь еще две недели. Отнесись к этому так, будто ты в школе. Каждый вечер, когда ты будешь подниматься на эту сцену, я хочу, чтобы ты думал, как тебе стать лучше. Я уговорил О'Хэнлона и Рейнджера остаться. Они готовы работать с тобой день и ночь. Используй их. Лэндри будет приезжать на субботу и воскресенье, чтобы посмотреть, как идут здесь дела.

— Хорошо, — сказал Тоби. — Спасибо, Клиф.

— Да, чуть не забыл, — небрежно добавил Клифтон Лоуренс. Он вынул из кармана небольшую коробочку и вручил ее Тоби.

Внутри оказалась пара красивых бриллиантовых запонок, имеющих форму звезды.

Каждый раз, когда у Тоби выдавалось немного свободного времени, он отдыхал у большого плавательного бассейна, расположенного позади отеля. В шоу принимали участие двадцать пять девушек, так что в любое время там можно было застать с дюжину красоток из кордебалета, одетых в купальные костюмы и принимающих солнечные ванны. В жарком полуденном воздухе они казались поздно цветущими цветами, один красивее другого. Тоби никогда не испытывал затруднений с девушками, но то, что происходило с ним теперь, было для него новым. Девушки из шоу никогда раньше не слышали о Тоби Темпле, но его имя было составлено из лампочек перед фасадом отеля. Этого было достаточно. Он был «звездой», и они дрались друг с другом за привилегию лечь с ним в постель.

Следующие две недели Тоби провел чудесно. Он просыпался около полудня, завтракал в столовой, где ему не давали покоя желающие получить автограф, потом час-другой репетировал. После этого он выбирал одну или двух из числа длинноногих красоток, нежившихся вокруг бассейна, и шел с ними в свой номер повозиться в постели.

Тоби узнал нечто новое для себя. Так как сценические костюмы девушек едва прикрывали их наготу, то им приходилось избавляться от волос на лобке. Но делалось это так, чтобы в центре холмика оставалась курчавая полоска по направлению к отверстию.

— Это как сильное возбуждающее, — рассказывала Тоби по секрету одна из девушек. — Стоит лишь несколько часов походить в тесно облегающих брюках — и ты превращаешься в буйную сексуальную маньячку.

Тоби не давал себе труда узнать, как зовут ту или иную из девушек. Он всех называл «бэби» или «милая», и они сливались для него в одно чудесное, возбуждающее мелькание бедр, губ и нетерпеливых тел.

В последнюю неделю ангажемента Темпла в «Оазисе» к нему пришел гость. Тоби только что освободился после первого шоу и, сидя в гримерной, снимал кремом грим. Приоткрылась дверь, и старший официант ресторана негромко произнес:

— Мистер Эл Карузо приглашает вас за свой стол.

Эл Карузо был одним из известных в Лас-Вегасе людей. Ему принадлежал целиком один отель, и говорили, что у него вложен капитал еще в двух или трех. Поговаривали, что он связан с преступным синдикатом, но это Тоби не волновало. Важно было то, что если он понравится Элу Карузо, ангажементы в Лас-Вегасе будут обеспечены до конца жизни. Он торопливо закончил одеваться и пошел в ресторан, где его ждал такой важный посетитель.

Эл Карузо оказался человеком низкого роста, лет пятидесяти с небольшим, с седыми волосами, поблескивающими, ласковыми карими глазами и небольшим брюшком. Тоби он показался похожим на миниатюрного Санта-Клауса. Когда Тоби подошел к столу, Карузо поднялся, протянул руку, тепло улыбнулся и произнес:

— Эл Карузо. Просто хотел сказать, что я о тебе думаю, Тоби. Бери стул, присаживайся.

За столиком Карузо сидели еще двое мужчин, одетых в темные костюмы. Оба были плотного сложения, потягивали кока-колу и не проронили ни слова за всю встречу. Обычно Тоби обедал после первого шоу и был сейчас голоден как волк. Но Карузо явно только что отобедал, и Тоби не хотелось, чтобы подумали, будто еда интересует его больше, чем встреча с великим человеком.

— Ты впечатляешь, сынок, — похвалил его Карузо. — На самом деле впечатляешь!

И он лучезарно улыбнулся Тоби своими лукавыми карими глазами.

— Спасибо, мистер Карузо, — обрадованно сказал Тоби. — Ваши слова много для меня значат.

— Зови меня Эл.

— Да, сэр… Эл.

— У тебя есть будущее, Тоби. Я видел многих, которые как пришли, так и ушли. Но те, у кого талант, остаются надолго. У тебя есть талант.

Тоби почувствовал, как приятное тепло обволакивает его тело. Он мимолетно обдумал, сказать или нет Элу Карузо, чтобы о деле он поговорил с Клифтоном Лоуренсом, и решил, что, может быть, лучше ему самому заключить эту сделку. «Если Карузо так загорелся, — думал Тоби, — то я могу договориться о более выгодных условиях, чем Клиф». Он решил, что даст Карузо возможность сделать первое предложение, а затем здорово поторгуется.

— Я чуть не напустил в штаны, — рассказывал Карузо. — Эта твоя шутка про обезьяну — ничего смешнее я в жизни не слышал.

— Когда такое говорите вы, то это настоящий комплимент, — искренне сказал Тоби.

Глаза маленького Санта-Клауса наполнились слезами от смеха. Вынув белый шелковый носовой платок, он вытер их и повернулся к своим сопровождающим.

— Ну, я же говорил, что он очень смешной?

Те оба кивнули.

Эл Карузо снова повернулся к Тоби.

— Теперь скажу, зачем я хотел встретиться с тобой, Тоби.

Вот он, волшебный миг, его старт к большому успеху. Клифтон Лоуренс где-то в Европе, заключает контракты для когда-то знаменитых клиентов, вместо того, чтобы быть и делать этот контракт. Ну так, Лоуренса ждет настоящий сюрприз, когда он вернется.

Тоби наклонился вперед и сказал с обаятельной улыбкой:

— Я слушаю, Эл.

— Милли тебя любит.

Тоби заморгал, уверенный, что чего-то не расслышал. Старик наблюдал за ним, и в глазах у него сверкали огоньки.

— Я… простите, — пробормотал в замешательстве Тоби. — Что вы сказали?

Эл Карузо ласково улыбнулся.

— Милли любит тебя. Она мне это сказала.

Милли? Вдруг это жена Карузо? Или его дочь? Тоби что-то начал говорить, но Эл Карузо перебил его.

— Она славная девочка. Я содержу ее три или четыре года. — Он повернулся к сопровождающим. — Четыре года?

Те кивнули.

Эл Карузо опять повернулся к Тоби.

— Я люблю эту девочку, Тоби. Прямо с ума по ней схожу.

Тоби почувствовал, как кровь начала отливать у него от лица.

— Мистер Карузо…

Эл Карузо перебил:

— У нас с Милли договор. Я ей не изменяю, кроме как с собственной женой, а она не изменяет мне без предупреждения.

Он лучезарно улыбнулся Тоби, и на этот раз за ангельской улыбкой Тоби увидел нечто такое, от чего кровь заледенела у него в жилах.

— Мистер Карузо…

— Знаешь, Тоби, ты первый парень, с которым она мне изменила.

Он повернулся к мужчинам за столиком.

— Это чистая правда, верно?

Те кивнули.

Тоби заговорил срывающимся голосом:

— Я… я Богом клянусь, я не знал, что Милли ваша приятельница. Если бы мне это хоть во сне приснилось, я бы пальцем ее не тронул. Я бы и на милю к ней не подошел, мистер Карузо…

Санта-Клаус вновь озарил его улыбкой.

— Эл. Называй меня Эл.

— Эл. — Это прозвучало как хриплое карканье. Тоби чувствовал струйки пота у себя под мышками. — Послушайте, Эл, — взмолился он. — Я… я не буду с ней больше встречаться. Никогда. Поверьте, я…

Карузо пристально смотрел на него.

— Э-э, да ты, видать, совсем меня не слушал.

Тоби сглотнул.

— Нет-нет, я слушал. Я слышал каждое ваше слово. И вам никогда не придется беспокоиться о…

— Я сказал, малышка любит тебя. Если ты ей нужен, тогда я хочу, чтобы ты у нее был. Хочу, чтоб она была счастлива. Понимаешь?

— Я…

Голова у Тоби шла кругом. На один безумный миг ему на самом деле показалось, что сидящий напротив него человек жаждет мести. А оказывается, Эл Карузо предлагает ему свою подружку. Тоби чуть не рассмеялся вслух от облегчения.

— Господи, Эл, — обрадовался Тоби. — Конечно. Будет, как ты хочешь.

— Как хочет Милли.

— Да-да. Как хочет Милли.

— Я знал, что ты хороший парень, — сказал Карузо. Он повернулся к своим спутникам. — Говорил я, что Тоби Темпл хороший парень?

Те кивнули и молча отхлебнули кока-колы.

Эл Карузо встал, и его сопровождающие мгновенно вскочили на ноги, оказавшись по обе стороны от него.

— Я сам позабочусь о свадьбе, — заявил Карузо. — Мы займем большой банкетный зал в «Марокка». Тебе ни о чем не надо беспокоиться. Я все беру на себя.

Слова доходили до Тоби словно через фильтр, откуда-то издалека. Его мозг фиксировал сказанное, но смысл ускользал от него.

— Подождите минуту, — запротестовал Тоби. — Я не могу…

Карузо опустил могучую руку на плечо Тоби.

— Тебе повезло, парень, — твердо произнес он. — Я хочу сказать, если бы Милли не убедила меня, что вы двое по правде любите друг друга, если бы я думал, что ты просто поимел ее, как какую-нибудь шлюшку за два доллара, то все могло кончиться совсем иначе. Ты понимаешь, что я хочу сказать?

Тоби невольно взглянул на телохранителей в черном, и те оба кивнули.

— Ты здесь заканчиваешь вечером в субботу, — продолжал Эл Карузо. — Свадьбу назначим на воскресенье.

У Тоби снова пересохло в горле.

— Я… дело в том, Эл, что у меня есть еще ангажементы. Я…

— Это подождет, — благостно засиял Карузо. — Я сам собираюсь выбрать подвенечное платье для Милли. Пока, Тоби.

Тоби долго еще стоял и смотрел в том направлении, где исчезли все три фигуры.

Он не имел ни малейшего представления о том, кто такая Милли.

К утру следующего дня страхи Тоби испарились. Просто внезапность случившегося застала его врасплох. Но сейчас не времена Аль Капоне. Никто не может заставить его жениться против воли. И Эл Карузо не какой-то там дешевый гангстер-громила, он — респектабельный владелец отеля. Чем дольше Тоби думал над этой ситуацией, тем забавнее она ему казалась. В мыслях он все больше приукрашивал ее, стараясь сделать еще смешнее. На самом-то деле он, конечно, не дал Карузо запугать себя, но станет рассказывать это все так, будто был ужасно напуган. «Подхожу я, значит, к этому столу, а там сидит Карузо и с ним эти шесть горилл. И у всех здорово оттопыриваются те места, где у них спрятаны пушки». Точно! Из этого может получиться неплохая вещь. Может, он даже состряпает из этого превеселенький номер.

Всю оставшуюся часть недели Тоби держался подальше от бассейна и казино и избегал всех девушек. Не то, чтобы он боялся Эла Карузо, но и рисковать зря ни к чему. Раньше Тоби планировал отбыть из Лас-Вегаса самолетом в воскресенье в полдень. Но теперь он договорился, чтобы ему подогнали автомобиль из проката на стоянку за зданием отеля в субботу вечером. Там машина будет его ждать. Он уложил чемоданы перед тем, как спуститься вниз на свое последнее выступление, чтобы можно было выехать в Лос-Анджелес, как только оно закончится. Какое-то время ему придется не показываться в Лас-Вегасе. Если у Эла Карузо это действительно серьезно, то Клифтон Лоуренс сможет все уладить.

Заключительное выступление Тоби прошло с блеском. Публика аплодировала ему стоя, это была первая овация в его жизни. Он стоял на сцене, ощущая, как волны любви накатываются на него из зрительного зала, обволакивают его чудесным ласковым теплом. Тоби повторил один номер на бис, попросил, чтобы его отпустили, и быстро поднялся наверх. Это были самые замечательные три недели в его жизни. За такое короткое время он совершил скачок от ничтожества, спавшего с официантками и калеками, до кумира, который переспал с любовницей Эла Карузо. Красивейшие девушки упрашивали его переспать с ними, публика восхищалась им, известные отели приглашали выступать. Он добился своего и знал, что это лишь начало. Тоби вынул из кармана ключ от двери своего номера. Когда дверь открылась, он услышал знакомый голос, который приветствовал его:

— Входи, входи, сынок.

Тоби медленно прошел в комнату. Там он увидел Эла Карузо с его двумя приятелями. Холодок страха пробежал по спине у Тоби. Но нет, все в порядке. Карузо добродушно улыбался и говорил:

— Сегодня ты был великолепен, Тоби, просто великолепен.

— Мне повезло с публикой. — Тоби почувствовал себя свободнее.

Карие глаза карузо сверкнули:

— Это ты заставил их стать хорошей публикой, Тоби. Я же сказал — у тебя талант.

— Спасибо, Эл. — Ему хотелось, чтобы они ушли, и тогда он сможет наконец уехать.

— Ты много работаешь, — заметил Карузо. Он повернулся к своим телохранителям. — Я ведь говорил, что в жизни не видел никого, кто бы так много работал?

Те кивнули.

Карузо вновь повернулся к Тоби.

— Да, Милли вроде как обиделась, что ты ей не позвонил. Я объяснил ей: это потому, что ты очень много работаешь.

— Верно, — быстро подхватил Тоби. — Я рад, что ты это понимаешь, Эл.

Карузо благодушно улыбнулся.

— Конечно. Но знаешь, чего я не понимаю? Ты не позвонил, чтобы узнать, в котором часу свадьба.

— Я собирался позвонить утром.

Эл Карузо засмеялся и с издевкой спросил:

— Из Лос-Анджелеса?

Тоби почувствовал, как в нем шевельнулась тревога.

— О чем ты говоришь, Эл?

Карузо укоризненно посмотрел на него.

— Чемоданы-то у тебя вот, упакованы. — Он игриво ущипнул Тоби за щеку. — Я же говорил, что убью любого, кто обидит Милли.

— Подожди минутку! Честное слово, я не…

— Ты хороший парень, Тоби, но дурак. Без этого, видать, гениев не бывает, а?

Тоби уставился в пухлое, улыбающееся лицо, не зная, что сказать.

— Уж ты, мне верь, — с теплотой в голосе убеждал Эл Карузо. — Я твой друг. И хочу знать наверняка, что ничего плохого с тобой не случится. Ради Милли. Но если ты не слушаешь меня, что я могу сделать? Знаешь, как заставить мула слушаться?

Тоби молча покачал головой.

— Сначала надо треснуть его по башке небольшой дубинкой.

Тоби почувствовал, как к сердцу подступает страх.

— Какой рукой ты все делаешь? — спросил Карузо.

— Пра… правой, — пробормотал Тоби.

Карузо кивнул с добродушным видом и повернулся к своим помощникам.

— Сломайте ее, — приказал он.

Неведомо откуда в руках одного из них появилась монтировка. Они оба двинулись к Тоби. Ручеек страха внезапно превратился в потоп, от которого все тело стала бить дрожь.

— Боже мой, — услышал Тоби свой голос, прозвучавший, словно испуганное блеяние. — Вы этого не сделаете!

Один из них сильно ударил его в живот. В следующую секунду Тоби почувствовал дикую боль: монтировка обрушилась на его правую руку, дробя кости. Он упал на пол, корчась от невыносимой муки. Тоби хотел закричать, но не мог вдохнуть. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он взглянул вверх и увидел Эла Карузо, который стоял над ним, улыбаясь.

— Теперь ты меня слушаешь? — тихо спросил Карузо.

Тоби кивнул, превозмогая боль.

— Это хорошо, — сказал Карузо. Он обратился к одному их мужчин. — Расстегни ему ширинку.

Тот нагнулся и расстегнул молнию у Тоби на брюках. Взял монтировку, поддел ею пенис Тоби и ловко вытянул его наружу.

Карузо постоял с минуту, рассматривая этот предмет.

— Ты счастливчик, Тоби. Такой штуке можно позавидовать.

Тоби охватил ужас, подобного которому он никогда раньше не испытывал.

— О Боже… пожалуйста… не надо… не делайте этого со мной, — прохрипел он.

— Я ничего тебе не сделаю, — заверил его Карузо. — Пока ты хорошо относишься к Милли, ты — мой друг. Если она мне когда-нибудь пожалуется, что ты чем-то обидел ее… ну хоть чем-нибудь… ты меня понимаешь?

Он ткнул его сломанную руку носком ботинка, и Тоби громко вскрикнул.

— Рад, что мы понимаем друг друга, — расплылся в улыбке Карузо. — Свадьба будет в час дня.

Голос Карузо то появлялся, то исчезал по мере того, как Тоби погружался в беспамятство. Но он знал, что должен держаться.

— Я не могу, — простонал он. — Моя рука…

— Об этом не беспокойся, — сказал Эл Карузо. — Доктор уже поднимается сюда, он позаботится о тебе. Вправит тебе руку и даст проглотить чего-нибудь, чтобы ты не чувствовал боли. Завтра ребятки придут за тобой. Ты будешь готов, правда?

Тоби лежал, терзаемый кошмарной болью и глядя снизу в улыбающуюся физиономию Санта-Клауса, не в силах поверить, что все это происходит с ним на яву. Он увидел, что ботинок Карузо опять приближается к его руке.

— Д-да, — простонал Тоби. — Я буду готов…

И потерял сознание.

Глава 11

Торжественная церемония бракосочетания состоялась в бальном зале отеля «Марокко». Казалось, будто половина Лас-Вегаса была там. Эстрадные артисты, владельцы всех отелей, девушки из кордебалета, а в центре всего этого сборища находился Эл Карузо. Его окружало с десяток друзей — молчаливых, консервативно одетых мужчин, многие из которых ничего не пили. Зал утопал в роскошных композициях из цветов, между гостями расхаживали музыканты, был устроен гигантский буфет с разнообразной снедью, а из двух фонтанов струилось шампанское. Эл Карузо позаботился обо всем.

Все сочувствовали жениху, рука которого была в гипсовой повязке из-за несчастного падения с лестницы. И все говорили о том, какую чудесную пару составляют жених и невеста и какая замечательная у них свадьба.

Тоби был настолько одурманен болеутоляющим, которым накачал его врач, что на протяжении всей церемонии почти не отдавал себе отчета в происходящем. Затем, по мере того как действие лекарства начало ослабевать и боль стала возвращаться, на него вновь накатывали отчаяние и ненависть. Ему хотелось закричать так, чтобы все присутствующие услышали, какому чудовищному унижению его подвергли.

Тоби повернулся и посмотрел на свою невесту. Теперь он припомнил Милли. Это была хорошенькая девушка лет двадцати с небольшим, с волосами цвета светлого меда и неплохой фигурой. Тоби вспомнил, что она громче всех смеялась его анекдотам и всюду ходила за ним. Он припомнил и еще кое-что. Она была одной их тех немногих девушек, которые отказывались ложиться с ним в постель, что только еще сильнее разжигало аппетит Тоби. Он все, все теперь припоминал.

— Я без ума от тебя, — уверял ее он. — Неужели я тебе не нравлюсь?

— Конечно, нравишься, — ответила Милли. — Но у меня есть приятель.

Почему он не выслушал ее! Вместо этого он уговорил ее подняться к нему в комнату, чтобы чего-нибудь выпить, а потом стал рассказывать всякие смешные истории. Милли так хохотала, что почти не замечала, чем занимается Тоби, пока не оказалась раздетой и лежащей в постели.

— Прошу тебя, Тоби, не надо, — умоляла она. — Мой приятель рассердится.

— Забудь о нем. Я позабочусь об этом подонке позже, — отвечал Тоби. — А теперь я позабочусь о тебе.

Они провели бурную ночь любви. Утром, когда Тоби проснулся, Милли лежала рядом с ним и плакала. Пребывая в благодушном настроении, Тоби обнял ее и спросил:

— Эй, малышка, в чем дело? Тебе не понравилось?

— Ты сам знаешь, что понравилось. Но…

— Ну, перестань, — сказал Тоби. — Я люблю тебя.

Она привстала на локтях, заглянула ему в глаза и спросила:

— Правда, Тоби? Я хочу сказать, по-настоящему?

— Ну да, черт возьми!

С ней все будет в порядке. Для этого требуется лишь то, чем он и собирается с ней заняться сейчас же. Оказалось, что лучшего способа поднять настроение нельзя было и придумать.

Она смотрела, как он возвращается после душа, вытирая полотенцем все еще мокрые волосы и мурлыкая отрывки своей коронной песни. Переполненная счастьем, она улыбнулась и сказала:

— Мне кажется, я полюбила тебя с самого первого взгляда, Тоби.

— Ну, это замечательно. Давай заказывать завтрак.

Этим все и кончилось… Вплоть до настоящего момента. Из-за глупой девчонки, с которой он и переспал-то всего один раз, вся жизнь покатилась под откос.

Теперь Тоби стоял и смотрел, как Милли идет к нему в своем длинном белом подвенечном платье, как улыбается ему, и проклинал себя, и свой член, и день, в который он родился.

В лимузине человек, сидевший на переднем сиденье, тихонько засмеялся и сказал восхищенно:

— Да, надо отдать вам должное, босс. Этот несчастный ублюдок даже не успел понять, что по нему проехало.

Карузо ласково улыбнулся. Все вышло очень хорошо. С того самого момента, как его жена, имевшая нрав мегеры, узнала о его связи с Милли, Карузо понял, что ему придется найти способ избавиться от блондиночки из кордебалета.

— Напомни мне проследить, чтобы он хорошо обращался с Милли, — тихо проговорил Карузо.

Тоби и Милли поселились в небольшом доме в Бенедикт-Каньон. Поначалу Тоби часами строил планы о том, как ему вырваться их брачного ярма. Он сделает жизнь Милли такой невыносимой, что она сама запросит развода. Или подсунет ей другого парня и потом потребует развода. Или он просто уйдет от нее, и пусть Карузо попробует что-нибудь ему сделать. Но он отказался от этой мысли после разговора с Диком Лэндри, своим режиссером.

Они сидели за ленчем в отеле «Бель Эйр» несколько недель спустя после свадьбы, и Лэндри спросил:

— Ты действительно хорошо знаешь Эла Карузо?

Тоби посмотрел на него.

— А что?

— Никогда с ним не связывайся, Тоби. Это убийца. Я расскажу тебе то, что совершенно точно знаю сам. Младший брат Карузо женился на девятнадцатилетней девочке, только что выпущенной из монастыря. Спустя год он застал свою жену в постели с каким-то парнем. И сказал об этом Элу.

Тоби слушал, не сводя с Лэндри глаз.

— И что случилось?

— Бандиты Карузо взяли секач для мяса и отрубили парню член. Потом окунули его в бензин и подожгли, а парень смотрел. После этого… ушли, оставив его истекать кровью.

Тоби вспомнил, как Карузо сказал: «Расстегните ему ширинку», как жесткие руки возились с его молнией, и его прошиб холодный пот. Внезапно его замутило. Теперь он знал с ужасающей уверенностью, что выхода у него нет.

Жозефина нашла выход, когда ей было десять лет. Это была дверь в иной мир, где она могла спрятаться от наказаний и постоянных угроз «Адским Огнем» и «Вечным Проклятием», которыми осыпала ее мать. Это был мир, полный волшебства и красоты. Она часами сидела в темном зале кинотеатра и рассматривала чудесных людей на экране. Все они жили в прекрасных домах и носили красивую одежду, и все они были так счастливы. И Жозефина думала: «Когда-нибудь я уеду в Голливуд и буду жить, как они». Она надеялась, что мать поймет, почему она так решила.

Ее мать считала, что кино — это выдумка дьявола, так что Жозефине приходилось убегать в кинотеатр потихоньку, на деньги, которые она зарабатывала, присматривая за детьми. Сегодняшняя картина была о любви, и, когда она началась, Жозефина подалась вперед в радостном ожидании. Сначала пошли титры. Жозефина прочла: «Фильм Сэма Уинтерса».

Глава 12

Бывали дни, когда Сэму Уинтерсу казалось, что он руководит сумасшедшим домом, а не киностудией, и что все пациенты сговорились прикончить его. Сегодня выдался как раз один из таких дней, потому что неприятностей было хоть отбавляй. Накануне ночью на студии случился еще один пожар, уже четвертый; спонсор сериала «Мой слуга Пятница», оскорбленный исполнителем главной роли, требовал отменить его показ; Берт Файрстоун, молодой гений режиссуры, остановил производство на середине картины, стоившей пять миллионов долларов, а Тесси Бранд демонстративно отказалась участвовать в фильме, съемки которого должны были начаться через несколько дней.

У Сэма в кабинете находились начальник пожарной команды и инспектор студии.

— Много беды наделал вчерашний пожар? — спросил Сэм.

— Декорации сгорели полностью, мистер Уинтерс. Придется заново строить Пятнадцатый павильон. Шестнадцатый можно восстановить, но на это потребуется три месяца, — заявил инспектор.

— У нас нет трех месяцев, — отрезал Сэм. — Звоните на «Голдуин», договаривайтесь об аренде помещения. Используйте эту субботу и воскресенье, начинайте строить новые декорации. Заставьте всех пошевеливаться.

Он повернулся к начальнику пожарной команды, человеку по имени Рейли, который напоминал Сэму актера Джорджа Бэкерофта.

— Кто-то имеет на вас зуб, мистер Уинтерс, это уж точно, — сказал Рейли. — Причиной пожара в каждом случае был явный поджог. Вы проверяли ворчунов?

«Ворчунами» называли недовольных работников, тех, кто был недавно уволен или имел претензии к работодателю.

— Мы дважды прошлись по всем досье персонала, — ответил Сэм. — И не нашли ровным счетом ничего.

— Тот, кто подбрасывает эти бомбочки, четко знает свое дело. Он применяет часовой механизм, соединенный с самодельной зажигательной бомбой. Он может быть электриком или механиком.

— Спасибо, — сказал Сэм. — Я передам это дальше.

— Роджер Тэпп звонит с Таити.

— Соединяйте, — приказал Уинтерс.

Тэпп был продюсером телесериала «Мой слуга Пятница», снимающегося на Таити, с Тони Флетчером в главной роли.

— Какие проблемы? — спросил Сэм.

— Ты ни за что не поверишь, Сэм. Филип Хеллер, председатель правления компании, финансирующей сериал, гостит здесь с семьей. Вчера днем они пришли на площадку, а Тони Флетчер как раз снимался в какой-то сцене. Так он повернулся к ним и оскорбил их.

— А что он сказал?

— Он велел им убираться с его острова.

— Боже правый!

— Вот-вот. Он себя именно так и ощущает. Хеллер так зол, что хочет прикрыть съемки сериала.

— Отправляйся к Хеллеру и извинись. Прямо сейчас. Скажи ему, что у Тони Флетчера нервный срыв. Пошли миссис Хеллер цветы, поведи их куда-нибудь пообедать. С Тони Флетчером я сам поговорю.

Этот разговор продолжался тридцать минут. Он начался с того, что Сэм сказал: «Слушай, ты, тупая скотина, ублюдок хренов…», а закончился так: «Я тоже тебя люблю, бэби. Прилечу повидать тебя, как только смогу вырваться. И ради всего святого, Тони, смотри, не переспи ненароком с миссис Хеллер!»

Следующей проблемой был Берт Файрстоун, тот самый молодой гений режиссуры, который разорял студию «Пан-Пасифик», — тридцатилетний умненький мальчик, прошедший путь от постановки телешоу с разыгрыванием призов на чикагской телестудии до постановки фильмов в Голливуде. Три первые картины Файрстоуна имели умеренный успех, зато его четвертый фильм дал сногсшибательные кассовые сборы. После такого денежного фонтана за ним стали гоняться. Сэм припомнил первую встречу с ним. Файрстоун выглядел, как пятнадцатилетний мальчишка, щеки которого еще не были готовы для бритвы: бледный, застенчивый, в темных очках в роговой оправе, за которыми прятались маленькие близорукие глазки. У Сэма он вызывал чувство жалости. Файрстоун никого в Голлливуде не знал, и Уинтерс приложил немало усилий, приглашая его к себе обедать и следя за тем, чтобы его приглашали на вечеринки и пикники. Съемки фильма Файрстоуна «Всегда есть завтра» шли уже сто десять дней, и смета была превышена на сумму более миллиона долларов. И вдруг Берт Файрстоун остановил производство, а это означало, что, помимо звезд, еще и сто пятьдесят статистов без дела просиживали штаны.

Когда они в первый раз обсуждали «Всегда есть завтра», Файрстоун держался весьма почтительно. Он сказал Сэму, что готов поучиться, ловил каждое слово, был согласен с ним во всем. Если его поставят на эту картину, говорил Файрстоун Сэму, он, конечно же, будет очень рассчитывать на знания и опыт мистера Уинтерса.

Это было до подписания контракта. После того как Файрстоун подписал контракт, он повел себя так, что рядом с ним Адольф Гитлер показался бы Альбертом Швейцером. За одну ночь маленький румяный мальчик превратился в настоящего гангстера. Он прекратил всякое общение. Полностью игнорировал предложения Сэма по составу исполнителей, потребовал переделки прекрасного сценария, одобренного Сэмом, и поменял большинство уже согласованных мест действия, где должны были проходить съемки. Сэм хотел снять его с работы над фильмом, но из нью-йоркского офиса ему посоветовали иметь терпение. Президент компании Рудольф Хергерсхон был загипнотизирован тем огромным доходом, который принес последний фильм Файрстоуна. Поэтому Сэму пришлось сидеть и помалкивать. Ему казалось, что заносчивость этого парня растет день ото дня. Обычно Файрстоун тихо отсиживался до конца производственного совещания, выжидая, пока выскажутся все опытные заведующие отделами, и затем начинал рубить всех и вся. Сэм, скрипя зубами, это терпел. Очень скоро Файрстоун получил прозвище «Император», но не менее популярным среди коллег было еще одно — «Малыш Пенис из Чикаго». Кто-то сказал о нем: «Он гермафродит. Не исключено, что он может трахнуться сам с собой и произвести на свет двухголового монстра».

И вот теперь, в разгар съемок, этот человек остановил работу.

Уинтерс пошел к Девлину Келли, заведующему художественным отделом.

— Изложи-ка мне быстренько суть, — потребовал Сэм.

— Сейчас. Малыш Пенис приказал…

— Только без этого! Его зовут мистер Файрстоун.

— Виноват. Мистер Файрстоун просил меня построить для него декорацию замка. Эскизы он делал сам. Ты их одобрил.

— Они были хороши. Что дальше?

— А дальше вот что. Мы построили ему в точности то, что этот… что он хотел, а вчера, когда он зашел взглянуть на это дело, то решил, что оно ему вообще не пригодится. Полмиллиона долларов псу под…

— Я поговорю с ним, — пообещал Сэм.

Берт Файрстоун был за Двенадцатой площадкой — играл в баскетбол с ребятами из съемочной группы. Они оборудовали баскетбольную площадку, нарисовали линии и повесили две корзины.

Сэм постоял, понаблюдал с минуту. Эта игра стоила студии две тысячи долларов в час.

— Берт!

Файрстоун обернулся, увидел Сэма и помахал ему. Мяч перешел к нему, он повел его, сделал обманное движение и удачно бросил по кольцу. После этого он подошел к Сэму.

— Как дела? — спросил он как ни в чем не бывало.

Глядя на это мальчишеское, улыбающееся лицо, Сэм вдруг подумал, что Берт Файрстоун — псих. Талантливый, может, даже гениальный, но явно чокнутый. В руках у него — пять миллионов долларов денег компании.

— Я слышал, есть какая-то проблема с новой декорацией, — осторожно сказал Уинтерс. — Давай-ка утрясем ее.

Берт Файрстоун лениво улыбнулся и произнес:

— Утрясать нечего, Сэм. Эта декорация не работает.

Сэм взорвался.

— Что за околесицу ты несешь? Мы дали тебе в точности то, что ты заказывал. Ты сам делал эскизы. Вот и объясни мне, что тебе не годится!

Файрстоун смотрел на него, хлопая ресницами.

— Ну, дело не в том, годится или не годится. Просто я передумал. Замок не нужен. Я решил, что это не та атмосфера. Понимаешь, что я хочу сказать? Сцена расставания Эллен и Майка. Мне хотелось бы, чтобы Эллен пришла к Майку на корабль перед отплытием.

Сэм уставился на него.

— У нас нет корабельной декорации, Берт.

Берт Файрстоун потянулся, раскинув руки, лениво усмехнулся и сказал:

— Вот и постройте мне ее, Сэм.

— Ну да, меня это тоже бесит, — говорил Рудольф Хергерсхон Уинтерсу по междугородному телефону, — но его нельзя заменять, Сэм. Мы слишком глубоко увязли. У нас в фильме нет звезд. Наша звезда — это Берт Файрстоун.

— А вы знаете, насколько он превысил смету?

— Знаю. Но, как сказал Голдуин: «Никогда больше не буду связываться с этим сукиным сыном, пока он мне снова не будет нужен!» Он нам нужен, чтобы закончить картину.

— Это ошибка, — доказывал Уинтерс. — Нельзя допустить, чтобы это сошло ему с рук.

— Скажите, Сэм, вам нравится то, что Файрстоун уже отснял?

И Уинтерс должен был честно признать:

— Это великолепно!

— Тогда постройте ему его корабль.

Через десять дней декорация была готова, и Берт Файрстоун возобновил съемки. Картина «Всегда есть завтра» принесла самый крупный кассовый успех за текущий год.

Следующей проблемой была Тесси Бранд — самая популярная эстрадная певица. Все обалдели, когда Сэму Уинтерсу удалось подписать с ней контракт на три картины на студии «Пан-Пасифик». Пока другие студии вели переговоры с агентами Тесси, Сэм прилетел в Нью-Йорк, посмотрел программу Тесси и после шоу повел ее ужинать. Этот ужин затянулся до семи часов утра следующего дня.

Тесси — одна из самых некрасивых девушек, которых Сэм когда-либо видел, и, возможно, одна из самых талантливых. Именно талант и побеждает в конце концов. Она — дочь бруклинского портного, никогда в жизни не бравшая уроков пения. Но когда эта девушка выходила на сцену и звучал ее голос, от которого вибрировали балки, то публика сходила с ума. Тесси была дублершей в каком-то провалившемся бродвейском мюзикле, который продержался лишь шесть недель. В день последнего спектакля исполнительница главной роли совершила ошибку, сказавшись больной и оставшись дома. Тесси Бранд дебютировала в этот вечер, изливая в песне свое сердце перед немногочисленной публикой. Среди зрителей случайно оказался бродвейский продюсер Пол Варрик. Он дал Тесси главную роль в своем следующем мюзикле. Она превратила неплохую вещь в шумный успех. У критиков не хватало слов в превосходной степени, чтобы описать эту невероятно некрасивую Тесси и ее потрясающий голос. Она записала свою первую пластинку, которая тут же оказалась на первом месте. Потом записала альбом, и он разошелся в двух миллионах экземпляров в первый же месяц. Она была женским вариантом царя Мидаса, потому что все, к чему она прикасалась, превращалось в золото. Бродвейские продюсеры и студии звукозаписи зарабатывали себе целые состояния на Тесси Бранд, и Голливуд тоже не хотел упустить своего. Правда, у голливудской братии поубавлялось при взгляде на лицо Тесси, но цифры ее кассовых сборов делали его неотразимо прекрасным.

Поговорив с Тесси пять минут, Уинтерс уже знал, как правильнее с ней себя вести.

В первый же вечер их знакомства Тесси призналась Сэму:

— Больше всего меня трясет от мысли: как я буду выглядеть на этом здоровенном экране. Я ведь достаточно безобразна и в натуральную величину, так? На всех студиях мне говорят, что помогут мне выглядеть красиво, но я думаю, что это только сплошной треп.

— Это и есть сплошной треп, — заявил Сэм. Тесси удивленно уставилась на него. — Не давай никому пытаться изменить тебя, Тесси. Они тебя погубят.

— Да?

— Когда на Эм-джи-эм подписали контракт с Дэни Томасом, то Луи Мейер захотел, чтобы ему подправили нос. Но Дэнни не стал этого делать, а просто ушел со студии. Он знал, что его товар — это он сам, его персона. Так и твой товар — это Тесси Бранд, а не какая-то там искусственная незнакомка.

— Ты первый, кто говорит со мной честно, — сказала Тесси. — Ты настоящий мужик. Женат?

— Нет, — ответил Сэм.

— За юбками бегаешь?

Он засмеялся:

— Только не за певицами. Мне медведь на ухо наступил.

— А ухо тебе и не потребуется. — Тесси улыбнулась. — Ты мне нравишься.

— Я достаточно тебе нравлюсь, чтобы ты согласилась сделать со мной несколько фильмов?

Тесси посмотрела на него и ответила:

— Да.

— Вот и прекрасно. Условия контракта мы обсудим с твоим агентом.

Она погладила руку Сэма и спросила:

— Ты точно знаешь, что не бегаешь за юбками?

Первые два фильма, в которых снялась Тесси Бранд, имели сенсационный кассовый успех. За первый она была выдвинута на соискание, а за второй ей был присужден золотой «Оскар». По всему миру публика выстраивалась в очереди перед кинотеатрами, чтобы посмотреть на Тесси и услышать этот невероятный голос. Она была забавна, умела петь и умела играть. Ее безобразие превратилось в преимущество, так как публика ассоциировала себя с ней. Тесси Бранд стала кумиром для всех непривлекательных, нелюбимых, нежеланных.

Она вышла замуж за исполнителя главной роли в первой своей картине, развелась с ним после съемок и вышла замуж за исполнителя главной роли во втором фильме. До Сэма доходили слухи, что и этот брак идет ко дну, но Голливуд был настоящим рассадником сплетен. Он не обращал внимания на сплетни, так как считал, что его это абсолютно не касалось.

Но, как оказалось, он ошибался.

Уинтерс разговаривал по телефону с Барри Германом, агентом Тесси.

— В чем проблема, Барри?

— В новой картине Тесси. Она недовольна, Сэм.

Уинтерс почувствовал, что начинает выходить из себя.

— Минутку! Ведь Тесси одобрила и продюсера, и режиссера, и сценарий. Декорации построены, и мы готовы приступить к съемкам. Она никак не может теперь взять и выйти из игры. Я…

— Она вовсе не хочет выходить из игры.

Сэм был ошарашен.

— Так какого же дьявола она хочет?

— Она хочет нового продюсера на этот фильм.

— Что? — завопил Сэм в трубку.

— Ральф Дастен ее не понимает.

— Дастен один из лучших продюсеров в шоу-бизнесе. Ей повезло, что он будет с ней работать!

— Абсолютно с тобой согласен, Сэм. Просто у них психологическая несовместимость. Она не будет сниматься, пока он не уйдет.

— У нее контракт, Барри!

— Я знаю, дорогуша. И, можешь мне поверить, Тесси серьезно намерена его выполнить. В той мере, как это будет возможно физически. Просто она начинает дергаться, когда расстроена, и роль вроде как вылетает у нее из головы.

— Я перезвоню тебе, — свирепо произнес Уинтерс и бросил трубку.

«Вот чертова стерва! Совершенно нет причин снимать Дастена с фильма. Вероятно, он отказался с ней спать или еще что-нибудь столь же смехотворное». Сэм вызвал Люсиль:

— Попроси Ральфа Дастена зайти.

Ральф Дастен был приятным мужчиной на шестом десятке. Он начинал сценаристом, а потом стал продюсером. Его картины отличались хорошим вкусом и шармом.

— Ральф, — начал Сэм, — просто не знаю, как…

Дастен поднял руку:

— Не надо ничего говорить, Сэм. Я как раз шел сюда, чтобы сказать тебе, что ухожу.

— Что там у вас за чертовщина происходит? — возмущенно спросил Сэм.

Дастен пожал плечами:

— У нашей примадонны кое-где зудит. Она хочет, чтобы кто-то другой чесал ей это место.

— Ты хочешь сказать, что она уже нашла тебе замену?

— Господи, откуда ты свалился — с Марса? Ты что, светской хроники не читаешь?

— Насколько это мне удается. Кто же он?

— Это не мужчина.

Сэм медленно опустился в кресло:

— Что?

— Это художница по костюмам для картины Тесси. Ее зовут Барбара Картер.

— Ты в этом уверен?

— А ты — единственный во всем западном полушарии, кто этого не знает.

Сэм покачал головой.

— Я всегда считал, что с Тесси все в порядке.

— Сэм, жизнь — это кафетерий. А Тесси — девушка с неутоленным аппетитом.

— Ну, я не собираюсь ставить какую-то там чертову бабу, художницу по костюмам, руководить съемками фильма, который стоит четыре миллиона долларов.

Дастен усмехнулся.

— Ты только что сказал вещь, которую не следовало говорить.

— А это как прикажешь понимать?

— А так, что, по мнению Тесси, женщинам не дают хорошего шанса на успех в нашем бизнесе. Твоя маленькая примадонна превратилась в настоящую феминистку.

— Я не сделаю этого.

— Как хочешь. Но я дам тебе бесплатный совет. Другого выхода у тебя просто нет, если ты вообще собираешься сделать эту картину.

Сэм позвонил Барри Герману.

— Скажи Тесси, что Ральф Дастен сам отказался делать картину.

— Ей будет приятно это слышать.

Сэм сжал зубы, потом спросил:

— У нее есть уже кто-нибудь на примете, кто мог бы сделать фильм?

— Собственно говоря, есть, — сказал без запинки Герман. — Тесси нашла весьма одаренную молодую особу, которая, как она считает, готова принять подобный вызов. Под руководством такого классного профессионала, как ты, Сэм…

— Обойдемся без рекламы, — перебил Сэм. — Это окончательное условие?

— Боюсь, что так, Сэм. Извини.

У Барбары Картер было миловидное лицо и хорошая фигура, и сама она была, насколько Сэм мог судить, абсолютно женственной. Он наблюдал за ней, пока она усаживалась на кожаную кушетку у него в кабинете, изящно скрестив свои длинные, стройные ноги. Когда она заговорила, в ее голосе ему послышалась небольшая хрипотца, но это могло быть оттого, что Сэм все время искал какой-нибудь характерный признак. Она изучающе посмотрела на него мягким взглядом серых глаз и сказала:

— По-моему, я оказалась в ужасном положении, мистер Уинтерс. Я никак не намеревалась отнимать у кого-то работу. И все же, — она беспомощно подняла руки, — мисс Бранд говорит, что просто не будет сниматься в картине, если я не буду ее продюсером. Как, по-вашему, мне следует поступить?

Сэма так и подмывало сказать ей как. Но он поборол минутное искушение и вместо этого спросил:

— У вас есть какой-нибудь опыт работы в шоу-бизнесе — помимо вашей специальности дизайнера по костюмам?

— Я работала билетершей и видела множество фильмов.

«Потрясающе!»

— Что заставляет мисс Бранд думать, что вы можете поставить кинокартину?

Казалось, будто Сэм коснулся какой-то скрытой пружины. Барбара Картер стала вдруг весьма оживленной.

— Мы с Тесси много говорили об этом фильме. — («Уже никакой «мисс Бранд» нет и в помине», — подумал Сэм.) — Я считаю, что в сценарии куча погрешностей, и когда я ей на них указала, то она со мной согласилась.

— Вы думаете, что знаете больше о том, как пишется сценарий, чем профессиональный сценарист, лауреат премии Академии, который сделал с полдюжины имевших успех фильмов и идущих на Бродвее пьес?

— О нет, что вы, мистер Уинтерс! Просто я думаю, что лучше знаю женщин. — Серые глаза теперь смотрели жестче, а тон стал резче. — Вам не кажется, что это смешно, когда женские роли пишут мужчины? Ведь только нам самим дано знать, как мы чувствуем на самом деле. Логично, не так ли?

Сэму надоела их игра. Он знал, что ему придется принять ее на работу, и ненавидел себя за это, но ведь он руководил студией, и в его обязанности входило обеспечивать выпуск фильмов. Если Тесси Бранд пожелает, чтобы фильм ставила ее ручная белка, то он, Сэм, начнет заказывать орехи. Картина с участием Тесси Бранд может с легкостью принести прибыль от двадцати до тридцати миллионов долларов. Кроме того, Барбара Картнер уже не сможет сделать ничего такого, что серьезно испортило бы картину. Слишком поздно! Очень мало времени осталось до начала съемок, чтобы вносить какие бы то ни было значительные изменения.

— Вы меня убедили, — с иронией сказал Сэм. — Это место ваше. Поздравляю!

На следующее утро «Голливуд Рипортер» и «Дейли Вэрайети» сообщили на первых страницах, что новый фильм с участием Тесси Бранд ставит Барбара Картнер. Когда Сэм хотел уже бросить газеты в корзину для бумаг, ему на глаза попалась маленькая заметочка внизу полосы: «Тоби Темпл будет выступать в отеле «Тахоу».

Тоби Темпл. Сэм вспомнил энергичного молодого комика в военной форме, и это воспоминание заставило его улыбнуться. Он решил обязательно посмотреть программу Тоби, если тот будет когда-нибудь выступать в городе.

Интересно, почему Тоби Темпл так и не попытался разыскать его?

Глава 13

Как это ни странно, но именно Милли способствовала восхождению славы Тоби Темпла. До того как они поженились, он был просто еще одним начинающим комиком, подающим надежды. После свадьбы стал действовать еще один фактор: ненависть. Тоби силой заставили жениться на девушке, которую он презирал, и в нем бушевала такая злоба, что он мог бы убить ее голыми руками.

Хотя Тоби этого не понимал, Милли была замечательной, преданной женой. Она обожала его и делала все для того, чтобы он был доволен. Но чем больше Милли старалась угодить Тоби, тем сильнее он ее ненавидел. Он всегда был с ней холодно вежлив, тщательно следил за тем, чтобы не сделать или не сказать ничего такого, что могло бы расстроить Милли и вынудить ее позвонить Элу Карузо. Никогда, пока жив, Тоби не забудет эту жуткую боль от удара монтировкой по руке; не забудет он и выражения на лице Эла Карузо, когда тот сказал: «Если ты хоть когда-нибудь обидишь Милли…»

Поскольку Тоби не мог вымещать свою враждебность на жене, он обратил всю ярость на публику. Любой, кто звякнул тарелкой или встал, чтобы пойти в туалет, или осмелился разговаривать, когда Тоби находился на сцене, немедленно становился мишенью для свирепой тирады. Тоби выдавал ее с таким наивно-изумленным видом, что публика приходила в восторг, и, пока Тоби потрошил свою незадачливую жертву, зрители хохотали до слез. Сочетание его невинно-простодушного лица и злого, острого языка делало Темпла неотразимым. Он мог говорить самые немыслимые вещи, и ему все сходило с рук. Стало своего рода знаком отличия быть избранным для словесной порки, которую устраивал Тоби Темпл. Если раньше Тоби был всего-навсего еще одним подающим надежды комиком, то теперь о нем заговорили в масштабах всего эстрадного бизнеса.

Когда Клифтон Лоуренс вернулся из Европы, он с изумлением узнал, что Тоби женился на девушке из кордебалета. Это было слишком неожиданно, но когда Клифтон спросил Тоби об этом, тот посмотрел ему в глаза и сказал:

— Что тут рассказывать, Клиф? Я встретил Милли, влюбился в нее, вот и все.

Но это прозвучало как-то фальшиво. Был еще один случай, озадачивший импресарио. Как-то раз у себя в кабинете Клифтон сказал Тоби:

— Ты становишься по-настоящему популярным. Я сделал тебе ангажемент в «Буревестнике» на четыре месяца. Две тысячи в неделю.

— А что с тем турне?

— О нем можно забыть. Лас-Вегас платит в десять раз больше, и здесь все увидят твое выступление.

— Отмени Вегас. Сделай мне турне.

Клифтон удивленно посмотрел на него.

— Но Лас-Вегас…

— Сделай мне турне!

В голосе Тоби прозвучала нотка, которой Клифтон Лоуренс никогда раньше не слышал. Это было не высокомерие и не каприз, а нечто большее — глубоко запрятанный, контролируемый гнев.

Особенно не по себе делалось оттого, что это ощущение исходило от человека с очень добродушным, мальчишеским лицом.

С этого времени Тоби находился в постоянных разъездах. Они давали ему единственную возможность вырваться из своей тюрьмы. Он выступал в ночных клубах, театрах и зрительных залах, а когда эти ангажементы истекли, он заставил Клифтона Лоуренса организовать ему выступления в колледжах. Годилось все — лишь бы подальше от Милли.

Перед ним открывались неограниченные возможности для любовных утех с жаждущими их привлекательными женщинами. В каждом городе было одно и то же. Они ждали Тоби в его артистической уборной до и после выступления, подстерегали его в фойе отеля, где он жил.

Тоби не связывался ни с одной из них. Он думал о том парне, у которого отрубили и сожгли его член, и об Эле Карузо, который сказал ему тогда: «Такой штуке можно позавидовать… Я ничего тебе не сделаю. Ты мой друг. Пока ты хорошо относишься к Милли…» И Тоби отвергал притязания всех женщин.

— Я влюблен в свою жену, — застенчиво говорил он. И все верили ему и обожали его за это, и стали говорить (чего он и добивался): Тоби Темпл не ищет приключений, он настоящий семьянин.

Но красивые молодые девушки продолжали гоняться за ним, и чем больше Тоби отказывался, тем желаннее для них становился. Тоби же так изголодался по женщине, что испытывал постоянную боль в паху, от которой временами ему трудно было работать. Он снова начал заниматься мастурбацией. Каждый раз, когда это случалось, он думал обо всех красивых девушках, которые только ждали случая оказаться с ним в постели, и проклинал судьбу.

Из-за этих лишений Тоби думал о сексе все время. Когда бы он ни вернулся домой с гастролей, Милли ждала его, была готова принять и любить его. Но стоило Тоби лишь взглянуть на нее, как в ту же минуту все его желание пропадало. Она была врагом, и Тоби презирал ее за то, что она с ним сделала. Он заставлял себя спать с ней лишь для удовлетворения требований Эла Карузо. Каждый раз, когда Тоби брал Милли, он совершал это с такой необузданной грубостью, что та вскрикивала от боли. Он притворялся, будто принимает эти звуки за стоны наслаждения, и вламывался в нее все с большей и большей силой, пока не достигал оргазма, как взрыва ярости, и его ядовитое семя не изливалось в ее лоно. Тоби не восходил на вершину любви.

Он спускался в бездну ненависти.

В июле 1950 года северокорейцы пересекли 38-ю параллель и напали на южнокорейцев, а президент Трумэн направил туда войска Соединенных Штатов.

В начале декабря в «Дейли Вэрайети» появилось сообщение о том, что Боб Хоуп собирается в рождественское турне, чтобы развеселить войска в Сеуле. Через тридцать секунд после того как Тоби увидел это сообщение, он уже разговаривал по телефону с Клифтоном Лоуренсом.

— Ты должен устроить мне эту поездку, Клиф.

— Зачем? Тебе почти тридцать лет. Поверь мне, дружок, эти поездки — совсем не сахар. Я…

— Мне плевать, сахар или не сахар, — заорал Тоби в трубку. — Эти солдаты там рискуют своей жизнью. Самое малое, что я могу сделать, — это посмешить их немного.

С этой стороной характера Тоби Темпла Клифтону еще не приходилось сталкиваться. Он был тронут и обрадован.

— Ладно. Если ты так настроен, я посмотрю, что можно будет сделать, — пообещал Клифтон.

Через час он снова позвонил Тоби.

— Я говорил с Бобом. Он будет счастлив взять тебя с собой. Но если ты передумаешь…

— Никогда в жизни, — отрезал Тоби и положил трубку.

Клифтон Лоуренс долго еще сидел, думая о Тоби. Он очень гордился им. Тоби чудесный человек, и Клифтон Лоуренс ужасно рад, что работает его импресарио, что он тот человек, который помогает формировать растущую карьеру Тоби.

Тоби выступал в Тэгу, в Пусане и Чонджу, находя для себя утешение в смехе солдат. Милли отошла куда-то на задний план его сознания.

Когда Рождество закончилось, вместо того, чтобы вернуться, Тоби поехал на Гуам. Там он всем очень понравился. Затем съездил в Токио, где развлекал раненых в военном госпитале. Но в конце концов пришла пора возвращаться домой.

Когда Тоби вернулся из десятинедельного турне по Среднему Западу, Милли встречала его в аэропорту. Первыми ее словами были: «Дорогой, у меня будет ребенок!»

Он ошеломленно уставился на нее. Она же приняла его растерянность за выражение восторга.

— Вот здорово, правда? — воскликнула она. — Теперь, когда ты будешь в отъезде, мне с малышом не будет тоскливо. Я надеюсь, что родится мальчик, и тогда ты сможешь брать его с собой на бейсбол, и…

Тоби не слышал остальных ее глупостей. Слова Милли доходили до него как бы издалека. Где-то в глубине своего сознания Тоби верил и надеялся, что когда-нибудь для него найдется какой-то выход. Они были женаты два года, а ему казалось, что целую вечность. И теперь — вот это. Милли никогда его не отпустит.

Никогда.

Ребенок должен был родиться к Рождеству. Тоби договорился поехать на Гуам с эстрадной группой, но не знал, отнесется ли Эл Карузо с одобрением к его отсутствию во время родов Милли. Был лишь один способ узнать это. Тоби позвонил в Лас-Вегас.

Знакомый жизнерадостный голос Карузо сразу же зазвучал в трубке:

— Привет, сынок. Рад тебя слышать!

— И я рад слышать тебя, Эл.

— Узнал, что ты собираешься стать отцом. Ты, должно быть, очень волнуешься.

— Это не то слово, — правдиво сказал Тоби. Он позволил своему голосу зазвучать озабоченно. — Я потому и звоню тебе, Эл. Ребенок должен появиться на свет примерно на Рождество, и…

Теперь надо быть очень осторожным в словах.

— Я не знаю, что делать. Хотелось бы быть здесь, рядом с Милли, когда родится ребенок, но меня попросили еще раз съездить в Корею и на Гуам, чтобы выступить перед войсками.

Возникла долгая пауза.

— Да, трудное положение.

— Мне не хочется подводить наших парней, но и оставлять Милли в трудную минуту тоже не хочется.

— Да.

Опять было молчание в трубке. И вдруг Карузо сказал:

— Знаешь, что я думаю, сынок? Мы все — добрые американцы, так?

Тоби почувствовал, как его тело вдруг расслабилось.

— Верно. Но я бы не хотел…

— С Милли будет все в порядке, — успокоил его Карузо. — Женщины рожают детей чертовски давно. Поезжай в Корею.

Шесть недель спустя, в канун Рождества, когда Тоби под гром аплодисментов уходил со сцены в расположении армейской части в Пусане, ему принесли телеграмму, уведомлявшую его о том, что Милли умерла, родив мертвого мальчика.

Тоби был свободен.

Глава 14

14 августа 1952 года Жозефине Чински исполнилось тринадцать лет. Она была приглашена к Мэри Лу Кенион, которая родилась в тот же день. Мать Жозефины запретила ей идти туда. «Это нечестивые люди, — говорила ей миссис Чински. — Сидела бы лучше дома да читала Библию».

Но Жозефина не собиралась сидеть дома. Ее друзья не были нечестивыми людьми. Ей было жаль, что она никак не могла убедить в этом мать. Как только она ушла, Жозефина взяла пять долларов, которые она заработала, оставаясь присматривать за детьми, и отправилась в центр города, где купила себе красивый белый купальный костюм. Потом она поехала к Мэри Лу. У нее было такое чувство, что день предстоит чудесный.

Мэри Лу Кенион жила в самом красивом из всех особняков «нефтяных людей». Ее дом был полон старинных вещей, бесценных гобеленов и прекрасных картин. Вокруг располагались гостевые коттеджи, конюшни, теннисный корт, посадочная полоса и два плавательных бассейна: один огромный — для самих Кенионов и их гостей, и еще один поменьше, расположенный за домом, — для обслуживающего персонала.

У Мэри Лу был старший брат Дэвид, которого Жозефина видела мельком от случая к случаю. Он казался ей и самым красивым парнем из всех, кого когда-либо она встречала: огромного роста, с широкими плечами футболиста и насмешливыми серыми глазами. Стопроцентный американский полузащитник. Дэвид получал стипендию Родса. У Мэри Лу была еще и старшая сестра, которую звали Бет, но она умерла, когда Жозефина была совсем маленькой.

Во время праздника девочка все время оглядывалась в надежде увидеть Дэвида, но его нигде не было. Им случалось встречаться раньше, Дэвид заговаривал с ней несколько раз, но она всегда лишь краснела и не могла выдавить из себя ни слова.

Праздник удался на славу. Всего было четырнадцать мальчиков и девочек. Они съели прекрасный ленч, состоявший из говядины на вертеле, цыплят, картофельного салата с красным стручковым перцем и лимонада, который подавали им на террасе дворецкие в ливреях и горничные. Потом Мэри Лу и Жозефина развернули свои подарки, а все остальные стояли вокруг и обсуждали их.

Мэри Лу предложила:

— Пошли купаться!

Все бросились к кабинкам для переодевания. Надевая свой новый купальный костюм, Жозефина думала, что никогда еще не чувствовала себя такой счастливой. День прошел замечательно, и провела она его в кругу друзей. Она была одной из них и делила с ними ту красоту, которая их везде окружала. В этом нет никакого греха. Как бы ей хотелось остановить время и заморозить этот день, чтобы он никогда не кончился!

Жозефина вышла на яркий солнечный свет. Идя к бассейну, она заметила, что все наблюдают за ней — девочки с явной завистью, а мальчики — застенчиво и исподтишка. За последние несколько месяцев тело Жозефины оформилось с потрясающей быстротой. У нее были крепкие, полные груди, натягивавшие материал купальника, и округлые, почти женские, бедра. Жозефина нырнула в бассейн и присоединилась к друзьям.

— Давайте играть в Марко Поло, — крикнул кто-то.

Жозефина любила эту игру. Ей нравилось двигаться в теплой воде с крепко зажмуренными глазами. Она должна крикнуть: «Марко!», а другие ответить: «Поло!». Жозефина нырнет на звук их голосов, пока они не разбежались, и постарается осалить кого-нибудь, и тогда водит осаленный.

Игра началась. Водить досталось Сисси Топпинг. Она погналась за мальчиком, который ей нравился, по имени Боб Джексон, но не смогла его догнать и осалила Жозефину. Жозефина крепко зажмурила глаза и прислушалась — не выдаст ли кто-нибудь себя плеском воды.

— Марко! — крикнула она.

В ответ раздался хор голосов: «Поло!» Она попыталась схватить кого-нибудь вслепую, но схватила только воздух. Для Жозефины это не имело значения, что все дети более ловкие, чем она, — ей хотелось, чтобы игра продолжалась без конца и чтобы вечно длился этот день.

Она остановилась, стараясь услышать всплеск, хихиканье или шепот. Потом двинулась дальше — глаза закрыты, руки вытянуты, — коснулась лестницы. Поднялась на одну ступеньку, чтобы приглушить звук от своих собственных движений.

— Марко! — крикнула она.

На этот раз ответа не было. Она постояла молча и повторила:

— Марко!

Молчание. Ей показалось, что она осталась одна в каком-то теплом, влажном и безлюдном мире. Они сговорились подшутить над ней. Решили, что никто не будет отвечать ей. Жозефина улыбнулась и открыла глаза.

Она стояла одна на ступенях бассейна. Что-то заставило ее посмотреть вниз. Ее белый купальный костюм снизу был окрашен красным, и тоненькая струйка крови стекала между ног. Все дети стояли по краям бассейна и изумленно смотрели на нее. Жозефина в ужасе посмотрела на них снизу вверх.

— Я…

Она замолчала, не зная, что сказать. Потом быстро сошла по ступенькам в воду, чтобы скрыть свой позор.

— Мы так не делаем в плавательном бассейне! — сказала Мэри Лу.

— А поляки делают, — хихикнул кто-то.

— Эй, побежали в душ.

— Ага. А то как-то неприятно.

— Кто захочет в этом купаться?

Жозефина опять зажмурила глаза и слушала, как все они пошли к павильону, оставив ее одну. Она стояла, не открывая крепко зажмуренных глаз и сдвинув ноги, чтобы попытаться остановить это постыдное истечение. Раньше у нее не было месячных. Все случилось абсолютно неожиданно. Вот сейчас, через минуту, они все вернутся и скажут ей, что просто пошутили, что они ее друзья как прежде, что радость не кончится никогда. Они придут и объяснят, что это просто игра. Может быть, они уже вернулись, чтобы продолжить игру. Не открывая зажмуренных глаз, она прошептала: «Марко», — и отзвук замер в послеполуденном воздухе. Девочка совершенно не представляла себе, сколько времени уже простояла вот так в воде, с закрытыми глазами.

«Мы так не делаем в плавательном бассейне».

«А поляки делают»…

У нее дико разболелась голова. Она почувствовала тошноту и внезапные спазмы в желудке. Но Жозефина знала, что должна стоять здесь с крепко зажмуренными глазами. Пока они не вернутся и не скажут ей, что это была шутка.

Она услышала шаги и шуршащий звук у себя над головой и вдруг почувствовала, что все в порядке. Они вернулись. Жозефина открыла глаза и подняла голову.

Дэвид, старший брат Мэри Лу, стоял на краю бассейна с махровым халатом в руках.

— Я прошу прощения за них всех, — сказал он напряженным голосом и протянул ей халат. — Вот. Выходи и надевай.

Но Жозефина закрыла глаза и не сдвинулась с места, словно окаменев. Ей хотелось как можно скорее умереть.

Глава 15

Это случилось в один из «хороших» дней Сэма Уинтерса. Первые куски отснятого материала к фильму Тесси Бранд получились замечательными. Отчасти это объяснялось тем, что Тесси лезла из кожи вон, чтобы оправдать свое поведение. Но как бы то ни было, а Барбара Картер становилась самым знаменитым продюсером года. Этот год обещает быть протрясающе удачным для художниц по костюмам.

Выпущенные «Пан-Пасифик» телевизионные сериалы шли с успехом, и самым популярным из них был «Мой слуга Пятница». Телекомпания вела переговоры с Сэмом относительно нового пятилетнего контракта для сериала.

Сэм собирался идти на ленч, когда торопливо вошедшая в кабинет Люсиль сообщила:

— Только что поймали человека, который пытался устроить пожар в отделе реквизита. Его ведут сюда.

Он молча сидел на стуле лицом к Сэму, а два студийных охранника стояли у него за спиной. Его глаза злобно сверкали. Сэм все еще не мог прийти в себя от потрясения.

— Но почему? — воскликнул он. — Ради всего святого, почему?

— Потому что я не нуждаюсь в твоей вшивой благотворительности, — взорвался Даллас Бэрк. — Ненавижу и тебя, и эту студию, и весь паршивый бизнес. Я создал этот бизнес, сукин ты сын. Я заплатил за половину студий в этом дерьмовом городе. Тут все на мне разбогатели. Почему ты не дал мне поставить какую-нибудь картину, а вместо этого пытаешься откупиться от меня, притворяешься, платишь за кучу какого-то мусора, краденных сказочек? Ты бы у меня купил даже телефонный справочник, Сэм. Мне не нужно было от тебя никаких подачек — я хотел получить работу. Из-за тебя я подохну неудачником, и никогда тебе этого не прощу, подонок!

После того как Далласа Бэрка увели, Сэм еще долго сидел и думал о нем, вспоминая великие дела, которые он совершил, и великолепные фильмы, которые он снял. В любом другом бизнесе Даллас Бэрк стал бы героем, председателем правления фирмы или ушел в отставку с «жирной» пенсией и в ореоле славы.

Но здесь господствовал беспощадный мир кинобизнеса!

Глава 16

В начале 50-х годов успех сопутствовал Тоби Темплу. Он выступал в самых известных ночных клубах: «Ше Пари» в Чикаго, «Латинском казино» в Филадельфии, «Копакабане» в Нью-Йорке; на бенефисах, в детских больницах, в благотворительных концертах. Он готов был работать для кого угодно, где угодно и когда угодно. Ему нужны были только аплодисменты публики и ее любовь. Темпл с головой ушел в шоу-бизнес. Везде в мире происходили большие события, но для Тоби они были лишь материалом для его номеров.

В 1951 году, когда уволенный генерал Макартур изрек: «Старые солдаты не умирают — они просто постепенно становятся невидимыми», Тоби сказал: «Здорово! Надо попробовать их стиральный порошок».

В 1952 году, когда была сброшена водородная бомба, Тоби отреагировал так: «Это что! Вы бы видели, что творилось на моей премьере в Атланте!»

Стал президентом Айк, умер Сталин, молодые американцы носили шляпы а-ля Дейви Крокет, а в Монтгомери прошел автобусный бойкот.

Когда Тоби преподносил свои жалящие остроты с изумленным видом озадаченного простодушия, публика хохотала до слез.

Вся жизнь Тоби состояла из «гвоздевых» фраз. «Ну, он говорит: «Подожди минутку, я возьму шляпу и пойду с тобой…», и «…по правде говоря, оно так аппетитно выглядело, что я съел его сам!», и «…я был легавым…», и «…теперь у меня есть ты, а парохода нет…», и «я такой невезучий». Мне всегда выпадает роль, где надо есть…» и так далее, и так далее, а зрители смеялись до слез. Публика любила его, а он питался этой любовью, взрастал на ней и поднимался в своем мастерстве все выше и выше.

Но внутри у Тоби жило какое-то глубокое, неукротимое беспокойство. Он всегда искал чего-то большего. Он ничем не мог спокойно наслаждаться, потому что боялся, что мог бы в это время быть на более веселой вечеринке, или выступать перед более интересной публикой, или целовать более красивую девушку. Женщин Тоби менял так же часто, как рубашки. После случая с Милли он боялся сильных увлечений. Он вспоминал времена «Туалетного турне» и то, как завидовал комикам, у которых были огромные лимузины и красивые женщины. Теперь он всего этого достиг, но был так же одинок, как и тогда. Кто же это сказал: «Когда достигаешь того, чего хочешь, видишь, что там этого нет…»?

Тоби Темпл посвятил себя тому, чтобы стать «Номером Один», и знал, что добьется этого. Он жалел лишь об одном — о том, что мать не увидит, как сбывается ее предсказание.

Единственным, кто о ней напоминал, был отец Тоби.

Частная лечебница в Дейтройте помещалась в безобразном кирпичном здании, оставшемся от прошлого столетия. Ее стены хранили тошнотворный запах старости, болезни и смерти.

Отец Тоби Темпла перенес удар и вел почти растительное существование; это был человек с равнодушными, безразличными глазами и разумом, который не реагировал ни на что другое, кроме посещений сына. Тоби стоял в грязноватом, с зеленым ковровым покрытием, холле лечебницы, в которой содержался теперь его отец. Сиделки и пациенты с обожанием обступили его.

— Я вас видела в программе Хэролда Хобсона на прошлой неделе. Это было просто потрясающе. Как вы придумываете все эти занимательные штучки?

— Их придумывают мои авторы, — ответил Темпл, и все засмеялись его скромности.

К ним по коридору двигался санитар, везя в кресле отца Тоби. Тот был свежевыбрит, волосы его были приглажены. В честь визита сына он позволил облачить себя в костюм.

— Эй, это же Бо Бруммель! — воскликнул Тоби, и все повернулись и с завистью посмотрели на мистера Темпла, думая, как было бы хорошо иметь такого замечательного, знаменитого сына, как Тоби, который приходил бы навещать их.

Тоби подошел к отцу, наклонился и обнял его.

— Ты кого пытаешься обмануть? — спросил Тоби. Указав на санитара, он сказал:

— Это ты должен возить его, папа.

Все засмеялись и постарались запомнить эту шутку, чтобы при случае рассказать друзьям, что они слышали от Тоби. «Я тут на днях был в одной компании с Тоби Темплом; и он сказал… Я стоял совсем близко, вот как сейчас с вами, и слышал, что он говорил…»

Он стоял, развлекая собравшихся вокруг него людей, легонько «лягая» их, и им это нравилось. Он подшучивал над ними на предмет их сексуальной жизни, их здоровья и их детей, так что и они в этот краткий визит могли посмеяться над своими собственными проблемами. Наконец Тоби огорченно сказал:

— Не хочется от вас уходить, давно у меня не было такой симпатичной публики («они это тоже запомнят»), но надо немного побыть наедине с папой. Он обещал мне парочку свежих анекдотов.

Ответом был новый взрыв веселья и обожания.

Тоби и его отец находились одни в маленькой гостиной. Даже и в этой комнате витал запах смерти. «Но ведь именно здесь это и происходит, не так ли?» — подумал Тоби. Смерть? Это место предназначалось для уже ненужных матерей и отцов, которые путались под ногами. Их извлекали из задних спаленок, из столовых и гостиных, где присутствие стариков становилось источником неловкости всякий раз, когда приходили гости, помещали в эту лечебницу родные дети, племянницы и племянники. «Поверь, это для твоего же блага, отец (мама, дядя Джордж, тетя Бесс). Там будет много очень приятных людей твоего возраста. Там у тебя постоянно будет круг общения. Понимаешь, что я хочу сказать?» А на самом деле они хотели сказать вот что: «Я отправляю тебя туда умирать в компании других бесполезных стариков. Мне надоело, что за столом у тебя течет изо рта, что ты без конца повторяешь одни и те же истории, пристаешь к детям и мочишься в постель». Эскимосы поступали в этом случае честнее. Они отвозили своих стариков во льды и оставляли их там.

— Хорошо, что ты пришел сегодня, — сказал отец. Речь его была медленной. — Я хотел с тобой поговорить. У меня хорошие новости. Старый Арт Райли из соседней комнаты вчера умер.

Тоби уставился на него.

— Ты это называешь хорошей новостью?

— Это значит, что я могу перейти в его комнату, — пояснил отец. — Она одноместная.

Вот и вся квинтэссенция старости: выживание, цепляние за те немногие животные удовольствия, что еще оставались. Тоби видел здесь людей, для которых смерь была бы наилучшим выходом, но они держались за жизнь со свирепой цепкостью. «С днем рождения, мистер Дорсет. Как вы себя чувствуете сегодня, в девяносто пять лет?.. Когда я думаю об альтернативе, то чувствую себя великолепно».

Наконец настало время Тоби уходить.

— Я опять приду навестить тебя, как только смогу, — пообещал Тоби. Он оставил отцу денег и раздал щедрые чаевые всем сестрам и сиделкам. — Вы тут присматривайте за ним получше, ладно? Старик мне нужен для моего эстрадного номера.

И Тоби ушел. Выйдя за дверь, он тут же позабыл о всех обитателях этого дома. Темпл уже думал о своем вчерашнем выступлении.

А они неделю за неделей только и говорили, что о его посещении.

Глава 17

В семнадцать лет Жозефина Чински стала самой красивой девушкой в Одессе, штат Техас. Ее кожа была покрыта золотистым загаром, в длинных черных волосах на солнце мелькала рыжина, а в глубоких карих глазах посверкивали золотистые пылинки. У нее была умопомрачительная фигура — полная, округлая грудь, тонкая талия, переходящая в легкую крутизну бедер, и длинные, стройные ноги.

Жозефина больше не общалась с «нефтяными людьми». После окончания школы она пошла работать официанткой в полярном ресторане для автомобилистов «Голден Деррик». Мэри Лу, Сисси Топпинг и их подруги заезжали туда со своими молодыми людьми. Жозефина всегда вежливо с ними здоровалась, но их отношения изменились.

Жозефину переполняло какое-то беспокойство, тоска по чему-то неизведанному. Ей хотелось уехать из этого мерзкого города, но она не знала, куда лучше направиться и чем заняться. Из-за того, что она слишком долго об этом думала, у нее вновь начались головные боли.

В кавалерах у Жозефины ходило с десяток юношей и мужчин. Ее матери больше всех нравился Уоррен Хоффман.

— Уоррен был бы для тебя прекрасным мужем. Он регулярно ходит в церковь, хорошо зарабатывает, будучи водопроводчиком, и по тебе с ума сходит.

— Ему двадцать пять лет, и он жирный.

Мать изучающе посмотрела на Жозефину.

— За бедными польскими девушками не приезжают рыцари в сверкающих доспехах. Ни в Техасе, ни в других местах. Перестань себя обманывать.

Жозефина разрешила Уоррену Хоффману раз в неделю водить ее в кино. Он держал руку девушки в своих больших, потных, мозолистых ладонях и то и дело стискивал ее на протяжении всего фильма. Жозефина едва ли замечала, поглощенная тем, что происходило на экране. В кино она опять попадала в тот мир красивых людей и вещей, рядом с которым она выросла, только на экране этот мир был еще больше и еще чудеснее. В каком-то дальнем уголке своего сознания Жозефина чувствовала, что Голливуд может дать ей все, о чем она мечтала: красоту, веселье, смех и счастье. Она понимала, что никакого пути к такой жизни у нее не было, кроме как выйти замуж за богатого человека. А таких молодых людей разобрали богатые девушки.

Всех, кроме одного.

Дэвида Кениона. Жозефина часто думала о нем. Давным-давно из дома Мэри Лу она стащила его фотографию. Жозефина прятала ее у себя в шкафчике и вынимала, чтобы взглянуть на нее каждый раз, когда была чем-то огорчена. Снимок вызывал у нее в памяти тот случай, когда Дэвид стоял у кромки бассейна и говорил: «Я прошу прощения за них всех», и как постепенно исчезало чувство горькой обиды, вытесняемое его мягкостью и теплотой. Она видела Дэвида лишь однажды после того ужасного дня в плавательном бассейне, когда он принес ей халат. Он ехал в автомобиле со своей семьей, и Жозефина позднее слышала, что его отвозили на железнодорожную станцию. Он уезжал в Оксфорд, в Англию. Это было четыре года назад, в 1952-м. Дэвид наведывался домой на летние каникулы и на Рождество, но их пути никогда не пересекались. Жозефина часто слышала, как другие девушки судачат о нем. Помимо состояния, унаследованного Дэвидом от отца, он получил доверительный капитал в пять миллионов долларов, оставленный ему бабкой. Дэвид был действительно завидной партией. Но не для дочери польки-белошвейки.

Жозефина не знала, что Дэвид Кенион вернулся из Европы. Был поздний субботний июльский вечер, Жозефина работала в «Голден Деррик». Ей казалось, что половина населения Одессы съехалась сюда освежиться лимонадом, мороженым и содовой водой. Был такой наплыв посетителей, что Жозефина не смогла сделать перерыв. Кольцо автомобилей непрерывно окружало освещенный неоновыми лампами ресторан — словно металлические звери, выстроившими в очередь к какому-то сюрреалистическому водопою. Жозефина вынесла к автомобилю поднос с миллионным по счету, как ей казалось, заказом чизбургеров и кока-колы, вытащила из кармана меню и подошла к только что подъехавшей белой спортивной машине.

— Добрый вечер, — приветливо сказала Жозефина. — Хотите взглянуть на меню?

— Привет, незнакомка.

При звуке голоса Дэвида Кениона сердце Жозефины вдруг заколотилось. Он выглядел точно таким, как она запомнила его, только еще красивее. В нем была теперь зрелость, уверенность в себе, приобретенная во время жизни за границей. Рядом с ним сидела Сисси Топпинг, стройная и очаровательная, в дорогой шелковой юбке и блузке.

— Привет, Жози, — улыбнулась она. — Как ты можешь работать в такой жаркий вечер, дорогая?

Как будто Жозефина по доброй воле выбрала именно это занятие вместо того, чтобы сидеть в кондиционированном зрительном зале или разъезжать в спортивном автомобиле с Дэвидом Кенионом.

— Работа держит меня вдали от улицы, — сдержанно ответила Жозефина и увидела, что Дэвид улыбается ей. Значит, он понял.

Еще долго после того как они уехали, Жозефина думала о Дэвиде. Она еще раз перебирала в памяти все сказанное им: «Привет, незнакомка… Мне ветчину в тесте и шипучку. Нет, лучше кофе. Пить холодное жарким вечером не рекомендуется… Тебе нравиться здесь работать?.. Сколько я тебе должен?.. Сдачу оставь себе… Рад был снова увидеть тебя, Жозефина…» — ища в словах скрытый смысл или нюансы, которые могла пропустить. Конечно, он и не мог сказать ничего такого, когда рядом сидела Сисси, но, в сущности, ему не о чем было говорить с Жозефиной. Удивительно, что он еще вспомнил, как ее зовут.

Она стояла перед мойкой в маленькой кухоньке ресторана, погруженная в свои мысли, когда Пако, молодой повар-мексиканец, подошел к ней и спросил:

— Que pasa, Josita? Ты так смотришь…

Ей нравился Пако — худощавый темноглазый парень лет тридцати, у которого всегда наготове улыбка и веселая шутка, когда ритм работы становиться напряженным и нервы у всех натянуты.

— Кто это?

Жозефина улыбнулась:

— Никто, Пако.

— Bueno. Потому что целых шесть голодных автомобилей уже с ума сходят. Vamos!

Он позвонил на следующее утро, и Жозефина, еще не сняв трубку, уже поняла, кто это звонит. Она думала о нем всю ночь.

Первыми его слова были:

— Ты, конечно, не придумала ничего нового. Пока меня не было, ты выросла и стала красавицей.

И она чуть не умерла от счастья.

Вечером этого дня он повел ее обедать. Жозефина была готова к тому, что они пойдут в какой-нибудь отдаленный ресторанчик, где Дэвиду можно будет не опасаться случайной встречи с кем-нибудь из друзей или знакомых. Но они пошли к нему в клуб, где все останавливались у их столика, чтобы поздороваться. Дэвид не только не стыдился того, что его видят в обществе Жозефины, а, напротив, явно этим гордился. И она любила его за это и по тысяче других причин. За то, как он выглядел, за его мягкость и понимание, за одну только радость быть с ним. Она раньше даже не догадывалась, что бывают такие чудесные люди, как Дэвид Кенион. Они встречались каждый день, когда Жозефина заканчивала работу.

Жозефине с четырнадцатилетнего возраста уже приходилось отбиваться от мужчин, потому что она излучала некую сексуальную привлекательность, бросавшую им вызов. Мужчины часто приставали к ней, пытались схватить за грудь или залезть к ней под юбку, думая, что таким образом могут возбудить ее, и не зная, насколько все это ей отвратительно.

Дэвид Кенион был совсем не такой. Ему случалось обнять ее одной рукой за плечи или прикоснуться к ней, и тогда откликалось все тело Жозефины. Раньше никто и никогда не будил в ней такого отклика. В те дни, когда она не видела Дэвида, она не могла думать ни о чем другом.

Она не давала себе отчет в том, что влюблена в него. По мере того как проходили одна за другой недели и они проводили все больше и больше времени в обществе друг друга, Жозефина поняла, что чудо все-таки произошло: Дэвид в нее влюбился.

Он обсуждал с ней свои проблемы и те трудности, которые возникали у него с семьей.

— Мама хочет, чтобы я взял на себя ведение всех дел, — рассказывал ей Дэвид, — но я не уверен, что именно так хочу провести свою оставшуюся жизнь.

Помимо нефтяных разработок и нефтеперерабатывающих заводов капиталы Кенионов были вложены в одну из самых крупных на юго-западе скотоводческих ферм, ряд отелей, несколько банков и крупную страховую компанию.

— А просто сказать ей «нет» ты не можешь, Дэвид?

Дэвид вздохнул.

— Ты не знаешь моей матери.

Жозефина была знакома с матерью Дэвида. Это миниатюрная женщина (казалось невероятным, что Дэвид появился на свет из этой хрупкой фигурки) родила троих детей. Во время и после каждой беременности она чувствовала себя очень плохо, а после третьих родов с ней случился сердечный приступ. В последующие годы она не раз описывала свои страдания детям, которые выросли в убеждении, что их мать намеренно рисковала своей жизнью в стремлении подарить жизнь каждому из них. Это давало ей в руки мощный рычаг воздействия на семью, которым она беспощадно пользовалась.

— Я хочу по-своему прожить свою жизнь, — жаловался Дэвид Жозефине, — но не могу сделать ничего такого, что причинит боль маме. Дело в том, что, как считает доктор Янг, ей не так уж много осталось жить.

Однажды вечером Жозефина рассказала Дэвиду о своей мечте отправиться в Голливуд и стать кинозвездой. Он посмотрел на нее и уверенно произнес:

— Я не позволю тебе уехать.

Она почувствовала, как сильно заколотилось ее сердце. Каждый раз, когда они бывали вместе, ощущение близости между ними становилось все сильнее. Происхождение Жозефины не имело для Дэвида никакого значения. Он начисто был лишен всякого снобизма. Поэтому настоящим шоком явилось для нее то, что произошло в один из вечеров у ресторана для автомобилистов.

Ресторан закрывался, и Дэвид ждал ее, сидя в своей машине. Жозефина была на кухне вместе с Пако и торопливо убирала на место последние подносы.

— Важное свидание, а? — спросил Пако.

Жозефина улыбнулась:

— Как ты догадался?

— Потому что у тебя такой вид, как на Рождество. Твое хорошенькое личико все так и светится. Скажи ему от меня, что он везучий hombre!

Жозефина улыбнулась и пообещала:

— Ладно, скажу.

Повинуясь какому-то порыву, она перегнулась через стол и поцеловала Пако в щеку. Секундой позже раздался рев автомобильного двигателя и визг покрышек. Она обернулась и успела увидеть, как белая спортивная машина Дэвида врезалась а бампер другого автомобиля и понеслась прочь от ресторана. Она стояла, не в силах поверить в случившееся и глядя вслед удаляющимся красным огням.

В три часа утра, когда Жозефина без сна металась по постели, она услышала, как под окном ее спальни затормозила машина. Она поспешно подошла к окну и выглянула. Дэвид сидел за рулем. Он был очень пьян. Жозефина быстро накинула халат на ночную рубашку и выскочила на улицу.

— Садись, — скомандовал Дэвид. Жозефина открыла дверцу и скользнула на сиденье рядом с ним. Наступило долгое тяжелое молчание. Когда Дэвид наконец заговорил, голос его звучал сдавленно, но не только от выпитого виски. У него изнутри рвалось какое-то бешенство, какая-то свирепая ярость, которая выталкивала из него слова, подобно маленьким взрывам.

— Ты не моя собственность, — произнес Дэвид. — Ты свободна поступать так, как тебе заблагорассудится. Но пока ты встречаешься со мной, будь любезна, не целуйся ни с какими проклятыми мексиканцами. П-понятно тебе?

Она растерянно посмотрела на него и объяснила:

— Когда я поцеловала Пако, я это сделала потому… ну, он сказал такую вещь, которая меня очень обрадовала. Он мой друг.

Дэвид сделал глубокий вдох, пытаясь обуздать бурлившие в нем эмоции.

— Я собираюсь рассказать тебе одну историю, которую не рассказывал никогда ни одной живой душе.

Жозефина замерла в ожидании, недоумевая, что за этим последует.

— У меня есть старшая сестра, — начал Дэвид. — Бет. Я… Я очень ее люблю.

Жозефина смутно помнила Бет, светловолосую, белокожую красавицу, которую она иногда видела, когда приходила поиграть к Мэри Лу. Жозефине было восемь лет, когда Бет умерла. Дэвиду, наверное, около пятнадцати.

— Я помню, когда умерла Бет, — сказала Жозефина.

Следующие слова Дэвида ошеломили ее:

— Бет жива.

Она уставилась на него.

— Но я… ведь все думали…

— Она в сумасшедшем доме. — Он повернулся к ней лицом, голос его звучал безжизненно. — Ее изнасиловал один из наших садовников-мексиканцев. Спальня Бет была через холл от моей. Я услышал ее крики и кинулся в ее комнату. Он сорвал с нее ночную рубашку, подмял ее под себя и… — При этом воспоминании у него перехватило горло. — Я боролся с ним, пока не прибежала мама и не вызвала полицию. Они в конце концов приехали и забрали этого типа в тюрьму. Той же ночью он покончил жизнь самоубийством у себя в камере. Но Бет потеряла рассудок. Она никогда не выйдет из этого заведения. Никогда. Я не могу передать тебе, как я люблю ее, Жози. Мне так чертовски не хватает ее. С той самой ночи я… я не выношу…

Она положила руку поверх его руки и мягко сказала:

— Прости, Дэвид. Я понимаю. Я рада, что ты сказал мне.

Как ни странно, но этот инцидент послужил еще большему их сближению. Они обсуждали такие вещи, о которых раньше не говорили. Дэвид улыбнулся, когда Жозефина рассказала ему о религиозном фанатизме матери.

— У меня был такой же дядя, он ушел в какой-то монастырь в Тибете.

— В будущем месяце мне исполняется двадцать четыре, — сообщил Жозефине Дэвид в один из дней. — По старинной семейной традиции мужчины из рода Кенионов женятся в этом возрасте.

И сердце Жозефины радостно забилось.

На следующий вечер у Дэвида были билеты в театр «Глоудэб». Заехав за Жозефиной, он предложил:

— Давай не пойдем на спектакль. Надо поговорить о нашем будущем.

Услышав эти слова, Жозефина в ту же минуту поняла, что все то, о чем она молилась, становится действительностью. Она читала это по глазам Дэвида. Они были полны любви и желания.

Жозефина сказала:

— Поедем на Дьюи-лейк.

Ей хотелось получить самое романтическое из всех когда-либо сделанных предложений, чтобы история эта со временем стала легендой, которую она будет пересказывать детям снова и снова. Ей хотелось запомнить каждое мгновение этой ночи.

Небольшое озеро Дьюи-лейк находилось милях в сорока от Одессы. Ночь была чудесная, с усыпанного звездами неба мягко светила перевалившаяся за вторую четверть прибывающая луна. Звезды плясали на поверхности воды, а воздух наполняли таинственные звуки невидимого мира, микрокосмоса Вселенной, где миллионы крохотных, незримых созданий занимались продолжением рода, охотились, становились добычей и умирали.

Они сидели в машине и молчали, прислушиваясь к ночным звукам. Жозефина смотрела, как Дэвид замер за рулем автомобиля; его прекрасное лицо сосредоточенно и серьезно. Она никогда не любила его так сильно, как в эту минуту. Ей захотелось сделать для него что-нибудь замечательное, подарить ему нечто такое, что докажет ему, как сильно он ей дорог. И вдруг ей стало ясно, что она собирается сделать.

— Давай искупаемся, Дэвид, — предложила Жозефина.

— Мы не взяли с собой купальных костюмов.

— Это не важно!

Он повернулся к ней, собираясь что-то сказать, но Жозефина уже выскочила из машины и побежала к берегу озера. Раздеваясь, она слышала, что он идет следом за ней. Она бросилась в теплую воду. Через минуту Дэвид оказался рядом с ней.

— Жози…

Она обернулась, прижалась к нему, и ее истосковавшееся тело налилось болью желания. Они обнялись в воде, и она ощутила на себе давление его упругой плоти.

— Мы не можем, Жози!.. — глухо произнес он.

Голос его прервался — он жаждал ее, и желание перехватило ему горло. Она провела рукой вниз, коснулась его и сказала:

— Да, о да, Дэвид!

Вот они опять на берегу, и он на ней и в ней, и он одно целое с ней, и они оба — часть звездного неба и земли и бархатной ночи.

Они долго лежали обнявшись. И только много позже, после того как Дэвид отвез ее домой, Жозефина вспомнила, что он не сделал ей предложения. Но это больше не имело значения. То, что они пережили вдвоем, связывало сильнее, чем любая брачная церемония. А предложение он сделает завтра.

Жозефина проспала да полудня следующего дня и проснулась с улыбкой на лице. Она все еще улыбалась, когда в спальню вошла ее мать и внесла прелестное подвенечное платье.

— Сходи в магазин Брубейкера и купи мне двенадцать метров тюля. Отправляйся сразу сейчас. Миссис Топпинг только что принесла мне свое подвенечное платье. Я должна к субботе переделать его для Сисси. Она выходит замуж за Дэвида Кениона.

Дэвид Кенион пошел поговорить с матерью сразу же после того, как отвез домой Жозефину. Мать была в постели — миниатюрная, хрупкая женщина, которая когда-то была очень красивой.

Миссис Кенион открыла глаза, когда Дэвид вошел к ней в слабо освещенную спальню. Увидев, кто это, она улыбнулась.

— Здравствуй, сын. Ты все еще не спишь в такой поздний час?

— Я был с Жозефиной, мама.

Она ничего не сказала, только пристально смотрела на него своими умными серыми глазами.

— Я собираюсь на ней жениться, — заявил Дэвид.

Она медленно покачала головой.

— Я не могу тебе позволить совершить такую ошибку, Дэвид.

— Ты ведь по-настоящему не знаешь Жозефину. Она…

— Знаю, она прелестная девушка. Но не годится в качестве жены одного из Кенионов. Сисси Топпинг сделает счастливой меня.

Он взял ее хрупкую руку в свои и твердо произнес:

— Я очень люблю тебя, мама, но я вполне в состоянии принять самостоятельное решение.

— Неужели? — тихо спросила она. — Ты всегда поступаешь так, как надо?

Он молча смотрел на нее, и она сказала:

— Можно ли рассчитывать на то, что ты всегда будешь поступать правильно? Не потеряешь голову? Не совершишь ужасной…

Он отдернул руку.

— Всегда ли ты знаешь, что делаешь, сын? — Ее голос звучал теперь еще тише.

— Мама, ради Бога!

— Ты уже причинил достаточно неприятностей нашей семье, Дэвид. Но не отягощай меня новым бременем. Не думаю, что смогу это вынести.

Его лицо побелело.

— Ты знаешь, что я не… Это не моя вина…

— Ты слишком взрослый, чтобы можно было опять отослать тебя куда-то. Ты теперь мужчина. И я хочу, чтобы ты поступал как подобает мужчине.

— Я… я люблю ее!.. — произнес Дэвид полным страдания голосом.

У нее внезапно начался приступ, и Дэвид вызвал врача. Позднее врач объявил ему в разговоре:

— Боюсь, что ваша мать долго не проживет, Дэвид.

Этим все было решено помимо его воли.

Он пошел к Сисси Топпинг.

— Я люблю другую девушку, — признался Дэвид. — Мама всегда думала, что ты и я…

— Я тоже так думала, дорогой.

— Знаю, что просьба моя ужасна, но… ты согласна быть моей женой, пока не умрет мама, а после этого дать мне развод?

Сисси посмотрела на него и тихо сказала:

— Ладно, если ты так хочешь, Дэвид.

У него будто огромная тяжесть свалилась с плеч.

— Спасибо тебе, Сисси, просто сказать не могу, как я…

Она улыбнулась:

— На что же тогда старые друзья?

Как только Дэвид ушел, Сисси Топпинг позвонила его матери. Она произнесла лишь одну фразу:

— Все устроено…

Единственное, чего не мог предвидеть Дэвид Кенион, было то, что Жозефина узнает о предстоящей свадьбе прежде, чем он успеет ей все объяснить. Когда Дэвид пришел к Жозефине, его встретила в дверях миссис Чински.

— Я хотел бы увидеть Жозефину, — сказал он.

Она впилась в него глазами, полными злобного торжества.

— Господь Бог повергнет ниц и поразит врагов своих, и нечестивые будут прокляты навеки!

Дэвид терпеливо повторил:

— Я хочу поговорить с Жозефиной.

— Ее нет, — резко ответила миссис Чински, — она уехала!

Глава 18

Запыленный междугородний автобус, следовавший по маршруту Одесса — Эль Пасо — Сан-Бернардино — Лос-Анджелес, подкатил к автовокзалу в Голливуде на Вайн-стрит в семь часов утра. В какой-то точке этого двухдневного путешествия протяженностью в тысячу пятьсот миль Жозефина Чински превратилась в Джилл Касл. При этом внешне она отнюдь не изменилась. Перемена произошла внутри. Чего-то в ней больше не было. Угас навсегда смех.

Услышав ошеломляющую новость, Жозефина поняла, что ей надо бежать. Она стала машинально бросать в чемодан свою одежду. У нее не было никакого представления о том, куда она поедет и что будет делать. Жозефина знала только, что ей надо немедленно убираться отсюда.

Когда она уже выходила из спальни, на глаза ей попались фотографии кинозвезд на стене, и Жозефина вдруг поняла, куда едет. Через два часа она уже сидела в автобусе, который шел в Голливуд. Одесса и все живущие там люди отодвинулись на задний план и постепенно стирались из памяти, по мере того, как автобус уносил ее навстречу новой судьбе.

Она старалась заставить себя забыть о невыносимой головной боли. Может, ей следовало сходить к врачу и рассказать об этих жутких болях в голове. Но теперь ей уже все равно. Они были частью ее прошлого и наверняка должны теперь исчезнуть. Начиная с этого момента жизнь обязательно станет чудесной. Жозефина Чински умерла.

Да здравствует Джилл Касл!

Книга II

Глава 19

Тоби Темпл стал суперзвездой благодаря невероятному стечению обстоятельств.

Вашингтонский пресс-клуб давал свой ежегодный обед, на который в качестве почетного гостя пригласили президента. Это было престижное мероприятие с участием вице-президента, сенаторов, членов правительств, главных судей, а также тех, кто мог купить, достать или украсть билет. Поскольку такое событие всегда освещалось в международной печати, то роль конферансье стала весьма лакомым кусочком. В этом году выбор пал на одного из самых известных в Америке комедийных актеров. Через неделю после того как он принял предложение, против него был возбужден иск об установлении отцовства в деле, касавшемся пятнадцатилетней девочки. По совету своего адвоката он немедленно отправился за границу в отпуск на неопределенный срок. Комиссия по организации приема обратилась ко второму по списку кандидату, популярному актеру кино и театра. Он приехал в Вашингтон вечером накануне того дня, когда должен был состояться обед. А утром, в день банкета, его импресарио позвонил и сообщил, что актер находится в больнице, где ему делают срочную операцию в связи с разрывом аппендикса.

До начала обеда оставалось лишь шесть часов. Комиссия лихорадочно просматривала список возможных замен. Все именитые артисты либо были заняты на съемках кино или в телевизионном шоу, либо находились слишком далеко, чтобы вовремя оказаться в Вашингтоне. Кандидаты вычеркивались один за другим, и наконец почти в самом конце списка всплыло имя Тоби Темпла. Один из членов комиссии покачал головой:

— Темпл выступает в ночных клубах. Он слишком буйный. Мы не можем пойти на такой риск — выпустить его при президенте.

— С ним все будет в порядке, если удастся уговорить его немного смягчить материал.

Председатель комиссии обвел всех взглядом и сказал:

— Знаете, друзья, что в нем самое замечательное? Он в Нью-Йорке и может быть здесь через час. Ведь обед-то сегодня вечером, черт возьми!

Вот как получилось, что комиссия остановила свой выбор на Тоби Темпле.

Обводя глазами переполненный банкетный зал, Тоби подумал про себя, что если бы сегодня сюда кто-то бросил бомбу, то правительство Соединенных Штатов осталось бы без высшего эшелона.

Президент сидел за стоявшим на возвышении столом для выступающих. У него за спиной находилось с полдюжины сотрудников секретной службы. В суматохе последних приготовлений никто не подумал о том, чтобы представить Темпла президенту, но Тоби не был в обиде. «Президент обязательно запомнит меня», — подумл он. Тоби вспомнил свою встречу с Дауни, председателем организационной комиссии. Тот сказал ему: «Мы любим ваш юмор, Тоби. Когда вы на кого-нибудь нападаете, то у вас это получается очень смешно. Однако… — Он остановился, чтобы прокашляться. — Сегодня здесь у нас э-э… деликатная аудитория. Поймите меня правильно. Я не хочу этим сказать, что они не смогут перенести какой-нибудь легкой остроты на свой счет, но дело в том, что все сказанное сегодня в этом зале будет разнесено средствами массовой информации по всему миру. И никто из нас, разумеется, не хочет, чтобы говорилось что-то такое, что может поставить президента Соединенных Штатов или членов конгресса в смешное положение. Другими словами, мы хотим, чтобы было смешно, но не хотим, чтобы вы вызвали чей-то гнев».

— Не беспокойтесь, — улыбнулся Тоби.

Обеденную посуду начали убирать со столов, и Дауни подошел к микрофону.

— Господин президент, уважаемые гости! Мне доставляет удовольствие представить вам нашего конферансье, одного из самых великолепных молодых эстрадных артистов. Мистер Тоби Темпл!

Под вежливые аплодисменты Тоби встал со своего места и подошел к микрофону. Он посмотрел на публику в зале, потом повернулся к Президенту Соединенных Штатов.

Президент был человеком простым, без претензий. Он не верил в то, что называл «дипломатией цилиндров». «Народ — народу, — заявил он в передававшемся на всю страну выступлении, — вот что нам нужно! Пора перестать полагаться на компьютеры и начать снова доверять своим инстинктам. Садясь за переговоры с главами иностранных держав, я люблю руководствоваться седалищными ощущениями». Это стало крылатой фразой.

Сейчас Тоби посмотрел на Президента Соединенных Штатов и сказал прерывающимся от гордости голосом:

— Господин президент, у меня нет слов, чтобы передать вам, как глубоко я взволнован тем, что нахожусь здесь, на одном возвышении с человеком, к заднице которого подключен весь мир.

Мгновение, показавшееся очень долгим, царила ошеломленная тишина. Но вот президент широко улыбнулся, потом захохотал, и весь зал вдруг взорвался смехом и аплодисментами. С этого момента Тоби мог делать все, что хотел. Он атаковал присутствовавших здесь сенаторов, Верховный суд, прессу. И они были в восторге. Они визжали и выли от смеха, потому что знали: Тоби говорит все это в шутку, исключительно ради острого словца. Было безумно смешно слышать эти колкости от человека с таким мальчишеским простодушным лицом. В тот вечер в зале находились советники иностранных посольств. Тоби обращался к ним как бы на их собственном языке, и выходило так похоже, что они согласно кивали головами. Он был вроде помешанного мудреца и тараторил без остановки, то хваля их, то понося, и смысл этой дикой тарабарщины был настолько ясен, что каждый их сидевших в зале понимал, что говорит Тоби.

Ему устроили овацию стоя. Президент подошел к Тоби и сказал:

— Это было великолепно, просто великолепно. Мы в Белом доме устраиваем небольшой ужин в понедельник вечером, Тоби, и я был бы очень рад…

На следующий день все газеты писали о триумфе Тоби Темпла. Везде цитировались его реплики. Выступая в Белом доме, он произвел еще больший фурор. Лестные предложения посыпались со всего мира. Тоби дал специальное представление по просьбе королевы в лондонском «Палладиуме», его просили дирижировать симфоническими оркестрами на благотворительных концертах и войти в состав Национального комитета по искусствам. Он часто играл в гольф с президентом, его вновь и вновь приглашали обедать в Белый дом. Темпл встечался с законодателями, губернаторами и главами крупнейших корпораций Америки. Он поносил их всех, и чем злее были его шутки, тем сильнее он их очаровывал. Они любили приглашать Тоби к себе и смотреть, как его едкий ум расправляется с остальными гостями. Дружба с Тоби стала символом престижа среди принадлежащих к высшей касте.

Поступавшие предложения были феноменальны. Клифтон Лоуренс испытывал от них не меньше волнения, чем Тоби. При этом волнение Клифтона никак не было связано с бизнесом или деньгами. Тоби Темпл оказался самым необыкновенным клиентом в его жизни, потому что он испытывал такое чувство, будто Тоби был его сыном. Лоуренс потратил на карьеру Тоби больше времени чем на любого другого из своих клиентов, но игра стоила свеч. Тоби работал упорно, шлифовал свой талант, пока он не засверкал, подобно алмазу. Кроме того, он был благодарным и щедрым, а эти качества не часто встретишь в шоу-бизнесе.

— Все престижные отели в Вегасе охотятся за тобой, — сообщил Темплу Клифтон Лоуренс. — Деньги роли не играют. Они хотят заполучить тебя — точка! Вот там, у меня на столе, сценарии от «Фокса», от «Юниверсал», от «Пан-Пасифик» — и все главные роли. Ты можешь проехать в турне по Европе, участвовать в любом гостевом шоу, в каком пожелаешь, или сделать собственное телевизионное шоу на любой телестудии. Но и в этом случае у тебя останется время на выступления в Вегасе и на съемки по фильму в год.

— Сколько я мог бы заработать на собственном телевизионном шоу, Клиф?

— Думаю, что можно будет выбить у них десять тысяч в неделю за часовое эстрадное шоу. Им придется дать нам твердый контракт на два, а то и на три года. Если ты им сильно нужен, они пойдут на это.

Тоби откинулся назад на кушетке. Он ликовал. Десять тысяч за шоу, примерно сорок шоу в год. Через три года это будет больше миллиона долларов за то, чтобы поведать миру, что он о нем думает! Он посмотрел на сидевшего напротив Клифтона. Маленький импресарио старался не показать своего возбуждения, но Тоби видел, что он очень хочет, чтобы Тоби взял этот телевизионный контракт. А почему бы и нет? Клифтон мог бы получить сто двадцать тысяч долларов комиссионных за талант и пот Тоби. Только вот заслуживает ли Клифтон таких денег? Ему-то ведь не приходилось унижаться в грязных маленьких клубах, или иметь дело с пьяной публикой, которая швыряла бы в него пустые бутылки, или прибегать к услугам алчных шарлатанов в безымянных деревушках, чтобы вылечиться от триппера, потому что единственно доступными ему женщинами были истасканные шлюхи, промышлявшие в клоаках «Туалетного турне». Разве знает Клифтон Лоуренс, что такое жить в кишащих тараканами комнатах, есть пищу с застывшим на ней жиром и мотаться в бесконечные поездки ночным автобусом, чтобы из одной дыры перебраться в другую, такую же? Ему никогда этого не узнать! Один критик сказал о Темпле, что его мастерство — успех на один вечер, и Тоби тогда громко рассмеялся. А сейчас, сидя в офисе Клифтона Лоуренса, он заявил:

— Я хочу собственное телевизионное шоу.

Через шесть недель был подписан контракт с «Консолидейтед Бродкастинг».

— Компания хочет, чтобы дефицитным финансированием занялась одна киностудия, — сообщил Тоби Клифтон Лоуренс. — Эта идея мне нравится, потому что я могу разработать ее в контракт на картину.

— А какая киностудия?

— «Пан-Пасифик».

Тоби нахмурился.

— Сэм Уинтерс?

— Правильно. По-моему, он самый лучший руководитель студии во всем бизнесе. Кроме того, он владелец фильма, который я хочу получить для тебя. Она называется «Малыш отправляется на Запад».

Тоби задумался:

— Я был в армии с Уинтерсом. Ладно. Но за ним должок. Так что обдери как следует этого сукина сына!

Клифтон Лоуренс и Сэм Уинтерс сидели в парилке спортивного зала студии «Пан-Пасифик», вдыхая нагретый воздух с запахом эвкалипта.

— Вот это настоящая жизнь, — вздохнул маленький импресарио. — Кому нужны деньги?

Сэм усмехнулся:

— Почему же ты этого не говоришь, когда мы ведем преговоры, Клиф?

— Не хочу тебя баловать, мой мальчик.

— Я слышал, ты сделал Тоби Темплу контракт с «Консолидейтед Бродкастинг».

— Крупнее этого контракта у них еще не было.

— А кто возьмет на себя дефицитное финансирование шоу?

— Почему ты об этом спрашиваешь, Сэм?

— Это могло бы заинтересовать нас. Я даже присовокупил бы контракт на картину. Я только что купил комедию под названием «Малыш отправляется на запад». Ее еще не анонсировали. Думаю, что Тоби подошел бы идеально.

Клифтон Лоурес нахмурился и сказал:

— Черт! Жаль, что я не знал об этом раньше, Сэм. Я договорился с Эм-джи-эм.

— Что, уже окончательно?

— Ну, почти. Я дал им слово…

Двадцать минут спустя Клифтон Лоуренс получил для Тоби Темпла контракт на очень выгодных для него условиях, по которым студия «Пан-Пасифик» бралась за постановку «Шоу Тоби Темпла» и давала ему главную роль в фильме «Малыш отправляется на Запад».

Переговоры могли быть более продолжительными, если бы в парилке не стало так невыносимо жарко.

В одном их условий контракта Тоби Темпла оговаривалось, что ему не обязательно было приходить на репетиции. Дублер Тоби будет отрабатывать с приглашенными артистами сценки и танцевальные номера, а сам Тоби появится на заключительной репетиции и для записи на пленку. Это давало Тоби возможность сохранить всю свежесть и увлекательность своего выступления.

В день премьеры телешоу, в сентябре 1956 года, Тоби вошел в помещение театра на Вайн-стрит, где шоу должны были записать на пленку, и стал смотреть репетицию. Когда она закончилась, он занял место дублера. Театр вдруг словно наэлектризовался. Спектакль ожил, засверкал и заискрился. А вечером этого дня, когда он был записан и вышел в эфир, его смотрели сорок миллионов зрителей. Казалось, что телевидение было создано именно для Тоби Темпла. Крупным планом он стал еще симпатичнее, и зрители с восторгом встретили его телевизионное появление. Шоу имело грандиозный успех. Оно сразу взлетело на первое место по рейтингу Нильсена, где прочно и осталось. Тоби Темпл перестал быть просто звездой.

Он стал суперзвездой!

Глава 20

Голливуд оказался еще прекраснее, чем представляла его себе Джилл Касл в мечтах. Она ездила на экскурсии по городу и видела снаружи дома, где жили «звезды». Она верила, что когда-нибудь и у нее будет красивый дом в Бель-Эйр или Беверли-Хиллз. А пока Джилл жила в старом безобразном деревянном двухэтажном строении, где сдавались комнаты. Ее комната стоила недорого, и Джилл надеялась, что можно будет растянуть на какое-то время те двести долларов, которые ей удалось скопить. Дом был расположен в Бронсоне, в нескольких минутах ходьбы от центральной улицы Голливуда — Вайн-стрит.

Было еще одно обстоятельство, которое делало дом привлекательным в глазах Джилл. Все остальные жильцы, которых было около дюжины, тоже пытались попасть в кино, либо работали там в качестве статистов или на эпизодических ролях, либо уже ушли в отставку из кинобизнеса. Старожилы бродили по дому в пожелтевших халатах и бигуди, потрепанных костюмах и сношенных туфлях, на которые уже ничем нельзя было навести глянец. Жильцы выглядели скорее выжатыми до капли, чем состарившимися. В доме была общая гостиная с обшарпанной и продавленной мебелью, где все они собирались по вечерам и обменивались сплетнями. Все давали Джилл советы, которые по большей части противоречили друг другу.

— Чтобы попасть в кино, милочка, надо найти себе пэ-эра, которому ты понравишься. — Это сказала дама с недовольным лицом, которую недавно выставили из телевизионного сериала.

— А что такое пэ-эр? — спросила Джилл.

— Помощник режиссера. — Это было сказано тоном снисхождения к невежеству Джилл. — Ведь это она нанимает сьюпов.

Джилл так смутилась, что не осмелилась спросить, кто такие эти «сьюпы».

— Если хочешь послушать моего совета, то ищи себе похотливого режиссера. Пэ-эр может дать тебе роль только в своей картине. А режиссер может дать тебе роль где угодно, везде.

Это сказала беззубая женщина, которой было уже никак не меньше восьмидесяти.

— Ну да? Большинство из них — гомики, — заявил лысеющий характерный актер.

— А какая разница? Я хочу сказать, не все ли равно, как будет положено начало? — вмешался целеустремленный молодой человек в очках, сгоравший от желания стать писателем.

— А что, если начать статисткой? — спросила Джилл. — Центральное бюро записи…

— Там ничего не светит. Списки уже закрыты. Они тебя даже не запишут, если ты только не какая-нибудь специальность.

— Я… извините, а что значит специальность?

— Ну, это если, например, у тебя что-то ампутировано. За это платят тридцать три пятьдесят восемь, а не двадцать один пятьдесят, как обычно. Или если у тебя есть вечернее платье, или ты умеешь ездить верхом — тогда получаешь двадцать восемь тридцать три. Если умеешь сдавать карты или знаешь, как себя вести за столом для игры в кости, — это будет двадцать восемь тридцать три. Если играешь в футбол или бейсбол, то тебе заплатят тридцать три пятьдесят восемь — столько же, сколько и безногому-безрукому. Если умеешь ездить на верблюде или слоне, то получаешь пятьдесят пять девяносто четыре. Я тебе советую даже не пробовать устроиться статисткой. Иди на эпизодические роли.

— Я не совсем представляю себе, в чем тут разница, — призналась Джилл.

— Когда играешь эпизодическую роль, то просто произносишь по крайней мере одну фразу. Статистам же не разрешается разговаривать, разве что только в массовках.

— Где-где?

— В массовках — там, где надо создавать шумовой фон.

— Первым делом тебе нужно обзавестись агентом.

— А как это сделать?

— Их списки есть в «Киноактере» — это журнал, который выпускает Гильдия киноактеров. У меня в комнате есть один номер. Пойду принесу.

Все жильцы просмотрели списки агентов вместе с Джилл и под конец остановились на дюжине из тех, что помельче. Было высказано общее мнение, что в крупном агентстве шансов на успех у Джилл нет.

Вооружившись этим списком, Джилл начала обход. Первые шесть агентов не стали даже и разговаривать с ней. На седьмого она натолкнулась, когда он уже уходил из своего офиса.

— Извините, — сказала Джилл. — Я ищу агента.

Он с минуту рассматривал ее, потом сказал:

— Дайте-ка посмотреть ваш альбом.

Она непонимающе уставилась на него.

— Мой что?

— Вы, должно быть, только что сошли с автобуса. В этом городе без альбома некуда и соваться. Закажите несколько фотографий. В разных позах. Пошикарнее. Бюст и зад.

Джилл нашла фотографию в Калвер-сити, рядом со студией «Дэвид Селзник», и он сделал ей альбом за тридцать пять долларов. Она зашла за готовыми фотографиями через неделю, и они ей очень понравились. Она выглядела замечательно. Фотокамера уловила и запечатлела все ее настроения. Тут она грустна, а тут сердита… нежна… сексуальна. Фотограф переплел снимки в книжку с целлофановыми страницами.

— Вот здесь, в начале, нужно поместить ваш актерский послужной список, — объяснил он.

Послужной список… Это будет следующий шаг.

К конце следующих двух недель Джилл побывала, или пыталась побывать, у всех агентов, которые были у нее в списке. Никого их них она не заинтересовала ни в малейшей степени. Один из них сказал ей:

— Ты уже приходила сюда вчера, детка.

Она покачала головой.

— Нет, не приходила.

— Ну, та, что приходила, выглядела абсолютно так же, как ты. В этом все и дело. Все вы похожи на Элизабет Тейлор, на Лэну Тэрнер или на Эву Гарднер. Если бы ты в любом другом городе захотела найти работу в каком-то другом бизнесе, тебя бы с руками оторвали. Ты красива, ты сексуально привлекательна, и у тебя великолепная фигура. Но в Голливуде красота — это самый расхожий товар. Красивые девушки едут сюда со всех концов мира. Одна сыграла роль в школьном спектакле, другая победила на конкурсе красоты, третья слышала от приятеля, что ей прямая дорога в кино. И вот результат! Они стекаются сюда тысячными стадами, и все они — одна и та же девушка. Так что поверь мне, детка: ты уже была здесь вчера.

Жильцы помогли Джилл составить новый список агентов. У этих офисы были поменьше и находились в районе, где аренда помещений стоила дешево, но результаты для Джилл оказались не лучше.

— Заходи, когда у тебя появится какой-то актерский опыт, малышка. Ты красоточка, и как знать, может, ты величайшая актриса после Гарбо, но у меня нет времени, чтобы это проверить. Вот когда где-нибудь снимешься, то я буду твоим агентом.

— Но как я могу где-нибудь сняться, если никто не хочет взять меня на работу?

Он кивнул:

— Да. В том-то и дело. Желаю удачи.

В списке Джилл оставалась еще только одно агентство. Его порекомендовала ей девушка, оказавшаяся ее соседкой в кафе «Мэйфлауэр» на Голливудском бульваре. Агентство «Даннинг» помещалось в небольшом бунгало в жилом районе. Она позвонила по телефону, чтобы записаться на прием, и женщина на другом конце провода пригласила ее прийти в шесть часов.

Джилл оказалась в небольшом офисе, который когда-то был чьей-то гостиной. Там стоял старый, поцарапанный письменный стол, заваленный бумагами, кушетка с обивкой из искусственной кожи, заклеенная белым хирургическим пластырем, и три плетенных кресла. Высокая, плотная женщина со следами оспы на лице вышла из другой комнаты и сказала:

— Здравствуйте. Чем могу служить?

— Меня зовут Джилл Касл. У меня назначена встреча с мистером Даннингом.

— С мисс Даннинг, — поправила женщина. — Это я.

— Вот как, — удивилась Джилл. — Извините меня, я думала…

Женщина рассмеялась тепло и по-дружески.

— Ничего, ничего.

— «Но это меняет все дело», — подумала Джилл с внезапно нахлынувшим волнением. Почему раньше такое не приходило ей в голову? Женщина-агент, пережившая те же травмы, способная понять, каково приходится юной девушке в самом начале пути. Она отнесется к Джилл с большим сочувствием, чем любой мужчина.

— Я вижу, вы принесли свой альбом, — прервала ее размышления мисс Даннинг. — Можно взглянуть?

— Конечно, — обрадовалась Джилл и передала альбом.

Женщина села, раскрыла альбом и стала переворачивать страницы, одобрительно кивая.

— Фотокамере вы нравитесь.

Джилл не знала, что сказать.

— Спасибо.

Мисс Даннинг внимательно изучала те снимки Джилл, где она была в купальном костюме.

— У вас хорошая фигура. Это важно. Вы откуда?

— Техас, — ответила Джилл. — Одесса.

— Вы уже давно в Голливуде, Джилл?

— Около двух месяцев.

— У скольких агентов вы побывали?

В какой-то миг Джилл чуть не поддалась искушению солгать, но в глазах женщины она видела лишь сочувствие и понимание.

— Наверное, у тридцати или около того.

Женщина рассмеялась.

— И вот в конце концов вы спустились до Роз Даннинг. Ну, это не так уж плохо. Конечно, я не Эм-си-эй и не Ульям Моррис, но я все время нахожу работу своим клиентам.

— У меня нет никакого актерского опыта.

Женщина кивнула, нисколько не удивившись.

— Если бы он у вас был, то вы пошли бы в Эм-си-эй или к Уильяму Моррису. Я что-то вроде пункта обкатки. Организую старт талантливым ребятам, а потом крупные агентства перехватывают их у меня.

Впервые за много недель в душе Джилл шевельнулась надежда.

— Вы думаете… вам кажется, что работа со мной могла бы заинтересовать вас? — спросила она.

Женщина улыбнулась.

— Я устроила на работу клиенток, у которых нет и половины вашей красоты. Думаю, что смогу вас пристроить. Ведь только так и можно приобрести опыт, правильно?

Джилл ощутила прилив благодарности.

— Беда с этим проклятым городом в том, что здесь не дают возможности пробиться таким новичкам, как ты. Все студии вопят, что им отчаянно нужны молодые таланты, а потом отгораживаются большой стеной и никого не впускают. Ну, а мы их обведем вокруг пальца. Я знаю три вещи, на которые вы можете как раз подойти. Это дневная мыльная опера, эпизод в картине Тоби Темпла и роль в новом фильме Тесси Брэнд.

У Джилл закружилась голова.

— Но захотят ли они?

— Если я вас рекомендую, они возьмут вас. Я не посылаю неподходящих клиентов. Вы понимаете, это просто эпизодические роли, но все-таки это какой-то старт.

— Не могу выразить, как я была бы вам благодарна, — обрадовалась Джилл.

— Кажется, сценарий мыльной оперы у меня здесь.

Роз Даннинг тяжело поднялась на ноги, оттолкнулась от кресла, в котором сидела и пошла в соседнюю комнату, сделав Джилл знак следовать за ней.

Эта комната была спальней. В углу под окном стояла двуспальная кровать, а в противоположном углу помещалась металлическая картотека. Роз Даннинг подошла к картотеке, вытянула один из ящиков, вынула сценарий и вернулась с ним к Джилл.

— Вот он. Режиссер, занимающийся подбором состава исполнителей, мой хороший друг, и, если это у вас получится, он будет постоянно вас занимать.

— У меня получится, — горячо пообещала Джилл.

Роз Даннинг улыбнулась и сказала:

— Конечно, я не могу посылать ему кота в мешке. Что, если я попрошу вас почитать мне?

— Да, пожалуйста.

Мисс Даннинг раскрыла сценарий и уселась на кровать.

— Прочитайте-ка вот эту сцену.

Джилл села рядом с ней и заглянула в сценарий.

— Ваша героиня — Натали. Это богатая девушка, которая замужем за слабовольным человеком. Она решает развестись с ним, но он не соглашается на развод. Вы вступаете вот с этого места.

Джилл быстро пробежала глазами сцену. Она пожалела, что у нее нет возможности получить этот сценарий на ночь или хотя бы на час. Ей отчаянно хотелось произвести хорошее впечатление.

— Готовы?

— Я… да, думаю, что готова, — сказала Джилл.

Она закрыл глаза и попробовала думать, как ее героиня. Это богатая женщина. Как матери тех друзей, с которыми она выросла, как люди, считавшие само собой разумеюшимся, что могут брать от жизни все, что хотят, и думавшие, что другие люди существуют лишь для их удобства. Как Сисси Топпинг и ей подобные. Она открыла глаза и стала читать:

— Я хочу поговорить с тобой, Питер.

— Что, с этим нельзя подождать? — Это прочитала Роз Даннинг, подавая Джилл реплику.

— Боюсь, что я и так ждала с этим слишком долго. Сегодня я лечу в Рино.

— Прямо вот так сразу?

— Нет. Я уже пять лет пытаюсь попасть на этот самолет, Питер. На этот раз я не собираюсь пропускать его.

Джилл почувствовала, как рука Роз Даннинг похлопывает ее по бедру.

— Очень хорошо, — одобрительно сказала мисс Даннинг. — Продолжайте.

Рука ее осталась лежать на бедре Джилл.

— Твоя беда в том, что ты еще не вырос. Ты все еще играешь в игры. Ну так вот, с этого момента тебе придется играть одному!

Рука Роз Даннинг принялась гладить бедро Джилл. Это смущало девушку.

— Прекрасно. Продолжайте, — нервно произнесла Даннинг.

— И не пытайтесь больше никогда связываться со мной. Надеюсь, я выразилась достаточно ясно?

Рука стала гладить Джилл быстрее, продвигаясь по направлению к паху. Джилл опустила сценарий и посмотрела на Роз Даннинг. Лицо женщины покраснело, а глаза подернулись пеленой.

— Продолжайте читать, — хрипло проговорила она.

— Я… я так не могу, — испуганно сказала Джилл. — Если вы…

Рука женщины стала двигаться еще быстрее.

— Это для того, чтобы привести тебя в нужное настроение, милая. Видишь ли, это ссора на сексуальной почве. Я хочу ощутить в тебе секс.

Теперь ее рука давила сильнее, двигаясь между ногами Джилл.

— Нет!

Дрожа, Джилл вскочила на ноги.

У женщины из уголка рта капала слюна.

— Сделай мне хорошо, и я сделаю хорошо тебе. — Голос ее звучал умоляюще. — Иди сюда, бэби.

Вытянув руки, она попыталась схватить Джилл, но та выскочила из комнаты.

На улице ее вырвало. Даже когда мучительные спазмы прекратились и желудок успокоился, ей не стало лучше. Опять начала болеть голова.

Это было несправедливо. Головные боли не имели к ней никакого отношения. Они принадлежали Жозефине Чински.

Прошло пятнадцать месяцев, и Джилл Касл превратилась в полноправного члена племени «уцелевших», людей, живших на окраинах шоу-бизнеса, пытавшихся пробиться в кино многие годы, а то и всю жизнь, и работавших временно по другим специальностям. Тот факт, что эта временная работа длилась десять или пятнадцать лет, ничуть не смущал их.

Подобно древним племенам, которые сидели когда-то вокруг своих костров и пересказывали саги о доблестных делах, «уцелевшие» сидели в аптеке Шваба, рассказывая и перерассказывая легендарные истории из жизни шоу-бизнеса, грея в ладонях чашки с остывшим кофе и обменивались свежими сплетнями. Они жили вне бизнеса, но тем не менее каким-то таинственным образом слышали само биение его пульса, его сердца. «Уцелевшие» могли вам рассказать, кого из звезд ждет замена, кого из продюсеров застукали в постели с его режиссером и кого из управляющих вызывают на ковер. Обо всем этом они узнавали первыми через свою собственную, особую систему оповещения, что-то вроде «барабанов джунглей». Ибо Голливуд и представлял собой джунгли. Эти люди думали, что смогут найти способ попасть внутрь через студийные ворота. Они — артисты, они — «избранные». Голливуд был их Иерихоном; вот сейчас Джошуа-Иисус затрубит в свою золотую трубу, и мощные ворота падут перед ними, и их враги будут повергнуты в прах, и, о чудо, взмахнет волшебной палочкой Сэм Уинтерс — и тогда на них заструятся шелковые одежды, и они станут звездами кино, и благодарная публика будет их боготворить вечно. Аминь. И кофе в заведении Шваба превратилось уже в крепкое причастное вино, а они стали «учениками будущего». Мечтатели жались в кучку, ища у друг друга поддержки, согревая друг друга своими иллюзиями, ведь успех — вот он, совсем рядом. Они познакомились с помощником режиссера, который говорит то-то, с продюсером, который утверждает вот что, с режиссером, который обещает то-то и то-то, так что теперь уже в любой момент их мечта обернется действительностью.

А пока они работали в супермаркетах и гаражах, косметических салонах и на мойках автомобилей. «Уцелевшие» жили друг с другом, женились друг на друге и разводились друг с другом, не чувствуя, как время предает их. Они не замечали новых морщин, седеющих висков и того, что теперь утренний макияж занимает у них на полчаса больше. Эти люди потеряли товарный вид, не будучи использованы, состарились, не созрев; они слишком стары, чтобы начать карьеру в компании по производству пластмасс, слишком стары, чтобы иметь детей, слишком стары для более молодых ролей, столь желанных когда-то.

Они стали теперь характерными актерами. Но все еще продолжали мечтать.

Девушки, кто помоложе и покрасивее, зарабатывали то, что называлось «матрасными деньгами».

— Зачем протирать задницу на невесть какой работе с девяти до пяти, когда можно просто полежать на спинке несколько минут и без труда подобрать двадцатку, пока ждешь звонка от своего агента?

Джилл это не привлекало. Единственным интересом в жизни у нее была карьера. Бедная польская девушка никогда не сможет выйти замуж за человека вроде Дэвида Кениона. Это она уже усвоила. Но кинозвезда Джилл Касл сможет получить кого угодно и что угодно. Если же она этого не достигнет, то снова станет Жозефиной Чински.

Но такому она ни за что не позволит случиться!

Свою первую роль в кино Джилл получила благодаря Хэрриет Маркус, у которой была троюродная сестра, чей дальний родственник работал вторым помощником режиссера на съемках телесериала из жизни медиков на «Юниверсал студиоз». Он согласился дать Джилл возможность попробовать себя. Эта роль состояла из одной фразы, за которую Джилл должна была получить пятьдесят семь долларов, из которых ей предстояло уплатить взнос на социальное обеспечение, налоги и взнос на Дом для безработных кинематографистов. Джилл предстояло сыграть роль медсестры. По сценарию ей полагалось быть в больничной палате у постели больного и считать его пульс в момент появления врача.

Врач: «Как он, сестра?»

Сестра: «Боюсь, не очень хорошо, доктор».

И все.

Джилл вручили отротированную страничку из сценария во второй половине дня в понедельник и велели явиться на гримирование в шесть часов утра на следующий день. Она перечитала сцену сто раз. Она жалела, что на студии ей не дали весь сценарий. Разве можно по одой страничке представить себе, что это за персонаж? Джилл попыталась вообразить, женщиной какого типа могла быть эта медсестра. Замужем она или не замужем? Не влюблена ли она в доктора? Или у них могла быть связь, но кончилась. Как она относилась к больному? Была ли ей страшна мысль о его смерти? Или она заинтересована в его смерти?

«Боюсь, не очень хорошо, доктор».

Она попыталась придать голосу озабоченность. И повторила:

«Боюсь, не очень хорошо, доктор».

Теперь она встревожена. Ему предстоит умереть.

«Боюсь, не очень хорошо, доктор».

Звучит упреком. Это врач виноват. Если бы он не уехал с любовницей…

Джилл не спала всю ночь, так как была слишком возбуждена, отрабатывая роль, но, явившись утром на студию, она почувствовала подъем и оживление. Было еще темно, когда она подъехала к охраняемым воротам немного в стороне от бульвара Ланкершим, в машине, которую ей одолжила ее подруга Хэрриет. Джилл назвала охраннику свою фамилию, он проверил ее по журналу и махнул рукой, чтобы она проезжала.

— Седьмая площадка, — сказал он. — Через два блока поверните направо.

Ее фамилия была записана в журнале. На «Юниверсал студиоз» ее ждали. Это было похоже на дивный сон. По дороге к съемочной площадке Джилл решила, что обсудит свою роль с режиссером, даст ему понять, что способна на любую интерпретацию, какую он пожелает. Джилл остановила машину на большой парковочной площадке и пошла в седьмой павильон.

Там сновало множество людей, которые деловито передвигали осветительные приборы, переносили электрическое оборудование, устанавливали камеру и отдавали распоряжения на каком-то непонятном ей техническом языке.

Джилл остановилась и стала наблюдать за происходящим, наслаждаясь зрелищем, запахами и звуками шоу-бизнеса. Это был ее мир, ее будущее. Она найдет способ произвести впечатление на режиссера, показать ему то, что она — нечто особенное. Он постепенно узнает ее как личность, а не просто как еще одну актрису.

Второй помощник режиссера отвел Джилл и с десяток других актеров и актрис в костюмерную, где ей вручили костюм медсестры и отослали обратно на съемочную площадку, и там, в каком-то уголке, ее и всех других эпизодических актеров загримировали. Как раз когда закончили гримировать Джилл, помощник режиссера вызвал ее по фамилии. Джилл поспешно подошла к декорации больничной палаты, где возле камеры стоял режиссер, разговаривая с исполнителем главной роли в сериале. Актера звали Род Хэнсон, и он играл хирурга, который был воплощением сочувствия и мудрости. Когда Джилл подошла к ним, Род Хэнсон говорил:

— У меня есть немецкая овчарка, которая пролает тебе диалог получше этого дерьма. Почему сценаристы никак не хотят прибавить мне выразительности характера, черт побери?

— Род, сериал идет уже пять лет. Не надо улучшать то, что имеет успех. Публика любит тебя таким, каков ты есть.

К режиссеру подошел оператор.

— Все включено, шеф.

— Спасибо, Хэл, — сказал режиссер и повернулся к Роду Хэнсону:

— Можем мы снять это, бэби? А дискуссию закончим потом.

— В один прекрасный день я подотру задницу этой студией, — резко бросил Хэнсон и зашагал прочь.

Джилл повернулась к режиссеру, который был сейчас один. Ей представлялся шанс поговорить об интерпретации роли, показать ему, что она понимает его проблемы и постарается, чтобы эта сцена получилась великолепной. Она улыбнулась ему теплой, дружеской улыбкой:

— Меня зовут Джилл Касл, — представилась она. — Я играю медсестру. Мне кажется, что эту роль можно сделать действительно интересной, и у меня есть кое-какие идеи относительно…

Он кивнул с отсутствующим видом и указал:

— Вон туда, к кровати.

И подошел что-то сказать оператору.

Джилл стояла и ошеломленно смотрела ему вслед. Второй помощник режиссера, дальний родственник троюродной сестры Хэрриет, подбежал к Джил и тихо сказал:

— Ради всего святого, вы разве не слышали, что он сказал? Идите туда, к кровати!

— Я хотела спросить у него…

— Вы все испортите! — яростно прошептал он. — Быстро идите туда!

Джилл подошла и стала у кровати больного.

— Ладно. А теперь все замолчали. — Помощник режиссера посмотрел на режиссера. — Репетировать будем, шеф?

— Да ты что? Давай снимать.

— Дайте нам звонок. Все успокоились. Тихонечко. Поехали. Мотор.

Ошеломленная Джилл услышала звонок. Она бросила отчаянный взгляд в сторону режиссера, хотела спросить его, как ей лучше интерпретировать сцену, каково ее отношение к умирающему, что ей…

Чей-то голос громко сказал: «Начали!»

Все выжидательно смотрели на Джилл. Она подумала, не попросить ли остановить камеру на секундочку, чтобы она могла обсудить сцену и…

Режиссер закричал:

— Боже милостивый! Медсестра! Здесь не морг, а больница. Щупайте его треклятый пульс, пока он еще не загнулся от старости!

Джилл со страхом посмотрела на окружавшие ее кольцом яркие лампы. Она глубоко вздохнула, подняла руку больного и стала считать пульс. Если никто не хочет помочь, то ей придется интерпретировать сцену по-своему. Больной — это отец врача. Они в ссоре друг с другом. С отцом произошел несчастный случай, и доктору только что об этом сообщили. Джилл подняла глаза и увидела приближающегося Рода Хэнсона. Он подошел к ней и спросил:

— Как он, сестра?

Джилл посмотрела ему в глаза и увидела в них тревогу. Она хотела сказать ему правду, что его отец умирает, что слишком поздно и они уже не успеют помириться. Но надо было так ему это сказать, чтобы не сломать его и…

Она очнулась от крика режиссера:

— Стоп! Стоп! Стоп! Черт побери, у этой идиотки всего одна фраза, а она даже не может ее запомнить. Где вы ее откопали такую?

Джилл повернулась в сторону орущего из темноты голоса, сгорая от стыда.

— Я… я знаю свои слова, — сказала она дрожащими от волнения губами. — Я просто пыталась…

— А раз знаете, так не молчите, черт возьми! Через эту фразу можно было целый железнодорожный состав провести. Когда он задает вам этот проклятый вопрос, отвечайте ему, о'кей?

— Я просто думала, не лучше ли…

— Все снова, сразу же. Дайте звонок.

— Звонок идет. Придержите. Поехали.

— Мотор.

— Начали.

У Джилл подкашивались ноги. Ей казалось, что никому, кроме нее одной, не было никакого дела до сцены. А ведь она хотела только создать что-то прекрасное. От жара прожекторов у нее кружилась голова, она ощущала, как пот стекает по рукам, портя хрустящий, накрахмаленный халат.

— Начали! Медсестра!

Джилл склонилась над больным и взяла его за запястье. Если она опять запорет сцену, они никогда не дадут ей второй возможности. Она подумала о Хэрриет, и о своих друзьях по дому, и о том, что они станут говорить.

Врач вошел в палату и подошел к ней.

— Как он, сестра?

Она уже не будет принадлежать к их кругу. Она станет посмешищем. Голливуд маленький город, и слухи распространяются быстро.

— Боюсь, не очень хорошо, доктор.

Ни к какой студии ее и близко не подпустят. Эта роль станет ее последней ролью. Придет конец всему, рухнет весь ее мир.

Врач сказал:

— Этого больного — в реанимацию, немедленно.

— Хорошо! — крикнул режиссер. — Режьте и печатайте.

Джилл едва замечала пробегавших мимо нее людей, которые тут же начали разбирать декорацию, освобождая место для следующей. Она снялась в первой своей сцене — и думала о чем-то постороннем. Джилл не могла поверить, что испытание закончилось. Она подумала, не следует ли подойти к режиссеру и поблагодарить его, но он был на другом конце площадки и разговаривал с группой людей. Второй помощник режиссера подошел к ней, похлопал ее по руке и сказал:

— Все прошло нормально, малышка. Только в следующий раз выучи слова.

За ней был теперь записан фильм — ее первая рекомендация.

«Теперь, — думала Джилл, — у меня все время будет работа!»

Следующую актерскую работу Джилл получила спустя тринадцать месяцев, когда ей поручили сыграть эпизодическую роль на Эм-джи-эм. В промежутке она работала в нескольких местах в «гражданской» сфере: рекламировала товары фирмы «Эйвон», торговала за стойкой с газированной водой и даже одно время водила такси.

Денег было мало, и Джилл решила снимать квартиру вместе с Хэрриет Маркус. В квартире было две спальни, и свою Харриет эксплуатировала нещадно. Она работала манекенщицей в одном из универсальных магазинов в центре города. Это была привлекательная девушка с хорошим чувством юмора, с коротко подстриженными темными волосами, черными глазами и фигурой манекенщицы.

— Когда ты родом из Хобокена, — заявила она Джилл, — то без чувства юмора не обойтись.

Сначала Джилл немного пугала холодноватая независимость Хэрриет, но скоро она поняла, что под этой маской искушенности прячется добрая, испуганная девчушка. Она была постоянно влюблена. Едва Джилл познакомилась с ней, как Херриет заявила:

— Я хочу познакомить тебя с Ральфом. В следующемся месяце мы поженимся.

Неделю спустя Ральф отбыл в неизвестном направлении, прихватив с собой машину Хэрриет. Через несколько дней после его исчезновения Хэрриет познакомилась с Тони. Этот парень занимался импортом-экспортом, и она влюбилась в него по уши.

— Он очень влиятельный, — сообщила Хэрриет по секрету Джилл.

Но кто-то явно был не согласен с этим, потому что месяц спустя труп Тони с запихнутым в рот яблоком был выловлен из реки Лос-Анджелес.

Следующим был Алекс.

— Такого красавчика ты еще не видела, — убеждала ее Хэрриет.

Алекс действительно был красив. Он носил дорогую одежду, водил эффектный спортивный автомобиль и много времени проводил на ипподроме. Роман продолжался, пока у Хэрриет не кончились деньги. Джилл злило, что у Хэрриет было так мало здравого смысла во всем, что касалось мужчин.

— Ничего не могу с этим поделать, — призналась Хэрриет. — Меня так и тянет к парням, попавшим в беду. Это, наверное, мой материнский инстинкт.

Она усмехнулась и добавила:

— Моя мать была дурой.

Перед глазами Джилл прошла целая процессия женихов Хэрриет. Был Ник, потом Бобби, потом Джон, потом Реймонд, а потом Джилл потеряла им счет.

Через несколько месяцев после того как они поселились в совместно снятой квартире, Хэрриет объявила, что она беременна.

— От Леонарда, наверное, — с иронической усмешкой сообщила она, — а впрочем, в темноте они все как-то на одно лицо.

— А где этот Леонард?

— То ли в Омахе, то ли на Окинаве. С географией у меня всегда было неважно.

— Что ты собираешься делать?

— Буду рожать.

По субтильности Хэрриет ее беременность стала заметной уже через несколько недель, и ей пришлось расстаться с работой манекенщицы. Джилл устроилась на работу в супермаркет, чтобы зарабатывать на жизнь для обеих.

Однажды вечером, вернувшись с работы, она нашла записку от Хэрриет. Та писала: «Мне всегда хотелось, чтобы мой ребенок родился в Хобокене. Возвращаюсь домой, к своим. Держу пари, что там уже ждет не дождется меня какой-нибудь замечательный парень. Спасибо тебе за все». И подпись: «Хэрриет, монахиня».

Квартира вдруг словно опустела.

Глава 21

Это было головокружительное время для Тоби Темпла. В сорок два года ему принадлежал весь мир. Он шутил с королями и играл в гольф с президентом, но миллионы его поклонников, любителей пива, ничего не имели против, так как знали, что Тоби — один из них, он — их защитник, который доит всех священных коров, высмеивает сильных мира сего, сокрушая обычаи истеблишмента. Они любили Тоби, зная, что и он любит их.

Во всех своих интервью Темпл упоминал свою мать, и постепенно для всех она стала святой. Только таким образом Тоби мог разделить с ней свой успех.

Темпл приобрел красивый особняк в Бель-Эйр, построенный в стиле тюдор, с восемью спальнями, огромной лестницей, отделанной деревянными панелями ручной резьбы из Англии. В нем были кинозал, игорный зал, винный подвал, а на участке находились большой плавательный бассейн, домик экономки и два гостевых коттеджа. Еще Тоби купил роскошный дом в Палм-спрингс, несколько скаковых лошадей и троицу комических партнеров. Всех троих он называл одинаково — Мак, и они обожали его. Выполняли его мелкие поручения, были его шоферами, доставляли ему девушек в любое время дня и ночи, сопровождали его в поездках, делали ему массаж. Чего бы не пожелал хозяин — трио Маков всегда было к его услугам. Они состояли шутами при «Шуте нации». У Тоби работали четыре секретарши, причем две из них занимались исключительно его огромной корреспонденцией. Личной его секретаршей была хорошенькая блондинка в возрасте двадцати одного года, которую звали Шерри. Такое тело, как у Шерри, мог сконструировать только сексуальный маньяк, и Тоби требовал, чтобы она носила короткие юбки, а под ними чтобы ничего не было надето. Это экономило обоим уйму времени.

Премьера первого фильма Тоби Темпла прошла замечательно. Сэм Уинтерс и Клифтон Лоуренс присутствовали в зале. Потом они все вместе пошли в «Чейзенс», чтобы обсудить картину.

Тоби получил удовольствие от своей первой встречи с Сэмом после заключения контракта.

— Это обошлось бы тебе дешевле, если бы ты ответил на мои звонки, — заявил Тоби и поведал Сэму о том, как пытался к нему прорваться.

— Такое вот невезение, — огорченно сказал Сэм.

Когда они сидели в «Чейзенс», Сэм обратился к Клифтону Лоуренсу.

— Если ты не запросишь руку и ногу, то я бы хотел предложить новый контракт на три картины для Тоби.

— Встречаюсь еще с одним клиентом. У меня ведь есть и другие клиенты, мой мальчик.

Тоби как-то странно посмотрел на него, потом сказал:

— Ну да, конечно.

На следующее утро во всех газетах были опубликованы восторженные отзывы. Все до одного критики предсказывали, что Тоби Темпл и в кино станет звездой не меньшей величины, чем на телевидении.

Тоби прочитал все рецензии, потом позвонил Клифтону Лоуренсу.

— Поздравляю, мой мальчик, — сердечно сказал Клифтон. — Ты видел «Рипортер» и «Вэрайети»? Это не рецензии, а признания в любви.

— Ага. И этот мир — просто головка молодого сыра, а я — здоровенная жирная крыса. Что можно придумать забавнее этого?

— Я же сказал тебе, Тоби, что в один прекрасный день весь мир станет твоим, и теперь этот день настал: весь мир принадлежит тебе!

В голосе агента звучала глубокая удовлетворенность.

— Клиф, я хотел бы поговорить с тобой. Ты не мог бы подъехать?

— Конечно. Я освобожусь в пять часов и…

— Я имел в виду сейчас.

После непродолжительного колебания Клифтон сказал:

— У меня назначена встреча до…

— Ну, если ты так занят, тогда не надо.

И Тоби повесил трубку.

Минуту спустя позвонила секретарша Клифтона Лоуренса и сообщила:

— Мистер Лоуренс уже едет к вам, мистер Темпл.

Клифтон Лоуренс сидел на кушетке в доме Тоби.

— Ради бога, Тоби, ты ведь знаешь, что для тебя я никогда не бываю слишком занят. Мне и в голову не приходило, что ты захочешь сегодня меня видеть, а то бы я не назначал никаких других встреч.

Тоби сидел и пристально смотрел на него — пусть попотеет хорошенько. Клифтон прочистил горло и сказал:

— Да будет тебе! Ведь ты — мой самый любимый клиент. Разве ты этого не знал?

«И это правда, — подумал Клифтон. — Это я его сделал! Он — мое создание. Я наслаждаюсь его успехом не меньше, чем он сам».

Тоби улыбнулся.

— Это действительно так, Клиф? — Он видел, как облегченно расслабляется тело щегольски одетого маленького агента. — А то я уже начал было сомневаться.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У тебя так много клиентов, что иногда, как мне кажется, ты не уделяешь мне достаточного внимания.

— Это не так. Я трачу больше времени…

— Я хотел бы, чтобы ты занимался только мной, Клиф.

Клифтон улыбнулся.

— Ты шутишь.

— Нет. Я на полном серьезе. — Он смотрел, как с лица Клифтона сходит улыбка. — Мне кажется, я достаточно важная персона, чтобы иметь собственного агента. И когда я говорю «собственного агента», я не имею в виду человека, который слишком занят для меня, потому что ведет дела еще дюжины людей. Это как групповой секс, Клиф. Кто-то всегда остается с эрекцией.

Клифтон с минуту смотрел на него, потом сказал:

— Сооруди-ка нам чего-нибудь выпить.

Тоби пошел к бару, а Клифтон сидел и думал. Он знал, в чем именно состояла проблема, — не в собственной персоне Тоби и не в сознании им своей значительности.

Просто Тоби был одинок. Клифтон в жизни не видел человека более одинокого, чем Тоби. Лоуренсу приходилось наблюдать, как Тоби дюжинами покупал женщин и пытался щедрыми подарками купить себе друзей. Никому никогда не разрешалось заплатить по счету в присутствии Тоби. Клифтон однажды слышал, как один музыкант сказал Тоби: «Тебе не нужно покупать любовь, Тоби. Все тебя и так любят». Тоби подмигнул ему и сказал: «Зачем рисковать?»

Этот музыкант исчез навсегда из программы Тоби.

Тоби хотел, чтобы все принадлежали ему целиком. У него была какая-то бесконечная потребность, и чем больше он приобретал, тем больше эта потребность становилась.

Клифтон слышал, что Тоби брал с собой в постель до полдюжины девиц одновременно, пытаясь утолить бушевавший в нем голод. Но это, разумеется, не помогало. Тоби нужна была особенная девушка, но она все не находилась. Поэтому он продолжал игру в большие числа.

Он отчаянно нуждался в том, чтобы вокруг него все время были люди.

Одиночество. Тоби избавлялся от него лишь тогда, когда стоял перед публикой, когда мог слышать ее аплодисменты и чувствовать ее любовь. «Вообще-то все очень просто», — думал Клифтон. Когда Тоби был не на сцене, он брал свою публику с собой. Его всегда окружали музыканты, комические партнеры, авторы, девочки из кордебалета, нокаутированные жизнью комики и вообще все, кого он мог притянуть на свою орбиту.

А теперь он хотел, чтобы ему принадлежал Клифтон Лоуренс. Только ему.

Клифтон вел дела дюжины клиентов, но их общий доход был не на много больше, чем тот доход, который получал Тоби от ночных клубов, телевидения и кино, потому что контракты, которых Клифтону удавалось добиться для Тоби, были феноменальными. Однако свое решение Клифтон принял не из-за денег. Он так решил, потому что любил Тоби Темпла и был ему нужен. Точно так же, как сам нуждался в Тоби. Клифтон вспомнил, какой пресной была его жизнь до того, как в нее вошел Тоби. Ничего нового, будораживающего в ней не было уже много лет. Он двигался по инерции, на старых успехах. И сейчас он думал о том, электрическом возбуждении, которое царило вокруг Тоби, о веселье и смехе, о глубоком чувстве товарищества, которое было между ними.

Когда Тоби вернулся к Клифтону и вручил ему выпивку, Клифтон поднял свой бокал и произнес тост:

— За нас с тобой, мой мальчик.

Это было время успехов, веселья и праздников, и Тоби всегда был гвоздем программы. От него ждали, чтобы он смешил. Актер мог прятаться за слова Шекспира, или Шоу, или Мольера, певец мог рассчитывать на помощь Гершвина, Роджерса и Харта или Коула Портера. А вот артист-комик был наг. Единственным оружием ему служило остроумие.

Импровизации Тоби Темпла быстро приобрели известность в Голливуде. На приеме в честь престарелого основателя одной студии кто-то спросил Тоби: «Правда ли, что этому человеку девяносто один год?»

Тоби ответил: «Угу. Когда ему стукнет сто, его распилят пополам и пустят две штуки за ту же цену».

На одном обеде известный врач, лечивший многих кинозвезд, долго и нудно рассказывал анекдот группе комических актеров.

— Док, — взмолился Тоби, — не надо забавлять нас, достаточно спасать нам жизнь!

Один раз для съемок фильма студии понадобились львы, и когда их провозили мимо Тоби на грузовике, он заорал: «Христиане, выход через десять минут!»

О розыгрышах, которые устраивал Тоби, стали ходить легенды. Один его приятель католического вероисповедания лег в больницу на какую-то сложную операцию. Однажды возле его кровати остановилась красивая молодая монахиня и положила ему руку на лоб.

— Лоб приятный и прохладный на ощупь. Кожа такая бархатистая.

— Спасибо, сестра.

Она наклонилась над ним и стала поправлять подушки; при этом ее грудь задевала его по лицу. Бедняга ничего не мог с собой поделать: у него началась эрекция. Когда сестра занялась одеялом, она задела его возбудившийся орган рукой. Несчастный чуть не умер от стыда.

— Великий Боже, — воскликнула монахиня. — Что тут у нас такое?

И она подняла одеяло, под которым обнаружила его твердокаменный пенис.

— Простите ради Бога, сестра, — пролепетал он, заикаясь. — Я право же…

— Не извиняйся. У тебя просто великолепная штука, — сказала монахиня и приступила к делу.

Только через полгода он узнал, что это Тэмпл прислал к нему проститутку.

Выходя однажды из лифта, Тоби повернулся к одному надутому телечиновнику и сказал: «Кстати, Уилл, как это тебе удалось тогда отвертеться от обвинения в аморальности?» Двери лифта закрылись, и чиновник остался внутри с полдюжиной подозрительно косящихся на него людей.

Когда пришло время обсуждать новый контракт, Тоби договорился, чтобы к нему в студию доставили дрессированную пантеру. Он открыл дверь в офис Сэма Уинтерса, когда тот проводил какое-то совещание.

— Мой агент хочет поговорить с тобой, — заявил Тоби. Он втолкнул пантеру внутрь и захлопнул дверь.

А потом Тоби всем рассказывал эту историю:

— У троих парней в этом офисе чуть не случился сердечный приступ. И целый месяц в этой комнате воняло мочой пантеры.

На Темпла работали десять постоянных авторов во главе с О'Хэнлоном и Рейнджером. Но он всегда был недоволен материалом, который писали для него сценаристы. Как-то раз Тоби ввел в состав писательской группы проститутку, но, узнав, что его авторы проводят большую часть своего времени в спальне, он ее уволил. В другой раз Тоби принес на рабочее совещание шарманку и свою обезьяну. Это выглядело чертовски унизительно, но О'Хэнлон с Рейнджером и другие авторы мирились с этим, потому что Тоби превращал их материал в чистое золото, ведь он стал самым лучшим комиком во всем шоу-бизнесе.

Тоби был щедр до расточительности. Он дарил своим служащим и друзьям золотые часы, зажигалки, полную экипировку и поездки в Европу. Он носил с собой огромную сумму денег и платил за все наличными, в том числе и за два «роллс-ройса». У него легко было вытянуть деньги. Каждую пятницу с дюжину прихлебателей выстраивались в очередь за подачкой. Однажды Тоби сказал одному из своих завсегдатаев: «Эй, а ты что здесь делаешь сегодня? Я читал в «Вэрайети», что ты занят в каком-то фильме». Тот посмотрел на Тоби и возмутился: «Но мне же полагается двухнедельное уведомление, черт побери, или нет?»

О Темпле ходило бесчисленное множество всяких историй, и почти все соответствовали действительности. Однажды кто-то из авторов опоздал на рабочее совещание, что считалось непростительным грехом.

— Прошу извинить меня за опоздание, — с трудом проговорил он. — Дело в том, что сегодня утром моего сынишку сбила машина.

Тоби посмотрел на него и спросил:

— А шутки ты принес?

Все присутствующие были шокированы. После совещания один из авторов сказал О'Хэнлону:

— Второго такого бесчувственного сукина сына еще надо поискать. Гори ты огнем — он и тогда тебе воду за деньги продавать будет.

Тоби за свой счет пригласил ведущего хирурга по мозговым травмам, чтобы тот прооперировал раненого мальчика, и оплатил все больничные счета. А его отца он предупредил: «Если ты когда-нибудь кому-нибудь обмолвишься об этом, я вышибу тебя отсюда под зад коленкой».

Только работа заставляла Тоби забыть об одиночестве, только она приносила ему настоящую радость. Если шоу проходило хорошо, то Тоби был самым занимательным собеседником, какого можно было пожелать, но если шоу не удавалось, то он превращался в демона и набрасывался на всех, кто оказывался в досягаемости для его свирепого остроумия.

В нем была сильно развита собственническая черта. Однажды на рабочем совещании он обхватил руками голову Рейждера и заявил во всеуслышание: «Это мое, это принадлежит мне!»

В то же время он возненавидел авторов, потому что нуждался в них, а нуждаться он ни в ком не хотел и поэтому обращался с ними неуважительно. В день выдачи зарплаты Тоби делал из их платежных чеков самолетики и пускал их летать. Писатели увольнялись за малейшее нарушение. Как-то раз один из писателей пришел на работу с загаром, и Тоби немедленно приказал его уволить.

— Зачем ты сделал это? — спросил О'Хэнлон. — Он — один из наших лучших авторов.

— Если бы он работал, — сказал Тоби, — у него не было бы времени загорать.

Кто-то из только что принятых авторов принес шутку о матерях, и с ним пришлось расстаться.

Если какой-то гость его программы выступал удачно и смешил по-настоящему, Тоби обычно восклицал:

— Это здорово! Я хочу видеть вас в этом шоу каждую неделю.

Затем он смотрел на продюсера и говорил:

— Ты слышишь меня?

И продюсер знал, что этого актера никогда больше не следует приглашать для участия в шоу.

Тоби представлял клубок противоречий. Он не выносил успеха других комиков, но однажды произошел вот какой случай. Уходя после репетиции, Тоби проходил мимо артистической уборной когда-то знаменитого комедийного актера Винни Теркеля, звезда которого давно уже закатилась. И вот Винни взяли на первую в его жизни драматическую роль в телеспектакле, который должен был идти в прямом эфире. Он надеялся, что это будет означать для него возвращение на сцену. Когда Тоби заглянул в дверь, то увидел, что Винни валяется на диване пьяный. Проходивший мимо режиссер шоу сказал Тоби:

— Оставь его в покое, Тоби. С ним все покончено.

— А что случилось?

— Ну, ты знаешь, отличительной чертой Винни в его амплуа всегда был тонкий, дрожащий голос. Мы стали репетировать, и каждый раз, когда Винни открывал рот и старался быть серьезным, все начинали хохотать. Это подкосило старика.

— Он очень рассчитывал на эту роль, не так ли?

Режиссер пожал плечами.

— Каждый актер рассчитывает на каждую роль.

Тоби привез Винни Теркеля к себе домой и занялся приведением его в чувство.

— Это самая лучшая роль в твоей жизни, — внушал он старому комедианту. — Ты что, собираешься ее провалить?

Винни с убитым видом покачал головой.

— Я ее уже провалил, Тоби. Я не могу с ней справиться.

— Кто тебе это сказал? — резко спросил Тоби. — Никто на свете не может сыграть эту роль лучше, чем ты.

Старый комик покачал головой.

— Они смеялись надо мной.

— Да, смеялись. А знаешь, почему? Да потому, что ты смешил их всю свою жизнь. Они и ждали от тебя чего-то смешного. Но если ты будешь продолжать работать, то переубедишь их. Ты просто поразишь их своей игрой.

Остаток дня Тоби потратил на то, чтобы вернуть Вини Теркелю уверенность в своих силах. Вечером он позвонил режиссеру домой.

— Теркель сейчас в норме, — сообщил Тоби. — Тебе не о чем беспокоиться.

— Знаю, что не о чем, — ответил режиссер. — Я уже заменил его.

— Так раззамени его, — потребовал Тоби. — Ты должен дать ему шанс!

— Я не могу так рисковать, Тоби. Он опять напьется и…

— Давай сделаем вот как, — предложил Тоби. — Оставь его на роли. Если после генеральной репетиции ты все-таки будешь считать, что он тебе не подходит, я сам сыграю эту роль, причем сделаю это за так.

После паузы режиссер воскликнул:

— Эй, ты это серьезно?

— Можешь закладывать свою задницу.

— Идет, — быстро согласился режиссер. — Передай Винни, чтобы он завтра утром в девять был на репетиции.

Когда спектакль вышел в эфир, то стал гвоздем сезона. Причем критики хвалили именно игру Винни Теркеля. Он получил все до одной премии, какие только были на телевидении, и перед ним открылась перспектива новой карьеры, уже в качестве драматического актера. Когда он в знак признательности послал Тоби дорогой подарок, тот вернул его с запиской: «Это сделал не я, а ты сам». Таков был Тоби Темпл.

Спустя несколько месяцев Тоби поручил Винни Теркелю сыграть сценку у себя в шоу. Винни «наступил» на одну из коронных острот Тоби, и начиная с этого момента Тоби подавал ему не те реплики, «резал» его шутки и всячески унижал его перед сорокамиллионной аудиторией.

Тоби Темпл был и такой тоже.

Кто-то спросил О'Хэнлона, какой же Тоби в действительности, и О'Хэнлон ответил так: «Вы помните картину, где Чарли Чаплин знакомится с миллионером? Когда миллионер напивается, то он лучший друг Чарли Чаплина. А когда он трезв, то вышвыривает того вон. Таков же и Тоби Темпл, только безотносительно к спиртному».

Как-то раз, во время совещания с руководителями одной телекомпании, один из младших администраторов почти не открывал рта. Позднее Тоби сказал Клифтону Лоуренсу:

— По-моему, я ему не понравился.

— Кому?

— Тому парнишке на совещании.

— Почему это тебя волнует? Он — тридцать второй Помощник Никого.

— Он мне не сказал ни слова, — в раздумье произнес Тоби. — Я в самом деле ему не нравлюсь.

Тоби был так расстроен, что Клифтону Лоуренсу пришлось разыскать того молодого сотрудника. Он позвонил ему среди ночи и спросил озадаченного парня:

— Вы имеете что-нибудь против Тоби Темпла?

— Кто, я? Я считаю, что он — самый комичный человек на свете!

— Тогда сделайте одолжение, мой мальчик, позвоните ему и скажите это.

— Что?!

— Позвоните Тоби и скажите, что он вам нравится.

— Ну конечно! Завтра утром первым делом обязательно позвоню ему.

— Звоните сейчас.

— Но ведь сейчас три часа ночи!

— Это ничего. Он ждет вашего звонка.

Когда молодой человек набрал номер Темпла, трубку сняли сразу же. Он услышал голос Тоби: «Алло!»

Администратор проглотил застрявший в горле комок и произнес заикаясь:

— Я… я просто хотел сказать вам, что считаю вас великолепным актером.

— Спасибо, дружок, — сказал Тоби и положил трубку.

Окружение Тоби непрерывно расширялось. Иногда он просыпался среди ночи и звонил друзьям, чтобы приходили сыграть партию в джин, или будил О'Хэнлона и Рейнджера и вызывал их на рабочее совещание. Он часто всю ночь напролет смотрел кинофильмы у себя дома, в компании с тремя Маками, Клифтоном Лоуренсом и полдюжиной «звездочек» и прихлебателей.

И чем больше людей собиралось вокруг Тоби, тем сильнее он чувствовал свое одиночество.

Глава 22

Шел ноябрь 1963 года, и осеннее солнце уступило место слабому, негреющему свету, падавшему с небес. По утрам теперь стало туманно и зябко, настала пора первых зимних дождей.

Джилл Касл заходила в заведение Шваба каждое утро, но ей казалось, что разговоры были всегда одни и те же. «Уцелевшие» обсуждали, кто потерял роль и почему. Они упивались каждым разносным обзором и обсуждали все положительные рецензии. Это было похоже на плач неудачников, и Джилл начала задавать себе вопрос, не становится ли и она такой же, как все остальные. Она все еще была уверена, что обязательно станет известной персоной, но, глядя вокруг на одни и те же знакомые лица, Джилл поняла, что и они все думали точно так же о себе. Неужели мы потеряли контакт с действительностью и делали ставку на мечту, которой не суждено никогда осуществиться? Мысль об этом была ей невыносимой.

Джилл стала матерью-исповедницей для этих людей. Они приходили к ней со своими проблемами, и она выслушивала их и старалась помочь — то советом, то несколькими долларами, то ночлегом на неделю-другую. Она редко назначала свидания, потому что была целиком поглощена своей карьерой и потому, что не встретила никого, кто бы ей нравился.

Каждый раз, когда Джилл удавалось отложить немного денег, она посылала их матери вместе с длинными, восторженными письмами о том, как превосходно идут у нее дела. Вначале мать отвечала на ее письма, уговаривая Джилл раскаяться и стать невестой Христовой. Но поскольку Джилл время от времени снималась в фильмах и посылала домой больше денег, мать начала даже гордиться карьерой дочери. Она больше не была против того, что Джилл выбрала путь актрисы, но настаивала, чтобы та добивалась ролей в религиозных фильмах. «Я уверена, что мистер де Милль даст тебе роль, если ты объяснишь ему, какое религиозное воспитание ты получила», — писала она Джилл.

Одесса — небольшой городок. Мать Джилл все еще работала на «нефтяных людей», и Джилл знала, что она обязательно будет рассказывать о ней, что рано или поздно Дэвид Кенион услышит о ее успехах. Поэтому в письмах Джилл сочиняла истории о всех кинозвездах, с которыми работала, никогда не забывая называть их просто по имени. Она научилась уловке всех актеров на эпизодических ролях — договариваться с работающим на съемочной площадке фотографом, чтобы он сфотографировал ее стоящей рядом с актером-кинозвездой. Фотограф отдавал ей два отпечатка, и Джилл посылала один матери, а другой оставляла себе. В письмах она давала понять, что до статуса кинозвезды ей остается всего один шаг.

По обычаю, существующему в Южной Калифорнии, где никогда не выпадает снег, за три недели до Рождества по Голливудскому бульвару проходит шествие с Санта-Клаусом, а после этого каждый вечер и до самого кануна Рождества ладья Санта-Клауса повторяет этот путь. Жители Голливуда столь же добросовестно относятся к празднику младенца Иисуса, как и их северные соседи. Они не виноваты, что «Слава Всевышнему на небесах», «Тихая ночь» и «Рыженосный олень Рудольф» доносятся из домашних и автомобильных радиоприемников в городе, изнемогающем от жары. Они столь же горячо жаждут настоящего, белого Рождества, как и другие американцы, но так как знают, что Бог им этого не пошлет, то научились сами создавать желаемое. Они развешивают на улицах рождественские лампочки, ставят везде искусственные елки с вырезанными из папье-маше Санта-Клаусами с санями и оленями. Кинозвезды и характерные актеры всеми силами добиваются участия в шествии с Санта-Клаусом — не потому, что горят желанием поддержать праздничное настроение у тысяч детей и взрослых, выстраивающихся вдоль улиц, по которым проходит шествие, а из-за того, что оно показывалось по телевидению и их лица увидят зрители всего материка.

Джилл Касл стояла на углу одна и смотрела на длинную вереницу кативших мимо нее украшенных платформ, с которых кинозвезды приветливо махали своим восторженным поклонникам. В этом году обер-церемониймейстером шествия был Тоби Темпл. Толпы его обожателей неистово кричали, когда мимо них проезжала его платформа. Перед Джилл на мгновение мелькнуло простодушное лицо Тоби с его лучезарной улыбкой и тут же скрылось.

Прошел, играя, оркестр голливудской средней школы, за ним проплыла платформа масонского храма и промаршировал оркестр морской пехоты. Гарцевали всадники в костюмах ковбоев, шел оркестр Армии Спасения. Тут были поющие группы с флагами и лентами, платформа «Ягодной фермы Нотта», украшенная сделанными из цветов животными и птицами, пожарные машины, клоуны и джазбанд. Все это, может быть, и не передавало духа рождественских праздников, зато было вполне в духе голливудского зрелища.

Джилл случалось работать с некоторыми из характерных актеров, ехавших сейчас на платформах. Один из них помахал ей и крикнул с высоты:

— Привет, Джилл! Как дела?

Несколько человек из толпы обернулись и с завистью на нее посмотрели, и это дало ей чудесное ощущение собственной значимости: людям известно, что она работает в кинобизнесе. Рядом с ней глубокий грудной голос произнес:

— Извините, вы — актриса?

Джилл обернулась. Она увидела высокого, светловолосого, красивого молодого человека лет двадцати пяти. Его лицо покрывал загар, а приветливая улыбка обнажала белые ровные зубы. Он был одет в старые джинсы и синюю твидовую куртку с кожаными заплатами на локтях.

— Да.

— Я тоже. То есть актер. — Он широко улыбнулся и прибавил: — Пытающийся пробиться.

Джилл указала на себя и сказала:

— Пытающаяся пробиться.

Он засмеялся:

— Можно предложить вам чашку кофе?

Его звали Алан Престон, он приехал из Солт-Лейк-Сити, где его отец служил пресвитером в морской церкви.

— У меня в детстве было слишком много религии и слишком мало развлечений, — признался Алан Джилл.

«Это звучит почти пророчеством, — подумала Джилл. — У нас с ним был совершенно один и тот же тип окружения».

— Я неплохой актер, — грустно сказал Алан, — но жизнь в этом городе поистине сурова. Дома все хотят тебе помочь. А здесь кажется, будто все ополчились против тебя.

Они проговорили до закрытия кафе и к тому времени уже стали старыми друзьями. На вопрос Алана, не хочет ли она зайти к нему, Джилл лишь на секунду замешкалась с ответом.

— Хорошо, пойдем.

Алан Престон жил в доме, где сдавались меблированные комнаты, за Хайлэнд-авеню, в двух кварталах от Голливудского амфитеатра. У него была маленькая комнатка в задней части дома.

— Им бы следовало назвать это место «Подонки», сказал он Джилл. — Ты бы видела, что за типы здесь живут. Все они думают, что обязательно преуспеют в шоу-бизнесе.

«Совсем как мы», — подумала Джилл.

Меблировка комнаты Алана состояла из кровати, бюро, стула и небольшого расшатанного стола.

— Я просто жду, когда смогу обзавестись собственным жильем, — объяснил Алан.

Джилл засмеялась:

— Я тоже.

Алан хотел было притянуть ее к себе, но она отстранилась.

— Пожалуйста, не надо.

Он с минуту смотрел на нее, потом мягко сказал: «Хорошо», — и Джилл вдруг ощутила неловкость. И вообще, что она делает здесь, в комнате этого человека? Джилл знала ответ на этот вопрос. Она была отчаянно одинока. Ей очень нужен был кто-то, с кем она могла бы поговорить, она жаждала ощутить себя в кольце мужских рук, которые обнимали бы, ободряли ее и говорили ей, что все будет прекрасно. Как давно у нее не было ничего подобного! Она подумала о Дэвиде Кенионе, но то была иная жизнь, иной мир. Он так нужен был ей, что это лишение причиняло физическую боль. Какое-то время спустя, когда Алан Престон снова обнял Джилл, она закрыла глаза и представила себе, что это Дэвид целует ее, раздевает, любит ее.

Джилл провела эту ночь с Аланом, а через несколько дней он переехал в ее квартирку.

Ей еще не приходилось встречать человека, который был столь же незакомплексован, как Алан Престон. Всегда добродушно-весел и расслаблен, он жил каждый день так, как получалось, совершенно не заботясь о дне завтрашнем. Когда Джилл заводила разговор на тему о его образе жизни, он говорил: «Эй, а ты помнишь «Рандеву в Самарре»? Если что-то должно случиться, то оно обязательно случится. Судьба сама тебя найдет. Нет смысла за ней гоняться».

После того как Джилл уходила на поиски работы, Алан обычно еще долго валялся в постели. Вернувшись, она заставала его сидящим в кресле: он либо читал, либо пил пиво с друзьями. Он не приносил в дом никаких денег.

— Дура ты, — сказала Джилл одна из подруг. — Он спит в твоей постели, ест твою пищу, пьет твое спиртное. Гони его к чертям.

Но Джилл не последовала этому совету.

Сейчас она впервые стала понимать Хэрриет.

Джилл теперь знала, почему ее приятельница так отчаянно цеплялась за мужчин, которых не любила, даже ненавидела.

Она боялась одиночества.

Джилл сидела без работы. До Рождества оставалось всего несколько дней, у нее закончились почти все деньги, а ей надо было обязательно послать матери рождественский подарок. Проблему решил Алан. Однажды утром он ушел из дому рано, не объяснив, куда идет. Вернувшись, он сказал Джилл:

— Для нас есть работа.

— Что за работа?

— Актерская, конечно. Мы ведь актеры, не так ли?

Джилл посмотрела на него с внезапно появившейся надеждой.

— Ты это серьезно?

— Разумеется, серьезно. Я встретил одного приятеля, он режиссер. Завтра начинает снимать картину. Там нашлись роли для нас обоих. Платит по сотне каждому за один день работы.

— Так это же замечательно! — воскликнула Джилл. — Сто долларов!

На эти деньги она сможет купить своей матери какой-нибудь красивой английской шерсти на зимнее пальто, да еще останется на хороший кожаный кошелек.

— Только фильм немного неприличный. Они его снимают в помещении за чьим-то гаражом.

Джилл пожала плечами:

— Что мы теряем? Это же роль.

Гараж находился в южной части Лос-Анджелеса, в районе, который за короткий срок из фешенебельного превратился в район, где обитали люди среднего достатка, а затем и вовсе пришел в упадок.

У двери их приветствовал смуглый человек невысокого роста. Пожав Алану руку, он радостно сказал:

— Ты пришел, дружище. Чудесно!

Затем повернулся к Джилл и одобрительно присвистнул.

— Ты не соврал, приятель. Она — девочка что надо!

Джилл, это Питер Терралио. Джилл Касл, — представил их друг другу Алан.

— Здравствуйте! — сказала Джилл.

— Пит — режиссер, — пояснил Алан.

— Режиссер, продюсер, главный мойщик бутылок, всего понемногу. Проходите.

Он провел их через пустой гараж в коридор, где когда-то размещались комнаты прислуги. Туда выходили двери двух спален. Дверь одной из них была открыта. Подходя к ней, она услышала голоса. Джилл заглянула внутрь и остановилась потрясенная, не веря тому, что увидела. На кровати, стоявшей посреди комнаты, лежали четыре обнаженных человека: один чернокожий мужчина, один мексиканец и две девушки — белая и чернокожая. Оператор налаживал освещение, а одна из девушек упражнялась на мексиканце в феллацио. Девушка остановилась на минуту, чтобы перевести дыхание, и воскликнула:

— Ну ты, палка, давай вставай!

Джилл почувствовала, что ей становится дурно. Она резко повернула к двери, хотела броситься назад по коридору, но у нее подогнулись колени. Алан обхватил ее рукой, чтобы поддержать.

— С тобой все в порядке?

Она не смогла ответить ему. У нее вдруг начала раскалываться голова, а в желудке появилась невыносимая резь.

— Подожди здесь, — приказал Алан.

Он вернулся через минуту с пузырьком красных пилюль и бутылкой водки. Вытряхнув две пилюли, протянул их Джилл.

— От них тебе станет лучше.

Джилл положила пилюли в рот; в голове у нее стучало.

— Запей вот этим, — велел ей Алан.

Она сделала так, как он сказал.

— На еще.

Алан дал ей еще одну пилюлю. Она проглотила ее с водкой.

— Тебе надо на минуту прилечь.

Он повел Джилл в пустую спальню, и она легла на кровать, двигаясь медленно-медленно. Пилюли начали действовать. Она почувствовала себя немного лучше. Горькая желчная отрыжка прекратилась.

Через пятнадцать минут головная боль стала проходить. Алан дал ей еще одну пилюлю. Джилл проглотила ее не задумываясь. Она сделала еще глоток водки. Какая же это благодать, когда проходит боль! Алан вел себя как-то странно — кружился вокруг кровати.

— Сядь спокойно, — сказала она.

— Я и сижу спокойно.

Джилл это показалось забавным, и она смеялась, пока слезы не покатились по ее лицу.

— Что… что это за таблетки?

— От головной боли, дорогуша.

Терралио заглянул в комнату и спросил:

— Как у нас дела? Все довольны?

— Вс… все довольны, — пробормотала Джилл.

Терралио посмотрел на Алана и кивнул.

— Пять минут, — произнес он и быстро ушел.

Алан наклонился над Джилл, стал гладить ее грудь и бедра, потом поднял юбку и просунул руку ей между ног. Это действовало чудесно-возбуждающе, и Джилл вдруг захотелось, чтобы он вошел в нее.

— Послушай, малышка, — сказал Алан, — я не стал бы просить тебя сделать что-то плохое. Ты будешь просто заниматься любовью со мной. Мы ведь и так этим занимаемся, только сейчас нам за это платят. Двести долларов. И все деньги — твои.

Она покачала головой, но ей показалось, что на это ушла целая вечность.

— Я не могу этого делать, — произнесла она неразборчиво.

— Почему не можешь?

Ей пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить.

— Потому что я… я собираюсь стать кинозвездой. Нельзя сниматься в порнофильмах.

— А со мной потрахаться хочешь?

— Да! Да! Я хочу тебя, Дэвид.

Алан хотел что-то сказать, потом усмехнулся.

— Конечно, бэби. Я тоже тебя хочу. Пошли.

Он взял Джилл за руку и поднял ее с кровати. У нее было такое чувство, будто она летит.

Они прошли по коридору и остановились в дверях первой спальни.

— О'кей, — обрадовался Терралио, когда увидел их. — Оставляем мизансцену как есть. Вольем немного свежей крови.

— Простыни менять? — спросил кто-то.

— За каким хреном? Здесь не Эм-джи-эм.

Джилл вцепилась в Алана.

— Дэвид, здесь люди.

— Они сейчас уйдут, — успокоил ее Алан. — Вот, возьми.

Он вынул еще одну пилюлю и дал ее Джилл. Потом поднес к ее губам бутылку с водкой, и она проглотила пилюлю. С этого момента все стало происходить в каком-то тумане. Дэвид раздевал ее, говоря что-то успокаивающее. Потом она оказалась с ним на кровати. Своим обнаженным телом он придвинулся совсем близко к ней. Вспыхнул яркий свет, ослепляя ее.

— Возьми это в рот, — произнес голос Дэвида.

— О да, да!

Она нежно погладила это и хотела взять в рот, но кто-то в комнате что-то сказал, и Дэвид отодвинулся от нее, так что Джилл оказалась лицом к свету и зажмурилась от нестерпимой яркости. Она почувствовала, как ее опрокинули на спину, как потом Дэвид вошел в нее и стал любить ее, и одновременно его пенис был у нее во рту. Она так любит Дэвида! Свет и доносившиеся откуда-то разговоры мешали ей. Джилл хотела сказать Дэвиду, чтобы он убрал их, но была в каком-то бредовом экстазе, оргазм за оргазмом сотрясали ее тело, пока ей не стало казаться, что оно вот-вот разорвется на части. Дэвид любит ее, а не Сисси, он вернулся к ней, и они поженились. Они проводят такой чудесный медовый месяц.

— Дэвид… — стонала она.

Джилл открыла глаза и увидела над собой мексиканца, который проводил языком вдоль ее тела. Она хотела спросить его, где Дэвид, но не могла произнести ни слова. Она закрыла глаза, а мексиканец стал проделывать восхитительные вещи с ее телом. Когда Джилл снова открыла глаза, то мужчина каким-то образом превратился в женщину с длинными рыжими волосами и большими грудями, которые елозили по животу Джилл. Потом эта женщина стала ласкать ее языком, Джилл закрыла глаза и провалилась в беспамятство.

Двое мужчин стояли и смотрели на лежащую на кровати фигуру.

— С ней все будет в порядке? — спросил Терралио.

— Конечно, — заверил Алан.

— Ты действительно умеешь их находить, — восхищенно сказал Терралио. — Она просто потрясающая. Лучше у меня еще не было.

— Рад это слышать, — ответил Алан и протянул руку.

Терралио вытащил из кармана толстую пачку банкнот и отделил две из них.

— Вот возьми. Не хочешь зайти к нам на небольшой рождественский обед? Стелла будет рада тебя видеть.

— Не могу, — сказал Алан. — Провожу Рождество с женой и детьми. Улетаю ближайшим рейсом во Флориду.

— Чертовски клевая выйдет на этот раз картина, — кивнул Терралио на лежащую без чувств девушку. — Как бы ее назвать в титрах?

Алан усмехнулся.

— А почему бы не взять ее настоящее имя? Жозефина Чински. Когда картина пойдет в Одессе, то доставит всем ее друзьям истинное наслаждение.

Глава 23

Все ложь и обман! Время — это никакой не друг, врачующий все раны; время — это враг, уродующий и убивающий молодость.

Времена года сменяли друг друга, и каждый сезон приносил новый «урожай продукции» для Голливуда. Конкуренты прибывали на попутных машинах, мотоциклах, поездах и самолетах. Все они были восемнадцатилетние, длинноногие и гибкие, со свежими молодыми лицами и белозубыми улыбками, которые не нуждались в коронках. И с появлением каждого нового «урожая» Джилл становилась на год старше. Шел 1964 год, ей исполнилось двадцать пять лет.

Сначала случай со съемками порнографического фильма не на шутку испугал Джилл. Она жила в страхе, что какой-нибудь режиссер узнает об этом и занесет ее в черный список. Но проходили недели, потом месяцы, и Джилл постепенно перестала бояться. Но она изменилась. Каждый проходящий год оставлял на ней свой отпечаток, налет жестокости — что-то вроде годовых колец дерева. Она начала ненавидеть всех тех людей, которые не хотели дать ей шанс играть, людей, дававших обещания, которые они никогда не исполняли.

Джилл поменяла уже много мест с монотонной, неблагодарной работой. Она работала секретарем и регистратором, поварихой в буфете и приходящей няней, натурщицей и официанткой, телефонисткой и продавщицей, — и все в ожидании «вызова».

Но «вызова» по-прежнему не было. И Джилл все больше ожесточилась. Время от времени ей перепадали немые роли или роли, состоящие из единственной фразы, но дальше этого дело не шло. Она подходила к зеркалу и читала там послание Времени: «Торопись!» Смотреть на свое отражение — все равно что оглядываться на пласты прошлого. Это была все та же молодая девушка, которая приехала в Голливуд семь бесконечных лет тому назад. Но уже различимы стали мелкие морщинки в уголках глаз и более глубокие линии шли от крыльев носа к подбородку как предупредительные сигналы убегающего времени и несхваченного успеха, как памятные отметины всех бесчисленных и печальных маленьких поражений. «торопись, Джилл, торопись!»

И именно поэтому, когда Фред Каппер, восемнадцатилетний помощник режиссера у «Фокса», сказал Джилл, что даст ей хорошую роль, если она согласится переспать с ним, она решила, что уже пора говорить «да».

Она встретилась с Фредом Каппером на студии во время его перерыва на ленч.

— У меня всего полчаса, — предупредил он. — Дай-ка подумать, где мы можем ненадолго уединиться.

Он с минуту постоял, нахмурив брови и глубоко задумавшись, потом просиял:

— В дубляжную. Пошли.

Дубляжная оказалась маленькой, звукоизолированной проекционной кабиной, где все звуковые дорожки перезаписывались на одну катушку.

Фред Каппер оглядел пустую комнату и досадливо сказал:

— Вот черт! Раньше у них здесь стояла маленькая катушка.

Он посмотрел на часы.

— Придется так обойтись. Раздевайся, дорогуша. Дубляжная бригада вернется через двадцать минут.

Несколько секунд Джилл смотрела на него, чувствуя себя шлюхой, ненавидя его. Но вида не показывала. Она пыталась добиться успеха своим путем и потерпела неудачу. Теперь она попробует сделать это на их условиях. Она сняла платье и трусики. Каппер не стал возиться с раздеванием. Он просто расстегнул молнию и вынул свой набухший пенис. Потом посмотрел на Джилл и ухмыльнулся:

— У тебя красивая задница. Наклонись.

Джилл оглянулась, ища, на что бы опереться. Перед ней стояла машина смеха, имевшая вид консоли на колесах, заполненная петлями фонограмм с записями смеха, которые управлялись кнопками на наружной панели.

— Ну давай, наклоняйся.

Джилл поколебалась секунду, потом наклонилась вперед и оперлась на руки. Каппер зашел сзади, и она почувствовала, как его пальцы разводят ей ягодицы. В следующий момент она ощутила, как конец его пениса тычется в отверстие заднего прохода.

— Подожди! — воскликнула Джилл. — Не туда! Я… я не могу…

— Покричи-ка для меня, бэби!

И он всадил в нее свой член, раздирая ее неимоверной болью. С каждым криком он входил глубже и резче. Она сделала отчаянную попытку вырваться, но он держал ее за бедра, всаживая и выдергивая свой пенис, и не выпускал ее. Она потеряла равновесие. И когда стала шарить впереди себя в поисках новой опоры, то ее пальцы коснулись кнопок машины смеха, и вмиг комната наполнилась безумным смехом. Корчась от жгучей, невыносимой боли, Джилл заколотила по машине руками, и в комнате рассмеялась женщина, гоготнула небольшая толпа людей, прыснула девушка и еще сто голосов фыркали, посмеялись и оглушительно хохотали в ответ на какую-то неприличную шутку. Джилл кричала от боли, и эхо ее криков металось от стены к стене.

Внезапно она ощутила подряд несколько быстрых содроганий, и спустя секунду находившийся в ней кусок чужеродной плоти был извлечен, а смех в комнате постепенно смолк. Джилл постояла неподвижно с закрытыми глазами, стараясь справиться с болью. Когда она наконец смогла выпрямиться и повернуться, Фред Каппер застегивал молнию на брюках.

— Ты была феноменальна, дорогуша. Эти вопли здорово заводят меня.

И Джилл подумала, в какую же скотину он превратится, когда ему будет девятнадцать.

Он заметил, что у нее идет кровь.

— Иди, приведи себя в порядок и приходи на двенадцатую площадку. Приступишь к работе с сегодняшнего дня.

После этой первой «пробы» дело дальше пошло легко. Джилл стала регулярно работать на всех студиях: «Уорнер Бразерс», «Парамаунт», Эм-джи-эм, «Юниверсал», «Коламбиа», «Фокс». По сути дела, везде, кроме Диснеевской студии, где секса не существовало.

Роль, которую Джилл создавала в постели, была ее фантазией, и она разыгрывала ее с большим искусством, готовясь к ней так, словно ей предстояло играть на сцене. Она читала книги по восточной эротике, покупала приворотные зелья и возбуждающие средства в секс-шопе на бульваре Санта-Моника. У нее был лосьон, который стюардесса международных авиалиний привезла ей с Востока, едва ощутимо пахнувший гаултерией. Она научилась делать своим партнерам массаж, медленный и чувственный. «Просто лежи и думай о том, что я делаю с твоим телом, — шептала она. Легкими круговыми движениями она втирала лосьон в грудь мужчины и в его живот, по направлению к паху. — Закрой глаза и наслаждайся.

Ее пальцы были легки, словно крылья бабочки, они двигались вдоль тела мужчины, лаская его. Когда у него начиналась эрекция, Джилл брала его набухающий пенис в руку и нежно гладила, проводя языком у него между ног, пока он не начинал извиваться от наслаждения, потом двигалась дальше, до самих пальцев ног. Затем Джилл переворачивала его на живот, и все начиналось сначала. Когда пенис становился вялым, она вкладывала его головку между губами своего влагалища и медленно втягивала его внутрь, чувствуя, как он твердеет и напрягается. Она учила мужчин «водопаду», как достигать наивысшей точки и останавливаться за миг до оргазма, вновь начинать восхождение и опять достигать вершины, так что когда оргазм наконец наступал, то это был какой-то экстазный взрыв. Мужчины получали удовольствие, одевались и уходили. Никто ни разу не оставался еще немного, чтобы подарить ей самые прекрасные пять минут в сексе: время спокойных объятий после страсти и блаженного покоя в кольце мужских рук.

Игровые роли, которые получала Джилл, не были чрезмерной платой за то удовольствие, которое доставляла она распределителям ролей, помощникам режиссера, режиссерам и продюсерам. Она стала известна в городе как «раскаленная задница», и все мужчины хотели урвать от нее свою долю. И Джилл им ее давала. Каждый раз, когда это случалось, в ней умирала еще частица самоуважения и любви, и настолько же вырастал ком ненависти и горечи.

Она не знала, как и когда, но верила, что придет время и этот город заплатит ей за все, что сотворил с ней.

В следующие пять лет Джилл снималась в десятках кинофильмов, телевизионных шоу и рекламных роликов. Она была секретаршей, которая вопила: «Доброе утро, мистер Стивенс», и приходящей няней, которая успокаивала: «А теперь не беспокойтесь ни о чем, веселитесь хорошенько. Я уложу детей», и лифтершей, которая объявляла: «Шестой этаж следующий», и девушкой в лыжном костюме, которая конфиденциально сообщала: «Все мои подруги пользуются тампонами «Дейнтиз». Но никогда ничего неожиданного не происходило. Она всего лишь одно из безымянных лиц в толпе. Джилл и участвовала в шоу-бизнесе, и была не причастна к нему, и ей была невыносима мысль о том, чтобы и всю жизнь провести подобным образом.

В 1969 году у нее умерла мать, и Джилл приехала в Одессу на похороны. День клонился к вечеру; присутствовавших на церковной службе не набралось и с полдюжины человек, и среди них не было ни одной из тех женщин, на которых ее мать работала все эти годы. Было несколько прихожан-возрожденцев, болтающих о Страшном суде. Джилл помнила, как ей было жутко на этих собраниях. Но ее мать находила в них какое-то утешение, возможность изгнания терзавших ее демонов.

Знакомый голос приветливо произнес:

— Привет, Жозефина.

Она обернулась и увидела, что рядом стоит он, посмотрела ему в глаза, и ей показалось, будто они и не расставались, словно все еще принадлежали друг другу. Годы наложили отпечаток зрелости на его лицо, прибавили седины на висках. Но он не изменился, это по-прежнему был Дэвид, ее Дэвид. И все-таки они были чужими.

— Я очень сожалею о кончине твоей матери, — искренне сказал он.

И Джилл услышала, как он отвечает ему:

— Благодарю, Дэвид.

Словно обменивались репликами из пьесы.

— Мне надо поговорить с тобой. Можешь со мной встретиться сегодня вечером?

В его голосе слышалась настойчивая просьба.

Она вспомнила о том, как они были вместе в тот последний раз, о его тяге к ней тогда, о надеждах и мечтах.

— Хорошо, Дэвид.

— На озере? У тебя есть машина?

Она кивнула.

— Я буду там через час.

Сисси стояла нагишом перед зеркалом, собираясь одеваться к званному обеду, когда Дэвид явился домой. Он прошел в ее спальню и стоял, наблюдая за ней. Дэвид мог судить о своей жене совершенно без всяких эмоций, ибо не питал к ней абсолютно никаких чувств. Она была красива. Сисси всегда ухаживала за своим телом, поддерживая его в форме с помощью диеты и упражнений. Оно было ее основным капиталом, и у Дэвида были основания думать, что она им щедро делилась с другими — со своим тренером по игре в гольф, с лыжным тренером, с инструктором по борьбе. Но Дэвид не мог осуждать ее. Он уже давно не был в постели Сисси.

Сначала он действительно думал, что она даст ему развод после смерти матушки Кенион. Но его мать все еще жила и здравствовала. Дэвид никак не мог понять, был ли он обманут или же случилось чудо. Через год после свадьбы Дэвид сказал Сисси:

— Я думаю, нам пора поговорить о разводе.

— О каком разводе? — удивилась Сисси.

Увидев изумление на его лице, она рассмеялась.

— Мне нравится быть миссис Дэвид Кенион, милый. Неужели ты на самом деле думал, что я откажусь от тебя ради этой ничтожной польской потаскушки?

Он тогда ударил ее по лицу.

На следующий день Дэвид пошел поговорить с адвокатом. Когда он закончил свой рассказ, адвокат ему объяснил:

— Я могу добиться для тебя развода. Но если Сисси намерена цепляться за тебя, Дэвид, то развод будет стоить тебе чертовски дорого.

— Добейся его!

Когда Сисси получила бумаги по делу о разводе, она заперлась в ванной комнате Дэвида и проглотила большую дозу снотворного в таблетках. Потребовались усилия Дэвида и двух слуг, чтобы высадить тяжелую дверь. Два дня Сисси находилась между жизнью и смертью. Дэвид навещал ее в частной больнице, куда ее отвезли.

— Мне очень жаль, Дэвид, — сказала она. — Но жить без тебя я не хочу. Вот и все.

На следующее утро он аннулировал иск о расторжении брака.

Все это было почти десять лет назад, и брак Дэвида превратился во что-то вроде неловкого перемирия. К нему перешли все дела по управлению империей Кенионов, и он отдавал этому занятию всю свою энергию. Физическое удовлетворение он находил с женщинами, которых содержал в разных городах по всему миру, куда его приводили дела. Но он никогда не забывал Жозефину.

Дэвид не имел никакого представления о том, что она к нему чувствовала. Ему хотелось бы узнать, но в то же время он этого боялся. У нее были все основания ненавидеть его. Когда он услышал новость о смерти матери Жозефины, то пошел в похоронное бюро только для того, чтобы посмотреть на Жозефину. Увидев ее, он в ту же секунду понял, что ничего не изменилось. Не изменилось для него. Все эти годы в один миг исчезли, и он все так же был влюблен в нее, как тогда.

«Мне надо поговорить с тобой… встретиться с тобой сегодня вечером».

«Хорошо, Дэвид…»

«На озере».

Сисси обернулась, заметив, что Дэвид рассматривает ее в стенном зеркале.

— Ты пошел бы переодеться, Дэвид. А то мы опоздаем.

— Я собираюсь встретиться с Жозефиной. Если она будет согласна, я женюсь на ней. Мне кажется, пора прекратить этот фарс, ты как считаешь?

Она стояла и смотрела на Дэвида; ее нагое тело отражалось в зеркале.

— Дай мне одеться, — попросила она.

Дэвид кивнул и вышел из комнаты. Он вошел в большую гостиную и стал мерять ее шагами, готовясь к выяснению отношений. Наверняка по прошествии всех этих лет Сисси не захочет цепляться за брак, который не более чем пустая оболочка. Он даст ей все, что она… Дэвид услышал звук заводящейся машины Сисси, потом визг шин, когда машина, кренясь, понеслась по подъездной аллее. Дэвид бросился к парадной двери и выглянул. «Мазерати» Сисси неслась к шоссе. Дэвид быстро сел в свою машину, завел мотор и рванул по подъездной аллее вдогонку за Сисси.

Когда он выскочил на шоссе, ее машина была уже почти неразличима. Он резко нажал на акселератор. «Мазерати» развивает большую скорость, чем «роллс» Дэвида. Он еще сильнее нажал на газ: 70… 80… 90. Ее машины уже не было видно.

Он достиг высшей точки небольшого подъема и оттуда увидел машину, которая на большом расстоянии казалась игрушечной. Она пыталась вписаться в поворот. Вращающийся момент тащил машину в сторону. «Мазерати» раскачивалась взад-вперед, потом она выровнялась и прошла поворот. Но вдруг ударила о бровку дороги, подпрыгнула, словно запущенная из катапульты, и пошла кувыркаться в поле.

Дэвид вытащил бесчувственное тело Сисси из машины за считанные секунды до взрыва поврежденного бензобака.

Только в шесть часов следующего утра главный хирург вышел из операционной и сказал Дэвиду:

— Она будет жить!

Джилл приехала на озеро перед самым заходом солнца. Подогнала машину к кромке воды. Выключила мотор и стала слушать звуки ветра, наполнявшие воздух. «Не помню, когда еще я была так счастлива! — подумала она. И тут же поправилась: — Нет, помню. Это было здесь. С Дэвидом». Она вспомнила ощущение его тела на своем, и от желания ее охватила слабость. То, что мешало их счастью, теперь кончилось. Она это почувствовала в тот момент, когда увидела Дэвида. Он все еще был влюблен в нее. Она это знала.

Она смотрела, как кроваво-красное солнце медленно погружается в воду на горизонте и наступает темнота. Хорошо бы Дэвиду поторопиться.

Прошел час, потом два. Похолодало. Она тихо и неподвижно сидела в машине. Смотрела, как выплывает на небосклон огромная, мертвенно-бледная луна. Прислушивалась к ночным звукам, доносящимся со всех сторон, и говорила себе: «Дэвид приедет».

Джилл просидела там всю ночь, а утром, когда солнце начало окрашивать горизонт, она завела машину и поехала домой, в Голливуд.

Глава 24

Джилл сидела перед туалетным столиком и изучала свое лицо в зеркале. Она увидела едва заметную морщинку возле глаза и нахмурилась. «До чего несправедливо, — подумала она, — мужчина может дать себе полную волю. Ему разрешается иметь седые волосы, отращивать брюхо, а лицо его может напоминать карту дорог — никто не придаст этому никакого значения. Но если у женщины появится хоть одна малюсенькая морщинка…» Она начала накладывать косметику. Боб Шиффер, ведущий голливудский художник-гример, научил ее некоторым своим приемам. Джилл нанесла компакт-основу вместо пудры, которой раньше пользовалась. Пудра высушивает кожу, а компакт сохраняет ее влажной. Затем она сосредоточилась на глазах. Под нижними веками грим должен быть на три или четыре тона светлее — тогда тени смягчаются. Она немного оттенила веки, чтобы усилить цвет глаз, затем осторожно наложила искусственные ресницы поверх своих и загнула их концы под углом в сорок пять градусов. Потом кисточкой нанесла немного клея «Дуо» на свои ресницы у наружного уголка глаза и соединила их с накладными ресницами, отчего глаза стали казаться больше. Чтобы ресницы смотрелись гуще, она нарисовала мелкие точечки на нижнем веке под ресницами. После этого подкрасила губы, потом припудрила их и нанесла второй слой губной помады. Затем Джилл подрумянила щеки и напудрила лицо, кроме пространства вокруг глаз, где пудра сделает мелкие морщинки более заметными.

Откинувшись на спинку стула, Джилл внимательно рассматривала в зеркале полученный результат. Она выглядела прекрасно. Когда-нибудь ей придется прибегнуть к фокусу со скотчем, но до этого, слава Богу, пройдет еще немало лет. Джилл знала, что есть старшие по возрасту актрисы, которые этим приемом пользуются. Они прикрепляют крошечные кусочки скотча к коже лица прямо под линией волос. К этим кусочкам прикрепляются нити, которые обвязываются вокруг головы и прячутся под волосами. В результате потерявшая упругость кожа лица туго натягивается, создавая эффект косметической операции, причем все это бесплатно и безболезненно. Кроме того, этот прием применяется также, чтобы скрыть дряблость груди. Кусочек скотча наклеивается одним концом на грудь, а другим — на участок более упругой плоти, находящийся несколько выше, и это дает простое временное решение проблемы. Груди Джилл были все еще упруги.

Она закончила расчесывать свои мягкие черные волосы, бросила последний взгляд в зеркало, посмотрела на часы и поняла, что придется поторопиться.

Ее ждали на собеседование по поводу участия в «Шоу Тоби Темпла».

Глава 25

Эдди Берригэн, отвечавший за подбор исполнителей для шоу Тоби, был женат. Он имел договоренность с приятелем о пользовании квартирой последнего три раза в неделю. Один день отводился для встреч Берригэна с любовницей, а два другие были зарезервированы для тех, кого он называл «старые таланты» и «новые таланты».

Джилл Касл была новым талантом. От приятелей Эдди слышал, что Джилл устраивает потрясающее «кругосветное путешествие» и бесподобно работает ртом. Эдди очень хотелось с ней попробовать. И вот теперь в одном из скетчей нашлась подходящая для нее роль. От этого персонажа требовалось только выглядеть сексапильно, произнести несколько фраз и удалиться.

Джилл почитала, Эдди послушал и решил, что пойдет. Не Кэт Хепберн, конечно, но для этой роли ничего такого и не нужно.

— Я беру тебя, — сказал он.

— Спасибо, Эдди.

— Вот твой сценарий. Репетиция завтра утром ровно в десять. Не опаздывай и выучи роль.

— Обязательно.

Она подождала.

— Э-э… может, посидим сегодня за чашкой кофе?

Джилл кивнула.

— У моего приятеля квартира в доме номер девяносто пять тринадцать по Арджайл, в «Аллертоне».

— Я знаю, где это, — сказала Джилл.

— Квартира шесть-«Д». В три часа.

Репетиции прошли гладко. Шоу получалось хорошее. На этой неделе в программе участвовали эффектная танцевальная пара из Аргентины, популярная рок-группа, фокусник, который заставлял исчезать любые предметы, и известная певица. Не было на репетиции только одного Тоби Темпла. Джилл спросила у Эдди Берригэна, почему отсутствует Тоби.

— Он что, болен?

Эдди фыркнул:

— Как же, болен. Это простонародье репетирует, а старый лис Тоби забавляется себе в постели. Он появится в субботу, когда будем записывать передачу, и потом смоется.

Тоби Темпл появился утром в субботу. Он вплыл в студию с видом короля. Из угла сцены Джилл наблюдала его прибытие в сопровождении трех партнеров, Клифтона Лоуренса и пары известных в прошлом комиков. Это зрелище вызвало в душе Джилл презрение. Она прекрасно знала, кто такой Тоби Темпл. Этот самовлюбленный тип, если верить слухам, хвастается, что переспал со всеми хорошенькими актрисами в Голливуде. Ни одна не сказала ему «нет». Джилл знала, что такое Тоби Темпл!

Режиссер, невысокий нервный человек по имени Гарри Дэркин, представил Тоби участников шоу. С многими из них Тоби уже работал раньше. Голливуд — большая деревня, и здесь все лица скоро становятся знакомыми. Тоби впервые видел Джилл Касл. Она была очень хороша в бежевом полотняном платье, прохладном и элегантном.

— Ты что делаешь, душечка?

— Я в скетче с астронавтом, мистер Темпл.

Он тепло улыбнулся и сказал:

— Друзья называют меня Тоби.

Актерский состав начал работать. Репетиция шла необычайно хорошо, и Дэркин быстро сообразил почему. Тоби рисовался перед Джилл. Он переспал со всеми другими участницами шоу, а Джилл была новой добычей.

Сценка, которую Тоби играл с Джилл, была вершиной всего шоу. Тоби добавил Джилл еще несколько фраз и комический кусочек действия. Когда репетиция закончилась, Тоби сказал ей:

— Как насчет того, чтобы выпить чего-нибудь в моей артистической?

— Спасибо, я не пью.

Джилл улыбнулась и ушла. У нее была назначена встреча с продюсером нового фильма, и это поважнее Тоби Темпла. Тоби — на один раз. А свидание с продюсером могло гарантировать постоянную занятость.

Когда вечером шоу было записано на пленку, оно оказалось исключительно удачным, одной из лучших программ Тоби за все время.

— Еще один успех, — сказал Клифтон. — Эта сценка с астронавтом — высший класс.

Тоби расплылся в улыбке.

— Ага. Мне нравится та цыпочка, которая там играла. В ней что-то есть.

— Она милашка, — сказал Клифтон.

Девочки менялись каждую неделю. В них всех что-то было, все они ложились к Тоби в постель и становились темой вчерашних разговоров.

— Договорись, чтобы она с нами поужинала, Клиф.

Это была не просьба. Это был приказ. Будь это несколько лет назад, Клифтон предложил бы Тоби заняться этим самому. Но теперь, когда Тоби просил что-то сделать, все это делали. Он был король, и здесь — его королевство, и те, кто не хотел отправиться в изгнание, должны были оставаться у него в милости.

— Конечно, Тоби, — заверил Клифтон. — Я это устрою.

Пройдя по коридору, Клифтон подошел к комнате, где переодевались танцовщицы и актрисы. Он стукнул в дверь и вошел. В комнате находилось с дюжины девушек в самых разных стадиях раздетости. Никто из них не смутился, они только поздоровались. Джилл сняла грим и переоделась в костюм для улицы. Клифтон подошел к ней.

— Вы прекрасно сыграли, — похвалил он.

Джилл посмотрела на него в зеркале без интереса.

— Спасибо.

Было время, когда такое близкое общение с Клифтоном Лоуренсом взволновало бы ее. Он мог бы открыть перед ней все двери в Голливуде. Но теперь все знали, что он — просто марионетка Тоби Темпла.

— У меня для вас хорошие новости. Мистер Темпл приглашает вас поужинать с ним.

Джилл кончиками пальцев слегка взбила свои волосы и сказала:

— Передайте ему, что я устала. Я иду спать.

И вышла из комнаты.

За ужином в тот вечер было невесело. Тоби, Клифтон Лоуренс и Дэркин, режиссер шоу, сидели в «Ля Рю», в одной из передних кабинок. Дэркин предлагал пригласить пару девочек из шоу, но Тоби яростно отверг эту идею.

Старший официант спросил:

— Вы готовы заказывать, мистер Темпл?

Указав на Клифтона, Тоби рявкнул:

— Да. Вот этому идиоту закажи партию языка.

Клифтон засмеялся вместе со всеми сотрапезниками, делая вид, будто Тоби просто шутит.

Тоби резко сказал:

— Я просил тебя о простой вещи — пригласить девочку на ужин. Кто велел тебе ее отпугивать?

— Она устала, — объяснил Клифтон. — Она сказала…

— Никакая девочка не может так устать, что откажется от ужина со мной! Должно быть, ты ляпнул что-то такое, что ее разозлило.

Тоби повысил голос. Посетители в соседней кабинке обернулись в их сторону. Тоби улыбнулся им своей мальчишеской улыбкой и сообщил:

— У нас прощальный ужин, ребята. — Жест в сторону Клифтона. — Вот он отдает свой мозг в дар зоопарку.

За другим столиком рассмеялись. Клифтон заставил себя улыбнуться, но под столом его руки сжались в кулаки.

— Хотите знать, до чего он тупой? — спросил Тоби людей в соседней кабинке. — В Польше про него анекдоты рассказывают.

Смех стал громче. Клифтону захотелось встать и уйти отсюда, но он не осмеливался. Дэркину было неловко, но он сидел молча, так как хорошо знал, что в такой момент лучше не высовываться. Тоби уже привлек к себе внимание большинства посетителей. Он снова повысил голос, улыбаясь им своей милой улыбкой.

— Наш Клиф Лоуренс честно зарабатывает свою глупость. Когда он родился, его родители грандиозно поссорились из-за него. Его мать утверждала, что это не ее ребенок.

К счастью, этот вечер все-таки закончился. Но завтра байки о Клифтоне Лоуренсе пойдут гулять по всему городу.

Ночью Лоуренс никак не мог уснуть. Он спрашивал себя, почему он позволяет Тоби его унижать. Ответ был прост: деньги. Тоби Темпл приносил ему доход больше четверти миллиона долларов в год. Клифтон вел шикарный и беспечный образ жизни и не отложил ни цента. Теперь, когда у него не было других клиентов, он нуждался в Тоби. Вот в чем все дело. Тоби знал это, и изводить Клифтона стало для него чем-то вроде спортивной охоты. Надо бежать от него подальше, пока не поздно.

Но он понимал, что уже было поздно.

Он оказался в этой западне из-за своей привязанности к Тоби, он действительно его любил. Клифтон наблюдал, как Тоби уничтожает других — женщин, которые в него влюблялись, комиков, пытавшихся составить ему конкуренцию, критиков, ругавших его. Но то были другие. Клифтон никогда не думал, что Тоби может пойти и против него. Он и Тоби были очень близки, Клифтон слишком много для него сделал.

Ему страшно было подумать, что ждет его в будущем.

При обычных обстоятельствах Тоби не удостоил бы Джилл и мимолетного взгляда. Но он не привык, чтобы ему отказывали в каком-либо желании. Отказ Джилл лишь подстегнул его. Он снова пригласил ее на ужин. Когда Джилл опять отклонила приглашение, Тоби удивился глупой игре, в которую он играет, и решил забыть о ней. Но он понимал, что если бы это действительно была игра, Джилл никогда бы не удалось обмануть Тоби, так как он слишком хорошо знал женщин. Нет, он чувствовал, что Джилл в самом деле не хочет встречаться с ним, и эта мысль не давала ему покоя. Он никак не мог выбросить ее из головы.

Как-то между прочим Тоби сказал Эдди Беригэну, что, наверное, неплохо было бы еще раз пригласить Джилл Касл сыграть в шоу. Эдди позвонил ей. Она ответила ему, что занята: у нее эпизодическая роль в вестерне. Когда Эдди передал ее ответ Тоби, тот пришел в ярость.

— Скажи ей, пусть там откажется. Мы заплатим больше. Черт возьми, это же шоу номер один в эфире! Что происходит с этой безмозглой курицей?

Эдди снова позвонил Джилл и передал ей, как настроен Тоби.

— Он правда хочет, чтобы ты опять играла в шоу, Джилл. Ты можешь это сделать?

— Извини, — ответила Джилл. — У меня роль на «Юниверсиал». Я не могу теперь от нее отказаться.

«Да и пытаться не буду. Актриса не сделает карьеру в Голливуде, неожиданно отказываясь от ролей на студиях». Тоби Темпл значил для Джилл не больше, чем день работы. Вечером следующего дня Великий человек сам позвонил ей. По телефону его голос звучал тепло, чарующе.

— Джилл? Это твой маленький старый коллега Тоби.

— Здравствуйте, мистер Темпл.

— Э, ты это брось! Что еще за «мистер»? — На это ответа не последовало. — Ты любишь бейсбол? — спросил Тоби. — У меня билеты в ложу на…

— Нет, не люблю.

— И я не люблю, — засмеялся он. — Я просто тебя испытывал. Слушай, а как насчет того, чтобы пообедать со мной в субботу вечером? Своего повара я увел от «Максима» в Париже. Он…

— Извините, но у меня свидание, мистер Темпл.

Ни искорки интереса в ее голосе.

Тоби почувствовал, что пальцы его крепче сжали трубку.

— Когда же ты свободна?

— Мне приходится много работать. Я не часто куда-нибудь выхожу. Но я благодарю вас за приглашение.

В трубке наступила мертвая тишина. Эта стерва дала отбой ему — какая-то дешевая исполнительница эпизодических ролей дала отбой Тоби Темплу! Он еще не встречал ни одной женщины, которая не отдала бы год жизни за то, чтобы провести с ним всего одну ночь, а эта чертова сука ему отказала! Тоби был в дикой ярости и вымещал ее на всех окружающих. Никто и ничем не мог ему угодить. Сценарий был дерьмо, режиссер — дурак, музыка ужасная, а актеры дрянные. Он вызвал Эдди Берригэна, отвечавшего за подбор исполнителей на роли, к себе в артистическую.

— Что ты знаешь о Джилл Касл? — требовательно спросил Тоби.

— Ничего, — быстро среагировал Эдди. Он был не дурак. Как и все, кто работал в шоу, он хорошо понимал, что происходит. Чем бы дело не обернулось, у него не было ни малейшего желания оказаться впутанным в него.

— Она тут с кем-нибудь спит?

— Нет, сэр, — твердо ответил Эдди. — Если бы спала, я бы знал об этом.

— Я хочу, чтобы ты ее проверил, — приказал Тоби. — Узнай, есть ли у нее приятель, куда она ходит, что делает, — ты понимаешь, что мне надо.

— Да, сэр, — серьезно сказал Эдди.

В три часа следующего утра Бэрригэна разбудил звонок телефона, стоявшего рядом с постелью.

— Ты что-нибудь узнал? — спросил чей-то голос.

Эдди сел в кровати, пытаясь разлепить глаза.

— Какого черта?..

Тут он вдруг понял, кто находится на другом конце провода.

— Я проверил, — торопливо сказал Эдди. — У нее все чисто.

— Я ведь у тебя не какую-то вшивую медицинскую справку на нее просил, — резко сказал Тоби. — Спит ли она с кем-нибудь?

— Нет, сэр. Ни с кем. Я поговорил в городе с приятелями. Джилл им всем нравится, и они дают ей работу, потому что она хорошая актриса.

Берригэн заговорил быстрее, спеша убедить собеседника на другом конце провода. Если Тоби Темпл когда-нибудь узнает, что Джилл спала с ним — предпочла его Тоби Темплу! — то Эдди никогда больше не работать в этом городе. Он действительно поговорил со своими коллегами по подбору исполнителей ролей, и оказалось, что и те не в лучшем положении. Никто из них не хотел получить врага в лице Тоби Темпла, и поэтому они договорились молчать.

— Она здесь ни с кем не спит.

Голос Тоби смягчился.

— Понятно. Наверно, она просто немного чокнутая, а?

— Наверно, — с облегчением согласился Эдди.

— Эй! Надеюсь, я не разбудил тебя?

— Нет-нет, все в порядке, мистер Темпл.

Но Эдди долго еще лежал без сна, размышляя, что может с ним случиться, если правда когда-нибудь выплывет наружу.

Ибо это был город Тоби Темпла.

Тоби и Клифтон Лоуренс сидели за ленчем в «Хилкрест кантри клаб». «Хилкрест» был создан по той причине, что лишь немногие из наиболее известных загородных клубов в Лос-Анджелесе принимали евреев. Эта политика проводилась настолько строго, что десятилетней дочке Граучо Маркса, Мелинде, однажды было предложено покинуть плавательный бассейн одного клуба, куда ее привела нееврейская подружка. Когда Граучо услышал о случившемся, то позвонил менеджеру клуба и сказал: «Послушайте, моя дочь лишь наполовину еврейка. Может, разрешите ей войти в ваш бассейн по пояс?»

В результате после случаев, подобных этому, несколько состоятельных евреев, которым нравилось играть в гольф, теннис, кункан и дразнить антисемитов, собрались и основали свой собственный клуб, акции которого продавались исключительно его членам-евреям. «Хилкрест» был построен в красивом парке в нескольких милях от центра Беверли-Хиллз и очень быстро завоевал известность как клуб с самым лучшим буфетом и самыми интересными разговорами во всем городе. Неевреи настойчиво добивались членства в нем. В качестве жеста снисходительности совет клуба постановил, что нескольким неевреям будет позволено стать членами клуба.

Тоби всегда сидел за «комедиантским» столом, где собирались голливудские острословы, чтобы обменяться анекдотами и померяться остроумием. Но сегодня у Темпла на уме было совсем другое. Он повел Клифтона к угловому столику.

— Мне нужен твой совет, Клиф, — взволнованно сказал Тоби.

Маленький агент взглянул на него снизу вверх с удивлением. Давно уже Тоби не просил у него совета.

— Слушаю тебя, мой мальчик.

— Это все та девчонка, — начал Тоби и Клифтон мгновенно понял, о чем пойдет речь. Полгорода уже знало эту историю. Это был самый забавный анекдот в Голливуде. Один из фельетонистов даже опубликовал материал на эту тему — без упоминания имен. Тоби прочитал его и прокомментировал: «Интересно, кто этот чудак?» Великий любовник попался на крючок к шлюшке, которая спит со всем городом, а его отвергла. Существовал лишь один путь, как справиться с этой ситуацией.

— Джилл Касл, — говорил между тем Тоби, — помнишь ее? Та малышка, которая играла в шоу?

— А, да-да, очень привлекательная девочка. И в чем проблема?

— Я и сам, черт побери, не знаю, — признался Тоби. — Похоже, что у нее на меня какой-то зуб. Каждый раз, когда я предлагаю ей встретиться, она мне отказывает. От этого я чувствую себя каким-то ковырятелем навоза из Айовы.

Клифтон решил рискнуть.

— Ну, так перестань предлагать ей это.

— В том-то и штука, дружище. Не могу. Говоря строго между нами и моим пенисом, я никогда в жизни так не хотел ни одной бабы. Он смущенно улыбнулся и добавил:

— Наваждение какое-то. Ты ведь кое-что смыслишь в этой жизни, Клиф. Что мне делать?

В какой-то момент Клифтон почувствовал соблазн рассказать Тоби правду. Но он не мог объявить ему, что девушка его мечты спит со всеми помощниками режиссеров за одну эпизодическую роль. Не мог, если хотел сохранить Тоби в качестве клиента.

— У меня есть идея, — сказал Клифтон. — Она серьезно относится к своей профессии актрисы?

— Да. Она стремится сделать карьеру.

— Ладно. Тогда сделай ей такое приглашение, которое она будет вынуждена принять.

— Что ты имеешь в виду?

— Организуй у себя дома прием.

— Я тебе только что сказал, что она не…

— Дай мне закончить. Пригласи руководителей студий, продюсеров, режиссеров — людей, которые могут быть ей чем-то полезны. Если она действительно хочет стать актрисой, она будет умирать от желания познакомиться с ними.

Тоби набрал ее номер.

— Привет, Джилл.

— Кто говорит?

Его голос знает вся страна, а она спрашивает, кто говорит!

— Это Тоби. Тоби Темпл.

— А-а!

Этот звук мог означать что угодно!

— Слушай, Джилл, я устраиваю небольшой обед у себя дома в среду вечером на будущей неделе и…

Он услышал, что она уже начала отказываться, и торопливо продолжал:

— Будет Сэм Уинтерс, возглавляющий «Пан-Пасифик», еще несколько руководителей других студий, кое-кто из продюсеров и режиссеров. Я подумал, что будет неплохо, если ты с ними познакомишься. Ты свободна?

После едва заметной паузы Джилл Касл сказала:

— В среду вечером? Да, я свободна. Спасибо, Тоби.

И ни один из них не знал, что они назначают свидание в преисподней.

На террасе играл оркестр, и официанты в ливреях разносили подносы с закусками и бокалами шампанского.

Когда, опоздав на сорок пять минут, приехала Джилл, Тоби с некоторым трепетом поспешил встретить ее у входа. На ней было простое белое шелковое платье, а ее черные волосы мягко спадали ей на плечи. Она выглядела восхитительно. Тоби не мог оторвать от нее глаз. Джилл знала, что выглядит прекрасно. Она вымыла и тщательно уложила волосы и много времени потратила на косметику.

— Здесь очень много людей, с которыми я хочу тебя познакомить.

Тоби взял Джилл за руку и повел через большой приемный зал в парадную гостиную. Джилл остановилась в дверях, рассматривая гостей. Почти все эти лица были ей знакомы. Она видела их на обложках журналов «Тайм», «Лайф», «Ньюсуик», «Пари Матч» или же на экране. Здесь были те, кто создает кино. Джилл воображала этот момент тысячу раз, представляя себя рядом с этими людьми, как она разговаривала с ними. Теперь, когда ее мечты стали явью, ей трудно было поверить, что это действительно происходит.

Тоби протягивал ей бокал с шампанским. Он взял ее под руку и подвел к человеку, стоящему в центре группы людей.

— Сэм, я хочу познакомить тебя с Джилл Касл.

Сэм обернулся.

— Здравствуйте, Джилл Касл, — приветливо сказал он.

— Джилл, это Сэм Уинтерс, главный Индеец на «Пан-Пасифик».

— Я знаю, кто такой мистер Уинтерс, — улыбнулась Джилл.

— Джилл — актриса, Сэм, чертовски способная актриса. Ты мог бы с ней поработать. Это придаст немного классности твоему заведению.

— Буду иметь это в виду, — вежливо ответил Сэм.

Тоби крепче сжал руку Джилл.

— Пошли, детка, — сказал он. — Я хочу всех познакомить с тобой.

До конца вечера Джилл познакомилась с тремя руководителями студий, с полдюжиной известных продюсеров, тремя режиссерами, несколькими сценаристами, журналистами, ведущими рубрики в газетах и на телевидении, и с десятком кинозвезд. За обедом Джилл сидела справа от Тоби. Она прислушивалась ко всем разговорам, впервые наслаждаясь чувством причастности к этому миру изнутри.

— …беда с этими эпическими лентами состоит в том, что провал одной из них может стереть с лица земли всю студию. «Фокс» висит на волоске в ожидании того, что даст «Клеопатра».

— …ты уже видел новый фильм Билли Уайладера? Это феноменально!

— Да? Он мне больше нравился, когда работал с Брэкетом. У Брэкета класс!

— А у Билли талант!

— …ну, я послал Пеку на прошлой неделе детективный сценарий, и он от него в восторге. Сказал, что даст определенный ответ через день-два.

— …я получила это приглашение познакомиться с новым гуру по имени Криши Прамананада. И представляешь, дорогая, оказалось, что мы уже знакомы: я была у него на bar mitzvah (праздник совершеннолетия у еврейских мальчиков (ивр.)).

— …Если делаешь картину за два, то проблема состоит в том, что, пока получишь монтажную копию, окажется, что инфляция и эти проклятые профсоюзы, уже подняли ее до трех или четырех.

«Миллионов! — взволнованно подумала Джилл. — Три или четыре миллиона». Она вспомнила бесконечные разговоры в заведении Шваба, где цепляющиеся за жизнь «уцелевшие» жадно собирают друг от друга крупицы информации о том, что делается на студиях. Люди, сидевшие сейчас за этим столом, и есть настоящие «уцелевшие» — те, по чьей воле вершилось все в Голливуде.

Это… люди, которые держали двери закрытыми для нее, которые отказывались дать ей шанс. Любой из сидящих за столом мог бы помочь ей, мог бы изменить ее жизнь, но ни у кого из них не нашлось и пяти минут для Джилл Касл. Она посмотрела через стол на продюсера, который стал героем дня благодаря новой большой музыкальной кинокартине. Он отказался даже поговорить с Джилл.

На дальнем конце стола знаменитый комедийный режиссер оживленно болтал со звездой, играющей в его последнем фильме. Он отказался принять Джилл.

Сэм Уинтерс разговаривал с управляющим другой студией. Джилл послала Уинтерсу телеграмму с просьбой посмотреть на ее игру в одном телевизионном шоу. Он даже не потрудился ответить.

Они заплатят за все обиды и оскорбления, они и все остальные в этом городе, кто так отвратительно поступил с ней. Сейчас она ничего не значила для этих людей, но будет значить. О да! Когда-нибудь это произойдет!

Пища была восхитительная, но Джилл так была занята своими мыслями, что не замечала, что именно она ест. Когда обед подошел к концу, Тоби поднялся и сказал:

— Эй! Нам лучше поторопиться, а то кино начнут без нас.

Держа Джилл под руку, он повел всех в большую комнату, где они должны были смотреть фильм.

Комната была обставлена так, что шестьдесят человек могли смотреть кино, удобно расположившись на диванах и в креслах. По одну сторону от входа стоял сервировочный столик с конфетами, по другую — машина для приготовления попкорна.

Тоби сел рядом с Джилл. Она чувствовала, что на протяжении всего фильма он больше смотрел на нее, чем на экран. Когда фильм закончился и загорелся свет, подали кофе с пирожными. Полчаса спустя гости стали разъезжаться. У большинства были ранние вызовы в студию.

Тоби стоял у парадной двери, прощаясь с Сэмом Уинтерсом, когда появилась уже одетая в пальто Джилл.

— Ты куда собралась?! — растерялся Тоби. — Я отвезу тебя домой.

— Я с машиной, — с милой улыбкой ответила Джилл. — Благодарю за чудесный вечер, Тоби.

И уехала.

Тоби стоял и смотрел, как она уезжает, не веря своим глазам. У него были упоительные планы на остаток вечера. Он собирался повести Джилл наверх, в спальню, и… Он даже выбрал записи, которые хотел поставить! «Любая из присутствовавших сегодня здесь женщин была бы счастлива прыгнуть ко мне в постель, — подумал Тоби. — К тому же это звезды, а не какая-то там бессловесная статистка. Просто Джилл Касл, черт бы ее побрал, слишком глупа и не понимает, от чего воротит нос! Что ж решено, с ней покончено!» Этот урок Тоби усвоил.

Он никогда больше не заговорит с Джилл.

Тоби позвонил Джилл на следующее утро в девять часов и в ответ услышал магнитофонную запись. «Здравствуйте, это Джилл Касл. Извините, что меня сейчас нет дома. Оставьте, пожалуйста, ваше имя и номер телефона, и я позвоню вам, когда вернусь. Просьба подождать сигнала. Спасибо». Послышался резкий гудок.

Тоби стоял, сжимая в руке трубку, потом бросил ее, не оставив никакого сообщения. Проклятье! Не хватало еще разговаривать с каким-то механическим голосом. Через минуту он снова набрал номер. Выслушав запись, он начал говорить: «У тебя самый чудненький ответчик во всем городе. Хорошо бы запаковать его в коробочку. Я обычно не перезваниваю девушкам, которые убегают сразу после еды, но в твоем случае я решил сделать исключение. Как ты насчет обеда се…» Телефон отключился. Он слишком длинно говорил, и проклятая лента кончилась. Он замер, не зная, что дальше делать, и чувствуя себя дураком. Его бесила необходимость звонить еще раз, но он все-таки набрал номер по третьему заходу и сказал: «Так я говорил до того, как раввин обрезал меня, как ты насчет обеда сегодня? Буду ждать твоего звонка». Он оставил свой телефон и повесил трубку.

Тоби ждал весь день, не находя себе места, но она так и не позвонила. Около семи часов он подумал: «Ну и пошла ты к черту! Это был твой последний шанс, детка». И на этот раз все решено окончательно. Он достал свою телефонную книжку и стал ее листать. Но не нашел ни одного номера, по которому ему сейчас хотелось бы позвонить.

Глава 26

Это была самая большая и сложная роль в жизни Джилл.

Она не могла себе представить, почему Тоби так гонялся за ней, когда мог иметь любую женщину в Голливуде, да причина и не имела для нее значения. Важен сам факт. Несколько дней Джилл не могла думать ни о чем другом, кроме званного обеда, и о том, как все гости, все эти важные люди, стремились угодить Тоби. Они для него готовы были сделать все, что угодно. Джилл надо было найти какой-то способ заставить Тоби делать все, что угодно ей. Она понимала, что действовать придется очень умно. Тоби был известен тем, что, переспав с женщиной, тут же терял к ней интерес. Его увлекала сама погоня, само преследование. Джилл много думала о Тоби и о том, как себя с ним держать.

Он звонил ей каждый день, но прошла неделя, прежде чем она согласилась пообедать с ним еще раз. Тоби пришел в такое эйфорическое состояние, что оно стало предметом обсуждения среди участников шоу и технического персонала.

— Если бы существовал такой зверь, как любовь, — признался Тоби Клифтону, — то я подумал бы, что влюблен. Каждый раз, когда я думаю о Джилл, у меня случается эрекция.

Он ухмыльнулся и добавил:

— А когда у меня случается эрекция, это все равно что вывесить доску объявлений на Голливудском бульваре.

Вечером в день их первого свидания Тоби заехал за Джилл к ней домой и сказал:

— У нас заказан столик в «Чейзене».

Он был уверен, что доставит ей удовольствие.

— Да? — В голосе Джилл слышалась нотка разочарования.

Он похлопал глазами.

— Есть какое-то другое место, куда ты предпочла бы пойти?

Был субботний вечер, но Тоби знал, что сможет получить столик где угодно — в «Перино», «Амбассадоре», «Дерби».

— Скажи, куда ты хочешь?

Джилл помолчала в нерешительности, потом сказала:

— Вы будете смеяться.

— Нет, не буду.

— К Томми.

Возле бассейна Клифтон Лоуренс смотрел, как один из Маков делает Тоби массаж.

— Ты ни за что не поверишь, — восторженно рассказывал Тоби. — Мы двадцать минут стояли в очереди перед этим заведением, где кормят гамбургерами. И знаешь, где находится эта чертова дыра? В центре Лос-Анджелеса. Центр Лос-Анджелеса посещают только «мокрые спины» (нелегальные иммигранты из Мексики, переплывающие р. Рио-Гранде). Она чокнутая. Я готов был потратить на нее сотню долларов, с французским шампанским и всем прочим, а обошелся мне вечер в два доллара сорок центов. Я хотел повести ее потом в «Пип». Сказать, что мы делали вместо этого? Мы гуляли по пляжу в Санта-Монике. В мои «гуччи» набился песок. Никто не расхаживает ночью по пляжу. Могут напасть аквалангисты.

Он восхищенно покачал головой.

— Джилл Касл… Ты веришь, что такое бывает?

— Нет, — сухо сказал Клифтон.

— Она не захотела зайти ко мне и выпить по маленькой на сон грядущий, вот я и подумал, что заберусь в постель у нее дома, правильно?

— Правильно.

— Неправильно. Она даже не впускает меня в дверь. Целует меня в щечку, и я отправляюсь домой один. Ну, какая это к черту ночь разгула для «Чарли-суперзвезды»?

— Ты собираешься после этого продолжать с ней видеться?

— Ты сбрендил или что? Можешь закладывать свою драгоценную задницу, что собираюсь!

После этого Тоби и Джилл стали встречаться почти каждый вечер. Когда Джилл говорила Тоби, что не может с ним увидеться, потому что занята или у нее ранний вызов в студию, Тоби приходил в отчаяние. Он звонил Джилл по десять раз в день.

Он водил ее в самые шикарные рестораны и самые аристократические клубы в городе. В свою очередь Джилл водила его по променадам на пляжах Санта-Моники, в гостиницу «Транкас Инн», в небольшой французский семейный ресторанчик под названием «Тэкс», в «Папа де Карлос» и другие малоизвестные места, о которых знает пытающаяся пробить себе дорогу актриса без денег. Тоби было все равно куда идти, лишь бы Джилл находилась рядом.

Наконец-то в жизни Тоби появился человек, общение с которым избавило его от чувства одиночества.

Теперь Тоби почти боялся, что если переспит с Джилл, то все очарование исчезнет. И все же он желал ее так, как никогда еще не желал ни одной женщины в жизни. Однажды в конце вечера, когда Джилл попрощалась с ним легким поцелуем, Тоби просунул руку ей между ног и сказал:

— Господи, Джилл, я спячу, если ты не будешь моей.

Она отстранилась и холодно произнесла:

— Если это все, что тебе нужно, ты можешь это купить где угодно в городе за двадцать долларов.

И захлопнула дверь у него перед носом. После этого она дрожа прислонилась к двери, боясь, что зашла слишком далеко. Она не сомкнула глаз всю ночь от этих тревожных мыслей.

На следующий день Тоби прислал ей бриллиантовый браслет, и Джилл поняла, что все в порядке. Она вернула браслет с тщательно обдуманной запиской. «Все равно спасибо. Ты заставляешь меня чувствовать себя ужасно красивой».

— Я заплатил за него три тысячи, — с гордостью сказал Тоби Клифтону, — а она отослала его обратно!

Тот недоверчиво покачал головой.

— Что ты думаешь о такой девушке?

Клифтон мог бы рассказать ему все, что думает, но ограничился тем, что произнес:

— Она, во всяком случае, необычна, мой мальчик.

— Необычна! — воскликнул Тоби. — Все до одной бабенки в этом городе только и ждут, как бы заграбастать все, до чего могут дотянуться своими потными ручонками. Джилл первая девушка из всех, кого я встречал, которой материальные вещи до лампочки. Разве я виноват, что схожу по ней с ума?

— Нет, — сказал Клифтон. Но он начал беспокоиться. Он знал про Джилл все и спрашивал себя, не зря ли он до сих пор молчал.

— Я не буду возражать, если ты захочешь взять Джилл в качестве клиентки, — сказал Тоби Клифтону. — Держу пари, что из нее может получиться настоящая кинозвезда.

Клифтон парировал этот удар ловко и в то же время твердо.

— Нет, Тоби, спасибо. Одной суперзвезды мне вполне достаточно.

Он засмеялся.

В тот вечер Тоби передал эти слова Джилл.

После неудачной попытки Тоби тщательно избегал заговаривать с Джилл о совместном пребывании в постели. В сущности, Тоби гордился Джилл потому, что она ему отказывала. Все другие девицы, с которыми он имел дело, были просто подстилки. Джилл не такая. Когда Тоби делал что-то, что Джилл считала неподобающим, она ему так и говорила. Однажды Тоби словесно высек кого-то, кто приставал к нему, выпрашивая автограф. Позже Джилл сказала: «Смешно бывает тогда, когда ты демонстрируешь свой сарказм на сцене, Тоби. А сейчас ты просто обидел человека».

Тоби пошел к тому человеку и извинился.

Джилл намекнула, что, по ее мнению, пить так много Тоби вредно. Он уменьшил потребление спиртного. Стоило ей случайно обронить небольшое критическое замечание в связи с его одеждой, как он переменил портных. Тоби позволял Джилл говорить такие вещи, которых он не потерпел бы ни от кого другого во всем мире. Никто и никогда не осмеливался командовать им или критиковать его.

Кроме матери, конечно.

Джилл отказывалась принимать от Тоби деньги или дорогие подарки, но он знал, что у нее не может быть много денег, и ее мужественное поведение заставляло Тоби еще больше восхищаться ею. Однажды вечером в квартире Джилл, ожидая, когда она закончит переодеваться к обеду, Тоби заметил в гостиной пачку счетов. Он сунул их в карман, а на следующий день распорядился, чтобы Клифтон их оплатил. Тоби почувствовал, будто одержал какую-то победу. Но ему хотелось сделать для Джилл что-то значительное, что-то важное.

И вдруг он понял, что это должно быть.

Сэм, я собираюсь оказать тебе большую услугу!

«Бойтесь звезд, дары приносящих», — поморщившись, подумал Сэм Уинтерс.

— Ты с ног сбился в поисках девушки для картины Келлера, так? — спросил Тоби. — Так вот, я нашел ее тебе.

— Я знаю ее? — спросил Сэм.

— Ты познакомился с ней у меня. Джилл Касл.

Сэм помнил Джилл. Красивое лицо, шикарная фигура, прекрасные волосы. Но слишком стара, чтобы играть роль девочки-подростка в фильме Келлера. Но если Тоби хочет, чтобы она попробовалась на эту роль, Сэм сделает ему такое одолжение.

— Пришли ее ко мне сегодня во второй половине дня, — сказал он.

Сэм позаботился о том, чтобы проба Джилл Касл была тщательно подготовлена. Ей дали одного из лучших операторов студии, а режиссуру взял на себя сам Келлер.

Сэм просмотрел отснятый материал на следующий день. Как он и предполагал, Джилл была слишком взрослой для роли юной девушки. В остальном она смотрелась неплохо. Ей недоставало лишь харизмы — того волшебного обаяния, которое должен излучать экран.

Он позвонил Тоби Темплу.

— Сегодня утром я просмотрел пробу Джилл, Тоби. Она фотогенична и умеет читать, но на главные роли не потянет. Она может хорошо зарабатывать, играя второстепенные роли, но если ей хочется непременно стать кинозвездой, то я думаю, что она ошиблась в выборе рода занятий.

Тоби заехал за Джилл, чтобы повезти ее на обед, который устраивали в честь знаменитого английского режиссера, только что приехавшего в Голливуд. Джилл заранее предвкушала ожидавшее ее удовольствие.

Она открыла Тоби дверь и, как только он вошел, в ту же секунду поняла, что у него плохие новости.

— Ты что-то слышал о результатах моей пробы! — догадалась она.

Он нехотя кивнул.

— Я говорил с Сэмом Уинтерсом.

Он пересказал ей слова Сэма, стараясь смягчить удар.

Джилл стояла и слушала, не говоря ни слова. Она была так уверена. Роль казалась такой подходящей именно для нее. Неожиданно в памяти всплыл золотой кубок в витрине универсального магазина. Желание обладать и потеря причинили тогда маленькой девочке столько страданий! Сейчас Джилл испытывала то же самое чувство отчаяния.

Тоби между тем говорил:

— Послушай, детка, не расстраивайся из-за этого. Уинтерс сам не знает, что говорит.

В том-то и дело, что знает! Ей не суждено стать кинозвездой. Все переживания, и боль, и надежда были напрасны! Все происходит так, будто права была ее мать, и сейчас мстительный Бог наказывает Джилл неизвестно за что. Она словно слышит истошный вопль проповедника: «Вы видите эту маленькую девочку? Она будет гореть в Аду за свои грехи, если всей душой не предастся Богу и не раскается». Джилл приехала в этот город с любовью и надеждой, а город унизил ее.

Ее охватило невыносимое отчаяние, и она даже не поняла, что плачет, пока не почувствовала себя в объятиях Тоби.

— Ш-ш! Ничего страшного не случилось, — ласково произнес он, и от нежности, с какой это было сказано, она разрыдалась еще горше.

Тоби успокаивал ее, неожиданно для себя она стала рассказывать ему о том, как умер ее отец, когда она родилась, и о золотом кубке, и о трясунах, и о головных болях, и о кошмарных ночах, когда она ждала, что вот-вот Бог поразит ее насмерть. Она рассказывала ему о бесконечной колее безрадостной случайной работы, на которую она нанималась, чтобы стать актрисой, и о цепочке неудач. Какой-то глубинный инстинкт уберег ее от упоминания о мужчинах, которые у нее были. И, хотя она с самого начала вела с Тоби расчетливую игру, сейчас ей было не до притворства. Именно в этот момент своей абсолютной уязвимости она и дотянулась до его души. В глубине ее она тронула струну, которой до нее никто еще не касался.

Он вынул из кармана свой носовой платок и вытер ей слезы.

— Эй! Если ты думаешь, что только тебе пришлось несладко, то послушай, что я тебе расскажу. Мой старик был мясником и…

Они проговорили до трех часов ночи. Впервые в жизни Тоби разговаривал с женщиной как с человеком, понимал ее. Да и неудивительно: ведь у них столько общего!

То, что началось как ласковое сочувствие и утешение, постепенно превратилось в чувственное, животное желание. Они жадно целовались, и он крепко прижимал ее к себе. Джилл ощущала, как давит на нее его мужское естество. Он нужен ей, и он раздевает ее, и она помогает раздеваться ему, и вот он стоит нагой рядом с ней в темноте, и их неудержимо толкает друг к другу какая-то неведомая сила. Они опустились на пол. Тоби вошел в нее, она застонала от его огромности, и он хотел отстраниться. Но она с силой вцепилась в него и притянула к себе еще ближе. И тогда он стал любить ее, наполняя, завершая ее, делая ее целой. Любовь была нежной и ласковой, но быстро разгоралась и стала неистовой и требовательной, и внезапно будто рухнула плотина, это был уже экстаз, восторженное упоение, неосознанное животное совокупление, и Джилл пронзительно кричала: «Люби меня, Тоби! Люби, люби меня!» Удары его тела отдавались на ней, в ней, были частью ее, и два тела стали одним.

Они любили друг друга всю ночь, и говорили, и смеялись, и было так, словно они принадлежали друг другу всегда.

Если раньше Тоби думал, что любит Джилл, то сейчас он просто сходил по ней с ума. Они лежали в постели, и он обнимал ее, оберегая, и думал изумленно: «Так вот что такое любовь!» Он повернул голову и посмотрел на нее. Она была такой теплой, растрепанной и такой прекрасной, что дух захватывало, и он никогда еще никого так сильно не любил.

— Я хочу на тебе жениться, — твердо произнес он.

Это была самая естественная вещь на свете.

Она крепко прижалась к нему и сказала:

— Да, да, Тоби!

Она любит его и выйдет за него замуж.

И лишь много часов спустя Джилл вспомнила, с чего это все началось. Ей нужно было могущество Тоби. Она хотела отплатить всем этим людям, которые пользовались ею, причиняли ей боль, унижали ее. Джилл хотела отомстить.

Теперь она это сделает…

Глава 27

Клифтон Лоуренс был в трудном положении. В какой-то мере, наверное, он сам виноват, позволив делу зайти так далеко. Он сидел за стойкой бара у Тоби, который говорил:

— Я сделал ей предложение сегодня утром, Клиф, и она его приняла. Я чувствую себя шестнадцатилетним парнишкой!

Клифтон старался, чтобы шок не отразился у него на лице. Ему надо быть чрезвычайно осторожным в этом деле. Он знал одно: не мог он позволить этой шлюшке выйти замуж за Тоби Темпла. Как только напечатают объявление о свадьбе, все членоносцы в Голливуде вылезут из щелей и станут говорить, что были первыми в этой очереди. Просто чудо какое-то, что Тоби ничего не узнал про Джилл до сих пор, но вечно скрывать это от него не удастся. Когда Тоби узнает правду, начнется смертоубийство. Он набросится на всех окружающих, на всех, кто допустил, чтобы с ним случилось такое, и Клифтон Лоуренс будет первым, на кого обрушится гнев Тоби. Нет, Клифтон не мог позволить этому браку состояться. Он хотел было сказать, что Тоби на двадцать лет старше Джилл, но сдержался. Он посмотрел на него и осторожно произнес:

— Может, не стоит все делать в такой спешке. Для того, чтобы как следует узнать человека, надо немало времени. Ты ведь можешь и переду…

Тоби отмахнулся.

— Ты будешь моим шафером. Как думаешь, где лучше справлять свадьбу — здесь или в Вегасе?

Клифтон понял, что зря старается. Есть только один способ предотвратить эту катастрофу. Надо каким-то образом остановить Джилл.

Во второй половине дня Клифтон позвонил Джилл и попросил ее прийти к нему в офис. Она появилась, опоздав на час, подставила ему щеку для поцелуя, присела на край дивана и сказала:

— У меня мало времени. Я встречаюсь с Тоби.

— Это дело не займет много времени.

Клифтон изучающе смотрел на нее. Джилл разительно изменилась. Она почти совсем не была похожа на ту девушку, с которой он познакомился несколько месяцев назад. Сейчас в ней чувствовалась уверенность в себе, почти самоуверенность, которой раньше не замечалось. Что ж, ему уже приходилось иметь дело с особами такого рода.

— Джилл, я не собираюсь ходить вокруг да около. Вы противопоказаны Тоби! Я хочу, чтобы вы уехали из Голливуда.

Из ящика стола он вынул белый конверт.

— Здесь пять тысяч долларов наличными. Этого достаточно, чтобы вы могли уехать, куда захотите.

С минуту Джилл изумленно смотрела на него, потом откинулась назад и рассмеялась.

— Я не шучу, — рассердился Клифтон Лоуренс. — Вы думаете, Тоби женился бы на вас, если бы узнал, что вы спали со всем городом?

С минуту она рассматривала Клифтона. Ей хотелось сказать ему, что это он виноват во всем, что с ней произошло. Он и все другие власть имущие, которые отказывались дать ей шанс. Они заставили ее платить своим телом, своей гордостью, своей душой. Но она знала, что никак не сможет заставить его это понять. Он пытается блефовать. Клифтон не осмелится рассказать про нее Тоби: это будет слово Лоуренса против ее слова.

Джилл поднялась и вышла из кабинета.

Часом позже Клифтону позвонил Тоби.

Лоуренс никогда не слышал, чтобы голос Тоби звучал так взволнованно.

— Не знаю, что ты там сказал Джилл, дружище, но я должен отдать тебе должное: она не может ждать. Мы выезжаем в Лас-Вегас, чтобы пожениться!

Реактивный самолет «Лир» находился в тридцати пяти милях от Лос-Анджелеского международного аэропорта, летя со скоростью 25 узлов. Дэвид Кенион связался с диспетчерской и дал свои координаты.

У него было прекрасное настроение. Он летел к Джилл.

Сисси оправилась от большинства травм, полученных в автомобильной катастрофе, но лицо ее было сильно порезано. Дэвид отправил ее к бразильскому доктору, лучшему в мире хирургу по пластическим операциям. Она пробыла там шесть недель и все это время писала ему письма с восторженными похвалами доктору.

Двадцать четыре часа назад Сисси позвонила Дэвиду и сказала, что не вернется. Она влюбилась.

Дэвид не мог поверить своему везению.

— Это… это замечательно, — с трудом выдавил он из себя. — Желаю счастья тебе и доктору.

— О, это не доктор, — ответила Сисси. — Это один человек, которому принадлежит здесь небольшая плантация. Внешне он — точная твоя копия, Дэвид. От тебя отличается лишь тем, что любит меня.

Треск в наушниках прервал его мысли.

— «Лир 3 Альфа Папа», говорит диспетчерская подхода, Лос-Анджелес. Вам разрешен заход на посадку на полосу номер двадцать пять, левую. Вслед за вами будет садиться «Юнайтед» семь ноль седьмой. Когда приземлитесь, выруливайте на стоянку справа от вас.

— Вас понял.

Дэвид начал снижаться, и у него заколотилось сердце. Он найдет Джилл, скажет, что любит ее по-прежнему, и будет просить ее выйти за него замуж.

Он шел через зал аэропорта мимо газетного киоска и увидел заголовок:

ТОБИ ТЕМПЛ ЖЕНИТСЯ НА АКТРИСЕ.

Он дважды перечитал текст, потом повернулся и пошел в бар.

Он не просыхал три дня, а потом улетел обратно в Техас.

Глава 28

Это был волшебный медовый месяц. На частном самолете Тоби и Джилл прилетели в Лас-Гадас и гостили там у Патино на их сказочном курорте, сделанном из мексиканских джунглей и пляжа. Новобрачным отвели отдельную виллу, окруженную зарослями кактусов, гибискуса и ярко цветущей бугенвиллеи, где им всю ночь пели экзотические птицы. Они провели там десять дней, наслаждаясь природой, катаясь на яхте и посещая устраиваемые в их честь праздники. Они ели восхитительную пищу в «Легаспи», приготовленную поварами-гурманами, и плавали в пресных водоемах. Джилл делала покупки в изысканных бутиках на Плазе.

Из Мехико они полетели в Биарриц, где остановились в «Отель дю Палэ», причудливом дворце, который Наполеон III построил для императрицы Эжени. Новобрачные играли в казино, смотрели корриду, рыбачили и всю ночь наслаждались любовью.

От Бискайского побережья они двинулись на восток, в Гштад, расположенный на высоте трех с половиной тысяч футов над уровнем моря, в Бернских Альпах. Они совершали воздушные экскурсии, пролетая над Монбланом и Маттерхорном. Они спускались на лыжах по сверкающим белым склонам, катались на санях, запряженных собаками, ходили на вечеринки, танцевали. Тоби никогда еще не был так счастлив. Он нашел женщину, которая сделал его жизнь полной. Он больше не был одинок.

Тоби не стал бы возражать, если бы их медовый месяц продолжался до конца, но Джилл не терпелось вернуться домой. Ее совершенно не интересовали ни эти места, ни эти люди. Она чувствовала себя как только что коронованная королева, которую держат вдали от подвластной ей страны. Джилл Касл страстно желала вернуться в Голливуд.

Миссис Тоби Темпл надо было свести кое-какие счеты.

Книга III

Глава 29

У неудачи свой особый запах. Что-то вроде неотвязной миазматической вони. Как собаки могут учуять запах страха в человеке, так люди чувствуют, когда человек «катится вниз».

Особенно в Голливуде.

В кинобизнесе все до одного знали, что с Клифтоном Лоуренсом все кончено! Знали еще до того, как он сам это понял.

Клифтон не получал никаких известий от Тоби и Джилл в течение недели, которая прошла с тех пор, как они вернулись из свадебного путешествия. Он послал им дорогой подарок и три раза пытался застать их по телефону, но все напрасно: его игнорировали. Джилл… Каким-то образом ей удалось восстановить Тоби против него. Клифтон понимал, что ему придется с ней помириться. Они с Тоби слишком много значили друг для друга, чтобы позволить кому-то встать между ними.

Клифтон приехал к ним домой утром в тот день, когда у Тоби была работа в студии. Джилл увидела, как он идет по подъездной аллее, и открыла ему дверь. Она выглядела потрясающе, и Клифтон сказал ей об этом. Джилл приняла его дружески. Они сидели в саду, пили кофе, и Джилл рассказывала ему о свадебном путешествии и о тех местах, где они с Тоби побывали.

— Извини, что Тоби не перезвонил тебе, Клиф. Ты не можешь себе представить, какая тут все это время суета, — вежливо сказала она.

Джилл улыбнулась извиняющейся улыбкой, и Клифтон решил, что был не прав по отношению к ней. Она не стала его врагом.

— Я хотел бы начать все сначала и чтобы мы стали друзьями, — предложил он.

— Спасибо, Клиф. Я бы тоже этого хотела.

Клифтон почувствовал безмерное облегчение.

— Я хочу устроить обед в вашу с Тоби честь. Закажу отдельный зал в «Бистро». Через неделю, считая от субботы. Смокинги, сто самых близких ваших друзей. Ну как?

— Чудесно! Тоби будет рад.

Джилл выждала до второй половины того дня, когда должен был состояться обед, потом позвонила и сказала:

— Прости, Клиф. Боюсь, что я никак не смогу быть сегодня вечером. Я немного устала. Тоби считает, что мне лучше посидеть дома и отдохнуть.

Клифтон постарался не выдать своих чувств.

— Очень жаль, Джилл, но я понимаю. Тоби ведь сможет прийти, да?

Он услышал в трубке, как она вздохнула.

— Боюсь, что нет, дорогой. Он без меня никуда не ходит. Но все равно, желаю тебе приятного вечера.

И она повесила трубку.

Отменять обед было слишком поздно. Счет составил три тысячи долларов. Но Клифтону он обошелся гораздо дороже этих денег. К нему не пришел его почетный гость, его единственный клиент, и все, кто там был — управляющие студиями, кинозвезды, режиссеры, все, кто что-то значил в Голливуде, — это чувствовали. Клифтон попытался скрыть истинную причину отсутствия дорогого гостя, объяснив, что Тоби не совсем здоров. Когда на следующий день он купил номер «Херальд Эгзэминер», то увидел там фотографию мистера и миссис Тоби Темпл, сделанную накануне вечером на стадионе «Доджерс».

Теперь Клифтон Лоуренс понимал, что борется за собственную жизнь. Если Тоби откажется от него, то податься ему будет абсолютно некуда. Ни одно из крупных агентств не возьмет его, потому что он не приведет им клиентов, а мысль о том, чтобы начать все сначала самому, была ему невыносима. Уже слишком поздно! Ему обязательно надо найти способ помириться с Джилл. Он позвонил ей и сказал, что хотел бы приехать поговорить с ней.

— Конечно, — обрадовалась она. — Я только вчера говорила Тоби, что последнее время мы что-то редко стали видеться.

— Я буду у вас через пятнадцать минут, э… — пообещал Клифтон.

Он подошел к шкафчику с напитками и налил себе двойную порцию шотландского виски. Последнее время он стал частенько это делать. Дурная привычка — пить в течение рабочего дня, но кого он обманывает? Какая работа? Он ежедневно получает важные предложения для Тоби, но не может добиться, чтобы Великий человек сел и хотя бы обсудил с ним эти предложения. А ведь когда-то они обговаривали абсолютно все. Он помнит, как им тогда было здорово, какие поездки у них были, какие сборища, какое веселье, какие девушки, как они были близки. Тоби нуждался в нем и рассчитывал на него. А сейчас… Клифтон налил себе еще и с удовольствием заметил, что руки у него не так сильно дрожат.

Когда Клифтон приехал к Темплам, Джилл сидела на террасе и пила кофе. Заметив его, она подняла голову и улыбнулась. «Ты же коммерсант, — сказал себе Клифтон. — Убеди ее!»

— Рада видеть тебя, Клиф. Садись.

— Спасибо, Джилл.

Он сел напротив нее за большой стол из кованого железа и стал ее рассматривать. На ней было белое летнее платье, и контраст с черными волосами и золотистой, загорелой кожей был ошеломляющим. Она казалась очень молодой и — другого слова ему просто почему-то не приходило на ум — невинной. Джилл наблюдала за ним, и глаза ее смотрели ласково и дружелюбно.

— Не хочешь ли чего-нибудь на завтрак, Клиф?

— Нет, спасибо. Я уже давно позавтракал.

— Тоби нет дома.

— Я знаю. Я хотел поговорить с тобой наедине.

— Чем могу быть полезна?

— Прими мои извинения! — с чувством сказал Клифтон. Он никогда в жизни никого ни о чем не умолял, но сейчас ему приходилось это делать. — Мы… я неудачно начал. Может быть, я сам виноват. Наверное, так оно и есть. Тоби так давно был моим клиентом и другом, что я… я хотел уберечь его. Ты можешь это понять?

Джилл кивнула, не сводя с него карих глаз, и сказала:

— Конечно, Клиф.

Он сделал глубокий вздох.

— Не знаю, рассказывал он тебе когда-нибудь эту историю, но старт Тоби дал именно я. Как только я увидел его, так сразу понял, что он станет великим артистом. — Клифтон заметил, что полностью владеет ее вниманием. — В то время у меня было очень много важных клиентов, Джилл. Я от всех отказался, чтобы иметь возможность заниматься исключительно карьерой Тоби.

— Тоби рассказывал мне, как много ты для него сделал, — сказала она.

— Правда? — Ему стало противно от того, как заискивающе это прозвучало.

Джилл улыбнулась.

— Он рассказал мне тот случай, когда он подстроил, будто тебе звонил Сэм Голдуин, и когда ты все равно пошел посмотреть его выступление. Это было так мило с твоей стороны.

Клифтон наклонился вперед и заговорил умоляюще:

— Я не хочу ничем испортить отношения, существующие между мной и Тоби. Мне нужно, чтобы ты была на моей стороне. Я прошу тебя забыть все, что между нами произошло. И простить меня за неуместное вмешательство. Я думал, что оберегаю Тоби. Что ж, я был не прав. Уверен, что с тобой ему будет великолепно.

— Я этого хочу. Очень-очень!

— Если Тоби от меня откажется, то я… я думаю, это меня доконает. Я имею в виду не только деловую сторону. Он и я… Он был мне как сын. Я люблю его. — Клифтон презирал себя за это, но опять заговорил умоляющим тоном: — Пожалуйста, Джилл, ради всего святого… — Он не мог продолжать, у него прервался голос.

Она долго смотрела на него своими глубокими карими глазами, потом протянула ему руку.

— Я не злопамятна, — дружелюбно произнесла Джилл. — Придешь завтра к нам ужинать?

Клифтон глубоко вздохнул, потом счастливо улыбнулся и сказал:

— Спасибо. — Его глаза затуманились слезами. — Я… я этого не забуду. Никогда!

На следующее утро, когда Клифтон явился к себе в офис, там лежало заказное письмо, которым его уведомляли, что услуги его больше не потребуются и что он теперь не уполномочен действовать в качестве агента Тоби Темпла.

Глава 30

Замужество Джилл Касл стало самым потрясающим событием в жизни Голливуда после изобретения кинескопа. В киногороде, где все играли в восхваление платья императора, Джилл работала языком, словно косой. Там, где лесть была повседневной расхожей монетой, Джилл бесстрашно высказывала собственное мнение. У нее рядом был Тоби, и она пользовалась его могуществом, словно дубинкой, атакуя всех высших должностных лиц на студиях. Им никогда еще не приходилось иметь дело ни с кем подобным. Они не осмеливались задевать Джилл, потому что боялись обидеть Тоби. Он был в Голливуде ценностью, приносящей самый высокий доход, он был нужен им, необходим.

Темпл был в зените популярности. Его телевизионное шоу все еще шло на первом месте по еженедельному нильсеновскому рейтингу, фильмы с его участием давали колоссальные кассовые сборы, а когда он выступал в Лас-Вегасе, все казино удваивали свои прибыли. На Тоби Темпла был самый большой спрос во всем шоу-бизнесе. Все хотели заполучить его — для гостевых снимков, альбомов, пластинок, персональных концертов, рекламы товаров, бенефисов, фильмов и еще многого другого.

Самые важные в городе люди лезли из кожи вон, чтобы угодить Тоби. Они быстро поняли, что угодить Тоби можно, угождая Джилл. Она сама стала расписывать все его встречи и организовывать его жизнь таким образом, что в ней находилось место лишь тем, кто получал ее одобрение. Она окружала его непроницаемым барьером, через который разрешалось проходить лишь самым богатым, самым знаменитым и самым могущественным персонам. Она была хранительницей огня. Когда-то бедная польская девушка, она теперь принимала у себя и приглашалась губернаторами, послами, артистами с мировым именем и Президентом Соединенных Штатов. Этот город творил с ней ужасные вещи. Но больше такого никогда не будет. Во всяком случае, пока у нее есть Тоби Темпл.

Хуже всего пришлось тем, кто был занесен в список ненавистных Джилл людей.

Она лежала с Тоби в постели, приводя его в экстаз своими чувственными ласками. Когда Тоби умиротворенно расслабился, она поудобнее устроилась в его объятиях и сказала:

— Милый, я тебе когда-нибудь рассказывала о том времени, когда я искала агента и попала к этой женщине — как же ее звали? — ах, да!.. Роз Даннинг. Она сказала мне, что у нее есть для меня роль, и уселась на кровать, чтобы почитать со мной.

Тоби повернулся и посмотрел на нее, сузив глаза.

— И что произошло?

Джилл усмехнулась.

— Бедная дурочка, я стала читать и вдруг почувствовала, что она щупает меня за ляжку. — Джилл откинула голову и засмеялась. — Я перепугалась до смерти. Никогда в жизни я так быстро не бегала.

Десять дней спустя городской лицензионный комитет навсегда аннулировал лицензию, ранее выданную Роз Даннинг на открытие агентства.

Конец следующей недели Тоби и Джилл проводили в своем доме в Палм-Спрингс. Тоби лежал на массажном столе во внутреннем дворике, на толстом мохнатом полотенце, ватные тампоны защищали его глаза от жгучих лучей солнца, а Джилл делала ему долгий расслабляющий массаж.

— Ты прямо глаза мне открыла на Клифа, — возмущался Тоби. — Он был просто паразит, доил меня. Я слышал, он бегает по городу, ищет, не возьмет ли кто его в компаньоны. Никому он не нужен. Без меня он даже за решетку не может попасть.

Немного помолчав, Джилл сказала:

— Мне жаль Клифа.

— В этом, черт побери, вся и беда с тобой, дорогуша. Ты думаешь не головой, а сердцем. Тебе надо научиться быть пожестче.

Джилл мягко улыбнулась.

— Я ничего не могу с этим поделать. Я такая, какая есть.

Она занялась ногами Тоби, медленно продвигая руки кверху, по направлению к бедрам, легкими, возбуждающими движениями. У него началась эрекция.

— О Господи! — простонал он.

Руки ее двигались еще выше, приближаясь к паху Тоби, и эрекция усилилась. Она просунула руки у него между ногами, подвела их под него, а смазанный кремом палец легко скользнул в анус. Его огромный пенис стал твердо-каменным.

— Скорее, бэби, — проговорил он, задыхаясь, запрыгивай на меня!

Они были в гавани, на борту «Джилл» — большой парусной моторной яхты, которую Тоби для нее купил. Первое телешоу Тоби нового сезона должно было записываться на следующий день.

— Это был самый лучший отпуск за всю мою жизнь, — сказал Тоби. — Так не хочется возвращаться к работе.

— Это шоу такое замечательное, — произнесла Джилл. — Мне так хорошо было работать в нем. Все так мило относились ко мне. — Она секунду помолчала, потом тихо добавила: — Почти все.

— Что ты имеешь в виду? — Голос Тоби прозвучал резко. — Это кто же плохо к тебе относился?

— Никто, милый. Мне не стоило вообще упоминать об этом.

Но под конец она позволила Тоби выпытать у нее это имя, и на следующий день Эдди Берригэн был уволен.

В последующие месяцы Джилл рассказывала Тоби свои маленькие сочинения о других режиссерах, внесенных в ее список, и они последовательно исчезали. Все, кто когда-либо использовал ее, заплатят за это. «Это что-то вроде обряда спаривания с пчелиной маткой, — думала она. — Они все получили удовольствие и теперь должны быть уничтожены».

Она охотилась и на Сэма Уинтерса, человека, который сказал Тоби, что у нее нет таланта. Она ни разу не сказала о нем худого слова, напротив, хвалила его в разговорах с Тоби. Но всегда чуточку больше хвалила других руководителей студий… На других студиях снимали фильмы, которые больше подходили для Тоби… работали режиссеры, которые по-настоящему понимали его. Джилл не забывала добавить, что Сэм Уинтерс, как ей все время кажется, не ценит талант Тоби по достоинству. Вскоре и сам Тоби стал думать точно так же. Теперь, когда рядом не было Клифтона Лоуренса, у Тоби не было никого, с кем он мог бы поговорить, кому мог бы довериться, кроме Джилл. И когда Темпл решил снимать свои фильмы на другой студии, то считал, что эта идея принадлежит ему. Однако Джилл постаралась, чтобы Сэм Уинтерс узнал правду.

Возмездие!

В окружении Темпла были люди, которые считали, что Джилл здесь ненадолго, что она просто временное наваждение, затянувшийся каприз. Поэтому они либо терпели ее, либо относились к ней с едва завуалированным презрением. И это было их ошибкой. Джилл их ликвидировала одного за другим. Она хотела, чтобы рядом не было тех, кто играл важную роль в жизни Тоби или кто мог повлиять на него в ущерб ей. Она добилась, чтобы Тоби сменил адвоката и фирму, которая занималась его связями с прессой, и наняла людей, которых выбрала сама. Она избавилась от трех Маков и окружавших Тоби коммерческих партнеров. Она сменила весь обслуживающий персонал. Это был ее дом, и она была в нем хозяйкой.

Быть приглашенным к Темплам стало в городе вопросом престижа. Если вы среди приглашенных, значит, вы что-то собой представляете. Актеры общались со светскими знаменитостями, губернаторами и главами могущественных корпораций. Пресса всегда находилась в полном составе, и это было дополнительным призом для тех, кому посчастливилось оказаться среди гостей: мало того, что они побывали у Темплов и чудесно провели там время, но еще и всем становилось известно, что они побывали у Темплов и чудесно провели там время.

Когда Темплы не принимали сами, они ходили в гости. Приглашения сыпались на них лавиной. Их приглашали на премьеры, на благотворительные обеды, на политические мероприятия, на церемонии открытия ресторанов и отелей.

Тоби был бы рад посидеть дома вдвоем с Джилл, но ей нравилось везде бывать. Случалось, что им надо было пойти в три или четыре места в один вечер и она тащила Тоби из одного в другое.

— Боже мой, — смеялся Тоби, — тебе бы заведовать отделом общественной жизни у Гроссинджера.

— Я стараюсь для тебя, милый, — отвечала Джилл.

Тоби снимался в фильме на Эм-джи-эм, и график у него был изнурительный. Однажды вечером он вернулся домой поздно, совершенно измотанный, и увидел, что для него приготовлен вечерний костюм.

— Неужели мы опять куда-то идем, бэби? Мы же не посидели дома ни одного вечера за целый год, черт побери!

— У Дэвисов юбилей. Они страшно обидятся, если мы не придем.

Тоби тяжело сел на край кровати.

— А я-то мечтал полежать в горячей ванне и скоротать тихий вечерок. Вдвоем с тобой.

Но Тоби пошел на званный вечер. Ему всегда приходилось быть в форме, находиться в центре внимания, и, черпая новые силы из своего огромного энергетического ресурса, он развлекал гостей так, что все хохотали, и аплодировали, и говорили друг другу, какой Тоби Темпл блестящий комик.

Поздно вечером, лежа в постели, Тоби не мог уснуть: тело его было разбито, но в мыслях он заново прокручивал успехи прошедшего вечера, фразу за фразой, один взрыв смеха за другим. Он чувствовал себя очень счастливым человеком. И все благодаря Джилл.

Мама просто обожала бы ее!

В марте они получили приглашение на Каннский кинофестиваль.

— Нет уж, дудки, — заявил Тоби, когда Джилл показала ему приглашение. — Меня хватит только на то, чтобы доползти до унитаза в собственном туалете. Я устал, родная! Работал так, что вся задница стерлась.

Джерри Гутман, ведавший связями Темпла с общественностью и прессой, сказал Джилл, будто есть неплохой шанс на то, что фильм Тоби получит премию за лучшую киноленту, и его присутствие будет полезным. Он считал, что Тоби надо поехать, это важно.

В последнее время Тоби жаловался на постоянную усталость и бессонницу. На ночь он принимал снотворное, от которого утром чувствовал себя разбитым. В качестве средства, снимающего усталость, Джилл за завтраком давала Тоби бензедрин, чтобы он мог продержаться в течение дня. И вот теперь этот цикл подстегиваний и расслаблений начал на нем сказываться.

— Я уже приняла приглашение, — разочарованно произнесла Джилл, — но это можно переиграть. Ничего сложного, милый!

— Давай поедем в Спрингс на месяц и просто поваляемся на сале.

Она удивленно посмотрела на него:

— На чем?

Он сидел замерев.

— Я хотел сказать «на солнце». Не понимаю, почему у меня вышло «сало».

Она засмеялась.

— Потому что ты смешной. — Джилл сжала его руку. — Так или иначе, Палм-Спрингс звучит чудесно. Мне нравится быть вдвоем с тобой.

— Не понимаю, что со мной творится, — вздохнул Тоби. — Просто нет больше пороху. Старею, наверное.

— Ты никогда не постареешь. Еще меня переживешь.

Он расплылся в улыбке.

— Ты думаешь? Наверно, мой дух будет жить еще долго после того, как я умру. — Он потер затылок и сказал: — Пожалуй, пойду посплю немного. По правде говоря, что-то я себя не особенно хорошо чувствую. Надеюсь, у нас ничего не запланировано на сегодняшний вечер?

— Ничего такого, чего нельзя отложить. Я отпущу прислугу и сама приготовлю сегодня ужин. Будем только мы с тобой.

— Ну, это будет замечательно.

Он смотрел ей вслед и думал: «Господи, я же самый везучий парень на свете!»

Поздним вечером в тот день они лежали в постели. Джилл сделала Тоби горячую ванну и расслабляющий массаж, размяла его уставшие мышцы, мягко сняла напряжение.

— Ух, какая красота, — пробормотал он. — И как это раньше я обходился без тебя?

— Не представляю себе. — Она теснее прижалась к нему. — Тоби, расскажи мне про Каннский кинофестиваль. Я ни на одном еще не была.

— Это просто толпа ловкачей, которые съезжаются со всего мира, чтобы продавать друг другу свои паршивые фильмы. Это самое большое мошенничество в мире.

— Ты так говоришь, что становится интересно!

— Да? Вообще-то это действительно интересно в своем роде. Там полно всяких персонажей. — Он с минуту изучающе смотрел на нее. — Тебе в самом деле хочется поехать на этот идиотский кинофестиваль?

Она быстро покачала головой.

— Нет. Мы поедем в Палм-Спрингс.

— Черт возьми, в Палм-Спрингс мы можем поехать когда угодно.

— Правда, Тоби, это не имеет значения.

Он улыбнулся:

— Знаешь, за что я тебя так безумно люблю? Любая другая женщина стала бы приставать ко мне и проситься на фестиваль. Тебе до смерти хочется поехать, но разве ты говоришь хоть слово? Нет. Ты хочешь поехать со мной в Спрингс. Ты уже аннулировала наше согласие?

— Еще нет, но…

— Не делай этого. Мы едем в Индию. — Его лицо приняло озадаченное выражение. — Я сказал «в Индию»? Я хотел сказать «в Канны».

Когда их самолет приземлился в Орли, Тоби вручили телеграмму. Его отец скончался в клинике. Тоби не успевал вернуться на похороны. Он распорядился, чтобы к клинике пристроили новое крыло и назвали его в честь родителей Тоби Темпла.

В Канне собрался весь мир.

Здесь был Голливуд, и Лондон, и Рим, перемешавшиеся в одной великолепной многоязычной какофонии, снятой в системах «Техниколор» и «Панавижн». Кинематографисты со всего света стекались на французскую Ривьеру с коробками грез под мышкой, с мотками целлулоидной ленты на английском, французском, японском, венгерском и польском языках, которые за одну ночь должны принести им богатство и славу. Яблоку негде было упасть среди профессионалов и любителей, ветеранов и новичков, подающих надежды и сошедших со сцены — и все боролись за престижные награды. Получить премию Каннского кинофестиваля означало деньги в банке; если лауреат не имел контракта на прокат, он мог заключить таковой, если же контракт уже был, то он мог улучшить его условия.

Все отели в Канне были переполнены, а те, кому не досталось места, растеклись вверх и вниз по побережью до Антиба, Болье, Сен-Тропеза и Ментоны. Жители маленьких деревушек смотрели, открыв рот, на всем известные лица, заполнившие их улицы, рестораны и бары.

Все гостиничные номера заказывались за много месяцев вперед, но Тоби Темпл без труда получил большой люкс в «Карлтоне». Где бы Тоби и Джилл не появились, всюду их ждал праздничный прием. Непрерывно щелкали камеры фоторепортеров, и фотографии рассылались по всему миру. «Золотая пара», «король и королева Голливуда». Журналисты брали интервью у Джилл и хотели знать ее мнение обо всем, начиная с французских вин и кончая африканской политикой. Как далеко она ушла от Жозефины Чински из Одессы, штат Техас!

Фильм Тоби не получил премии, но за два дня до закрытия фестиваля жюри объявило, что награждает Тоби Темпла специальной премией за его вклад в эстрадное искусство.

Это был торжественный вечерний прием, и большой банкетный зал отеля «Карлтон» был полон гостей. Джилл сидела за столом на возвышении рядом с Тоби. Она заметила, что он не ест.

— Что с тобой, милый? — встревоженно спросила она.

Тоби покачал головой.

— Наверное, я сегодня перегрелся на солнце. Чувствую себя немного не в своей тарелке.

— Завтра я позабочусь о том, чтобы ты отдохнул.

На утро Джилл запланировала для Тоби интервью «Пари Матч» и лондонской «Таймс», потом официальный завтрак с группой тележурналистов, затем коктейли. Она решила, что отменит все менее важное.

В конце обеда мэр города встал и торжественно произнес: «Дамы и господа, уважаемые гости! Мне выпало большое счастье представить вам человека, чья работа доставляет удовольствие и радость всему миру. Я имею честь вручить ему эту особую медаль в знак нашей любви и благодарности». Он показал всем золотую медаль на ленте и поклонился Тоби: «Мосье Тоби Темпл!» Публика бурно зааплодировала и все, кто находился в банкетном зале, поднялись со своих мест и стоя устроили овацию. Тоби остался сидеть и не пошевелился.

— Встань, — прошептала Джилл.

Тоби медленно встал, он был бледен и покачивался. Секунду постояв, он улыбнулся и пошел к микрофону. На полпути он споткнулся и рухнул на пол, потеряв сознание.

Тоби Темпла перевезли в Париж на транспортном самолете французских ВВС и спешно направили в американский госпиталь, где его поместили в палату интенсивной терапии. К нему вызвали лучших во Франции специалистов, а в это время Джилл сидела в одной из комнат госпиталя и ждала. В течение тридцати шести часов она отказывалась есть, пить и отвечать на бесконечные телефонные звонки со всех частей света.

Она сидела в одиночестве, уставившись на стены, не видя и не слыша окружавшей ее суеты. Мысли ее были сфокусированы на одном: Тоби должен поправиться! Он был ее солнцем, и если солнце погаснет, то тень умрет. Она не могла допустить, чтобы это случилось.

Было пять часов утра, когда главный врач доктор Дюкло вошел в комнату, которую частным образом занимала Джилл, чтобы быть ближе к Тоби.

— Миссис Темпл, боюсь, что нет смысла пытаться смягчить удар. У вашего мужа случился обширный инсульт. По всей вероятности, он никогда уже не сможет ни ходить, ни говорить.

Глава 31

Когда Джилл разрешили наконец войти к Тоби в палату парижского госпиталя, его вид потряс ее. За одну ночь Тоби постарел и высох, словно из него ушли все жизненные соки. Он частично потерял способность двигать руками и ногами и говорить он не мог, а только произносил нечленораздельные звуки.

Через шесть недель врачи позволили перевезти Темпла. Когда Тоби и Джилл прилетели в Калифорнию, на аэродроме их встречала толпа газетчиков и тележурналистов, а также сотни доброжелателей. Болезнь Тоби Темпла стала большой сенсацией. Непрерывно раздавались телефонные звонки от друзей, справлявшихся о здоровье Тоби, о течении болезни. Телевизионные группы пытались проникнуть в дом, чтобы сфотографировать его. Пришли послания от президента и сенаторов и тысячи писем и открыток от почитателей, которые любили Тоби и молились за него.

Но приглашений больше не было. Никто не приходил справиться о самочувствии Джилл, пригласить ее на нешумный обед, прогулку на автомобиле или в кино. Никто во всем Голливуде ни на грош не интересовался Джилл.

Она вызвала личного врача Тоби, доктора Эли Каплана, и тот пригласил двух лучших невропатологов, одного из Медицинского центра Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, а другого из «Джонса Хопкинса». Их диагноз полностью совпадал с вердиктом доктора Дюкло из Парижа.

— Важно понимать, — объяснял Джилл доктор Каплан, — что разум Тоби ни коим образом не поврежден. Он слышит и понимает все, что вы говорите, но его речевые и моторные функции парализованы. Он не может ответить.

— Он… он навсегда останется таким?

Доктор Каплан ответил не сразу.

— Конечно, быть абсолютно уверенным нельзя, но, по нашему мнению, его нервная система слишком сильно повреждена, так что лечение вряд ли принесет ощутимый результат.

— Но наверняка вы не знаете?

— Нет…

Однако Джилл знала.

В дополнение к трем сиделкам, которые круглосуточно ухаживали за Тоби, Джилл договорилась, чтобы каждое утро для занятий с Тоби к ним домой приходил физиотерапевт. Он относил Тоби в бассейн и держал его на руках, осторожно растягивая ему мышцы и связки, пока Тоби делал слабые попытки двигать ногами и руками в теплой воде. Улучшения не было. Через три недели пригласили врача-логопеда. Она приходила на час во второй половине дня и пыталась помочь Тоби вновь научиться говорить, произносить звуки, из которых состоят слова.

Прошло два месяца, но Джилл не видела никаких перемен. Совершенно никаких. Она послала за доктором Капланом.

— Вы должны сделать что-нибудь, чтобы помочь ему, — потребовала она. — Нельзя же оставлять его в таком состоянии.

Он беспомощно посмотрел на нее.

— Мне очень жаль, Джилл. Я пытался объяснить вам…

Еще долго после ухода доктора Каплана Джилл сидела одна в библиотеке. Она чувствовала приближение сильного приступа головной боли, но сейчас было не время думать о себе. Она поднялась наверх.

Тоби сидел в постели, опираясь на подушки, и смотрел в пустоту. При появлении Джилл его синие глаза загорелись. Блестящие и живые, они следили за Джилл, пока она шла к кровати. Когда она подошла и посмотрела на него, его губы шевельнулись и произвели какой-то невнятный звук. Слезы отчаяния показались на его глазах. Джилл вспомнила слова доктора Каплана: «Важно понимать, что его разум никоим образом не поврежден».

Она села на край кровати.

— Тоби, послушай, что я скажу. Ты выберешься из этой кровати! Ты будешь ходить, ты будешь говорить. — Слезы уже катились у него по щекам. — Ты сделаешь это, — твердо произнесла Джилл. — Ты сделаешь это ради меня!

На следующее утро Джилл уволила сиделок, физиотерапевта и логопеда. Услышав эту новость, доктор Каплан поспешил повидать Джилл.

— Я согласен с вами относительно физиотерапевта, Джилл, но сиделки! Надо, чтобы с Тоби кто-то был круглые сутки.

— С ним буду я.

Он покачал головой:

— Вы просто не представляете себе, на что решились. Один человек не может…

— Если вы будете нужны, я вас вызову.

Она отослала его.

Хождение по мукам началось.

Джилл решила попытаться сделать то, что, по уверениям врачей, сделать было невозможно. Когда она первый раз взяла Тоби на руки и посадила в кресло-каталку, то испугалась ощущения его невесомости. Она спустилась с ним вниз на лифте, который был специально установлен, и стала работать с Тоби в бассейне, как это делал физиотерапевт. Но теперь все было иначе. В отличие от врача — осторожного и терпеливого, Джилл была строгой и неумолимой. Когда Тоби пытался показать, что устал и больше не может, Джилл говорила ему:

— Мы еще не закончили. Еще один раз. Ради меня, Тоби.

И заставляла его делать упражнение еще раз.

И еще раз, пока он не начинал беззвучно плакать от безумной усталости.

Во второй половине дня Джилл принималась заново учить Тоби говорить.

— Ооо… ооо.

— Ааа…

— Нет! Ооо. Округли губы, Тоби. Заставь их повиноваться. О-о-о!

— А-а-а…

— Нет, черт побери, нет! Ты будешь говорить! Ну, давай: О-о-о!

И он снова делал попытку.

Каждый вечер, покормив Тоби, Джилл ложилась к нему в постель и обнимала его. Она медленно проводила его неподвижными руками по всему своему телу, по груди и по мягкому углублению между ногами. «Потрогай это, Тоби, — шептала она, — все это твое, милый. Это принадлежит тебе. Я хочу тебя! Я хочу, чтобы ты выздоровел, чтобы мы снова могли заниматься любовью. Я хочу, чтобы ты меня трахал, Тоби!»

Он смотрел на нее своими живыми, блестящими глазами и издавал бессвязные, скулящие звуки.

— Скоро, Тоби, скоро!

Джилл была неутомима. Она уволила прислугу, потому что не хотела ничьего присутствия рядом. С тех пор она сама готовила пищу. Продукты заказывала по телефону и никогда не выходила из дому. Сначала Джилл приходилось то и дело отвечать на телефонные звонки, но скоро они стали редкими, а потом и вовсе прекратились. Бюллетень о состоянии здоровья Тоби Темпла перестал появляться в сводках новостей. Мир знал, что он умирает. Это был лишь вопрос времени.

Но Джилл не собиралась дать Тоби умереть. Если он умрет, то и она умрет вместе с ним.

Дни слились в одну долгую, бесконечную колею тяжелой и нудной работы. Джилл вставала в шесть часов утра. Первым делом она мыла Тоби. Он страдал полным недержанием. Хотя ему вводился катетер и надевалась пеленка, он все-таки умудрялся обделаться за ночь так, что нередко приходилось менять не только пижаму Тоби, но и постельное белье. Запах в спальне стоял почти невыносимый. Джилл наливала в таз теплой воды, брала губку и мягкую тряпку и смывала кал и мочу с тела Тоби. Вымыв, она его насухо вытирала и пудрила, потом брила и причесывала.

— Ну вот. Ты выглядишь красавчиком, Тоби. Посмотрели бы на тебя теперь твои поклонники. Но скоро они тебя увидят! Они будут драться за возможность увидеть тебя. Президент тоже там будет. Все там будут, чтобы увидеть Тоби Темпла.

Потом Джилл готовила Тоби завтрак. Она варила овсяную или манную кашу или делала яичницу — пищу, которой она могла кормить его с ложечки. Она кормила его как младенца, при этом все время с ним разговаривала, обещала, что он обязательно поправится.

— Ты — Тоби Темпл, — повторяла она нараспев. — Все тебя любят, все хотят, чтобы ты вернулся. Твои поклонники ждут тебя, Тоби. Ты должен поправиться — ради них.

И начинался еще один долгий, мучительный день.

Джилл отвозила Тоби к бассейну, где выполняла с ним упражнения. После этого она делала ему массаж и занималась с ним речевой терапией. Потом ей пора было готовить ему ленч, а после ленча все начиналось сначала. Во время всех этих процедур Джилл не переставая говорила Тоби, какой он замечательный и как все его любят. Он — Тоби Темпл, и весь мир с нетерпением ждет его возвращения. Вечером она вынимала один из его альбомов с вырезками и показывала ему.

— Вот тут мы с королевой. Помнишь, как все они приветствовали тебя в тот вечер? И опять так будет. Ты станешь еще лучше, чем тогда, Тоби, еще лучше, чем когда бы то ни было!

Джилл заботливо укрывала его на ночь и совершенно без сил валилась на раскладушку, которую она поставила рядом с его кроватью. Среди ночи ее будили ужасные запахи и звуки, издаваемые опорожняющимся кишечником Тоби. Она с мучительным усилием вставала, подмывала Тоби и меняла ему пеленку. Пока она справлялась с этим, наступало время идти готовить ему завтрак и начинать еще один день.

Еще один — в бесконечной веренице дней.

С каждым днем Джилл давила на Тоби чуть сильнее, подталкивая его чуть дальше. Ее нервы были настолько напряжены, что, если она чувствовала, что Тоби не старается, она била его по лицу.

— Мы им покажем, — свирепо говорила она. — Ты обязательно поправишься!

Джилл была в состоянии физического изнеможения от этой нещадной гонки, которой она себя подвергла, но, когда она ложилась ночью в постель, сон не шел к ней. Слишком много видений проносилось у нее в мозгу, словно сцены из старых фильмов. Вот она и Тоби в окружении толпы репортеров на Каннском фестивале… Президент у них дома в Палм-Спрингс, он говорит Джилл, как она красива… Поклонники, толпящиеся вокруг нее и Тоби на премьере… Золотая пара… Вот Тоби поднимается, чтобы принять медаль, и падает… падает… Она незаметно засыпала.

Иногда Джилл просыпалась от внезапной, резкой головной боли, которая никогда не проходила. Тогда она лежала в темноте, борясь с этой болью, до восхода солнца, а там уже пора было кое-как подниматься.

И все начиналось с самого начала. Казалось, будто она и Тоби — единственные люди, уцелевшие после какого-то давно забытого катаклизма. Ее мир сжался до размеров этого дома, этих комнат, этого человека. Она безжалостно погоняла себя от зари и до поздней ночи.

Она погоняла и Тоби, своего Тоби, заключенного в аду, в мире, где существовала только Джилл, которой он должен слепо повиноваться.

Медленно тащились монотонные и мучительные недели, превращаясь в месяцы. Теперь, завидя идущую к нему Джилл, Тоби начинал плакать, потому что знал, что его ждет наказание. С каждым днем Джилл становилась все неумолимее. Она насильно двигала безвольные, бесполезные конечности Тоби до тех пор, пока это не превращалось для него в непереносимую пытку. Он издавал жуткие булькающие звуки, умоляя ее перестать, но Джилл говорила: «Нет, еще не пора. Надо продолжать, пока ты вновь не станешь человеком, пока мы не покажем им всем!» И она продолжала месить его измотанные мышцы. Тоби был беспомощным младенцем в оболочке взрослого человека, растительным организмом, он был никем. Но когда Джилл смотрела на него, она видела его таким, каким он должен стать, и заявляла: «Ты будешь ходить!»

Она ставила его на ноги и, поддерживая, переставляла ему ноги одну за другой, так что у него получалось что-то вроде гротескной пародии на движение, и сам он походил на пьяную, раздерганную марионетку.

У Джилл участились головные боли. Голова могла заболеть от яркого света, сильного шума или внезапного движения. «Надо показаться врачу, — думала она. — Потом, когда Тоби поправится». Сейчас было не время и не место заниматься собой.

Только Тоби!

Джилл походила на одержимую. Одежда свободно болталась на ней, но она не знала, насколько она потеряла в весе и как выглядит. Ее лицо похудело и вытянулось, глаза провалились. Ее когда-то прекрасные, блестящие черные волосы стали тусклыми и свалявшимися. Она этого не знала, а если бы и знала, то ей было бы все равно.

Однажды Джилл нашла под дверью телеграмму с просьбой позвонить доктору Каплану. Некогда. Надо продолжать работу.

Дни и ночи слились в какое-то кафкианское мелькание, состоящее из купания Тоби, его гимнастики, смены его белья, его бритья, его кормления.

А потом все сначала.

Она купила Тоби тележку для ходьбы, привязала к ней его пальцы, а сама переставляла его ноги, поддерживая, стараясь показать ему движения при ходьбе, водя его взад и вперед по комнате, пока не засыпала на ногах и не переставала понимать, где она, кто она и что делает.

Однажды Джилл полночи провела возле Тоби, а потом ушла к себе в спальню и там впала в тяжкое полузабытье перед самым рассветом. Когда она проснулась, солнце стояло высоко в небе. Она проспала далеко за полдень. Тоби не кормлен, не вымыт, не переодет! Он лежит там, в своей постели, совершенно беспомощный и ждет ее; наверное, он уже в панике. Джилл попыталась встать и поняла, что не может двинуться. Она была во власти такой безумной, пронизавшей ее до самых костей усталости, что ее обессиленное тело больше не желало ей повиноваться. Она лежала в беспомощности, понимая, что проиграла, что все было напрасно, все эти адские дни и ночи, месяцы мучений, все было бессмысленно. Ее тело предало ее, как предало Тоби его тело. У Джилл больше не осталось сил, чтобы передать их Тоби, и от этого ей хотелось плакать. Все было кончено!

От двери спальни до нее донесся какой-то звук, и она подняла глаза. В дверях стоял Тоби, один, вцепившись дрожащими руками в свою тележку для ходьбы, а его губы издавали неразборчивые, хлюпающие звуки и кривились в мучительном усилии что-то произнести:

— Дж-и-и-и-и-х… Дж-и-и-и-и-х…

Он силился сказать «Джилл». Она безудержно разрыдалась и никак не могла остановиться.

С этого дня дела Тоби пошли на поправку с феноменальной быстротой. Теперь он и сам понял, что выздоровеет! Тоби больше не протестовал, когда Джилл требовала от него того, что было выше его сил. Наоборот, он был рад этому. Он хотел выздороветь — ради нее. Джилл стала его богиней. Если раньше он любил ее, то теперь он ее боготворил.

И с Джилл тоже что-то случилось. Раньше она боролась за собственную жизнь; Тоби был просто орудием, которым ей пришлось воспользоваться. Но теперь все переменилось. Тоби словно стал частью ее самой. Они вместе — одно тело, один разум, одна душа, они одержимы одной целью. Им обоим пришлось пройти через суровое испытание. Его жизнь оказалась у нее в руках, и она спасла ее, выпестовала и укрепила ее. Теперь Тоби принадлежал ей точно так же, как она принадлежала ему.

Джилл изменила Тоби диету, чтобы он начал набирать потерянный вес. Каждый день он проводил время на солнце и совершал длительные прогулки по участку вокруг дома, сначала с помощью тележки для ходьбы, потом просто с палкой, и набирался сил. Наступил день, когда Тоби пошел самостоятельно, и они отпраздновали это событие, устроив в столовой ужин при свечах.

Наконец Джилл решила, что Тоби можно показать. Она позвонила доктору Каплану, и его медсестра немедленно их соединила.

— Джилл! Я ужасно волновался. Пытался звонить, но никто ни разу не поднял трубку. Я послал телеграмму и, не получив ответа, подумал, что вы куда-то увезли Тоби. Он… он?

— Приезжайте и посмотрите сами!

Доктор Каплан не мог скрыть своего изумления.

— Это невероятно, — удивлялся он. — Это… это чудо!

— Да, это чудо, — подтвердила Джилл. — Только в этой жизни чудеса приходится делать самой, потому что Бог занят где-то в другом месте.

— Мне все еще звонят и справляются о Тоби, — продолжал доктор Каплан. — По-видимому, никто не может вам дозвониться. Сэм Уинтерс звонит по крайней мере раз в неделю. Звонил и Клифтон Лоуренс.

Джилл проигнорировала Клифтона Лоуренса. Но Сэм Уинтерс! Это хорошо. Джилл надо было найти способ сообщить миру, что Тоби Темпл по-прежнему суперзвезда и они по-прежнему «золотая пара».

На следующее утро Джилл позвонила Сэму Уинтерсу и спросила, не хочет ли он прийти навестить Тоби. Сэм приехал через час. Джилл впустила его через парадную дверь, и Сэм постарался скрыть, как он поражен ее видом. Джилл, казалось, постарела на десять лет после их последней встречи. Ее карие глаза ввалились и потускнели, а лицо избороздили глубокие морщины. Она так похудела, что превратилась почти в скелет.

— Спасибо, что ты пришел, Сэм. Тоби будет рад тебя видеть.

Сэм готовился к тому, что увидит Тоби в постели, похожим на тень того человека, которым когда-то был, но его ждал ошеломляющий сюрприз. Тоби лежал на мате рядом с бассейном. При приближении Сэма он поднялся на ноги, чуть медленно, но устойчиво, и протянул крепкую руку. Он оказался загорелым и здоровым, выглядел лучше, чем до болезни. Словно с помощью какой-то тайной алхимии здоровье и жизненная энергия Джилл перелилась в тело Тоби, а те болезненные потоки, которые разрушали и разъедали Тоби, при отливе попали в Джилл.

— Ну и ну! До чего же здорово видеть тебя, Сэм!

Тоби говорил чуть медленнее и аккуратнее, чем раньше, но ясно и энергично. Не было никаких следов паралича, о котором слышал Сэм. Он увидел все то же мальчишеское лицо с блестящими яркими синими глазами. Сэм обнял Тоби и воскликнул:

— Господи, ну и напугал же ты нас!

Тоби широко улыбнулся и сказал:

— Можешь не называть меня Господом, когда мы одни.

Сэм внимательно посмотрел на Тоби… и поразился.

— Честно говоря, я никак не могу прийти в себя! Черт возьми, ты выглядишь моложе! А весь город уже готовился к похоронам.

— Только через мой труп, — улыбнулся Тоби.

— Просто фантастика, что могут сегодня врачи…

— Не врачи, — Тоби повернулся, чтобы посмотреть на Джилл, и глаза его вспыхнули безумным обожанием. — Хочешь знать, кто это сделал? Джилл. Одна Джилл. Своими голыми руками. Она всех повыгоняла и буквально заставила меня снова встать на ноги.

Сэм озадаченно взглянул на Джилл. Она не представлялась ему женщиной, способной на такой самоотверженный поступок. Возможно, он недооценил ее.

— Какие у тебя планы? — спросил он Тоби. — Наверное, ты захочешь отдохнуть и…

— Он возвращается к работе, — заявила Джилл. — Тоби слишком талантлив, чтобы сидеть без дела.

— Мне просто не терпится, — согласился Тоби.

— Может быть, у Сэма есть для тебя что-нибудь, — предположила Джилл.

Они оба выжидательно смотрели на него. Сэм не хотел разочаровывать Тоби, но и вселять в него какие-то ложные надежды ему тоже не хотелось. Невозможно было снимать картину с участием кинозвезды, если актер не застрахован, а никакая страховая компания не возьмется застраховать Тоби Темпла.

— В данный момент на студии нет ничего подходящего, — осторожно сказал Сэм. — Но я обязательно буду иметь в виду, и как только…

— Ты боишься работать с ним, ведь так? — Она словно читала его мысли.

— Разумеется, нет.

Но они все знали, что он говорит неправду.

Никто в Голливуде не рискнет вновь работать с Тоби Темплом.

Тоби и Джилл смотрели по телевизору выступление молодого комика.

— Он никуда не годится, — фыркнул Тоби. — Черт побери, как бы я хотел снова выйти в эфир. Может, стоит обзавестись агентом. Человек мог бы поболтаться по городу и посмотреть, как и что.

— Нет! — твердо сказала Джилл. — Мы никому не позволим торговать тобой в розницу. Ты ведь не бродяга, ищущий случайного заработка. Ты — Тоби Темпл. Мы добьемся, чтобы они сами пришли к тебе.

Тоби криво усмехнулся и сказал:

— Что-то не видно, чтобы ломились к нам в дверь, бэби.

— Будут ломиться, — пообещала Джилл. — Они не знают, в какой ты форме. Ты сейчас здоровее, чем когда бы то ни было. Дело только за тем, чтобы им это показать.

— Может мне попозировать голышом для одного из этих журналов?

Джилл не слушала.

— У меня есть идея, — медленно сказала она. — Шоу одного актера.

— Что, что?

— Шоу одного актера. — Она говорила с растущим возбуждением в голосе. — Я получу для тебя ангажемент в театре Хантингтона Хартфорда. Придет весь Голливуд. После этого они начнут ломиться в двери!

И действительно, пришел весь Голливуд: продюсеры, режиссеры, звезды, критики — все, кто что-то значил в шоу-бизнесе. Билеты в театр на Вайн-стрит были распроданы задолго до представления, и сотни людей не смогли на него попасть. Толпа поклонников, собравшаяся перед фойе театра, встречала Тоби и Джилл, когда они приехали в лимузине с шофером. Это был их Тоби Темпл. Он вернулся к ним, воскреснув из мертвых, и они обожали его больше прежнего.

Публику в зале составляли те, кто пришел не из уважения к когда-то знаменитому Великому человеку, а в основном из любопытства. Они явились отдать последние почести умирающему герою, сгоревшей дотла звезде.

Джилл сама планировала шоу. Она пошла к О'Хэнлону и Рейнджеру, и они написали блестящий материал, начинавшийся с монолога, в котором высмеивались жители города за то, что похоронили Тоби заживо. Джилл договорилась с бригадой песенников, завоевавшей три премии Академии. Они никогда не писали специально для кого-то, но, когда Джилл сказала: «Тоби настаивает, что вы единственные авторы в мире, которые…»

Режиссер Дик Лэндри прилетел из Лондона ставить шоу.

Джилл пригласила для поддержки Тоби самых талантливых актеров, но она знала, что все будет зависеть от него самого. Это ведь спектакль одного актера, и на сцене он останется один.

И вот наступил этот момент. Зал погрузился в полумрак и наполнился тишиной ожидания, которая предшествует поднятию занавеса, безмолвной молитвой о том, чтобы в этот вечер произошло чудо.

И чудо произошло.

Когда Тоби вышел на сцену энергичной и твердой походкой, с такой знакомой озорной улыбкой на мальчишеском лице, публика на мгновение замерла, а потом взорвалась бурными аплодисментами и криками, зрители повскакивали с мест и устроили овацию, от которой театр ходил ходуном добрых пять минут.

Тоби стоял и ждал, когда утихнет этот адский шум, и, когда зал наконец утихомирился, он спросил:

— По-вашему, это прием?

И зал разразился хохотом.

Тоби был великолепен. Он рассказывал анекдоты, он пел и танцевал, он высмеивал всех подряд — так, будто никогда и не уходил. Публика не хотела его отпускать. Тоби оставался суперзвездой, но теперь он стал и чем-то большим — он превратился в живую легенду.

На следующий день в опубликованном «Вэрайети» обозрении говорилось: «Они пришли, чтобы похоронить Тоби Темпла, но остались, чтобы восхвалять и приветствовать его! И он действительно этого заслуживал. В шоу-бизнесе нет никого, кто бы обладал волшебством старого мастера. Это был вечер оваций, и вряд ли хоть один из тех, кому посчастливилось там быть, когда-нибудь забудет этот памятный…»

Обозреватель «Голливуд Рипортер» писал: «Публика пришла, чтобы увидеть возвращение великого артиста, но Тоби Темпл доказал, что он никогда и не уходил!»

Все другие обзоры были написаны в том же панегирическом тоне. С этого момента телефоны Тоби звонили не переставая. Шел поток писем и телеграмм с приглашениями и предложениями.

Темпл повторил свой спектакль одного актера в Чикаго, в Вашингтоне и в Нью-Йорке; куда бы он ни приехал, его выступление везде было сенсацией. К нему теперь проявляли больше интереса, чем когда бы то ни было. На волне сентиментальной ностальгии старые фильмы Тоби демонстрировались в некоммерческих кинотеатрах и университетах. Телестанции провели «Неделю Тоби Темпла» и показали его старые эстрадные программы.

Были куклы «Тоби Темпл», игры «Тоби Темпл», были головоломки, юмористические сборники и тенниски «Тоби Темпл». Его автографы украшали пакеты кофе, пачки сигарет, тюбики зубной пасты.

Тоби сделал специальный номер для музыкального фильма на «Юниверсал» и был ангажирован выступить в качестве гостя во всех крупных эстрадных представлениях. Телекомпании засадили за работу своих авторов, соревнуясь друг с другом в разработке нового «Часа с Тоби Темплом».

Солнце опять вышло из-за туч и согревало Джилл.

Снова были вечера и приемы, встречи с таким-то послом и таким-то сенатором, просмотры в узком кругу… Они были нужны всем и всюду. В Белом доме в их честь был дан обед, хотя эта церемония обычно приберегается для глав государств. Где бы они не появились, везде их встречали аплодисментами.

Но теперь эти аплодисменты были обращены не только к Тоби, но и к Джилл тоже. Потрясающая история о том, что она сделала, о совершенном ею подвиге, когда она без посторонней помощи выходила Тоби и вернула ему здоровье, обошла весь мир. Пресса назвала ее повестью о любви века. Журнал «Тайм» поместил их портреты на обложке, а в посвященной им статье содержались восторженные похвалы в адрес Джилл.

С Тоби был заключен контракт на пять миллионов долларов, по которому он должен был выступать в главной роли в новом еженедельном эстрадном шоу. Премьера должна была состояться в сентябре, через каких-то двенадцать недель.

— Мы поедем в Палм-спрингс, чтобы ты мог пока отдохнуть, — предложила Джилл.

Тоби покачал головой.

— Ты достаточно долго сидела взаперти. Теперь надо немножко пожить нормальной жизнью. — Он обнял ее и добавил: — Я не мастак говорить слова, детка, если только не рассказываю анекдоты. Не знаю, как выразить, что я чувствую к тебе. Я… я просто хочу, чтобы ты знала: я не жил по-настоящему до встречи с тобой!

И он резко отвернулся, чтобы Джилл не увидела слез у него на глазах.

Тоби договорился о гастрольном турне для показа своего шоу одного актера в Лондоне, Париже и — самое потрясающее — в Москве. Его буквально рвали на части. В Европе он был такой же значительной культовой фигурой, как в Америке.

Они находились в море, на борту «Джилл», и направлялись в Каталину. День был солнечный, чудесный. Среди гостей на яхте были Сэм Уинтерс и О'Хэнлон с Рейнджером, на которых пал выбор как на основных авторов текстов для нового телешоу Тоби. Все сидели в салоне, играли в игры и разговаривали. Джилл оглянулась вокруг и заметила, что Тоби с ними нет. Она вышла на палубу.

Тоби стоял у поручней и смотрел на море. Джилл подошла к нему и спросила:

— Ты нормально себя чувствуешь?

— Просто смотрю на воду, детка.

— Красиво, правда?

— Да, если ты акула. — Его передернуло. — Не хотел бы я умереть таким образом. Я всегда панически боялся утонуть.

Она взяла его под руку.

— Тебя что-то гнетет?

Он посмотрел на нее.

— Наверно, я не хочу умирать. Боюсь того, что ждет меня там. Здесь — я большой человек. Все знают, кто такой Тоби Темпл. А там?.. Знаешь, как я представляю себе ад? Это такое место, где нет публики.

Клуб «Братство» устроил пикник и пригласил Тоби Темпла в качестве почетного гостя. С десяток известных комических артистов сидело на возвышении вместе с Тоби и Джилл, Сэмом Уинтерсом и директором телекомпании, с которой Тоби подписал контракт. Джилл попросили встать, чтобы собравшиеся могли ее поприветствовать. Приветствие превратилось в овацию.

«Это аплодируют мне, — подумала Джилл. — Не Тоби. Мне!»

Обязанности конферансье исполнял ведущий одной популярной вечерней телепрограммы.

— Не могу выразить, как я счастлив видеть здесь Тоби, — сказал он. — Потому что, если бы мы не чествовали его сегодня здесь, то наш банкет проходил бы в «Форест Лаун».

Смех.

— И поверьте мне, кормят там отвратительно. Вы когда-нибудь ели в «Форест Лаун»? У них подают объедки от Последнего ужина (так в буквальном переводе называется по-английски Тайная вечеря).

Смех.

Он повернулся к Тоби.

— Мы действительно гордимся тобой, Тоби. Совершенно серьезно. Как я слышал, тебя просили завещать одну из частей твоего тела науке. Ее собираются поместить в сосуд и хранить в Гарварде, на медицинском факультете. Загвоздка пока в том, что там не могут найти достаточно большого сосуда, который мог бы ее вместить.

Хохот.

Когда Тоби поднялся для ответного слова, то превзошел всех.

По всеобщему признанию, лучшего пикника в истории клуба еще не было.

Среди публики в тот вечер находился и Клифтон Лоуренс.

Он сидел в конце зала возле кухни. Ему пришлось напомнить кое-кому о старой дружбе, чтобы достать хотя бы этот столик. С тех пор, как Тоби Темпл уволил его, Клифтон Лоуренс был отмечен печатью неудачника. Он пытался заключить партнерское соглашение с одним крупным агентством. Однако, не имея клиентов, он ничего предложить не мог. Тогда Клифтон решил попытать счастья с мелкими агентствами, но тех не заинтересовал пожилой, некогда преуспевающий агент; им нужны были напористые молодые люди. В конечном итоге Клифтону пришлось довольствоваться работой на окладе в небольшом, недавно организованном агентстве. Его недельная зарплата была меньше той суммы, которую он когда-то оставлял за один вечер в фешенебельном ресторане.

Он вспомнил свой первый день в новом агентстве, принадлежащем трем энергичным молодым людям — даже парнишкам — моложе тридцати лет. Их услугами пользовались рок-звезды. У двоих из агентов были бороды, все они носили джинсы, спортивные рубашки и кеды на босу ногу. В их компании Клифтон чувствовал себя тысячелетним стариком. Они говорили на языке, которого он не понимал и называли его папашей, а он вспоминал о том, каким уважением был когда-то окружен в этом городе, и ему хотелось плакать.

Некогда щеголеватый и жизнерадостный, Клифтон стал неухоженным и озлобленным. Тоби Темпл вмещал в себя всю его жизнь, и он не мог удержаться, чтобы не говорить о тех днях. Он только об этом и думал. Об этом и Джилл. Он винил ее во всем, что с ним случилось. Тоби не виноват; так его настроила эта сука. О, как же Клифтон ненавидел Джилл!

Он сидел позади всех и смотрел, как толпа аплодирует Джилл Темпл. Вдруг один из мужчин, сидевших за его столиком, сказал:

— Тоби явно повезло по-крупному. Вот бы попробовать такой кусочек! Она здорово работает в постели.

— Да ну? — цинично спросил кто-то. — Вам-то откуда это известно?

— Видел ее в порноролике в кинотеатре «Пуссикэт». Черт возьми, я уж думал, она собирается высосать того парня до самых печенок.

Во рту у Клифтона так пересохло, что он едва смог говорить.

— Вы… вы уверены, что это была Джилл Касл? — спросил он.

Мужчина повернулся к нему.

— Еще как уверен. Она была под другим именем — Жозефина, не помню, как дальше. Какая-то дурацкая польская фамилия.

Он внимательно посмотрел на Клифтона и спросил:

— Послушайте, а вы никогда не были Клифтоном Лоуренсом?

Отрезок бульвара Санта-Моника, расположенный между Фэрфаксом и Ла-Сиенегой, является территорией округа. Будучи частью острова, окруженного городом Лос-Анджелес, эта территория подчиняется законам округа, которые не так строги, как законы города. Здесь, на площади шести кварталов, расположены четыре кинотеатра, где идут только крутые порнофильмы, с полдюжины книжных магазинов, где клиенты, стоя в отдельных кабинках, могут смотреть фильмы с помощью индивидуальных устройств, и десяток массажных кабинетов, где работают цветущие молодые девицы, которые специализируются на всех видах обслуживания, кроме массажа. Кинотеатр «Пуссикэт» находится в самом центре всего этого.

В затемненном зале накопилось, может быть, два десятка людей, все мужчины, за исключением двух женщин, которые сидели держась за руки. Клифтон обвел глазами публику и спросил себя, какая нужда гонит этих людей в темные пещеры среди ясного солнечного дня и заставляет часами смотреть на изображения других людей, занимающихся сексом.

Начался фильм, и Клифтон позабыл обо всем, кроме того, что происходило на экране. Он подался вперед на своем сиденье, впиваясь глазами в лицо каждой актрисы. Сюжет состоял в том, что молодой преподаватель колледжа тайно приводил своих студенток к себе в спальню на ночные занятия. Все они были молоды, удивительно привлекательны и невероятно талантливы. Им надо было проделать ряд упражнений, — оральных, вагинальных и анальных — пока профессор не получал такого же удовольствия, как и его ученицы.

Но Джилл среди них не было. «Она должна быть здесь!» — напряженно думал Клифтон. Это его единственный шанс отомстить ей за то, что она с ним сделала. Он устроит так, чтобы Темпл увидел этот фильм. Тоби будет больно, но он это переживет. А Джилл будет уничтожена. Когда Тоби узнает, на какой шлюхе он женился, то вышвырнет ее пинком под зад. Джилл должна быть в этом фильме.

И вдруг он ее увидел — на широком экране, в изумительном, бесподобном, живом цвете. Она с тех пор сильно изменилась: похудела, стала красивее и утонченнее. Но это, несомненно, была Джилл. Клифтон сидел, впитывая в себя эту сцену, упиваясь ею, услаждая свое зрение и слух, ощущая, как его наполняет пьянящее чувство торжества и мщения.

Клифтон оставался на месте, пока не пошли титры, Вот она, Жозефина Чински. Он встал и направился в проекционную кабину. В маленькой комнатке киномеханик читал программу скачек. Увидев Клифтона, он поднял на него глаза и сказал:

— Сюда нельзя, приятель.

— Я хочу купить копию этого фильма.

Мужчина покачал головой.

— Не продается.

И вернулся к вычислению шансов на успех.

— Я заплачу вам сотню долларов, если вы снимите копию. Никто ничего не узнает.

Киномеханик даже не поднял головы.

— Две сотни, — настаивал Клифтон.

Мужчина перевернул страницу.

— Три сотни.

Он поднял голову и изучающе посмотрел на Клифтона.

— Наличными?

— Наличными.

На следующий день в десять часов утра Клифтон явился в дом Тоби Темпла. Под мышкой он держал кассету с фильмом. «Нет, это не фильм, — радостно думал он. — Это динамит. Этого хватит, чтобы отправить Джилл Касл в преисподнюю!»

Дверь открыл англичанин-дворецкий, которого Клифтон раньше не видел.

— Доложите мистеру Темплу, что пришел Клифтон Лоуренс и хотел бы его видеть.

— Сожалею, сэр. Мистера Темпла нет дома.

— Я подожду, — твердо заявил Клифтон.

Дворецкий ответил:

— Боюсь, что это невозможно. Мистер и миссис Темпл сегодня утром улетели в Европу.

Глава 32

Европа стала их триумфальным шествием.

Вечером того дня, когда в лондонском «Палладиуме» должна была состояться премьера шоу, весь Оксфорд-серкус запрудили толпы людей, отчаянно пытавшихся хоть одним глазком увидеть Тоби и Джилл. Весь район вокруг Арджил-стрит был оцеплен столичной полицией. Когда толпа вышла из-под контроля, на помощь срочно вызвали конную полицию. Ровно в восемь часов прибыла королевская семья, и представление началось.

Тоби превзошел самые фантастические ожидания. С лицом, излучающим простодушие, он блестяще высмеивал английское правительство и его аристократическую чопорность. Он объяснял, каким образом оно стало менее могущественным, чем угандийское, и почему этого не могло бы случиться с более достойной страной. Все покатывались со смеху, потому что знали, что Тоби Темпл просто шутит. Он говорит все это не всерьез. Тоби их любит.

Как и они любят его.

Прием, оказанный им в Париже, был еще более пышным. Джилл и Тоби поселили в президентском дворце и возили по городу в правительственном лимузине. Их фотографии можно было видеть ежедневно на первых полосах газет, а когда они приезжали в театр, то приходилось вызывать дополнительные полицейские силы, чтобы сдерживать толпу. После выступления Тоби, когда он и Джилл с сопровождающими направлялись к ожидавшему их лимузину, толпа внезапно прорвалась через полицейские заграждения, и сотни французов устремились к нему с криком: «Тоби, Тоби… on veut Toby!» Из волнующейся толпы протягивались авторучки и альбомы для автографов, люди напирали в стремлении прикоснуться к великому Тоби Темплу и его чудесной Джилл. Полицейские не могли противостоять этому нажиму; толпа отмела их в сторону и принялась рвать одежду Тоби на память. Тоби и Джилл чуть не раздавили напором тел, но Джилл не испугалась. Это безумство было данью ей. Она сослужила службу этим людям; она вернула им Тоби.

Последним этапом их турне была Москва.

Москва в июне — это один из прекраснейших городов в мире. Стройные белые березки и липы с желтыми клумбами под ними стоят вдоль широких, залитых солнцем, проспектов, по которым прогуливается множество местных жителей и приезжих. Это — туристический сезон.

Всеми приезжающими в Россию иностранными туристами занимается контролируемое правительством агентство «Интурист», которое организует транспорт, гостиницы и экскурсии в сопровождении гидов. Но Тоби и Джилл в международном аэропорту «Шереметьево» ждал огромный «ЗИЛ», на котором их отвезли в гостиницу «Метрополь», куда обычно поселяют важных гостей из стран-сателлитов. В их номере люкс оказался солидный запас «Столичной» и черной икры.

Генерал Юрий Романович, высокопоставленный партийный функционер, приехал в гостиницу поприветствовать гостей. «У нас в России показывают не так много американских фильмов, мистер Темпл, но картины с вашим участием идут довольно часто. Русский народ считает, что талант не знает границ!»

Тоби должен был дать три представления в Большом театре. На премьере публика наградила овацией и Джилл. Из-за языкового барьера Тоби дал большую часть своего выступления в пантомиме, что привело зрителей в восторг. Он произнес речь на своем псевдорусском, и смех и аплодисменты публики звучали в огромном зале театра как признание в любви.

В последующие два дня генерал Романович сопровождал Тоби и Джилл во время их приватной экскурсии по городу. Они прокатились на гигантском «чертовом колесе» в парке Горького и осмотрели исторический собор Василия Блаженного. Их пригласили на представление Московского государственного цирка. В их честь был устроен банкет в ресторане «Арагви», где им подали золотистую икру, самую редкую из восьми видов икры, разные закуски и нежнейший паштет, запеченный в тесте. На десерт они ели невероятно вкусную яблочную шарлотку с абрикосовым соусом.

И снова экскурсии. Они побывали в Музее изобразительных искусств имени Пушкина, в Мавзолее Ленина и в «Детском мире», этом замечательном магазине детских товаров.

Их водили в такие места, о существовании которых большинство русских и не подозревало. Улица Грановского, вся заставленная «Чайками» и «Волгами». Через ничем не примечательную дверь с надписью «Бюро особых пропусков» их провели внутрь, в магазин, полный импортных деликатесов со всего мира. Привилегия делать здесь покупки принадлежала «начальству», русской элите.

Их возили на роскошную дачу, где в специальном просмотровом зале для группы привилегированных лиц демонстрировались иностранные фильмы. Это было увлекательное приобщение к некоторым сторонам жизни народного государства.

В день последнего выступления Тоби, во второй его половине, Темплы собирались пройтись по магазинам. Но вдруг Тоби сказал:

— Поезжай-ка ты без меня, детка. А я бы чуточку соснул.

Джилл с минуту внимательно смотрела на него.

— Ты хорошо себя чувствуешь?

— Великолепно. Просто устал немного. А ты поезжай и скупи всю Москву.

Джилл заколебалась. Тоби показался ей бледным. Когда это турне закончится, она позаботится о том, чтобы Тоби как следует отдохнул до начала нового телешоу.

— Ладно, — согласилась она. — Поспи.

Джилл шла через фойе к выходу, вдруг мужской голос окликнул ее: «Жозефина!» Оборачиваясь, она уже знала, кто это, и в какую-то долю секунды вновь произошло чудо.

Дэвид Кенион уже подходил к ней, улыбаясь и говоря: «Я так рад тебя видеть», и ей казалось, что сердце ее вот-вот остановится. «Он — единственный мужчина, который может творить со мной такое!» — подумала Джилл.

— Выпьешь со мной что-нибудь? — спросил Дэвид.

— Да, — ответила она.

В большом баре гостиницы было многолюдно, но они нашли столик в сравнительно тихом месте в углу, где можно было разговаривать.

— Что ты делаешь в Москве? — спросила Джилл.

— Приехал по просьбе нашего правительства. Мы пытаемся заключить нефтяную сделку.

К столику подошел официант со скучающим выражением лица, и они заказали напитки.

— Как поживает Сисси?

Дэвид посмотрел на нее и сказал:

— Я следил за всем, что касалось твоей жизни. А в поклонниках у Тоби Темпла я с юных лет. — От этих слов Тоби показался ей очень старым. — Рад, что он поправился. Когда я прочитал о его болезни, то встревожился за тебя. — В его глазах появилось выражение, которое Джилл помнила с тех давних времен: выражение тяги к ней, нужды в ней.

— По-моему, Тоби был великолепен в Голливуде и в Лондоне, — говорил между тем Дэвид.

— Ты был там? — удивилась Джилл.

— Да. — И он быстро прибавил: — У меня там были дела.

— А почему ты не пришел за кулисы?

Он помолчал.

— Не хотел тебе навязываться. Не знал, захочешь ли ты меня видеть.

Им принесли напитки, в тяжелых низких стаканах.

— За тебя и Тоби, — сказал Дэвид.

Что-то было в том, как он это сказал, какая-то скрытая печаль, неутоленность…

— Ты всегда останавливаешься в «Метрополе»? — спросила Джилл.

— Нет. По правде говоря, было чертовски трудно получить…

Он слишком поздно заметил западню и смущенно усмехнулся.

— Я знал, что ты будешь здесь. Должен был уехать из Москвы еще пять дней назад. Я ждал, надеясь, случайно тебя встретить.

— Зачем, Дэвид?

Он долго не отвечал, затем заговорил:

— Теперь все это слишком поздно, но все равно я хочу тебе рассказать, потому что думаю, что ты имеешь право это знать.

И он рассказал ей о своей женитьбе на Сисси, о том, как она его обманула, о ее попытке самоубийства и о том вечере, когда просил Джилл встретиться с ней на озере. Все это выплеснулось потоком чувства такой силы, что Джилл была потрясена до глубины души.

— Я всегда тебя любил!

Она сидела и слушала, и ощущение счастья растекалось по всему ее телу, словно горячее вино. Это было исполнение прекрасной мечты, это все, чего она хотела, к чему стремилась. Джилл смотрела на сидящего напротив мужчину и вспоминала, как прикасались к ней его сильные и нежные руки, вспоминала его упругое, красивое тело и почувствовала, как в ней что-то перевернулось. Но ведь Тоби теперь часть ее самой, он — ее плоть, а Дэвид…

Рядом с ней чей-то голос сказал:

— Миссис Темпл! Мы вас везде ищем!

Это был генерал Романович.

Джилл взглянула на Дэвида.

— Позвони мне утром.

Последнее выступление Темпла в Большом театре превзошло все, что когда-либо видели эти сцены. Зрители бросали цветы, кричали «браво», топали ногами и отказывались расходиться. После выступления планировался большой прием, но Тоби сказал Джилл:

Я пас, божественная. Ты иди. А я вернусь в гостиницу и немного вздремну.

Джилл пошла на прием одна, но ей казалось, что рядом с ней все время был Дэвид. Она беседовала с хозяевами, танцевала и отвечала на расточаемые ей комплименты, но одновременно с этим у нее в памяти вновь и вновь прокручивалась ее встреча с Дэвидом. «Я женился не на той девушке. Мы с Сисси развелись. Я никогда не переставал любить тебя…»

В два часа ночи Джилл проводили до двери ее номера в гостинице. Войдя внутрь, она увидела, что Тоби без сознания лежит на полу посреди комнаты, а его правая рука тянется к телефону.

Тоби Темпла срочно доставили на санитарной машине в дипломатическую поликлинику на проспекте Свердлова, 3. Вызвали среди ночи трех ведущих специалистов для осмотра. Все выражали Джилл сочувствие. Главный врач проводил ее в отдельный кабинет, где она оставалась ждать сообщений. «Как повторный прогон фильма», — подумала Джилл. «Это все уже было раньше». Происходящее казалось ей каким-то расплывчатым, нереальным.

Несколько часов спустя дверь в кабинет открылась и вошел невысокий толстый русский в плохо сшитом костюме, похожий на неудачливого водопроводчика.

— Я доктор Дуров, — представился он. — Лечащий врач вашего мужа.

— Я хочу знать, как его состояние.

— Пожалуйста, сядьте, миссис Темпл.

Джилл даже не заметила, что стоит.

— Говорите же!

— У вашего мужа случился удар. На профессиональном языке это называется церебральный венозный тромбоз.

— Насколько это серьезно?

— Это вид поражения — вы понимаете? — из наиболее тяжелых и опасных. Если ваш муж выживет — а с уверенностью этого еще нельзя сказать… он никогда больше не сможет ни ходить, ни говорить. Он в полном рассудке, но тело его полностью парализовано.

Перед отлетом Джилл из Москвы ей позвонил Дэвид.

— Не могу высказать, как я сочувствую тебе, — взволнованно сказал он. — И всегда готов прийти на зов. Когда бы я тебе ни понадобился, я буду рядом. Помни об этом!

Только это и помогло Джилл сохранить рассудок в том кошмаре, который предстояло пережить.

Обратный перелет домой превратился в адское «deja vu». Носилки в самолете, санитарная машина от аэропорта до дома, комната больного.

Только на этот раз все было иначе. Джилл поняла это в тот момент, когда ей разрешили взглянуть на Тоби. Его сердце билось, его жизненные органы функционировали; во всех отношениях он представлял собой живой организм. И все же он таковым не был. Это был дышащий, пульсирующий труп, мертвец под кислородной палаткой, с торчащими в его теле трубками и иглами, через которые в него вливались все необходимые для поддержания его жизни жидкости. Его лицо искажала ужасная гримаса, чем-то похожая на усмешку, а губы были оттянуты так, что обнажались десны. «Боюсь, что не могу ничем обнадежить вас», — сказал тот русский доктор.

Это было несколько недель назад. Сейчас они находились у себя дома, в Бель-Эйр. Джилл немедленно вызвала доктора Каплана, а тот пригласил специалистов, и ответ звучал всегда один и тот же: массированный удар, тяжелое поражение или разрушение нервных центров и очень мало надежды на то, что удастся восстановить то, что уже повреждено.

Опять круглосуточно дежурили сиделки, опять приходил физиотерапевт для занятий с Тоби, но все это были лишь бессмысленные жесты.

Объект всего этого внимания представлял собой гротескную фигуру. Кожа Тоби пожелтела, волосы вылезли целыми пучками. Его парализованные конечности высохли и стали походить на веревочные жгуты. На лице у него застыла эта кошмарная улыбка, с которой он не мог ничего поделать. Вид его был ужасен, он походил на череп — эмблему смерти.

Но глаза его жили. И еще как! В них полыхало могущество и отчаяние разума, заключенного в эту бесполезную оболочку. Когда бы Джилл не вошла к нему в комнату, его глаза следили за ней жадно, неистово, умоляюще. О чем они молили? О том, чтобы она еще раз поставила его на ноги? Вернула ему речь? Сделала его опять человеком?

Она подолгу молча смотрела на него сверху вниз и думала: «Часть меня самой лежит в этой постели и мучается в безысходности». Они были связаны одной нитью. Она отдала бы все на свете, чтобы спасти Тоби, чтобы спастись самой. Но она знала, что это никак невозможно. На этот раз нет.

Телефоны звонили непрерывно, и это было как повторение тех же звонков и тех же выражений сочувствия.

Но один звонок отличался от всех других. Позвонил Дэвид Кенион.

— Я просто хочу, чтобы ты знала: если я могу что-то сделать, — хоть что-нибудь, безразлично что, — я готов и жду.

Джилл представила себе, какой он высокий, красивый и сильный, и подумала о той уродливой карикатуре на человека, которая находилась в соседней комнате.

— Спасибо, Дэвид. Я очень ценю твою заботу. Но ничего не надо. Пока ничего.

— У нас в Хьюстоне есть несколько отличных врачей. Лучших в мире. Я мог бы переправить их к нему самолетом.

Джилл почувствовала, что у нее перехватывает горло. О, как ей хотелось попросить Дэвида приехать к ней, увезти ее отсюда! Но она не могла. Она была связана с Тоби и понимала, что никогда не сможет бросить его.

Никогда, пока он жив.

Доктор Каплан закончил обследование Тоби. Джилл ждала его в библиотеке. Когда он вошел, она резко повернулась к нему.

— Ну, Джилл, я иду с хорошими, и с плохими новостями, — попытался неуклюже пошутить доктор.

— Сообщите мне сначала плохие.

— Боюсь, что нервная система Тоби пострадала слишком сильно, чтобы можно было надеяться на ее восстановление. Об этом не может быть и речи на этот раз. Он больше не сможет ни ходить, ни говорить.

Она долго смотрела на него, потом спросила:

— Какие же хорошие новости?

Доктор Каплан улыбнулся:

— У Тоби феноменально сильное сердце. При надлежащем уходе он проживет еще двадцать лет.

Джилл смотрела на него, не веря услышанному. «Двадцать лет. Вот так хорошие новости!» Она мысленно представила себя с оседлавшей ее ужасной горгульей из комнаты наверху и подумала, что попала в ловушку кошмара, от которого нет избавления. Она никогда не сможет развестись с Тоби. Никогда, пока он жив. Потому что никто этого не поймет. Ведь она была той героиней, которая однажды спасла ему жизнь. Все будут считать себя преданными и обманутыми, если теперь она его бросит. Даже Дэвид Кенион!

Дэвид звонил теперь ежедневно и говорил без конца о ее потрясающей верности и самоотверженности, и они оба ощущали, как между ними циркулирует глубокий эмоциональный поток.

Фраза: «Когда Тоби умрет…» никогда не произносилась вслух.

Глава 33

Три сиделки ухаживали за Тоби круглые сутки, сменяя друг друга. Они работали четко, умело и бесстрастно, как машины. Джилл рада была их присутствию, потому что она не могла заставить себя подойти близко к Тоби. Вид этой жуткой, ухмыляющейся маски отталкивал ее. Джилл искала любые предлоги, чтобы не ходить к нему в комнату. А когда она все-таки заставляла себя пойти к нему, то моментально ощущала в нем перемену. Даже сиделки это чувствовали. Тоби лежал неподвижно, с потухшим взглядом, устремленным в пространство. Но стоило Джилл войти в комнату, как в его ярко-синих глазах разгорался огонь жизни. Джилл читала мысли Тоби так ясно, словно он говорил вслух. «Не дай мне умереть. Помоги мне! Помоги!»

Джилл стояла, глядя на его разрушенное тело, и думала: «Я не могу помочь тебе. Тебе не следует жить в таком виде. Лучше умереть!»

Эта мысль стала овладевать сознанием Джилл.

Газеты публиковали рассказы о том, как жены освобождали от страданий своих неизлечимо больных мужей. Даже кто-то из врачей признавался, что намеренно позволил умереть определенным больным. Эвтаназия — так это называлось. Умерщвление из сострадания. Но Джилл знала, что это можно назвать и убийством, даже если в Тоби больше нет ничего живого, кроме этих проклятых глаз, которые неотступно следят за ней.

В последующие недели Джилл совершенно не выходила из дома. Большую часть времени она проводила, запершись у себя в спальне.

Ее головные боли возобновились, и она не находила облегчения.

В газетах и журналах печатались волнующие повествования о парализованном суперкумире и его преданной жене, которая однажды уже вернула его к жизни. Везде активно обсуждался вопрос о том, сможет ли Джилл повторить чудо. Но она знала, что никаких чудес больше не будет. Тоби никогда не выздоровеет.

«Двадцать лет!..» — сказал доктор Каплан. А там, за стенами этого дома, ее ждет Дэвид. Ей необходимо найти способ, как бежать из своей тюрьмы.

Это началось в сумрачное, ненастное воскресенье. Утром пошел дождь и зарядил на весь день, стуча по крыше и в окна дома, пока Джилл не стало казаться, что она сейчас сойдет с ума. Она читала у себя в спальне, пытаясь отключиться от настырного стука дождя, когда к ней вошла ночная сиделка. Ее звали Ингрид Джонсон. Она была в накрахмаленной одежде и выглядела строго.

— Горелка наверху не работает, — объявила Ингрид. — Мне придется спуститься в кухню, чтобы приготовить обед для мистера Темпла. Не побудете ли вы с ним несколько минут?

Джилл почувствовала неодобрение в голосе сиделки. Той казалось странным, что жена совсем не подходит к постели больного мужа.

— Я присмотрю за ним, — пообещала Джилл.

Она отложила книгу и пошла по коридору к комнате Тоби. Как только Джилл вошла, ей в ноздри ударил знакомый тяжелый запах болезни. В тот же миг на нее нахлынули воспоминания о тех долгих, страшных месяцах, когда она боролась за жизнь Тоби.

Под головой у Тоби была большая подушка. Когда он увидел входящую Джилл, его глаза вдруг ожили, посылая ей отчаянные сигналы. «Где ты была? Почему не приходила ко мне? Ты мне нужна. Помоги мне!» Казалось, у его глаз есть голос. Джилл посмотрела на это отвратительное скрюченное тело, на эту ухмыляющуюся маску смерти и почувствовала дурноту. «Ты никогда уже не поправишься, будь ты проклят! Ты должен умереть! Я хочу, чтобы ты умер!»

Продолжая смотреть на Тоби, Джилл увидела, что выражение глаз у него меняется. В них отразились шок, неверие, а потом они стали наливаться такой ненавистью, такой лютой злобой, что Джилл невольно отступила на шаг от кровати. Она поняла, что произошло. Она высказала свои мысли вслух.

Джилл повернулась и опрометью бросилась вон из комнаты.

Утром дождь прекратился. Из подвала принесли старое кресло-каталку для Тоби. Дневная сиделка Френсис Гордон повезла Тоби в сад, чтобы он мог побыть на солнце. Джилл было слышно, как кресло везут по коридору к лифту. Она подождала несколько минут, потом спустилась вниз. Проходя мимо библиотеки, она услышала звонок телефона. Звонил Дэвид из Вашингтона.

— Как ты сегодня? — его голос звучал тепло и заботливо.

Она никогда еще не была так рада слышать его.

— Хорошо, Дэвид.

— Я хотел бы, чтобы ты была со мной, дорогая.

— Я тоже. Я так люблю тебя. И хочу тебя. Хочу, чтобы ты обнимал меня, как раньше. Ох, Дэвид…

Что-то заставило ее обернуться. Тоби был в холле, пристегнутый к своему креслу, — там, где его на минутку оставила сиделка. Он смотрел на Джилл с такой ненавистью и злобой, что его взгляд действовал как физический удар. Его разум говорил с ней через глаза, кричал ей: «Я убью тебя!» Джилл в панике уронила трубку.

Она выбежала из комнаты, взбежала вверх по лестнице, все время ощущая, как ненависть Тоби гонится за ней, словно какая-то яростная злая сила. Она провела в спальне весь день, отказываясь от пищи. Она сидела в кресле в состоянии шока, снова и снова возвращаясь мыслями к тому моменту у телефона. Тоби знает. Он знает. Она никогда больше не сможет посмотреть ему в глаза.

Наконец настала ночь. Была середина мая, и воздух все еще хранил дневную жару. Джилл широко распахнула окна своей спальни, чтобы поймать хоть слабое дуновение ветерка.

В комнате Тоби дежурила сестра Галлахер. Она на цыпочках подошла к кровати взглянуть на больного. Сестра Галлахер сожалела, что не может прочитать его мысли, потому что тогда ей, возможно, удалось бы помочь бедняге. Она подоткнула вокруг него одеяло.

— А теперь вам надо поспать хорошенько, — бодро сказала она. — Я еще загляну к вам.

Никакой реакции на это не последовало. Он даже не посмотрел в ее сторону.

«Может, оно даже и лучше, что я не могу прочитать его мысли», — подумала сестра Галлахер. Она бросила на него последний взгляд и ушла в свою маленькую гостиную посмотреть какую-нибудь позднюю передачу по телевидению. Сестре Галлахер нравились теледиалоги. Она любила смотреть на рассказывающих о себе киноактерах. Это делало их совсем земными, обыкновенными, простыми людьми. Она приглушила звук, чтобы не беспокоить своего подопечного. Но Тоби Темпл и так ничего бы не услышал. Мысли его были далеко.

Дом был погружен в сон. Иногда слабые звуки уличного движения доносились с бульвара Сансет, расположенного далеко внизу. Сестра Галлахер смотрела какой-то поздний фильм. Жаль, что это не один из старых фильмов с Тоби Темплом. Было бы просто здорово видеть мистера Темпла по телевизору и знать, что он сам здесь, на расстоянии всего нескольких шагов.

В четыре часа утра сестра Галлахер задремала у телевизора.

В комнате Тоби царила глубокая тишина.

В спальне Джилл единственным звуком было тиканье часов на ночном столике возле кровати. Она крепко спала, обняв одной рукой подушку; ее обнаженное тело казалось темным на фоне белых простыней.

Джилл беспокойно заворочалась во сне и вздрогнула. Ей снилось, что она и Дэвид проводят свой медовый месяц на Аляске. Посреди бескрайней застывшей равнины их внезапно застает буря. Ледяной ветер дует в лицо, трудно дышать. Она поворачивается к Дэвиду, но его нет, он исчез. Джилл одна в этом арктическом холоде, ее душит кашель, она пытается набрать воздуха в легкие и не может. Джилл проснулась оттого, что рядом кто-то умирал от удушья. Она услышала жуткий захлебывающийся звук, как предсмертный хрип, открыла глаза и поняла, что этот звук издает ее собственное горло. Она не могла дышать. Ледяной воздух обволакивал ее, ласкал ее нагое тело, гладил ее грудь, целовал в губы, обдавая ее холодным, зловонным дыханием могилы. Сердце Джилл бешено заколотилось, она продолжала задыхаться. Ей казалось, будто ее легкие обожжены морозом. Она попыталась сесть, но на нее словно давил какой-то невидимый груз, не давая ей приподняться. Джилл понимала, что, вероятно, видит все это во сне, но в то же время слышала ужасный хрип, издаваемый ее горлом при каждой попытке вздохнуть. Она умирала. Но разве может человек умереть во время приснившегося ему кошмара? Джилл чувствовала, как холодные щупальца исследуют ее тело, забираются между ног, проникают внутрь, наполняют ее — и вдруг от страшной догадки у нее замерло сердце. Она поняла, что это Тоби. Каким-то образом это был Тоби! И волна ужаса, стремительно накатившаяся на Джилл, дала ей силы добраться до края кровати, цепляясь ногтями, судорожно дыша, борясь со смертью из последних сил души и тела. Она с трудом поднялась и рванулась к двери, чувствуя как холод преследует ее, окружает, хватает. Ее пальцы нащупали дверную ручку и повернули ее. Она выскочила в коридор, хватая ртом воздух, наполняя кислородом измученные легкие.

В коридоре было тепло, пусто и тихо. Джилл стояла покачиваясь и стуча зубами, не в силах унять дрожь. Там все было обычным и мирным. Ей просто приснился кошмар. Секунду поколебавшись, Джилл переступила порог. В спальне было тепло. Бояться нечего. Конечно же, Тоби не может сделать ей ничего плохого.

У себя в комнате проснулась сестра Галлахер и пошла проведать пациента.

Тоби Темпл лежал в постели точно в таком же положении, в котором она его оставила. Глаза Тоби смотрели в потолок, уставившись на что-то невидимое сестре Галлахер.

После этого случая кошмар стал повторяться регулярно, словно черный знак судьбы, словно предчувствие какого-то надвигающегося ужаса. Постепенно Джилл стал овладевать страх. Куда бы она не пошла в пределах дома, она везде ощущала присутствие Тоби. Когда сиделка вывозила его в сад, Джилл это было слышно. Кресло Тоби стало издавать пронзительный скрип, который невыносимо действовал ей на нервы каждый раз, когда она слышала его. «Надо, чтобы его починили», — думала она. Джилл избегала подходить близко к комнате Тоби, но это не помогало. Он везде поджидал ее.

Голова у нее теперь болела постоянно. Это была ужасная пульсирующая боль, не оставлявшая ее в покое. Джилл хотелось, чтобы боль прекратилась хотя бы на час, на минуту, на секунду. Ей очень надо поспать. Она пошла в комнату прислуги за кухней, чтобы оказаться как можно дальше от Тоби. Там было тихо и тепло. Джилл легла на кровать и закрыла глаза. Она уснула почти мгновенно.

Ее разбудило дуновение зловонного ледяного воздуха, который вползал в комнату, прикасался к ней, обволакивал ее, словно саваном. Джилл вскочила и выбежала из комнаты.

Днем было страшно, но ночи стали просто ужасными. И всегда повторялось одно и то же. Джилл шла к себе в комнату и забиралась в постель, стараясь не заснуть, боясь заснуть, зная, что придет Тоби. Но, измученная и обессиленная, в конце концов она засыпала.

Ее будил холод. Она лежала в постели, дрожа, чувствуя, как ледяной воздух подбирается к ней, как какой-то зловещий призрак нависает над ней, подобно ужасному проклятию. Она вскакивала с постели и бежала прочь в немом страхе.

Было три часа ночи.

Джилл заснула в кресле за книгой. Но вдруг она стала медленно, постепенно просыпаться, и когда открыла глаза, то оказалась в кромешной темноте с ощущением какой-то беды. В следующий момент она поняла, в чем дело. Ведь она заснула при полном освещении. Сердце у нее учащенно забилось, и она подумала: «Бояться нечего. Наверно, заходила сестра Галлахер и потушила свет».

А потом она услышала этот звук. Он приближался к ней по коридору: скри-ип… скри-ип… Кресло-каталка Тоби двигалась по коридору к двери ее спальни. Джилл почувствовала, как зашевелились волосы у нее на затылке. «Это всего лишь ветка скребет по крыше или дом оседает», — успокаивала она себя, зная одновременно, что это неправда. Слишком много раз ей приходилось слышать этот звук раньше. Скри-и-ип… скри-и-ип… Словно музыка идущей за ней смерти. «Это не может быть Тоби, — подумала она. — Он в постели, он беспомощен. Я схожу с ума». Но она слышала скрип все ближе и ближе. Вот он уже у самой двери. Остановился и ждет. И вдруг послышался шум, будто что-то разбилось, и наступила тишина.

Остаток ночи Джилл провела, съежившись в кресле, в темноте, боясь пошевельнуться.

Утром за дверью спальни на полу она обнаружила разбитую вазу, каким-то образом упавшую со столика в коридоре.

Джилл разговаривала с доктором Капланом.

— Вы верите, что… что разум может управлять телом? — спросила она.

Он озадаченно посмотрел на нее.

— В каком смысле?

— Если бы Тоби захотел… очень сильно захотел встать с постели, он мог бы это сделать?

— Вы хотите сказать, без посторонней помощи? В его теперешнем состоянии? — Он недоверчиво посмотрел на нее. — Но он ведь лишен какой бы то ни было способности двигаться. Абсолютно.

Но Джилл не была удовлетворена ответом.

— Если… если он непременно решил бы встать, если бы он считал, что ему обязательно надо что-то сделать…

Доктор Каплан покачал головой.

— Наш мозг действительно подает команды телу, но если моторные импульсы у человека заблокированы, если нет мышц, которые могли бы выполнить эти команды, то ничего не может произойти.

Ей надо было узнать во что бы то ни стало.

— Вы верите, что мыслью можно двигать предметы?

— Вы имеете в виду психокинез? Ведется много экспериментов, но пока никто не предъявил такого доказательства, которое убедило бы меня.

А разбитая ваза за дверью ее спальни?

Джилл хотела рассказать ему об этом, о холодном воздухе, который ее преследовал, о коляске Тоби у ее двери, но доктор ведь подумает, что она свихнулась. А может, так оно и есть? И с ней действительно что-то неладно? Может, правда она сходит с ума?

После ухода доктора Каплана Джилл подошла к зеркалу, чтобы посмотреть на себя. И ужаснулась тому, что увидела. Щеки ее ввалились, а глаза казались огромными на бледном и худом лице. «Если я буду продолжать в том же духе, — подумала Джилл, — то я умру раньше Тоби». Она посмотрела на свои спутанные, тусклые волосы и обломанные, слоящиеся ногти. «Я не должна ни за что на свете показываться Дэвиду в таком виде! Пора приводить себя в порядок. Отныне, — сказала она себе, — ты будешь раз в неделю ходить в салон красоты, будешь есть три раза в день и спать восемь часов!»

На следующее утро Джилл записалась в салон красоты. Она была измотана и, сидя под теплым, уютно гудящим колпаком сушилки, незаметно задремала. И тут же ей начал сниться кошмар. «Она лежит в постели и спит. Вдруг слышит, как Тоби въезжает к ней в спальню в своей коляске: скри-ип… скри-ип… Он медленно выбирается из коляски, встает на ноги и приближается к ней, усмехаясь и протягивая к ее горлу костлявые, как у скелета, руки…» Джилл проснулась с диким криком, от которого в салоне произошла паника. Она быстро ушла, не дав даже расчесать волосы.

После этого случая Джилл боялась выходить из дому.

И боялась оставаться в нем.

С ее головой происходило что-то неладное. И дело теперь было не только в головных болях. Она стала очень забывчивой. Спустившись за чем-нибудь вниз, она шла на кухню и долго стояла там, не зная, зачем пришла. Память начала играть с ней странные шутки. Однажды сестра Гордон пришла к ней поговорить о чем-то; Джилл удивилась: что делает здесь медсестра? А потом вдруг вспомнила: ведь ее на съемочной площадке ждет режиссер. Она попыталась вспомнить слова своей роли. «Боюсь, не очень хорошо, доктор». Ей надо поговорить с режиссером и узнать, какая ему нужна трактовка этой роли. Сестра Гордон держала ее за руку и озабоченно спрашивала: «Миссис Темпл! Миссис Темпл! Вам нехорошо?» И Джилл очнулась в знакомой обстановке, опять в настоящем времени, настигнутая ужасом того, что с ней происходило. Она знала, что долго так не продержится. Ей непременно надо узнать, действительно ли у нее что-то неладно с головой или же Тоби каким-то образом может двигаться, нашел способ нападения и будет пытаться убить ее.

Ей надо видеть его. Она заставила себя пройти весь длинный коридор до спальни Тоби. С минуту постояла перед его дверью, собираясь с духом, потом открыла дверь и вошла.

Тоби лежал в постели, а сиделка обтирала его влажной губкой. Она подняла голову, увидела Джилл и сказала:

— Ну, вот и миссис Темпл. А мы тут как раз принимаем чудесную ванну, правда?

Джилл повернулась и посмотрела на лежащую в постели фигуру.

Руки и ноги Тоби съежились и превратились в скрюченные отростки, отходящие от его сморщенного, сведенного судорогой торса. Между ног, похожий на какую-то длинную, противную змею, лежал его бессильный пенис, дряблый и мерзкий. Желтая неподвижная маска исчезла с лица Тоби, но жуткая идиотская ухмылка была на месте. Тело было мертво, но глаза жили неистовой жизнью. Они бегали, искали, взвешивали, замышляли, ненавидели — коварные синие глаза, полные тайных планов, полные смертельной решимости. В них она видела разум Тоби. «Важно помнить, что разум его нисколько не пострадал», — так сказал ей врач. Его разум мог думать, чувствовать, ненавидеть. У этого разума не было другого занятия, кроме как вынашивать планы мести, измышлять способ, как ее погубить. Тоби хотел, чтобы она умерла, а она хотела, чтобы умер он.

Глядя в эти горящие ненавистью глаза, Джилл будто слышала, как он говорит: «Я собираюсь убить тебя» — и ощущала почти физические удары исходящих от него волн отвращения.

Пристально глядя в эти глаза, Джилл вспомнила разбитую вазу и поняла, что ни один из ее ночных кошмаров не был галлюцинацией. Он нашел-таки способ.

Ей стало теперь ясно: Тоби должен умереть, иначе умрет она!

Глава 34

Закончив обследование Тоби, доктор Каплан подошел к Джилл.

— Думаю, вам надо прекратить терапию в бассейне, — сказал он. — Пустая трата времени. Я надеялся, что удастся добиться хоть самого незначительного улучшения в состоянии мускулатуры Тоби, но ничего не получается. Я сам поговорю с физиотерапевтом.

— Нет!

Это прозвучало как резкий вскрик.

Доктор Каплан удивленно посмотрел на нее.

— Джилл, я знаю, что вы сделали для Тоби в прошлый раз. Но на этот раз надежды нет. Я…

— Мы не можем отступиться. Еще рано. — В ее голосе было отчаяние.

Доктор Каплан помолчал в нерешительности, потом пожал плечами.

— Что ж, если вам это так важно, но…

— Очень важно.

В тот момент это было самым важным на свете. Это должно было спасти Джилл жизнь.

Теперь она знала, что ей делать!..

На следующий день была пятница. Дэвид позвонил Джилл и сказал, что уезжает по делам в Мадрид.

— Возможно, я не смогу позвонить ни в субботу, ни в воскресенье.

— Мне будет не хватать тебя, — грустно сказала Джилл. — Очень.

— И мне тебя тоже. С тобой все в порядке? Голос у тебя какой-то странный. Устала?

Джилл с величайшим трудом держала глаза открытыми и старалась не думать о жуткой боли, от которой раскалывалась ее голова. Она не помнила, когда в последний раз ела или спала. От слабости она едва держалась на ногах. Постаравшись, чтобы голос звучал бодрее, она произнесла:

— Все нормально, Дэвид.

— Я люблю тебя, дорогая. Береги себя.

— Постараюсь, Дэвид. Я люблю тебя, не забывай об этом. Что бы ни случилось!

Она услышала, как машина физиотерапевта сворачивает на подъездную аллею, и стала спускаться по лестнице. В голове стучало, а дрожащие ноги еле держали ее. Она открыла дверь в тот момент, когда физиотерапевт собирался позвонить.

— Доброе утро, миссис Темпл.

Он сделал движение, чтобы войти, но Джилл преградила ему дорогу. Он удивленно посмотрел на нее.

— Доктор Каплан решил прекратить сеансы физиотерапии, — сказала Джилл.

Доктор нахмурился. Значит, он зря приехал сюда. Кто-нибудь должен был предупредить его заранее. При обычных обстоятельствах он выразил бы недовольство по поводу того, как с ним поступили. Но миссис Темпл такая знатная дама и у нее такие большие проблемы. Он улыбнулся ей и сказал:

— Все в порядке, миссис Темпл. Я понимаю.

И он снова сел в свою машину.

Джилл подождала, пока не услышала, как машина отъехала. Потом стала подниматься вверх по лестнице. На полпути у нее опять закружилась голова и ей пришлось вцепиться в перила и подождать, пока все пройдет. Теперь ей нельзя было останавливаться. Если она остановится, то погибнет.

Она подошла к двери комнаты Тоби, повернула ручку и вошла. Сестра Галлахер сидела в кресле с каким-то рукоделием. Заметив стоящую в дверях Джилл, она удивленно вскинула голову.

— Ах, вот вы и пришли навестить нас, — обрадовалась она. — Как это чудесно, правда?

Она обернулась к кровати.

— Я знаю, что мистер Темпл доволен. Ведь мы довольны, мистер Темпл, не так ли?

Тоби сидел в постели, подпираемый подушками. В его взгляде Джилл читала обращенное к ней послание: «Я намерен тебя убить».

Джилл отвела глаза и подошла к сестре Галлахер.

— Я пришла к выводу, что уделяла мужу недостаточно внимания.

— Вы знаете, вообще-то мне тоже так казалось, — защебетала сестра Галлахер. — Но ведь я видела, что вы сами больны, и поэтому сказала себе…

— Теперь я чувствую себя гораздо лучше, — перебила ее Джилл. — Я хотела бы остаться наедине с мистером Темплом.

Сестра собрала свои рукодельные принадлежности и встала.

— Да, разумеется, — сказала она. — Я уверена, что ему это понравится.

Она повернулась к сидящей в постели ухмыляющейся фигуре.

— Не правда ли, мистер Темпл?

И добавила, обращаясь к Джилл:

— Я пойду пока на кухню и приготовлю себе чашку чая.

— Нет. Через полчаса кончается ваше дежурство. Вы можете уйти прямо сейчас. Я посижу здесь до прихода сестры Гордон.

Джилл ободряюще улыбнулась ей.

— Не беспокойтесь. Я побуду здесь с ним.

— Действительно, я могла бы пойти кое-что купить и…

— Вот и чудесно, — перебила ее Джилл. — Отправляйтесь.

Джилл стояла не двигаясь, опока не услышала, как хлопнула парадная дверь и отъехала машина сестры Галлахер. Когда звук мотора замер в летнем воздухе, Джилл повернулась и посмотрела на Тоби.

Пристальный, немигающий взгляд его глаз был прикован к ее лицу. Заставив себя подойти ближе к постели, она отвернула покрывало и посмотрела на истощенное, парализованное тело, на бессильные, высохшие ноги.

Коляска стояла в углу. Джилл подвезла ее к кровати и поставила так, чтобы можно было перекатить на нее Тоби. Она протянула к нему руки и остановилась. Ей потребовалась вся ее сила воли, чтобы прикоснуться к нему. Ухмыляющееся мумиеподобное лицо находилось всего в нескольких дюймах от нее — с этим идиотским оскалом и горящими злобой глазами. Джилл наклонилась вперед и заставила себя приподнять Тоби за плечи. Он был почти невесом, но Джилл, находившаяся в состоянии крайней усталости, еле справилась с задачей. Едва коснувшись его тела, Джилл почувствовала, как ее начинает обволакивать ледяной воздух. Давление внутри головы становилось невыносимым. Перед глазами у нее заплясали яркие цветные точки, и эта пляска становилась все быстрее и быстрее. Она чувствовала, что сейчас упадет в обморок, но этого допустить было нельзя. Если она хочет жить. Сверхчеловеческим усилием она затащила безвольное тело Тоби на коляску и пристегнула его. Посмотрела на часы. У нее всего двадцать минут.

Пять минут ушло у Джилл на то, чтобы сходить к себе в спальню, переодеться в купальник и вернуться в комнату Тоби.

Она освободила тормоз коляски и повезла Тоби по коридору к лифту. Спускаясь вниз в лифте, она стояла у него за спиной, чтобы не видеть его глаз. Но она их чувствовала. Как чувствовала и сырой холод ядовитого воздуха, который стал наполнять лифт, душил ее, ласкал, наполняя легкие тлением, пока она не начала давиться. Джилл упала на колени, хватая ртом воздух, пытаясь не потерять сознание в этой западне. Она почувствовала, что проваливается в темноту, но тут дверь лифта открылась. Она выползла под горячие солнечные лучи и осталась лежать на земле, глубоко дыша, упиваясь свежим воздухом. Силы медленно возвращались к ней. Она повернулась к лифту. Тоби сидел в коляске, наблюдая, выжидая. Она быстро вытолкнула кресло из лифта и повезла его к бассейну. День был чудесный — безоблачный, теплый, напоенный ароматами. Солнце сверкало на поверхности голубой отфильтрованной воды.

Джилл подкатила кресло к краю глубокой части бассейна и поставила на тормоз. Подошла спереди. Глаза Тоби неотступно следовали за ней, настороженные и озадаченные. Джилл протянула руку к ремню, которым Тоби был пристегнут к креслу, и затянула его как можно крепче, дергая из последних сил и чувствуя, как от больших усилий на нее опять накатывается дурнота. Но вот с этим покончено. Она наблюдала, как стало меняться выражение глаз Тоби, когда он понял, что происходит: в них появился дикий, безумный страх.

Джилл освободила тормоз, взялась за ручку кресла и начала толкать его к воде. Тоби пытался пошевелить своими парализованными губами, старался закричать, но никакого звука не получалось, и видеть это было жутко. Она не могла заставить себя посмотреть ему в глаза. Джилл не хотела ничего знать.

Она подтолкнула коляску к самому краю бассейна.

И коляска застряла. Мешал цементный бортик. Она нажала сильнее, но коляска не поддавалась. Словно Тоби удерживал ее на месте одной силой воли. Джилл видела, как он напрягается в попытке выбраться из коляски, как он борется за жизнь. Вот сейчас он вырвется, освободится, потянется к ее горлу костлявыми пальцами… Она слышала, как он кричит: «Я не хочу умирать… Я не хочу умирать!» Прилив панического ужаса вдруг подхлестнул ее, и она изо всех сил толкнула спинку коляски. Подавшись вперед и вверх, коляска неподвижно повисла в воздухе, казалось, на целую вечность, а потом с громким всплеском рухнула в бассейн. Она долго держалась на поверхности воды, потом начала медленно тонуть. Каким-то образом коляску развернуло, и последнее, что видела Джилл, были глаза Тоби, проклинавшие ее, за мгновение перед тем, как над ним сомкнулась вода.

Она долго стояла на одном месте, дрожа под лучами жаркого полуденного солнца и ожидая возвращения душевных и телесных сил. Когда она смогла наконец снова двигаться, то спустилась по ступенькам в бассейн, чтобы намочить купальник.

Потом она вошла в дом и позвонила в полицию.

Глава 35

О смерти Тоби Темпла писали газеты всего мира. Если Тоби был народным героем, то Джилл стала героиней. О них напечатали сотни тысяч слов, их фотографии обошли все средства массовой информации. История их великой любви рассказывалась и пересказывалась множество раз, а трагический конец придавал ей еще большую остроту. Письма и телеграммы с соболезнованиями от глав государств, домашних хозяек, политических деятелей, миллионеров и секретарш шли непрерывным потоком. Мир понес тяжелейшую утрату! Тоби делился даром смеха со своими поклонниками, и они будут вечно ему признательны. Волны эфира заполнили похвалы в его адрес, все станции отдавали дань его памяти.

Другого Тоби Темпла не будет никогда!

Следствие состоялось в здании Уголовного суда на Гранд-авеню, в центральной части Лос-Анджелеса, в небольшом, компактном зале. Слушание дела вел председатель суда, руководивший жюри из шести присяжных.

Зал был забит до отказа. Когда приехала Джилл, ее окружила толпа репортеров и поклонников. На ней был простой черный шерстяной костюм и никакой косметики, но она никогда еще не выглядела такой красивой. За те несколько дней, что прошли после смерти Тоби, Джилл чудесным образом расцвела и вернула себе прежний облик. Впервые за несколько месяцев она спала крепко и без сновидений. У нее появился волчий аппетит, а головные боли прекратились. Демон, который высасывал из нее жизненные соки, был мертв.

Джилл разговаривала с Дэвидом по телефону каждый день. Он хотел приехать на следствие, но Джилл настояла, чтобы он держался в стороне. Потом у них будет достаточно времени, которое они проведут вместе.

— До конца жизни, — говорил ей Дэвид.

На следствии было шесть свидетелей. Сестра Галлахер, сестра Гордон и сестра Джонсон дали показания о распорядке дня их пациента и его состоянии. Свидетельствовала сестра Галлахер.

— В котором часу в то утро заканчивалось ваше дежурство? — спросил следователь.

— В десять.

— В котором часу вы фактически ушли?

Небольшая заминка.

— В девять тридцать.

— Вы имели обыкновение, миссис Галлахер оставлять вашего пациента до конца дежурства?

— Нет, сэр. Это было первый раз.

— Объясните, пожалуйста, как случилось, что вы ушли раньше именно в этот день?

— По предложению миссис Темпл. Она хотела побыть с мужем наедине.

— Благодарю вас. Вы свободны.

«Конечно же, Тоби Темпл умер в результате несчастного случая, — думала сестра Галлахер. — Жаль, что им пришлось подвергнуть испытанию такую прекрасную женщину, как Джилл Темпл». Сестра Галлахер взглянула через зал на Джилл и почувствовала укол совести. Она вспомнила ту ночь, когда вошла в спальню к миссис Темпл и застала ее спящей в кресле. Галлахер тогда тихонько выключила свет и закрыла дверь, чтобы не беспокоить миссис Темпл. В темном коридоре сестра задела стоявшую на столике вазу, и та упала и разбилась. Она хотела сказать об этом миссис Темпл, но ваза показалась ей очень дорогой, так что, когда миссис Темпл ни о чем не спросила, сестра Галлахер решила промолчать.

Место для дачи свидетельских показаний занял физиотерапевт.

— Обычно вы проводили сеанс с мистером Темплом ежедневно?

— Да, сэр.

— Этот лечебный сеанс проводился в плавательном бассейне?

— Да, сэр. Бассейн нагревался до ста градусов, и…

— В день, о котором идет речь, вы также занимались с мистером Темплом?

— Нет, сэр.

— Не скажете ли нам почему?

— Она меня отослала.

— Говоря «она», вы имеете в виду миссис Темпл?

— Правильно.

— Она дала вам какие-то объяснения?

— Сказала, что доктор Каплан считает нежелательным продолжать сеансы.

— И вы уехали, не увидев мистера Темпла?

— Совершенно верно. Да.

Место свидетеля занял доктор Каплан.

— Миссис Темпл позвонила вам после несчастного случая, доктор Каплан. Вы осмотрели покойного сразу, как только прибыли на место происшествия?

— Да. Полицейские вытащили тело из плавательного бассейна. Оно все еще было пристегнуто к коляске. Полицейский врач и я осмотрели тело и определили, что прошло слишком много времени, так что бесполезно будет пытаться вернуть его к жизни. Оба легких были наполнены водой. Мы не смогли обнаружить никаких признаков жизни.

— Что вы сделали потом, доктор Каплан?

— Позаботился о миссис Темпл. Она была в состоянии острой истерии и вызывала у меня большую тревогу.

— Доктор Каплан, не обсуждали ли вы раньше с миссис Темпл вопрос о прекращении этих лечебных сеансов?

— Обсуждал. Я сказал ей, что это по моему мнению, пустая трата времени.

— Как на это отреагировала миссис Темпл?

Доктор Каплан посмотрел на Джилл Темпл и сказал:

— Ее реакция была слишком необычной. Она настаивала, чтобы мы не останавливали попыток.

Он нерешительно помолчал.

— Поскольку я нахожусь под присягой, а это следственное жюри заинтересовано в том, чтобы услышать правду, то считаю себя обязанным сказать кое-что еще.

В зале наступила полная тишина. Джилл пристально смотрела на него. Доктор Каплан повернулся в сторону скамьи присяжных.

— Я хотел бы заявить официально, что миссис Темпл является, вероятно, самой замечательной и самой мужественной женщиной из всех, с которыми я когда-либо имел честь быть знакомым.

Глаза всех присутствующих обратились к Джилл.

— Когда с ее мужем случился первый удар, никто из нас не думал, что у него есть хотя бы один шанс на выздоровление. Так вот, она выходила его в одиночку. Она сделала для него то, чего не мог бы сделать ни один из врачей, которых я знаю. У меня нет таких слов, чтобы описать вам ее самоотверженную преданность мужу.

Он посмотрел в ту сторону, где сидела Джилл, и добавил:

— Она вдохновляет всех нас!

Публика взорвалась аплодисментами.

— Вы свободны, доктор, — сказал следователь. — Я желал бы теперь пригласить в качестве свидетельницы миссис Темпл.

Все смотрели, как Джилл встала и медленно направилась к месту для дачи свидетельских показаний. Ее привели к присяге.

— Миссис Темпл, я знаю, какое это тяжкое испытание для вас, и постараюсь закончить его как можно быстрее.

— Благодарю вас.

Она говорила тихим голосом.

— Когда доктор Каплан сказал, что хочет прекратить лечебные сеансы, почему вы выразили желание продолжать их?

Она посмотрела на следователя, и тот увидел ее глаза, полные неизмеримой боли.

— Потому что хотела дать мужу все возможные шансы выздороветь. Тоби любил жизнь, и я хотела вернуть его к жизни. Я… — Тут ее голос дрогнул, но она продолжала: — Я должна была сама помочь ему.

— В день смерти вашего мужа к вам домой приехал физиотерапевт, и вы его отослали.

— Да.

— Но ведь раньше, миссис Темпл, вы говорили, что желаете, чтобы эти сеансы продолжались. Как вы объясните ваш поступок?

— Это очень просто сделать. Я чувствовала, что только наша любовь обладает достаточной силой, чтобы вылечить Тоби. Раньше она его уже вылечила…

Она внезапно замолкла, не в силах говорить дальше. Потом, явно собравшись с духом, продолжила резким голосом:

— Мне надо было дать ему понять, как я люблю его, как хочу, чтобы он снова был здоров.

Все присутствующие подались вперед, стараясь не упустить ни единого слова.

— Пожалуйста, расскажите нам, как все было в то утро, когда произошел несчастный случай.

Наступила тишина, продолжавшаяся целую минуту, пока Джилл собиралась с силами. Потом она заговорила:

— Я вошла в комнату к Тоби. Казалось, он был рад видеть меня. Я сказала ему, что собираюсь сама отвезти его в бассейн, что обязательно сделаю так, чтобы он поправился. Я надела купальник, чтобы заниматься с ним в воде. Когда стала переносить его из постели в коляску, я… мне стало дурно. Наверное, я должна была понимать, что недостаточно сильна физически для того, что пыталась сделать. Но остановиться я не могла. Ни за что не могла! Ведь это должно было ему помочь. Я посадила его в коляску и разговаривала с ним всю дорогу до бассейна. Я подвезла его к краю…

Она остановилась, и публика в зале затаила дыхание. Единственным звуком было шуршание перьев репортеров, которые с бешеной скоростью стенографировали происходящее в своих блокнотах.

— Я нагнулась, чтобы отстегнуть ремни, удерживавшие Тоби в коляске, и опять почувствовала себя плохо и стала падать. Я… Должно быть, я нечаянно освободила тормоз. Коляска стала скатываться в бассейн. Я попыталась схватить ее, но она… она упала в бассейн вместе… вместе с пристегнутым к ней Тоби. — Она говорила сдавленным голосом. — Я прыгнула за ним в бассейн и хотела отстегнуть его, но ремни были слишком туго затянуты. Попыталась вытащить из воды всю коляску, но она… она оказалась слишком тяжелой. Она… оказалась… просто… слишком… тяжелой.

Джилл на минуту закрыла глаза, чтобы скрыть свое глубокое страдание. Потом произнесла почти шепотом:

— Я попыталась спасти Тоби — и убила его.

Присяжным не потребовалось и трех минут для вынесения вердикта: Тоби Темпл умер в результате несчастного случая.

Клифтон Лоуренс сидел в дальней части зала заседаний и слушал вердикт. Он был уверен, что Джилл убила Тоби. Но доказать это было невозможно. Ей удалось ускользнуть.

Дело было закрыто.

Глава 36

Похоронная процессия состоялась в «Форест Лаун» солнечным августовским утром, в день, когда планировалась премьера нового телевизионного шоу Тоби Темпла. Тысячи людей толпились на прекрасной холмистой местности вокруг отеля в надежде увидеть всех знаменитостей, пришедших отдать последний долг покойному. Телеоператоры снимали похоронную процессию общим планом и наезжали, чтобы дать крупный план звезд, продюсеров и режиссеров, присутствовавших на похоронах. Президент Соединенных Штатов прислал своего представителя. Здесь были губернаторы, руководители студий, президенты крупных корпораций и представители от всех профессиональных организаций, в которых состоял Тоби; президент отделения Беверли-Хиллз Организации ветеранов иностранных войск в полной парадной форме. А также местная полиция и пожарная охрана.

Пришли на траурную церемонию все, кто работал с Тоби Темплом: статисты и дублеры, одевальщицы и посыльные, осветители и помощники режиссера. Появились О'Хэнлон с Рейнджером, помнившие тощего парнишку, который когда-то вошел к ним в офис на студии «ХХ век — Фокс». «Насколько я понимаю, ребята, вы собираетесь написать для меня несколько острот…» «Он машет руками, словно дрова колет. Мы могли бы, наверное, написать для него сценку с дровосеком… Он слишком уж напирает… Господи, с таким-то материалом ты сам что бы делал на его месте?.. Комик открывает смешные двери». И Тоби Темпл и работал, и учился, и поднялся на вершину. «Тоби был поганец, — думал Рейнджер, — но это был наш поганец».

Пришел и Клифтон Лоуренс. Он побывал у парикмахера, и костюм его был только что из утюжки, но его выдавали глаза. Это были глаза неудачника среди равных ему профессионалов. Клифтон тоже погрузился в воспоминания. Он вспомнил тот первый нахальный телефонный звонок. «Сэм Голдуин просит вас посмотреть одного молодого комика…» И выступление Тоби в училище. «Совсем необязательно съесть всю баночку икры, чтобы понять, хороша ли она, верно?.. Я решил сделать вас своим клиентом, Тоби… Если пивохлебы будут у тебя в кармане, то с шампанщиками справиться будет плевое дело… Я могу сделать из тебя суперзвезду шоу-бизнеса. Все гонялись за Тоби Темплом — студии, телекомпании, ночные клубы». «У тебя столько клиентов, что я иногда думаю, что ты уделяешь мне недостаточно внимания… Это как групповой секс, Клиф. Кто-то всегда остается с эрекцией… Мне нужен твой совет, Клиф… Насчет этой девушки…»

Клифтону Лоуренсу было что вспомнить!

Рядом с Клифтоном стояла Элис Тэннер.

Она глубоко погрузилась в воспоминания о первом представлении, которое дал Тоби в ее офисе. «Где-то за всеми этими кинозвездами прячется молодой человек с большим талантом…» «После того как я посмотрел этих профессионалов вчера вечером, я… мне кажется, что я так не смогу». И о том, как влюбилась в него. «Ах, Тоби, как я тебя люблю!» «…И я люблю тебя, Элис…» Потом он уехал. Но она благодарила судьбу за то, что он у нее был.

Проститься с Тоби пришел и Эл Карузо. Он сгорбился и поседел, а его карие глаза, похожие на глаза Санта-Клауса, слезились. Он вспомнил, как чудесно Тоби относился к Милли.

Сэм Уинтерс. Он думал о той радости, которую Тоби Темпл доставил миллионам людей, и о том, как это соизмерить с той болью, которую Тоби причинил нескольким людям.

Кто-то тронул за плечо Сэма, он обернулся и увидел хорошенькую темноволосую девушку лет восемнадцати.

— Вы меня не знаете, мистер Уинтерс, — улыбнулась она, — но я слышала, что вы ищете девушку для новой картины Уильямса Форбса. Я из Огайо, и…

Приехал и Дэвид Кенион. Джилл просила его не приезжать, но Дэвид настоял на своем. Он хотел быть рядом с ней. Джилл подумала, что теперь это не страшно. С игрой покончено.

Пьеса подошла к концу, ее роль сыграна. Джилл ощущала огромную радость и бесконечную усталость. Словно испытание огнем, через которое она прошла, выжгло весь стержень озлобленности, пронизывавший ее, унесло с собой всю ее боль, разочарование, ненависть. Джилл Касл погибла в жертвенном пламени, и из пепла возродилась Жозефина Чински. Она снова обрела покой, была полна любви ко всем и довольства жизнью, какого не испытывала со времен своей юности. Еще никогда она не была такой счастливой. Ей хотелось поделиться этим счастьем со всеми.

Похоронный ритуал заканчивался. Кто-то взял Джилл под руку, и она позволила отвести себя к лимузину. Когда она подошла к машине, то увидела стоявшего там Дэвида, лицо которого выражало обожание. Джилл улыбнулась ему. Дэвид взял ее руки в свои, и они обменялись несколькими словами. Какой-то фоторепортер запечатлел их в этот момент.

Джилл и Дэвид решили, что поженятся через пять месяцев, и таким образом, все приличия будут соблюдены. Большую часть этого времени Дэвид провел за границей, но они разговаривали по телефону каждый день. Спустя четыре месяца после похорон Тоби Дэвид позвонил Джилл и сказал:

— Меня осенила блестящая идея. Давай не будем больше ждать. На следующей неделе мне надо ехать в Европу на конференцию. Давай поплывем во Францию на «Бретани». Капитан может поженить нас. Начнем медовый месяц в Париже, а оттуда отправимся туда, куда ты захочешь, и останемся там столько времени, сколько ты захочешь. Что скажешь?

— Ах, Дэвид, конечно же, да!

Она не спеша прошла в последний раз по всему дому, размышляя обо всем, что здесь случилось. Вспомнила свой первый званный обед в этом доме и все чудесные праздники и приемы, которые устраивались после этого, потом болезнь Тоби и свою битву за то, чтобы вернуть его к жизни. А потом… слишком много воспоминаний.

Она была рада, что уезжает.

Глава 37

На личном самолете Дэвида Джилл прилетела в Нью-Йорк, где ее ждал лимузин, который доставил ее в отель «Ридженси» на Парк-авеню. Сам управляющий проводил Джилл в огромный номер-пентхауз.

— Отель полностью к вашим услугам, миссис Темпл, — сказал он. — Мистер Кенион распорядился, чтобы у вас было все, что вам нужно.

Через десять минут после того как Джилл поселилась в номере, позвонил из Техаса Дэвид.

— Удобно устроилась? — спросил он.

— Немного тесновато, — засмеялась Джилл. — Здесь пять спален, Дэвид. Что мне в них делать?

— Если бы я был там, я бы показал тебе, — пошутил он.

— Одни обещания, — поддразнила она. — Когда я тебя увижу?

— «Бретань» отплывает завтра в полдень. Здесь мне остается закончить кое-какие дела. Встретимся на борту. Я зарезервировал каюту для новобрачных. Ты счастлива, дорогая?

— Я счастлива, как никогда! — восторженно произнесла Джилл. Все, что было до этого, боль и страдания стоили такой награды. Прошлое казалось сейчас отдаленным и туманным, словно забытый сон.

— Утром за тобой заедет машина. Твой билет на теплоход передаст шофер.

— Я буду готова, — пообещала Джилл.

Завтра…

Возможно, все началось с фотографии Джилл и Дэвида Кениона, которая была сделана во время похорон Тоби и продана одному из газетных концернов. Или с неосторожного замечания, оброненного одним из служащих отеля, где останавливалась Джилл, или одним из членов экипажа «Бретани». В любом случае матримониальные планы такой известной персоны, как Джилл Темпл, никак невозможно было сохранить в тайне. Первое сообщение о том, что она собирается выйти замуж, появилось в бюллетене «Ассошиэйтед Пресс». После этого информация перекочевала на первые страницы газет во всей стране и в Европе.

Материал был напечатан также в «Голливуд Рипортер» и в «Дейли Вэрайети».

Лимузин прибыл к отелю ровно в десять часов. Портье и трое посыльных погрузили багаж Джилл в машину. Утреннее движение на улицах было не очень интенсивным, так что путь до пирса № 92 занял менее получаса.

У трапа Джилл ожидал один из старших корабельных офицеров.

— Для нас большая честь приветствовать вас на борту нашего судна, миссис Темпл, — сказал он. — Все для вас готово. Я провожу вас.

Он повел Джилл на прогулочную палубу и открыл перед ней дверь в большую, просторную каюту с отдельной террасой. Там было много свежесрезанных цветов.

— Капитан просил меня приветствовать вас от его имени. Он увидится с вами сегодня за ужином. Он также просил передать вам, что с удовольствием предвкушает момент, когда должен будет совершать свадебную церемонию.

— Благодарю вас, — сказала Джилл. — Вы не знаете, мистер Кенион уже на судне?

— Мы получили сообщение по телефону. Он на пути сюда из аэропорта. Его багаж уже доставлен. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, дайте мне знать.

— Спасибо, — ответила Джилл. — Мне ничего не нужно.

И это правда. У нее было абсолютно все, что ей нужно. Она стала самым счастливым человеком на свете.

В дверь каюты постучали и вошел стюард с новым букетом цветов. Джилл взглянула на карточку. Цветы были от Президента Соединенных Штатов. Воспоминания. Она отогнала их и стала распаковываться.

Он стоял у перил на главной палубе, рассматривая поднимавшихся на борт пассажиров. Все были в приподнятом настроении, радуясь предстоящему отдыху или встрече с дорогими им людьми. Некоторые улыбались ему, но он не обращал на них внимания. Он наблюдал за трапом.

В 11 часов 40 минут, за двадцать минут до времени отплытия, управляемая шофером «силвер шэдоу» на большой скорости подъехала к пирсу № 92 и остановилась. Дэвид Кенион выпрыгнул из машины, посмотрел на часы и сказал шоферу:

— Абсолютная точность, Отто.

— Благодарю вас, сэр. И позвольте пожелать вам и миссис Кенион самого счастливого медового месяца.

— Спасибо.

Дэвид Кенион поспешил к трапу, где предъявил свой билет. Он поднялся на борт в сопровождении того офицера, который встречал Джилл.

— Миссис Темпл в вашей каюте, мистер Кенион.

— Благодарю вас.

Дэвид представил себе, как она ждет его в каюте люкс для новобрачных, и сердце его забилось сильнее. Он повернулся, чтобы идти, как вдруг чей-то голос окликнул его:

— Мистер Кенион…

— Дэвид обернулся. Стоявший у перил человек подошел к нему, улыбаясь. Дэвид никогда прежде не видел его. Он испытал инстинктивное недоверие миллионера к дружески настроенным незнакомцам. Почти во всех случаях им что-то было нужно.

Человек протянул руку, и Дэвид осторожно пожал ее.

— Мы с вами знакомы? — спросил он.

— Я старый друг Джилл, — сказал человек, и Дэвид расслабился. — Меня зовут Лоуренс. Клифтон Лоуренс.

— Здравствуйте, мистер Лоуренс, — Дэвиду не терпелось уйти.

— Джилл просила меня встретить вас. Она приготовила для вас небольшой сюрприз.

Дэвид посмотрел на него.

— Что за сюрприз?

— Пойдемте со мной, я покажу вам.

Секунду Дэвид колебался.

— Хорошо. Много времени это займет?

Клифтон Лоуренс взглянул на него и улыбнулся.

— Нет, не думаю.

Они спустились на лифте на палубу «С», где им пришлось пробираться сквозь толпу пассажиров и провожающих. По коридору они подошли к большой двойной двери. Клифтон открыл ее и жестом пригласил Дэвида войти. Они оказались в пустом кинозале. Дэвид в недоумении огляделся.

— Это здесь?

— Это здесь. — Клифтон улыбался.

Он повернулся, посмотрел вверх на киномеханика в будке и кивнул. Механик любил деньги. Клифтону пришлось выложить целых двести долларов, чтобы тот согласился помогать ему. «Если здесь об этом узнают, то я потеряю работу», — ворчал киномеханик.

«Никто ничего не узнает, — заверил его Клифтон. — Это просто такая шутка. Вам надо будет только запереть дверь, когда мы с приятелем войдем, и начать крутить фильм. Через десять минут мы уже выйдем оттуда».

В конце концов механик согласился.

Теперь Дэвид недоумевающе смотрел на Клифтона.

— Так это кино?

— Да вы садитесь, мистер Кенион.

Дэвид сел возле прохода, вытянув вперед свои длинные ноги. Клифтон уселся напротив. Когда погас свет и на большом экране замелькали яркие картинки, он стал наблюдать за лицом Дэвида.

Ощущение было такое, будто кто-то бьет его в солнечное сплетение железными молотками. Дэвид видел чудовищные события на экране, но его мозг отказывался воспринимать то, что видели его глаза. Джилл, молодая Джилл, такая, как тогда, когда он только влюбился в нее, лежала на кровати обнаженная. Он ясно видел каждую ее черточку. Он смотрел, онемев и не веря своим глазам, как какой-то мужчина уселся верхом на девушку и всадил свой пенис ей в рот. Она начала сосать его любовно и нежно. На сцене появилась рыжая девица; она раздвинула ноги Джилл и глубоко запустила в нее язык. Дэвиду показалось, что его сейчас вырвет. На одно мгновение он с неожиданной вспышкой надежды подумал, что это может быть монтаж, фальшивка, но кинокамера фиксировала каждое движение Джилл. Потом в кадре появился мексиканец и влез на Джилл — и тут перед глазами Дэвида опустилась туманная красная завеса. Ему опять пятнадцать лет, и это свою сестру Бет он видит там, наверху. Это она, его сестра, сидит в постели верхом на голом мексиканце-садовнике и восклицает: «О Господи, я люблю тебя, Хуан! Трахай же меня, не останавливайся!», а Дэвид стоит в дверях и изумленно смотрит на любимую сестру. Его обуяла слепая, непреодолимая ярость; он схватил лежавший на письменном столе стальной нож для бумаг, подскочил к кровати, отшвырнул сестру в сторону и всадил нож в грудь садовника, и еще раз, и еще, кровь забрызгала стены, и он услышал, как Бет кричит: «О Боже, нет! Прекрати, Дэвид! Я люблю его. Мы поженимся!» Кровь была повсюду. В комнату вбежала мать и отослала Дэвида. Но потом он узнал, что мать звонила окружному прокурору, близкому другу Кенионов. Они долго разговаривали в кабинете, и тело мексиканца отвезли в тюрьму. На следующее утро было объявлено, что он совершил самоубийство у себя в камере. Три недели спустя Бет поместили в психиатрическую лечебницу.

Сейчас невыносимое чувство вины за то, что он сделал, накатило на Дэвида, и он пришел в неистовство. Он сгреб сидевшего напротив человека и ударил его кулаком в лицо; он молотил его, выкрикивая какие-то дикие, бессмысленные слова, мстя ему за Бет, и за Джилл, и за собственный позор. Клифтон Лоуренс пытался защищаться, но был бессилен остановить эти удары. Получив удар в нос, он почувствовал, как там что-то хрустнуло. От удара в зубы кровь хлынула ручьем. Он беспомощно стоял, ожидая, когда на него обрушится следующий. Но внезапно все прекратилось. В зале слышалось лишь его хриплое дыхание и чувственные звуки, доносящиеся с экрана.

Клифтон вытащил носовой платок и попытался остановить кровь. Спотыкаясь, он вышел из кинозала и, прикрывая платком нос и рот, направился к каюте Джилл. Когда он проходил мимо столовой, качающаяся кухонная дверь приоткрылась на минуту, и он прошел в кухню мимо суетящихся поваров, стюардов и официантов. Клифтон набрал в тряпку кусочков льда и приложил их к носу и ко рту. Потом пошел к выходу. На пути у него оказался огромный свадебный торт, увенчанный миниатюрными сахарными фигурками невесты и жениха. Клифтон протянул руку, отломил у невесты голову и раздавил ее в пальцах.

Потом он пошел искать Джилл.

Судно отчалило. Джилл ощутила его движение, когда лайнер водоизмещением в пятьдесят пять тысяч тонн начал плавно отходить от пирса. Непонятно, что так задерживает Дэвида.

Джилл уже заканчивала распаковываться, когда в дверь каюты постучали. Она поспешила к двери с возгласом: «Дэвид!» Джилл открыла дверь и протянула руки.

Там стоял Клифтон Лоуренс с разбитым, окровавленным лицом. Джилл уронила руки и уставилась на него.

— Что ты здесь делаешь? Что… с тобой случилось?

— Я просто зашел поздороваться, Джилл.

Она с трудом понимала, что он говорит.

— И кое-что передать тебе от Дэвида.

Она непонимающе смотрела на него.

— От Дэвида?

Клифтон прошел в каюту.

Джилл почувствовала беспокойство.

— А где Дэвид?

Клифтон повернулся к ней и сказал:

— Помнишь, какие раньше были картины? Там были хорошие парни в белых цилиндрах и плохие парни в черных цилиндрах, а в конце всего было известно, что плохие парни обязательно получат по заслугам. Я вырос на этих картинах, Джилл. Я вырос, веря, что в жизни все так и есть, что парни в белых цилиндрах всегда побеждают.

— Не понимаю, о чем ты говоришь?

— Приятно сознавать, что иногда в жизни все происходит точь-в-точь так, как в тех старых картинах.

Он улыбнулся ей разбитыми, кровоточащими губами и торжественно произнес:

— Дэвид ушел. Навсегда!

Она недоверчиво смотрела на него.

В этот момент они оба ощутили, что судно остановилось. Клифтон вышел на веранду и посмотрел вниз, перегнувшись через борт.

— Иди-ка сюда.

Поколебавшись, Джилл пошла за ним, охваченная каким-то необъяснимым растущим страхом. Она перегнулась через поручни и увидела внизу, как Дэвид пересаживается на лоцманский катер, чтобы покинуть «Бретань». Она сжала поручни, ища опоры.

— Но почему? — ошеломленно спросила она. — Что случилось?

Клифтон Лоуренс повернулся к ней и сказал:

— Я дал ему посмотреть твой фильм.

И она мгновенно поняла, что он имеет в виду.

— О Боже мой. Нет! Только не это! Ты же убил меня! — простонала Джилл.

— Значит, мы квиты.

— Уходи! — пронзительно закричала она. — Убирайся отсюда!

Она кинулась на него, вцепилась ногтями ему в щеки и глубоко разодрала их. Клифтон размахнулся и сильно ударил ее по лицу. Она упала на колени, обхватила голову руками.

Клифтон долго стоял и смотрел на нее. Именно так он и хотел ее запомнить.

— Пока, Жозефина Чински, — сказал он.

Клифтон вышел из каюты Джилл и направился на шлюпочную палубу, прикрыв нижнюю часть лица носовым платком. Он шел не спеша, изучая лица пассажиров в поисках свежего лица, необычного типа. Ведь никогда не знаешь, где можешь наткнуться на новый талант. Он чувствовал, что снова готов работать.

Как знать? Возможно ему повезет, и он откроет еще одного Тоби Темпла.

Вскоре после ухода Клифтона Клод Дессар подошел к каюте Джилл и постучался. Ему никто не ответил, но изнутри до него доносились какие-то звуки. Он выждал несколько секунд, потом повысил голос и сказал:

— Миссис Темпл, это Клод Дессар, начальник хозяйственной службы. Я пришел спросить, не могу ли я быть чем-нибудь вам полезен?

Ответа не было. К этому моменту внутренняя сигнализационная система Дессара захлебывалась воем. Все инстинкты говорили ему, что здесь происходит какая-то страшная беда, и у него было предчувствие, что в центре событий каким-то образом стоит эта женщина. Череда диких, нелепых предположений пронеслась у него в голове. Ее убили, или похитили, или… Он попробовал повернуть дверную ручку. Дверь была не заперта. Дессар медленно открыл ее. Джилл Темпл стояла в дальнем конце каюты спиной к нему и смотрела в иллюминатор. Дессар открыл было рот, чтобы заговорить, но что-то в ее неподвижно застывшей фигуре остановило его. Он неловко постоял минуту, размышляя, не удалиться ли ему тихонько, как вдруг послышался какой-то жуткий заунывный звук, словно вой раненого животного. Чувствуя себя бессильным свидетелем такого глубокого страдания, Дессар ретировался, осторожно прикрыв за собой дверь.

Он постоял несколько секунд за дверью, прислушиваясь к доносившимся изнутри звукам, потом, глубоко обеспокоенный, повернулся и направился к зрительному залу на главной палубе.

В тот вечер во время ужина за капитанским столом пустовали два места. Капитан подал знак Дессару, который в качестве хозяина сидел в компании пассажиров рангом пониже через два стола от капитанского. Извинившись перед сотрапезниками, Дессар поспешно подошел к капитанскому столу.

— А, Дессар, — приветливо сказал капитан. Он понизил голос, и тон его изменился. — Что случилось с миссис Темпл и мистером Кенионом?

Дессар окинул взглядом других гостей и прошептал:

— Как вам известно, мистер Кенион перешел на лоцманское судно у Амброузского плавучего маяка. Миссис Темпл находится у себя в каюте.

Капитан тихонько выругался. Он был человеком педантичным и не любил, когда нарушался заведенный им порядок.

— Черт побери! У нас все готово к свадебной церемонии, — возмутился он.

— Я знаю, капитан. — Дессар пожал плечами и закатил глаза. — Американцы есть американцы.

Джилл сидела неподвижно одна в полумраке каюты, съежившись в кресле и подтянув колени к груди. Она оплакивала — нет, не Дэвида Кениона, не Тоби Темпла и даже не саму себя. Она оплакивала маленькую девочку по имени Жозефина Чински. Джилл хотелось столько всего сделать для этой девочки, и вот теперь все чудесные волшебные мечты погибли.

Джилл застыла, ничего не замечая, оцепенев от горя. Еще несколько часов назад ей принадлежал весь мир, у нее было все, что она когда-либо желала, а теперь у нее нет ничего. Она не сразу поняла, что у нее опять болит голова. Она сначала не замечала это из-за другой боли, той мучительной боли, которая вгрызалась глубоко в ее внутренности. Но теперь она почувствовала, что обруч у нее на лбу затягивается все туже. Она подтянула колени еще ближе к груди, приняла положение плода в утробе матери, стараясь отключиться от всего окружающего. Она устала, страшно устала. Ей хотелось лишь сидеть вот так вечно, и чтобы не надо было думать. Тогда, может быть, эта боль прекратится, хотя бы ненадолго.

Джилл дотащилась до постели, легла и закрыла глаза.

И тогда она это почувствовала. Волна холодного зловонного воздуха накатилась на нее, окружая ее со всех сторон, прикасаясь к ней. И она услышала его голос, зовущий ее по имени. «Да, — прошептала она, — да». Медленно, бессознательно Джилл встала и вышла из каюты, повинуясь зову голоса, который звучал у нее в голове.

Было два часа ночи, когда Джилл вышла из своей каюты на опустевшую палубу. Она стала смотреть вниз, на море, наблюдая за тем, как тихо плещутся волны о борт рассекающего воду судна, прислушиваясь к голосу. Теперь головная боль усилилась, виски сжимало, словно тисками. Но голос говорил, что беспокоиться не надо, что все будет прекрасно. «Смотри вниз», — приказал голос.

Джилл посмотрела вниз, на воду, и увидела, что там что-то плавает. Это было лицо. Лицо Тоби, которое улыбалось ей, а из-под воды смотрели на нее его синие глаза. Подул холодный ветер и мягко подтолкнул ее ближе к поручням.

— Мне пришлось это сделать, Тоби, — прошептала она. — Ты ведь понимаешь меня?

Голова в воде кивала, качаясь на волнах, звала ее к себе. Ветер стал еще холоднее, и тело Джилл задрожало. «Не бойся, — шептал ей голос. — Вода глубока и тепла… Ты будешь здесь со мной… навсегда… Иди же, Джилл».

Она на секунду закрыла глаза, но когда открыла их, то улыбающееся лицо не исчезло, оно плыло с лайнером, а изуродованные конечности безвольно болтались в воде. «Иди ко мне», — звал голос.

Она перегнулась через поручень, чтобы все объяснить Тоби, и тогда он оставит ее в покое, но порыв ледяного ветра толкнул ее, и вот она парит в мягком, бархатном ночном воздухе, кружась в пространстве. Лицо Тоби все ближе и ближе, оно встречает ее, и она ощущает, как парализованные руки обхватывают ее тело, обнимают ее. И вот они соединились, навсегда, навеки.

Потом остался только мягкий ночной ветер и неподвластное времени море.

И звезды там, наверху, где все это было написано.

УЗЫ КРОВИ

Книга I

Глава 1

Стамбул

Суббота, 5 сентября — 22.00

Он сидел один в темноте за рабочим столом Хаджиба Кафира, уставившись невидящим взглядом в покрытое пылью окно на нетленные минареты Стамбула. В любой столице мира он был как дома, но Стамбул любил больше других. Стамбул не центральной улицы Бей-Оглы и бара «Лейлзаб» гостиницы «Хилтон», кишевших туристами, а Стамбул укромных уголков, известных только мусульманам: крошечные чайханы и базары, кладбище Телли-Баба, которое и кладбищем-то не назовешь, так как там похоронен один человек, и люди приходят туда, чтобы помолиться ему.

Как охотник, был он терпелив в своем вынужденном ожидании, молчаливо спокоен и уверен в себе. Родом из Уэльса, он унаследовал от своих предков их мрачную буйную красоту. Черные волосы и волевые черты лица подчеркивали бездонную голубизну умных глаз. Высокого роста, худощавый, мускулистый, он производил впечатление человека, много времени уделяющего своему физическому здоровью. Офис был наполнен ароматами Хаджиба Кафира: его дурманяще-сладким табаком, его едким турецким кофе, его маслянисто-жирным запахом тела. Но Рис Уильямз не чувствовал их. Он целиком ушел в размышления о телефонограмме, которую получил час назад из Шамони.

«…Ужасно! Поверьте мне, господин Уильямз, мы все в шоке. Это произошло так неожиданно, что никто не успел даже с места сдвинуться, чтобы ему помочь. Господин Рофф погиб мгновенно…» Сэм Рофф, президент «Рофф и сыновья», второго в мире по величине фармацевтического концерна, контролируемого династией, пустившей корни по всему земному шару и ворочавшей миллиардами. Невозможно представить, что Сэма Роффа нет в живых. Он всегда был полон жизни, энергии, всегда в движении, проводя большую часть времени в самолетах, доставлявших его в самые отдаленные уголки планеты, чтобы там на месте решить запутанную проблему, оказавшуюся другим не по зубам, или высказать интересную идею, заряжая всех своим энтузиазмом, призывая их во всем следовать своему примеру. Он был мужем и отцом. Но превыше всего в жизни ставил свое Дело. Он был блестящим, необыкновенным человеком. Кто сможет заменить его? Кому по силам будет управлять огромной империей, которую он оставил после себя? Он не успел назначить себе преемника. Но он же не предполагал, что умрет в пятьдесят два года. Он думал, что у него впереди масса времени.

Но его время истекло.

Неожиданно в офисе вспыхнул свет, и Рис Уильямз, на какое-то мгновение ослепленный, обернулся к двери.

— Господин Уильямз! Я думала, что здесь никого нет.

Это была Софи, одна из секретарш фирмы, назначаемая в распоряжение Риса Уильямза всякий раз, когда он бывал в Стамбуле. Она была турчанкой лет двадцати четырех-двадцати пяти, с гибким чувственным телом, таящим в себе бездну обещаний, и смазливой мордашкой. Не раз она уже подавала знаки Рису, древние как мир, что готова доставить ему любые удовольствия, какие он пожелает, в любое угодное ему время. Но он оставался к ним глух и нем.

— Я вернулась, чтобы отпечатать кое-какие письма господина Кафира, — продолжала она, затем вкрадчиво добавила: — Могу я чем-либо быть вам полезной?

При этих словах она вплотную подошла к столу. На Риса пахнуло терпким запахом ее молодого тела, запахом дикого зверя в гоне.

— Где господин Кафир?

Софи сожалеюще покачала головой:

— Рабочий день господина Кафира уже давно закончился.

Ладонями мягких, опытных рук она разгладила спереди платье.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

На смазливом личике томно и влажно блестели ее глаза.

— Да, — сказал Рис. — Разыщите его.

Она нахмурилась.

— Понятия не имею, где…

— Либо в караван-сарае, либо в Мермаре.

Вероятнее всего, конечно, в караван-сарае, где любовница Кафира исполняет танец живота. Но Кафир был человеком непредсказуемым. Он мог быть и дома с женой.

Извиняющимся тоном Софи проговорила:

— Я попытаюсь, но боюсь, что…

— Объясните ему, что если он через час не будет здесь, то может больше вообще не приходить сюда.

Выражение ее лица изменилось.

— Я сделаю все возможное, господин Уильямз. — Она направилась к двери.

— И выключите свет.

* * *

В темноте отчего-то было легче оставаться наедине со своими мыслями. А в них он постоянно возвращался к Сэму Роффу. В сентябре Монблан был не так уж неприступен. Сэм уже делал попытку одолеть его, но тогда ему помешала снежная буря.

— На этот раз я доставлю на пик флаг фирмы, — шутливо пообещал он Рису.

И вот этот телефонный звонок, настигший Риса в «Пера Палаце» в тот момент, когда он уже сдавал ключи от номера. До сих пор еще слышится ему взволнованный голос в трубке: «Они шли в связке по леднику… господин Рофф оступился, веревка лопнула… Он рухнул прямо в бездонную ледовую трещину…»

Рис представил себе, как тело Сэма, ударяясь о ледяные выступы, стремительно падает в пропасть. Усилием воли заставил себя не думать об этом. Это уже прошлое. Думать же надо о настоящем. О смерти Сэма Роффа необходимо сообщить его родным, а они раскиданы по всему белу свету. Необходимо подготовить сообщение для прессы. Новость эта как гром среди ясного неба поразит международные финансовые круги. Необходимо во что бы то ни стало этот удар смягчить, особенно теперь, когда фирма бьется в тисках финансового кризиса. И проделать всю эту работу предстоит ему, Рису Уильямзу.

Рис Уильямз познакомился с Сэмом Роффом девять лет назад. Тогда Рис в свои двадцать пять уже являлся коммерческим директором небольшой фирмы по продаже лекарственных препаратов. Он был полон интересных замыслов, автором многих нововведений, и по мере того как расширялась фирма, росла и его репутация. «Рофф и сыновья» сделала ему предложение перейти к ним на работу, но он отказался. Тогда Сэм Рофф выкупил фирму, в которой он работал, и тотчас послал за ним. С момента их первой встречи и до настоящего времени он так и остался под мощным воздействием обаяния личности Сэма Роффа.

— Твое место здесь, в «Роффе и сыновьях», — заявил он Рису. — Поэтому я и выкупил ваш несчастный тарантас, который ты тащил на себе.

Рис почувствовал себя польщенным и оскорбленным одновременно.

— А если я не останусь у вас?

Сэм Рофф улыбнулся и сказал доверительно:

— Ты останешься. У нас много общего с тобой, Рис. Мы оба честолюбивы. Мы хотим завоевать весь мир. Я покажу тебе, как этого добиться.

Слова Сэма Роффа притягивали как магнит, сулили обильную пищу огню, сжигавшему душу молодого человека, ибо он знал то, чего не было известно даже Сэму Роффу. Риса Уильямза не было на свете. Он был мифом, сотканным из отчаяния, нищеты и безысходности.

* * *

Он родился и вырос неподалеку от Гвента и Кармартена, мест, где глубоко под землей залегали мощные пласты угля, песчаника и известняка, иногда выходившие на поверхность, причудливыми морщинами искажая красновато-зеленое раздолье равнин Уэльса. Он рос в сказочной стране, где одни названия были уже поэзией: Брекон, Пенифан, Пендерин, Глинкорвг, Маэстег… Это был край легенд и мифов, где залежи угля отложились еще 280 миллионов лет назад, край буйных лесов, росших так густо и так привольно, что белка могла добраться по ним от Брекон-Биконз до моря, ни разу не ступив на землю. Но пришла промышленная революция, и углежоги спилили красивые зеленые деревья и сожгли их в ненасытных топках сталелитейных печей.

Мальчик рос в окружении героев другого времени и другого мира. Роберт Фаррер, сожженный на костре Римско-католической церковью за то, что не принял обет безбрачия и не отказался от своей жены; король Хайвел Добрый, в десятом веке даровавший Уэльсу законы; свирепый Бриккен, отец двенадцати сыновей и двадцати четырех дочерей, в жестоких сражениях отбивший все попытки силой захватить его королевство. Он рос в краю замечательных исторических событий. Но не все в том краю было овеяно славой. Предки Риса, все как один, были потомственными шахтерами, и мальчик часто слушал рассказы отца и дядей об ужасах шахтерской жизни. Они вспоминали о тяжком времени, когда у них отняли работу, когда в дни жестокой схватки шахтеров с компаниями одна за другой закрывались шахты Гвента и Кармартена, и шахтеры, доведенные до отчаяния нищетой, подточившей их гордость и вытянувшей из них все жизненные соки, вынуждены были в конце концов покориться.

Когда шахты работали, ужасам все равно не было конца. Большинство родственников Риса погибли в шахтах. Одни остались навеки погребенными в них, другие умерли наверху, выхаркав вместе с почерневшей от угля кровью свою душу. Многие так и не дожили до тридцати.

Рис слушал рассказы отца и быстро стареющих молодых дядей о прошлом, о страшных завалах, о тяжелых травмах и жутких увечьях, о забастовках; вспоминали они и хорошие времена. Но мальчишка с трудом различал их, и хорошие, и плохие времена казались ему одинаково плохими. Мысль, что и ему придется прожить свою жизнь в темном подземелье, ужасала его. Он знал, что должен бежать.

В двенадцать лет он ушел из дому. Из угольных долин он перебрался на побережье в Салли-Рэнни-Бэй и Лавернок, куда толпами стекались туристы, и мальчик подносил им вещи, выполнял их мелкие поручения, стараясь всячески угодить: помогал девушкам и дамам спускаться по крутому откосу на пляж, нес за ними их корзины, набитые снедью, работал возницей в Пенарте, был служащим увеселительного парка в Уитмор-Бэй.

Семья его находилась всего в нескольких часах ходьбы, но разделяла его и их непреодолимая пропасть. Здесь жили инопланетяне. Рис Уильямз и представить себе не мог, что люди могут быть такими красивыми или так хорошо одеваться. Каждая женщина казалась ему королевой, а мужчины были как на подбор элегантны и стройны. Здесь был его настоящий дом, и он ни перед чем не остановится, чтобы стать одним из его равноправных владельцев.

К тому времени как Рису исполнилось четырнадцать лет, он скопил достаточно денег, чтобы оплатить проезд до Лондона. Первые три дня он просто бродил по улицам громадного города, расширенными от восторга глазами всматриваясь в его великолепные здания и памятники, упиваясь его звуками и запахами.

Его первой работой было место посыльного в небольшом магазине тканей. Кроме него, там работали трое продавцов: двое мужчин, заносчивых до крайности, и одна девушка, при каждом взгляде на которую сердце молодого валлийца радостно екало. Мужчины обращались с Рисом как с существом низшего порядка. Он был удивительно забавен: одежда висела на нем кое-как, как вести себя, не знал и вдобавок ко всему говорил на такой тарабарщине, что его трудно было понять. Они даже не знали, как толком произносить его имя, и называли его то Райс, то Рай, то Райз.

— Правильно говорить Р-И-И-С, — не уставал повторять им Рис.

Девушка же жалела его. Ее звали Глэдис Симпкинз, и она снимала крохотную квартирку в Тутинге на паях с тремя другими девушками. Однажды она позволила пареньку проводить себя домой и пригласила его на чашку чая. Молодой Рис запаниковал, подумав, что ему предстоит первая в его жизни близость с женщиной. Но когда он попытался обнять Глэдис, она вытаращила на него глаза, а затем рассмеялась.

— Этого ты не получишь, — сказала она, — но зато я дам тебе совет. Если хочешь чего-либо добиться, во-первых, оденься поприличнее, во-вторых, получи хоть какое-нибудь образование и, в-третьих, научись себя правильно вести.

Она окинула взглядом худое, горящее молодое лицо, заглянула в его бездонные голубые глаза и снисходительно сказала:

— А когда подрастешь, ты будешь ничего.

* * *

«Если хочешь чего-либо добиться…» Вот тогда и появился на свет вымышленный Рис Уильямз. Настоящий Рис Уильямз был безграмотным, невежественным, невоспитанным пареньком без настоящего, прошлого и будущего. Но он был умен, наделен богатым воображением и неуемным честолюбием. Этого оказалось достаточно. Рис начал с того, что представил себя тем, кем хотел бы быть, кем намеревался стать: элегантным, изысканным, преуспевающим человеком. Мало-помалу Рис начал менять себя под стать тому образу, который носил в голове. Он поступил в вечернюю школу и стал посещать картинные галереи. Он не вылезал из публичных библиотек и ходил в театры и, сидя там на галерке, внимательно присматривался к тому, как были одеты мужчины из партера. Он экономил на пище, чтобы один раз в месяц сходить в хороший ресторан и понаблюдать, как правильно вести себя за столом. Он наблюдал, учился, запоминал. Он был как губка, выжимающая из себя прошлое и впитывающая будущее.

В течение одного короткого года он многому научился, и в его обновленном сознании Глэдис Симпкинз, его принцесса, предстала такой, какой и была на самом деле: обыкновенной девчонкой, даже не отвечавшей его теперешним запросам. Он ушел из магазина тканей и устроился продавцом в аптеку, входившую в разветвленную сеть фармацевтических магазинов. К тому времени ему уже исполнилось шестнадцать лет, но выглядел он гораздо старше. Он прибавил в весе и вытянулся. Женщин привлекали его мужественная валлийская красота и быстрый льстивый язык. Он стал весьма популярен в аптеке. Покупательницы специально ждали, когда он освободится, чтобы заняться ими. Он хорошо одевался и говорил на хорошем и правильном языке. Он понимал, что уже достаточно далеко отдалился от Гвента и Кармартена, но все еще был недоволен своим реальным отражением в зеркале. Путь, который он только собирался пройти, был еще впереди.

Не прошло и двух лет, как ему предложили занять должность заведующего аптекой. Управляющий сетью районных аптек сказал тогда Рису:

— Это только начало, Уильямз. Трудитесь с полной отдачей, и в один прекрасный день под вашим началом уже будет не одна, а с полдюжины аптек.

Рис с трудом удержался, чтобы не рассмеяться ему в лицо. Трудно представить, чтобы такая мелочь могла быть вершиной чьих-либо желаний! Школу Рис не бросил. Теперь он изучал торговое дело, маркетинг и коммерческое право. Идти было еще далеко. Созданный им образ располагался на вершине пирамиды, а сам он пока все еще, увы, находился у ее подножия! Шанс подняться выше не преминул подвернуться. Однажды в аптеку заглянул коммивояжер, понаблюдал, как Рис одну за другой уговорил сразу нескольких покупательниц приобрести товары, которые им совсем не были нужны, подошел к нему и сказал:

— Парень, ты здесь попусту тратишь свое время. Тебе нужно плавать в озере, а не в пруду.

— Что же вы предлагаете? — спросил Рис.

— Я поговорю на эту тему с боссом.

Две недели спустя Рис уже работал коммивояжером в небольшой фармацевтической фирме. Он был одним из пятидесяти таких же торговцев, но, когда смотрелся в свое особое зеркало, знал, что это не так. Единственным его конкурентом теперь был он сам. Все ближе и ближе подступал он к тому вымышленному образу, который сам себе создал, образу умного, образованного, утонченного, обаятельного человека. Он хотел сделать невозможное, ибо всякому известно, что эти качества не приобретаются — они всасываются с молоком матери. Но Рис сделал это невозможное. Он стал тем, кем хотел стать, тем, чей образ сам себе создал.

Он колесил по стране, продавая товары фирмы, общался с людьми, внимательно их слушал. В Лондон возвращался переполненный идеями и конкретными практическими предложениями и стал быстро подниматься по служебной лестнице.

Спустя три года после прихода в фирму он уже занял пост ее коммерческого директора. Под его умелым руководством фирма начала заметно процветать.

А через четыре года в его жизнь ворвался Сэм Рофф. Он первый понял, какая жажда мучит Риса.

— У нас много общего с тобой, Рис. Мы хотим завоевать весь мир. Я покажу тебе, как этого добиться.

И он выполнил свое обещание.

Сэм Рофф был отличным наставником. В течение девяти лет под его руководством Рис стал незаменимым для фирмы человеком. По мере того как шло время, он получал все более и более ответственные посты, занимаясь реорганизацией подразделений фирмы, улаживая различные производственные конфликты в разных точках земного шара, координируя работу разнообразных структур «Роффа и сыновей», разрабатывая и проводя в жизнь новые идеи. Вскоре Рис был единственным, кроме самого Сэма Роффа, кто досконально знал всю подноготную системы управления фирмой. Он стал реальным претендентом на пост ее президента. Однажды утром, когда Рис и Сэм Рофф возвращались из Каракаса на борту специально оборудованного роскошного «Боинга-707-320», одного из восьми воздушных кораблей, принадлежавших фирме, Сэм Рофф похвалил Риса за мастерски провернутую им выгодную для фирмы сделку с правительством Венесуэлы.

— Тебя ждут солидные комиссионные за это дело, Рис.

— Мне не нужно никаких комиссионных, Сэм, — проговорил Рис. — Я бы предпочел выкупить у фирмы пакет акций и получить место в Совете директоров.

Оба они знали, что он заслужил это. Но Сэм сказал:

— Прости, но не в моих силах менять правила. «Рофф и сыновья» — частная фирма. И никто, кроме членов семьи, не может заседать в Совете или держать пакет акций.

Рис, конечно, знал об этом. Не входя в Совет, он, однако, был обязан присутствовать на всех его заседаниях. Сэм Рофф являлся единственным наследником мужского пола. Остальные члены семьи Роффов были женщинами. В Совет директоров входили их мужья: Вальтер Гасснер, женатый на Анне Рофф; Иво Палацци, женатый на Симонетте Рофф; Шарль Мартель, женатый на Элене Рофф. И сэр Алек Николз, Рофф по материнской линии.

Итак, Рис был поставлен перед выбором. Он знал, что заслужил место в Совете, что наступит день, когда именно он полностью сосредоточит в своих руках управление фирмой. Однако сейчас этому препятствуют обстоятельства, но обстоятельства, как известно, склонны меняться. И Рис решил остаться, остаться и посмотреть, что из этого получится. Сэм научил его быть терпеливым. И вот теперь Сэм мертв.

В офисе снова вспыхнул свет. В дверях стоял Хаджиб Кафир. Кафир был коммерческим директором турецкого филиала «Роффа и сыновей». Небольшого роста, смуглолицый, он гордился своими бриллиантами и своим толстым животом, словно они были его послужными наградами. Сейчас у него был взъерошенный вид наспех одевшегося человека. Значит, Софи все же вытащила его из ночного клуба.

— Рис! — пустился в объяснения Кафир. — Дорогой мой, прости, пожалуйста. Откуда мне знать, что ты все еще в Стамбуле. Ты же должен был сейчас уже лететь в самолете, а у меня тут подвернулось срочное дело…

— Сядь, Хаджиб. Слушай внимательно. Необходимо послать четыре шифрограммы по фирменному коду. В четыре разные страны. Доставлены они должны быть лично адресатам в руки нашими собственными посыльными. Я ясно излагаю?

— Да, — ответил Кафир, смешавшись, — даже очень ясно.

Рис быстро глянул на циферблат тонких золотых часов на руке.

— Почта в Нью-Сити уже закрыта. Их надо отправить из Йени-Постхане-Кад. Через тридцать минут они уже должны быть в пути.

Он протянул Кафиру текст шифрограммы.

— Кто станет обсуждать то, что тут написано, будет тотчас уволен с работы.

Кафир взглянул на текст, и глаза его расширились.

— Боже мой! — выдохнул он. — Боже мой!

Затем он перевел взгляд на потемневшее лицо Риса.

— Как это произошло?

— Несчастный случай, — сказал Рис.

Впервые за все это время Рис позволил своим мыслям обратиться к той, о ком сознательно не позволял себе думать: к Элизабет Рофф, дочери Сэма. Сейчас ей двадцать четыре. Когда Рис впервые увидел ее, она была пятнадцатилетней девушкой с зубами, стянутыми пластинами, до безумия застенчивой, одинокой, безобразно толстой, замкнутой и воинственно-агрессивной. Шли годы, и на глазах Риса она преобразилась, унаследовав красоту своей матери и ум и стойкость духа своего отца. Она очень любила Сэма. Рис понимал, что его смерть для нее — это трагедия. Он должен сам рассказать ей об этом.

Двумя часами позже Рис Уильямз уже находился над Средиземным морем на борту одного из реактивных самолетов фирмы, взявшего курс на Нью-Йорк.

Глава 2

Берлин

Понедельник, 7 сентября — 10.00

Анна Рофф-Гасснер знала, что не смеет крикнуть еще раз, так как Вальтер вернется и убьет ее. Она забилась в угол спальни, дрожа всем телом и ожидая неминуемой смерти. То, что начиналось как красивая волшебная сказка, завершилось диким и невыразимым ужасом. Она слишком долго боялась взглянуть правде в глаза: человек, за которого она вышла замуж, был маниакальным убийцей.

До встречи с Вальтером Гасснером Анна Рофф никого никогда не любила, включая мать, отца и самое себя. Росла она хрупким, болезненным, склонным к обморокам ребенком. Она не помнила себя вне больницы, без нянек, вне присмотра докторов, привозимых из различных, порой самых отдаленных стран света. А так как ее отцом был Антон Рофф из «Роффа и сыновей», к постели Анны допускались только специалисты с мировым именем. Но, осмотрев ее, проверив анализы и после долгих диспутов разъехавшись по домам, они знали о ее болезни не больше, чем до своего приезда. Никто так и не смог правильно поставить диагноз.

Анна не могла посещать школу, как все другие нормальные дети, и со временем она замкнулась в себе, создав свой собственный мирок, полный фантазий и грез наяву. И никому туда не было доступа. Картины жизни она рисовала собственными красками, так как краски реальности были ей неведомы. Когда Анне исполнилось восемнадцать, головокружения и обмороки прекратились сами собой так же внезапно, как и начались. Но они успели оставить свой мрачный отпечаток в ее жизни. В возрасте, когда многим ее сверстницам уже надевают на пальчики обручальные кольца, а некоторые уже даже выходят замуж, она еще ни разу не целовалась. Она делала вид, что ей на это наплевать. Она убеждала себя, что счастлива в своем уединении от всех и вся. Как только ей, однако, перевалило за двадцать, появилось множество искателей ее руки, так как она была наследницей одной из самых престижных фамилий в мире, и многим хотелось бы прибрать к рукам ее состояние. К ней сватались шведский граф, итальянский поэт и с полдюжины обнищавших князьков из стран «третьего мира». Анна им всем отказала. Поздравляя дочь с тридцатилетием, Антон Рофф мысленно заламывал руки: «Видно, умру, так и не увидев внуков».

Свое тридцатипятилетие Анна решила провести в Австрии, в горном поселке Китцубель, где и познакомилась с Вальтером Гасснером, который был на тринадцать лет моложе ее.

Когда Анна впервые увидела Вальтера, у нее буквально дух захватило. Он летел на лыжах вниз по склону Ханненкама, трассы скоростного спуска, и это было самое прекрасное зрелище, которое Анна когда-либо видела. Она стояла у конца спуска и во все глаза смотрела на него, словно он был зримым воплощением юного бога. Вальтер заметил на себе ее восторженный взгляд.

— А вы почему не на лыжах, милая Fraulein?

Не доверяя своему голосу, она только отрицательно покачала головой, показывая, что не умеет кататься, а он улыбнулся в ответ и сказал:

— Тогда позвольте пригласить вас на ленч.

В панике, словно юная школьница, она бросилась бежать прочь от трассы. С этого момента Вальтер Гасснер стал преследовать ее. Анна Рофф была неглупа. Она знала, что некрасива, что ничего, кроме своего имени, она как женщина не в состоянии предложить мужчине. Но знала Анна и то, что за ее невзрачной внешностью скрывается красивая, нежная, юная душа, полная любви, поэзии и музыки.

Именно потому, что сама Анна не была красивой, она благоговела перед красотой. Она часто посещала самые известные музеи мира и часами простаивала у знаменитых картин и статуй. И когда впервые увидела Вальтера Гасснера, ей показалось, что на землю сошел живой бог.

На второй день после их мимолетной встречи Анна завтракала на террасе гостиницы «Теннергоф», когда к ее столику подсел Вальтер. Он и впрямь был похож на юного бога. Правильный, резко очерченный профиль, тонкие черты лица, нежная кожа, ощущение огромной силы, ровные белые зубы на смуглом от загара лице, белокурые волосы, голубые, со стальным отливом глаза. Анна видела, как под тонкой тканью лыжного костюма играют налитые мускулы его тела. Внутри у нее все похолодело, и от этого ощущения онемела вся нижняя часть тела. Покрытые кератозом ладони она сунула между крепко стиснутыми коленями.

— А я искал вас вчера вечером на трассе, — сказал Вальтер.

У Анны перехватило дыхание и отнялся язык.

— Если вы не умеете кататься на лыжах, я могу вас научить, — он улыбнулся, — бесплатно.

Для первых занятий он избрал Хаузберг, склон для начинающих лыжников. Обоим сразу стало ясно, что лыжница из Анны не получится. Она все время теряла равновесие и падала, но упорно старалась научиться стоять на лыжах, так как ей казалось, что, если она этого не добьется, Вальтер станет презирать ее. Однако вместо этого, подхватив ее уже после десятого падения, он мягко сказал:

— Вы предназначены для более значительного, чем это.

— Чего же именно? — спросила Анна, чувствуя себя жалкой и никчемной.

— Я скажу вам сегодня вечером за ужином.

Вечером они ужинали вместе и вместе на следующее утро завтракали, потом обедали и снова ужинали вместе. Вальтер забросил всех других своих клиентов. Он пропускал занятия, чтобы лишний часок побыть с Анной. Они съездили в поселок, и он сводил ее в казино «Дер Гольден Гриф», они катались с гор на санках, бегали по магазинам, совершали длительные пешие экскурсии и часами сидели на террасе гостиницы и говорили, говорили, говорили. Это было волшебное время для Анны.

Пять дней спустя после их первой встречи Вальтер взял ее руки в свои и сказал:

— Анна, либхен, выходи за меня замуж.

И все испортил. Он вырвал ее из волшебной страны и вернул к жестокой действительности, напомнив ей, кем и чем она была. Уродливой тридцатипятилетней старой девой, лакомым кусочком для охотников за приданым.

Она попыталась вырвать руки, но Вальтер ее удержал.

— Мы любим друг друга, Анна. От этого никуда не убежишь. Она слушала эту ложь и, затаив дыхание, внимала его словам:

«Я никого никогда не любил» — и сама потворствовала обману, так как отчаянно хотела ему верить. Она пригласила его к себе в комнату, и они долго там сидели и разговаривали, а когда Вальтер рассказал Анне историю своей жизни, она вдруг ему поверила, подумав: «Да ведь это история моей собственной жизни».

Как и ей, ему некого было любить. С самого рождения он, как и она, оказался отчужденным от общества: он — потому что родился внебрачным, она — потому что родилась хилой и болезненной. Как и она, Вальтер испытывал острую нужду кого-нибудь полюбить. Он воспитывался в сиротском приюте, и, когда ему исполнилось тринадцать лет и стало очевидно, что он до безумия красив, женская половина населения приюта начала использовать его как инструмент для наслаждения, затаскивая его к себе в постель и обучая разным способам удовлетворять их похоть. В награду мальчик получал хорошую пищу, лучшие куски мяса и сладости. У него было все, кроме любви.

Когда Вальтер, достигнув совершеннолетия, сбежал из приюта, то оказалось, что мир вне его стен ничуть не лучше. Женщин и здесь привлекала только его внешность, он был для них своего рода игрушкой, но дальше этого дело не шло. Они дарили ему деньги, красивую одежду, драгоценности, но никогда — себя.

Вальтер был ее doppelganger, ее родственной душой. Их обручение, состоявшееся в ратуше, прошло тихо и незаметно.

* * *

Анна думала, что отец чрезвычайно обрадуется этому событию. Он же был вне себя от гнева.

— Идиотка! — топал он ногами. — Взять и выйти замуж за альфонса! Я проверил, всю жизнь он жил за счет женщин, но ни одна дура не догадалась выйти за него замуж.

— Прекрати! — кричала она. — Ты не знаешь его!

Но Антон Рофф прекрасно знал, что представлял собой Вальтер Гасснер. Он пригласил новоиспеченного зятя в свой кабинет.

Вальтер с удовольствием оглядел отделанные черным деревом стены и висевшие на них старинные картины.

— Мне нравится этот кабинет, — заявил он.

— Не сомневаюсь, что здесь лучше, чем в приюте.

Вальтер быстро взглянул на Антона Роффа. Глаза его сразу стали настороженными.

— Простите, не понял?

— Опустим формальности, — сказал Антон. — Вы промахнулись. У моей дочери нет денег.

Серые глаза Вальтера стали ледяными.

— Не пойму, что вы пытаетесь мне сказать?

— Я не пытаюсь сказать, я говорю: вы ничего не получите от Анны, так как у нас ничего нет. Если бы вы более тщательно прорабатывали домашние заготовки, то предварительно выяснили бы, что «Рофф и сыновья» закрытая корпорация. Это означает, что акции ее не подлежат продаже. Мы не бедны, это правда. Но выдоить из нас состояние не удастся.

Он пошарил в карманах, вынул конверт и небрежно бросил его на стол.

— Это возместит убытки. Не позже шести вечера вы должны покинуть Берлин. И я желаю, чтобы вы никогда больше не напоминали о себе Анне.

— А вам не приходило в голову, что я женился на Анне, потому что люблю ее? — спокойно сказал Вальтер.

— Нет, — холодно ответил Антон. — А вам когда это пришло в голову?

Несколько мгновений Вальтер молча смотрел на него.

— Посмотрим, во сколько же я оценен.

Он разорвал конверт и пересчитал деньги, затем вновь посмотрел на Антона Роффа.

— Моя цена выше, чем двадцать тысяч марок.

— Большего вы не получите. И считайте, что вам повезло.

— Несомненно, — сказал Вальтер. — Если хотите правду, я действительно считаю, что мне повезло. Спасибо.

Демонстративно положив деньги в карман, он повернулся и пошел к двери.

Антон Рофф облегченно вздохнул. Он испытывал одновременно и чувство вины, и чувство отвращения от того, что вынужден был сделать, но внутренний голос говорил ему, что иного решения быть не могло. Она будет страдать из-за того, что муж бросил ее, но хорошо, что это произошло сейчас, а не потом. Он позаботится, чтобы она познакомилась с людьми более подходящими ей по возрасту и по положению в обществе, которые, если и не будут ее любить, по крайней мере будут ее уважать и которых в какой-то степени будет более интересовать она сама, а не ее миллионы. Их не надо будет покупать за двадцать тысяч марок.

Когда Антон Рофф прибыл домой, Анна со слезами на глазах выбежала ему навстречу. Он нежно обнял ее и сказал:

— Анна, либхен, все будет хорошо. Ты забудешь его…

И взглянул поверх ее плеча: в дверях стоял Вальтер Гасснер. Анна в это время, подняв вверх палец, сказала:

— Посмотри, что купил мне Вальтер. Правда красивое кольцо? Оно стоит двадцать тысяч марок!

И родителям Анны волей-неволей пришлось смириться. В качестве свадебного подарка они купили им дом в Ванзее, обставленный старинной французской мебелью, удобными диванами, мягкими креслами, с огромным письменным столом в библиотеке, сплошь уставленной шкафами, снизу доверху заполненными книгами. Верхний этаж украшала изысканная старинная шведская и датская мебель восемнадцатого века.

— Это уже слишком, — сказал Вальтер Анне. — Мне от них ничего не надо. Я бы сам хотел покупать тебе красивые и дорогие вещи, либхен. — И, смущенно, по-мальчишески улыбнувшись, добавил: — Но у меня нет денег.

— Они у тебя есть, — ответила Анна. — Все, что здесь находится, твое.

Вальтер лукаво улыбнулся и сказал:

— Мое ли?

Анна сама (Вальтеру так не хотелось обсуждать их финансовые дела!) ввела его в курс дела, объяснила свое финансовое положение. Она располагала собственным кредитным фондом, обеспечивавшим ей вполне безбедное существование. Но основное ее состояние находилось в пакете акций фирмы «Рофф и сыновья». Продать акции она могла только с разрешения Совета директоров, решение же должно быть единогласным.

Когда Анна назвала сумму, в которую оценивались акции, Вальтер не поверил своим ушам.

— И ты не имеешь права продать свой пай?

— Да. Сэм ни за что на это не согласится. А у него контрольный пакет. Но придет день…

Вальтер выразил желание войти в семейное дело. Антон был против.

— Какую пользу может принести фирме вшивый лыжник? — риторически восклицал он.

Но в конце концов он уступил настойчивым просьбам дочери, и Вальтер получил скромное место в управлении фирмы. И, блестяще там проявив себя, он стал быстро подниматься по служебной лестнице. Когда два года спустя отец Анны умер, Вальтер Гасснер был введен в состав Совета. Анна гордилась им. Он был идеальным мужем и трепетным любовником. Приносил ей цветы, делал маленькие трогательные подарки, старался проводить с ней все свое свободное время. Счастью Анны не было границ. «Ach, danke, lieber Gott!» — мысленно возносила она хвалу Богу.

Анна научилась готовить, чтобы милый Вальтер мог есть любимые блюда: choucroute, огромные порции густо приправленного маслом картофельного пюре, подаваемого к столу с хрустящей на зубах кислой капустой в сопровождении необъятной свиной отбивной, сосиски и нюрнбергской колбаски. Она готовила свиное филе, сваренное в пиве и густо приправленное специями, и подавала его к столу с печеным яблоком, очищенным от кожуры, в вырезанной середине которого красовались маленькие красные ягодки.

— Ты лучший повар в мире, либхен, — говорил Вальтер, и Анна рдела от похвалы.

На третий год их жизни Анна забеременела.

В течение восьми месяцев беременности не стихали боли в теле, но она стойко их выдерживала. Ее беспокоило другое.

Началось это в тот день, когда после ленча она, оставшись одна, в каком-то радостном полузабытьи села вязать Вальтеру свитер, как вдруг услышала его голос:

— Боже мой, Анна, что ты тут сидишь в темноте?

За окнами стояла сплошная темень, она перевела взгляд на свитер и увидела, что даже и не начинала его вязать. Почему же так быстро стемнело? Неужели ей все померещилось? После этого случая были другие, подобные этому, и Анна начала думать, что эти незаметные провалы в ничто какое-то знамение, предвестие скорой смерти. Она не боялась умереть, но мысль, что Вальтер останется один, без ее участия и помощи, терзала и мучила ее.

За четыре недели до родов с Анной случился один из таких припадков, она потеряла сознание, оступилась и скатилась вниз по ступеням лестницы.

Очнулась она в больнице.

На краю кровати сидел Вальтер и держал ее за руку.

— Ну и напугала же ты меня, либхен.

Ее первой панической мыслью было: «Ребенок! Я его не чувствую!» Она ощупала свой живот. Он был плоским.

— Где мой ребенок?

Вальтер наклонился и обнял ее.

— У вас двойня, миссис Гасснер, — сказал откуда-то голос доктора.

Анна со слезами на глазах повернула счастливое лицо к Вальтеру.

— Мальчик и девочка, либхен.

Счастье переполняло ее. Она почувствовала непреодолимое желание тотчас увидеть своих крошек, потрогать, подержать их в своих руках.

— Сейчас об этом и речи быть не может, — сказал доктор, — поправитесь, тогда другое дело.

* * *

Все убеждали Анну, что с каждым днем ей становилось все лучше и лучше, но страх не покидал ее. Что-то происходило с ней такое, чего она не могла понять. Не успевал приехать Вальтер и взять ее за руку, как уже начинал прощаться. Она, с удивлением глядя на него, говорила:

— Но ведь ты только что пришел…

Взгляд ее падал на часы, и, к своему ужасу, она видела, что он уже сидит у нее около двух, а то и трех часов.

Она понятия не имела, как и когда они успели пролететь.

Смутно она помнила, что к ней среди ночи приносили детей, но ужасно хотелось спать, и видение было неясным, расплывчатым. Приносили ли? Спросить у кого-либо она постеснялась. Бог с ними! Когда Вальтер заберет ее домой, никто уже не разлучит ее с детьми.

* * *

Наконец счастливый день настал. Врачи настояли, чтобы она не вставала с кресла-каталки, хотя Анна и убеждала их, что в состоянии идти сама. На самом деле она была очень слаба, но настолько возбуждена скорым свиданием со своими крошками, что ей все было нипочем. Вальтер, вкатив Анну в дом, поднял ее с кресла на руки и хотел подняться с ней в спальню.

— Нет! — воскликнула она. — Неси меня в детскую.

— Тебе необходимо отдохнуть, дорогая. Ты слишком слаба…

Она, не дослушав его увещеваний, выскользнула из его рук и побежала в детскую комнату.

Ставни были закрыты, и потребовалось некоторое время, прежде чем глаза Анны привыкли к полумраку. От возбуждения кружилась голова. Она боялась упасть в обморок.

Подошедший сзади Вальтер что-то говорил ей, что-то пытался объяснить, но она не слушала его.

Потому что в комнате были они. Каждый лежал в своей кроватке и мирно посапывал во сне. Анна на цыпочках приблизилась к малюткам, стараясь не разбудить, глядя на них во все глаза. Более красивых детей она никогда не видела. Даже сейчас было ясно, что мальчик — вылитый Вальтер, его черты, его пышные белые волосы. Девочка же была как куколка, светленькая, с льняными волосиками, маленьким, немного вытянутым книзу личиком.

Анна повернулась к Вальтеру и дрогнувшим голосом сказала:

— Они такие красивые. Я… я так счастлива.

— Пойдем, Анна, — прошептал Вальтер. Он обнял ее и крепко прижал к себе, и она почувствовала его ненасытный голод, и в ней откликнулось ответное желание. Они ведь так долго не были вместе. Вальтер прав. Дети подождут, их время еще впереди.

* * *

Мальчика они назвали Питером, а девочку Бергиттой. Это были два маленьких чуда, сотворенных ею и Вальтером, и Анна часами просиживала в детской, играя и разговаривая с ними. И хотя они не понимали слов матери, она знала, что они чувствовали ее любовь. Иногда, заигравшись, она поворачивала голову к двери, и там стоял Вальтер, уже вернувшийся с работы, и Анна с удивлением отмечала, как быстро и незаметно пробегал день.

— Иди к нам, — говорила она. — У нас интересная игра.

— Обед готов? — спрашивал Вальтер.

И она внезапно чувствовала себя виноватой перед ним. Она давала себе слово уделять Вальтеру больше внимания, но на следующий день все повторялось снова. Близнецы, как магнит, неотразимо тянули ее к себе. Анна все еще очень сильно любила Вальтера и, пытаясь как-то ослабить чувство вины, убеждала себя, что в какой-то мере дети были ведь и его частью. Ночами, едва Вальтер засыпал, Анна выскальзывала из постели и прокрадывалась в детскую, садилась и неотрывно смотрела на спящих детей. Едва брезжили первые лучи рассвета, она быстро возвращалась в постель до того, как успевал проснуться Вальтер.

Однажды ночью в детской неожиданно появился Вальтер, застав ее врасплох.

— Какого черта ты здесь торчишь?

— Я хотела… я просто…

— Марш в постель!

Таким тоном он никогда с ней не говорил.

За завтраком Вальтер сказал:

— Думаю, мы оба заслужили отдых. Нам необходимо поехать куда-нибудь развеяться.

— Но, Вальтер, дети еще слишком малы, чтобы путешествовать.

— Я говорю о нас с тобой.

Она отрицательно покачала головой:

— Я не могу оставить их одних.

Он взял ее руку в свои и сказал:

— Забудь о детях.

— Забыть о детях? — Голос ее дрогнул.

— Анна, — с мольбой взглянув в ее глаза, сказал Вальтер, — помнишь, как нам было хорошо до того, как ты забеременела? Как здорово мы развлекались? Как чудесно нам было вдвоем, только ты да я, и никого, кто бы мог нам помешать?

Вот тогда она поняла: Вальтер ревновал ее к детям.

* * *

Быстро летели недели и месяцы. Вальтер все более сторонился детей. На дни рождения Анна покупала им чудесные подарки. Вальтер в эти дни старался вообще не бывать дома, подолгу засиживаясь на работе. Анна больше не желала сама себя обманывать. Дети — и в этом она уже не сомневалась — Вальтера вообще не интересовали. Анна винила во всем себя, так как, видимо, слишком интересовалась ими. Буквально была одержима ими, как выразился Вальтер. Он же посоветовал ей обратиться по этому поводу к врачу, и она, чтобы не обидеть его, согласилась. Но доктор ей не понравился. Едва он открыл рот, как Анна перестала его слушать и очнулась, только когда он сказал:

— Наше время истекло, миссис Гасснер. Надеюсь увидеть вас на следующей неделе.

— Несомненно.

Больше она там не появилась.

Сердцем, однако, Анна чувствовала, что во всем повинна не только она, что часть вины, несомненно, ложится и на Вальтера. Ее ошибка состояла в том, что она чрезмерно любила своих детей, его же — в том, что он их вообще не любил.

В присутствии Вальтера она теперь избегала даже упоминать о детях, но едва могла дождаться момента, когда он уйдет на работу, чтобы тотчас поспешить в детскую к своим крошкам. Они уже отпраздновали свой третий день рождения, и Анна ясно представляла, какими они станут, когда вырастут. Питер был крупным и сильным мальчиком, атлетического сложения, точь-в-точь как его отец. Анна, держа его на коленях, тихонько мурлыкала:

— Ах, Питер, сколько же слез прольют из-за тебя бедные фройляйн. Будь с ними поласковее, сыночек.

А Питер только улыбался и ласкался к ней.

И тогда Анна брала на руки Бергитту. Золотоволосая, с нежной кожей, Бергитта хорошела с каждым днем. В ее наружности, однако, не было ничего от Анны и Вальтера. Питер унаследовал характер и темперамент отца, и частенько Анне приходилось легонько шлепать его за непослушание, Бергитта же была ангелом во плоти. Когда Вальтера не было дома, Анна ставила им различные пластинки или читала вслух. Больше всего они любили слушать «101 Marchen». Им очень нравились сказки о великанах-людоедах, домовых и ведьмах, и они готовы были слушать их без конца. Укладывая детей спать, она часто пела им колыбельную:

Schlaf, Kindlein, schlaf,

Der Vater hu't die Schaf…

Всей душой Анна надеялась, что время изменит отношение Вальтера к детям, и ночами молилась об этом. И время действительно изменило его отношение к ним, сделав его еще более злым. Он стал просто ненавидеть малышей. Вначале Анна убеждала себя, что Вальтер хочет, чтобы она принадлежала только ему, что он не желает делить ее ни с кем. Но со временем она поняла, что о любви к ней и речи быть не могло. Скорее дело было в ненависти к ней. Отец оказался прав. Вальтер женился на ней ради денег. Но на пути к ним встали дети. Ему необходимо было от них избавиться во что бы то ни стало. Все чаще и чаще стал он теперь убеждать Анну продать свою долю акций.

— Сэм не имеет права мешать нам! Возьмем деньги и махнем отсюда. Ты и я, и больше нам никто не нужен.

Она молча смотрела на него.

— А дети?

Глаза его лихорадочно блестели.

— При чем здесь дети? Разговор о нас с тобой. Нам необходимо избавиться от них. Мы должны это сделать ради самих себя.

Вот тогда она в полной мере осознала, что он сумасшедший. И ужаснулась. Вальтер к этому времени уволил всю домашнюю прислугу, за исключением уборщицы, приходившей к ним прибирать один раз в неделю. Анна и дети остались одни в доме, полностью в его власти. Его необходимо было изолировать от семьи. Вылечить его уже, видимо, было невозможно. В пятнадцатом веке сумасшедших обычно собирали вместе и сажали в своеобразный плавучий дом, Narrenschine, корабль дураков, но в наше время у современной медицины не могло не быть средств как-нибудь все же помочь Вальтеру.

* * *

И вот в этот сентябрьский день Анна, съежившись, сидела на полу своей спальни, в которой Вальтер запер ее, и ждала его возвращения. Она знала, что ей делать. Ради него, ради себя и ради своих детей. Пошатываясь, она встала и направилась к телефону. Помедлив, решительно подняла трубку и стала набирать НО, номер экстренного вызова полиции.

В ушах зазвучал незнакомый голос:

— Hello. Hier ist der Notruf der Polizei. Kann ich Ihnen helfen?

— Ja, bitte! — Голос ее дрожал. — Ich…

Рука, вдруг неожиданно появившаяся из ниоткуда, вырвала у нее трубку и с силой бросила на рычаг.

Анна в ужасе отпрянула.

— Пожалуйста, — отступая, захныкала она, — не бей меня.

Вальтер с горящими, бешеными глазами медленно надвигался на нее и вкрадчиво, тихо, так, что она едва различала слова, говорил:

— Либхен, я и пальцем не трону тебя. Я люблю тебя, ты же знаешь!

Он прикоснулся к ней, и от его прикосновения по коже у нее пошли мурашки.

— Никакой полиции нам ведь не надо, правда?

Она утвердительно кивнула, не смея от ужаса раскрыть рта.

— Во всем виноваты дети, Анна. Мы избавимся от них. Я… Внизу зазвенел дверной колокольчик. Вальтер застыл на месте. Звонок повторился.

— Жди меня здесь, — приказал он. — Пойду узнаю, в чем дело.

Боясь шевельнуться, она молча смотрела, как он вышел из комнаты, как с силой захлопнул за собой дверь, слышала, как с наружной стороны щелкнул замок.

В ушах назойливо звучало:

— Жди меня здесь!

Вальтер Гасснер сбежал вниз, подошел к входной двери и открыл ее. На пороге стоял человек в серой униформе посыльного. В руках он держал большой конверт.

— Я обязан передать это лично в руки господину и госпоже Гасснер.

— Давайте, — сказал Вальтер. — Я — Вальтер Гасснер.

Он закрыл дверь, посмотрел на конверт, затем вскрыл его. Медленно прочитал содержащееся в нем сообщение:

С ГЛУБОКИМ ПРИСКОРБИЕМ СООБЩАЕМ, ЧТО СЭМ РОФФ ПОГИБ ПРИ ВОСХОЖДЕНИИ. ПРОСИМ ПРИБЫТЬ В ЦЮРИХ В ПЯТНИЦУ ВО ВТОРОЙ ПОЛОВИНЕ ДНЯ ДЛЯ ЭКСТРЕННОГО СОВЕЩАНИЯ СОВЕТА ДИРЕКТОРОВ.

Внизу стояла подпись: «Рис Уильямз».

Глава 3

Рим

Понедельник, 7 сентября — 18.00

Иво Палацци стоял посреди спальни с залитым кровью лицом.

— Mamma mia! Mi hai rovinato!

— Губить тебя, паршивый figlio di putana? Да это только маленький задаток! — кричала ему в лицо Донателла.

Разговор этот происходил в огромной спальне их квартиры на виа Монтеминайо; они стояли друг против друга нагишом. Более чувственной и более пьянящей плоти, чем тело Донателлы, Иво Палацци никогда не видел, и даже сейчас, когда кровь сочилась с его оцарапанного Донателлой лица, он почувствовал, как у него привычно-сладостно заныло между ногами. Dio, она воистину была красавицей! Целомудрие и порочность, непостижимо сочетавшиеся в ней, сводили его с ума. У нее было лицо пантеры, широкоскулое, с косо посаженными глазами, полные, алые губы, целовавшие его, сосавшие его и… нет, лучше сейчас об этом не думать. Он схватил со стула какую-то белую материю, чтобы вытереть кровь с лица, и слишком поздно сообразил, что это его рубашка. Донателла стояла прямо в центре их огромной двуспальной кровати и во все горло орала:

— Так тебе и надо, паршивец! Подыхай от потери крови, потаскун вонючий!

Уже в сотый раз Иво Палацци задавал себе вопрос, как он мог оказаться в таком дурацком положении. Он считал себя самым счастливым человеком на земле, и все друзья в один голос соглашались с ним. Друзья? Все! Потому что у Иво не было врагов. До женитьбы он был бесшабашным римлянином, беспутным малым, беззаботным прожигателем жизни, доном Джиованни, которому завидовала половина мужского населения Италии. Вся его философия укладывалась в одну фразу: «Farst onore con una donna!» — «Стяжай себе честь женщиной!» Этим он и занимался большую часть времени. Он был истинным романтиком. Без счета влюблялся, и каждую новую любовь использовал как таран, чтобы избавиться от прежней. Иво обожал женщин, все они были прекрасны, от низкопробной putane, занимавшейся древнейшей профессией на виа Аппиа, до ультрасовременных манекенщиц, горделиво вышагивавших по виа Кондотти. Единственными, на кого Иво не обращал внимания, были американки. Его коробила их независимость. Да и чего можно ждать от нации, язык которой был столь неромантичным, что имя Джузеппе Верди они переводили как Джо Зеленый?

У Иво всегда водилось с дюжину девиц в различной степени готовности. Стадий готовности было пять. В первой стадии находились девушки, с которыми он только что познакомился. Он их одаривал ежедневными звонками по телефону, цветами и тонкими томиками эротической поэзии. Во второй стадии они получали скромные подношения в виде шарфиков и фарфоровых коробочек, наполненных шоколадками. В третьей стадии он им дарил драгоценности и одежду и приглашал на обед в «Эль Тупу» или в «Таверну Флавна». В четвертой стадии они попадали к нему в постель и наслаждались его непревзойденным искусством любовника. К свиданию Иво подходил творчески. Его изысканно отделанная квартира на виа Маргутта наполнялась цветами, garofani или papaveri, музыкальное сопровождение — классика, опера или рок — зависело от вкуса той или иной избранницы. Иво был великолепным поваром, и шедевром его кулинарного искусства был polio alla cacciatora, цыпленок по-охотничьи. После обеда бутылка охлажденного шампанского подавалась прямо в постель… О, Иво обожал четвертую стадию!

Но самой деликатной была пятая стадия. Она состояла из душещипательной прощальной речи, дорогого прощального подарка и полного слез и стенаний arrivederci.

* * *

Все это теперь уже позади. А в настоящем Иво Палацци бросил быстрый взгляд на свое кровоточащее, сплошь расцарапанное лицо в зеркале над кроватью и ужаснулся. Такое впечатление, будто на него набросилась взбесившаяся сенокосилка.

— Смотри, что ты наделала! — завопил он. — Cara, я знаю, ты этого не хотела.

Он придвинулся ближе к кровати и попытался обнять Донателлу. Ее мягкие руки обвились вокруг него, и, когда он стал прижимать ее к себе, она, как дикая кошка, яростно вонзила ему в спину свои длинные ногти. Иво заорал от боли.

— Ори! — крикнула Донателла. — Будь у меня нож, я бы отрезала твой cazzo и воткнула бы его тебе в глотку!

— Ради Бога, тише, — умолял ее Иво. — Дети же рядом!

— Ну и пусть! — не унималась она. — Пора им знать, каков подонок их любимый папочка…

Он шагнул к ней.

— Carissima…

— Не прикасайся ко мне! Я скорее отдамся первому встречному пьяному сифилитику, чем позволю тебе прикасаться ко мне.

Иво выпрямился, задетый за живое.

— И это говорит мать моих детей!

— А что ты хочешь, чтобы я тебе говорила? Как еще мне говорить с таким подонком, как ты? — Голос Донателлы перешел на визг. — Хочешь иначе, дай мне то, что я хочу!

Иво с опаской посмотрел на дверь.

— Carissima, не могу. У меня его нет!

— Так достань его! — крикнула она. — Ты же клялся, что достанешь!

С ней опять начиналась истерика, и Иво решил, что самое лучшее — это поскорее убраться отсюда, пока соседи снова не вызвали карабинеров.

— Чтобы достать миллион долларов, нужно время, — мягко сказал он. — Я постараюсь. Я достану тебе миллион.

Он быстро стал натягивать трусы, брюки, носки и ботинки, а Донателла в это время как фурия носилась по комнате, и в воздухе реяли ее прекрасные упругие груди. «Боже мой, что за женщина! Я же с ума схожу по ней!» — подумал Иво. Он схватил свою окровавленную рубашку. Придется надевать как есть. Натягивая рубашку, он чувствовал спиной и грудью ее липкую прохладу. Последний раз взглянул на себя в зеркало. Из царапин, оставленных ногтями Донателлы на его лице, кое-где еще сочилась кровь.

— Carissima, — взмолился Иво, — как я теперь смогу все это объяснить жене?

* * *

Женой Иво Палацци была Симонетта Рофф, наследница итальянской ветви семьи Роффов. Он познакомился с ней, когда как архитектор был послан своей фирмой руководить работами по перестройке части виллы Роффов в Порто-Эрколе. С того самого момента, как взгляд Симонетты упал на Иво, дни его холостяцкого существования были сочтены. С ней Иво добрался до четвертой стадии в первую же ночь, а некоторое время спустя оказался уже ее мужем. Симонетте нельзя было отказать ни в красоте, ни в решимости. Она знала, чего хотела, а хотела она Иво Палацци. И не успел Иво и глазом моргнуть, как из беспечного холостяка превратился в мужа молодой и красивой наследницы. Он забросил свои архитектурные устремления и стал работать на «Роффа и сыновей», получив великолепный офис в Эуре, той части Рима, строительство которой с помпой началось при бесславно почившем в бозе злосчастном дуче.

В фирме Иво с самого начала сопутствовал успех. Он был умен, талантлив, схватывал все на лету, и все души в нем не чаяли. Иво нельзя было не любить. Всегда улыбчив, вежлив, обаятелен. Друзья завидовали его веселому нраву и удивлялись, как это ему удавалось. Ответ был до простого банален. Иво умел скрывать темные стороны своей души. В действительности же он был чрезмерно эмоционален, подвержен быстро проходящим вспышкам лютой ненависти, способным в этот миг убить человека.

Совместная жизнь с Симонеттой оказалась необременительной. Сначала он боялся, что женитьба свяжет его по рукам и ногам, но страхи оказались напрасными. Он просто стал более осторожен в выборе подружек, несколько сократив их количество, и все вернулось на круги своя.

Отец Симонетты купил им в двадцати пяти километрах к северу от Рима в предместье Олгиата прекрасный дом в частное владение, охраняемый огромными, вечно закрытыми воротами и стражами в униформе.

Симонетта была прекрасной женой. Она любила Иво и обращалась с ним, как с королем, что он считал вполне нормальным. Если, однако, Симонетта ревновала, то превращалась в фурию. Однажды она заподозрила Иво в том, что он поехал в Бразилию с одной из клиенток фирмы. Он в праведном гневе отрицал это. По завершении ссоры в доме не осталось ни одной целой вещи, причем большинство из них было поломано об голову Иво. Вконец осатаневшая Симонетта бросилась на Иво с кухонным ножом, и, чтобы отобрать его, Иво пришлось применить силу. В пылу схватки они упали на пол, и, когда Иво наконец удалось сорвать с нее одежду, он постарался сделать все возможное, чтобы она забыла свой гнев. Но после этого случая Иво стал более осторожным. Он сообщил клиентке, что не смеет теперь сопровождать ее в поездках, и постарался, чтобы эпизод этот был окончательно забыт. Он знал, что в жизни ему ужасно повезло. Симонетта была молода, красива, умна и богата. Им нравились одни и те же вещи и одни и те же люди. Их брак был образцовым, и Иво часто задавал себе вопрос, переводя одну подружку из второй стадии в третью, а другую из четвертой в пятую: что заставляет его изменять жене? И неизменно, философски пожимая плечами, сам себе отвечал: «Кто-то же должен делать этих женщин счастливыми!»

* * *

На третьем году женитьбы во время командировки на Сицилию Иво познакомился с Донателлой Сполини. Их встреча более походила на взрыв, словно столкнулись две пролетавшие мимо друг друга планеты. Там, где Симонетта была хрупкой и женственно-юной, словно статуэтка, вышедшая из-под резца Манзу, Донателла своей чувственной полнотелостью вызывала в памяти образы женщин, сошедших с полотен Рубенса. Она была изумительно красива, и ее зеленые, полные тлеющей страсти глаза мгновенно испепелили Иво. Уже через час после их первой встречи они оказались в постели, и Иво, всегда гордившийся своим мастерством непревзойденного любовника, обнаружил себя несостоявшимся школяром в любви по сравнению с Донателлой. Она заставила его подниматься до таких высот, которых он никогда и ни с кем не достигал, а тело ее творило такие вещи, о которых он и мечтать не смел. Она была рогом изобилия удовольствий, и Иво, лежа в постели с закрытыми глазами и сгорая от немыслимого блаженства, понимал, что если упустит Донателлу, то никогда себе этого не простит.

И Донателла стала его любовницей. Она поставила ему единственное условие — он должен избавиться от всех других женщин, кроме жены. Иво с радостью согласился. Это было восемь лет назад, и с тех пор Иво ни разу не изменил ни своей жене, ни своей любовнице. Необходимость удовлетворять сразу двух ненасытных женщин могла бы истощить любого мужчину, но не Иво. Дело обстояло как раз наоборот. Когда он спал с Симонеттой, то думал о пышнотелой Донателле и зажигался страстью от одного только прикосновения к жене. Когда же он ложился в постель с Донателлой, то в памяти его возникала юная прелестная грудь Симонетты и ее крохотная culo, и тогда его страсти уже не было предела. С кем бы из них обеих он ни спал, ему казалось, что он изменяет другой. И это многократно увеличивало его удовольствие.

Иво купил Донателле роскошную квартиру на виа Монтеминайо и старался бывать там, как только выдавалась свободная минута. Он организовывал себе неожиданные командировки и, вместо того чтобы отправиться по месту назначения, оказывался в постели Донателлы. Он заезжал к ней перед работой и отдыхал у нее после обеда. Однажды Иво отправился на «Квин Элизабет-II» в Нью-Йорк с Симонеттой и захватил с собой Донателлу, купив ей каюту палубой ниже. Это были самые трудные и самые счастливые пять дней в его жизни.

* * *

В тот вечер, когда Симонетта сообщила, что беременна, счастью Иво не было границ. Неделю спустя Донателла объявила ему, что и она беременна, и он захлебнулся от счастья. «За что, — в который уже раз спрашивал он себя, — боги так милостивы ко мне?» Полный смирения, он чувствовал, что не заслужил такого благоволения.

В положенный срок Симонетта родила девочку, а неделю спустя Донателла родила мальчика. Чего еще может желать мужчина? Но богам было угодно продолжение. Некоторое время спустя Донателла снова забеременела, а через неделю после этого забеременела Симонетта. Через девять месяцев Донателла преподнесла Иво еще одного мальчика, а Симонетта — еще одну девочку. Прошло еще четыре месяца, и обе женщины опять забеременели и на этот раз решили рожать в один и тот же день. Иво заметался между «Сальватор Мунди», где лежала Симонетта, и клиникой «Санта Кьера», куда он устроил Донателлу. Носясь из одного родильного дома в другой на своем «раккордо-ануларе», он посылал воздушные поцелуи девушкам, сидевшим по обе стороны дороги под розовыми зонтиками в ожидании клиентов. Иво не видел их лиц, так как ехал очень быстро, но он их всех любил и всем им желал удачи.

Донателла родила еще одного мальчика, Симонетта — еще одну девочку.

Иногда Иво хотелось, чтобы все было наоборот. По иронии судьбы жена рожала ему дочек, а любовница — сыновей, а ему бы хотелось, чтобы его имя наследовали сыновья. И все же он был счастлив. Любовь по совместительству позволила ему обрести сразу шестерых детей: троих — дома и троих — вне его. Он обожал их всех, был им чудесным отцом, помня все их дни рождения и именины, никогда не путая их имена. Девочек звали соответственно Изабелла, Бенедетта и Камилла. Мальчиков — Франческо, Карло и Лука.

По мере того как подрастали дети, жизнь Иво осложнялась. С женой и любовницей к шестерым дням рождения и именинам добавлялось еще четыре. Приходилось дублировать также и все праздничные дни. Он позаботился о том, чтобы дети посещали разные школы. Девочек определил в школу при французском монастыре Святого Доминика на виа Кассиа, а мальчиков — в Массимо, школу иезуитов в Эуре. Иво встретился со всеми их учителями и всех их очаровал. Он помогал детям готовить домашние задания, играл с ними, чинил их поломанные игрушки. Надо было обладать огромной изобретательностью, чтобы с успехом управляться с двумя семьями, но Иво это удавалось. Он был воистину образцовым отцом, мужем и любовником. На Рождество он бывал дома с Симонеттой, Изабеллой, Бенедеттой и Камиллой. В день Befana, шестого января, Иво, одетый как Befana, ведьма, дарил Франческо, Карло и Луке подарки и carbone, черные леденцы, которые мальчики обожали.

Жена и любовница Иво были красавицами, дети умны и прелестны, и он всеми ими по праву гордился. Жизнь была прекрасной.

Но наступил день, когда боги плюнули ему в лицо.

* * *

Как это часто бывает, беда разразилась внезапно.

В то утро, после занятий любовью с Симонеттой перед завтраком, он отправился прямо на работу, где провернул очень выгодное дельце. В час дня сказал своему секретарю (Симонетта настояла, чтобы секретарем был мужчина), что всю вторую половину дня будет на заседании.

Улыбаясь в предчувствии ждавших его удовольствий, Иво объехал строительные заграждения на улице Лунго Тевере, где в течение последних семнадцати лет строилось метро, пересек мост в Корсо-Франсиа и тридцать минут спустя въехал в гараж на виа Монтеминайо. Едва открыв дверь квартиры, Иво понял, что случилось нечто ужасное. Франческо, Карло и Лука, громко плача, жались к Донателле, и когда Иво направился к ней, то прочел на ее лице такую ненависть к себе, что подумал, не ошибся ли он дверью, попав в другую квартиру.

— Stronzo! — пронзительно закричала она ему.

Иво в смятении оглянулся.

— Carissima, дети, что случилось? В чем я виноват?

Донателла встала.

— Вот что случилось! — Она швырнула ему в лицо журнал «Oggi». — На, смотри!

Еще ничего не понимая, Иво нагнулся и поднял с пола журнал. С обложки на него смотрели он сам, Симонетта и их дочки. Внизу под фотографией стояла подпись. Padre di Famiglia, отец семейства.

Dio! Как же он мог забыть об этом! Несколько месяцев назад журнал заручился его согласием напечатать о нем статью, и он по глупости согласился. Но Иво и предположить тогда не мог, что его выделят столь особо. Он взглянул на свою рыдающую любовницу, на жавшихся к ней детей и сказал:

— Я могу все объяснить…

— Им уже все объяснили их школьные товарищи, — завизжала Донателла. — Дети прибежали домой в слезах, так как в школе их обозвали бастардами, прижитыми!

— Cara, я…

— Домовладелец и соседи смотрят на нас волками и шарахаются, как от прокаженных. Нам стыдно выходить на улицу. Мы должны немедленно уехать отсюда.

Иво потрясенно взглянул на нее.

— О чем ты говоришь?

— Я уезжаю из Рима и забираю с собой детей.

— Но это и мои дети, — поднял голос Иво. — Ты не смеешь этого делать!

— Попытаешься помешать — убью!

Это был какой-то кошмар. Он смотрел на своих троих сыновей и на любимую женщину, заливавшихся слезами, и думал: «За что я так наказан?»

Но Донателла вывела его из раздумий.

— Прежде чем я уеду, — заявила она, — я хотела бы получить миллион долларов. Наличными.

Это было настолько нелепо, что Иво рассмеялся.

— Миллион дол…

— Или миллион долларов, или я звоню твоей жене.

* * *

Это случилось шесть месяцев назад. Донателла не привела свою угрозу в исполнение — пока не привела, — но Иво знал, что она способна на все. Она не отставала от него, ежедневно звонила ему на работу, требуя:

— Мне плевать, как ты это сделаешь, но мне нужны деньги. И побыстрее.

У Иво был единственный путь обрести эту огромную сумму: он должен был получить право распоряжаться своей долей акций в «Роффе и сыновьях». Но сделать это мешал Сэм Рофф. Выступавший против свободной продажи акций концерна, Сэм, таким образом, угрожал целостности его семьи, его будущему. Его надо убрать с дороги. Необходимо только найти для этого нужных людей.

Обиднее всего было то, что Донателла — его любимая, страстная любовница — не допускала его к себе. Иво было позволено видеться с детьми, но спальня не входила в программу визита.

— Принесешь деньги, — пообещала Донателла, — и спи со мной, сколько твоей душе угодно.

Отчаявшись добиться какого-либо послабления, он позвонил ей в один из вечеров:

— Я еду к тебе. Насчет денег можешь не беспокоиться.

Он сначала с ней переспит, а потом как-нибудь убедит ее еще немного подождать. Другого пути не было. Он уже полностью раздел ее, когда вдруг, ни с того ни с сего, брякнул:

— Денег у меня с собой нет, cara, но в один прекрасный день…

Вот тогда-то она и набросилась на него, как дикая кошка.

* * *

Иво размышлял об этом, когда, выйдя из квартиры Донателлы (теперь он так называл их квартиру), сел в машину и, свернув с забитой автомобилями виа Кассиа, помчался во весь опор домой в Олгиата. Взглянул на свое отражение в обзорном зеркале. Крови уже не было, но было видно, что царапины свежие. Он посмотрел на свою окровавленную рубашку. Как объяснит он Симонетте происхождение царапин на лице и спине? В какое-то мгновение Иво решил рассказать ей всю правду, но тотчас отогнал от себя эту безумную мысль. Он бы, конечно, мог, скажем, набравшись наглости, сказать Симонетте, что в минуту душевной слабости переспал с женщиной и она от него забеременела, и, может быть, как знать, ему удалось бы чудом выжить. Но трое детей. И в течение трех лет?

Жизнь его теперь и гроша ломаного не стоит. Домой же он обязательно должен вернуться сегодня, так как к обеду они ждали гостей и он обещал Симонетте нигде не задерживаться. Ловушка захлопнулась. Развод был неминуем. Помочь ему теперь может разве что святой Генаро, покровитель чудес. Взгляд его случайно упал на одну из вывесок, в обилии пестревших по обе стороны улицы. Он резко сбавил ход, свернул к тротуару и остановил машину.

Тридцатью минутами позже Иво въехал в ворота своего дома. Не обращая внимания на удивленные взгляды охранников при виде его оцарапанного лица и окровавленной рубашки, он проехал по лабиринту извилистых дорожек, пока не выбрался на дорогу, ведущую к дому, возле крыльца которого и остановился. Припарковав машину, открыл входную дверь и вошел в гостиную. В комнате были Симонетта и Изабелла, старшая дочь. Симонетта взглянула на него, и на лице у нее отразился ужас.

— Иво! Что случилось?

Иво неловко улыбнулся, превозмогая боль, и робко признался:

— Боюсь, cara, я сделал одну маленькую глупость…

Симонетта приблизилась к нему, настороженно вглядываясь в царапины на его лице, и он заметил, как сузились ее глаза. Когда она заговорила, в голосе ее зазвучал металл:

— Кто оцарапал тебе лицо?

— Тиберио, — объявил Иво.

Из-за спины он вытащил огромного, шипящего и упирающегося всеми лапами серого кота, который вдруг резким движением вырвался из его рук и умчался в неизвестном направлении.

— Я купил его Изабелле, но этот черт набросился на меня, когда я попытался запихнуть его в корзинку.

— Povero amore mio! — Симонетта бросилась к нему. — Angelo mio! Иди наверх и ляг. Я вызову врача. Сейчас принесу йод. Я…

— Нет-нет, не надо. Все в порядке, — храбро сказал Иво.

Когда она нежно попыталась обнять его, он скривился от боли.

— Боюсь, он оцарапал мне и спину.

— Amore! Как ты, наверное, страдаешь!

— Да нет, пустяки, — сказал Иво. — Я прекрасно себя чувствую.

И это было чистой правдой. В передней раздался звонок.

— Пойду посмотрю, кто там, — сказала Симонетта.

— Нет, я пойду, — быстро сказал Иво. — Мне… Мне должны занести важные бумаги на подпись.

Он почти бегом направился к входной двери и открыл ее.

— Синьор Палацци?

— Si.

Посыльный в серой униформе протянул ему конверт. Внутри лежала телеграмма от Риса Уильямза. Иво быстро пробежал ее глазами. И в глубокой задумчивости остался стоять у открытой двери.

Затем, глубоко вздохнув, закрыл дверь и пошел наверх переодеваться. Вот-вот должны были приехать гости.

Глава 4

Буэнос-Айрес

Понедельник, 7 сентября — 15.00

Автодром Буэнос-Айреса в одном из пыльных пригородов столицы Аргентины был до отказа набит зрителями, пришедшими посмотреть на чемпионат мира по кольцевым гонкам. Это была гонка по треку протяженностью четыре мили, состоявшая из 115 кругов. Под лучами нестерпимо жаркого солнца соревнование продолжалось уже пять часов, и от стартового числа в тридцать участников на треке оставалось десять самых упорных. На глазах толпы творилась история. Такой гонки еще никогда не бывало, и вряд ли возможно ее повторение. В чемпионате участвовали гонщики, чьи имена при жизни уже стали легендой: Крис Амон из Новой Зеландии, Брайан Редман из Ланкашира, итальянец Андреа ди Адамичи на «Альфа-Ромео Типо-33», Карлос Маркос из Бразилии на «Марк-Формуле-1», обладатель приза бельгиец Джекки Икс и швед Рейне Вайзель на «БРМ».

Трасса походила на сошедшую с ума радугу с носившимися по ее замкнутому овалу красными, зелеными, черными, белыми и золотыми «феррари», «брадхами», «макларенами М19-Ас» и «лотус-формулами 3с».

Один за другим сходили с трассы гиганты. Крис Амон шел четвертым, когда у него вдруг заклинило дроссель. Не справившись с управлением, он, перед тем как успел сбросить газ, колесом задел «купер» Редмана, и обе машины выбыли из состязания. Теперь первым оказался Рейне Вайзель, за ним, плотно прижимаясь сзади к «БРМ», Джекки Икс. У дальнего поворота у «БРМ» вдребезги разлетелась коробка передач, машина вспыхнула и завертелась волчком. В огненный водоворот попал и плотно шедший сзади «феррари» Джекки Икса.

Толпа безумствовала.

Вперед группой вырвались трое гонщиков: Жоржи Амандарис из Аргентины на «сюртэ», Нилс Нилссон из Швеции на «матре» и Мартель из Франции на «Феррари-312 Б-2». Они бешено неслись вперед, увеличивая скорость на прямой и не тормозя на поворотах.

Во главе группы шел Жоржи Амандарис, и аргентинцы, болея за своего, ревели от восторга. Чуть позади, вцепившись в руль красно-белой «матры», несся Нилс Нилссон, а замыкал группу черно-золотой «феррари» Мартеля из Франции.

До этого момента французская машина была не очень заметной в гонке. Но за последние пять минут она вышла сначала на десятую позицию, затем на седьмую, затем на пятую. И неуклонно продвигалась дальше. Теперь толпа следила за тем, как она пошла на обгон Нилссона. Три передние машины к этому времени развили скорость более 180 миль в час. Это было опасно на таких тщательно выверенных треках, как Брэндз-Хэтч и Уоткинз-Глен, на грубом же аргентинском треке это было равносильно самоубийству. Сбоку трассы у финиша стоял одетый во все красное судья с поднятым знаком, на котором крупно стояло: ПЯТЬ КРУГОВ.

Черно-золотой «феррари» попытался обойти «матру» с внешней стороны, но Нилссон взял чуть правее, заблокировав проход французскому гонщику. Оба нагнали немецкую машину, шедшую по внутренней дорожке. Вот Нилссон поравнялся с ней. Французская машина, сбавив ход, приткнулась плотно за ними. Выбрав момент, она, бешено взвыв мотором, ринулась в просвет между немцем и шведом. Те ошарашенно пропустили ее вперед, и она вышла на вторую позицию. Толпа, с замиранием сердца следившая за этими опасными маневрами француза, разразилась восторженными криками и аплодисментами.

Теперь, за три круга до финиша, впереди по-прежнему находился Амандарис, Мартель шел вторым, а Нилссон третьим. Амандарис заметил произошедшую перемену. «Француз неплохой гонщик, — сказал он себе, — но до меня ему еще далеко». Амандарис решил во что бы то ни стало выиграть эту гонку. Впереди замелькал знак: ДВА КРУГА. Гонка уже заканчивалась, и он ее практически уже выиграл. Боковым зрением аргентинец вдруг заметил, что черно-золотой «феррари» вот-вот поравняется с ним. Мелькнуло заляпанное грязью напряженное лицо французского гонщика, наполовину скрытое огромными очками. Амандарис внутренне сочувственно вздохнул. Он сожалел о том, что ему придется сделать, но иного выбора не было. Гонка — это не состязание спортсменов, здесь ценится только победа.

Обе машины стремительно приближались к северной части овала, к высокому наклонному повороту, самому опасному месту на трассе, свидетелю более дюжины аварий. Амандарис еще раз быстро взглянул на французского гонщика и крепко сжал руки на руле. Когда обе машины стали входить в поворот, Амандарис едва заметно приподнял ногу на акселераторе, и «феррари» начал потихоньку продвигаться вперед. Аргентинец заметил на себе удивленно-пристальный взгляд французского гонщика. Вот машины пошли радиатор в радиатор: француз клюнул на уловку! Толпа неистовствовала. Жоржи Амандарис теперь выжидал, когда черно-золотой «феррари» пойдет на обгон. Когда это произошло, Амандарис дал полный газ и взял чуть-чуть вправо, заблокировав французу путь. Тому, чтобы остаться в живых, придется прыгать с трассы на набережную.

Амандарис успел заметить на лице французского гонщика выражение напряженного смятения и мысленно сказал ему: «Salaud!» В ту же секунду французский гонщик резко повернул руль своего «феррари» прямо в сторону «сюртэ» Амандариса. Тот глазам своим не поверил. Он считал, что с «феррари» уже покончено. Друг от друга их отделяло не более трех футов, и на такой скорости необходимо было в долю секунды принять единственно правильное решение. Откуда же ему было знать, что этот француз «ку-ку»? Быстрым, чисто рефлекторным движением Амандарис резко повернул руль влево, стремясь избежать столкновения с тысячефунтовой массой стремительно мчавшейся прямо на него груды железа. Французская машина, едва не зацепив его, промчалась к финишу. На какое-то мгновение машина Жоржи Амандариса резко сбавила ход, затем, выйдя из-под контроля, завертелась на трассе волчком, боком ее занесло, она перевернулась и исчезла в черно-красном столбе пламени.

Но внимание толпы уже было приковано только к «феррари», пересекавшему в этот момент линию финиша. Восторженно вопя, зрители бросились к машине и окружили ее возбужденно орущей толпой. Гонщик медленно выпрямился на сиденье и снял очки.

У нее оказались пшеничного цвета коротко остриженные волосы и прекрасно вылепленные, четкие и энергичные черты лица классической статуи. Тело ее мелко дрожало, но не от изнеможения, а от возбуждения, в памяти она заново переживала тот миг, когда увидела предсмертный взгляд Жоржи Амандариса. Из громкоговорителей несся возбужденный вопль диктора:

— Победитель — Элена Рофф-Мартель, на «феррари», Франция!

* * *

Двумя часами позже Элена и ее муж Шарль в роскошном номере гостиницы «Ритц», в центре Буэнос-Айреса, нагишом лежали на ковре у камина в позе la diligence de Lyon — Элена сверху, Шарль снизу, и Шарль умоляюще говорил:

— Боже мой! Пожалуйста, не надо этого делать! Ну пожалуйста!

Его мольбы только усиливали ее возбуждение, и она начинала давить еще сильнее, стремясь сделать ему больно, пока слезы не выступили у него на глазах. «За что же мне такое наказание?» — думал Шарль. Он содрогался при мысли о том, что с ним может случиться, если Элена каким-то образом пронюхает о преступлении, которое он совершил.

Шарль Мартель женился на Элене Рофф из-за ее имени и ее денег. После бракосочетания она взяла двойную фамилию, присовокупив его фамилию к своей, деньги же как были, так полностью и остались у нее. К тому времени как Шарль сообразил, что совершил невыгодную сделку, было уже слишком поздно.

Шарль Мартель служил помощником юриста в одной из больших парижских адвокатур, когда познакомился с Эленой Рофф. Его попросили доставить какие-то документы прямо в конференц-зал, где шло заседание. В зале находились четверо главных партнеров фирмы и Элена. Шарль был много наслышан о ней, что вполне естественно: вся Европа говорила об Элене, одной из наследниц колоссальных фармацевтических сокровищ Роффов. Ее необузданный нрав и абсолютное пренебрежение светскими манерами смаковались всеми газетами мира. Она была чемпионкой по лыжам, пилотировала свой собственный реактивный самолет, возглавляла группу альпинистов, покоривших один из пиков в Непале, была автогонщицей, участвовала в скачках на лошадях и меняла мужчин так же часто, как платья в своем гардеробе. Ее фотографии не сходили со страниц «Paris-Match» и «Jours de France». Фирма, где служил Мартель, занималась одним из очередных ее бракоразводных процессов, четвертым или пятым по счету, Шарль не помнил, да и не старался помнить, так как это его совершенно не интересовало. Роффы были не его поля ягодой.

Шарль нервничал, но не оттого, что в конференц-зале сидела Элена — на нее он даже и не взглянул, — а оттого, что находился в присутствии четырех основных партнеров. Они для него были воплощением власти, а Шарль Мартель уважал Власть во всех ее проявлениях. В душе он был застенчивым, стремящимся к уединению человеком, довольствовавшимся скромным заработком, крохотной уютной квартирой в Пасси и небольшой коллекцией почтовых марок.

Шарль Мартель не был блестящим юристом, но он был компетентным, основательным и надежным работником. Во всем его облике чувствовалось своеобразное, несколько суховато-чопорное достоинство. Ему было за сорок, и, хотя внешне особой привлекательностью не отличался, он тем не менее был недурен собой. Кто-то однажды заметил, что как личность он напоминал собой увлажненный песок, и в этом наблюдении таилась большая доля истины. К немалому своему удивлению, на следующий день после встречи с Эленой Рофф он был вызван в кабинет месье Мишеля Сашара, старшего партнера фирмы и своего непосредственного начальника.

— Элена Рофф выразила желание, чтобы лично вы вели ее бракоразводное дело. Приступать следует немедленно, — сказал ему Сашар.

Шарль Мартель стоял как громом пораженный.

— Но почему именно я, месье Сашар?

Сашар честно взглянул ему в глаза и ответил:

— Понятия не имею. Смотрите не опростоволосьтесь.

Ведя дело о разводе, Мартель принужден был часто видеться с Эленой. Даже слишком часто, как ему казалось. Она ежедневно звонила ему и приглашала то на обед на свою виллу в Вэзинэ, чтобы обсудить некоторые детали дела, то в оперу, то к себе домой, в Довиль. Шарль пытался объяснить ей, что дело не стоит и выеденного яйца, что развод она получит без всяких осложнений, но Элена — а она, невзирая на его замешательство, настояла, чтобы он называл ее только по имени, — сказала ему, что нуждается в его неизменной поддержке, вселявшей в нее уверенность в успехе дела. Много позже он вспоминал это с горькой иронией.

Спустя несколько недель после их первой встречи Шарль стал подозревать, что Элене нужно не столько его ободрение, сколько он сам. В это трудно было поверить. Он был никто, полный нуль, она же принадлежала к одной из ветвей самой известной в мире семьи. Но Элена и не скрывала от него своих намерений, прямо заявив ему однажды:

— Я выйду за тебя замуж, Шарль.

Он же был убежденным холостяком. С женщинами чувствовал себя весьма неуютно. К тому же он не любил Элену. И не был даже уверен, что она вообще ему нравится как женщина. Сутолока и внимание, сопровождавшие ее, где бы она ни появлялась, раздражали его. Отсвет ее известности теперь падал и на него, а он не был готов к этому и чурался своей популярности. К тому же он ясно сознавал огромную пропасть, разделявшую их. Разнообразие ее увлечений и всеядность претили его консервативной натуре. Она была воплощением грации и изящества, эталоном наиновейших веяний в моде, он же… Да что говорить! Он был обыкновенным, невзрачным, уже немолодым юристом. И никак не мог взять в толк, что влекло к нему Элену Рофф. Здесь он не был исключением: этого никто понять не мог. Ходили слухи, основанные на том, что Элена Рофф, участвуя в соревнованиях по сугубо мужским видам спорта, была ярой сторонницей движения эмансипации женщин. В действительности же она презирала и само движение, и особенно основной принцип этого движения: равенство женщин и мужчин. Она не понимала, с какой это стати мужчину приравнивали к женщине. Мужчина нужен только тогда, когда в нем возникает потребность. Не обладая особым интеллектом, он тем не менее может быть выдрессирован: приносить, например, сигареты и подносить к ним зажженную спичку или зажигалку, выполнять мелкие поручения, открывать двери, пропуская даму вперед, и удовлетворять сексуальные потребности женщины в постели. Как домашние животные они просто незаменимы: сами одеваются, сами умываются, сами спускают за собой воду в туалете! Отличная порода!

Кого только на своем веку не перепробовала Элена Рофф: тут были и плейбои, и мафиози, и магнаты, ворочавшие миллионами, и звезды кино и спорта. Но Шарля Мартеля и ему подобных у нее никогда не было. Она точно знала, что он собой представляет: абсолютное ничто. Кусок мокрой глины. В этом и состояло все дело. Она вылепит из него все, что захочет! Если Элена Рофф хотела чего-нибудь, никто, даже Шарль Мартель — объект ее желания, — не мог ей в этом помешать.

Они сочетались в Нейи и провели медовый месяц в Монте-Карло, где Шарль потерял свою девственность и свои иллюзии. Он захотел вернуться к себе в адвокатуру.

— Не будь дурнем, — сказала ему Элена. — Ты что, думаешь, я хочу быть женой канцелярской крысы? Ты войдешь в наше дело. Пройдет время, и ты станешь во главе его. Мы будем вместе возглавлять его.

Шарля определили служить в парижском филиале «Роффа и сыновей». Он сообщал ей обо всем, что происходит на работе, и она руководила его действиями, помогала и советовала ему во всем. Шарль быстро продвигался вверх по служебной лестнице. Вскоре он уже стоял во главе французского филиала и был введен в Совет директоров. Элена Рофф превратила его из незаметного адвокатишки в руководителя высокого ранга одной из крупнейших корпораций мира. Казалось, он должен был бы чувствовать себя счастливейшим человеком. Он же чувствовал себя несчастнейшим из несчастных. С самого начала их совместной жизни Шарль понял, что полностью оказался под каблуком жены. Она сама выбрала для него портного, сапожника и мастера по пошиву рубашек. Она добилась, чтобы его приняли в члены престижного «Жокей-клуба». Обращалась она с ним, как с наемным партнером. Его зарплата до последнего сантима попадала в ее руки, и она выдавала ему до смешного крохотные суммы на личные расходы. Если Шарлю нужны были дополнительные суммы, он должен был сообщать об этом Элене. Он отчитывался за каждую минуту своего времени и постоянно должен был находиться в пределах ее досягаемости. Казалось, ей нравилось бесконечно унижать его. Бывало, она звонила ему прямо на работу и требовала, чтобы он немедленно ехал домой, захватив с собой баночку мази для массажа или еще какую-нибудь дребедень в этом роде. Когда он приезжал, она, раздевшись догола, уже ждала его в постели. Она была ненасытна, как дикое животное. Сколько себя помнил, большую часть времени Шарль провел у постели своей матери, умершей от рака. В такой жизни не было места другим женщинам. Когда мать умерла, Шарлю казалось, что наконец-то он обретет чувство желанной свободы, в действительности же он обрел чувство абсолютной пустоты. Секс и женщины его не интересовали. Однажды, когда Элена впервые упомянула о женитьбе, он в порыве откровения признался ей в этом.

— Мои сексуальные чувства, либидо, так сказать, неразвиты, почти на нуле, — заявил он.

Элена улыбнулась в ответ:

— Бедный Шарль. Полно бояться. Вот увидишь, секс тебе придется по душе.

Он его возненавидел. Что для нее послужило дополнительным стимулом сексуального удовольствия. Она смеялась над его слабостью и заставляла проделывать с ней такие отвратительные вещи, от которых его тошнило. Половой акт и сам по себе был для него омерзителен. Элена же обожала экспериментировать. Шарль никогда не знал, что она предпримет в очередной раз. Однажды, в момент оргазма, она приложила к его мошонке размельченный в порошок лед; в другой раз ввела ему в задний проход электрод. Шарль физически боялся Элены. Она вела себя по отношению к нему, словно она, а не он, была мужчиной. Он пытался хоть в чем-то превзойти ее, но, увы, это ему было не по плечу. Она превосходила его во всем. У нее был блестящий ум. Юриспруденцию она знала не хуже его, юриста по образованию, а в коммерческом деле чувствовала себя как рыба в воде. Часами могла обсуждать с ним проблемы концерна. И никогда от таких разговоров не уставала.

— Ты только взгляни на эту силищу, Шарль! «Рофф и сыновья», если захотят, могут раздавить или поднять из пепла половину стран земного шара. Я обязательно стану президентом фирмы. Фирма основана моим прадедом. Она — неотторжимая часть меня.

После такого рода разговоров Элена была ненасытна в постели, и, чтобы ее удовлетворять, Шарлю приходилось проделывать с ней вещи, о которых он и думать боялся. За это он стал презирать ее. Теперь он только и помышлял о том, как бы поскорее избавиться, сбежать от нее. Но для этого нужны были деньги.

Однажды во время ленча один из его друзей, Рене Дюшами, предложил Шарлю способ нажить состояние.

— У моего дяди огромный виноградник в Бургундии. Дядя недавно умер, и виноградник пойдет с торгов — десять тысяч акров первоклассной лозы. У меня точные сведения о реальной стоимости земли, — продолжал Рене Дюшами, — так как дядя мой единственный ближайший родственник, и семья не хотела бы выпустить виноградник из своих рук. Но одному мне не поднять такую сумму. Вот если бы ты вошел со мной в долю, то в течение года мы бы удвоили начальную сумму. По крайней мере хоть съезди, посмотри, о чем идет речь.

Так как Шарлю стыдно было признаться другу, что у него за душой ни гроша, он, чтобы не обидеть его отказом, поехал в Бургундию, чтобы воочию убедиться в истинности его слов. Увиденное, однако, произвело на него сильное впечатление.

— Каждый из нас должен вложить в дело по два миллиона франков, — сказал Рене Дюшами. — Через год мы получим в два раза больше.

Четыре миллиона франков! Это желанная свобода, полное и окончательное избавление. Он уедет так далеко, что Элена никогда не сможет его найти.

— Я подумаю об этом, — пообещал Шарль своему другу.

И он стал думать. Денно и нощно. Такой случай заработать целое состояние нельзя было упускать. Но где взять деньги? Шарль знал, что одолжить такую сумму у кого-нибудь, чтобы об этом не стало тотчас известно Элене, он не мог. На ее имя было записано все: дома, картины, машины, драгоценности. Стоп, стоп, стоп! Драгоценности! Эти красивые безделушки, которые она держит в сейфе в их спальне. Идея постепенно начала принимать зримые очертания. Если ему удастся заполучить драгоценности, он сможет, постепенно заменяя оригиналы на подделки, заложить первые под необходимую сумму. После того как сработает виноградник, он просто выкупит драгоценности обратно. И все равно оставшихся денег хватит, чтобы бесследно и навсегда исчезнуть.

Шарль позвонил Рене Дюшами и с колотящимся от волнения сердцем сказал:

— Я решил войти в долю.

Однако исполнение первой части плана повергало его в ужас. Необходимо было проникнуть в сейф и выкрасть оттуда драгоценности Элены. В ожидании удобного момента для осуществления своей задумки Шарль так нервничал, что ничего не мог толком делать. Дни сменяли друг друга, а он, словно механическая кукла, ничего не чувствовал, не слышал и не видел, что творилось вокруг него. Встречаясь с Эленой, вдруг начинал обильно потеть. В самые неподходящие моменты у него ни с того ни с сего начинали дрожать руки. Его состояние обеспокоило Элену, как могло бы обеспокоить состояние любимой собачки. Она пригласила к нему врача, но тот никаких отклонений у Шарля не обнаружил.

— Он, правда, немного перенапряжен. Но два дня постельного режима, и все опять войдет в норму.

Элена долгим взглядом окинула обнаженную фигуру Шарля, лежавшего в постели, и улыбнулась.

— Спасибо, доктор.

Едва доктор ушел, Элена начала раздеваться.

— Я… я себя не очень хорошо чувствую, — запротестовал Шарль.

— Зато я себя чувствую прекрасно, — отрубила Элена.

Такой ненависти к ней, как в этот раз, он еще никогда не испытывал.

* * *

Случай представился Шарлю на следующей неделе. Элена с друзьями собралась покататься на лыжах в Гармиш-Партенкирхен. Шарля она решила оставить в Париже.

— Вечерами будь дома, — сказала ему Элена, — и жди моего звонка.

Едва за поворотом скрылся красный «йенсен», за рулем которого сидела Элена, Шарль бросился к сейфу в стене спальни. Она часто открывала при нем сейф, и он наизусть знал почти всю цифровую комбинацию. В течение часа ему удалось вычислить недостающие цифры. Дрожащими руками он отпер сейф. Внутри его в коробочках, выстланных бархатом, блестя, подобно крохотным звездочкам на черном небосклоне, лежала его свобода. Он уже договорился с ювелиром, неким Пьером Ришаром, славившимся своим умением создавать искусные дубликаты знаменитых ювелирных изделий. Когда Шарль стал сбивчиво и бестолково объяснять ему, зачем ему понадобились копии, Ришар сухо перебил его, заявив:

— Месье, я многим делаю копии. Кто же в здравом уме, выходя из дома, станет надевать настоящие драгоценности в наши дни?

Шарль приносил ему драгоценности поштучно, и когда копия бывала готова, клал ее в сейф вместо настоящей. Когда копии заняли место настоящих драгоценностей, он заложил сокровища в государственном ломбарде «Креди мюнисипаль».

Операция по замене драгоценностей заняла больше времени, чем он рассчитывал. Во-первых, к сейфу он мог наведываться только в отсутствие Элены, во-вторых, возникли непредвиденные задержки с копированием. Но наконец наступил день, когда Шарль мог сказать Рене Дюшами:

— Завтра я передам тебе необходимую сумму.

Свершилось! Он стал совладельцем огромного виноградника.

И Элена ровным счетом ничего об этом не знала!

Шарль потихоньку начал почитывать литературу по выращиванию винограда. А почему бы и нет? Разве он теперь не виноградарь? Он узнал, например, что в качестве основного высаживался сорт «каберне совиньон», остальные — «гро каберне», «мерло», «мальбек», «пти вердо» — сажались на оставшихся площадях. Ящики рабочего стола Шарля наполнились брошюрами по сельскому хозяйству и книгами по виноделию. Он узнал много интересного о процессах ферментации, о том, как подрезать и прививать лозу, но самое главное, и это будоражило его воображение, спрос на вино в мире рос не по дням, а по часам.

Партнеры регулярно виделись друг с другом.

— Все идет даже лучше, чем я предполагал, — рассказывал Рене. — Цены на вино неуклонно ползут вверх. За каждую тонну свежевыжатого сока нам могут отвалить по триста тысяч франков.

Такое не снилось ему и во сне! Виноградная лоза — это не вино, это чистое красное золото! Шарль начал собирать информацию об островах на южных морях, о странах Южной Америки: Венесуэле, Бразилии и прочих. Уже в самих их названиях таилось какое-то очарование. Его немного, правда, смущало то обстоятельство, что на земле почти не было мест, где бы «Рофф и сыновья» не имели своих контор. Так что в случае необходимости Элена без труда сможет его отыскать. А отыскав, непременно убьет. В этом он ни секунды не сомневался. Если, однако, он не убьет ее первым. Сладостнее всех грез на свете была для него эта мысль об убийстве Элены. Он убивал ее в уме уже тысячи раз, и каждый раз по-новому. Извращенным образом он даже начал получать удовольствие от оскорбительного отношения к нему Элены. Когда она заставляла его проделывать с ней в постели немыслимые пируэты, он со злорадством думал: «Ничего, стерва, уже недолго осталось. На твои же денежки я стану богатым и независимым, и ничего ты мне не сможешь сделать!»

А она командовала: «Быстрей!», или «Сильней!», или «Не останавливайся!»

И он безропотно делал все, что она приказывала. И внутренне злорадно усмехался!

* * *

Решающими периодами при выращивании лозы, как выяснил Шарль, являются весенние и летние месяцы, так как ко времени сбора винограда в сентябре он должен в равной степени получить необходимые дозы влаги и тепла. Слишком много солнца — выжжет аромат, слишком много воды — разжидит его. Июнь начался великолепно. Шарль прослушивал метеосводки по Бургундии ежедневно, сначала по одному разу в день, затем по два раза. Его лихорадило от нетерпения: до свершения заветной мечты оставались считанные недели! Он даже знал теперь, куда собирается сбежать: Монтего-Бэй! На Ямайке у «Роффа и сыновей» конторы не было. Там он легко может затеряться. Он даже близко не подойдет к Раунд-Хилл или Окко-Риос, где может попасться на глаза кому-либо из знакомых Элены. Он купит себе в горах небольшое поместье. На острове это стоит недорого. Он заведет себе слуг, будет отлично питаться — в общем, не отказывать себе ни в каких удовольствиях.

В эти первые дни июня Шарль Мартель был по-настоящему счастлив. Его теперешняя жизнь была сплошным унижением, но он и не жил в настоящем, он жил в будущем, в тропиках, на обласканном солнцем и ветрами острове в Карибском море.

Июньская погода день ото дня становилась лучше. Дождливые дни сменились солнечными. Как раз то, что нужно нежным плодам. И по мере того как грозди наливались соком, крепло и ширилось благосостояние Шарля Мартеля.

Пятнадцатого июня в Бургундии пошел мелкий дождь. Затем он усилился. Проходили дни, проходили недели; дождь не прекращался. Шарль перестал слушать метеосводки.

— Если дождь прекратится к середине июля, — говорил по телефону Рене Дюшами, — еще не все потеряно.

Июль этого года, как сообщила метеослужба, оказался самым дождливым за всю историю бюро погоды Франции. К первому августа Шарль Мартель потерял все свои деньги до последнего сантима. Такого страха за содеянное, как в эти дни, он никогда не испытывал.

* * *

— В следующем месяце мы летим в Аргентину, — объявила Шарлю Элена. — Я приму участие в автогонках.

Он смотрел, как она неслась по треку на своем «феррари», и думал: «Если она сломает себе шею, я свободен».

Но недаром же она была Эленой Рофф-Мартель. Сама жизнь вылепила ее для роли победителя, его же — для роли побежденного.

Победа в гонке сексуально возбудила Элену выше всяких пределов. Едва переступив порог их роскошного гостиничного номера в Буэнос-Айресе, она приказала Шарлю раздеться и лечь животом на ковер. Когда она оседлала его и он увидел, что она держит в руке, он взмолился:

— Пожалуйста, не надо!

В это время в дверь постучали.

— Merde! — выругалась Элена.

Она выждала некоторое время. Стук повторился.

— Сеньор Мартель? — раздалось за дверью.

— Оставайся на месте! — приказала Элена.

Она встала, облачила свое стройное крепкое тело в тяжелый шелковый халат и, подойдя к двери, распахнула ее. На пороге стоял посыльный в серой униформе и в вытянутой руке держал большой запечатанный конверт.

— Я должен передать это в руки сеньора и сеньоры Мартель.

Она взяла конверт и закрыла дверь. Вскрыла конверт и пробежала глазами содержащееся там сообщение, затем медленно вновь перечитала его.

— Что это? — спросил Шарль.

— Сэм Рофф мертв, — сказала она улыбаясь.

Глава 5

Лондон

Понедельник, 7 сентября — 14.00

«Уайтс-клуб» располагался в конце Сент-Джеймс-стрит, рядом с Пиккадилли. Выстроенный в восемнадцатом веке первоначально как игорный дом, «Уайтс» был одним из старейших клубов Англии и одним из самых недоступных. Это был клуб для избранных. Члены клуба вносили имена своих сыновей в список будущих его членов при рождении, так как очереди на вступление приходилось ждать тридцать лет.

Фасад «Уайтса» являл собой воплощение благопристойности. Огромные, с выступами, окна, выходившие на Сент-Джеймс-стрит, создавали максимум уюта для тех, кто находился внутри, и минимум возможностей удовлетворить свое любопытство для тех, кто проходил мимо них снаружи. Несколько ступенек вели к входным дверям клуба, но, помимо его постоянных членов и их гостей, редко кому удавалось подниматься по ним, чтобы пройти внутрь. Комнаты в клубе были внушительных размеров, на всем, что находилось внутри, лежала печать старины и богатства. Удобная старинная мебель: кожаные диваны, стойки для газет, удивительной работы старинные столы, удобные кожаные кресла, на которых восседали более чем с полдюжины премьер-министров страны. Специальная комната с огромным камином за бронзовой решеткой была оборудована для игры в триктрак, в столовую на втором этаже вела строгих пропорций изящно изогнутая лестница. Столовая занимала весь этаж, и в ней помещались огромный красного дерева стол на тридцать мест и пять небольших столов, располагавшихся вокруг него. На завтраках и обедах здесь можно было встретить самых влиятельных людей страны и мира.

За одним из небольших угловых столов сидел сэр Алек Николз, член английского парламента, и завтракал со своим гостем Джоном Суинтоном. Отец сэра Алека был баронетом, как до него его дед и прадед. Все они в свое время состояли членами «Уайтс-клуба». Сэру Алеку уже перевалило за сорок. Он был худощав, с бледным аристократическим лицом и обаятельной улыбкой. Он только что прикатил на машине из своего загородного поместья в Глостершире и был одет в твидовую спортивную куртку, широкие штаны и мокасины. Гость, выряженный в полосатый костюм, яркую клетчатую рубашку и красный галстук, казался лишним в этой полной достоинства и роскоши обстановке.

— У вас тут шикарно готовят, — прочавкал Джон Суинтон, дожевывая остатки огромной телячьей котлеты.

Сэр Алек утвердительно кивнул:

— Да. Времена явно переменились с тех пор, как Вольтер заявил: «У англичан тысяча вероисповеданий и только один соус».

Джон Суинтон поднял глаза от тарелки.

— Кто такой Вольтер?

— Один… один французский парень, — смущенно сказал сэр Алек.

— А, понятно.

Джон Суинтон запил котлету глотком вина, отложил в сторону нож и вилку и вытер рот салфеткой.

— А теперь, сэр Алек, поговорим о деле.

— Я уже говорил вам две недели назад, господин Суинтон, что работа идет полным ходом, но мне нужно дополнительное время, — сказал сэр Алек мягко.

К их столу подошел официант, в руках которого одна на другой стояло несколько деревянных коробок с сигарами. Он ловко поставил их на стол перед ними.

— Глупо было бы отказываться, — сказал Суинтон.

Пробежав глазами этикетки на коробках и восхищенно присвистнув, он отобрал себе несколько сигар, одну из которых закурил, а остальные положил во внутренний карман пиджака. Официант и сэр Алек сделали вид, что не заметили ничего предосудительного. Официант слегка поклонился сэру Алеку и понес сигары к следующему столу.

— Мои хозяева слишком терпеливы к вам, сэр Алек, но боюсь, что их терпение начинает иссякать.

Он взял обгоревшую спичку, наклонился вперед и небрежно бросил ее в бокал вина, из которого пил сэр Алек.

— Скажу вам откровенно, как другу, я бы не стал их раздражать. Надеюсь, вы не хотите, чтобы они рассердились на вас?

— Но у меня сейчас нет денег.

Джон Суинтон расхохотался.

— Да будет вам прибедняться! По линии мамочки вы же Рофф, так? У вас тысяча акров отличной земли, шикарный дом в Найтсбридже, «роллс-ройс», «бентли», чего же вам еще надо для полного комплекта, пособие по безработице, что ли?

Сэр Алек со страдальческим видом оглянулся по сторонам и тихо сказал:

— Но все, что вы перечислили, неликвидно, то есть не может быть реализовано за наличные деньги. Я не могу…

Суинтон подмигнул и сказал:

— Зато ваша милая женушка, Вивиан, вполне ликвидна, или я что-то путаю, а? Бюстик у нее — пальчики оближешь.

Сэр Алек густо покраснел. Само упоминание имени Вивиан этим негодяем было святотатством. Алек вспомнил, что, когда уезжал утром, Вивиан все еще спала. У них были отдельные спальни, и самой большой радостью Алека Николза было заходить к ней во время своих нечастых «визитов». Иногда, проснувшись слишком рано, он наведывался к ней, когда она еще спала, и просто стоял и смотрел на нее. Спала ли она или бодрствовала, она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо встречал. Спала она нагая, и смятые во сне простыни едва прикрывали ее податливое, с изящными изгибами тело. Золотоволосая, с широко расставленными бледно-голубыми глазами и нежной, кремового оттенка кожей, Вивиан до встречи с сэром Алеком на одном из благотворительных балов работала актрисой на вторых ролях в одном из театров. Он был покорен ее красотой, но в еще большей степени его притягивал ее уживчивый, легкий и веселый нрав. Она была на двадцать лет моложе его, и жажда жизни буквально переполняла ее. Там, где Алек был застенчив и стремился к уединению и самоанализу, она была общительна, добра и жизнерадостна. Он никак не мог выбросить ее из головы, но только спустя две недели после их первой встречи решился наконец позвонить ей. К его удивлению и восторгу, Вивиан приняла его приглашение. Алек повел ее сначала в «Олд-Вик» на премьеру, затем пригласил ее отобедать с ним в «Мирабелл». Жила Вивиан в мрачноватого вида полутемной квартире на первом этаже в Ноттинг-Хилле, и, когда Алек проводил ее домой, она спросила:

— Зайдете?

Он провел там всю ночь, и жизнь его круто изменилась. Ни одна женщина до нее не могла довести его до оргазма. Подобной Вивиан у него еще никогда не было. У нее были бархатный язык, золотые волосы и влажные, пульсирующие, зовущие окунуться в них глубины, которые Алек исследовал до полного изнеможения. Он возбуждался от одной только мысли о ней.

И еще. Она могла рассмешить, расшевелить его, заставить полюбить всех и все вокруг. Она смеялась над его застенчивостью и тяжеловесностью, и он боготворил ее за это. Он теперь бывал с ней так часто, как она позволяла. Когда Алек приходил с ней на званый вечер, она неизменно становилась центром внимания. Алек и гордился, и ревновал одновременно. Ревниво поглядывая на толпившихся вокруг нее молодых людей, неизменно задавал себе вопрос: «Со сколькими из них она уже успела побывать в постели?»

В те ночи, когда Вивиан отказывалась встречаться с ним, так как у нее было другое свидание, он места себе не находил от ревности. Он подъезжал к ее дому, останавливался где-нибудь поодаль и следил, когда и с кем она возвращалась домой. Алек знал, что ведет себя как последний идиот, но ничего не мог с собой поделать. Что-то неудержимо притягивало его к ней, от чего у него не было сил освободиться.

Он понимал, что сделал непоправимую ошибку, связавшись с Вивиан, о женитьбе же на ней не могло быть и речи. Он был всеми уважаемый член парламента, его ждало блестящее политическое будущее, а являясь потомком династии Роффов, он входил в Совет директоров фирмы «Рофф и сыновья». Вивиан же по социальному положению стояла гораздо ниже его. Ее отец и мать были захудалыми провинциальными артистами варьете. У Вивиан, кроме тех отрывочных знаний, которые она успела нахватать на улице и за кулисами, не было никакого образования. Алек знал, что она поверхностна и, что греха таить, легко доступна. Она была хитра, но не умна. Невзирая, однако, на все это, Алек буквально бредил ею. Нельзя сказать, чтобы он не пытался бороться с самим собой. Он даже на какое-то время перестал с ней встречаться. Но ничего не помогало. Когда она бывала рядом, он был счастлив, когда уходила, несчастнее его не было человека на земле. В конце концов, не сумев перебороть себя, он предложил ей руку и сердце, так как другого выхода не видел, и, когда она приняла его предложение, счастью его не было границ.

Новоиспеченная невеста переехала в его родовой дом, отделанный в стиле Роберта Адама, неоклассического архитектора восемнадцатого века, в Глостершире, огромный георгианский особняк с дорическими колоннами и широкой подъездной аллеей. Дом стоял посреди сотни акров зеленого моря роскошной пахотной земли, часть которой была отведена под личное охотничье хозяйство; а в многочисленных ручьях, пересекавших владения сэра Алека, водилось много рыбы. Позади особняка фирмой «Кейпабилити Браун» был разбит обширный парк.

Внутреннее убранство ошеломляло своей роскошью. Холл в передней был выложен каменными плитами, а стены отделаны окрашенным деревом. С потолка попарно свисали старинные фонари, в разных местах стояли крытые мрамором столы в стиле Роберта Адама с позолоченными ножками и стулья из красного дерева. Убранство библиотеки составляли старинные встроенные книжные шкафы восемнадцатого века, пара одноногих столов-тумб, выполненных Генри Холландом, и стулья, сделанные по эскизам Томаса Хоупа. Мебель в гостиной являла собой смесь хепплуайта, изящных, тонких, овальных и веерообразных линий и форм, и чиппендейла, отделки в стиле рококо с обилием тонкой резьбы; на полу лежал огромный уилтонский (шерстяной с низким ворсом и восточным узором) ковер, с потолка свисали две стеклянные люстры, сработанные в Уотерфорде. Огромная столовая могла разместить сразу сорок гостей, рядом с ней находилась курительная комната. На втором этаже располагались шесть спален, в каждой из которых было по старинному, восемнадцатого века, камину. Третий этаж был отдан под помещение для прислуги.

Не прошло и шести недель с момента их въезда в дом, как Вивиан заявила:

— Уедем отсюда, Алек.

Он в недоумении посмотрел на нее:

— Ты имеешь в виду, что хотела бы на пару дней съездить в Лондон?

— Я имею в виду вообще убраться отсюда!

Алек посмотрел в окно на изумрудные луга, где он играл еще ребенком, на гигантские дубы и яворы и, запинаясь на каждом слове, сказал:

— Вивиан, здесь так тихо, покойно. Я…

На что она ответила:

— Знаю, котик. Вот чего терпеть не могу, так это сраную тишину и покой!

На следующей неделе они уехали в Лондон.

В городе сэру Алеку принадлежал четырехэтажный особняк на Уилтон-Крессент, неподалеку от Найтсбриджа, с великолепной гостиной, кабинетом и большой столовой. В задней стене особняка находилось окно, из которого открывался великолепный вид на прелестный английский сад с гротом, статуями, белыми скамейками и водопадами. На верхних этажах располагались анфилады жилых помещений и четыре небольшие спальни.

В течение двух недель Вивиан и Алек спали вместе, пока однажды утром Вивиан не сказала:

— Я люблю тебя, Алек, но знаешь, ты так храпишь!

Алек не знал об этом своем недостатке.

— Лучше, если я буду спать одна, котик. Лады?

В Алеке все протестовало. Он любил чувствовать ее мягкое, теплое тело подле себя в постели. Но знал Алек и то, что как мужчина он не вызывал у Вивиан тех чувств, которые вызывали в ней другие мужчины. Оттого она и не хотела видеть его в своей постели. И потому он сказал:

— Ладно, дорогая, пусть будет по-твоему.

Алек настоял, что будет спать в одной из гостевых спален, Вивиан же останется на старом месте.

Вначале, в те дни, когда Алек должен был выступать в парламенте, Вивиан регулярно посещала палату общин и сидела в галерее для публики. Он смотрел на нее снизу вверх и несказанно гордился ею. Не было там женщины красивее ее! Но однажды, кончив речь, сэр Алек привычно взглянул вверх, ожидая одобрения Вивиан, и взгляд его уперся в пустое место.

В нетерпимости Вивиан Алек прежде всего винил себя. Его пожилые друзья были слишком консервативны для нее. Поэтому он был рад, когда она приглашала в дом своих молодых компаньонов, и пытался свести их вместе со своими друзьями. Результат оказался более чем плачевным.

Алек постоянно твердил себе, что, когда у Вивиан появится ребенок, она утихомирится и изменится к лучшему. Но в один злосчастный день каким-то образом — Алеку невыносимо было думать, каким именно, — она подхватила вагинальную инфекцию, и ей удалили матку. А Алек так мечтал о сыне! Новость потрясла его, Вивиан же была невозмутима.

— Стоит ли так печалиться, котик? — говорила она улыбаясь. — Они вырезали детский сад, зато оставили комнатку для игр.

Он долгим взглядом посмотрел на нее, затем повернулся и вышел.

* * *

Вивиан обожала покупать себе дорогие вещи. Она не считая и без разбору тратила деньги на одежду, драгоценности и автомобили, и у Алека не хватало духу ее остановить. Он говорил себе, что, выросши в бедности, она была лишена красивых вещей. Ему хотелось их ей дарить. Но к сожалению, он не мог себе этого позволить. Его жалованье съедали налоги, основное же его состояние было вложено в акции фирмы «Рофф и сыновья». Свободного доступа к этим акциям у него не было. Он пытался объяснить это Вивиан, но она и слушать не желала. Деловые разговоры утомляли ее. И Алек позволил ей продолжать в том же духе.

О том, что она играет на деньги, он впервые узнал от Тода Майклза, владельца «Тод-клаб», сомнительной репутации игорного дома в Сохо, самом злачном из районов Лондона.

— У меня на руках несколько расписок вашей жены на общую сумму в тысячу фунтов, сэр Алек. В последнее время ей здорово не везет в рулетку.

Алек был не на шутку встревожен. Он оплатил ее расписки, и в тот же вечер у них с Вивиан состоялся серьезный разговор.

— Мы просто не можем себе этого позволить, — заявил он ей. — Ты тратишь больше, чем я зарабатываю.

Она была само раскаяние.

— Прости меня, котик. Твоя девочка плохо себя вела.

И она подошла к нему вплотную, обвила его шею руками и крепко к нему прижалась. И злость его тут же улетучилась. Эта ночь в ее постели была одной из самых достопамятных.

Он уверил себя, что теперь все будет хорошо.

Спустя две недели Тод Майклз снова объявился в их доме. На этот раз он принес расписки Вивиан на сумму в пять тысяч фунтов стерлингов. Алек был вне себя от гнева.

— Зачем же вы позволяете ей играть в кредит? — вскипел он.

— Потому что она ваша жена, сэр Алек, — невозмутимо ответил Майклз. — Как же мы будем выглядеть, если откажем ей в кредите?

— У меня сейчас нет столько наличными, — сказал Алек. — Но я достану деньги.

— Не беспокойтесь! Считайте, что это долг. Когда сможете, тогда и оплатите его.

У Алека отлегло от сердца.

— Это очень великодушно с вашей стороны, господин Майклз.

Только месяц спустя Алек узнал, что Вивиан задолжала еще двадцать пять тысяч фунтов стерлингов и что норма ставки на растущий долг составляла десять процентов в неделю. Он ужаснулся. Такую сумму наличными ему никак не собрать. Он ничего даже не мог продать из своей недвижимости. Дома, старинные вещи, машины — все это принадлежало «Роффу и сыновьям». Его гнев настолько перепугал Вивиан, что она обещала больше не играть на деньги. Слишком поздно. Алек уже попался в сети мошенников-ростовщиков. Сколько денег он им ни давал, всего долга он так и не смог оплатить. Ужаснее же всего было то, что с каждым проходящим месяцем долг все более увеличивался. Так продолжалось в течение целого года.

Когда громилы Тода Майклза впервые стали угрожать ему, требуя немедленной уплаты долга, он пригрозил, что пожалуется комиссару полиции.

— У меня связи на самом высшем уровне, — заявил он.

Вымогатель ухмыльнулся:

— А у меня на самом низшем.

И вот теперь Алек вынужден сидеть в «Уайтсе» рядом с этим ужасным человеком и, подавив в себе гордость, униженно клянчить, чтобы ему дали немного времени.

— Я уже заплатил им больше того, что занял. Они не смеют…

— Вы заплатили только по процентам, сэр Алек. Осталась еще одна основная сумма долга, — заметил Суинтон.

— Это вымогательство, — сказал Алек.

Глаза Суинтона потемнели.

— Я передам боссу ваши слова.

Он сделал движение, чтобы подняться.

Алек поспешно сказал:

— Нет! Сядьте. Пожалуйста.

Суинтон медленно опустился на свое место.

— Не надо употреблять таких выражений, — предупредил он. — Один парень уже однажды употребил их и оказался прибитым коленями к полу.

Алек читал об этом. Такое наказание для своих жертв придумали братья Крэй. Люди, с которыми сейчас столкнула его судьба, были не лучше и не менее безжалостными.

Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Я ничего дурного не имел в виду. Просто у меня… у меня сейчас нет наличных.

Суинтон стряхнул пепел со своей сигары в бокал Алека и сказал:

— У вас куча акций в «Роффе и сыновьях», не так ли?

— Верно, — ответил Алек, — но они не подлежат продаже или передаче другим лицам. Ими нельзя воспользоваться, пока «Рофф и сыновья» будут оставаться семейной фирмой.

Суинтон затянулся сигарой.

— И долго они будут оставаться семейной фирмой?

— Это зависит от Сэма Роффа. Я уже пытался убедить его разрешить продажу акций на сторону.

— Попытайтесь еще.

— Передайте господину Майклзу, что он получит свои деньги. И перестаньте преследовать меня.

Суинтон вскинул голову:

— Преследовать вас, сэр? Ты, сука, сразу почувствуешь, когда мы начнем тебя преследовать. Сначала сгорят твои сраные конюшни, и ты будешь жрать только горелую конину. Потом сгорит твой дом. Может быть, вместе с твоей цыпочкой Вивиан, кто знает!

Он ухмыльнулся, и сэра Алека передернуло от этой улыбки.

— Ты когда-нибудь ел поджаренную цыпочку, а?

Алек побледнел.

— Ради Бога…

Суинтон резко переменил тон и сказал успокоительно:

— Шучу. Тод Майклз — ваш друг. А друзья должны помогать друг другу, не так ли? У нас как раз сегодня на встрече шел разговор о вас. И знаете, что сказал босс? Он сказал: «Сэр Алек — отличный парень. Если у него не будет денег, он обязательно найдет способ быть нам полезным».

Алек нахмурился.

— Какой способ?

— Для такого умного парня, как вы, никакого труда не составит придумать что-нибудь оригинальное. Вы один из совладельцев фармацевтической фирмы. Там производят разные препараты, и в частности кокаин. Что стоит несколько раз, совершенно случайно, пару-другую партий наркотика отправить не туда, куда положено, а, скажем, другому получателю?

Алек недоуменно уставился на него.

— Вы с ума сошли, — наконец выдавил он. — Это невозможно сделать.

— Поразительно, на что способны люди, когда у них нет иного выхода, — ласково сказал Суинтон и встал. — Либо вы платите наличными, либо мы диктуем вам, куда отправить товар.

Он затушил сигару о блюдце, на котором лежало масло Алека.

— Искренний привет Вивиан, сэр Алек. Пока.

И Джон Суинтон испарился.

Сэр Алек остался сидеть, слепо глядя прямо перед собой, окруженный привычными, до боли знакомыми вещами, неизменно сопровождавшими его всю его жизнь, которые сейчас он может безвозвратно потерять. Единственным чуждым предметом был засаленный мокрый окурок сигары на блюдце. Каким образом позволил он им вторгнуться в свою жизнь? Он дошел до того, что стал пешкой в руках негодяев. Теперь он знал, что им нужны не его деньги. Деньги — это приманка, на которую он попался. Их интересовало его положение в фирме, производящей лекарства. Они попытаются заставить его работать на них. Если станет известно, что он попал в руки уголовников, оппозиция не замедлит этим воспользоваться. Его партия скорее всего попросит его уйти в отставку. Все будет сделано тактично и строго конфиденциально. Они, вероятно, окажут на него давление, с тем чтобы он сложил с себя полномочия члена парламента. И предложат ему какую-нибудь номинальную должность, чтобы он мог получать оклад в сотню фунтов стерлингов в год из королевской казны. Член же парламента не имеет права получать деньги ни от королевы, ни от правительства. И сэру Алеку, таким образом, не позволят вернуться в парламент. Причина, разумеется, вскоре станет всем известна. Он будет обесчещен. Если не сумеет собрать необходимую сумму, чтобы разом расплатиться. Уже несколько раз он заговаривал с Сэмом Роффом о том, чтобы тот согласился снять запрет со свободной продажи акций на рынке ценных бумаг.

— Забудь и думать об этом, — сказал ему в ответ Сэм. — Едва мы позволим посторонним стать нашими партнерами, как они тотчас начнут учить нас, что нам делать. Мы и глазом не успеем моргнуть, как они захватят сначала Совет, а затем приберут к рукам всю компанию. Тебе-то это зачем, Алек? У тебя большой оклад, на карманные расходы, думаю, хватает. Открытый счет в банке. Зачем же тебе наличные деньги?

В какое-то мгновение Алек чуть было не сказал Сэму, как остро он нуждается именно в наличных деньгах. Но знал, что из этого ничего не выйдет. Фирма для Сэма Роффа была всем, и это делало его абсолютно бесчувственным ко всему остальному. Если бы ему стало известно, что Алек хоть в какой-то степени скомпрометировал фирму, он сделал бы все возможное, чтобы немедленно избавиться от него. Нет, Сэм Рофф был последним человеком, к которому он мог бы обратиться.

Алеку грозила гибель.

* * *

К столу Алека приблизился швейцар «Уайтса» в сопровождении человека, одетого в серую униформу посыльного. В руке он держал большой запечатанный конверт.

— Прошу прощения, сэр Алек, — почтительно обратился к баронету швейцар, — но этот человек настаивает, что обязан что-то передать вам лично в руки.

— Благодарю вас, — сказал сэр Алек.

Посыльный вручил ему конверт и в сопровождении швейцара пошел к выходу.

Алек долго смотрел на конверт, прежде чем вскрыл его. Перечтя содержимое три раза, скомкал бумагу. Глаза его медленно наполнились слезами.

Глава 6

Нью-Йорк

Понедельник, 7 сентября — 11.00

Частный «Боинг-707-320» заходил на посадку в аэропорту Кеннеди, дождавшись наконец своей очереди на приземление. Полет был долгим и утомительным, и Рис Уильямз вконец измучился: за все время полета он как ни пытался, так и не смог заснуть. На этом самолете он часто летал с Сэмом Роффом. И теперь постоянно ощущал его незримое присутствие в нем.

Элизабет Рофф ждала его. В телеграмме из Стамбула Рис просто сообщил ей, что прилетает на следующий день. Он, конечно, мог бы сообщить ей по телефону о смерти отца, но считал, что она заслуживает большего уважения.

Самолет уже был на земле и подруливал к терминалу. У Риса почти не было багажа, и он быстро прошел таможенный досмотр. Снаружи серое, блеклое небо предвещало скорые заморозки. У бокового выхода его ожидал лимузин, чтобы отвезти на Лонг-Айленд, в дом Сэма Роффа, где его ждала Элизабет.

В пути Рис попытался отрепетировать те слова, которые он скажет Элизабет, чтобы хоть как-нибудь смягчить удар, но едва Элизабет открыла входную дверь, как все ранее заученные слова мигом вылетели у него из головы. Всякий раз, встречая Элизабет, Рис как бы заново поражался ее красоте. Внешностью она пошла в мать, унаследовав от нее те же аристократические черты, те же жгучие черные глаза, обрамленные длинными, тяжелыми ресницами. Кожа ее была белой и мягкой, волосы черными, с отливом, тело точеным и упругим. Одета она была в кремового цвета шелковую блузку с открытым воротником, плиссированную серую фланелевую юбку и желтовато-коричневые туфельки. В ней ничего не было от той неуклюжей маленькой девочки, гадкого утенка, которого Рис впервые увидел девять лет назад. Она превратилась в красивую, умную, сердечную и знающую себе цену женщину. Теперь она улыбалась, радуясь его приходу. Она взяла его за руку и сказала:

— Входи, Рис. — И повела его в отделанную дубом библиотеку. — Ты прилетел вместе с Сэмом?

Теперь от горькой правды не уйти! Рис набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

— С Сэмом случилось несчастье, Лиз.

Он видел, как краска мгновенно сошла с ее лица. Она молча ждала, что он скажет дальше.

— Он погиб.

Она стояла не шелохнувшись. Когда наконец заговорила, Рис едва расслышал ее слова.

— Что… что случилось?

— У нас пока нет подробностей. Они шли по леднику, оборвалась веревка. Он упал в пропасть.

— Удалось найти?

Она закрыла глаза, но тотчас вновь их открыла.

— Бездонную пропасть.

Ее лицо стало мертвенно-бледным.

Рис всполошился:

— Тебе плохо?

Она быстро улыбнулась и сказала:

— Нет, все в порядке, спасибо. Хотите чаю или чего-нибудь поесть?

Он с удивлением взглянул на нее, попытался что-то сказать, но потом сообразил, в чем дело. Она была в шоке и говорила, не понимая, что говорит. Глаза ее неестественно блестели, и на лице застыла учтивая улыбка.

— Сэм был большой спортсмен, — сказала Элизабет. — Вы видели его призы. Он ведь всегда был победителем, да? Вы знаете, что он уже поднимался на Монблан?

— Лиз…

— Да, конечно, вы знаете. Вы же сами однажды были там с ним, ведь так, Рис?

Рис не мешал ей выговориться, защитить себя баррикадой слов от момента, когда она один на один останется со своим горем. На какое-то мгновение, пока слушал, его память живо воскресила образ маленькой, легко ранимой девочки, какой он увидел ее впервые, слишком чувствительной и робкой, чтобы уметь защитить себя от жестокой реальности. Сейчас она была в таком нервном возбуждении, так напряжена и неестественно спокойна и одновременно так хрупка и беззащитна, что Рис не выдержал.

— Позволь, я вызову доктора, — сказал он. — Он тебе даст что-нибудь…

— Нет, нет. Со мной все в порядке. Если вы не возражаете, я пойду прилягу. Я, видимо, немного устала.

— Мне остаться?

— Нет, спасибо, не надо. Уверяю вас, в этом нет никакой необходимости.

Она проводила его до двери и, когда он уже садился в машину, вдруг позвала:

— Рис!

Он обернулся.

— Спасибо, что заехали.

О Господи!

* * *

Много часов спустя после отъезда Риса Уильямза Элизабет Рофф, уставившись в потолок, лежала на своей кровати и наблюдала за постепенно сменяющими друг друга узорами, которые неяркое сентябрьское солнце рисовало на потолке.

И боль пришла. Она не приняла успокоительного, так как хотела, чтобы боль пришла. Этим она обязана Сэму. Она выдержит ее, потому что была его дочерью. И она осталась неподвижно лежать и лежала так весь день и всю ночь, думая ни о чем, думая обо всем, вспоминая и заново все переживая. Она смеялась и плакала и сама сознавала, что находится в состоянии истерии. Но легче от этого не стало. Все равно никто ее сейчас не видит и не слышит. Среди ночи она вдруг почувствовала, что зверски голодна, пошла на кухню, в один присест уплела огромный сандвич, и ее тотчас стошнило. Но легче от этого не стало. Боль, переполнявшая ее, не утихала. Мыслями она унеслась назад, в годы, когда отец был еще жив. Из окна своей спальни она видела, как встает солнце. Некоторое время спустя в дверь постучала одна из служанок. Элизабет сказала, что ей ничего не надо. Вдруг зазвонил телефон, и сердце у нее радостно подпрыгнуло: «Это Сэм!» Но, вспомнив, отдернула руку.

Он никогда больше не позвонит ей. Она никогда не услышит его голоса. Никогда не увидит его.

Бездонная пропасть!

Бездонная.

Элизабет лежала, и ее омывали волны прошлого, и она вспоминала, вспоминала все как было.

Глава 7

Рождение Элизабет Роуаны Рофф ознаменовалось двойной трагедией. Меньшей трагедией была смерть ее матери во время родов. Большей трагедией было то, что Элизабет родилась девочкой.

В течение девяти месяцев до того, как она появилась на свет из утробы матери, она была самым долгожданным ребенком, наследником огромной империи, мультимиллиардного гиганта, концерна «Рофф и сыновья».

Жена Сэма Роффа Патриция до замужества была черноволосой, удивительной красоты девушкой. Многие женщины стремились выйти за Сэма Роффа из-за его положения в обществе, из-за престижа называться его женой, из-за его богатства. Патриция вышла за него замуж, так как полюбила его. Это было самой худшей из причин, ибо женитьба для Сэма Роффа была чем-то сродни коммерческой сделке, и Патриция идеально отвечала его замыслам. У Сэма не хватало ни времени, ни желания быть семейным человеком. В его жизни ничему не было места, кроме «Роффа и сыновей». Фанатично преданный компании, он требовал от окружающих того же. Достоинства Патриции признавались лишь в той мере, в какой они должны были способствовать облагораживанию образа компании. К тому времени как Патриция поняла, куда привела ее любовь, было уже поздно. Сэм определил положенную ей роль, и она блестяще справлялась с ней. Она была великолепной хозяйкой, великолепной миссис Сэм Рофф. Она не получала от него никакой любви взамен и со временем научилась платить ему той же монетой. Она просто обслуживала Сэма, то есть фактически была такой же служащей компании, как самая последняя секретарша. Ее рабочий день длился ровно двадцать четыре часа в сутки, по первому зову она обязана была лететь туда, куда указывал ей Сэм, развлекать сильных мира сего, уметь в кратчайший срок организовать званый обед на сотню персон, накрыв столы свежими, хрустящими от крахмала, тяжелыми, с обильной вышивкой скатертями. На них, переливаясь всеми цветами радуги, стоял хрусталь и тускло блестело георгианское столовое серебро. Патриция была одной из недвижимостей концерна, на которую не распространялось право биржевого оборота. Она стремилась во что бы то ни стало оставаться красивой и вела спартанский образ жизни. У нее была великолепная фигура, одежду ей шили по эскизам Норелля в Нью-Йорке, Шанель в Париже, Хартнелла в Лондоне и молодой Сибиллы Коннолли в Дублине. Ее драгоценности специально создавались для нее Шлумбергом и Булгари. Жизнь ее была расписана по минутам, безрадостна и пуста. Когда она забеременела, все мгновенно переменилось.

Сэм Рофф был единственным наследником мужского пола династии Роффов, и она понимала, как отчаянно ему нужен сын. Теперь она сделалась средоточием его надежды, королевой-матерью, ожидавшей рождения принца, который со временем унаследует все королевство. Когда Патрицию везли рожать, он нежно пожал ей руку и сказал:

— Спасибо тебе.

Тридцать минут спустя она умерла от эмболии, закупорки сосудов, и так и не узнала, что не оправдала ожиданий своего мужа.

Сэм Рофф нашел в своем забитом деловыми свиданиями и поездками графике время, чтобы похоронить жену, и затем стал думать, что ему делать со своей новорожденной девочкой.

Через неделю после рождения Элизабет была привезена домой и отдана на попечение няни, одной из целой серии нянь в ее жизни. В течение первых пяти лет Элизабет редко видела своего отца. Он был не более чем расплывчатое пятно, незнакомец, который изредка появлялся и тут же бесследно исчезал. Он был в постоянных разъездах, и Элизабет служила ему всегдашней помехой, которую приходилось возить с собой, как ненужный багаж. Один месяц Элизабет могла жить в их доме на Лонг-Айленде, с кегельбаном, теннисным кортом, бассейном и площадкой для игры в сквош. Через пару недель очередная няня запаковывала ее вещи, и она оказывалась на их вилле в Биаррице. Там было пятьдесят комнат и тридцать акров обширного парка вокруг дома, и Элизабет постоянно не могли там нигде отыскать.

Помимо этого, Сэм Рофф владел огромной двухэтажной квартирой, надстроенной на крыше небоскреба «Бикман-плейс», и виллой на Коста-Смеральда на Сардинии. Элизабет побывала везде, переезжая с квартиры на виллу, с виллы в особняк и так далее, фактически выросла среди всей этой чрезмерной роскоши. Но она всегда чувствовала себя посторонней, по ошибке попавшей на этот красивый праздник, устроенный ей незнакомыми и не любившими ее людьми.

Сделавшись старше, Элизабет поняла, что значило быть дочерью Сэма Роффа. Как и ее мать, она стала духовной жертвой компании. Она не знала, что такое семейное тепло, потому что у нее не было семьи, только платные заменители ее да маячившая в отдалении фигура отца, который совсем ею не интересовался, так как был всецело занят делами компании. Патриция нашла в себе силы примириться со своим положением, но для ребенка это было сплошной пыткой. Элизабет чувствовала себя ненужной и нелюбимой, отчаянию ее не было границ. В конце концов она во всем обвинила себя. И попыталась во что бы то ни стало завоевать любовь отца. Когда Элизабет пошла в школу, она стала приносить с собой оттуда разные поделки, сделанные в классе: детские рисунки, акварели, кривобокие пепельницы, и никому до его прихода не давала к ним прикоснуться, чтобы он, увидев их, удивился, обрадовался и сказал: «Здорово, Элизабет! Ты очень талантлива».

Когда он возвращался из очередной поездки, она приносила ему эти дары любви, а он, рассеянно глядя на них, говорил:

— Художницы из тебя явно не получится.

Иногда, просыпаясь среди ночи, Элизабет спускалась вниз по длинной винтовой лестнице их квартиры на «Бикман-плейс» и, пройдя огромный, похожий на пещеру зал, с замиранием сердца, словно это было какое-то святилище, вступала в кабинет отца. Это была его комната, где он работал, подписывал какие-то важные бумаги, управлял миром. Элизабет подходила к его огромному, крытому кожей рабочему столу и медленно гладила его. Потом садилась в кресло. Так она себя чувствовала ближе к отцу. Находясь там, где бывал он, сидя в том же кресле, где сиживал он, она чувствовала себя его частицей. Мысленно она беседовала с ним, и он заинтересованно слушал все, что она говорила. Однажды, когда Элизабет вот так сидела в его кресле, в кабинете неожиданно вспыхнул свет. На пороге стоял отец. Он увидел сидящую у стола Элизабет в тонкой ночной рубашке и спросил:

— Что ты тут делаешь одна в темноте?

Он подхватил ее на руки и понес наверх, в кровать, и Элизабет всю ночь не сомкнула глаз, вспоминая в мельчайших подробностях, как его руки прижимали ее к себе.

После этого случая она каждую ночь спускалась вниз и, сидя в кабинете, ждала, когда он придет и отнесет ее наверх, но этого больше не повторилось.

Никто никогда не говорил с Элизабет о ее матери, но в гостиной висел большой портрет Патриции в полный рост, и Элизабет часами могла смотреть на него. Затем она оборачивалась к зеркалу. Уродина! Зубы ее были стянуты пластинами, и она выглядела как пугало. «Понятно, почему отец не любит меня», — думала Элизабет.

У нее вдруг неожиданно проснулся зверский аппетит, и она начала быстро набирать вес. Причина была смехотворно простой: если она будет толстой и уродливой, думала она, никто не станет ее сравнивать с матерью.

Когда Элизабет исполнилось двенадцать лет, она стала ходить в закрытую частную школу на Ист-Сайд в Манхэттене. Ее туда на роскошном «роллс-ройсе» привозил шофер. Она входила в класс и сидела там молчаливо и угрюмо, занятая своими мыслями, не обращая внимания на окружающих. Она никогда не задавала вопросов. Когда спрашивали ее, не знала, что отвечать. Учителя вскоре перестали обращать на нее внимание. Обсудив между собой ее поведение, они единодушно пришли к убеждению, что она самый избалованный ребенок в мире. В конфиденциальном годовом отчете директрисе учительница Элизабет писала: «Нам так и не удалось достигнуть каких-либо значительных успехов с Элизабет Рофф. Она чурается своих сверстников и не принимает участия в классных мероприятиях, но трудно сказать, делает ли она это потому, что не желает прилагать никаких усилий, или потому, что не способна выполнять никаких заданий. Она надменна и эгоистична. Не будь ее отец одним из основных благотворителей школы, я бы настоятельно рекомендовала немедленно исключить ее».

Расстояние между этим годовым отчетом и реальностью равнялось многим световым годам. Правдой же было то, что у Элизабет не было брони, которая бы надежно защитила ее от ужасного одиночества, полностью поглотившего ее. Ее переполняло глубокое чувство своей собственной ненужности, и она боялась искать себе друзей из страха, что те сразу поймут, насколько она ничтожна и нелюбима. Она не была надменной, она была патологически застенчивой. Она чувствовала себя чужой в том мире, где обитал ее отец. Она чувствовала себя чужой всюду и везде. Ей претило, что ее привозят в школу на «роллс-ройсе», так как внушила себе, что не заслуживает этого. В классе она знала ответы на вопросы, которые задавали учителя, но не смела раскрыть рта и тем самым обратить на себя внимание. Она любила читать и ночью, в постели, буквально проглатывала книгу за книгой.

Она часто грезила наяву. О, что это были за мечты! Вот она с отцом в Париже, и они катят по Булонскому лесу в экипаже, и он приглашает ее в свой рабочий кабинет — огромный зал, похожий на собор Святого Патрика, и люди то и дело начинают входить к нему с важными бумагами на подпись, а он их прогоняет, говоря:

— Вы что, не видите, что я занят? Я беседую со своей дочерью Элизабет.

Вот они с отцом в Швейцарии, скользят на лыжах вниз по склону, холодный ветер обжигает им лица, и вдруг отец падает и вскрикивает от боли, так как сломал себе ногу, и она говорит:

— Не беспокойся, папа! Я позабочусь о тебе.

И она стремительно мчится к больнице и говорит:

— Быстро! Мой отец сломал себе ногу.

И тотчас дюжина врачей в белых халатах привозят его в операционную, и она рядом с ним, у его кровати, и кормит его с ложечки (видимо, все-таки он сломал себе руку, а не ногу), и в палату входит ее мать, каким-то образом ожившая, а отец ей говорит:

— Патриция, я не могу тебя принять. Видишь, я разговариваю с дочерью.

Или они живут на вилле на Сардинии, слуги их покинули, и Элизабет собственноручно готовит ему обед. Он просит добавки после каждого блюда и говорит:

— Ты готовишь гораздо лучше, чем твоя мать.

Сцены с отцом обычно завершались одним и тем же эпизодом. В прихожей раздавался звонок, и в комнату входил высокий мужчина, гораздо выше отца, и начинал умолять Элизабет выйти за него замуж, а отец говорил:

— Элизабет, пожалуйста, не покидай меня. Я не могу без тебя.

* * *

Из всех домов, в которых росла Элизабет, больше всего она любила виллу на Сардинии. Вилла была не самой большой из владений Сэма Роффа, но одной из самых красивых и приятных. Остров Сардиния сам по себе манил ее. Опоясанный скалами, он величественно выступал из моря в 160 милях к юго-западу от итальянского берега — восхитительная панорама гор, моря и зеленых долин. Его огромные вулканические утесы вышли из глубин первозданного моря тысячи лет назад, береговая линия плавным полукругом уходила в неведомые дали, и Тирренское море голубой каймой обступало его со всех сторон.

Элизабет дышала и не могла надышаться особыми запахами острова, морских ветров и лесов и желто-белой macchia, знаменитого цветка, запах которого так любил Наполеон. На острове в изобилии росли кусты corbeccola, доходившие высотой до шести футов, — их ягоды по вкусу напоминали землянику — и quarcias, огромные дубы, кору которых поставляли на материк, где из нее делали пробки для винных бутылок.

Она любила слушать поющие скалы, таинственные огромные валуны с пробитыми в них насквозь отверстиями. Когда дули ветры, скалы издавали жуткий плачущий звук, словно стенали загубленные души.

Ветры! Элизабет знала их все наперечет. Мистраль и ponente, трамонтана и grecate, и ветры с востока. Мягкие ветры и свирепые ветры. И ужасный сирокко, теплый ветер из Сахары.

Вилла Роффов находилась на Коста-Смеральда, над Порто-Черво, на вершине морского утеса, скрытая зарослями можжевельника и дикой, с горькими плодами, сардинской оливы. Сверху открывался великолепный вид на бухту, располагавшуюся глубоко внизу, и беспорядочно разбросанные вокруг нее по зеленым холмам оштукатуренные снаружи каменные дома самых разнообразных, собранных вместе окрасок — картина, придумать которую может разве что фантазия ребенка.

Вилла также была каменной с внутренними перекрытиями из огромных бревен. Она была построена в несколько ярусов, с большими удобными комнатами, у каждой из которых имелся свой балкон, а внутри — камин. Гостиная и столовая были снабжены окнами с панорамным видом острова. Легкая кружевная лестница вела наверх, где располагались четыре спальные комнаты. Мебель великолепно сочеталась с окружением. Простые деревянные столы и скамейки и мягкие кресла. На окнах висели отделанные бахромой белые шерстяные занавески, сотканные вручную на острове, полы были выложены разноцветными сардинскими cerasarda и тосканскими плитками. В ванных и спальнях лежали шерстяные коврики, раскрашенные традиционным растительным узором. Поражало обилие картин в доме: смесь французских импрессионистов, итальянских мастеров и сардинских примитивистов. В передней висели портреты Сэмюэля Роффа и Терении Рофф, прапрадедушки и прапрабабушки Элизабет.

Больше всего в доме Элизабет любила комнату в башенке с конусообразной черепичной крышей. В комнату со второго этажа вела узкая лестница. Сэму башенная комната служила кабинетом. Внутри нее стояли большой рабочий стол и вращающееся кресло. Вдоль стен рядами выстроились книжные шкафы, на стенах висели карты, большей частью относящиеся к империи Роффов. Двустворчатая дверь вела на маленький балкон, нависавший над пропастью, смотреть в которую Элизабет боялась, так как от страха у нее кружилась голова.

Именно в этом доме в тринадцать лет Элизабет обнаружила истоки своей семьи и впервые в жизни почувствовала, что разрушилась стена одиночества, что она частица большого целого.

* * *

Все началось в тот день, когда она нашла Книгу. Отец Элизабет уехал в Олбию, и от нечего делать она поднялась в башенную комнату. Книги на полках ее не интересовали, так как она давно уже выяснила, что это были книги по фармакологии, фармакогнозии, интернациональным корпорациям и международному праву. Скучно и неинтересно. Некоторые из книг были раритетами и хранились под стеклом. Среди них были два тома на латинском языке, один под названием «Circa Instans», написанный в средние века, другой назывался «De Materia Medica». Так как в школе Элизабет учила латынь, она решила из любопытства просмотреть один из этих томов и открыла стекло, чтобы снять его с полки. Позади него она увидела еще один том. Элизабет взяла его. Он был толстым, обтянутым кожей и без названия.

Заинтригованная, Элизабет открыла его. И словно отворила дверь в другой мир. Это была биография ее прапрадедушки Сэмюэля Роффа, изданная на английском языке и отпечатанная частным образом на пергаменте. На томе не было имени автора и не стояло никакой даты, но Элизабет была уверена, что книге более ста лет, так как большинство страниц выцвели, другие пожелтели и пообтрепались от старости. Но все это были пустяки. Главным было содержание, история, дававшая жизнь портретам, висевшим на стене внизу. Элизабет сотни раз проходила мимо этих портретов, на которых были изображены мужчина и женщина, одетые в старомодные костюмы. Мужчина был некрасив, но в нем чувствовались внутренняя сила и ум. У него были светлые волосы, славянское широкоскулое лицо и острые ясно-голубые глаза. Женщина была красавицей. Темноволосая, с безукоризненной кожей и глазами черными как смоль. На ней было белое шелковое платье, плащ внакидку и парчовый корсаж. Незнакомцы, которые ничего не значили для Элизабет.

И вот теперь в башенной комнате, когда Элизабет открыла Книгу и начала читать, Сэмюэль и Терения ожили. Она почувствовала, как время вдруг потекло вспять и она вместе с Сэмюэлем и Теренией очутилась в краковском гетто 1853 года. И чем дальше она читала, тем больше узнавала о своем прапрадедушке Сэмюэле, основателе «Роффа и сыновей», неисправимом романтике и авантюристе.

И убийце.

Глава 8

Самым первым воспоминанием Сэмюэля Роффа, читала Элизабет, была смерть матери в 1855 году во время погрома, когда Сэмюэлю исполнилось пять лет. Самого его спрятали в подвале деревянного дома, который Роффы занимали вместе с другими семьями в краковском гетто. Когда, после бесконечно медленно тянувшихся часов, бесчинства наконец кончились и единственным звуком, раздававшимся на улицах, был безутешный плач по погибшим, Сэмюэль вылез из своего укрытия и пошел искать на улицах гетто свою маму. Мальчику казалось, что весь мир объят огнем. Небо покраснело от горящих вокруг деревянных построек. То там, то сям огонь мешался с клубами густого черного дыма. Оставшиеся в живых мужчины и женщины, обезумев от пережитого ужаса, искали среди пожарищ своих родных и близких или пытались спасти остатки своих домов и лавок, вынести из огня хоть малую толику своих жалких пожитков. Краков середины девятнадцатого века мог похвастать своей пожарной командой, но евреям запрещалось пользоваться ее услугами. Здесь, в гетто, на окраине города, им приходилось вручную бороться с огнем, воду ведрами таскали из колодцев и, передавая по цепочке, опрокидывали в пламя. Вокруг себя маленький Сэмюэль видел смерть и разорение, искалеченные мертвые тела брошенных на произвол судьбы мужчин и женщин, словно они были поломанные и никому не нужные куклы, голых и изнасилованных женщин, плачущих и зовущих на помощь детей.

Он нашел свою мать. Она лежала прямо на мостовой, лицо ее было в крови, она едва дышала. Мальчик присел на корточки рядом с ней с бьющимся от страха сердечком.

— Мама!

Она открыла глаза и попыталась что-то сказать, и Сэмюэль понял, что она умирает. Он страстно хотел спасти ее, но не знал, как это сделать, и, когда стал вытирать кровь с ее лица, она умерла.

Позже Сэмюэль видел, как рабочие погребальной конторы осторожно выкапывали землю из-под тела матери. Земля была сплошь пропитана кровью, а согласно Торе человек должен явиться своему Господу целым.

Эти события и заронили в Сэмюэле желание стать доктором.

Семья Роффов жила вместе с восемью другими семьями в узком трехэтажном деревянном доме. Сэмюэль обитал вместе с отцом, матерью и тетушкой Рахиль в маленькой комнатушке и за всю свою короткую жизнь ни разу не спал и не ел один. Рядом обязательно раздавались чьи-либо голоса. Но Сэмюэль и не стремился к уединению, так как понятия не имел, что это такое. Вокруг него всегда кипела жизнь, и это было в порядке вещей.

Каждый вечер Сэмюэля, его родственников, друзей и всех других евреев иноверцы загоняли на ночь в гетто, как те загоняют своих коз, коров и цыплят.

Когда садилось солнце, огромные деревянные двустворчатые ворота запирались на замок. На восходе ворота отпирались огромным железным ключом, и еврейским лавочникам позволялось идти в Краков торговать с иноверцами, но на закате дня они обязаны были вернуться назад.

Отец Сэмюэля, выходец из России, спасаясь от погрома, бежал из Киева в Польшу. В Кракове он и встретил свою будущую жену. С вечно согбенной спиной, седыми клочьями волос и изможденным лицом, отец был уличным торговцем, возившим по узким и кривым улочкам гетто на ручной тележке свои незамысловатые товары: нитки, булавки, дешевые брелки и мелкую посуду. Мальчиком Сэмюэль любил бродить по забитым толпами народа, шумным булыжным мостовым. Он с удовольствием вдыхал запах свежеиспеченного хлеба, смешанный с ароматами вялившейся на солнце рыбы, сыра, зрелых фруктов, опилок и выделанной кожи. Он любил слушать певучие голоса уличных торговцев, предлагавших свои товары, и резкие гортанные выкрики домохозяек, бранившихся с ними за каждую копейку. Поражало разнообразие предлагаемых коробейниками товаров: ткани и кружева, тик и пряжа, кожа и мясо, и овощи, и иглы, и туалетное мыло, ощипанные цыплята, сладости, пуговицы, напитки и обувь.

В день, когда Сэмюэлю исполнилось двенадцать лет, отец впервые взял его с собой в Краков. Мысль о том, что он выйдет за запретные ворота и своими глазами увидит город иноверцев, уже сама по себе заставляла его сердце биться сильнее.

В шесть часов утра Сэмюэль, одетый в единственный выходной костюм, стоял в темноте рядом со своим отцом перед огромными запертыми воротами, окруженный глухо гудящей толпой мужчин с грубо сколоченными тележками, тачками, возками. Было холодно и сыро, и Сэмюэль зябко кутался в поношенное пальто из овечьей шерсти, накинутое поверх костюма.

После, казалось, нескончаемо томительных часов ожидания на востоке наконец показался ярко-оранжевый краешек солнца, и толпа радостно встрепенулась. Прошло еще несколько мгновений, и огромные деревянные створки ворот медленно распахнулись, и, словно трудолюбивые муравьи, хлынули сквозь них к городу потоки уличных торговцев.

Чем ближе подходили они к чудесному страшному городу, тем сильнее билось сердце Сэмюэля. Впереди над Вислой маячили крепостные валы. Сэмюэль на ходу крепко прижался к отцу. Он был в самом Кракове, окруженный ужасными «гоим», иноверцами, теми, кто каждую ночь запирал их в гетто. Он исподтишка бросал быстрые взгляды на прохожих и дивился, как сильно они отличались от них. У них не было пейсов, никто из них не носил бекеши, и лица мужчин были выбриты. Сэмюэль с отцом шли вдоль Планты, направляясь к рынку, возле которого прошли мимо огромного здания суконной мануфактуры и костела Святой Марии со сдвоенными башенками. Такого великолепия Сэмюэлю никогда еще не доводилось видеть. Новый мир был наполнен чудесами. Прежде всего его переполняло возбуждающее чувство свободы и огромности пространства, отчего у него перехватывало дыхание. Каждый дом на улице стоял отдельно, а не впритык к другому, как в гетто, и перед многими из них зеленели небольшие садики. В Кракове, думал Сэмюэль, все, очевидно, миллионеры.

Вместе с отцом Сэмюэль обходил поставщиков, у которых отец покупал товары и бросал их в тележку. Когда тележка наполнилась, они повернули в сторону гетто.

— Давай еще немного побудем здесь, — попросил Сэмюэль.

— Нет, сынок. Мы должны идти домой.

Но Сэмюэль не хотел идти домой. Впервые в жизни он вышел за ворота гетто, и переполнявший его восторг будоражил сердце и кружил голову. Чтобы люди могли вот так, свободно, ходить куда и где им вздумается… Почему он родился не здесь, а там, за воротами? Но минуту спустя он уже стыдился этих своих предательских, кощунственных мыслей.

В ту ночь Сэмюэль долго не мог заснуть, все думал о Кракове, вспоминая его красивые дома с цветочками и садиками перед их фасадами. Надо найти способ стать свободным. Ему хотелось поговорить об этом с кем-нибудь, кто бы понял его, но такого человека среди его знакомых не было.

* * *

Элизабет отложила Книгу и, закрыв глаза, ясно представила себе и одиночество Сэмюэля, и его восторг, и его разочарование.

Вот тогда-то к ней и пришло ощущение сопричастности, она почувствовала себя частицей Сэмюэля, а он был частицей ее. В ее жилах текла его кровь. От счастья и переполнившего ее восторга у нее кружилась голова.

Элизабет услышала, как по подъездной аллее прошуршали шины, вернулся отец, и она быстро убрала Книгу на место. Ей так и не удалось дочитать ее на вилле, но, когда она возвратилась в Нью-Йорк, Книга была при ней, надежно спрятанная на дне чемодана.

Глава 9

После теплых солнечных дней на Сардинии зимний Нью-Йорк показался настоящей Сибирью. Улицы были завалены снегом, перемешанным с грязью, с Ист-Ривер дул холодный, пронизывающий ветер, но Элизабет всего этого не замечала. Она жила в Польше, в другом столетии, и вместе с прапрадедушкой переживала все эти приключения. Вернувшись из школы, Элизабет стремглав неслась к себе в комнату, запиралась изнутри и доставала Книгу. Сначала она хотела расспросить отца о том, что читала, но боялась, что он отберет у нее Книгу.

Чудесным, неожиданным образом именно старый Сэмюэль вселил в нее мужество и поддержал ее в самые трудные для нее минуты. Элизабет казалось, что судьбы их очень схожи. Как и она, он был одинок, и ему не с кем было поделиться своими мыслями. И так как они были одного возраста — хотя их и разделяло целое столетие, — она полностью отождествляла себя с ним.

* * *

Сэмюэль хотел стать доктором.

Только трем врачам разрешалось лечить тысячи людей, согнанных в антисанитарную, эпидемически опасную, скученную среду гетто; и из всех троих самым преуспевающим был доктор Зено Уал. Его дом возвышался над более бедными соседями, как замок над трущобами. Дом был в три этажа, на окнах висели белые крахмальные кружевные занавески, и сквозь них иногда просвечивала стоявшая в комнатах полированная мебель. Сэмюэль представлял себе, как внутри дома доктор консультирует пациентов, лечит их недуги, всячески помогает им выздороветь, другими словами, делает то, о чем Сэмюэль мог только мечтать. Конечно, наивно думал он, если доктор Уал обратит на него внимание, он, несомненно, поможет ему тоже стать врачом. Но для Сэмюэля доктор Уал был так же недосягаем, как и иноверцы, жившие за запретной стеной в Кракове.

Иногда Сэмюэль встречал доктора Зено Уала на улице, когда тот, занятый беседой с одним из своих коллег, следовал мимо него. Однажды, когда Сэмюэль проходил мимо дома Уала, тот вышел из него вместе со своей дочерью. Она была ровесницей Сэмюэля и такой красавицей, каких он еще не видывал. Увидев ее впервые, Сэмюэль сразу же понял, что она станет его женой. Он, правда, не знал, как это чудо произойдет, но был уверен, что оно не может не произойти.

Под любыми предлогами он теперь стал ежедневно приходить к этому дому, чтобы хоть одним глазком взглянуть на нее.

Однажды, проходя мимо ее дома с каким-то поручением, он услышал звуки пианино, доносившиеся сверху, и понял, что это она играет. Он должен ее видеть. Оглянувшись по сторонам и убедившись, что никто не смотрит на него, он подошел к дому. Музыка слышалась сверху, прямо у него над головой. Сэмюэль немного отступил назад и оглядел стену. Там было за что ухватиться, и он тотчас стал карабкаться вверх. Второй этаж оказался выше, чем он предполагал, глядя на него снизу, и, еще не достигнув окна, он уже оказался на высоте в десять футов от земли. Когда ненароком посмотрел вниз, у него закружилась голова. Музыка теперь звучала громче, и ему казалось, что она играла специально для него. Он ухватился за выступ и подтянулся ближе к подоконнику. Глазам его предстала изысканно меблированная гостиная. Девушка сидела за золотисто-белым пианино, а позади нее, в кресле, примостился доктор Уал и читал книгу. Но Сэмюэль не смотрел на него. Во все глаза глядел он на прелестное создание, находившееся всего в нескольких шагах от него. О, как он любил ее! Он обязательно совершит что-нибудь героическое и яркое, и тогда она влюбится в него! Он будет… Сэмюэль так увлекся своей мечтой, что не заметил, как оступился и стал падать. Он вскрикнул и, прежде чем упал, успел заметить в окне два испуганных лица, уставившихся на него.

Очнулся он на операционном столе в кабинете доктора Уала, просторной комнате с множеством медицинских шкафчиков и россыпями различных хирургических инструментов. Уал держал у него под носом дурно пахнущий комок ваты. Сэмюэль закашлялся и сел.

— Так-то оно лучше, — сказал доктор Уал. — Надо было бы вырезать тебе мозги, но сомневаюсь, что они у тебя есть. Что ты хотел украсть, негодник?

— Украсть? Ничего, — с негодованием сказал Сэмюэль.

— Как тебя звать?

— Сэмюэль Рофф.

Пальцы доктора стали ощупывать правое запястье Сэмюэля. Мальчик дернулся и вскрикнул от боли.

— Гм. У тебя перелом запястья, Сэмюэль Рофф. Может быть, полиция тебе его вылечит?

Сэмюэль аж застонал от тоски. Он представил себе, что случится, когда полиция с позором доставит его домой. Тетушку Рахиль наверняка хватит сердечный удар, а отец просто убьет его. Но самое главное, он теперь навсегда потеряет надежду уговорить дочь доктора Уала стать его женой. Ведь теперь он преступник, меченый. Вдруг Сэмюэль почувствовал, как неожиданно доктор сильно дернул его за руку. На какое-то мгновение у него от боли потемнело в глазах. Очнувшись, он с удивлением взглянул на доктора.

— Все в порядке, — сказал тот. — Я вправил тебе запястье.

Он начал накладывать шину.

— Ты что, живешь где-нибудь неподалеку, Сэмюэль Рофф?

— Нет, доктор.

— Что-то уж больно часто встречаю тебя возле своего дома.

— Да, доктор.

— Почему?

Почему? Если он скажет правду, доктор Уал засмеет его.

— Хочу стать врачом, — неожиданно для самого себя выпалил Сэмюэль.

Уал недоверчиво посмотрел на него.

— Именно поэтому ты, как вор, взобрался ко мне?

И тут Сэмюэль стал рассказывать ему все по порядку. О своей матери, о том, как она умерла у него на глазах, об отце, о первом визите в Краков, о том, как ему претит быть на ночь запираемым, как скотине, в гетто. Он даже рассказал о чувствах, которые питает к его дочери. Он говорил, а доктор молча слушал. К концу рассказа Сэмюэль сам понял всю нелепость своих притязаний и прошептал:

— Я… я очень сожалею о своем поступке.

Доктор Уал некоторое время молча смотрел на него, а потом сказал:

— И я сожалею. Но не о том, что произошло сегодня. Я сожалею вообще о нашей жизни, о всех нас, о себе и о тебе. Всяк человек несвободен, но страшно, когда он несвободен по воле другого человека.

Сэм недоуменно взглянул на него:

— Я не понимаю, о чем вы говорите, доктор.

Доктор вздохнул:

— Когда-нибудь поймешь.

Он встал, подошел к столу, выбрал трубку и медленно стал набивать ее табаком.

— Думаю, Сэмюэль Рофф, тебе сегодня здорово не повезло.

Он зажег спичку, прикурил и, задув спичку, повернулся к юноше.

— Не потому, что сломал запястье. Это заживет. Сейчас я тебе сделаю такое, что заживет не так быстро.

Сэмюэль, широко раскрыв глаза, неотрывно смотрел на доктора. Тот же подошел к нему совсем близко, и, когда заговорил, голос его был мягок.

— У многих людей есть мечта. У тебя же две мечты. Боюсь, что мне придется обе их разрушить.

— Я не…

— Слушай меня внимательно, Сэмюэль. Ты никогда не сможешь стать врачом — здесь не сможешь. Только троим из нас разрешено практиковать в гетто. Десятки искусных врачей ждут, когда кто-либо из нас троих выйдет на покой или умрет, чтобы занять его место. У тебя нет никаких шансов. Никаких. Ты родился в плохое время и в плохом месте. Понимаешь меня, мой мальчик?

Сэмюэль судорожно сглотнул.

— Да, доктор.

Доктор немного помолчал, затем вновь заговорил:

— Теперь относительно твоей второй мечты — думаю, она тоже нереализуема. У тебя нет шансов жениться на Терении.

— Почему? — спросил Сэм.

Уал взглянул ему прямо в глаза.

— Почему? Да по той же причине, по которой ты не можешь стать врачом. Мы живем по неписаным законам и традициям. Моя дочь выйдет замуж за человека своего круга, человека, который в состоянии содержать ее в таком окружении, в каком она выросла и была воспитана. Она выйдет за образованного человека: юриста, доктора или раввина. Тебе же придется выкинуть ее из своей головы.

— Но…

Доктор уже мягко подталкивал его к двери.

— Будь осторожен со сломанной рукой и постарайся не пачкать бинтов.

— Да, доктор, — сказал Сэмюэль. — Спасибо.

Доктор Уал внимательно посмотрел на умное лицо стоявшего перед ним юноши.

— Прощай, Сэмюэль Рофф.

* * *

На следующий день пополудни Сэмюэль позвонил во входную дверь дома Уалов. Доктор Уал видел из своего кабинета, как он шел к дому. Он знал, что не должен пускать его.

— Впусти его, — сказал он горничной.

И Сэмюэль стал приходить в дом Уалов по два, а то и по три раза в неделю. Он выполнял различные мелкие поручения доктора, и взамен тот позволял ему наблюдать, как лечит больных или готовит лекарства в своей лаборатории. Юноша смотрел, учился и запоминал. Он был одарен от природы. Доктор Уал наблюдал за ним с нарастающим чувством вины, так как фактически поощрял его стать тем, кем он никогда не сможет стать в гетто, но у него не хватало духу прогнать его.

Случайно или нарочно, но в те дни, что Сэмюэль бывал у доктора, тут же оказывалась и Терения. То он сталкивался с ней, когда она проходила мимо лаборатории, то когда выходила из дома, а однажды он столкнулся с ней наедине лицом к лицу на кухне, и у него так сильно заколотилось сердце, что он чуть не упал в обморок. Она посмотрела на него долгим испытующим взглядом, затем учтиво кивнула и исчезла. Она обратила на него внимание! Первый шаг сделан! Остальное довершит время. Сэмюэль не сомневался в этом. Так решено свыше. Без Терении у него не было будущего. Если раньше он мечтал только о своем будущем, теперь он стал мечтать и за себя, и за нее. Он вытащит их обоих из этого проклятого гетто, этой вонючей, переполненной людьми, грязной тюрьмы. Он добьется в жизни огромных успехов. И эти успехи она разделит с ним.

Хотя все это и было невозможно.

* * *

Элизабет заснула над Книгой о Сэмюэле. Утром, проснувшись, она тщательно ее спрятала и стала одеваться, чтобы идти в школу. Но Сэмюэль не выходил у нее из головы. Как же он все-таки женился на Терении? Как выбрался из гетто? Как стал знаменитым? Элизабет жила Книгой и негодовала оттого, что приходилось всякий раз возвращаться в двадцатый век.

Одним из обязательных и наиболее ненавистных для Элизабет занятий был балет. Она влезала в свою розовую балетную пачку, подбегала к зеркалу и пыталась внушить себе, что у нее роскошная фигура. Но из зеркала на нее смотрела горькая правда: толстуха! Балетная пачка сидела на ней как на корове седло!

Однажды, когда Элизабет уже шел тринадцатый год, ее учительница танцев мадам Неттурова объявила, что через две недели у них состоится ежегодный показательный урок в концертном зале и что ученики должны пригласить на него своих родителей. Элизабет была в панике. Одна мысль, что ей придется выступать перед публикой, наполняла ее ужасом. Она этого не вынесет…

Прямо перед мчащейся машиной улицу перебегает маленькая девочка. Элизабет видит это и пытается вырвать ее из когтей смерти. Увы, леди и джентльмены, шины проехали прямо по пальцам Элизабет Рофф, и она не в состоянии сегодня выступить перед вами…

Растеряха-горничная роняет кусок мыла на верхней лестничной площадке. Элизабет, поскользнувшись на нем, падает с лестницы. У нее перелом бедра. «Ничего страшного, — говорит доктор, — через три недели все будет в порядке…»

…О, как сладки были эти мечты! В день открытого урока Элизабет была абсолютно здорова, но на душе у нее скребли кошки. И опять ее выручил Сэмюэль. Она вспомнила, какого страху он натерпелся во время первого «визита» к доктору Уалу и как он поборол в себе этот страх и снова явился к нему. Она не подведет Сэмюэля. Она с честью выдержит предстоящее ей тяжкое испытание.

Элизабет ничего не сказала отцу об открытом уроке. Раньше она честно приглашала его на различные вечера и встречи, на которых обязаны были присутствовать родители, но он всегда был занят.

В тот вечер, когда Элизабет уже собралась идти на свой школьный концерт, домой неожиданно, после десятидневного отсутствия, возвратился отец.

Проходя мимо ее комнаты, заглянул к ней и сказал:

— Добрый вечер, Элизабет.

Затем:

— Ты здорово поправилась.

Она густо покраснела и попыталась втянуть в себя живот.

— Да, папа.

Он хотел еще что-то сказать, потом передумал.

— Как дела в школе?

— Спасибо, нормально.

— Трудности есть?

— Нет, папа.

— Отлично.

Этот диалог уже тысячу раз повторялся раньше, ничего не значащий обряд обмена словами, их единственная форма общения. Как-дела-в-школе-спасибо-нормально-трудности-есть-нет-папа-отлично. Два незнакомца, обсуждающие погоду, не слушающие друг друга и взаимно не интересующиеся мнением другого. «Ну, одному-то из нас даже очень интересно», — думала Элизабет.

Но в этот раз Сэм Рофф не прошел мимо, а остался на пороге, задумчиво глядя на нее. Он привык решать конкретные проблемы и, хотя чувствовал, что здесь явно что-то неладно, никак не мог взять в толк, что именно. И если бы нашелся некто, кто сказал бы ему правду, Сэм Рофф ответил бы ему:

— Не говорите глупостей. У Элизабет нет ни в чем недостатка.

Когда он повернулся, чтобы уйти, у Элизабет вдруг вырвалось:

— Сегодня у нас показательный урок танцев. Но тебе, наверное, неинтересно?

Не успели с ее губ сорваться эти слова, как она сама ужаснулась тому, что сказала. Неужели ей хотелось, чтобы он видел, как она неповоротлива и неуклюжа? Зачем она ему сказала про урок? Но она знала почему. Потому что она будет единственной из всего класса, чьи родители не придут на концерт. «Ну да ладно, — думала Элизабет, — он все равно откажется». Она упрямо тряхнула головой, злясь на себя, и отвернулась. И ушам своим не поверила, когда за ее спиной раздался голос отца:

— Почему неинтересно? Очень даже интересно.

* * *

Зал был переполнен родителями, родственниками и друзьями учеников, принимавших участие в показательном концерте. Танцы шли под аккомпанемент двух стоявших по обе стороны сцены роялей. Мадам Неттурова пристроилась чуть впереди одного из них и громко, так, чтобы публика в зале обратила на нее внимание, отсчитывала такт танцующим на сцене детям.

Некоторые из них были на удивление грациозны, подавая признаки очевидного таланта. Другие демонстрировали больше энтузиазма, чем умения. Программа включала три танцевальных номера из «Коппелии», «Золушки» и неизбежного «Лебединого озера». На «сладкое» было задумано сольное выступление каждой участницы концерта, ее звездный час.

За кулисами Элизабет была ни жива ни мертва от тяжких предчувствий. Она то и дело поглядывала через щелку в зал и всякий раз, видя во втором ряду своего отца, ругала себя последними словами, что вздумала пригласить его сюда. Пока ей удавалось в общих сценах держаться в тени, за спинами других танцовщиц. Но час ее сольного выступления неумолимо приближался. Она чувствовала, что балетная пачка только подчеркивает ее тучность и сидит как на клоуне в цирке, и была уверена, что, когда выйдет на сцену, ее непременно засмеют, — а она, дура, взяла и пригласила на это позорище отца! Утешало же ее то, что соло длилось всего шестьдесят секунд. Мадам Неттурова была неглупой женщиной. Все кончится гораздо быстрее, чем ее успеют толком разглядеть. Стоит ее отцу хоть на минуту отвлечься, как номер ее уже будет завершен.

Элизабет завороженно смотрела, как танцуют другие девочки, и ей казалось, что это танцуют Маркова, Максимова и Фонтейн. И чуть не вскрикнула от неожиданности, когда на ее оголенное плечо легла холодная рука, а в уши проник шипящий голос мадам Неттуровой:

— На пуанты, Элизабет, теперь твоя очередь.

Элизабет хотела сказать: «Да, мадам», но от страха слова застряли у нее в горле. Оба рояля заиграли вступительные аккорды ее сольного танца. Она стояла не шелохнувшись. Мадам Неттурова зашипела ей в ухо:

— Вперед!

Толчок в спину, и она вылетела на середину сцены, полуобнаженная, на посмешище враждебной толпы. Она не смела взглянуть в ту сторону, где сидел отец. Ей хотелось, чтобы все это быстрее кончилось. Она должна была сделать несколько несложных поклонов, жете и прыжков. Следуя тактам музыки, она стала исполнять свое соло, пытаясь внушить себе, что она тонка, гибка и грациозна. По окончании из зала раздались жиденькие, вежливые хлопки. Элизабет взглянула во второй ряд и увидела, что отец, гордо улыбаясь, аплодировал — аплодировал ей, и внутри у нее все как будто оборвалось. Музыка уже давно кончилась. Но Элизабет продолжала танцевать, старательно исполняя плие, жете, батманы и фуэте, вне себя от счастья, полностью преобразившаяся. Ошарашенные аккомпаниаторы, сначала один, а за ним и другой начали подыгрывать в такт ее танцу. За кулисами выходила из себя мадам Неттурова, знаками требуя, чтобы Элизабет немедленно покинула сцену. Но Элизабет, на седьмом небе от счастья, не обращала на нее никакого внимания. Она танцевала для своего отца!

* * *

— Надеюсь, вы понимаете, господин Рофф, что школа не потерпит такого непослушания. — Голос мадам Неттуровой дрожал от гнева. — Ваша дочь пренебрегла всеми правилами приличия, решив, видимо, что она какая-нибудь звезда.

Элизабет чувствовала на себе испытующий взгляд отца, но не смела поднять головы. Она знала, что поступила непростительно глупо, но ничего не могла с собой поделать. Там, на сцене, ею руководило только одно страстное желание: сделать что-то такое, от чего ее отец придет в восторг, что поразит его воображение, заставит обратить на нее внимание, гордиться ею. Полюбить ее.

Она слышала, как он сказал:

— Совершенно с вами согласен, мадам Неттурова. Я постараюсь, чтобы Элизабет понесла суровое наказание.

Мадам Неттурова бросила на Элизабет торжествующий взгляд.

— Благодарю вас, господин Рофф. Я всецело полагаюсь на вас. Элизабет и ее отец стояли на улице перед школой. С тех пор как они покинули кабинет мадам Неттуровой, он не проронил ни звука. Элизабет придумывала защитительную речь — но что могла она сказать в свое оправдание? Как может она заставить его понять, зачем она это сделала? Он был чужим, и она боялась его. Она видела, каким ужасным он становился, когда в гневе обрушивался на того, кто, по его мнению, совершил непростительную ошибку или посмел ослушаться его. Теперь она ждала, что его гнев обрушится на нее.

Он обернулся к ней и сказал:

— Слушай, Элизабет, а не заскочить ли нам к Румпельмаеру пропустить по стаканчику газировки с шоколадом?

И Элизабет заплакала.

* * *

В ту ночь она не могла сомкнуть глаз. Она смаковала в памяти каждую черточку, каждый штрих проведенного с отцом вечера. Волны счастья захлестывали ее. Ей все это не приснилось! Все это произошло с ней наяву! Она вспоминала, как они с отцом сидели у Румпельмаера, окруженные со всех сторон огромными разноцветными, набитыми опилками плюшевыми медведями, слонами, львами и зебрами. Элизабет заказала банановый сок, принесли, что называется, целую бадью, но отец не рассердился на нее за это. У них состоялся интересный разговор. Не как-дела-в-школе-спасибо-нормально-трудности-есть-нет-папа-отлично. А действительно интересный разговор. Он рассказывал ей о своей поездке в Токио, и как его, как почетного гостя, угощали там кузнечиками и муравьями в шоколаде, и как ему, чтобы не потерять лица, пришлось их съесть.

Когда Элизабет выгребла остатки мороженого из стаканчика, он вдруг спросил:

— Что заставило тебя это сделать, Лиз?

Она знала, что теперь вечер будет бесповоротно испорчен, что он станет ее ругать, упрекать, говорить, что она не оправдала его надежд.

— Я хотела быть лучше всех, — сказала она, но не смогла заставить себя сказать: «Ради тебя».

Он очень долго, как ей казалось, смотрел на нее, а потом неожиданно рассмеялся.

— Во всяком случае, тебе удалось здорово их всех ошарашить.

В голосе его звучала гордость.

Элизабет почувствовала, как кровь приливает к щекам, и спросила:

— Ты не сердишься на меня?

В его взгляде она прочла такое, чего раньше там никогда не видела.

— За что, за желание быть лучше других? Так ведь это у нас, Роффов, в крови.

И он легонько пожал ей руку.

Уже засыпая, она подумала: «Он любит меня. По-настоящему любит. Отныне мы всегда будем вместе. Он станет брать меня с собой в поездки. Мы будем много разговаривать и станем большими друзьями».

В полдень следующего дня секретарь отца объявила ей, что принято решение послать ее учиться в Швейцарию, в закрытый пансион.

Глава 10

Элизабет определили в «Интернасиональ Шато Леман», школу для девочек, находившуюся в поселке Сен-Блез на берегу озера Невшатель. Возраст девочек колебался в пределах от четырнадцати до восемнадцати лет. Это была одна из лучших школ одной из лучших систем образования в мире.

Элизабет возненавидела каждую минуту своего пребывания там.

Она чувствовала себя ссыльной. Ее выслали из собственного дома, словно она совершила какое-то ужасное преступление. В тот волшебный вечер ей казалось, что она стоит на пороге чудесного открытия: она заново открывала для себя своего отца, а он заново открывал для себя свою дочь, и между ними возникли искренняя привязанность и дружба. А теперь отец был как никогда далеко от нее.

Она узнавала новости о нем из газет и журналов. То мелькала заметка, сопровождаемая фотографией, о его встрече с каким-нибудь премьер-министром или президентом, то информация о его присутствии на церемонии открытия фармацевтического завода в Бомбее, вот он в составе альпинистской группы в горах, вот на званом обеде у шаха Ирана. Вырезки и фотографии Элизабет аккуратно вклеивала в блокнот, который всегда носила с собой. Она держала его вместе с Книгой о Сэмюэле.

Элизабет сторонилась других учениц школы. Некоторые девочки жили втроем, а то и вчетвером в одной комнате, она же попросила для себя отдельную комнату. Она писала отцу длинные письма, но в клочки рвала те из них, где проглядывали ее истинные чувства. Иногда она получала от него коротенькие весточки, а на день рождения его секретарь прислала ей несколько посылок, обернутых в красочные упаковки самых известных и дорогих магазинов. Элизабет ужасно скучала по отцу.

На Рождество она должна была приехать к нему на виллу на Сардинию, и чем ближе подходил день отъезда из школы, тем нестерпимее становилось ее ожидание. Она буквально бредила отъездом. Она составила себе кодекс правил поведения и тщательно его переписала в свой блокнот:

«Не будь надоедливой.

Будь занимательной.

Не канючь, особенно о школе.

Не дай ему понять, что тебе одиноко.

Не перебивай, когда он говорит.

Выходи всегда тщательно одетой и причесанной, даже к завтраку.

Много смейся, чтобы он думал, что ты счастлива».

Этот кодекс стал ее ежедневной молитвой, ее подношением богам. Если она будет эти правила неукоснительно выполнять, может быть… может быть… И Элизабет забывалась в грезах. Она выскажет интересные соображения о странах «третьего мира», и отец скажет: «А я и не знал, что с тобой так интересно беседовать (правило номер два). Ты очень умная девушка, Элизабет». Затем он повернется к своему секретарю и скажет: «Полагаю, что Элизабет нечего больше делать в школе. Следовало бы, пожалуй, оставить ее при себе, как вы думаете?»

В такого рода молитвах проходили дни.

* * *

Самолет компании принял ее на борт в Цюрихе и высадил в аэропорту Олбии, где ее встречал лимузин. Элизабет сидела на заднем сиденье машины, крепко стиснув колени, чтобы унять в них дрожь. Как бы там ни было, он ни в коем случае не должен видеть ее слез. Он не должен знать, как сильно она скучала по нему.

Машина ехала по длинному, серпантином поднимавшемуся вверх горному шоссе, которое вело к Коста-Смеральда, затем свернула на маленькую дорогу, стремительно взбегавшую на вершину. Элизабет всегда боялась этой дороги, узкой и крутой, по одну сторону которой отвесно поднималась стена утеса, по другую — другой стороны не было вообще, вместо нее зияла ужасная пропасть.

Машина остановилась у крыльца дома, Элизабет выскочила из нее и сначала быстро зашагала, а потом, не выдержав, что есть силы побежала к дому. Дверь отворилась, и на пороге ее встретила улыбающаяся Маргарита, их экономка.

— С приездом, мисс Элизабет.

— Где отец? — спросила Элизабет.

— Его срочно вызвали в Австралию. Но он вам оставил прелестные подарки. У вас будет чудесное Рождество!

Глава 11

Элизабет не забыла привезти с собой Книгу. Остановившись в прихожей, она еще раз внимательно всмотрелась в портреты Сэмюэля Роффа и Терении, чувствуя их присутствие, словно они и сейчас были живы. Затем она поднялась в башенную комнату, захватив с собой Книгу. Часами просиживала она в комнате, читая и вновь перечитывая ее страницы, и Сэмюэль и Терения становились ей ближе и понятнее, и разделявшее их столетие исчезало…

* * *

В течение нескольких последующих лет, читала Элизабет, Сэмюэль проводил долгие часы в лаборатории доктора Уала, помогая ему готовить мази и лекарства, узнавая, как и в каких случаях они применялись. И всегда, как бы на заднем плане, он чувствовал присутствие Терении, красивой и недоступной. Оно, это присутствие, не давало заснуть его мечте: в один прекрасный день она станет его женой. У Сэмюэля наладились хорошие отношения с доктором Уалом, чего явно нельзя было сказать о матери Терении, острой на язык, сварливой и надменной женщине. Сэмюэля она люто возненавидела. И он старался как можно реже попадаться ей на глаза.

Сэмюэля поражало обилие лекарств, с помощью которых можно вылечить человека. Был найден папирус, который содержал 811 рецептов, использовавшихся древними египетскими медиками за 1550 лет до нашей эры. Длительность жизни тогда исчислялась пятнадцатью годами с момента рождения, и он понял почему, когда прочитал некоторые рецепты: помет крокодила, мясо ящерицы, кровь летучей мыши, слюна верблюда, печень льва, лягушачья ножка, порошок единорога. Знак «Rx», стоявший на каждом рецепте, был не чем иным, как знаком молитвы древнеегипетскому богу врачевания Хера. Само слово «химия», читал Сэмюэль, происходило от древнего названия Египта — земля Ками, или Кими. А жрецы-врачеватели звались волхвами.

Аптеки в гетто и даже в самом Кракове были до ужаса примитивными. Многие пузырьки и бутылочки наполнялись непроверенными и неапробированными лекарствами, которые либо были полностью бесполезными, либо вообще опасными для жизни. Сэмюэль все их знал наперечет: касторовое масло, каломель и ревень, йодистые соединения, кодеин и ипекакуана, рвотный корень. Вам могли предложить панацею от коклюша, колик и брюшного тифа. Так как санитарные условия вообще не соблюдались, в мазях и жидкостях для полоскания горла часто попадались комары, тараканы, крысиный помет, обрывки шерсти и кусочки перьев. Большинство пациентов, принимавших эти лекарства, умирали либо от болезни, которую им пытались вылечить, либо от самих лекарств.

Издавалось несколько журналов, где помещалась информация о новых фармацевтических препаратах, и Сэмюэль жадно их читал. С доктором Уалом он обсуждал свои теории.

— Разумно предполагать, — убежденно говорил Сэмюэль, — что победить можно любую болезнь. Ибо здоровье — это естественное состояние всего живого, а болезнь — неестественное.

— Вполне возможно, — отвечал доктор Уал, — но большинство моих пациентов ни за что не хотят, чтобы я лечил их новыми лекарствами. — И сухо добавлял: — И поступают вполне разумно.

Сэмюэль прочитал все книги из небольшой библиотеки доктора Уала по фармацевтике. Читая и вновь перечитывая их от корки до корки, он сокрушался, что находил в них больше вопросов, чем ответов.

Сэмюэля воодушевляли революционные веяния в медицине. Некоторые ученые полагали, что причины многих болезней можно блокировать, создав в организме условия, при которых он может сопротивляться болезни. Однажды доктор Уал попытался проделать один из таких опытов. Кровь, взятую им у больного дифтеритом, он впрыснул лошади. Но, когда она пала, Уал прекратил эксперимент. Сэмюэль же был уверен, что доктор шел по верному пути.

— Вы не имеете права на этом останавливаться, — говорил он доктору. — Я уверен, это должно сработать.

Уал отрицательно качал головой.

— Ты так уверен, потому что тебе только семнадцать. Когда доживешь до моих лет, ты уже ни в чем не будешь уверен. Забудем об этом.

Однако Сэмюэль остался при своем мнении. Он решил продолжить эксперименты, но для этого ему нужны были животные, а их в гетто можно было по пальцам перечесть, если не считать бездомных кошек и крыс, которых ему удавалось ловить. Но какие бы, даже самые маленькие, дозы он им ни вводил, они неизменно умирали. «Они слишком малы, — думал Сэмюэль. — Мне нужно большое животное. Лошадь, корова или, на худой конец, овца. Но где их взять?»

Однажды, возвратясь поздно вечером домой, он обнаружил во дворе дряхлую лошаденку, впряженную в тележку. На боку тележки крупными корявыми буквами красовалась надпись: «Рофф и сын». Сэмюэль глазам своим не поверил и побежал в дом искать отца.

— Эта… эта лошадь там, во дворе, — спросил он. — Где ты ее достал?

Отец гордо улыбнулся:

— Выменял. Теперь нам будет полегче. Может быть, лет через пять мы купим еще одну лошадь. Представляешь? У нас будет две лошади.

Дальше этого — иметь двух захудалых лошаденок, тянущих повозки по грязным, запруженным народом улицам краковского гетто, — воображение его отца не простиралось. Сэмюэль едва сдерживал слезы.

Ночью, когда все заснули, Сэмюэль пошел на конюшню и внимательно осмотрел лошадь, которую назвали Ферд. Худший экземпляр трудно было себе вообразить. Худая, старая, с глубокой седловиной, хромая. Сомнительно, чтобы она могла ходить быстрее, чем его отец. Но не это было важно. Важно было то, что у Сэмюэля появилось наконец лабораторное животное. Теперь его эксперименты не будут зависеть от того, удастся или не удастся ему поймать бездомного кота или крысу. Конечно, надо быть осторожным. Отец не должен знать, чем он занимается. Сэмюэль погладил лошадь по голове.

— Будем заниматься фармацевтикой, — доверительно сообщил он Ферд.

В углу конюшни, где стояла Ферд, Сэмюэль соорудил импровизированную лабораторию.

В густом бульоне он вырастил культуру бактерий дифтерии. Когда бульон помутнел, он перелил часть его в сосуд, разжидил и немного подогрел. Наполнив шприц, подошел к лошади.

— Помнишь, что я тебе говорил, — прошептал Сэмюэль, — настал твой великий день.

Он воткнул шприц в висевшую складками кожу под лопаткой и, как учил его доктор Уал, впрыснул туда содержимое. Ферд повернула голову, укоризненно поглядела на него и обдала струей мочи.

Сэмюэль подсчитал, что потребуется примерно семьдесят два часа, чтобы культура дозрела в организме Ферд. По истечении этого срока он введет другую, большую дозу. Потом еще одну. Если теория антител верна, каждая последующая доза будет постепенно увеличивать сопротивляемость организма болезни. И Сэмюэль получит необходимую вакцину. Позже ему понадобится человек, на котором он мог бы проверить действие вакцины, но это будет нетрудно. Любая жертва страшной болезни согласится на все, чтобы сохранить себе жизнь.

Последующие два дня Сэмюэль почти не отходил от Ферд.

— Ты, что ли, влюбился в эту лошадь? — пенял ему отец. — Целыми днями торчишь возле нее.

Сэмюэль пробормотал что-то невнятное. Ему было стыдно, но сказать правду он не решался. Да и зачем было отцу знать правду? Сэмюэлю ведь требовалось совсем немного сыворотки, всего маленький флакончик крови Ферд. И никто от этого ничего не потеряет, размышлял он.

Утром третьего и решающего дня Сэмюэль был разбужен истошными воплями отца. Сэмюэль выпрыгнул из постели, подбежал к окну и выглянул во двор. Отец стоял возле возка и вопил не своим голосом. Лошади впереди возка не было. Сэмюэль наспех оделся и вылетел наружу.

— Момзер! — кричал отец. — Обманщик! Вор! Вор! Вор!

Сэмюэль протолкался сквозь быстро собиравшуюся вокруг отца толпу.

— Где Ферд?

— Ты спрашиваешь об этом меня? — заорал отец. — Ферд умерла. Умерла, как собака, прямо на улице.

Сердце Сэмюэля упало.

— Мы идем себе хорошо, спокойно. Я себе торгую, не бью, не понукаю ее, как некоторые, не хочу сказать кто. И что же ты думаешь? Вдруг она падает замертво. Поймаю того гонифа, что продал ее мне, убью на месте!

Сэмюэль отвернулся. Произошло худшее, чем смерть Ферд. Умерла его надежда. Вместе с Ферд канули в небытие уход из гетто, свобода, красивый дом для Терении и их будущих детей.

Но самое страшное было еще впереди.

На другой день после смерти Ферд Сэмюэль узнал, что доктор Уал и его жена решили выдать Терению замуж за раввина. Сэмюэль ушам своим не поверил. Терения была уготована ему, никому более! Со всех ног бросился он к дому доктора и мадам Уал. Запыхавшись, влетел к ним и, едва отдышавшись, набрал в грудь побольше воздуха и заявил:

— Произошла ошибка. Разве Терения не сказала, что выходит замуж за меня?

Они с изумлением уставились на него.

— Знаю, что мы не пара, — быстро продолжал Сэмюэль, — но она будет несчастна, выйдя за другого, а не за меня. Раввин слишком стар…

— Неббих! Оболтус! Вон! Вон!

Мать Терении чуть не хватил апоплексический удар.

Минуту спустя Сэмюэль стоял на улице, в ушах его еще звенел леденящий душу запрет вообще появляться в этом доме. Ночью у Сэмюэля состоялся длинный разговор с Богом.

— Что ты хочешь от меня? Если Терения не может быть моей, зачем же ты сделал так, что я полюбил ее? Неужели ты ничего не чувствуешь? — в отчаянии подняв к небу лицо, кричал он. — Ты слышишь меня?

И в переполненном людьми доме раздавалось в ответ:

— Мы слышим тебя, Сэмюэль! Заткнись, Бога ради, и дай поспать людям!

На следующий день доктор Уал прислал за Сэмюэлем. Его провели в гостиную, где сидели доктор, мадам Уал и Терения.

— У нас небольшое затруднение, — начал Уал. — Наша дочка, когда заупрямится, сладу с ней нет. Непонятно почему, но она вообразила, что ты ей нравишься. Я не говорю, полюбила, Сэмюэль, потому что молоденькие девушки не знают, что такое любовь. Тем не менее она отказывается выйти замуж за раввина Рабиновича. И желает выйти замуж за тебя.

Сэмюэль украдкой взглянул на Терению, и она улыбнулась в ответ. Он чуть не умер от радости. Но радость эта была недолгой. Доктор Уал продолжал:

— Ты говорил, что любишь мою дочь?

— Д-да, господин доктор, — заикаясь, забормотал Сэмюэль. Затем твердым голосом произнес: — Да, господин доктор.

— Тогда позволь узнать, Сэмюэль, хотел бы ты, чтобы Терения вышла замуж за уличного торговца?

Сэмюэль сразу сообразил, куда клонит доктор. Он вновь взглянул на Терению и медленно сказал:

— Нет.

— А, теперь ты видишь? Никто из нас не хочет, чтобы Терения вышла за торговца. А ведь ты, Сэмюэль, и есть не кто иной, как уличный торговец.

— Но я не всегда им буду. — Голос Сэмюэля окреп.

— А кем ты будешь? — вмешалась мадам Уал. — Ты и весь твой род — уличные торгаши, ими и останетесь. А я не желаю, чтобы моя дочь вышла замуж за торговца.

Сэмюэль в замешательстве смотрел на них троих. Он шел сюда с тревогой и страхом, чувствуя высшую радость и черное отчаяние. Чего же они хотят от него?

— Сделаем так, — сказал доктор Уал. — Мы дадим тебе шесть месяцев, в течение которых ты должен доказать, что ты не просто уличный торговец. Если к концу этого срока ты не сможешь предложить Терении тот уровень жизни, к которому она привыкла, она выйдет замуж за раввина Рабиновича.

Сэмюэль в ужасе смотрел на него:

— Шесть месяцев?

Но за шесть месяцев не становятся богатыми! И уж тем более в краковском гетто!

— Тебе все понятно? — спросил доктор Уал.

— Да.

Даже более чем понятно. Он почувствовал неимоверную тяжесть во всем теле. Ему может помочь только чудо.

Зять семьи доктора должен быть либо врачом, либо раввином, либо, на худой конец, просто богатым человеком. Сэмюэль мысленно подверг анализу каждую из трех возможностей.

Закон запрещал ему стать врачом.

Раввином? Но чтобы им стать, надо начать учиться с тринадцати лет, а ему уже восемнадцать.

Богатым? Исключено. Да работай он хоть по двадцать четыре часа в сутки, продавая на улицах гетто свои нехитрые товары, он и к девяноста годам останется таким же бедняком, как сейчас. Уалы задали ему явно невыполнимую задачу. На первый взгляд они вроде бы пошли навстречу Терении, разрешив ей отложить свадьбу с раввином, но в то же время поставили Сэмюэлю такие условия, которые, они знали, он никогда не сможет выполнить. Терения же — единственная из них всех — верила в него абсолютно. Она была твердо убеждена, что в течение шести месяцев он найдет способ прославиться или разбогатеть. «Она еще более ненормальная, чем я», — в отчаянии думал Сэмюэль.

* * *

Полетели назначенные шесть месяцев. Днем Сэмюэль помогал отцу. Но лишь только смеркалось и длинные тени заходящего солнца ложились на стены гетто, Сэмюэль торопился домой, не жуя проглатывал какую-нибудь снедь и тотчас бежал в свою импровизированную лабораторию. Он изготовил сотни различных по величине доз сыворотки, впрыскивал их кроликам, собакам, кошкам и птицам. Но все они дохли. «Они слишком малы, — отчаивался Сэмюэль, — мне нужно большое животное».

Но его не было, а время неумолимо бежало вперед.

Дважды в неделю Сэмюэль ходил в Краков, чтобы пополнить товары, которые продавал с рук его отец. Стоя на заре перед закрытыми воротами гетто вместе с другими уличными торговцами, он в мыслях был далеко от них, ничего не видя и не слыша вокруг.

В одно такое утро, когда он, по обыкновению задумавшись, стоял перед закрытыми воротами, прямо у него над ухом вдруг раздался грубый окрик:

— Эй, ты, жидовская морда! Чего рот разинул? Двигайся.

Сэмюэль, встрепенувшись, огляделся. Ворота уже были раскрыты настежь, и он со своей тележкой стоял прямо посреди дороги. Один из стражников грозил ему кулаком и жестом приказывал немедленно ее освободить. Обычно у ворот дежурили два стражника. Одеты они были в зеленого цвета форму, имели особые знаки отличия и были вооружены пистолетами и тяжелыми дубинками. На обмотанной вокруг пояса одного из стражников цепи болтался огромный ключ, которым они запирали и отпирали ворота. Вдоль стены гетто протекала небольшая речушка с перекинутым через нее старинным деревянным мостом. За мостом находилось караульное помещение полицейского участка, где помещались и стражники. Не раз доводилось Сэмюэлю видеть, как по этому мосту волокли еврея-неудачника, который никогда уже больше не возвращался в гетто. Закон гласил, что до захода солнца все евреи обязаны были находиться внутри гетто, и, если кто-либо из них опаздывал к моменту закрытия ворот и оставался за ними, его тотчас хватали и ссылали на каторжные работы. И поэтому пуще смерти боялись они оказаться за воротами гетто после захода солнца.

Обоим стражам предписывалось всю ночь оставаться на посту и караулить ворота; но в гетто все знали, что, едва ворота закрывались на ночь, кто-либо из стражников уходил в город развлекаться. Перед рассветом он возвращался, чтобы помочь товарищу открыть ворота.

Стражники Павел и Арам отличались друг от друга как небо от земли: Павел был добродушным и славным малым, Арам — прямой его противоположностью. Это был настоящий зверь, смуглый, крепко сбитый, со стальными ручищами и грузным, как пивная бочка, телом. Он был ярым антисемитом, и, когда заступал на дежурство, все евреи стремились в этот день прийти в гетто гораздо раньше положенного срока, так как высшим наслаждением Арама было подловить какого-нибудь зазевавшегося еврея, избить его до полусмерти дубинкой и затем оттащить через мост в ненавистную караулку.

Арам как раз и орал на Сэмюэля, требуя, чтобы тот освободил проход. Сэмюэль поспешно двинулся вперед, чувствуя за спиной сверлящий ненавидящий взгляд стражника.

* * *

Шесть месяцев отсрочки Сэмюэля скоро превратились в пять, затем в четыре и, наконец, в три месяца. Не проходило дня и часа, чтобы Сэмюэль не думал над разрешением своей проблемы, и все это время он упорно работал в лаборатории. Он советовался с некоторыми из богатых обитателей гетто, но те либо не желали его слушать, либо, если удостаивали вниманием, давали ему бесполезные советы.

— Хочешь делать деньги? Береги копейку, и в один прекрасный день ты сможешь завести свое дело.

Хорошо им было давать такие советы — все они родились в семьях зажиточных людей.

Приходила ему в голову и шальная мысль уговорить Терению бежать с ним. Но куда? В конце путешествия их могло ждать только другое гетто, а он как был без гроша в кармане, так и останется несчастным оборванцем. Нет, он слишком любит Терению, чтобы пойти на это. Ловушка захлопнулась.

Часы безжалостно отстукивали время, и три месяца вскоре превратились в два, затем в один месяц. Единственным утешением Сэмюэля в эти дни были свидания с Теренией. Ему было разрешено три раза в неделю видеться с ней в присутствии кого-либо из членов семьи доктора. И всякий раз после очередной встречи он чувствовал, что еще сильнее любит ее. Встречи эти были и сладостны и горьки, так как чем чаще Сэмюэль виделся с ней, тем горше становилось ему от мысли, что он может навсегда потерять ее.

— Я знаю, ты добьешься успеха, — успокаивала его Терения.

Теперь оставалось всего три недели, а Сэмюэль был по-прежнему так же далек от решения своей проблемы, как в самом ее начале.

Как-то поздней ночью в конюшню к Сэмюэлю прибежала Терения. Обняв его, она сказала:

— Давай сбежим, Сэмюэль.

Он никогда так не любил ее, как в тот миг. Ради него она готова была навлечь на себя позор, бросить отца с матерью и отказаться от своей сытой и обеспеченной жизни.

Он прижал ее к себе и сказал:

— Нет. Куда бы мы ни сбежали, я все равно останусь уличным торгашом.

— Меня это не волнует.

Перед мысленным взором Сэмюэля предстал ее великолепный дом с просторными комнатами, слугами, поддерживающими их в идеальном порядке, и затем он представил свою маленькую убогую комнатенку, в которой они жили втроем с отцом и тетушкой, и сказал:

— Это волнует меня, Терения.

Она вырвалась из его объятий и убежала.

Утром следующего дня Сэмюэль встретил Исаака, своего бывшего школьного товарища. Тот шел по улице, ведя на поводу лошадь. Лошадь была одноглазой, страдающей от колик, хромой и глухой.

— Привет, Сэмюэль.

— Привет, Исаак. Не знаю, куда ты ведешь свою лошадь, но лучше поспеши. Не ровен час, она откинет копыта прямо на дороге.

— Ну и что. Я все равно веду Лотту на мыло.

В глазах Сэмюэля засветился интерес.

— Ты думаешь, они тебе много за нее дадут?

— Зачем много? Мне нужно ровно два флорина, чтобы купить тележку.

У Сэмюэля от волнения перехватило дыхание.

— Зачем же так далеко идти? Давай махнемся: ты мне лошадь, я тебе тележку.

Через пять минут сделка была заключена.

Сэмюэлю оставалось лишь смастерить себе новую тележку и объяснить отцу, как он потерял старую и откуда взялась эта кляча.

Он привел ее в стойло, где недавно стояла Ферд. При ближайшем рассмотрении Лотта явила собой еще более жалкое зрелище, чем Ферд. Сэмюэль похлопал животное по холке и сказал:

— Не волнуйся, Лотта. Ты войдешь в историю медицины.

И несколько минут спустя он уже готовил первую партию сыворотки.

* * *

В гетто из-за перенаселенности и вопиющей антисанитарии то и дело вспыхивали эпидемии. Последней из них была лихорадка, сопровождавшаяся удушливым кашлем, воспалением гланд и кончавшаяся мучительной смертью. Врачи не знали толком ни причин ее возникновения, ни способов борьбы с ней. Болезнь свалила с ног и отца Исаака. Когда Сэмюэль узнал об этом, он поспешил к своему школьному товарищу.

— Был врач, — плача, рассказывал тот Сэмюэлю. — Сказал, что ничем не может помочь.

Сверху доносился мучительный, надрывный кашель, которому, казалось, не будет конца.

— У меня к тебе просьба, — сказал Сэмюэль. — Достань мне носовой платок твоего отца.

Исаак в недоумении уставился на него.

— Что-о?

— Только обязательно захарканный. И смотри бери его осторожно. Там полно микробов.

Часом позже Сэмюэль на конюшне осторожно соскреб мокроту с платка в блюдо с бульоном.

Он работал всю ночь и весь следующий день, и следующий, впрыскивая маленькие дозы раствора в терпеливую Лотту, постепенно увеличивая их, борясь со временем, надеясь спасти жизнь отцу Исаака.

Надеясь спасти свою собственную жизнь.

* * *

Сэмюэль так никогда до конца и не понял, на чьей же стороне был Бог — на его или на стороне Лотты, но старая, умирающая лошадь выжила даже после самых больших доз, и Сэмюэль получил первую порцию антитоксина. Теперь оставалось уговорить отца Исаака согласиться, чтобы ему ввели сыворотку.

Выяснилось, что уговаривать того не надо. Когда Сэмюэль пришел в дом Исаака, там было полно родственников, оплакивающих еще живого, но быстро угасающего человека.

— Ему уже недолго осталось, — сказал Исаак Сэмюэлю.

— Могу я пройти к нему?

Юноши поднялись в комнату умирающего. Отец Исаака лежал в постели с лицом, пунцовым от жара. Приступы удушливого кашля сотрясали его истощенное тело, и ему становилось все хуже и хуже. Было ясно, что он умирает.

Сэмюэль набрал в грудь побольше воздуха и сказал:

— Мне надо поговорить с тобой и твоей матерью.

Оба, и сын и мать, не верили в целительную силу содержимого маленького пузырька, который прихватил с собой Сэмюэль. Но либо это, либо смерть кормильца. И они решились на укол, так как все равно терять было нечего.

Сэмюэль ввел сыворотку отцу Исаака. В течение трех часов он неотлучно находился у постели больного, но никаких признаков улучшения не заметил. Сыворотка не подействовала. А если и подействовала, то в худшую сторону: припадки явно участились, и наконец, избегая встречаться глазами с Исааком, он ушел домой.

На рассвете следующего дня Сэмюэль должен был идти в Краков закупать товары. Он сгорал от нетерпения поскорее вернуться назад, чтобы узнать, жив ли еще отец Исаака.

На рынке были толпы народа, и Сэмюэлю казалось, что он никогда не сможет завершить свои покупки. Только к полудню он наконец наполнил тачку товарами и поспешил домой в гетто.

Не успел он отойти и двух миль от городских ворот, как случилось несчастье. Одно из колес разломилось пополам, и товары посыпались из тачки на тротуар. Сэмюэль не знал, на что решиться. Нужно было во что бы то ни стало заменить сломанное колесо, но как оставить тачку без присмотра! Вокруг уже стала собираться толпа, жадно взиравшая на разлетевшиеся по всему тротуару товары. Вдруг Сэмюэль заметил приближающегося к ним полицейского — гоя! — и понял, что все пропало. Они отнимут у него и товар, и тележку. Полицейский протолкался сквозь толпу к испуганному юноше.

— Тебе нужно новое колесо.

— Д-д-да, пан полицейский.

— А где его взять, знаешь?

— Нет, пан начальник.

Полицейский что-то написал на клочке бумаги.

— Вот по этому адресу. И скажи им, что тебе нужно.

— Я не могу оставить тележку.

— Почему это не можешь? — сказал полицейский, сурово оглядывая толпу. — А я на что? Беги, быстро!

Сэмюэль бежал всю дорогу. По адресу, указанному на клочке бумаги, вскоре нашел кузницу, и, когда рассказал, в чем дело, кузнец отыскал у себя колесо нужного размера. Когда Сэмюэль расплатился за колесо, у него еще осталось примерно с полдюжины гульденов.

Толкая впереди себя колесо, он бегом возвратился к месту аварии. Там одиноко стоял полицейский: толпа испарилась, товары были на месте. С помощью полицейского он в течение получаса поставил на место колесо и закрепил его. И снова отправился в путь домой. Все его мысли были заняты отцом Исаака. Жив он или умер? Казалось, он ни секунды более не выдержит неведения.

Идти до гетто оставалось с милю. Впереди уже маячили его высокие стены. Но быстро гасли лучи заходящего солнца, смеркалось, и через несколько мгновений темнота обступила его со всех сторон. В суматохе и сутолоке того, что произошло, Сэмюэль напрочь забыл о времени. Солнце зашло, и он оказался отрезанным от гетто. Он бросился бежать, толкая тяжело груженную тачку впереди себя. В груди бешено колотилось сердце. Не дай Бог, ворота закроются до его прихода! В памяти всплывали рассказы о евреях, оставшихся ночью за воротами гетто. Он побежал еще быстрее. Скорее всего у ворот будет только один из стражников. Если Павел — еще не все потеряно. Если Арам — то лучше об этом не думать. Темнота сгущалась и, словно туман, со всех сторон подступала к нему; вскоре стал накрапывать мелкий дождик. Сэмюэль стремительно приближался к стенам гетто, оставалось добежать совсем немного. Из темноты неожиданно вынырнули ворота. Они были закрыты.

Сэмюэль ни разу не видел их закрытыми с внешней стороны. Жизнь показалась ему словно вывернутой наизнанку. И он содрогнулся от ужаса. Он был отгорожен от своих родных, своего мира, всего, что ему было дорого. Он замедлил шаг, осторожно стал приближаться к воротам, оглядываясь по сторонам, отыскивая глазами стражников. Их нигде не было видно. В сердце Сэмюэля вспыхнула надежда. Стражников, по всей видимости, куда-то срочно вызвали. Возможно, ему удастся как-нибудь открыть ворота или незаметно перелезть через стену. Но когда он уже вплотную подошел к воротам, из темноты неожиданно вынырнул один из стражников.

— Топай, топай, — сказал он.

В темноте Сэмюэль не видел его лица. Но он узнал голос. Арам!

— Ближе, ближе. Иди сюда.

Арам с едва заметной усмешкой наблюдал за приближающимся Сэмюэлем. Юноша, оробев, остановился.

— Давай, давай, — подзадорил его Арам. — Топай, чего остановился?

Сэмюэль с сильно бьющимся сердцем, холодея от страха, медленно приблизился к гиганту-стражнику.

— Позвольте я все объясню, пан начальник. По дороге у меня была поломка. Тачка…

Арам вытянул вперед свою громадную лапу, схватил Сэмюэля за шиворот и поднял, как котенка, в воздух.

— Ты, сука, жидовская морда, — заурчал он. — Какая мне разница, что с тобой случилось? Ты не успел войти до закрытия ворот! Знаешь, что теперь с тобой будет?

Сэмюэль, обмирая от ужаса, отрицательно мотнул головой.

— Я тебе расскажу, — сказал Арам. — На прошлой неделе вышел новый указ. Все жиды, пойманные за воротами гетто после захода солнца, должны быть отправлены в Силезию. Десять лет каторжных работ. Ну как, нравится?

В это трудно было поверить.

— Но я… я ничего не сделал плохого. Я…

Свободной рукой Арам наотмашь ударил Сэмюэля по лицу и отпустил его. Сэмюэль тяжело рухнул на землю.

— Пошли, — сказал Арам.

— К-куда? — пролепетал Сэмюэль. От ужаса он едва ворочал языком.

— В участок. А утром тебя вместе с остальной швалью отправят куда надо. Вставай.

Сэмюэль остался лежать, словно не понимая, чего от него хотят.

— Но я должен хотя бы проститься с отцом и тетей.

Арам ухмыльнулся:

— Ничего, поскучают маленько и забудут.

— Пожалуйста, — взмолился Сэмюэль, — разрешите послать им хоть какую-нибудь весточку.

Ухмылка исчезла с лица Арама. Он угрожающе шагнул к Сэмюэлю и, растягивая слова, вкрадчиво проговорил:

— Я сказал вставай, жидовское говно! Если мне еще раз придется повторить это, я те яйца оторву.

Сэмюэль медленно поднялся с земли. Арам, как тисками, схватил его за руку и поволок в полицейский участок. Десять лет каторжных работ в Силезии! Оттуда никто не возвращается! Он исподлобья взглянул на тащившего его за руку через мост человека.

— Пожалуйста, не надо, — жалобно попросил он. — Отпустите меня.

Арам еще сильнее, так, что, казалось, в жилах остановится кровь, сжал его руку.

— Давай, давай, моли, — сказал Арам. — Обожаю, когда жид канючит. Слышал небось о Силезии? Аккурат попадешь к зиме. Но все в порядке, в шахтах и тихо, и тепло. Когда твои легкие станут черными от угля и начнешь харкать кровью, тебя выкинут на снег подыхать.

Впереди, за мостом, почти невидимая из-за густой сетки дождя, замаячила казенная постройка полицейского участка, в которой помещалась и казарма.

— Быстрее! — приказал Арам.

И вдруг словно вспышка озарила сознание Сэмюэля: никто не смеет с ним так обращаться! Он подумал о Терении, о своих родичах, об отце Исаака. Никто не смеет распоряжаться его жизнью. Надо что-то делать, попытаться спастись. Они шли по узкому мосту, внизу шумно бежала полноводная, разбухшая от зимних дождей река. Идти оставалось ярдов тридцать. Надо было на что-то решаться. На что? Бежать? Но как? Арам был вооружен, но даже и без оружия он мог как муху прихлопнуть Сэмюэля. Он был почти вдвое выше и во сто крат сильнее несчастного. Они уже перешли мост, и казенный барак был совсем рядом.

— Да быстрее же! — рявкнул Арам, дернув Сэмюэля за руку. — У меня еще масса дел.

Они уже были в двух шагах от казармы, Сэмюэль даже слышал доносившийся оттуда смех. Арам, стиснув руку юноши, потащил его по мощенному булыжником двору. Нельзя было терять ни секунды. Сэмюэль полез в карман свободной рукой и нащупал мешочек с шестью оставшимися гульденами. Пальцы его сомкнулись на мешочке, и сердце замерло от волнения. Осторожно вынув мешочек из кармана, он ослабил стягивавшую его горловину тесьму и бросил мешочек на землю. Монеты громко звякнули, ударившись о булыжную мостовую.

Арам резко остановился.

— Что это?

— Ничего, — быстро сказал Сэмюэль.

Арам посмотрел юноше в глаза и хмыкнул. Все еще держа Сэмюэля за руку, он обернулся, внимательно посмотрел вниз и увидел мешочек с деньгами.

— Там тебе денежки явно не понадобятся, — сказал Арам.

Он наклонился, чтобы поднять мешочек с земли; Сэмюэль тоже наклонился. Арам первый схватил мешочек. Но не мешочек был нужен Сэмюэлю. Его пальцы сомкнулись на булыжнике, валявшемся недалеко от мешочка. Выпрямившись, Сэмюэль изо всей силы ударил камнем в правый глаз Арама. Глаз мгновенно превратился в кровавое месиво, а Сэмюэль продолжал нещадно колотить камнем по лицу стражника. Он видел, как в кровавую кашу превратился нос, затем рот. И как наконец все лицо стало одной сплошной кровавой маской. Арам все еще стоял на ногах, словно ослепленный циклоп. Сэмюэль, чуть не теряя от ужаса сознание, смотрел на него, не в силах уже больше его ударить. Гигантское тело начало медленно оседать к земле. Сэмюэль оторопело смотрел на мертвого стражника, словно не верил, что он смог это сделать. Он слышал голоса из казармы, и вдруг его осенило, что ему самому грозит смертельная опасность. Если его сейчас поймают, его не сошлют в Силезию. Они с него живого сдерут кожу и выставят на всеобщее обозрение прямо на городской площади. Смертной казнью карали за сопротивление полицейскому. А он убил полицейского! Бежать! Можно попытаться перейти границу, но тогда он превратится в вечно преследуемого законом изгоя. Должен же быть какой-то другой выход! Он взглянул на труп и вдруг понял, что нужно делать. Быстро нагнулся, обыскал тело мертвеца и нашел большой ключ, которым запирались ворота. Пересилив отвращение, ухватил Арама за ноги и потащил его к берегу реки. Тот, казалось, весил целую тонну. Пыхтя и надрываясь, подстегиваемый доносившимися из казармы голосами, Сэмюэль волок его все дальше. Вот и река. Запыхавшись, переждал какое-то мгновение, затем с силой спихнул тело с крутой насыпи и увидел, как оно скатилось в бурлящую воду. Одна рука, зацепившись за береговой выступ, казалось, никогда не покинет его. Но вот подхваченное течением тело медленно отделилось от берега, поплыло вниз по реке и наконец исчезло из глаз. Онемев от ужаса, Сэмюэль неподвижно стоял на берегу. Потом взял булыжник, которым совершил убийство, и бросил его в реку. Ему самому все еще грозила опасность. Он бегом ринулся через мост к закрытым воротам гетто. Вблизи никого не было. Дрожащими пальцами всунул ключ в замочную скважину и повернул. С силой дернул на себя ворота. Никакого результата. Слишком тяжелы. Но в ту ночь для него не было ничего невозможного. И откуда только в этот миг взялись силы, осталось для него неведомым, но он снова потянул огромные ворота на себя, и они распахнулись. Мигом протолкнул в них тачку, плотно прикрыл за собой створки и, толкая перед собой тачку, побежал к дому. Все жильцы дома собрались в их комнате, и, когда Сэмюэль появился в дверях, им показалось, что вошло ожившее привидение.

— Они тебя отпустили!

— Н-не понимаю, — заикаясь, сказал отец. — Мы думали, ты…

Сэмюэль быстро рассказал им, что произошло, и выражение тревоги на их лицах сменилось выражением ужаса.

— Господи! — простонал отец Сэмюэля. — Они нас всех теперь перевешают!

— Не перевешают, если сделаете, что скажу, — заверил их Сэмюэль.

В нескольких словах он объяснил, что имел в виду.

Через пятнадцать минут Сэмюэль, его отец и еще двое из соседей уже подходили к воротам гетто.

— А если вернется второй стражник? — прошептал отец Сэмюэля.

— Придется рискнуть, — сказал Сэмюэль. — Если он там, я все возьму на себя.

Распахнув ворота, он выскочил наружу, ожидая, что в любой момент из темноты может появиться второй стражник и наброситься на него. Он вставил ключ в замок и повернул его. Теперь ворота были заперты снаружи. Привязав к себе ключ, Сэмюэль подошел к стене слева от ворот. Через несколько секунд по стене, как змея, скользнула толстая веревка. Сэмюэль ухватился за нее, а отец и двое соседей, потянув за нее с другой стороны, стали поднимать его вверх. Добравшись до верха, Сэмюэль сделал на веревке петлю, зацепил ее за неровный выступ и быстро спустился вниз. Резким взмахом высвободил веревку.

— О Господи, — пробормотал отец. — А что нам делать на восходе солнца?

Сэмюэль взглянул на него и сказал:

— На восходе солнца мы станем колотить в ворота, требуя, чтобы нас выпустили.

* * *

На рассвете гетто кишело полицейскими и солдатами. Пришлось искать запасной ключ, чтобы открыть ворота торговцам, колотившим в них и требовавшим, чтобы их выпустили из гетто. Павел, второй стражник, признался, что ночью покинул свой пост и ушел ночевать в Краков, за что немедленно был взят под стражу. Но тайна исчезновения Арама так и осталась нераскрытой. Случившееся неминуемо должно было бы привести к погрому. Но полицию смущало, что ворота были заперты снаружи. Ведь если евреи все время находились внутри, они ничего не смогли бы сделать со стражником. В конце концов полиция решила, что Арам просто сбежал с одной из своих многочисленных пассий. А ключ скорее всего где-нибудь выбросил. Поиски ключа, однако, не увенчались успехом, что вполне естественно, так как он был глубоко зарыт в землю в подвале дома Сэмюэля.

В полном изнеможении от пережитого Сэмюэль повалился на кровать и тотчас уснул. Проснулся он оттого, что кто-то сильно тряс его за плечо и истошно орал ему прямо в ухо. Первой его мыслью было: они нашли тело Арама и пришли меня арестовать!

Открыл глаза. Перед ним стоял Исаак и истошно вопил:

— Все прошло! Кашель прекратился! Свершилось чудо! Идем ко мне.

Отец Исаака сидел в кровати. Лихорадка чудесным образом исчезла, и сам собой прекратился кашель.

Когда Сэмюэль подошел к постели больного, старик вдруг сказал:

— Я бы сейчас не отказался от куриного бульона.

И Сэмюэль заплакал.

В один и тот же день он убил одного и вернул к жизни другого человека.

Новость об исцелении отца Исаака мгновенно облетела гетто. Родственники умирающих людей осаждали дом Роффов, умоляя Сэмюэля дать им хоть капельку своей волшебной сыворотки. Он едва успевал удовлетворять их просьбы. В один из дней Сэмюэль пошел к доктору Уалу, уже прослышавшему о сыворотке. Но доктор был настроен скептически.

— Я должен видеть это своими глазами, — заявил он. — Сделай несколько доз и впрысни одному из моих пациентов.

Можно было выбрать кого угодно. И доктор указал на самого, как ему казалось, безнадежного. По прошествии двадцати четырех часов больной заметно пошел на поправку.

Уал отправился на конюшню, откуда сутками, готовя сыворотку, не вылезал Сэмюэль, и сказал:

— Сыворотка действует. Ты своего добился. Чего хочешь в приданое?

Сэмюэль поднял на него воспаленные от бессонницы глаза и сказал:

— Еще одну лошадь.

* * *

Тот, 1868 год положил начало «Роффу и сыновьям».

Когда Сэмюэль женился на Терении, то в приданое получил шесть лошадей и прекрасно оборудованную лабораторию для своих опытов. Сэмюэль не делал секрета из своих экспериментов. Лекарства он добывал из трав, и вскоре в маленькую лабораторию потянулись соседи, чтобы купить у него настойки от своих болезней. И все получали, что кому было нужно. Имя Сэмюэля становилось все более известным. Тем, кто не мог платить, Сэмюэль говорил:

— Бери и о деньгах не беспокойся.

А Терении объяснял это так:

— Лекарства создают, чтобы лечить, а не обогащаться.

Дело его расширялось, и вскоре он уже говорил Терении:

— Пора открывать свою аптеку, будем продавать готовые мази, порошки и другие лекарства, а не только готовить их по рецептам.

Идее создания собственной аптеки повезло с самого начала. Богачи, ранее отказывавшие ему в помощи, теперь готовы были вложить в его дело любые деньги.

— Станем партнерами, — говорили они. — Откроем целую сеть аптечных магазинов.

Сэмюэль обсудил их предложение с Теренией.

— Боюсь и не доверяю партнерам. Это наше дело. Мне не хотелось бы, чтобы чужие люди владели хоть частицей того, что по праву принадлежит мне.

Терения полностью с ним согласилась.

Чем шире становилось дело, чем больше появлялось новых аптек, тем чаще предлагались ему деньги, и немалые. Сэмюэль упорно отказывался от партнерства.

Когда тесть спросил его, почему он это делает, Сэмюэль ответил:

— Не следует пускать сытую лису в курятник. Настанет день, когда она проголодается.

Росло благосостояние Сэмюэля, росла и его семья. Терения родила ему пятерых сыновей: Авраама, Джозефа, Яна, Антона и Питера — и с рождением каждого сына Сэмюэль открывал новый аптечный магазин, всякий раз больше предыдущего. В самом начале Сэмюэль нанял себе одного помощника, затем двоих, а вскоре у него служило уже более двадцати человек.

Однажды к Сэмюэлю явился представитель официальной власти.

— Выходит постановление, снимающее некоторые ограничения с евреев, — заявил он. — Нам бы хотелось, чтобы вы открыли аптечный магазин в Кракове.

Что Сэмюэль и не преминул сделать. Три года спустя он уже выстроил себе собственное помещение для магазина в центре Кракова, а для Терении купил в городе прекрасный дом. Мечта Сэмюэля осуществилась — он вырвался из краковского гетто.

Но замыслы его простирались значительно дальше Кракова.

По мере того как подрастали сыновья, Сэмюэль нанимал им учителей, обучавших их разным иностранным языкам.

— Он с ума сошел, — возмущалась теща Сэмюэля. — Мы стали посмешищем для всех наших соседей, обучая Авраама и Яна английскому, Джозефа немецкому, Антона французскому, а Питера итальянскому. С кем они будут разговаривать? Здесь же никто не знает этих варварских языков. Мальчики даже между собой общаться не смогут.

Сэмюэль только улыбался и говорил в ответ:

— Это — часть их образования.

Он знал, с кем будут разговаривать его сыновья.

Ко времени, когда каждому из мальчиков исполнялось пятнадцать лет, они вместе с отцом побывали в различных странах. Во время таких поездок Сэмюэль готовил себе плацдарм для будущих завоеваний. Когда Аврааму исполнился двадцать один год, Сэмюэль собрал всю семью и объявил:

— Авраам будет жить в Америке.

— В Америке! — завопила мать Терении. — Этой стране дикарей! Я не пущу туда своего внука. Он будет там, где ему не грозит никакая опасность.

Не грозит никакая опасность! Сэмюэль вспомнил погромы в гетто, смерть матери, Арама.

— Он едет за границу, — объявил Сэмюэль и, повернувшись к Аврааму, добавил: — Откроешь магазин в Нью-Йорке и возглавишь там наше дело.

— Да, отец, — гордо ответил Авраам.

Сэмюэль повернулся к Джозефу:

— Когда тебе исполнится двадцать один год, ты поедешь в Берлин.

Джозеф согласно кивнул.

— А я поеду во Францию. Надеюсь, в Париж, — сказал Антон.

— Рот там особенно не разевай, — буркнул Сэмюэль. — Некоторые из тамошних гоек очень красивые. — Затем повернулся к Яну: — Ты поедешь в Англию.

Питер, самый юный, нетерпеливо подхватил:

— А я поеду в Италию, правда, папа? Когда мне отправляться?

Сэмюэль засмеялся и сказал:

— Только не сегодня. Подожди. Исполнится двадцать один год, поедешь.

Так оно и вышло. С каждым из них Сэмюэль съездил лично и помог открыть фабрики и подобрать людей на руководящие должности. В течение семи лет Роффы открыли дело в пяти странах. Становление династии завершилось. Сэмюэль нанял адвоката, с помощью которого специально оговорил, что любая компания в той или иной стране, будучи юридически самостоятельным субъектом, тем не менее несет ответственность перед всеми аналогичными родственными компаниями.

— Никаких пришельцев извне, — вдалбливал Сэмюэль адвокату. — Акции должны всегда оставаться в пределах семьи.

— Они и останутся в ней, — заверил его адвокат. — Но, Сэмюэль, если вашим сыновьям не будет позволено продавать акции самостоятельно, на что же они будут жить? Вы же не хотите, чтобы они нищенствовали?

Сэмюэль утвердительно кивнул головой.

— У каждого из них будет прекрасный дом, большая зарплата и открытые счета на официальные нужды. Остальное должно идти в дело. Если возникнет желание продать акции, решение по этому вопросу должно быть единогласным. Контрольный пакет акций будет принадлежать моему старшему сыну и его наследникам. Мы развернемся шире, чем Ротшильды.

Пророчество Сэмюэля сбылось. Дело ширилось и процветало. И хотя сыновья были разбросаны по белу свету, Сэмюэль и Терения делали все возможное, чтобы они остались братьями не только по крови. На праздники и дни рождения сыновья всегда приезжали домой. Но у этих визитов был и другой, тайный смысл. Братья запирались с отцом и обсуждали дела фирмы. Они создали разветвленную систему экономического шпионажа. Стоило одному из них узнать о каком-либо новом лекарстве, как он немедленно посылал курьеров к братьям, и те тотчас налаживали производство этого препарата. Таким образом, фирма всегда оказывалась впереди всех своих конкурентов.

* * *

На рубеже столетия все уже переженились и подарили Сэмюэлю внуков. Авраам уехал в Америку в 1891 году, когда ему исполнился двадцать один год. Семь лет спустя он женился на американской девушке, и в 1905 году она родила сына, первого внука Сэмюэля, Вудро, от которого произошел Сэм. Джозеф женился на немецкой девушке, и она родила ему сына и дочку. У сына, в свою очередь, родилась девочка, названная Анной. Анна вышла замуж за немца, Вальтера Гасснера. Во Франции Антон женился на француженке, которая родила ему двоих сыновей. Один сын покончил жизнь самоубийством. Другой женился и произвел на свет дочь, Элену. Она несколько раз выходила замуж, но детей у нее не было. Ян в Лондоне женился на англичанке. Их единственная дочь вышла замуж за баронета Николза и произвела на свет сына, которого при рождении нарекли Алеком. В Риме Питер женился на итальянке. У них родились сын и дочь. Когда их сын, в свою очередь, женился, его жена подарила ему дочь, Симонетту, которая влюбилась и вышла замуж за молодого архитектора Иво Палацци.

Таковы были ветви потомства Сэмюэля и Терении.

Сэмюэль дожил до того времени, когда новые веяния изменили жизнь на планете. Маркони изобрел свой беспроволочный телеграф, братья Райт впервые поднялись в воздух с Китти Хоук на своем аэроплане. Дело Дрейфуса стало новостью номер один во всех газетах мира, а адмирал Пири достиг Северного полюса. Началось массовое производство «Модели Т» Форда; мир осветился электрическими лампочками, и повсюду зазвонили телефоны. В медицине были выявлены и укрощены микробы туберкулеза, тифа и малярии.

«Рофф и сыновья» менее чем за полвека своего существования превратились в гигантскую многонациональную корпорацию, расползшуюся по всему миру.

Сэмюэль со своей клячей-заморышем Лоттой стал создателем династии.

Когда Элизабет в пятый раз прочла Книгу, она незаметно возвратила ее на прежнее место, под стекло. Книга сделала свое дело. Элизабет почувствовала себя частицей прошлого, а прошлое — частицей себя.

Впервые в жизни она поняла, кто она и откуда берет свое начало.

Глава 12

Риса Уильямза Элизабет впервые увидела в день своего пятнадцатилетия, когда шел второй семестр ее первого года пребывания в школе. Он привез ей подарок от отца ко дню рождения.

— Он сам хотел приехать, — пояснил Рис, — но не смог вырваться.

Элизабет попыталась скрыть свое разочарование, и это не ускользнуло от Риса. Что-то отчаянно отрешенное в ее облике, незащищенность и очевидная уязвимость ее юной души тронули его. Повинуясь этому чувству, он вдруг сказал:

— А почему бы нам с вами не отпраздновать день рождения в ресторане?

Это было самое худшее из того, что он мог предложить, подумала Элизабет. Мысленно она представила себе, как они входят в ресторан: он — невероятно красивый и элегантный, она — рыхлая, уродливая, с кривыми зубами, стянутыми пластинами.

— Нет, спасибо, — сухо сказала Элизабет, — у меня… мне уроки еще надо выучить.

Но от Риса Уильямза не так-то легко было отделаться, он не принимал никаких «но». В памяти его еще были свежи воспоминания о череде собственных одиноких дней рождения. Он обратился с просьбой к директрисе позволить ему повести Элизабет в ресторан. Они сели в машину Риса и покатили в аэропорт.

— Но в «Невшатель» в другую сторону, — сказала Элизабет.

Рис невинно поглядел на нее и проговорил:

— А кто сказал, что мы едем в «Невшатель»?

— А куда же?

— В «Максим». Это единственное достойное место, где можно отметить пятнадцатилетие.

Реактивный авиалайнер компании доставил их в Париж.

Обед был роскошным.

Начался он со страсбургского пирога с трюфелями, за которым последовали суп из омаров и хрустящая утка с апельсинами в сопровождении особого салата, приготовляемого только в «Максиме», а завершился шампанским и праздничным тортом со свечами. После обеда Рис повез Элизабет на Елисейские поля, и поздно ночью они вернулись в Швейцарию.

Это был самый прекрасный вечер в жизни Элизабет. Непостижимым образом в компании Риса она почувствовала себя интересной собеседницей и красавицей, и это было восхитительно. Когда Рис подвез ее к школе, она сказала:

— Не знаю, как мне благодарить вас. Я… Это был самый лучший день в моей жизни.

— Не меня надо благодарить, а отца, — усмехнулся Рис. — Это он все придумал.

Но Элизабет знала, что это было неправдой.

Про себя она решила, что Рис самый лучший из людей, которых она когда-либо встречала в своей жизни. И несомненно, самый красивый. Ночью, лежа в постели, она непрерывно думала о нем. Затем встала и подошла к небольшому рабочему столу у окна. Взяла листок бумаги, ручку и написала: «Миссис Рис Уильямз».

И долгое время неотрывно смотрела на эти слова.

* * *

Рис опоздал на свидание с очаровательной французской актрисой ровно на двадцать четыре часа, но его это мало беспокоило. Вечер, проведенный с Элизабет в «Максиме», показался ему намного привлекательнее. Настанет день, когда с ней, ой как еще серьезно, придется считаться!

* * *

Элизабет так до конца и не поняла, кто был более ответствен за те изменения, которые начали происходить с ней, — Сэмюэль или Рис Уильямз, но она стала по-новому относиться к себе. У нее разом отпало желание переедать, и она значительно похудела. Неожиданно появился интерес к спорту и занятиям в школе. Она даже сделала попытку сойтись со своими одноклассницами. Те обомлели от неожиданности. Они часто приглашали Элизабет на свои «пижамные тусовки», но она всегда отказывалась. В один из вечеров она неожиданно появилась на одной из таких вечеринок.

Тусовка проходила в комнате, где жили четыре девушки, и, когда туда нагрянула Элизабет, комната была до отказа набита гостями, одетыми либо в пижамы, либо в ночные рубашки. Одна из присутствовавших, удивленно взглянув на нее, сказала:

— Смотрите-ка, кто к нам пришел! А мы как раз поспорили, придешь ты в этот раз или, как обычно, будешь воротить нос.

— Я пришла.

Комнату наполнял едкий, сладковатый запах сигаретного дыма. Элизабет знала, что многие из девушек курили марихуану, но сама она ни разу ее не пробовала. Одна из хозяек комнаты, француженка по имени Рене Токар, подошла к Элизабет, держа в руке толстую короткую сигаретку коричневого цвета. Сделав глубокую затяжку, она протянула сигарету Элизабет.

— Куришь? — Это было скорее утверждение, чем вопрос.

— Естественно, — солгала Элизабет.

Взяла сигарету, немного помедлила, затем поднесла ее к губам и быстро втянула в себя дым. Через мгновение она почувствовала, что зеленеет, но заставила себя улыбнуться и через силу выдавила:

— Нормально!

Как только Рене отвернулась, Элизабет почти рухнула на кушетку. Сильно кружилась голова, но вскоре головокружение прошло. В виде эксперимента она сделала еще одну маленькую затяжку, и у нее снова слегка закружилась голова. Элизабет была наслышана о воздействии марихуаны на человека. Предполагалось, что наркотик снимает все внутренние запреты, как бы обнажает его внутреннее «я». Она сделала еще одну, более глубокую, чем предыдущая, затяжку и почувствовала, как мягкие волны подхватили ее и перенесли на другую планету. Она видела и слышала девушек, находившихся рядом с ней в комнате, но все они казались какими-то размытыми, а звуки приглушенными и доносившимися как бы издалека. Слишком ярко светили огни электрических ламп, и она закрыла глаза. Едва она сделала это, как тотчас почувствовала, что ее уносит куда-то в неведомые дали. Ей было легко и свободно. Она смотрела на себя как бы со стороны, видела, как медленно проплыла под ней крыша школы, как, поднимаясь все выше и выше над заснеженными Альпами, окунулась она в море пушистых белых облаков. Кто-то звал ее по имени, звал опять вернуться на землю. Неохотно Элизабет медленно открыла глаза и увидела прямо над собой склоненное озабоченное лицо Рене.

— Рофф, ты в порядке?

Элизабет медленно, умиротворенно улыбнулась и расслабленно шепнула:

— До чего же хорошо. — И, пребывая все в том же расслабленном состоянии полной эйфории, призналась: — Никогда еще не пробовала марихуаны.

Рене уставилась на нее:

— Марихуаны? Да это же обыкновенная сигарета.

* * *

На другом конце поселка Невшатель находилась школа для мальчиков, и подруги Элизабет частенько бегали туда на свидания. В комнатах только и было разговоров, что о мальчиках. Об их телах, размерах их пенисов, о том, что они позволяют делать с собой и что девочки позволяли делать с собой мальчикам. Иногда Элизабет казалось, что она попала в школу нимфоманок. Девушки буквально бредили сексом. Самой распространенной в школе была игра в frolage. Девушка, раздевшись догола, ложилась в постель на спину, а другая начинала медленно гладить ее руками в направлении от грудей вниз к бедрам. Расплачивались пирожными, покупавшимися тут же, в поселке. Десять минут frolage оценивались в одно пирожное. У многих девушек оргазм обычно наступал к концу десятой минуты. В тех случаях, когда этого не происходило, frolage длился до того момента, когда оргазм наконец наступал, а та, что проводила массаж, зарабатывала себе дополнительное пирожное.

Другому любимому сексуальному дивертисменту девушки предавались в ванне. Ванны в школе были старинные, огромных размеров, с гибкими ручными душами, которые легко снимались с крюков на стене. Девушки садились в ванну, включали воду на полный напор и, отрегулировав нужную температуру, совали головку душа промеж ног и медленно водили ею взад и вперед.

Элизабет не занималась ни тем, ни другим, но сексуальные позывы все больше и больше давали о себе знать. Именно в это время она сделала для себя потрясающее открытие.

Одной из учительниц Элизабет была небольшого роста, изящная женщина по имени Шанталь Аррио. Несмотря на то что ей было около тридцати, она выглядела совсем юной. Она была хорошенькой, а когда улыбалась, и вовсе становилась красавицей. Элизабет считала ее самой отзывчивой из всех учителей, с кем сталкивала ее судьба, и очень привязалась к ней. Когда ей бывало плохо, она всегда бежала к мадемуазель Аррио и плакалась ей в жилетку. Мадемуазель Аррио понимала ее с полуслова. Она мягко брала Элизабет за руку, нежно гладила ее, говорила ей ласковые слова и угощала чашкой горячего шоколада с тортом, отчего Элизабет всегда становилось хорошо и легко, и все тревоги сами собой улетучивались.

Мадемуазель Аррио обучала их французскому языку и вела дополнительный курс по умению модно и красиво одеваться, всегда подчеркивая важность правильного выбора стиля одежды, гармоничного сочетания цветов и наличия соответствующих принадлежностей туалета.

— Помните, девочки, — говорила она, — самая красивая одежда в мире без соответствующих аксессуаров будет простой тряпкой.

«Аксессуары» было любимым словечком мадемуазель Аррио. Лежа в теплой ванне, Элизабет ловила себя на мысли, что часто думает о мадемуазель Аррио, вспоминая ее ласковый взгляд и то, как во время разговора она мягко и нежно поглаживает ей руку.

Сидя на уроках по другим предметам, она вдруг ни с того ни с сего вспоминала, как, утешая ее, мадемуазель Аррио обвивала ее шею руками, прижимала ее к себе, затем касалась руками ее груди. Сначала Элизабет думала, что эти касания случайны, но всякий раз после этого мадемуазель Аррио мягко смотрела на нее влажными глазами, в которых застыл немой вопрос, требовавший ответа. Мысленно Элизабет пыталась представить себе мадемуазель Аррио, ее мягко выступающие груди, длинные стройные ноги, и ей страстно хотелось увидеть свою учительницу обнаженной в постели. Вот тогда и пришла к Элизабет поразившая ее как громом догадка.

Она, Элизабет, лесбиянка.

Ее не интересовали мальчики, потому что ее интересовали девочки. Но не глупышки-одноклассницы, а некто явно постарше, более чувственный, более отзывчивый и сострадательный, как, например, мадемуазель Аррио. Элизабет видела себя с ней в постели, видела, как они обнимают и ласкают друг друга.

Элизабет много читала и слышала о том, как трудно быть лесбиянкой. Общество смотрело на них с укоризной. Считалось, что лесбиянство — это преступление против естественного хода вещей. Но что же противоестественного, задумывалась Элизабет, в любви к ближнему? Разве так важно, мужчина он или женщина? Чем же гетеросексуальный брак не по любви лучше гомосексуального единения двух любящих сердец?

Элизабет понимала, что отец, узнав о ней правду, придет в ужас. Ну что же, это его проблема! Теперь ей придется по-новому думать о своем будущем. Она не сможет вести так называемый нормальный образ жизни, когда женщина обзаводится семьей: мужем и детьми. Теперь она вне закона, бунтарь, живущий вне общества, противостоящий ему. Вместе с мадемуазель Аррио — Шанталь! — они снимут себе где-нибудь маленькую квартирку или домик. Элизабет выкрасит их дом в нежные, пастельные тона и снабдит его соответствующими принадлежностями: элегантной французской мебелью, повесит на стены чудесные картины. В этом ей поможет отец — нет, помощи от него, видимо, ждать не стоит. Скорее всего он вообще перестанет с ней общаться.

Элизабет позаботится и о своем гардеробе. Хоть она и лесбиянка, но одеваться она будет по-своему. Никаких тебе твидовых брюк и шорт, никаких купленных в розницу костюмов и вульгарных шляп мужского покроя. Эти аксессуары, словно колокольчик прокаженного, с головой выдают эмоционально ущербных женщин. Нет, она будет выглядеть счастливой, полноценной женщиной.

Элизабет решила, что выучится кулинарному искусству, чтобы готовить мадемуазель Аррио — Шанталь! — ее любимые кушанья. Ей представлялось, как они вдвоем сидят за столом, украшенным свечами, в маленькой квартире или домике и едят приготовленный Элизабет обед. Начнут они с фруктового сока, за которым последует восхитительный салат, затем устрицы или омар, а на десерт либо «Шатобриан», либо великолепное мягкое мороженое. После обеда они сядут прямо на пол у пылающего камина и будут смотреть, как снаружи падает снег. Снег. Так это будет зимой! Элизабет спешно меняет меню. Вместо охлажденного сока она приготовит питательный луковый суп или омлет из яиц и плавленого сыра. На десерт она подаст суфле. Надо будет проследить, чтобы оно не опало до того, как его подадут на стол. Тогда они сядут на пол у пылающего камина и будут читать друг другу стихи Т. С. Эллиота или, возможно, В.Дж. Раджадона.

Время — враг любви,

Вор, похищающий

Наши золотые мгновения.

Никогда не пойму,

Почему влюбленные

Исчисляют свое счастье

Днями, ночами, месяцами.

Ведь любовь измеряется

Нашими ликованиями, вздохами и слезами.

О да, Элизабет видела, как бесконечной чередой убегают вперед месяцы и годы, как тает время в золотистом, теплом пламени. И засыпала.

* * *

Элизабет ждала этого, но когда это произошло, оно тем не менее застало ее врасплох. Однажды ночью она проснулась оттого, что кто-то осторожно вошел в ее комнату и тихо прикрыл за собой дверь. Элизабет в ужасе открыла глаза. Она увидела скользящую по полу тень, и, когда на секунду лунный свет выхватил из мрака лицо мадемуазель Аррио — Шанталь! — сердце Элизабет бешено заколотилось.

— Элизабет, — прошептала Шанталь.

И сбросила с себя ночную рубашку, под которой ничего не было. У Элизабет пересохло во рту. Она так часто думала об этом мгновении, но вот оно настало, а она ничего, кроме панического страха, не чувствует. Правда, она к тому же еще и не знала, что должна делать. Ей не хотелось выглядеть дурочкой и неумехой перед женщиной, которую она боготворила.

— Смотри на меня, — сдавленным голосом хрипло скомандовала Шанталь.

Элизабет посмотрела. Глаза ее быстро обежали стоявшую перед ней обнаженную женщину. Во плоти Шанталь Аррио оказалась совсем не такой, какой ее себе представляла Элизабет. Груди ее были похожи на два сморщенных яблока и немного провисали. Впереди выступало небольшое брюшко, а задница — у Элизабет не нашлось другого выражения — висела как куль.

Но все это было не важно. Главное было внутри, душа любимой женщины, ее смелость и стремление быть отличной от других, бросать вызов всему миру и непреодолимое желание разделить с Элизабет свою жизнь.

— Подвинься, mon petit ange, — зашептала мадемуазель Аррио.

Элизабет послушно отодвинулась, и учительница быстро юркнула в постель. От ее тела шел сильный терпкий запах. Она обвила руками Элизабет и прошептала:

— О, cherie, я так мечтала об этом миге.

Она со стоном поцеловала Элизабет прямо в губы, раздвинула их своим языком и протолкнула его ей в рот. Более мерзкого ощущения Элизабет в жизни не испытывала. Оцепенев, она осталась неподвижной. Пальцы Шанталь — мадемуазель Аррио — ощупывали ее тело, стискивали ее груди, медленно двигаясь вдоль ее живота к бедрам. А слюнявые, как у животного, губы не отпускали губ Элизабет.

Вот он, вот он, этот волшебный миг счастья. Слившись воедино, ты да я, мы станем Вселенной, и звезды и небеса будут двигаться с нами в такт.

Руки Аррио скользнули вниз, лаская бедра Элизабет, стараясь раздвинуть ей ноги. Элизабет тщетно пыталась воскресить в памяти мечты об обедах при свечах, суфле, о вечерах перед камином и всех тех годах, которые они проведут вместе. Бесполезно. Разум и плоть ее взбунтовались, ей казалось, что кто-то насильно пытается овладеть ее телом.

Мадемуазель Аррио простонала:

— О, cherie, я хочу тебя.

Единственное, что мгновенно пришло в голову Элизабет в качестве ответа, было:

— Но у одной из нас явно отсутствуют соответствующие аксессуары.

И она начала одновременно истерически смеяться и плакать, оплакивая прелестные видения при свечах и смеясь оттого, что была свободным, здоровым, нормальным человеком, глубоко в этот миг осознавшим это.

На следующий день Элизабет начала экспериментировать с напором воды в душе.

Глава 13

На пасхальные каникулы во время последнего года обучения в школе, когда Элизабет исполнилось восемнадцать лет, она на десять дней приехала на виллу на Сардинию. Она научилась управлять машиной и теперь могла в свое удовольствие сама ездить, куда ей вздумается. Она надолго уезжала с виллы, колесила вдоль побережья, заглядывая по пути в маленькие рыбачьи селения. На вилле она много плавала и загорала под знойным средиземноморским солнцем, а когда по ночам дули ветры, лежала в постели и слушала завывание поющих скал. Она посетила карнавал в Темпио, куда собрались одетые в национальные костюмы почти все жители окрестных селений. Скрытые масками домино, девушки сами приглашали юношей на танцы, и все были вольны делать то, что в другое время никогда бы себе не позволили. Юноша мог думать, что переспал с какой-то определенной девушкой, но утром он уже не был так в этом уверен. Кажется, размышляла Элизабет, что все они исполняют функции статистов в пьесе «Гвардеец».

Она ездила в Пунта-Мурро и наблюдала, как сарды жарят на кострах мясо молодых барашков. Островитяне угощали ее seada, козьим сыром, покрытым тестом и облитым горячим медом. Она пила восхитительное selememont, местное белое вино, которого нигде в мире нельзя было купить, так как оно слишком быстро портилось и потому никуда с острова не вывозилось.

Ее любимым притоном в Порто-Черво была таверна «Красный лев», крохотный кабачок в полуподвале, где стояло всего десять столиков и небольшой старинный бар в углу.

Элизабет окрестила эти каникулы Временем мальчиков. Все они были богатыми наследниками, толпы их осаждали Элизабет, приглашая ее на бесконечные пикники с купанием в море и лихими поездками на автомобилях. Это был первый раунд «боя со спарринг-партнером».

— Любой из них вполне годится на роль мужа, — заверял ее отец.

Элизабет все они казались круглыми болванами. Они слишком много пили, слишком много болтали, и каждый норовил облапать ее. Она была уверена, что они добивались не ее как умного, образованного и достойного человека, а ее имени, имени наследницы династии Роффов. Ей и в голову не приходило, что она могла нравиться, что стала красавицей, легче было верить прошлому, а не реальному отражению в зеркале.

Мальчики накачивали ее вином и пытались затащить в постель. Они чувствовали, что она еще девственница, и, сообразно непостижимой мужской логике, думали, что стоит им лишить ее невинности, как она тотчас по уши влюбится в них и станет их рабыней по гроб жизни. В этом они были на удивление настойчивы. Куда бы они ни затаскивали Элизабет, всякий вечер кончался одинаково:

— Я тебя хочу!

И всякий раз она мягко отказывала.

Они не понимали, в чем дело. Зная, что она красива, они, сообразно той же мужской логике, наивно полагали, что она должна быть глупа. Им и в голову не приходило, что она была умнее их. Где ж это видано, чтобы девица была одновременно и красива, и умна?

Итак, Элизабет гуляла с мальчиками, чтобы не перечить отцу, но все они были ей скучны.

Как-то на виллу приехал Рис Уильямз, и Элизабет саму удивило, как она обрадовалась его приезду. Он даже стал еще более красивым с того времени, как она впервые увидела его.

Рис, казалось, тоже был рад ее видеть.

— Что произошло с вами? — спросил он.

— В каком смысле?

— Вы в зеркало смотрелись сегодня?

Она зарделась.

— Нет.

Он обернулся к Сэму:

— Либо молодые люди тупы, глухи и слепы, либо скоро Лиз нас покинет.

Нас! Элизабет было приятно, что он сказал «нас». Она старалась по возможности не отходить от обоих мужчин, подавая им напитки, выполняя их мелкие поручения, радуясь тому, что видит Риса. Сама оставаясь незаметной, она с восхищением прислушивалась к их деловым разговорам: о слиянии компании, о новых заводах, о лекарствах, которые успешно шли на рынке, и о тех, что не котировались на нем, о причинах такого рода неудач. Говорили они и о своих конкурентах, планировали стратегию поведения и контрмеры, которые необходимо предпринять, чтобы блокировать их решения. В ушах Элизабет все это звучало прелестной музыкой.

Однажды, когда Сэм работал в своем башенном кабинете, Рис пригласил Элизабет на ленч. Она предложила поехать в «Красный лев» и с интересом наблюдала, как Рис с местными мужчинами играл там в дартс. Ее поражало, как запросто он держался с ними. Он везде был на своем месте. Однажды она услышала одну испанскую поговорку, смысла которой не могла постигнуть до тех пор, пока не увидела играющего в дартс Риса: этот человек вольготно чувствует себя в своей собственной шкуре.

Они сидели за небольшим угловым столиком, накрытым красно-белой скатертью, на которой стояли картофельная запеканка с мясом и эль, и разговаривали.

Рис попросил ее подробнее рассказать о школе.

— В общем, там не так уж и плохо, — призналась Элизабет. — Во всяком случае, я поняла, как мало знаю.

Рис улыбнулся:

— На такое признание решаются очень немногие. Вы оканчиваете школу в июне, да?

Элизабет удивилась, откуда ему это было известно.

— Да.

— А чем хотели бы заняться потом?

Она и сама неоднократно задавала себе этот вопрос.

— Честно говоря, не знаю.

— Может, собираетесь выйти замуж?

На какое-то мгновение у нее замерло сердце. Но она тут же сообразила, что ничего личного в этом вопросе не было.

— Не за кого.

На ум пришло воспоминание о мадемуазель Аррио, прелестных обедах перед пылающим камином, снеге, падающем за окнами, и она невольно рассмеялась.

— Секрет?

— Секрет.

Ах, как ей хотелось поведать ему этот секрет, но она ведь почти ничего не знала о нем. Скорее всего не почти, поправила себя Элизабет, а вообще ничего не знала о нем. Он был очаровательным незнакомцем, однажды пожалевшим ее и из жалости пригласившим отпраздновать день ее рождения в роскошном парижском ресторане. Она знала, что он был незаменимым в делах фирмы и что отец во многом полагался на него. Но она ничего не знала о его личной жизни и что он вообще был за человек. Наблюдая за ним, Элизабет чувствовала, что большая его часть была совершенно скрыта от глаз любопытных, что внешне проявляемые им чувства скорее призваны успешно маскировать то, что он действительно переживал, и она задавала себе вопрос: а кто вообще что-нибудь знал о нем?

* * *

Рис Уильямз оказался косвенно замешанным в том, как Элизабет лишилась невинности.

Мысль о том, что пора обзавестись мужчиной, все более привлекала Элизабет. Частично это шло от полового влечения, которое волнами накатывало на нее столь внезапно и охватывало столь сильно, что причиняло почти физическую боль. Но было в желании и огромное любопытство, желание знать, что это за ощущение. Естественно, она не могла переспать с первым попавшимся мужчиной. Он должен быть особенным, таким, кого она очень высоко ценит и кто, естественно, высоко ценит ее. В одну из суббот отец устроил на вилле большой прием.

— Надень все самое лучшее, — сказал Рис Элизабет. — Я хочу похвастать тобой перед всеми.

Элизабет затрепетала, подумав, что на приеме будет его дамой. Но Рис приехал в сопровождении итальянской княгини, красивой статной блондинки. В гневе и чувствуя себя обманутой, Элизабет оказалась в постели с пьяным бородатым русским художником по фамилии Васильев.

Их короткий роман завершился полным фиаско. Элизабет так нервничала, а Васильев был настолько пьян, что Элизабет так и не поняла, где были начало, середина и конец полового акта. В качестве нежного вступительного аккорда Васильев быстро стянул с себя штаны и плюхнулся на кровать. Элизабет готова была немедленно дать деру, но желание отомстить Рису за его предательство удержало ее на месте. Она разделась и юркнула в постель. Тут же, без всякого предупреждения, Васильев овладел ею. Это было необычное ощущение. Оно не было неприятным, но и земля явно не застыла на своей орбите. Тело Васильева вдруг напряглось и, вздрогнув, обмякло. Секунду спустя он уже сладко похрапывал во сне. Элизабет лежала рядом, ничего, кроме отвращения, не испытывая. Трудно было поверить, что это и есть то, о чем ученые пишут книги и что воспевают поэты. Она подумала о Рисе, и ей захотелось плакать. Наспех одевшись, она ушла к себе. Когда на другое утро художник позвонил ей по телефону, Элизабет попросила экономку сказать, что ее нет дома. На следующий день Элизабет уехала назад в школу.

Летела она на борту авиалайнера фирмы вместе с отцом и Рисом. Самолет, предназначенный для перевозки ста пассажиров, был переоборудован в роскошную летающую гостиницу. В хвосте находились два просторных, изящно оформленных спальных отделения с отдельными ванными комнатами и удобный рабочий кабинет, в средней части корабля — гостиная, сплошь увешанная картинами, и прекрасно оборудованная кухня — впереди, рядом с кабиной пилотов. Элизабет про себя называла этот авиалайнер волшебным ковром-самолетом.

Мужчины почти всю дорогу говорили о делах. Когда Рис немного освободился, они с Элизабет сыграли партию в шахматы. Партия закончилась вничью, и, когда Рис сказал: «Я поражен», она зарделась от удовольствия.

Быстро пролетели последние месяцы школьной жизни. Пора было подумать о будущем. На память пришел вопрос, заданный Рисом: «А чем хотели бы заняться потом?» Она и сейчас не смогла бы на него ответить. Под влиянием старого Сэмюэля Элизабет новыми глазами стала смотреть на дело своей семьи, и ей ужасно хотелось принять в нем посильное участие. Но какое именно? Может быть, начать с помощи отцу? Она помнила легенды о своей матери, которая слыла великолепной хозяйкой, и в этом качестве была незаменимой помощницей для Сэма.

Теперь она займет ее место.

И это будет началом.

Глава 14

Свободной рукой шведский посол поглаживал зад Элизабет, но она, плавно кружась с ним в вальсе, старалась не замечать этого, ее глаза оценивающе оглядели элегантно одетых гостей, оркестр, слуг в ливреях, буфет, ломившийся от разнообразных экзотических блюд и тонких вин, и она мысленно похвалила себя: «Вечер удался на славу!»

Прием проходил в бальном зале их поместья на Лонг-Айленде. На прием было приглашено двести особо важных для «Роффа и сыновей» персон. Неожиданно Элизабет почувствовала, что посол очень сильно начинает прижиматься, пытаясь возбудить ее. Языком он легонько прикоснулся к ее уху и прошептал:

— Вы прекрасно танцуете.

— Вы тоже, — улыбаясь, сказала Элизабет и, неожиданно сбившись с такта, оступилась и острым каблуком бальной туфли, как бы нечаянно, сильно наступила ему на ногу. — Ради Бога, простите, ваше превосходительство! — с деланным раскаянием воскликнула Элизабет. — Позвольте, я принесу вам чего-нибудь выпить.

И она оставила его, легко скользя меж танцующих пар, направляясь к бару, по пути проверяя, все ли на месте и все ли довольны.

Поскольку отец во всем требовал совершенства, Элизабет, будучи к этому времени хозяйкой уже свыше ста его официальных приемов и встреч, никогда, даже на минуту, не позволяла себе расслабиться. Каждая встреча была событием, премьерой с десятками непредсказуемых мелочей, любая из которых могла преподнести неприятный сюрприз. Но никогда она не была так счастлива. Сбылась мечта ее юности стать близким другом отца, стать полезной ему, сознавать, что он нуждается в ней. Она примирилась с тем, что нужда эта была лишена личностного отношения, что ценилась не она сама, а то, какой вклад она вносила в дело развития фирмы. Ибо это был единственный критерий, по которому Сэм оценивал людей. Элизабет достойно заполнила брешь, зиявшую со времени смерти ее матери: она стала хозяйкой всех его официальных раутов. Но, будучи очень умным и наблюдательным человеком, она многому и научилась. А учиться было чему: вместе с отцом она бывала на деловых встречах в самолетах, гостиницах, заводах, посольствах и дворцах. Она видела, как отец умело распоряжается данной ему властью, как, ворочая миллиардами долларов, покупая или продавая, строя или разрушая, не упускает из виду никакой мелочи. «Рофф и сыновья» представлялись ей огромным рогом изобилия, и она видела, как мудро и щедро отец одаривает из него друзей и мастерски оберегает богатства концерна от врагов. Это был восхитительный мир интереснейших людей, и Сэм Рофф царил в нем на правах владыки.

Оглядывая зал, Элизабет заметила у бара Сэма, беседовавшего с Рисом, каким-то премьер-министром и сенатором из Калифорнии. Поймав взгляд Элизабет, отец поманил ее пальцем. Она пошла к нему, вспоминая на ходу, как все это начиналось.

После окончания школы она вернулась домой. Ей тогда исполнилось восемнадцать лет. В это время их домом была квартира на «Бикман-плейс» в Манхэттене. Вместе с отцом в квартире находился Рис. Она почему-то знала, что он там будет. В мыслях он всегда был с ней, и в моменты отчаяния и уныния она вызывала его образ из потаенных глубин памяти, и он согревал ее и скрашивал одиночество. Вначале это казалось невозможным. Пятнадцатилетняя девочка и двадцатипятилетний мужчина. Десять лет разницы растягивались в сотню лет. Но волшебным образом в восемнадцать эта математическая разница преобразилась и перестала служить препятствием. Словно она росла быстрее, чем старился Рис.

Когда она вошла в библиотеку, где они сидели и беседовали, мужчины встали. Отец рассеянно бросил:

— А, Элизабет. Только что прибыла?

— Да.

— Та-ак. Стало быть, окончила школу.

— Да, папа.

— Прекрасно.

Приветствие было закончено. Улыбаясь, навстречу ей шел Рис. Видно было, что он искренне рад видеть ее.

— Ты чудесно выглядишь, Лиз. Как прошла церемония? Сэм хотел сам туда поехать. Но не смог вырваться.

Он говорил то, что должен был сказать отец.

Элизабет злило, что она чувствует себя уязвленной. Это не потому, что отец не любил ее, говорила она себе, просто он был более предан тому миру, где ей не было места. Сына он бы позвал в этот мир, дочь же там ему была не нужна. Дочь не укладывалась в корпоративную схему.

— Простите, что отрываю вас от дела.

Она направилась к двери.

— Одну минуточку, — сказал Рис, затем обернулся к Сэму: — Лиз прибыла как раз вовремя. Кто же, если не она, поможет нам устроить прием в субботу?

Сэм внимательно посмотрел на Элизабет, как бы заново оценивая ее. Она была очень похожа на мать. Та же красота, та же естественность в движениях и облике. В глазах его мелькнула заинтересованность. Ему до этого и в голову не приходило, что его дочь может стать движимым имуществом «Роффа и сыновей».

— У тебя есть вечернее платье?

Элизабет удивленно взглянула на отца.

— Я…

— Не важно. Иди и купи. Сможешь организовать прием?

Элизабет взяла себя в руки.

Разве не для этого ее посылали в закрытую швейцарскую школу? Уж там постарались привить своим воспитанницам самые изысканные манеры.

— Смогу, конечно.

— Хорошо. Я пригласил несколько человек из Саудовской Аравии. Будет примерно… — Он взглянул на Риса.

Рис улыбнулся Элизабет и сказал:

— Человек сорок, плюс-минус несколько.

— Все будет в порядке, — самонадеянно заявила Элизабет.

Худшего провала еще никогда не было в ее жизни.

На первое Элизабет заказала шефу закуску из крабов, на второе cassoulets, поданное к столу с тщательно отобранными ею марочными винами. К ее несчастью, cassoulets включает в себя свинину, арабы же ее, равно как и всяких ракообразных, не едят. Воздерживаются они и от алкогольных напитков. Гости только смотрели на пищу, но не притрагивались к ней. Элизабет сидела во главе огромного стола на противоположном от своего отца конце ни жива ни мертва от смущения.

Положение спас Рис Уильямз. Он быстро встал, ненадолго скрылся в кабинете и куда-то позвонил. Затем вернулся в обеденный зал и, пока официанты убирали стол, занимал гостей забавными рассказами и побасенками.

Спустя, казалось, мгновение вдруг словно из ниоткуда возникли тележки с провизией, и на столе появились различные блюда. Кускус из крупы, приготовленный на пару мясного бульона, барашек en brochette, рис, горы цыплят табака, жареной рыбы, которых сменили сладости, сыр и свежие фрукты. Все были довольны, кроме Элизабет. Она до того расстроилась, что вообще не смогла притронуться к пище. Всякий раз, бросая взгляд в сторону Риса, она видела его заговорщически улыбающиеся глаза. Элизабет не могла себе объяснить, почему ее коробило от мысли, что Рис не только оказался свидетелем ее провала, но и что именно он выручил ее из беды. Когда прием наконец завершился и последние гости под утро разъехались по домам, Элизабет, Сэм и Рис оказались в гостиной. Рис разливал по бокалам бренди.

Набрав в грудь побольше воздуха, Элизабет повернулась к отцу:

— Мне ужасно стыдно за обед. Если бы не Рис…

— Думаю, что в следующий раз у тебя все будет о'кей, — невозмутимо сказал Сэм.

И оказался прав. С этого момента, когда Элизабет организовывала прием, независимо от количества приглашенных — четверых или четырех сотен, — она внимательно изучала их вкусы, что им нравилось или, наоборот, что не нравилось, что они ели и пили и чего не ели и не пили, как развлекались. На каждого приглашенного она заводила особую карточку. Гостям льстило, когда они замечали, что им предлагают любимый сорт бренди, вина или виски или угощают любимыми сигаретами.

С каждым из них Элизабет обсуждала именно те вопросы, которые их больше всего занимали.

Рис бывал на большинстве из этих приемов и всякий раз появлялся на них с новой красивой девушкой. Элизабет всех их ненавидела и пыталась им подражать. Если Рис приводил девушку, у которой волосы были заколоты сзади, Элизабет немедленно делала себе такую же прическу. Она пыталась вести себя так, как вели себя его избранницы, одеваться так, как одевались они. Но на Риса это, видимо, не производило никакого впечатления. Он, казалось, ничего этого не замечал.

Расстроенная, Элизабет решила быть самой собой.

В то утро, когда ей исполнился двадцать один год, отец сказал ей за завтраком:

— Закажи на вечер билеты в театр. После этого отужинаем в «Двадцать первом».

«Он помнит!» — подумала Элизабет, и сердце ее радостно забилось.

Но отец продолжал:

— Нас будет двенадцать человек. Будем работать над боливийскими контрактами.

Она не напомнила ему о дне рождения. Пришло, правда, несколько поздравительных телеграмм от бывших одноклассниц. И все. Ничего необычного, по крайней мере до шести часов вечера, не произошло, когда на ее имя вдруг прибыл огромный букет цветов. Элизабет была уверена, что это подарок отца. Но карточка гласила: «Прекрасной леди в прекрасный день». Внизу стояла подпись: «Рис».

В семь часов вечера, уходя в театр, отец заметил букет, сказал рассеянно:

— Что, поклонник объявился?

Элизабет подмывало сказать, что букет — подарок ко дню рождения, но что проку? Бессмысленно напоминать тому, кого любишь, что сегодня день твоего рождения.

Когда отец уехал, стало пусто и надо было как-то провести вечер. Двадцать первый год жизни всегда казался ей каким-то очень важным рубежом. Год совершеннолетия, обретения свободы, превращения в женщину. Вот он и настал, этот волшебный день, но она чувствовала себя так же, как год или два назад. Почему он не вспомнил? Интересно, вспомнил бы он, если бы она была сыном, а не дочерью?

Неслышно возник дворецкий, спросил, не подавать ли обед. Есть Элизабет не хотелось. Она чувствовала себя всеми покинутой и одинокой. Знала, что жалеет себя, но жалость простиралась дальше, чем сегодняшний неотпразднованный день рождения. В нем слились все одиноко проведенные дни рождения в прошлом, все страдания несчастного ребенка, выросшего без материнской и отцовской ласки, до которого никому нет дела. В десять часов вечера, когда она уже переоделась в ночную рубашку и сидела, не зажигая свет, в гостиной, чей-то голос сказал:

— С днем рождения!

Вспыхнул свет, на пороге стоял Рис. Он подошел к ней и сказал с укоризной:

— Так дело не пойдет. Разве так следует отмечать свое совершеннолетие или таких дней у тебя будет еще много?

— Я… я думала, ты с отцом в театре, — смущенно сказала Элизабет.

— Я и был там. Он сказал, что ты сидишь дома одна. Одевайся, мы едем ужинать.

Элизабет отрицательно покачала головой. Она не желала, чтобы до нее снисходили.

— Спасибо, Рис. Я не голодна.

— А я голоден, я есть один не могу. Даю тебе пять минут на одевание, или поедешь в чем одета.

В ресторане на Лонг-Айленде они заказали гамбургеры, острый красный перец, жареный лук по-французски и крепкое пиво и все время, пока ели, говорили, и этот ужин показался Элизабет в тысячу раз вкуснее и интереснее, чем тот их ужин в «Максиме». Рис уделил ей все свое внимание, и она поняла, почему он так нравился женщинам. Не только потому, что был дьявольски красив. А потому еще, что ему самому нравилось ухаживать за женщинами, он их искренне любил, и они платили ему той же монетой. С ним Элизабет чувствовала себя единственной женщиной, ради которой он готов был забыть все на свете. Оттого-то, думала Элизабет, женщины и сходят по нему с ума.

Рис немного рассказал ей о своем детстве в Уэльсе, и в его устах оно выглядело забавным, чудным и наполненным самыми невероятными приключениями.

— Я сбежал из дому, — рассказывал Рис, — потому что желал все увидеть, все испробовать. Я хотел быть всеми теми, с кем сталкивала меня судьба. Мне было слишком мало меня самого. Может, тебе это непонятно?

О, как ей это было близко и понятно!

— Я работал в парках и на пляжах, а однажды летом устроился катать туристов на кораклях по Розили, и…

— Стоп, стоп, стоп, — перебила его Элизабет. — Что такое Розиля и что такое коракль?

— Розили — это быстрая, бурная речушка с массой опасных порогов и стремнин. Коракли — это каноэ, сделанные из дощатых остовов, обитых водонепроницаемыми звериными шкурами, в Уэльсе ими пользовались еще до римских завоеваний. Ты бывала когда-нибудь в Уэльсе?

Она отрицательно покачала головой.

— Тебе там понравится.

Она в этом не сомневалась.

— В долине Ниты есть водопад, красивее которого в мире не найти. А какие прелестные уголки; Абериди и Кербуади, Порт-Клес, Килгетти и Ллангвм-Учаф. — Непонятные слова звучали как музыка. — Это дикая, непокоренная страна, полная волшебных неожиданностей.

— Но все же ты сбежал оттуда.

Рис улыбнулся и сказал:

— Меня толкала жажда. Я хотел владеть миром.

Но он не сказал ей, что жажда эта и поныне не была утолена.

* * *

В течение трех последующих лет Элизабет стала для отца просто незаменимой. В ее задачу входило делать его жизнь комфортабельной, чтобы он мог заниматься главным в ней — Делом. То, как она сможет справиться со своей задачей, полностью зависело от нее самой. Она сама увольняла и набирала слуг, готовила к его визиту и закрывала после его отъезда различные дома, которые ему были в тот или иной момент необходимы, организовывала и руководила всеми его официальными приемами.

Более того, она стала его глазами и ушами. После какой-либо деловой встречи Сэм обычно спрашивал мнение Элизабет о том или ином собеседнике или объяснял ей, почему во время встречи поступил так, а не иначе. На ее глазах он принимал решения, которые затрагивали жизни сотен людей и вовлекали в оборот сотни миллионов долларов. Она была свидетелем, как главы государств просили Сэма Роффа дать согласие на открытие у них одного из своих заводов или умоляли его в тех случаях, когда он хотел закрыть завод, не делать этого.

После одной из таких встреч Элизабет сказала:

— В это трудно поверить. Но у меня такое впечатление, что ты руководишь целым государством.

Отец рассмеялся и ответил:

— Прибыли «Роффа и сыновей» превышают доходы большинства стран мира.

Во время поездок с отцом она заново перезнакомилась со всеми членами семьи Роффов, своими кузинами и кузенами, их мужьями и женами.

В юности Элизабет виделась с ними во время праздников, когда они собирались в одном из домов отца или когда во время коротких школьных каникул она ездила в гости к кому-либо из них.

Самыми веселыми, общительными и дружелюбными были Симонетта и Иво Палацци. С Иво Элизабет всегда чувствовала себя особой женского пола. Иво заведовал итальянским филиалом «Роффа и сыновей», и делал это весьма успешно. Он легко сходился с людьми, и они любили иметь с ним дело. Элизабет запомнила слова своей одноклассницы, которая познакомилась с Иво:

— Знаешь, почему мне нравится Иво? Потому что он очаровашка.

Это было точно подмечено: очаровашка!

В Париже Элизабет встречалась с Эленой Рофф-Мартель и ее мужем Шарлем. Элизабет так и не смогла сблизиться с Эленой и всегда чувствовала себя немного натянуто в ее присутствии, хотя Элена неплохо относилась к ней. Стена холодной непроницаемости, окружавшая ее кузину, так и осталась неразрушенной. Шарль являлся главой французского филиала «Роффа и сыновей». Он был знающим и компетентным работником, но отец не раз говорил в присутствии Элизабет, что ему не хватает напористости. Он был хорошим исполнителем приказов, но их инициатором — никогда. Сэм, однако, не трогал его, так как французский филиал фирмы все же процветал. Элизабет подозревала, что в этом успехе не последняя роль принадлежит Элене Рофф-Мартель.

Нравились Элизабет Анна Рофф-Гасснер и ее муж Вальтер. Элизабет знала семейную сплетню, что Анна Рофф вышла замуж за человека по положению ниже себя. Вальтер Гасснер считался в семье паршивой овцой, охотником за приданым, женившимся ради денег на женщине много старше его, да к тому же некрасивой. С последним Элизабет не была согласна. Анна представлялась ей застенчивой, чуткой натурой, немного не от мира сего и напуганной жизнью. Вальтер понравился Элизабет с первого взгляда. Он был похож на кинозвезду, но в нем не было ни чванства, ни пустозвонства. Он казался по-настоящему влюбленным в Анну, и Элизабет отказывалась верить ужасным слухам, которые о нем ходили. Из всех своих родственников Элизабет больше всего полюбила Алека Николза. Его мать, Рофф по происхождению, вышла замуж за сэра Джорджа Николза, баронета. Именно к Алеку, когда ей бывало трудно, обращалась за помощью Элизабет. Он казался девочке, возможно, потому что был чутким и мягким человеком, ее ровней, и это очень льстило самолюбию Алека. Он всегда уважительно обращался с Элизабет, всегда был готов прийти ей на помощь или дать дельный совет. Элизабет помнила, как однажды, в момент полнейшего отчаяния, она решила убежать из дому. Уже запаковав в чемодан свои вещи, она решила позвонить Алеку в Лондон, чтобы попрощаться. У него в это время шло совещание, но он не бросил трубку и проговорил с Элизабет более часа. Таким был сэр Алек Николз. Но не такой была его жена Вивиан. Там, где Алек был великодушным и заботливым, она была себялюбкой и пренебрежительной к людям. Более эгоистичной женщины Элизабет никогда не доводилось встречать.

Много лет назад, приехав на уик-энд в их поместье в Глостершире, Элизабет отправилась на пикник. Начался дождь, и ей пришлось вернуться назад раньше, чем предполагалось. В дом она вошла с черного хода и, когда пробегала через прихожую, услышала громкие голоса, доносившиеся из кабинета.

— Мне надоело быть нянькой! — кричала Вивиан. — Бери свою драгоценную кузину и сам возись с ней. Я еду в Лондон, у меня там назначена встреча.

— Ну так отмени ее, Вив. Ребенок у нас пробудет еще один день, и она…

— А мне начхать! Мне хочется сегодня мужика, и я его получу!

— Вивиан, как тебе не стыдно!

— Можешь заткнуть себе жопу своим стыдом! И не суйся больше в мою жизнь!

С этими словами Вивиан вылетела из кабинета и, наткнувшись на остолбеневшую Элизабет, просюсюкала:

— Так быстро вернулась, крошка?

И, не говоря больше ни слова, вихрем пронеслась вверх по лестнице.

В дверях кабинета показался Алек.

— Зайди, Элизабет, — мягко сказал он.

Нехотя она вошла в кабинет. Лицо Алека горело от стыда. Элизабет ужасно хотелось его как-нибудь утешить, но она не знала, как это сделать, чтобы не обидеть его. Алек подошел к длинному, узкому старинному столу, взял трубку, набил ее табаком и медленно стал раскуривать. Элизабет казалось, что он занимается этим целую вечность.

— Ты должна понять Вивиан.

— Это не мое дело, Алек, — начала Элизабет, — я…

— В каком-то смысле и твое. Ведь мы — единая семья. Я не хочу, чтобы ты плохо думала о ней.

Элизабет ушам своим не поверила. Алек пытался обелить свою жену. И это после того, что она только что слышала собственными ушами!

— Иногда в браке, — медленно сказал Алек, — у мужа и жены могут быть разные потребности. — После неловкой паузы, словно найдя нужные слова, он добавил: — Я не хочу, чтобы ты плохо думала о Вивиан, потому что я… не в силах удовлетворять некоторые ее нужды. Но она-то в этом не виновата.

— Она часто уходит к другим мужчинам? — вырвалось у Элизабет.

— Боюсь, что да.

От этих слов Элизабет пришла в ужас.

— Ну тогда брось ее!

Он улыбнулся своей мягкой улыбкой.

— Я не могу бросить ее, девочка моя. Видишь ли, я ее люблю.

На следующий день Элизабет вернулась в школу. С этого времени Алек стал ей ближе всех остальных.

* * *

Вот уже некоторое время Элизабет с беспокойством смотрела на своего отца. Что-то явно тревожило и огорчало его, но Элизабет не могла взять в толк, что именно. Когда она напрямую спросила его об этом, он уклончиво ответил:

— Одна маленькая неувязочка. Вот разберусь, в чем дело, тогда скажу.

Он стал скрытен, и Элизабет уже не могла, как раньше, копаться в его личных бумагах. Когда он сказал ей: «Завтра улетаю в Шамони, в горы», она очень обрадовалась. Она знала, что ему нужен отдых. Он выглядел усталым, похудел и осунулся.

— Я закажу тебе билет, — сказала Элизабет.

— Не беспокойся. Уже заказан.

Это было так не похоже на него.

На следующее утро он вылетел в Шамони. В этот день она его видела в последний раз…

* * *

В затемненной спальне Элизабет переживала прошлое. Она не могла свыкнуться с мыслью, что отца больше нет на свете, ведь он был такой жизнелюб. Он был последним, если не считать ее, кто сохранил семейную фамилию Роффов. Что же теперь станет с фирмой? Отец был обладателем контрольного пакета акций. Интересно, кому он его завещал?

Во второй половине следующего дня Элизабет получила исчерпывающий ответ на этот вопрос. В доме появился личный адвокат Сэма.

— Я захватил с собой копию завещания, оставленного вашим отцом. Понимаю, что сейчас не время говорить об этом, но считаю своим долгом немедленно уведомить вас, что вы единственная его наследница. Это означает, что контрольный пакет акций «Роффа и сыновей» теперь находится в ваших руках.

В это трудно было поверить. Не станет же она лично управлять концерном!

— Почему? — спросила она. — Почему у меня?

Адвокат немного замялся, потом сказал:

— Могу я быть откровенным, мисс Рофф? Ваш отец был относительно молод. Уверен, он надеялся еще долго прожить. Со временем, полагаю, он бы составил другое завещание и назначил бы сам своего преемника на пост президента фирмы. Но, видимо, он еще не успел решить, кого именно ставить. — Адвокат пожал плечами. — Но это все из области предположений. Реально же то, что теперь контрольный пакет в ваших руках. Вам решать, что с ним делать и кому его передать. — Он несколько мгновений испытующе смотрел на нее, потом продолжил: — В Совет директоров «Роффа и сыновей» еще никогда не входила женщина, но, как бы там ни было, именно вам придется занять теперь в нем место своего отца. В ближайшую пятницу в Цюрихе состоится экстренное совещание Совета. Вы сможете на нем присутствовать?

Сэм наверняка хотел бы, чтобы она непременно была там.

И старик Сэмюэль желал бы того же.

Книга II

Глава 15

Португалия

Среда, 9 сентября — полночь

В спальне арендованной квартиры на руа Дос Бомберос, одной из извилистых, мрачных улочек в трущобах Альто-Эсторил, шли съемки эпизода фильма. В комнате находились четверо. У кинокамеры оператор, на кровати двое занятых в эпизоде актеров: мужчина средних лет и молодая блондинка с великолепной фигурой. На ней ничего не было, кроме ярко-красной ленты, повязанной на шее. Мужчина был огромен: с плечами борца, мускулистой, бочкообразной, до неприличия безволосой грудью. Его член, даже в состоянии покоя, казался огромным. Четвертым в комнате находился зритель, сидевший в темном углу в надвинутой на лоб широкополой шляпе и черных очках.

Оператор вопросительно посмотрел в его сторону, и тот кивнул. Оператор нажал на кнопку, и камера застрекотала.

— Внимание. Начали! — скомандовал он актерам.

Мужчина встал на колени рядом с блондинкой, и та взяла его пенис в рот. Он тотчас начал вставать. Блондинка вынула его изо рта и сказала:

— Боже, до чего же огромен!

— Суй его в нее! — приказал оператор.

Мужчина улегся на блондинку и сунул пенис промеж ее ног.

— Осторожнее, милок. — Тон ее был резким и раздраженным.

— Делай вид, что тебе это нравится.

— Как? Он же размером с е…й арбуз.

Зритель, подавшись вперед, не отрываясь следил за каждым движением пары. Девушка сказала:

— Боже, до чего же хорошо. Только ради Бога, беби, не спеши.

Зритель, глядя на кровать, задышал чаще и прерывистее.

Девушка была третьей по счету и во много раз красивее, чем предыдущие.

Вскрикивая, она теперь металась в постели из стороны в сторону.

— О-о, только не останавливайся!

Она обхватила бедра мужчины и с силой притянула его к себе. Ритм ее партнера стал более мощным и интенсивным, он словно наносил ей своим телом частые сильные удары. Ее движения убыстрились, ногти впились в голую спину мужчины.

— О-о, — стонала она. — О, я кончаю.

Оператор оглянулся на зрителя, и тот, сверкая глазами за черными стеклами, утвердительно кивнул.

— Давай! — скомандовал оператор мужчине.

Девушка, в тисках своего блаженства и неистового безумства, даже не расслышала, что он сказал. Когда наслаждение, волной накатившее на нее, отразилось в счастливой улыбке на ее лице и тело задрожало мелкой трепетной дрожью, огромные руки мужчины сомкнулись на ее горле и стали стискивать его, не давая ей дышать. Она сначала с недоумением подняла на него глаза, но когда осознала, что происходит, они вдруг наполнились ужасом.

В мозгу зрителя звенело: «Вот этот миг! Боже мой! Какие глаза!» В глазах ее застыл ужас. Она безуспешно пыталась оторвать от своего горла стиснувшие его стальные пальцы. Тело ее еще содрогалось в блаженных спазмах сексуального наслаждения, и судороги оргазма и судороги предсмертной агонии слились воедино.

Тело зрителя было покрыто потом. Возбуждение до краев переполняло его. Девушка умирала в миг наивысшего блаженства жизни, глядя прямо в глаза смерти. И это было прекрасно!

Но вот наступил конец. Зритель, тяжело и прерывисто дыша, изнемогший от наслаждения, устало откинулся на стуле. Девушка была наказана.

Зритель чувствовал себя Богом.

Глава 16

Цюрих

Пятница, 11 сентября — полдень

Главная штаб-квартира «Роффа и сыновей» раскинулась на шестидесяти акрах земли вдоль Шпреттенбах на западной окраине Цюриха. Административное, в двенадцать этажей, здание возвышалось над жавшимися к нему снизу постройками для научных исследований, производственными цехами, экспериментальными лабораториями, складами и сетью подъездных железнодорожных путей. Это был мозговой центр обширной империи «Роффа и сыновей».

Вестибюль здания, окрашенный в зеленые и белые тона, был обставлен ультрасовременной датской мебелью. За стеклянной конторкой сидела женщина-администратор, и тех, кого она впускала внутрь здания, обязательно сопровождали специальные служащие. Справа, в глубине вестибюля, располагалось несколько пассажирских лифтов и специальный экспресс-лифт для президента концерна.

В это утро экспресс-лифт с небольшими промежутками поднимал наверх членов Совета директоров. В течение последних нескольких часов самолетами, вертолетами и на лимузинах они прибыли сюда из различных частей света и теперь все вместе находились в просторном, отделанном дубом конференц-зале: сэр Алек Николз, Вальтер Гасснер, Иво Палацци и Шарль Мартель. Единственным из присутствовавших в зале, кто не являлся членом Совета, был Рис Уильямз.

На столике в изобилии стояли закуски и напитки, но никто к ним не притрагивался. Все они нервничали, были напряжены, и каждый был занят своей собственной проблемой.

В зал вошла Кэйт Эрлинг, немолодая, но энергичная и знающая свое дело швейцарка.

— Прибыла машина мисс Рофф.

Глаза ее быстро обежали зал, чтобы удостовериться, все ли на месте — ручки, блокноты, полны ли серебряные графины с водой, поставленные на стол перед каждым из членов Совета, приготовлены ли сигареты, пепельницы и спички. Кэйт Эрлинг в течение пятнадцати лет была секретарем Сэма Роффа. То, что он был мертв, не могло служить для нее причиной безответственного отношения к своим обязанностям. Удовлетворенная, она кивнула головой и удалилась.

Внизу перед административным зданием остановился лимузин, и из него вышла Элизабет Рофф. На ней был строгих линий черный костюм и белая блузка. На лице полностью отсутствовала косметика. Она выглядела явно моложе своих двадцати четырех лет, очень хрупкой и легкоранимой.

Пресса уже ждала ее. Едва она направилась в сторону здания, как со всех сторон ее тотчас обступили теле-, радио— и газетные репортеры с фотоаппаратами и микрофонами.

— Представитель «L'Europeo», мисс Рофф. Хотелось бы узнать, кто, по вашему мнению, займет в концерне место вашего отца в связи…

— Взгляните сюда, мисс Рофф. Улыбнитесь-ка нашим читателям.

— Ассошиэйтед Пресс, мисс Рофф. Что вам известно о завещании вашего отца?

— «Нью-Йорк дейли ньюс». Ваш отец, насколько нам известно, был опытным альпинистом. Выяснилось, каким образом…

— «Уолл-стрит джорнэл». Не могли бы вы рассказать более подробно о финансовом состоянии концерна?

— Представитель «Лондон таймс». Мы собираемся поместить большой материал о «Роффе и…

Элизабет с трудом, с помощью троих охранников, направо и налево расталкивавших репортеров, пробивалась сквозь толпу к вестибюлю.

— Еще один снимочек, мисс Рофф…

Элизабет уже скрылась в лифте. Двери автоматически сомкнулись. Она глубоко вздохнула и огорченно подумала: «Сэм мертв, что же им всем от меня надо?»

Несколько секунд спустя Элизабет уже входила в конференц-зал. Первым ее приветствовал Алек Николз. Застенчиво притянув ее к себе, он сказал:

— Прими мое самое глубокое соболезнование, Элизабет. Это поразило нас как громом. Мы с Вивиан пытались дозвониться к тебе, но…

— Я знаю. Спасибо, Алек. И за письмо спасибо.

Подошел Иво Палацци, поцеловал ее в обе щеки.

— Что я могу сказать, cara? Ты-то хоть в порядке?

— Да, все в норме. Спасибо, Иво. — Она обернулась. — Привет, Шарль.

— Элизабет, мы с Эленой просто места себе не находим. Можем ли мы чем-нибудь…

— Спасибо.

К Элизабет подошел Вальтер Гасснер и, смущаясь, сказал:

— Анна и я выражаем тебе глубокое соболезнование в связи с кончиной отца.

Она не желала быть здесь, где все, буквально каждая мелочь, так живо напоминало ей об отце. Ей хотелось убежать, поскорее остаться одной.

Рис Уильямз стоял немного в стороне, внимательно наблюдая за выражением лица Элизабет. «Если они сейчас же не прекратят, — подумал он, — она этого не выдержит и расплачется». Он плечом раздвинул плотно стоявшую группу, протянул ей руку и сказал:

— Привет, Лиз.

— Привет, Рис.

В последний раз она видела его, когда он принес ей весть о смерти Сэма. А казалось, что прошло несколько лет. Однако с тех пор не прошло и недели.

Рис понимал, как трудно Элизабет сохранять самообладание. И потому деловито сказал:

— Поскольку все в сборе, предлагаю незамедлительно начать. — Он улыбнулся. — Это не займет много времени.

Она благодарно улыбнулась ему. Мужчины заняли свои места за большим, прямоугольной формы дубовым столом. Рис подвел Элизабет к месту президента во главе стола и пододвинул ей стул. «Стул отца», — мелькнуло в голове у Элизабет. Здесь он сидел в качестве бессменного председателя всех совещаний.

Шарль сказал:

— Так как у нас нет… — Он спохватился и обернулся к Алеку: — Отчего бы вам не провести это совещание?

Алек оглядел всех присутствующих. Никто не возражал.

— Хорошо.

Он нажал на кнопку на столе, и с блокнотом в руке в конференц-зал вернулась Кэйт Эрлинг. Закрыв за собой дверь, она села на стул и приготовилась писать.

Алек заговорил:

— Полагаю, что в данных обстоятельствах обойдемся без формальностей. Мы все понесли тяжелую утрату. Но, — как бы извиняясь за то, что хочет сказать, он взглянул в сторону Элизабет, — самое главное сейчас — это показать всему миру, что «Рофф и сыновья» все так же сильны.

— D'accord. А то нас в прессе уже травят, как клопов, — угрюмо сказал Шарль.

Элизабет быстро посмотрела в его сторону:

— Почему?

— Сейчас у фирмы масса неприятностей, Лиз, — пояснил Рис. — Мы по уши увязли в судебной тяжбе, назначена правительственная комиссия по расследованию нашей деятельности, и некоторые банки оказывают на нас довольно сильное давление. Все это отрицательно сказывается на нашей репутации. Люди покупают лекарства, потому что доверяют фирме, которая их изготовляет. Если мы потеряем это доверие, мы потеряем клиентов.

— И тем не менее у нас нет проблем, которые было бы невозможно разрешить. Главное — это немедленно реорганизовать фирму, — бодро заявил Иво.

— Каким образом? — спросила Элизабет.

— Продав часть акций на сторону, — ответил Вальтер.

Шарль подхватил:

— Тем самым мы сможем быстро погасить долги в банках, и у нас еще останется достаточно денег…

Элизабет посмотрела в сторону Алека:

— Ты тоже так думаешь?

— Мы все так думаем, Элизабет.

Она в задумчивости откинулась на спинку стула. Рис собрал кое-какие бумаги, лежавшие перед ним, поднялся со своего места и положил их перед Элизабет.

— Я подготовил все необходимые документы. Требуется только твоя подпись.

Элизабет мельком взглянула на лежащие перед ней бумаги.

— Подпишу их, а дальше что?

Заговорил Шарль:

— Несколько международных брокерских фирм готовы сформировать консорциум, чтобы гарантировать размещение акций. Они согласятся на цены, которые назначим мы. Среди покупателей могут оказаться как крупные фирмы, так и частные лица.

— Под крупными фирмами вы имеете в виду банки и страховые компании? — спросила Элизабет.

Шарль утвердительно кивнул головой:

— Именно их.

— И они назначат своих директоров в Совет.

— Это обычная практика…

— Другими словами, именно они будут контролировать «Роффа и сыновей», — констатировала Элизабет.

— Мы все также останемся в Совете, — вмешался Иво.

Элизабет повернулась к Шарлю:

— Вы сказали, что консорциум биржевиков готов немедленно вступить в дело.

Шарль утвердительно кивнул.

— Так почему же они до сих пор не сделали этого?

Он озадаченно посмотрел на нее:

— Не понимаю, что вы имеете в виду?

— Если все согласны, что лучшим выходом в создавшейся ситуации будет передача концерна в руки посторонним, не имеющим к нашей семье никакого отношения, почему же это не было сделано раньше?

Наступило неловкое молчание. Наконец Иво сказал:

— Решение должно быть единогласным. Согласны должны быть все члены Совета без исключения.

— Кто же был не согласен? — спросила Элизабет.

На этот раз молчание было более длительным.

Наконец Рис прервал его:

— Сэм.

И Элизабет вдруг поняла, что показалось ей странным и необъяснимым в первые минуты пребывания в этой комнате. Они все выражали ей свое соболезнование, говорили о том, как тяжело переживают ее утрату, о горе, переполнявшем их сердца, и в то же время атмосфера в конференц-зале была словно наэлектризована, чувствовалось едва скрываемое возбуждение от… Странно, но самым адекватным определением этого состояния, подумала Элизабет, было выражение «близкая победа». У них уже были готовы все документы. «Требуется только твоя подпись». Но если решение, которого они добивались от нее, было единственно верным, почему же отец возражал против него? Этот вопрос она задала вслух.

— У Сэма были свои соображения, — пояснил Вальтер. — Ваш отец иногда бывал очень несговорчивым.

«Как старый Сэмюэль», — подумала Элизабет. Никогда не следует впускать сытого лиса в курятник. В один прекрасный день он проголодается. Потому-то Сэм отказывался продавать акции на сторону. У него, видимо, были для этого веские основания.

Заговорил Иво:

— Поверь мне, cara, лучше оставь это дело нам. Тебе не понять всех его тонкостей.

На что Элизабет спокойно возразила:

— А понять хотелось бы.

— Зачем забивать себе голову всякой ерундой? — вступил Вальтер. — Когда ваши акции будут проданы, вы получите огромную сумму денег — вам и за всю жизнь их не потратить. Можно куда угодно поехать и жить припеваючи до конца дней.

Вальтер говорил правду. Какое ей до всего дело? Надо просто подписать все лежавшие перед ней листки и бежать отсюда.

— Элизабет, мы напрасно теряем время. У тебя нет иного выбора, — нетерпеливо сказал Шарль.

Но именно в это мгновение Элизабет поняла, что у нее есть выбор. Как был выбор и у отца. Либо она сбежит отсюда и позволит им делать с фирмой все что вздумается, либо она останется и выяснит, почему они все так дружно хотят получить право продавать акции на сторону, почему так дружно давят на нее. И давление это было столь мощным, что она почти физически ощущала его на себе. Казалось, что все присутствующие мысленно внушали ей немедленно поставить свою подпись под документами.

Она бросила взгляд в сторону Риса, пытаясь проникнуть в его мысли. Но выражение его лица было непроницаемым. Элизабет посмотрела на Кэйт Эрлинг. Много лет она была секретарем Сэма. Элизабет очень бы хотелось поговорить с ней наедине. Все они выжидательно смотрели на Элизабет, ожидая ее решения.

— Я не стану их подписывать, — заявила она. — Во всяком случае, не сейчас.

Все ошеломленно уставились на нее. Воцарилась гробовая тишина. Наконец Вальтер выдавил из себя:

— Я не понимаю, Элизабет. — Лицо его было пепельно-серого цвета. — Но у тебя нет другого выхода. Ты должна их подписать.

— Вальтер прав. Ты должна сделать это, — зло проговорил Шарль.

Они все заговорили разом, возбужденно, сбивчиво, силясь бурным натиском слов заставить Элизабет изменить решение.

— Но почему ты не желаешь их подписывать? — горячился Иво.

Она не могла заявить им: «Потому что мой отец отказался это сделать. Потому что вы уж слишком торопите меня». Она инстинктивно чувствовала, что здесь что-то не так, какая-то тайна, и хотела во что бы то ни стало выяснить, в чем дело.

Поэтому она просто сказала:

— Мне нужно некоторое время, чтобы решить окончательно.

Мужчины переглянулись.

— А сколько времени, cara? — спросил Иво.

— Пока не знаю. Я хотела бы взвесить все «за» и «против», оценить возможные последствия.

— Черт побери, — взорвался Вальтер, — но мы же не можем…

— Полагаю, Элизабет права, — перебив его, отрезал Рис. Все присутствующие оглянулись на него. Рис продолжал как ни в чем не бывало: — Она имеет полное право лично разобраться в тех трудностях, которые переживает фирма, а затем уже принять решение.

Его слова на какое-то время утихомирили бушевавшие страсти.

— Согласен, — кивнул Алек.

— Джентльмены, — с горечью сказал Шарль, — не важно, как мы к этому относимся. Последнее слово все равно за Элизабет.

Иво посмотрел на Элизабет:

— Но решение, cara, должно быть быстрым.

— Это я могу обещать, — сказала Элизабет.

Они все смотрели на нее, каждый занятый своими мыслями.

«О Господи! И ей придется умереть», — думал один из них.

Глава 17

Элизабет была в ужасе.

Она часто бывала в цюрихском штабе отца, но всегда в роли посетителя. Власть находилась в его руках. Теперь она перешла к ней. Она оглядела огромный кабинет и почувствовала себя узурпатором, обманным образом захватившим эту власть. Кабинет был великолепно отделан Эрнстом Холлем. Вдали от нее, у противоположной стены, стоял низкий старинный комод, над которым висел пейзаж Милле. Неподалеку от камина уютно расположились кожаный, коричневато-желтого цвета диван, большой стол, за которым обычно пили кофе, и четыре кресла. Стены были сплошь увешаны картинами Ренуара, Шагала, Кли и двумя ранними Курбе. Массивный красного дерева рабочий стол. Рядом с ним на пристенном столике — переговорный комплекс, целая батарея телефонов прямой связи с управлениями различных компаний концерна, разбросанных по всему свету. Тут же два красных телефона правительственной связи, сложная система внутренней связи, телетайп и другое оборудование. Над рабочим столом портрет старого Сэмюэля Роффа.

Боковая дверь вела в гардеробную со встроенными шкафами из орехового дерева с выдвижными ящиками. Кто-то предусмотрительно убрал одежду Сэма, и Элизабет была благодарна этому человеку. Она прошла через выложенную плиткой ванную комнату с мраморной ванной и отдельным душем. На вешалках с подогревом висели свежие турецкие полотенца. Аптечка была пуста. Все мелочи, так или иначе связанные с повседневной жизнью Сэма, были убраны. Скорее всего это сделала Кэйт Эрлинг. Сама собой пришла мысль, что Кэйт, видимо, была влюблена в Сэма.

Апартаменты президента включали огромную сауну, прекрасно укомплектованный спортивный зал, парикмахерскую и столовую, способную вместить сразу более ста человек. Когда устраивались приемы для иностранных гостей, перед каждым из них в специальных вазочках стояли национальные флаги их стран.

Кроме этого, была еще личная столовая Сэма, со вкусом отделанная настенной росписью.

Кэйт Эрлинг, объясняя в свое время Элизабет систему обслуживания президента, рассказывала:

— В течение дня на кухне дежурят два шеф-повара и один — ночью. Если вы устраиваете званый ленч или обед более чем на двенадцать персон, поваров необходимо предупреждать как минимум за два часа до приема.

И вот теперь Элизабет сидит за рабочим столом, на котором грудами лежат различные документы, докладные записки, статистические данные и отчеты, и не знает, с чего начать.

Она подумала об отце, о том, как он уверенно сидел на этом месте за столом, и ее охватило жгучее чувство безвозвратной потери. Сэм был таким знающим и блестящим руководителем. Как ей его сейчас не хватало!

Перед тем как Алек вернулся в Лондон, Элизабет успела переговорить с ним.

— Не спеши, — посоветовал он. — И не обращай внимания на давление, от кого бы оно ни исходило.

Он прекрасно понял ее состояние.

— Алек, как ты думаешь, мне надо соглашаться на продажу акций?

Он неловко улыбнулся и сказал:

— Увы, да, старушка, но ведь у меня могут быть свои корыстные цели, не так ли? Наши акции для нас мертвый груз, пока мы сами не сможем распоряжаться ими по своему усмотрению. Теперь решение за тобой.

Сидя в одиночестве за столом в кабинете, Элизабет вновь перебирала в памяти весь их разговор. Ее так и подмывало позвонить Алеку в Лондон. Она скажет только, что изменила свое первоначальное решение, и убежит отсюда. Здесь ей не место. Из всех них она самая неподходящая кандидатура вершителя судеб концерна.

Взгляд ее упал на ряд кнопок внутренней переговорной системы. Под одной из них стояло имя: Рис Уильямз. Поколебавшись, она нажала на эту кнопку.

Рис сидел по другую сторону стола и внимательно смотрел на нее. Элизабет знала, что он о ней думает, что они все о ней думают. Что ей не место за этим столом.

— Ну и бомбочку же ты подбросила на сегодняшнем совещании, — сказал Рис.

— Мне ужасно неловко, что всех расстроила.

Он улыбнулся.

— «Расстроила» не то слово. Ты повергла всех в состояние шока. Все, казалось, шло как по маслу. Уже даже были заготовлены заявления для прессы. — Он испытующе посмотрел ей в глаза. — Что заставило тебя отказаться подписать бумаги, Лиз?

Как могла она объяснить, что какое-то шестое чувство, интуиция, остановило ее руку? Он поднимет ее на смех. Но ведь и Сэм ранее отказался разрешить продажу акций «Роффа и сыновей» на сторону. Надо попытаться выяснить, почему он сделал это. Словно прочитав ее мысли, Рис сказал:

— Твой прапрапрадед, создатель фирмы, сделал ее семейной, чтобы исключить возможность проникновения в нее чужаков. Но тогда это была махонькая фирма. Времена изменились. Сейчас это огромный концерн. Тот, кто займет место твоего отца, должен будет принимать окончательное решение. А это, поверь, очень тяжело и очень ответственно.

Она посмотрела на него и подумала: он иносказательно дает ей понять, что она занимает чужое место.

— Я могу надеяться на твою помощь?

— Ты же знаешь, что да.

После этих слов сразу пришло облегчение; и она только сейчас осознала, как сильно рассчитывала на него.

— Первым делом, — сказал Рис, — надо показать тебе хотя бы здешние фармацевтические цеха. Ты хоть представляешь себе, как реально функционирует компания?

— Не очень.

Это было неправдой. За последние несколько лет Элизабет побывала на многих совещаниях, проводившихся Сэмом, и неплохо разбиралась в управленческом механизме «Роффа и сыновей», но ей хотелось увидеть ее глазами Риса.

— Мы производим не только лекарства, Лиз. Мы выпускаем также химические препараты, духи, витамины, лосьоны и пестициды. Изготавливаем косметику и биоэлектронное оборудование. У нас есть цеха по производству пищи и отделения по выработке животных нитратов.

Элизабет знала об этом, но Рис продолжал:

— Мы издаем медицинскую литературу, производим лейкопластыри, антикоррозийные и другие защитные пленки и даже пластиковые бомбы.

Элизабет чувствовала, что он сам загорается от своих слов: в них она расслышала непритворную гордость, и это странным образом напомнило ей отца.

— «Рофф и сыновья» владеют заводами и дочерними компаниями в более чем ста странах. И все они посылают отчеты сюда, в этот кабинет.

Он остановился, словно хотел уяснить, понимает ли она, что он имеет в виду.

— Старый Сэмюэль вошел в дело с одной лошаденкой и ретортой для химического анализа. А теперь дело разрослось и превратилось в шестьдесят фармацевтических заводов, разбросанных по всему миру, десять научных центров, в которых соответственно заняты тысячи рабочих, продавцов и ученых, мужчин и женщин. За последний год в одних только Штатах лекарств было куплено на четырнадцать миллиардов долларов — и львиная доля этого рынка сбыта наша.

И все же «Рофф и сыновья» оказались в долгах. Тут что-то не так.

Рис провел Элизабет по цехам завода, находившегося при главном управлении фирмы. Цюрихское отделение концерна, включавшее в себя около дюжины фабрик, занимало на шестидесяти акрах земли почти семьдесят пять зданий. Это был своеобразный замкнутый микромир, полностью сам себя обеспечивающий. Они прошли по рабочим цехам, исследовательским лабораториям, токсикологическим центрам, посетили складские помещения. Рис показал Элизабет студии звукозаписи и кинофабрики, где создавались рекламные ролики, которые затем рассылались по всему миру.

— Мы расходуем гораздо больше кинопленки, — говорил он Элизабет, — чем самые крупные студии в Голливуде.

Они осмотрели отделение молекулярной биологии и цех по розливу готовых жидких препаратов, к потолку которого были подвешены пятьдесят гигантских контейнеров из нержавеющей стали с внутренней стеклянной облицовкой, наполненных готовой к отправке продукцией. Они побывали в маленьких цехах, где порошок превращался в таблетки, которые затем запаковывались в фирменную обертку с выдавленным на ней штампом «Рофф и сыновья» и в расфасованном виде отправлялись на склад. И в течение всего процесса изготовления, упаковки и расфасовки рука человека ни разу не касалась лекарственного препарата. Одни из них будут продаваться только по рецептам врача, другие пойдут в свободную продажу.

Несколько небольших зданий стояли в стороне от производственного комплекса. Это был научный центр, в котором работали химики-аналитики, паразитологи и патологи.

— Здесь работает свыше трехсот ученых, — сказал Рис. — У большинства из них степень доктора химических наук. Хочешь взглянуть на стомиллионнодолларовую комнату?

Элизабет, заинтригованная, кивнула.

Они подошли к небольшому кирпичному домику, у входа в который стоял вооруженный револьвером полицейский. Рис предъявил ему свой пропуск, и они с Элизабет вошли в длинный коридор, кончавшийся стальной дверью. Для того чтобы ее открыть, полицейскому пришлось использовать два разных ключа. В комнате, куда вошли Элизабет и Рис, совсем не было окон. От пола до потолка она была сплошь уставлена полками, на которых стояло бесчисленное множество разных бутылочек, скляночек и колб.

— А почему ты назвал ее стомиллионнодолларовой?

— Потому что на ее оборудование ушло ровно сто миллионов долларов. Видишь на полках все эти препараты? На них нет названий, только номера. Это то, что не попало на рынок. Наши неудачи.

— Но сто миллионов долларов?

— На каждое новое лекарство, которое оказывается удачным, около тысячи приходится отправлять на эти полки. Над некоторыми из лекарств ученые бились долгие десятилетия, и они все равно попали в эту комнату. Мы иногда тратим от пяти до десяти миллионов долларов на исследование и изготовление одного только препарата, а потом выясняется, что он неэффективен или кто-то уже изготовил его раньше нас. Мы их не выбрасываем, потому что всегда среди наших ребят найдется мудрая голова, которая пойдет собственным путем, и тогда эти препараты могут ей пригодиться.

Расходы на научные исследования поражали ее воображение.

— Пошли, — сказал Рис, — покажу тебе еще одну комнату издержек.

Они перешли в другое здание, на этот раз никем не охраняемое, и вошли в комнату, также сплошь уставленную полками с бутылочками и скляночками.

— Здесь мы регулярно теряем целое состояние, — сказал Рис, — но планируем эту потерю заранее.

— Непонятно.

Рис подошел к одной из полок и снял с нее бутылочку. На этикетке стояло: «Ботулизм».

— Знаешь, сколько случаев заболевания ботулизмом было зарегистрировано в прошлом году в Штатах? Двадцать пять. А мы тратим миллионы долларов, чтобы это лекарство не сошло с производства.

Он не глядя снял другую бутылочку.

— Вот средство от бешенства. И так далее. Вся комната заполнена препаратами и лекарствами от редких заболеваний, от укусов змей, отравления ядовитыми растениями… Мы бесплатно поставляем их армии и в больницы. Это наш вклад в социальное благосостояние страны.

— Это прекрасно, — сказала Элизабет.

«Сэмюэлю это бы понравилось», — подумала она. Рис повел Элизабет в облаточный цех, где подаваемые на конвейер пустые бутылочки стерилизовались, наполнялись таблетками, обклеивались этикетками, закупоривались ватой, закрывались и запечатывались. И все это делалось с помощью автоматов.

В комплекс входили также стеклодувный цех, центр архитектурного планирования и отдел по недвижимости, занятый скупкой земли для производственных нужд концерна. В одном из зданий находились десятки людей, писавших, редактировавших и издававших буклеты на пятидесяти языках.

Некоторые из цехов напоминали Элизабет оруэлловский роман «1984». Стерилизационные помещения были залиты жутковатым ультрафиолетовым светом. Соседние с ними помещения были окрашены в различные цвета — белый, зеленый или голубой, — и рабочая одежда занятых в них людей была соответствующего цвета. Если кому-либо из них приходилось входить или выходить из цеха, они могли это сделать, только пройдя через стерилизационное помещение. Рабочие в голубом на целый день запирались в своей комнате. Перед обедом, или перерывом, или если им понадобится выйти в туалет, они обязаны были снять с себя рабочую одежду, пройти в нейтральную зеленую зону и переодеться. По возвращении процесс повторялся в обратном порядке.

— Думаю, сейчас тебе станет еще интереснее, — сказал Рис.

Они шли по серому коридору исследовательского блока. Подойдя к двери, на которой висела табличка: «ВНИМАНИЕ! ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН», Рис толкнул ее и пропустил Элизабет вперед. Пройдя затем через другую дверь, они очутились в тускло освещенном помещении, заставленном сотнями клеток с животными. Воздух здесь был спертым, жарким и влажным, и Элизабет показалось, что она попала в джунгли. Когда глаза ее привыкли к полумраку, она разглядела в клетках обезьян, хомяков, кошек и белых мышей. У многих из них на теле проступали зловещего вида шишки и нарывы. У некоторых были обриты головы, и из них торчали вживленные туда электроды. Некоторые из зверьков пищали или без умолку тараторили, взад и вперед носились по клеткам, другие были неподвижны и, казалось, находились в бессознательном состоянии. Шум и вонь были нестерпимыми. Это был ад в миниатюре. Элизабет подошла к клетке, где сидел маленький белый котенок. Часть его мозга была оголена, и из нее в разные стороны торчало несколько тонких проволочек.

— Что… для чего все это? — пролепетала Элизабет.

Высокого роста бородатый молодой человек, делавший в блокноте какие-то пометки, пояснил:

— Мы испытываем новый транквилизатор.

— Надеюсь, испытания будут успешными, — сказала Элизабет. «Во всяком случае, мне бы он сейчас не помешал». И, пока ей совсем не стало дурно, она поспешила выйти из комнаты.

Рис выскочил вслед за ней.

— Тебе плохо?

— Нет, все в порядке, — набрав в грудь побольше воздуха, слабым голосом сказала Элизабет. — Неужели все это так необходимо?

Рис с укоризной посмотрел на нее и ответил:

— От этих опытов зависит жизнь многих людей. Ты только представь себе, что более трети из тех, кто родился в пятидесятые годы, живы благодаря лекарствам. А ты говоришь, зачем опыты.

Больше таких вопросов она ему не задавала.

* * *

На осмотр только основных, ключевых подразделений комплекса у них ушло шесть дней. Элизабет чувствовала себя полностью разбитой, голова у нее шла кругом. А ведь она ознакомилась всего лишь с одним из заводов Роффа. А по белу свету таких вот заводов было разбросано десятки, а то и сотни.

Поражали факты и цифры.

— Чтобы в продажу поступило то или иное лекарство, нам необходимо затратить от пяти до десяти лет на исследования, но даже и тогда из каждых двух тысяч опытных образцов на рынок поступает лишь три апробированных лекарственных препарата.

— …В одном только отделе контроля за качеством продукции «Рофф и сыновья» держат триста человек.

— …Количество рабочих, занятых в концерне, включая все его зарубежные подразделения, достигает полумиллиона.

— …В прошлом году общий доход концерна составил…

Элизабет слушала и с трудом переваривала цифры, которыми без устали сыпал Рис. Она знала, что концерн огромен. Но слово «огромен» было слишком абстрактным. Перевод его на конкретные количества занятых в нем людей и сумму денежного оборота поражал воображение.

В ту ночь, лежа в постели и вспоминая все, что видела и слышала, Элизабет чувствовала, что явно села не в свои сани.

Иво: Поверь мне, cara, правильнее будет позволить нам самим все решить. Ты в этом ни капельки не смыслишь.

Алек: Думаю, что надо разрешить продажу, но у меня ведь могут быть свои интересы.

Вальтер: Какой вам смысл лезть в это дело? Получите деньги и уезжайте куда хотите, тратьте их в свое удовольствие.

«Они правы, — думала Элизабет. — Надо убираться отсюда подобру-поздорову, и пусть делают с фирмой что хотят. Это дело мне не по плечу».

Придя к такому решению, она почувствовала себя легко и свободно. И тотчас уснула.

* * *

На следующий день, в пятницу, начинался уик-энд. Когда Элизабет прибыла в свой кабинет, она тотчас послала за Рисом, чтобы объявить ему о своем решении.

— Господина Уильямза срочно вызвали в Найроби, — доложила ей Кэйт Эрлинг. — Он просил вам передать, что вернется во вторник. Может, обратиться к кому-нибудь еще за помощью?

Элизабет задумалась.

— Соедините меня, пожалуйста, с сэром Алеком.

— Хорошо, мисс Рофф, — сказала Кэйт, затем, немного помешкав, добавила: — Тут вам пришла посылка из полицейского управления. В ней вещи вашего отца, которые он захватил с собой в Шамони.

Упоминание о Сэме принесло с собой острое чувство потери, невосполнимой утраты.

— Полиция просит извинить их, что не смогли передать вещи лично в руки посланному вами человеку. Когда он прибыл за ними, они уже были в пути.

Элизабет нахмурилась:

— Человек, которого я послала?

— Да, того, кого вы послали в Шамони за вещами отца.

— Но я никого не посылала в Шамони.

Скорее всего какая-нибудь очередная бюрократическая путаница.

— Где посылка?

— Я положила ее к вам в шкаф.

В посылке находился чемодан с аккуратно сложенной в нем одеждой Сэма и закрытый плоский кейс, к одной из сторон которого липкой лентой был приклеен ключ. Скорее всего отчеты. Надо будет передать Рису. Затем она вспомнила, что он уехал. Ну что ж, решила она, она тоже уедет на уик-энд. Еще раз взглянув на кейс, подумала, что в нем могут быть и сугубо личные вещи Сэма. Лучше все же выяснить, что там находится.

Позвонила Кэйт Эрлинг:

— К сожалению, мисс Рофф, сэра Алека нет на месте.

— Оставьте, пожалуйста, на его имя телефонограмму, чтобы позвонил мне. Я буду на вилле на Сардинии. Аналогичные телефонограммы пошлите господину Палацци, господину Гасснеру и господину Мартелю.

Она всем им скажет, что с нее довольно, что они вольны продавать акции и вообще делать с фирмой все что захотят.

Она с нетерпением ждала этот уик-энд. Вилла стала для нее убежищем, своеобразным коконом, где она останется наедине с собой и сможет не спеша и спокойно поразмыслить о своей будущей жизни. События так быстро и нежданно накатили на нее, что у нее не было никакой возможности посмотреть на них в их истинном свете. Несчастный случай с Сэмом (мозг Элизабет отказывался принимать слово «смерть»), наследование контрольного пакета акций «Роффа и сыновей», давление со стороны семьи, чтобы пустить акции в свободную продажу. И наконец, сам концерн. Держать палец на пульсе этого гигантского чудища, подмявшего под себя полмира, — тут было над чем призадуматься.

Когда вечером Элизабет улетела на Сардинию, плоский кейс находился при ней.

Глава 18

Из аэропорта она поехала на такси. Вилла была закрыта и пуста, так как о приезде Элизабет никого не известила. Своим ключом она открыла дверь, медленно прошла по просторным знакомым комнатам и вдруг почувствовала себя так, словно никуда отсюда и не уезжала. Только сейчас она поняла, как скучала по этому месту. Ей казалось, что все, что у нее было счастливого в детстве, было связано именно с виллой. Странно было в одиночестве бродить по этому лабиринту комнат, где всегда ключом била жизнь и то тут, то там мелькал кто-либо из более чем десятка слуг, занятых каждый своим делом: уборкой, чисткой, приготовлением пищи. Теперь она была наедине с собой. И с прошлым.

Оставив кейс Сэма в прихожей, понесла наверх свой чемодан. По укоренившейся за долгие годы привычке направилась прямо к своей комнате, но на полпути остановилась. В противоположном конце коридора находилась комната отца. Она повернулась и направилась прямо к ней. Медленно отворив дверь, осторожно просунула голову внутрь, понимая, что там никого не могло быть, но под влиянием какого-то атавистического чувства надеясь увидеть в комнате отца и услышать его голос.

Комната, естественно, была пуста, и в ней ничего не изменилось с тех пор, как Элизабет видела ее в последний свой приезд. Там стояли большая двуспальная кровать, красивый комод, туалетный столик с зеркалом, два обитых материей удобных стула и кушетка рядом с камином. Поставив на пол чемодан, Элизабет подошла к окну. Плотно закрытые железные ставни и наглухо задернутые занавески не пропускали внутрь лучи позднего сентябрьского солнца. Она широко распахнула окно, и мягкий свежий осенний горный воздух тотчас наполнил комнату. Теперь она будет спать здесь.

Элизабет вернулась вниз и прошла в библиотеку. Села в одно из мягких, обитых кожей кресел и задумалась. В этом кресле обычно сидел Рис, когда о чем-либо беседовал с отцом.

Вспомнив о Рисе, она ужасно захотела, чтобы он был сейчас здесь. В памяти всплыла та ночь, когда после поездки в Париж он привез ее назад в школу и как она в своей комнате стала писать и переписывать заветное «Миссис Рис Уильямз». Под влиянием внезапного порыва она подошла к столу, взяла ручку и написала: «Миссис Рис Уильямз». И улыбнулась, подумав: «Интересно, сколько же еще дур вроде меня делают в это время то же самое?»

Она попыталась отогнать от себя мысли о Рисе, но они упорно отказывались уходить и странным образом согревали ее одиночество. Она встала и прошлась по дому. Зайдя на огромную кухню, внимательно осмотрела старомодную печку, топившуюся дровами, и две ее духовки.

Затем пошла к холодильнику и открыла его. Холодильник был пуст. Другого она и не ожидала увидеть. Но именно потому, что он был пуст, Элизабет почувствовала, что голодна. Она стала шарить по буфетам. Нашла две маленькие консервные банки тунца, полбанки кофе и нераспечатанную пачку печенья. Если она собирается провести здесь весь уик-энд, решила про себя Элизабет, надо позаботиться о еде. Вместо того чтобы по нескольку раз в день катать в город, она лучше съездит в Кали-ди-Вольпе и на рынке закупит все необходимое сразу на несколько дней. Для этих целей обычно использовался маленький джип, и она решила проверить, стоит ли он на своем месте под навесом. Она прошла в кухню, выйдя на заднее крыльцо, толкнула дверь, ведущую под навес, и убедилась, что он там — в целости и сохранности. Возвратившись на кухню, подошла к одному из буфетов, за которым к стене были прибиты крючки с висевшими на них ключами. Каждый ключ был снабжен биркой. Она нашла нужный ей ключ от джипа и вернулась под навес. Но есть ли в баке бензин? Она повернула ключ зажигания и нажала на стартер. Мотор ожил мгновенно. Слава Богу, одной проблемой меньше! Утром она съездит в город и наберет всего, что ей необходимо.

Она вернулась в дом. Когда проходила по выложенному плиткой полу гостиной, шаги гулко отдавались в пустом помещении, и она вновь почувствовала себя одинокой. Ей ужасно захотелось, чтобы позвонил Алек, и не успела она об этом подумать, как раздался резкий телефонный звонок, до смерти напугавший ее. Она подошла к телефону и подняла трубку:

— Алло.

— Элизабет, это я, Алек.

Элизабет рассмеялась.

— Что же тут смешного?

— Если я тебе скажу правду, ты не поверишь. Ты где?

— В Глостере.

Элизабет охватило непреодолимое желание немедленно увидеть его, рассказать ему о своем решении относительно фирмы. Но не по телефону.

— Алек, могу я тебя попросить об услуге?

— Ты же знаешь, что да.

— Ты можешь прилететь сюда на уик-энд? Мне надо кое-что с тобой обсудить.

После секундного молчания он сказал:

— Конечно, могу.

Ни слова о том, что ему придется отложить все встречи, что это не совсем удобно и так далее. Просто «конечно, могу». В этом был весь Алек.

Элизабет заставила себя сказать:

— Не забудь прихватить с собой Вивиан.

— Боюсь, она не сможет приехать. Она… она очень занята. Приеду завтра утром, хорошо?

— Прекрасно. Скажи мне точное время прибытия, и я тебя встречу в аэропорту.

— Будет проще, если я доберусь к тебе на такси.

— Ладно, будь по-твоему. Спасибо тебе, Алек. Огромное.

Положив трубку на рычаг, она уже более не чувствовала себя одинокой.

Она знала, что приняла верное решение. На этом месте она оказалась волею случая, и то только потому, что Сэм, так неожиданно умерев, не успел назвать своего преемника.

Интересно, кто станет следующим президентом «Роффа и сыновей», подумала она. Пусть решает Совет. Она попыталась взглянуть на это решение глазами Сэма, и первое имя, которое пришло ей в голову, было: Рис Уильямз. Остальные были компетентны каждый в своей области, но только Рис досконально знал подноготную всех глобальных операций концерна. Он был умен и деятелен. Но президентом он стать не мог. Так как не был Роффом или женат на Рофф, он даже не мог входить в Совет в качестве его члена.

Элизабет прошла в прихожую и заметила все еще лежавший там кейс своего отца. Ее стали одолевать сомнения. Стоит ли вообще его открывать? Утром она отдаст его Алеку, и дело с концом. Но может быть, там есть что-либо сугубо личное, принадлежащее только ее отцу? Она отнесла кейс в библиотеку, поставила на стол, сняла с ленты ключи и открыла оба замка. Внутри лежал огромный запечатанный конверт. Вскрыв его, Элизабет достала пачку отпечатанных на машинке листков из картонной папки, на которой крупными буквами стояло:

Г-ну Сэму Роффу,

конфиденциально,

в одном экземпляре.

Вероятно, какой-то отчет, правда, без подписи. Элизабет так и не смогла обнаружить имени его составителя. Она пробежала глазами начало, потом стала читать медленнее и более внимательно, потом и вовсе остановилась. Она глазам своим не поверила. Перенесла листочки в кресло, сбросила с себя туфли, поудобнее уселась в него, подобрав под себя ноги, и вернулась к первой странице.

Теперь она не пропускала ни слова, и ужас переполнял все ее существо. Это был удивительный документ, конфиденциальный отчет о результатах негласного расследования по ряду событий, получивших широкую огласку в прошлом году.

В Чили взорвался химический завод, принадлежавший «Роффу и сыновьям», и тонны ядовитого вещества покрыли площадь в десять квадратных миль. Десятки людей были убиты, сотни людей с различными степенями отравления госпитализированы. Пал скот, отравлена растительность. Пришлось эвакуировать почти целый район. «Роффу и сыновьям» был предъявлен иск на сотни миллионов долларов. Но самым страшным в этом кошмаре было то, что взрыв был не случайным, а преднамеренным. В отчете этот инцидент резюмировался следующим образом: «Расследование, проведенное чилийской правительственной комиссией, было поверхностным. Официальное предположение свелось к следующему: концерн богат, народ беден, пусть концерн платит. Комиссия не сомневается, что это акт саботажа, предпринятый неизвестным или группой неизвестных лиц, использовавших для этой цели пластиковые взрывчатые вещества. Расследовать реальные причины взрыва не представляется возможным в связи с предвзятым отношением к инциденту членов комиссии».

Элизабет помнила этот взрыв. Газеты и журналы были полны ужасными подробностями, сопровождавшимися фотографиями жертв, и вся мировая пресса обрушилась на «Роффа и сыновей», обвинив концерн в бездушии и наплевательском отношении к человеческим страданиям. В общественном мнении образ фирмы значительно потускнел.

Следующий раздел отчета был посвящен основным направлениям научных исследований, проводившихся в течение целого ряда лет учеными «Роффа и сыновей». Речь шла о четырех проектах, каждый из которых потенциально обладал колоссальными возможностями. Стоимость общих затрат на их разработку превышала пятьдесят миллионов долларов. И в каждом из этих четырех случаев та или иная из конкурирующих фармацевтических фирм опередила «Роффа и сыновей», предъявив патент на изготовление того или иного из четырех лекарств по абсолютно идентичным с концерном формулам. Отчет утверждал: «Один случай совпадения можно было бы отнести к разряду непредвиденных случайностей. В сфере, где десятки компаний работают над одним и тем же, совпадения результатов неизбежны. Но четыре таких совпадения, произошедших подряд одно за другим в течение нескольких месяцев, наводят на мысль, что кто-то из сотрудников «Роффа и сыновей» выдал или продал за деньги исследовательские материалы конкурирующим фирмам. В связи с повышенной секретностью проводимых исследований, каждое из которых велось самостоятельно в различных, значительно удаленных друг от друга лабораториях в условиях, полностью исключающих возможность разглашения, мы полагаем, что лицо или лица, повинные в выдаче окончательных формул конкурирующим фирмам, имеют доступ к совершенно секретным документам фирмы. Из чего заключаем, что этот человек или группа людей занимают ответственные посты в управлении концерном «Рофф и сыновья»».

Но это было еще не все.

…Большая партия токсических лекарств была неправильно маркирована и отправлена в продажу. Прежде чем это обнаружилось, несколько человек умерли. Пресса же вновь обвинила концерн в халатности и небрежности к человеческой жизни. Выяснить, каким образом была неверно промаркирована эта партия товара, так и не удалось.

…Из охраняемой лаборатории исчез смертельно опасный токсин. В течение часа неизвестный обзвонил сразу несколько газетных редакций и сообщил о случившемся. Газеты немедленно подняли шум.

* * *

Короткие полуденные тени стали длиннее и постепенно переросли в сплошную темень ночи, в воздухе потянуло прохладой. Элизабет, поглощенная отчетом, ничего не замечала вокруг. Когда в кабинете стало совсем темно, она включила настольную лампу и продолжала читать, переходя от описания одного ужаса к другому.

Даже сухой канцелярский тон отчета не был в состоянии скрыть глубокий драматизм его содержания. Ясно было одно: кто-то упорно и целенаправленно пытался нанести «Роффу и сыновьям» максимальный ущерб, а возможно, даже и уничтожить их. Кто-то в высшем эшелоне власти.

На последней странице аккуратным четким почерком отца было приписано: «Давление на меня. Цель: заставить согласиться на свободную продажу акций? Вычислить подонка».

Она вспомнила, каким озабоченным в последнее время казался ей Сэм, и затем эта его неожиданная скрытность. Он просто не знал, на кого может положиться.

Элизабет вновь взглянула на заглавную страницу отчета. В ОДНОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ.

Она была уверена, что расследование велось независимым агентством. И потому никому, кроме Сэма, не было известно об отчете. А теперь и кроме нее. Преступник не знал, что находится под подозрением. Знал ли Сэм, кто он? Виделся ли с ним до своего несчастного случая? Элизабет терялась в догадках. Единственное, в чем она была уверена, — это в том, что в их ряды затесался предатель.

Кто-то в высшем эшелоне власти.

Ни у кого не было возможности наносить столь сокрушительные удары по фирме на столь различных ее структурных уровнях. Не потому ли Сэм так резко выступал против любой попытки вывести фирму из-под контроля семьи? Может быть, он сначала хотел схватить преступника за руку? Пустив с молотка концерн, он не смог бы проводить никаких секретных дознаний, ибо каждый шаг расследования должен был бы согласовываться с новым составом Совета.

Элизабет вспомнила заседание Совета и как все его члены склоняли ее к свободной продаже акций. Все до одного.

Она вдруг впервые в полной мере осознала, что находится в доме одна. Громкий телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Она подошла к телефону и сняла трубку:

— Алло?

— Лиз? Мне только что передали, что ты хотела срочно увидеть меня.

Она обрадовалась, услышав его голос, но вдруг вспомнила, зачем хотела его увидеть. Чтобы сказать, что собирается подписать бумаги о свободной продаже акций. Но за несколько коротких часов все переменилось. Элизабет посмотрела в переднюю, где висел портрет старого Сэмюэля. Он основал фирму и до конца своей жизни боролся за свое детище. Отец укрепил структуру фирмы, превратил в корпорацию, отдавая ей всего себя, отдав за нее жизнь.

— Рис, — сказала Элизабет в трубку. — Я хотела бы собрать Совет во вторник в два часа дня. Оповести всех, пожалуйста.

— Вторник в два часа дня, — повторил Рис. — Что-нибудь еще?

— Нет, — после недолгого молчания проговорила она. — Это все. Спасибо.

Медленно опустила трубку на рычаг. Теперь ее черед выступить против них.

* * *

Они с отцом высоко в горах. «Не смотри вниз!» — беспрестанно твердит ей отец, но она не слушает его и поворачивает голову — под ней пропасть, пустота, сотни метров уносящейся вниз пустоты. Рокот близкого грома, резкая вспышка молнии. Молния попадает в веревку Сэма, та мгновенно вспыхивает, и Сэм начинает падать в пустоту. Элизабет видит, как тело отца, кувыркаясь в воздухе, стремительно несется вниз, и начинает кричать. Но крики ее тонут в грохоте грома.

Элизабет проснулась вся в поту, с сильно бьющимся сердцем. Раздался мощный удар грома, она посмотрела в окно и увидела, что идет сильный ливень. Резкие порывы ветра швыряли дождевые брызги в раскрытую дверь балкона. Элизабет вскочила с кровати, подбежала к двери и плотно закрыла ее. Прижавшись к стеклу, она смотрела на укрытое тучами небо, на изредка прорезавшие его зигзаги молний. Смотрела, но ничего этого не видела.

Перед глазами все еще мелькали сцены, увиденные во сне.

* * *

К утру ливень прекратился, с неба сыпал только мелкий моросящий дождь. Элизабет надеялась, что он не помешает Алеку прилететь на остров. После чтения отчета ей было необходимо обязательно с кем-нибудь поделиться своими сомнениями. А пока следует убрать его куда-нибудь подальше от любопытных глаз. В башенной комнате был сейф. Туда она его и положит. Элизабет приняла ванну, натянула на себя старый свитер и изрядно потертые джинсы и спустилась вниз в библиотеку, чтобы взять отчет.

Отчета в библиотеке не было.

Глава 19

Комната выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Ночью шквальный порыв ветра распахнул стеклянные двери на веранду и, ворвавшись в помещение вместе с дождем, разметал все на своем пути. На мокром ковре лежало несколько прилипших к нему листков из отчета, остальные, видимо, были унесены ветром.

Элизабет подошла к распахнутым дверям и выглянула наружу. На лужайке не видно было ни одного машинописного листа. Ветер, видимо, все их сбросил с утеса в море.

В ОДНОМ ЭКЗЕМПЛЯРЕ. Она должна узнать имя человека, которого Сэм нанял провести негласное расследование. Может быть, Кэйт Эрлинг подскажет, где его искать. Но разве Кэйт Эрлинг вне подозрений? Все это похоже на какую-то дикую, ужасную игру, где все друг другу не доверяют. Теперь надо быть вдвойне осторожной.

Вдруг Элизабет вспомнила, что дома ни крошки. Она успеет сделать все необходимые покупки в Кали-ди-Вольпе и вернуться назад до приезда Алека. В шкафу в гостиной нашла свой старый плащ и захватила шарф, чтобы покрыть голову. Когда дождь перестанет, она попытается отыскать на территории виллы хотя бы часть листков из унесенного ветром отчета. На кухне сняла с крюка ключи от джипа, через заднюю дверь прошла под навес, где он стоял.

Она прогрела мотор и осторожно подала машину задним ходом. Развернувшись, стала медленно, на тормозах, съезжать по подъездной аллее вниз. Доехав до конца аллеи, свернула направо на узкую горную дорогу, которая вела в маленький поселок Кали-ди-Вольпе, раскинувшийся внизу у подошвы утеса. В этот час дорога была пуста; по ней вообще редко ездили, так как на вершине утеса, кроме виллы Роффов, стояло всего два-три дома. Элизабет посмотрела налево и далеко внизу увидела все еще не пришедшее в себя после вчерашнего шторма черное с проседью, сердитое море.

Ехала она медленно, так как эта часть пути была наиболее опасной. Узкая дорога — на ней с трудом могли разминуться две машины — была пробита прямо в скале, по краю утеса. Справа вертикально вверх поднималась сплошная каменная стена, левая же граница дороги вообще отсутствовала, вместо нее зияла пропасть в несколько сотен футов высотой, отвесно уходившая прямо в море. Элизабет старалась держаться ближе к стене и не спускала ноги с тормоза, чтобы в нужный момент удержать машину от разгона на круто возраставшем в этом месте уклоне дороги.

Машина приближалась к крутому повороту. Элизабет быстро нажала на педаль тормоза.

Машина как ни в чем не бывало неслась вниз, набирая скорость.

Она не сразу поняла, в чем дело. Изо всех сил надавила на педаль, и снова никакого результата. Сердце ее бешено забилось. Машина вписалась в поворот и покатила вниз, с каждой секундой наращивая скорость. Она снова надавила на педаль. Бесполезно!

Впереди замаячил новый поворот. Элизабет не спускала глаз с дороги, не решаясь взглянуть на спидометр, но краем глаза видела, что стрелка уже вот-вот приблизится к пределу. По ее спине пробежал мороз. Вот она уже вошла в поворот, машину на скорости резко занесло. Задние колеса заскользили к краю пропасти, но машина, чудом выровнявшись, еще стремительнее понеслась вниз. Ничто уже не могло остановить ее смертельного падения в бездну: ни барьеры, ни рычаги управления, а впереди ее ждали все новые и новые повороты. Мозг Элизабет лихорадочно работал, ища возможность для спасения. Может, выпрыгнуть на ходу? Она бросила взгляд на спидометр. Машина шла со скоростью семьдесят миль в час и постоянно увеличивала ее на узкой ленте ничем не защищенной горной дороги. Смерть неминуема. И в какую-то минуту она отчетливо осознала, что сейчас ее убивают, как до этого хладнокровно убили ее отца. Сэм прочитал отчет, за что и был лишен жизни. Теперь настал ее черед. И она так и не узнает имя убийцы, того, кто настолько ненавидел их, что пошел на самое ужасное из всех преступлений. Было бы гораздо легче, если бы он был незнакомцем. Но он был одним из тех, кого она прекрасно знала. И это было обиднее всего. Перед глазами встали знакомые лица: Алек… Иво… Вальтер… Шарль… Кто-то из них, больше некому. Кто-то в высшем эшелоне власти.

Причину ее смерти припишут несчастному случаю, как раньше несчастному случаю приписали смерть Сэма. Слезы градом текли из глаз Элизабет, смешиваясь с капельками дождя, но она их не замечала. Джип стало все чаще заносить на мокрой дороге, и она, судорожно вцепившись в рулевое колесо, пыталась выровнять его. Она знала, что жить осталось всего несколько секунд, прежде чем она сорвется в пропасть. От ужаса и неимоверного напряжения тело ее онемело, а руки, обхватившие руль, казались ей чужими и деревянными. Она осталась одна в целом мире, мчась на огромной скорости навстречу своей гибели, и только ветер без умолку завывал ей в уши: «Летим со мной!» — и рвал и толкал машину, силясь сбросить ее с дороги. Джип опять сильно занесло, и Элизабет сделала отчаянную попытку вновь выровнять его, вспомнив, чему ее учили. Всегда поворачивай руль в сторону заноса. Машина и на этот раз оказалась послушной рулю и, выровнявшись, вновь продолжила свой стремительный бег под гору. Элизабет взглянула на спидометр… восемьдесят миль в час. Словно пущенная пращой, машина на огромной скорости приближалась к очередному крутому повороту, и Элизабет поняла, что на этот раз уже не сумеет вписаться в него.

Вся жизнь в ней, казалось, замерла, отгороженная тонкой пленкой от реальности. Она услышала голос отца, говоривший ей: «Что ты делаешь тут одна в темноте?», и он взял ее на руки и понес наверх в постель, и вот она на сцене, танцует, и все кружится и кружится, и не может остановиться, и мадам Неттурова громко кричит на нее (или это она сама кричит?), и появляется Рис и говорит: «Разве так следует отмечать свое совершеннолетие?» И Элизабет подумала, что теперь уже никогда не увидит Риса, и она стала звать его, и пленка исчезла, но кошмар остался. И джип пулей приближался к повороту. Сейчас она сорвется в пропасть. Единственное, о чем она сейчас мысленно молила Бога, — чтобы все кончилось как можно быстрее.

В этот момент впереди, справа от себя, чуть не доезжая до поворота, Элизабет заметила узкую полоску противопожарной просеки, пробитой сверху вниз прямо в скале. Для решения оставались считанные доли секунды. Она не знала, куда ведет просека, знала только, что вверх, что это остановит ее стремительный спуск и даст ей хоть какой-то шанс на спасение. И она решилась. В тот момент, когда джип на страшной скорости приблизился к просеке, она резко рванула руль вправо. И хотя задние колеса начали было скользить, инерция стремительного движения успела занести передние на гравий просеки, и джип с надрывным воем уже мчался вверх. Элизабет, вцепившись в руль, старалась удержаться на узкой полоске, окаймленной справа и слева цепочками редких деревьев, подступавших прямо к просеке, так что их ветки больно хлестали ее по рукам и голове, когда она проносилась мимо них. Она взглянула вперед и, к своему ужасу, увидела внизу все то же взбесившееся Тирренское море. Просека просто вела к другой стороне утеса. Спасения не было.

Обрыв стремительно приближался, слишком стремительно, чтобы успеть выпрыгнуть из машины. Вот он уже совсем рядом, а внизу бескрайнее море. В этот момент джип резко занесло, и последнее, что успела заметить Элизабет, было выросшее, словно прямо из-под колес машины, дерево, затем раздался взрыв, который, казалось, заполнил собой всю вселенную.

И в тот же миг воцарились тишина и покой.

Глава 20

Очнулась она на больничной койке, и первым, кого увидела, был Алек Николз.

— А в доме хоть шаром покати, чем же я тебя кормить стану, — прошептала она и разрыдалась.

Глаза Алека наполнились болью, он нежно обнял ее и прижал к своей груди.

— Элизабет!

— Все в порядке, Алек, — пробормотала она. — Страшное уже позади.

И это было правдой. Казалось, каждая клеточка ее тела трепещет от боли и страданий, но она жива, и в это верилось с трудом. Она вспомнила свой смертельный спуск и вся похолодела от ужаса.

— Давно я здесь нахожусь?

Голос ее был слабым и хриплым.

— Тебя сюда привезли два дня назад. Все это время ты была без сознания. Доктор говорит, что ты чудом спаслась. Все, кто видел место катастрофы, утверждают, что ты должна была погибнуть. На тебя случайно натолкнулись лесничие и немедленно доставили сюда. У тебя небольшое сотрясение и масса ушибов, но, слава Богу, все кости целы. — Он вопросительно взглянул на нее и спросил: — А зачем ты поднялась на вершину утеса по противопожарной просеке?

Элизабет рассказала все как было. Ужас отразился на его лице, когда вместе с ней он пережил безысходное отчаяние ее жуткого спуска. Слушая, он то и дело повторял: «Боже мой!» Когда она закончила, Алек был бледен как полотно.

— Какая глупая и ужасная случайность!

— Это не случайность, Алек.

Он в недоумении взглянул на нее:

— Что значит «не случайность»?

И впрямь, откуда же ему знать правду? Он ведь не читал отчета.

— Кто-то вывел из строя тормоза.

Он недоверчиво покачал головой.

— Зачем?

Потому что… Нет, она не может сказать правду. Пока не может. Хотя и доверяет Алеку больше всех. Просто еще не пришло время. Надо прийти в себя, выздороветь и все тщательно обдумать.

— Не знаю, — уклончиво ответила Элизабет. — Но я почти уверена, что кто-то к ним приложил руку.

Она взглянула ему в глаза и увидела, как одно за другим промелькнули в них недоверчивость, недоумение и, наконец, гнев.

— Мы найдем этого негодяя.

Голос его был суровым.

Подойдя к телефону, он поднял трубку и спустя несколько минут уже говорил с начальником полиции Олбии.

— Алек Николз у телефона, — сказал он. — Я… Спасибо, она себя чувствует хорошо… Спасибо. Я передам ей. Я звоню по поводу джипа, на котором она ехала. Где он?.. Пусть там и стоит. Проследите за этим, пожалуйста. И найдите хорошего механика. Через полчаса буду у вас.

Он положил трубку на рычаг.

— Джип в полицейском участке, в гараже. Я отправлюсь туда.

— Я еду с тобой.

Он удивленно посмотрел на нее.

— Доктор сказал, что ты должна побыть в постели по крайней мере два-три дня. Ты же не можешь…

— Я еду с тобой, — упрямо повторила Элизабет.

Сорок пять минут спустя, несмотря на бурные протесты лечащего врача, Элизабет, вся в синяках и кровоподтеках, настояв на своем, была выписана из больницы под свою ответственность и вместе с Алеком Николзом отправилась в полицейский гараж.

Луиджи Ферраро, начальник полиции Олбии, был пожилым смуглолицым сардом с огромным животом и кривыми ногами. Его заместитель, инспектор Бруно Кампанья, словно каланча, возвышался над своим начальником. Это был крепкого сложения пятидесятилетний мужчина, неторопливый и основательный. Оба они вместе с Элизабет и Алеком наблюдали, как механик обследовал нижнюю сторону джипа, приподнятого над полом с помощью небольшого гидравлического подъемника. Левое переднее крыло и радиатор были смяты в лепешку и залиты соком дерева, в которое врезался джип. Элизабет при виде машины сделалось дурно, и она вынуждена была опереться на руку Алека. Он участливо посмотрел на нее:

— Ты уверена, что тебе не станет хуже?

— Я прекрасно себя чувствую, — солгала Элизабет.

У нее от слабости дрожали колени, и она чувствовала себя сильно уставшей. Но она должна увидеть все своими глазами. Механик протер руки замасленной ветошью и подошел к ним.

— Теперь так уже не делают машины, — сказал он.

«Это-то меня и спасло», — подумала Элизабет.

— Любая другая машина разбилась бы вдребезги.

— А что с тормозами? — спросил Алек.

— С тормозами? Ничего. Тормоза в порядке.

Элизабет вдруг охватило странное чувство нереальности происходящего.

— Что… что вы сказали?

— Они целы и годны к употреблению хоть сейчас. Это я и имел в виду, когда сказал, что теперь так уже не делают.

— Но это невозможно, — перебила его Элизабет. — Тормоза были неисправны.

— Мисс Рофф полагает, что кто-то их вывел из строя, — пояснил начальник полиции.

Механик покачал головой:

— Но этого не может быть, синьор.

Он вернулся к джипу и ткнул пальцем под колеса.

— Есть только два способа, с помощью которых можно fregare… — он обернулся в сторону Элизабет, — простите, синьорина… напакостить в тормозах на джипе. Можно либо перерезать тормозные шланги, либо отвинтить эту гайку, — он ткнул в нее пальцем, — и дать вытечь тормозной жидкости. Но вы сами видите, что шланги целы, а уровень жидкости в бачке я проверил: он полон.

Начальник полиции обернулся к Элизабет и сказал успокоительно:

— Можно предположить, что в вашем состоянии вам могло…

— Одну минуточку, — перебил его Алек и обернулся к механику: — А мог кто-нибудь перерезать, а потом, увидев, что затея провалилась, заменить шланги на целые или спустить жидкость, а потом заново наполнить бачок?

Механик упрямо покачал головой:

— Мистер, к этим тормозам никто не прикасался.

Он взял ветошь и тщательно протер ею масло вокруг гайки бачка с тормозной жидкостью.

— Видите эту гайку? Ежели бы ее отвинчивали, на ней видны были бы свежие следы от гаечного ключа. Голову дам на отсечение, что к гайке за последние полгода вообще никто не прикасался. С тормозами все в порядке. А не верите, смотрите сами.

С этими словами он подошел к стене и нажал на кнопку. Раздался урчащий звук, и гидравлический подъемник медленно опустил джип на пол. Механик сел в него, завел мотор и подал задним ходом к дальней стене гаража. Когда джип почти коснулся стены, механик переключил скорость, и машина понеслась прямо на инспектора Кампанью. Элизабет уже открыла рот, чтобы закричать, но в этот момент джип резко притормозил в дюйме от него. Механик, не обращая внимания на красноречивый взгляд инспектора, сказал:

— Убедились? Тормоза в полном порядке.

Теперь они все смотрели на Элизабет, и она знала, о чем они думают. Но от этого ей было ничуть не легче. Она и сейчас чувствовала, как давит на педаль и ничего не происходит. Но полицейский механик убедительно доказал, что тормоза в порядке. Может, он с ними заодно? Но тогда заодно с ними и начальник полиции. Ерунда какая-то. Или я схожу с ума, пронеслось в голове у Элизабет.

— Элизабет… — беспомощно разводя руками, проговорил Алек.

— Когда я спускалась в этом джипе с горы, тормоза не работали.

Алек испытующе поглядел на нее, затем снова обернулся к механику:

— Предположим, кто-то решил вывести из строя тормоза в этом джипе. Как еще он мог бы это сделать?

Неожиданно в разговор вмешался инспектор Кампанья:

— Он мог бы намочить тормозные колодки.

Элизабет почувствовала, как ее охватывает волнение.

— Что тогда?

— Когда колодки прижмутся к ободу колеса, между ними и колесом не возникнет сцепления, они будут просто скользить относительно друг друга.

Механик утвердительно кивнул.

— Он прав. Только… — он повернулся к Элизабет, — скажите, пожалуйста, а когда вы отъехали, тормоза были в порядке?

Элизабет вспомнила, как тормозила, когда выводила машину из-под навеса, как чуть позже притормаживала на первых поворотах.

— Да, они прекрасно работали.

— Вот вам и ответ, — с торжеством сказал механик. — Тормоза намокли от дождя.

— Стоп, стоп, — вмешался Алек. — А разве этот гипотетический «кто-то» не мог намочить их раньше, перед тем, как она отъехала?

— Не мог, — сдерживаясь, ответил механик, — если бы он намочил их до того, как она отъехала, она бы вообще не смогла отъехать.

Начальник полиции повернулся к Элизабет:

— Дождь — опасная штука, мисс Рофф. Особенно на этих узких горных дорогах. Такие вещи здесь случаются часто.

Алек смотрел на Элизабет, не зная, что делать дальше. Она же чувствовала себя круглой дурой. Значит, все же это действительно был несчастный случай! Ей захотелось поскорее уйти отсюда. Она посмотрела на начальника полиции.

— Я… Простите меня, что доставила вам столько беспокойства.

— Ну что вы! Считаю за удовольствие… Я имею в виду… я страшно огорчен тем, что произошло, но всегда рад услужить вам. Инспектор Кампанья отвезет вас на виллу.

* * *

— Ты меня прости, старушка, — сказал ей Алек, — но видок у тебя, прямо скажем, неважнецкий. А потому немедленно в постель, и пару дней из нее не вылезать. Я закажу еду по телефону.

— Если я буду лежать, кто тебе будет готовить?

— Я, — объявил Алек.

В тот вечер он сам приготовил обед и принес еду прямо ей в постель.

— Боюсь, что повар из меня не ахти, — сказал он, ставя поднос перед Элизабет.

Он явно себя переоценивал. Худшего повара вообще трудно было сыскать на свете. Каждое блюдо было либо пережарено, либо недоварено, либо пересолено. Но она заставила себя все это съесть, во-первых, потому что была голодна, во-вторых, потому что не хотела обидеть отказом Алека. Он буквально не отходил от ее постели, забавляя ее разговорами на разные темы. Но ни словом не обмолвился о ее глупом поведении в полицейском гараже. И она ему была за это ужасно благодарна.

* * *

Несколько дней они провели на вилле вдвоем: Элизабет — не вылезая из постели, Алек — в хлопотах о ней, готовя ей пищу, читая ей книги. В течение всего этого времени не смолкал телефон. Каждый день звонили Иво и Симонетта, чтобы справиться о ее состоянии, и Элена, и Шарль, и Вальтер. Даже один раз позвонила Вивиан. И все хотели приехать и оказать ей посильную помощь.

— В общем, я здорова, — говорила она всем им. — Не надо приезжать. Скоро буду снова в Цюрихе.

Позвонил Рис Уильямз. Когда в трубке зазвучал его голос, Элизабет поняла, как сильно соскучилась по нему.

— Слышал, ты решила перещеголять Элену, — сказал он, но в голосе его звучала тревога.

— Да нет. Я участвую только в горных гонках.

Ей и самой казалось невероятным, что она могла шутить на эту тему.

— Я рад, что с тобой все в порядке, Лиз, — сказал Рис.

И слова, и тон, каким они были сказаны, согрели ей душу.

Интересно, он сейчас один или с женщиной? Кто она? Скорее всего какая-нибудь красавица.

Чтоб ее черт побрал!

— Ты знаешь, что стала новостью номер один? — спросил Рис.

— Нет.

— «Наследница едва избегает гибели в машине на горной дороге. И это спустя всего две недели после того, как ее отец, известный…» Можешь сама дописать концовку.

Они проговорили по телефону более получаса, и когда Элизабет повесила трубку, почувствовала себя значительно бодрее. Рис, казалось, был искренен и явно тревожился о ее состоянии. Подобным образом он, видимо, вел себя со всеми своими женщинами, и каждая из них чувствовала, что он искренен в своей заинтересованности. Это было неотъемлемой частью его обаяния. Она вспомнила, как они отпраздновали ее день рождения. Миссис Рис Уильямз.

— У тебя вид Чеширского кота из «Алисы».

— Правда?

Она всегда такой бывала после общения с Рисом. Может быть, сказать Рису об отчете, мелькнуло у нее в голове.

Алек договорился, что в Цюрих их доставит один из самолетов фирмы.

— Мне ужасно не хочется так рано забирать тебя отсюда, — извиняющимся тоном сказал он, — но есть ряд неотложных решений, которые надо принять немедленно.

Полет в Цюрих прошел без приключений. В аэропорту их уже ждали репортеры. Элизабет сделала краткое заявление о том, что с ней случилось, и затем Алеку удалось беспрепятственно усадить ее в лимузин, и вскоре они уже были на пути в главную штаб-квартиру концерна.

* * *

В конференц-зале находились все члены Совета и Рис. Совещание уже шло около трех часов, воздух был сизым от дыма сигар и сигарет. У Элизабет, еще не полностью пришедшей в себя после болезни, жутко болела голова и стучало в висках. Ничего страшного, мисс Рофф. Когда пройдет сотрясение, головные боли прекратятся сами собой.

Она обвела взглядом напряженные, злые лица и сказала:

— Я против свободной продажи акций.

Они считали ее упрямой и своевольной. Если бы они знали, как близка она была к тому, чтобы пойти у них на поводу. Но сейчас это было невозможно. Кто-то из них был враг. И если она уступит их требованиям, победа достанется ему.

Каждый из них по-своему пытался урезонить ее.

— «Роффу и сыновьям», — рассудительно сказал Алек, — нужен опытный президент. Особенно сейчас. Ради всех нас, ради тебя, наконец, мне бы не хотелось видеть тебя в президентском кресле.

— Ты — красивая, молодая женщина, carissima, — упирал на обаяние Иво. — Весь мир у твоих ног. Почему же ты хочешь закабалить себя и впрячься в скучное и неинтересное дело, когда можно великолепно прожить жизнь, путешествуя…

— Я уже попутешествовала, — сказала Элизабет.

Шарль больше полагался на логику:

— Волею несчастного случая вы оказались владелицей контрольного пакета акций, но разве это дает вам моральное право руководить концерном? У нас масса серьезных проблем. Под вашим руководством мы добавим к ним еще кучу новых.

Вальтер без обиняков заявил:

— У фирмы и так достаточно трудностей. Вы даже не представляете их масштаба. Если откажетесь сейчас разрешить свободную торговлю акциями, потом будет поздно.

Элизабет чувствовала себя словно в кольце осады. Она слушала их, мысленно давая оценку их выступлениям, взвешивая каждое их слово. Все они строили свои аргументы исходя из блага концерна, но кто-то из них стремился развалить его изнутри.

Одно было ясно. Они хотели, чтобы она вышла из игры, чтобы акции поступили в свободную продажу, чтобы «Рофф и сыновья» вышли из-под семейного контроля. Позволь она им взять верх, и шансы поймать за руку преступника лопнут как мыльный пузырь. Пока она сидит на этом месте, еще остается возможность выяснить, кто саботирует концерн. Она сохранит за собой это место ровно на столько, сколько потребуется времени, чтобы выяснить все до конца. Недаром последние три года она неотлучно находилась при Сэме. Кое-что она усвоила. Опираясь на помощь набранных Сэмом компетентных работников, она продолжит дело и политику отца. Общее стремление членов Совета заставить ее уйти только укрепляло ее решение остаться в Совете во что бы то ни стало.

Она объявила, что пора кончать совещание.

— Мое решение вам известно, — сказала Элизабет. — Естественно, руководить концерном я буду не одна. Тем более что многого я еще не знаю. Но уверена, что могу рассчитывать на вашу помощь. Надеюсь, постепенно мы сможем справиться со всеми проблемами.

Все еще бледная после всего пережитого, она сидела во главе Совета и казалась совсем юной и беззащитной.

Иво беспомощно всплеснул руками.

— Кто-нибудь, скажите ей, что она поступает неразумно!

Рис обернулся к Элизабет и улыбнулся:

— Думаю, никто из нас не посмеет возражать женщине.

— Спасибо, Рис.

Элизабет обвела глазами всех присутствующих.

— Одна маленькая формальность. Уж поскольку волею случая я заняла место своего отца, полагаю, у вас не будет возражений официально подтвердить мои полномочия.

Шарль уставился на нее.

— Должно ли это означать, что вы претендуете на пост президента?

— Фактически, — сухо заметил ему Алек, — Элизабет уже президент. Просто она учтиво указывает нам на возможность с честью выйти из щекотливого положения, в котором мы оказались.

Помешкав, Шарль сказал:

— Ладно, вношу предложение об избрании Элизабет Рофф президентом концерна «Рофф и сыновья».

— Поддерживаю данное предложение, — сказал Вальтер.

Предложение было принято единогласно.

«В этом году президентам так не везет, — подумал он с грустью. — Многих уже нет на свете».

Глава 21

Элизабет как никто другой понимала, какую тяжкую ответственность взвалила на свои плечи. От нее как от руководителя концерна теперь зависела работа десятков тысяч людей. Она как в воздухе нуждалась в помощи, но не знала, на кого может положиться, кому довериться. Более всего ей хотелось поделиться своими соображениями с Алеком, Рисом и Иво, но к этому она еще не была готова. Слишком рано. Она вызвала к себе Кэйт Эрлинг.

— Да, мисс Рофф?

Элизабет смешалась, не зная, как начать. Кэйт Эрлинг много лет проработала у отца. Ей как никому другому были известны все подводные течения, невидимые для посторонних глаз на обманчиво спокойной поверхности. Все нити управления механизмом концерна проходили через ее руки, только ей были известны планы и замыслы Сэма Роффа, его чувства. Кэйт Эрлинг могла бы стать очень сильным союзником.

Наконец Элизабет сказала:

— Отец просил, чтобы ему представили какой-то конфиденциальный отчет, Кэйт. Вам что-нибудь известно об этом?

Кэйт Эрлинг нахмурила брови, вспоминая, затем отрицательно покачала головой.

— Со мной он этого не обсуждал, мисс Рофф.

Элизабет сделала новый заход.

— Если бы мой отец хотел провести частное расследование, куда бы он обратился?

Кэйт без запинки отчеканила:

— В наш отдел безопасности.

Куда угодно, но только не туда!

— Спасибо, — сказала Элизабет.

Придется обойтись без союзников.

На рабочем столе у нее лежал текущий финансовый отчет. Элизабет прочла его с возрастающим чувством смятения и тревоги, после чего вызвала к себе финансового инспектора концерна. Его имя было Уилтон Краус. Он выглядел моложе, чем она ожидала. Способный, энергичный, в глазах едва заметное превосходство. Скорее всего за плечами Высшая экономическая школа в Уортоне или Гарвардский университет.

Элизабет без обиняков приступила к делу:

— Каким образом такой гигант, как «Рофф и сыновья», мог оказаться на грани банкротства?

Краус посмотрел на нее и пожал плечами. Он не привык отчитываться перед женщинами. Сказал снисходительно:

— Ну как бы вам это объяснить покороче…

— Начнем с того, — не очень учтиво перебила его Элизабет, — что за два года до этого наш концерн все основные капиталовложения осуществлял сам.

Она увидела, как от неожиданности у него вытянулось лицо.

— Ну… то есть да, мадам.

— Так отчего же мы так сильно задолжали банкам?

Он сделал судорожное глотательное движение и сказал:

— Несколько лет назад мы начали осуществлять программу широкомасштабного расширения. Ваш отец и все члены Совета решили, что часть денег под это расширение имеет смысл взять в долг у банков в виде краткосрочных займов. В настоящее время сумма наших обязательств различным банкам составляет шестьсот пятьдесят миллионов долларов. Срок выплаты по некоторым из них уже истек.

— Уже просрочен, — поправила его Элизабет.

— Вы правы, мадам. Уже просрочен.

— Мы выплачиваем сверх начальной учетной ставки один процент плюс пеня за просрочку. Почему же мы сразу не оплатили просроченные займы и тем самым не сократили общую сумму начисляемых процентов?

Он уже перестал удивляться.

— В связи с м-м-м… некоторыми чрезвычайными обстоятельствами поступление денег в казну оказалось значительно ниже ожидаемого. Обычно в таких случаях мы обращаемся в банки с просьбой продлить сроки уплаты долгов. Однако из-за возникших проблем, огромных выплат по судебным искам, убыточных лабораторных исследований и…

Он теперь окончательно оправился от первоначального шока, и факты сыпались из него как из рога изобилия.

Элизабет молча слушала его, присматриваясь, гадая, на чьей он стороне. Взглянув еще раз в балансовый отчет, попыталась выяснить, с какого момента начался спад. Документ свидетельствовал, что резкий скачок вниз произошел в течение последних трех кварталов, в связи с огромными выплатами по судебным искам, занесенными в графу «Непредвиденные расходы (единовременные)». Воображение тут же нарисовало взрыв в Чили, повисшее в воздухе ядовитое облако. В ушах зазвучали вопли жертв. Изуродованные взрывом трупы людей. Сотни госпитализированных. А в конце кошмара человеческая боль и страдания деловито сведены к деньгам и помещены в графу: «Непредвиденные расходы (единовременные)».

Оторвавшись от отчета, Элизабет подняла глаза на Уилтона Крауса.

— Если верить вашему отчету, господин Краус, то наши проблемы носят временный характер. Значит, не все еще потеряно. Мы все тот же «Рофф и сыновья». Ни один банк мира не решится отказать нам в займах.

Теперь настала его очередь испытующе взглянуть на нее. От прежнего высокомерия не осталось и следа, и он повел себя более осмотрительно.

— Вам, наверное, известно, мисс Рофф, — осторожно начал он, — что репутация для фармацевтической фирмы не менее важна, чем ее продукция.

От кого она уже слышала это? От отца? Алека? Вспомнила: от Риса.

— Продолжайте.

— Наши проблемы получили слишком широкую огласку. Мир бизнеса — это мир джунглей. Стоит конкурентам увидеть, что вы ранены, как они тут же бросаются вас добивать. — Немного помолчав, он закончил: — Вот они и бросились нас добивать.

— Другими словами, — сказала Элизабет, — наши конкуренты спелись с нашими банкирами.

Он одобрительно улыбнулся ей.

— Вот именно. Резервы на займы у банков обычно ограниченны. Если они убеждены, что лучше ставить на А, чем на В…

— А они убеждены в этом?

Он нервно пригладил свои волосы.

— С тех пор как не стало вашего отца, мне уже несколько раз звонил по телефону герр Юлиус Бадратт. Он возглавляет консорциум банков, с которыми мы имеем дело.

— Чего же хочет герр Бадратт?

Она знала, что услышит.

— Он хочет знать, кто станет президентом «Роффа и сыновей».

— А вы знаете, кто новый президент? — спросила Элизабет.

— Нет, мадам.

— Я.

Она видела, как он попытался скрыть свое удивление.

— Как вы думаете, что произойдет, когда эта новость дойдет до господина Бадратта?

— Он нам немедленно вставит затычку, — вырвалось у Уилтона Крауса.

— Я поговорю с ним, — сказала Элизабет. Она откинулась в своем кресле и улыбнулась. — Кофе хотите?

— Я… это… да, спасибо.

Элизабет заметила, как его напряжение спало. Он понял, что она устроила ему испытание и что он выдержал его.

— Мне нужен ваш совет, — сказала Элизабет. — Доктор Краус, окажись вы в моем положении, что бы вы предприняли?

К нему снова вернулась прежняя снисходительность.

— Все очень просто, — уверенным тоном сказал он. — У «Роффа и сыновей» огромные активы. Если бы мы пустили в свободную продажу значительное количество акций, мы бы легко получили необходимые суммы, чтобы оплатить наши банковские займы.

Теперь она знала, на чьей он стороне.

Глава 22

Гамбург

Пятница, 1 октября[18] — 2.00

Ветер дул с моря, и утренний воздух был влажен и свеж. В Рипербане, злачном районе Гамбурга, улицы были до отказа забиты посетителями, жаждущими вкусить запретного плода. Рипербан потрафлял всем вкусам: выпивка, наркотики, девочки, мальчики — за сходную цену можно было достать все что угодно.

Ярко освещенные бары, где официантки обслуживали клиентов не только за столиками, занимали всю главную улицу, в то время как на Гросс Фрайхайт размещались заведения более фривольного свойства — в основном стриптизы. Вся Хербертштрассе, кварталом ниже, была отдана во власть пешеходам, и по обе ее стороны тянулись апартаменты проституток, сидевших у окон и демонстрировавших свои прелести сквозь прозрачные сальные, поношенные ночные рубашки. Рипербан — огромная секс-ярмарка, где можно купить все. Пуританам секс предлагался в его миссионерском варианте; тем, кто любил разнообразие, предлагались и каннилингус, и аналингус, и педерастия. В Рипербане можно было купить себе двенадцатилетних мальчика или девочку или одновременно переспать с мамой и дочкой. Или, если уж вам так хочется, вы могли посмотреть, как женщину обслуживает огромный дог, или, опять же по вашей просьбе, вас могли стегать плеткой до тех пор, пока вы не получите свой вожделенный оргазм. Вы могли нанять беззубую старуху, которая в самом людном месте сделает вам феллацио, или закупить оргию в сплошь уставленной зеркалами спальне со столькими девочками или мальчиками, сколько требует ваше либидо и позволяет кошелек. Рипербан гордится, что может потрафить любому вкусу. Проститутки помоложе, одетые в короткие юбочки и туго облегающие их бюсты блузки, непрерывно курсируют по улицам, предлагая себя мужчинам, женщинам и даже тесно обнявшимся парочкам.

Кинооператор, окруженный небольшой толпой девиц и ярко накрашенных юношей, медленно двигался по улице. Он не обращал на них никакого внимания, пока не остановился подле белокурой девушки, которой на вид можно было дать лет восемнадцать. Она стояла, прислонившись к стене дома, и разговаривала со своей подругой. Когда оператор шагнул к ней, она обернулась и улыбнулась ему.

— Возьми нас на пару, либхен. Не пожалеешь.

Оператор изучающе осмотрел ее с ног до головы и сказал:

— Нет, только ты.

Подруга пожала плечами и отошла.

— Как тебя зовут?

— Хилди.

— Хочешь сняться в кино, Хилди? — спросил оператор.

Девица окинула его презрительным взглядом.

— Herr gott! Что ты мне лапшу на уши вешаешь?

Он улыбнулся и доверительно проговорил:

— Да нет же. Я правда предлагаю тебе сняться в фильме. Порнографическом. Я делаю их для своего друга.

— Тебе это будет стоить пятьсот марок. Деньги вперед.

— Gut.

Она тут же пожалела, что не потребовала больше. Ну да ладно, надо будет попытаться содрать с него какие-нибудь премиальные.

— Что я должна делать? — спросила Хилди.

* * *

Хилди нервничала.

Она лежала голая на кровати в маленькой, бедно обставленной комнате, молча глядя на находившихся там трех человек, и думала: «Что-то здесь не так». Ее инстинкт самосохранения, развившийся на улицах Берлина, Мюнхена и Гамбурга, уже неоднократно выручал ее в трудных ситуациях, и она привыкла полагаться на него. Что-то тревожило ее в этих людях. Она бы хотела уйти отсюда, пока еще ничего не началось, но они уже уплатили ей обещанные пятьсот марок аванса и пообещали по окончании уплатить еще пятьсот, если она хорошо исполнит свою роль. Это она сделает. Она была профессионалом и гордилась своим умением. Она взглянула на лежащего подле нее на кровати голого мужчину. Он был мускулист, хорошо сложен и совершенно без волос. Но не это беспокоило Хилди, а его лицо. Оно было слишком старым для такого рода фильмов. Но более всего удручал Хилди зритель, скромно приткнувшийся в самом дальнем углу комнаты. На нем были длинное, до пят пальто, большая шляпа и темные очки. Хилди так и не поняла, мужчина это или женщина. Но от этого чучела веяло холодом. Хилди дрожащими от волнения пальцами ощупала красную ленту, которую они зачем-то заставили ее надеть на шею. Кинооператор сказал:

— Ладно. Все готовы? Начали.

Застрекотал аппарат. Хилди сказали, что нужно делать.

Мужчина лежал на спине. Хилди приступила к работе.

Начала она издалека: от ушей и шеи, умело используя язык и губы, спустилась вниз к груди и животу, губами и языком, словно бабочка крыльями, легко касаясь его паха, затем пениса, затем вниз по каждой ноге в отдельности вплоть до больших пальцев, медленно облизывая каждый из них, наблюдая, как начинается эрекция. Она повернула его на живот, и язык повторил весь свой путь снизу вверх, двигаясь медленно, со знанием дела, отыскивая все эрогенные зоны, выступы и щелочки. Мужчина был полностью возбужден, пенис его был тверд как камень.

— Входи в нее! — крикнул оператор.

Мужчина рывком перевернул ее и, оказавшись сверху, раздвинул ее бедра. Пенис его был огромен. Хилди забыла свои предыдущие страхи. Такого она давно не испытывала!

— Глубже, глубже, либхен! — вскрикнула она в полузабытьи.

Мужчина равномерно, как поршень, двигался вверх и вниз, и Хилди постепенно стала все быстрее и быстрее помогать ему бедрами. В углу комнаты зритель подался вперед, следя за каждым их движением. Девушка на кровати закрыла глаза.

И все испортила.

— Глаза! — закричал зритель.

Тотчас раздался повелительный голос оператора:

— Offen die Augen!

Напуганная, Хилди открыла глаза. И взглянула на своего партнера. Он был великолепен. От такого секса она и сама получала удовольствие. Ритм мужчины участился, и она почувствовала, что вот-вот наступит блаженство. Обычно она никогда не испытывала оргазма, если не считать тех случаев, когда они бывали вместе с подружкой. С клиентами же она просто имитировала его, и довольно удачно. Но оператор предупредил ее, что она получит премиальные только в случае оргазма. И потому она расслабилась и стала думать о том, что купит себе на эти деньги, и вот теперь вдруг почувствовала, что действительно начинает испытывать блаженное чувство оргазма.

— Schneller! — закричала она. — Быстрее!

Тело ее задрожало.

— Ah, jetzt! — в восторге завизжала она. — Es kommt! Кончаю!

Зритель кивнул, и оператор властно сказал:

— Давай!

Руки мужчины скользнули к горлу девушки. Огромные пальцы сомкнулись на нем, преграждая доступ воздуха. Она взглянула в его глаза, и то, что она там увидела, наполнило ее ужасом. Она попыталась закричать, но не смогла. Тело ее, еще дрожа в тисках оргазма, сделало попытку высвободиться, но убийца крепко прижал ее к кровати. Это был конец.

Зритель упивался зрелищем, глядя в глаза умирающей, радуясь ее агонии, словно это была небесная кара, божественное возмездие.

Содрогнувшись в последний раз, тело девушки затихло навеки.

Глава 23

Цюрих

Понедельник, 4 октября — 10.00

Когда Элизабет прибыла в свой кабинет, то первое, что заметила на своем рабочем столе, был большой запечатанный конверт с грифом «Совершенно секретно». Распечатав его, она вынула докладную записку из химической лаборатории. Внизу стояла подпись: Эмиль Джипли. Текст ее пестрел техническими терминами, и Элизабет, пробежав его глазами, сначала ничего не поняла. Она вновь перечитала записку. Потом еще раз, медленнее. Когда наконец поняла, о чем речь, вызвала Кэйт.

— Вернусь через час, — сказала она секретарше и отправилась на поиски Эмиля Джипли.

Он оказался высокого роста мужчиной, лет тридцати пяти, с тонким, в веснушках лицом и почти голым черепом, за исключением ниточки рыжих волос, полукругом обегавших лысину. Он страшно нервничал, и по всему было видно, что не привык принимать в своей маленькой лаборатории посторонних лиц.

— Прочитала вашу докладную записку, — сказала ему Элизабет. — Я многого там не поняла. Не могли бы вы мне помочь разобраться, о чем идет речь.

Джипли мгновенно перестал нервничать. Он весь подался вперед на стуле и быстро, уверенно заговорил:

— Я проводил эксперименты по методу ингибирования быстрой дифференциации коллагенов, используя для этого мукополи-сахариды и методику блокирования ферментации. Коллаген, как известно, представляет собой фундаментальное основание всякой связующей ткани.

— Несомненно, — вставила Элизабет.

Она даже и не пыталась вникнуть в техническую сторону того, о чем говорил Джипли. Единственное, что она поняла, это то, что тема, над которой он работал, была направлена на исследование средств блокирования процессов старения. И открывала невиданные перспективы в медицине.

Сидя на стуле и ни словом больше не перебивая его страстный монолог, Элизабет думала о том, как все это напрочь изменит жизнь людей во всем мире. Если верить Джипли, то не существовало никаких ограничений, которые бы препятствовали людям доживать до ста, ста пятидесяти, а то и, при желании, до двухсот лет.

— Для этого не потребуется даже никаких уколов, — сказал Джипли. — Благодаря найденной формуле содержимое можно будет принимать в виде таблеток или капсул.

Возможности препарата трудно было переоценить. Это вело к революционным социальным переменам. И к поступлениям миллиардов долларов в копилку «Роффа и сыновей». Концерн и сам займется изготовлением препарата, и продаст патент другим фирмам. И вряд ли на земле найдется кто-либо из тех, кому за пятьдесят, кто откажется приобрести хоть одну таблетку, которая поможет ему или ей приостановить старение. Элизабет с трудом сдерживала охватившее ее волнение.

— Как далеко вы продвинулись в своих экспериментах?

— Как я уже сообщил вам в своей докладной записке, в течение четырех лет я проводил эксперименты на животных. Все последние результаты положительные. Вакцина готова к клиническим испытаниям.

Элизабет нравились его воодушевление и уверенность.

— Кто еще знает о ваших работах? — спросила она.

— Об этом знал ваш отец. Тема абсолютно секретная. Это означает, что я обязан докладывать о ходе экспериментов лично президенту концерна и одному из членов Совета.

Элизабет похолодела.

— Кому именно?

— Господину Вальтеру Гасснеру.

Элизабет немного помолчала.

— С этого момента будете докладывать только мне, — сказала она, — и никому другому.

Джипли удивленно посмотрел на нее.

— Хорошо, мисс Рофф.

— Как скоро мы сможем запустить таблетки в производство?

— Если все пойдет по плану, через полтора-два года, начиная с сегодняшнего дня.

— Прекрасно. Если вам что-либо потребуется — деньги, помощь, оборудование, — дайте мне знать немедленно. Ничего не должно задерживать вашу работу.

— Спасибо, мадам.

Элизабет встала, и Эмиль Джипли тотчас вскочил со своего места.

— Я рад, что познакомился с вами. — Он улыбнулся и застенчиво добавил: — Мне очень нравился ваш отец.

— Спасибо, — сказала Элизабет.

Сэм знал об этой теме. Может быть, в этом отгадка его нежелания пустить концерн с молотка?

У двери Эмиль Джипли повернулся к Элизабет:

— Лекарство обязательно выдержит клинические испытания.

— Будем надеяться, — сказала Элизабет.

Оно должно их выдержать!

* * *

— Каким образом осуществляется контроль за сверхсекретным проектом?

— На всех его стадиях? — спросила Кэйт Эрлинг.

— Да, от начала и до конца.

— Как вам известно, у нас в стадии разработки находится несколько сотен лекарственных препаратов. Они…

— Кто несет за них ответственность?

— До определенной суммы — управляющие различных подразделений, — ответила Кэйт Эрлинг.

— Какой суммы конкретно?

— Пятьдесят тысяч долларов.

— А выше этой суммы?

— Необходимо специальное решение Совета. Проект становится секретным, когда известны данные исходных экспериментов.

— То есть когда появляется надежда, что он будет успешным? — спросила Элизабет.

— Совершенно верно.

— Каким образом происходит засекречивание?

— Если проект представляет собой особую важность, вся работа переносится в сверхсекретные лаборатории, имеющиеся по ней документы изымаются и кладутся в особую папку с грифом «Совершенно секретно». К этой папке имеют доступ три человека. Ученый, непосредственно ведущий разработки, президент концерна и один из членов Совета.

— Как определяется член Совета, курирующий разработку секретной темы?

— Ваш отец назначил на эту должность Вальтера Гасснера. Едва были произнесены эти слова, Кэйт поняла свою оплошность.

Обе женщины посмотрели друг на друга, и Элизабет сказала:

— Спасибо, Кэйт. На сегодня все.

Элизабет ни словом не обмолвилась о Джипли. Но Кэйт знала, что имела в виду Элизабет. Она могла знать об этом либо потому, что Сэм сам рассказал ей о проекте, либо она по своей инициативе пронюхала о нем. Для кого-то третьего.

Но этот проект был слишком важен, чтобы с ним что-нибудь произошло. Элизабет должна сама проверить все принятые меры предосторожности. И переговорить с Вальтером Гасснером. Она потянулась было к телефону, но передумала. Существовал более надежный способ.

Вечером этого дня Элизабет уже летела обычным рейсовым самолетом в Берлин.

* * *

Вальтер Гасснер нервничал.

Они сидели в угловом кабинете верхнего обеденного зала в «Папийоне» на Курфюрстендамм. Обычно, когда Элизабет приезжала в Берлин в прошлые времена, Вальтер всегда настаивал, чтобы они обедали у них дома, с ним и Анной. На этот раз приглашения не последовало. Вместо этого он предложил ей встретиться в ресторане. Когда он пришел, Анны с ним не было.

Вальтер Гасснер все еще походил на юношески стройного и подтянутого киногероя, но кое-где внешний глянец несколько пооблупился и потускнел. Лицо его выглядело озабоченным и напряженным, а руки ни на секунду не оставались в покое. Что-то явно сильно угнетало и тревожило его. Когда Элизабет осведомилась об Анне, он уклончиво сказал:

— Анна себя не очень хорошо чувствует. Потому и не пришла.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет, нет. Все будет в порядке. Она дома, отдыхает.

— Я позвоню ей и…

— Лучше не надо ее беспокоить.

Это был странный и непонятный разговор, совершенно не в духе Вальтера, которого Элизабет всегда считала полностью открытым, не считающим нужным скрывать свои чувства.

Элизабет перевела разговор на Эмиля Джипли.

— То, над чем он работает, нам необходимо как воздух, — сказала она.

Вальтер кивнул:

— Это будет грандиозная штука.

— Я попросила его докладывать о ходе экспериментов только мне лично.

Внезапно руки Вальтера прекратили свое беспрестанное движение. Это было подобно крику. Он посмотрел на Элизабет и спросил:

— Зачем вы это сделали?

— Я не имела в виду вас обидеть, Вальтер. Я бы это сделала в любом случае и с любым членом Совета. Просто я хочу вести дело, как сама считаю необходимым.

Вальтер снова кивнул:

— Понятно.

Но руки так и остались спокойно лежать на столе.

— У вас на это все права.

Он через силу улыбнулся ей, и она заметила, с каким трудом ему это далось.

— Элизабет, — сказал он. — На имя Анны записан пакет акций на огромную сумму. Она же не может получить за них ни гроша без вашего согласия. Но ей это очень необходимо. Я…

— Простите меня, Вальтер, но я против того, чтобы в настоящее время позволить свободную продажу акций.

Руки его снова нервно забегали.

Глава 24

Герр Юлиус Бадратт был тощим, сухоньким человечком, напоминавшим богомола, одетого в черный сюртук. Его словно нарисовала неумелая детская рука, таким он был схематично-угловатым. Ручки-спички, ножки-спички и недорисованная голова на тщедушном тельце. Он неподвижно сидел напротив Элизабет за огромным столом в конференц-зале «Роффа и сыновей». Слева и справа от него сидели еще пятеро банкиров. Все они были одеты в черные сюртуки с манишками, белые рубашки и черные галстуки. Они, казалось Элизабет, не столько оделись в парадные костюмы, сколько натянули на себя рабочие спецовки. В душе Элизабет при виде их холодных, безразличных лиц шевельнулось недоброе предчувствие. Незадолго до открытия совещания Кэйт внесла в зал поднос с кофе и только что выпеченными, восхитительно пахнущими пирожными. Все мужчины как один отказались от угощения. Так же ранее они отклонили приглашение Элизабет отобедать с ней. Она решила, что это плохой знак. Весь вид их говорил, что они пришли получить причитающиеся им деньги.

Элизабет начала:

— Прежде всего благодарю вас, что вы любезно согласились сегодня прийти сюда.

В ответ они пробормотали что-то учтиво-невразумительно-вежливое.

Она набрала в грудь побольше воздуха.

— Я пригласила вас, чтобы попросить о продлении сроков уплаты тех сумм, которые «Рофф и сыновья» вам задолжали.

Юлиус Бадратт мелко-мелко затряс головой.

— Простите меня, мисс Рофф. Мы уже имели честь уведомить…

— Я не закончила, — перебила его Элизабет и, окинув их всех взглядом, продолжила: — На вашем месте я бы отказала.

Они быстро взглянули на нее, затем в недоумении друг на друга.

— Если раньше вас одолевали сомнения по поводу возможности получить долги с «Роффа и сыновей», когда президентом был мой отец — а он, как известно, был блестящим бизнесменом, — то имеет ли смысл продлевать сроки теперь, когда у руля концерна встала женщина, которая ничего не смыслит в деле?

— Вы сами ответили на свой вопрос, — сухо сказал Бадратт. — У нас нет никакого желания…

— Я не закончила, — снова сказала Элизабет.

Теперь они настороженно наблюдали за ней. Она посмотрела на каждого из них в отдельности, удостоверившись в полном их внимании. Это были швейцарские банкиры, которыми восторгались и к которым с уважением относились их коллеги во всех частях финансового мира. Чуть наклонясь вперед, они выжидательно смотрели на нее, и в их глазах светилось любопытство.

— Вы уже длительное время сотрудничаете с «Роффом и сыновьями», — продолжала Элизабет. — Уверена, что большинство из вас хорошо знали моего отца, и если это так, то, несомненно, он пользовался у вас уважением и доверием.

Некоторые из банкиров утвердительно кивнули.

— Уверена, господа, — невозмутимо продолжала Элизабет, — что многие из вас чуть не поперхнулись своим утренним кофе, когда узнали, что его место заняла я.

Один из банкиров улыбнулся, затем расхохотался.

— Вы абсолютно правы, мисс Рофф, — сказал он. — Может, это и невежливо с моей стороны, но думаю, что выражу общее мнение, когда вашими же словами скажу — мы действительно чуть не поперхнулись своим утренним кофе.

Элизабет простодушно улыбнулась.

— Я вас не виню. Уверена, что со мной приключилось бы то же самое.

Один из банкиров сказал:

— Одного не могу понять, мисс Рофф. Если все мы заранее знаем об исходе этого совещания, — он выразительно развел руками, — то почему мы все еще здесь сидим?

— Потому, — ответила Элизабет, — что вы самые известные и крупные банкиры в мире. Не думаю, что вы достигли таких высот, глядя на все исключительно сквозь призму долларов и центов. Если это так, то вместо вас мог бы вести дело любой из ваших бухгалтеров. Полагаю, что в банковском деле не только это определяет успех.

— Все это верно, мисс Рофф, — сказал один из банкиров, — но мы коммерсанты и…

— А «Рофф и сыновья» тоже коммерческое предприятие. К тому же огромное. Честно говоря, я и сама не предполагала, насколько огромное, пока не села в это кресло. Даже трудно себе представить, сколько людей в мире обязаны ему собственной жизнью. А какой вклад внесли мы в медицину! А жизни скольких людей и поныне зависят от концерна? Если…

— Все это, несомненно, достойно одобрения, — перебил ее Юлиус Бадратт, — но, сдается мне, мы отклоняемся от темы. Вас, должно быть, уже поставили в известность, что одним из способов быстро обрести необходимые суммы на погашение долгов является свободная продажа акций концерна.

«Это его первая ошибка, — подумала Элизабет. — Вас, должно быть, уже поставили в известность».

Ведь «в известность ее поставили» на закрытом совещании Совета директоров, где вся информация рассматривалась как строго конфиденциальная. Кто-то из присутствующих там намеренно ее разгласил. Тот, кому это было позарез необходимо. Надо выяснить, кто был этот «кто-то», но не сейчас, чуть позже.

— Я хотела бы вас спросить, — продолжила Элизабет. — Разве вам не все равно, откуда появятся деньги, если ваши займы будут погашены?

Юлиус Бадратт испытующе поглядел на нее, что-то прикидывая в уме, пытаясь обнаружить ловушку в ее словах. Наконец он сказал:

— Естественно, все равно. Главное, что мы получим обратно свои деньги.

Элизабет, подавшись вперед, с воодушевлением сказала:

— Таким образом, не важно, получите ли вы деньги от свободной продажи акций или из наших собственных финансовых источников. Всем вам известно, что «Рофф и сыновья» не банкрот. Не станет он им ни сегодня, ни завтра, ни в обозримом будущем. И потому единственное, чего я прошу, — это немного времени.

Юлиус Бадратт сухо причмокнул губами и сказал:

— Поверьте мне, мисс Рофф, мы вам очень сочувствуем. Мы понимаем, какую тяжелую утрату вы понесли и как вам сейчас тяжело, но мы не можем…

— Три месяца, — сказала Элизабет. — Всего девяносто дней. Естественно, с повышением процентов за отсрочку.

За столом воцарилось молчание. Но оно было не в ее пользу. Лица их стали холодными и враждебными. Она решилась двинуть в атаку основной резерв.

— Я… я не знаю, могу ли… имею ли я моральное право сказать то, что собираюсь, — проговорила она, понизив голос почти до шепота, — но надеюсь, что это останется строго между нами.

Она обвела взглядом присутствующих и увидела, что вновь завладела их вниманием.

— «Рофф и сыновья» на пороге открытия, которое революционизирует всю фармацевтику.

Она выдержала паузу.

— Концерн готов выпустить на рынок лекарство, равного которому по важности и коммерческим возможностям, как показывают наши расчеты, нет в современном мире.

Она почувствовала, как атмосфера в конференц-зале резко переменилась.

Юлиус Бадратт первым клюнул на приманку.

— Что же… это… м-м-м… за…

Элизабет отрицательно качнула головой.

— Простите меня, герр Бадратт. Возможно, я и так уже сказала много лишнего. Могу только добавить, что это в корне изменит все производство. Возникнет необходимость значительного увеличения наших мощностей, в два, а то и в три раза. Естественно, нам понадобятся новые крупные займы.

Банкиры многозначительно переглянулись. Герр Бадратт прервал наступившее молчание:

— Продлевая вам срок погашения долгов на девяносто дней, мы, естественно, надеемся и в будущем остаться основными банкирами «Роффа и сыновей» во всех его начинаниях.

— Естественно.

Снова многозначительные переглядывания. Их молчание было для Элизабет громче звука самых громких африканских барабанов.

— А вы уверены, — сказал герр Бадратт, — другими словами, гарантируете ли вы, что по истечении девяноста дней все ваши долги будут полностью погашены?

— Да.

Герр Бадратт выжидательно замолчал, глядя в пространство. Потом посмотрел на Элизабет, перевел взгляд поочередно на каждого из своих коллег и, получив их молчаливое согласие, наконец сказал:

— Со своей стороны я бы не возражал против такой отсрочки. Не думаю, что она — разумеется, с дополнительным процентом — может нам сильно повредить.

Один из банкиров утвердительно кивнул.

— Если вы не возражаете, герр Бадратт, мы бы также…

И невозможное стало возможным. Элизабет откинулась в кресле, с трудом сдерживая нахлынувшее на нее чувство безмерного облегчения. Она сумела-таки вырвать эти девяносто дней.

И каждую минуту каждого дня она должна использовать с максимальной для концерна отдачей.

Глава 25

Ей казалось, что она обитает в эпицентре урагана.

На ее стол стекалась информация из многих сотен подразделений штаб-квартиры концерна, с заводов в Заире, лабораторий в Гренландии, офисов в Австрии и Таиланде, со всех четырех сторон света. Отчеты о новых типах продукции, финансовые отчеты, статистические данные, рекламные проспекты, экспериментальные программы.

Надо было принимать решения о строительстве новых заводов, о продаже устаревшего оборудования, о покупке фирм, о назначении на должности и снятии с должностей различных руководителей подразделений. Во всех этих сферах бизнеса Элизабет оказывали помощь профессионалы высокого класса, но окончательное решение того или иного вопроса всецело зависело от нее. Как когда-то оно зависело от Сэма. Теперь она с благодарностью вспоминала те три года, что проработала вместе с отцом. Выяснилось, что она знает о концерне гораздо больше, чем думала, и в то же время гораздо меньше. Поражал размах дела. Когда-то Элизабет представляла себе концерн в виде королевства, но он оказался целой серией королевств, управляемых вице-королями, а кабинет президента она сравнивала теперь с тронным залом. Каждый из ее родственников управлял своим собственным королевством, но, помимо этого, под их контролем находились и заморские территории, и значительную часть времени они проводили в беспрестанных разъездах.

Нежданно-негаданно Элизабет столкнулась с особой проблемой. Она была женщиной, попавшей в мир мужчин, и, к своему удивлению, обнаружила, что эта ситуация скрывает гораздо большее, чем она предполагала. Раньше она не верила, что мужчины всерьез относятся к легенде об интеллектуальной неполноценности женщин, но вскоре ей самой пришлось в этом убедиться. Никто, естественно, не говорил ей об этом вслух и не выражал открыто в своих действиях, но она сталкивалась с такого рода отношением ежедневно. Отношение это корнями уходило в седую старину, и от его влияния невозможно было избавиться. Мужчинам не нравилось, когда ими командовала женщина. Им претило, что женщина может сомневаться в их оценках ситуации или, Боже упаси, пытаться усовершенствовать их идеи. То, что Элизабет была молода и красива, только усугубляло положение. Они пытались дать ей понять, что ее место в постели или на кухне и что лучше ей не путаться у мужчин под ногами и не мешать им заниматься своим делом.

В определенные дни недели Элизабет встречалась с руководителями подразделений. Не все относились к ней предвзято, некоторые пытались даже заигрывать. Красивая женщина в кресле президента расценивалась как вызов, брошенный их мужскому эго. Нетрудно было понять, о чем они думали, глядя на нее: «Если смогу с ней переспать, она будет делать все, что захочу!»

То же самое когда-то думали мальчики на Сардинии. Теперь на эту приманку клюнули солидные, взрослые мужчины.

Все они делали одну и ту же ошибку. Вместо того чтобы вожделенно взирать на тело Элизабет, им следовало бы обратить свои устремления на завоевание ее интеллекта, потому что именно благодаря ему она неизменно одерживала верх над ними. Они же недооценивали его и тем самым совершали непростительную ошибку.

Они недооценивали ее способности как руководителя, и это было их следующей ошибкой.

Они недооценивали силу ее духа, и это было самой большой их ошибкой. Она была истинным Роффом, прямым преемником старого Сэмюэля и своего отца, и от них она унаследовала их стойкость духа и упорство.

Мужчины, окружавшие Элизабет, надеялись использовать ее в своих целях, но сами оказывались в роли используемых. Она умело эксплуатировала их знания, опыт и идеи, и все это становилось ее интеллектуальной собственностью. Она была прекрасной слушательницей — мужчинам ведь так льстит внимание. Она задавала им массу вопросов и внимательно выслушивала их ответы.

И училась.

Поздними вечерами, уходя домой, она брала с собой две тяжеленные папки с отчетами, чтобы ночью ознакомиться с их содержанием. Иногда она засиживалась над ними до четырех часов утра. Однажды какой-то газетный фоторепортер сфотографировал выходившую из управления Элизабет, за которой секретарь несла две папки с отчетами. На другое утро все газеты напечатали эту фотографию, снабдив ее подписью: ТРУДЯЩАЯСЯ НАСЛЕДНИЦА.

* * *

Можно сказать, что Элизабет обрела статус международной знаменитости в одночасье. История о том, как юная и красивая девушка получила в наследство мультимиллиардный концерн и затем стала его президентом, была лакомым куском для прессы. И пресса не преминула им воспользоваться. Элизабет была хороша собой, умна, проста в обращении — редчайшее сочетание положительных качеств у знаменитости. Она не чуралась прессы, наоборот, пытаясь подновить несколько поблекший в последнее время образ фирмы, всегда оказывала ей всяческое содействие. И пресса не оставалась в долгу. Если она не могла ответить на вопрос репортера, то не стесняясь снимала трубку и спрашивала у более сведущих людей. Один раз в неделю в Цюрих наезжали ее родственники, и Элизабет много времени проводила с ними, встречаясь со всеми вместе и поодиночке. Она беседовала с ними, внимательно их изучая, пытаясь отыскать хоть какую-нибудь зацепку, которая помогла бы ей найти того, кто был повинен в смерти людей от взрыва, кто продал секреты фирмы конкурентам, того, кто пытается уничтожить «Роффа и сыновей». Одного из членов своей семьи.

Иво Палацци — этот неотразимый «очаровашка»?

Алек Николз — этот истинный джентльмен, добрый малый, который всегда спешит к Элизабет на выручку?

Шарль Мартель — этот несчастный, запуганный человек? Но ведь и запуганный становится опасен, когда его загоняют в угол.

Вальтер Гасснер — этот пангерманец, внешне такой красивый и открытый? А внутри? Он женился на Анне, богатой наследнице, старше себя на тринадцать лет. За деньги или по любви?

Беседуя с ними, наблюдая за их реакциями и слушая их ответы, она изредка провоцировала их на откровенность. Упомянув о взрыве в Чили, внимательно прислушивалась к тому, что они говорили и как себя при этом вели, она с горечью говорила о потерянных для «Роффа и сыновей» патентах на изготовление уникальных лекарств, обсуждала с каждым из них грозящие концерну иски на правительственном уровне.

Но так ничего и не выяснила. Кто бы он ни был, преступник был слишком умен, чтобы выдать себя. Его надо заманить в ловушку. Элизабет вспомнила приписку Сэма на полях отчета. Вычислить подлеца. Надо найти способ сделать это.

Элизабет не переставала удивляться тому, как строились взаимоотношения в мире фармацевтического бизнеса.

Плохая новость получала немедленную огласку. Стоило кому-либо прослышать, что от лекарства конкурирующей фирмы умер пациент, так сразу же по всему миру начинали звонить телефоны.

— Кстати, вы слышали, что…

Хотя внешне все фирмы были в самых дружественных отношениях. Главы наиболее крупных фирм и компаний регулярно встречались. На одну из таких неофициальных встреч была приглашена и Элизабет. Она оказалась там единственной женщиной. Разговор в основном вертелся вокруг проблем, которые у всех были одинаковыми.

Президент одной из больших компаний, напыщенный лысеющий донжуан, весь вечер ни на шаг не отходивший от Элизабет, сказал ей:

— Ограничения, которые вводит правительство, с каждым разом становятся все более и более жесткими. Если какой-нибудь гений завтра изобретет аспирин, правительство никогда не даст добро на его изготовление. — Он высокомерно улыбнулся. — А вы знаете, милочка, сколько времени мы уже пользуемся аспирином?

«Милочка» не поведя бровью ответила:

— С четырехсотого года до нашей эры, когда Гиппократ в коре ивы обнаружил салицин.

Улыбка застыла у донжуана на лице.

— Верно.

Больше она его рядом с собой не видела.

Главы фирм пришли к единому убеждению, что одной из самых больших проблем является существование фирм, презрительно именуемых «я-тоже-фирма», фирм-дублеров, крадущих формулы хорошо зарекомендовавших себя лекарств, затем меняющих их названия и выбрасывающих под новой маркой на рынок. Солидные и уважаемые фирмы несут из-за этих мошенников колоссальные убытки, исчисляемые сотнями миллионов долларов в год.

А в Италии даже и красть не надо.

— Италия — страна, где вообще отсутствуют правила патентования новых лекарств, — сказал Элизабет один из управляющих крупной фирмы. — За взятку всего в несколько миллионов лир любой проходимец может купить формулу и, самовольно изменив название, изготовлять и распространять лекарство, где ему вздумается. Мы тратим миллионы долларов на исследования, а они только и делают, что снимают пенки.

— Только в одной Италии? — спросила Элизабет.

— Италия и Испания занимают первые места. Франция и Западная Германия от них, конечно, здорово в этом отстают. В Англии и Штатах такие штуки никто себе вообще не позволяет.

Элизабет оглядела всех этих бурлящих гневом праведников и подумала про себя: «А интересно, у кого из них рыльце в пушку в связи с кражей патентов у «Роффа и сыновей»?»

* * *

Элизабет порой казалось, что большую часть времени она проводит в самолетах. Паспорт она всегда держала в верхнем выдвижном ящике стола. По крайней мере один раз в неделю раздавался полный отчаяния телефонный звонок из Каира, или Гватемалы, или Токио, и через несколько часов Элизабет в сопровождении полудюжины своих сотрудников уже летела туда выяснять обстановку и на месте принимать необходимые меры.

Она встречалась с директорами заводов и знакомилась с их семьями в таких больших городах, как, например, Бомбей, и в таких отдаленных местах, как, например, Пуэрто-Валларта, и постепенно «Рофф и сыновья» начинал обретать новые очертания. Он уже не казался безымянной массой отчетов и статистических данных. Отчет с грифом «Гватемала» означал Эмиля Нуньеса и его толстуху жену и их двенадцать детей. «Копенгаген» — Нилса Бьерна и его мать-инвалида, жившую в его семье. «Рио-де-Жанейро» — Алехандро Дюваля и воспоминание о прекрасном вечере, проведенном с ним и его прелестной любовницей.

Элизабет постоянно держала связь с Эмилем Джипли. Она всегда звонила ему в его маленькую квартирку на Ауссерзил по личному телефону.

И даже в телефонном разговоре была осторожной.

— Как дела?

— Не так быстро, как хотелось бы, мисс Рофф.

— Помощь нужна?

— Нет. Только немного времени. У меня тут возникло одно затруднение. Но теперь все в порядке.

— Хорошо. Если что-нибудь понадобится, звоните немедленно.

— Непременно. Спасибо, мисс Рофф.

Элизабет повесила трубку. Ах, как бы ей хотелось подтолкнуть его, заставить шевелиться быстрее: ее время, с таким трудом вырванное у банков, истекало. Ей позарез нужно было то, над чем работал Эмиль Джипли, но торопить его она боялась, понимая, что ничего этим не добьется. И потому она сдерживала свое нетерпение. Теперь она знала, что к тому времени, когда придется платить по векселям, опыты еще не будут завершены. И у нее возникла мысль выдать секрет Юлиусу Бадратту, привести его в лабораторию, чтобы он своими глазами увидел, что там происходит. И тогда банки не будут столь щепетильны в сроках.

* * *

С Рисом Уильямзом Элизабет встречалась почти ежедневно, иногда им приходилось работать вместе и по ночам. Они часто оставались одни, обедая в ее личной столовой в управлении или в ее элегантно обставленной квартире. Квартира размещалась в Цюрихберге, окнами выходила на озеро Цюрих, просторная, наполненная воздухом и светом. Элизабет как никогда чувствовала, что все больше попадает под обаяние неотразимой личности Риса, но было ли это взаимно, оставалось для нее загадкой. Он, казалось, не замечал, что она женщина. Всегда был с ней вежлив, почтителен и доброжелателен. Как старший товарищ, думала Элизабет, и почему-то это сравнение было ей неприятно. Ей хотелось опереться на него, посвятить его в свою тайну, но она знала, что должна быть осмотрительной. Не раз она уже почти решалась рассказать Рису о злоумышленнике, пытающемся саботировать концерн, но всякий раз что-то удерживало ее. Значит, еще рано это с кем-либо обсуждать. Далеко не все еще известно.

* * *

Элизабет чувствовала себя все более уверенной в своих силах. На одном из совещаний обсуждался новый фен для сушки волос, который плохо шел на рынке. Элизабет испробовала его на себе и убедилась, что по качеству он превосходил многие из имевшихся тогда в продаже образцов.

— Нам их возвращают из аптек партиями, — жаловался ей один из коммерческих директоров. — Никак не можем зацепиться. Надо, видимо, дать больше рекламы.

— Но мы уже и так превысили расходы на рекламу, — возразил Рис. — Необходимо искать другой выход.

— Надо изъять их из аптек, — неожиданно сказала Элизабет.

Все вопросительно взглянули на нее.

— Что?

— Они там слишком доступны. — Она повернулась к Рису. — Необходимо продолжить их рекламирование, но продавать их только в салонах красоты. Пусть они станут дефицитом, чтобы их невозможно было достать. Тогда к ним изменится и отношение.

Рис немного подумал, затем утвердительно кивнул и сказал:

— Неплохо. Попробуем.

Спрос на них вырос мгновенно.

Спустя некоторое время Рис поздравил ее с успехом.

— А вы, мадемуазель, не просто красивы… — сказал он, улыбаясь.

Значит, кое-что все-таки он начал замечать.

Глава 26

Лондон

Пятница, 2 ноября — 17.00

Алек Николз сидел один в сауне клуба, как вдруг отворилась дверь и в наполненную паром комнату шагнул мужчина, обмотанный полотенцем в виде набедренной повязки. Он опустился на деревянную скамью рядом с Алеком.

— Жарко, как у черта на сковороде, а, сэр Алек?

Алек обернулся. Это был Суинтон.

— Как вы сюда попали?

Суинтон заговорщически подмигнул.

— Сказал им, что у нас здесь с вами назначено свидание. — Он посмотрел Алеку прямо в глаза. — Разве не так, сэр Алек? Ведь вы знали, что я скоро приду?

— Нет, — ответил Алек. — Я же ясно сказал: мне нужно время.

— Вы также говорили, что ваша маленькая кузина не станет возражать против свободной продажи акций, и тогда, мол, отдадите долги.

— Она… она переменила решение.

— Ну тогда заставьте ее снова переменить его.

— Я и пытаюсь это сделать. Вопрос упирается только в…

— Вопрос упирается в то, что нам надоело есть дерьмо, которым вы нас кормите. — Джон Суинтон придвинулся вплотную к Алеку, так что тому пришлось даже немного отсесть от него. — Мы хотим обойтись без насилия. Когда еще удастся заполучить другого такого покровителя в парламенте? Вы знаете, что я имею в виду. Но всему есть предел. — Он напирал всем телом на Алека, и тот отодвинулся еще дальше. — Мы оказали вам целый ряд услуг. Теперь ваш черед. Нам нужны наркотики.

— Но это невозможно, — сказал Алек. — Не могу. Не вижу никакой…

Вдруг Алек почувствовал, что почти прижат спиной к большому металлическому контейнеру, доверху набитому горячими камнями.

— Осторожнее, — сказал Алек. — Я…

Суинтон, захватив руку Алека, вывернул ее и поднес к раскаленным камням. Алек почувствовал обжигающий жар.

— Нет!

В следующую секунду рука оказалась прижатой к камням, и он, закричав от боли, корчась, упал на пол сауны. Суинтон нагнулся к нему:

— Попытайся найти такую возможность. До скорого.

Глава 27

Берлин

Суббота, 3 ноября — 18.00

Анна Рофф-Гасснер не знала, как долго она сможет все это выдержать.

Она стала пленницей в собственном доме. Она и дети оставались в доме одни, если не считать приходившей к ним один раз в неделю уборщицы, в полной зависимости от Вальтера. Он уже не скрывал своей ненависти к ним. Однажды Анна сидела в детской и вместе с детьми слушала их любимую пластинку: Welch ein Singen, Musizieren, Pfeifen, Zwitschken, Tiriliern… — как вдруг туда ворвался Вальтер.

— Довольно слушать эту галиматью, — заорал он, схватил пластинку и разбил ее вдребезги.

Дети в страхе кинулись к матери.

Анна пыталась успокоить его.

— Прости меня, Вальтер. Я не знала, что ты дома. Тебе что-нибудь надо?

Он подошел к ней с горящими глазами и сказал:

— Мы должны избавиться от детей, Анна.

Не стесняясь их!

Положил руки ей на плечи.

— То, что произойдет в этом доме, останется между нами.

Между нами. Между нами. Между нами.

Эти слова вихрем кружились у нее в голове, а руки Вальтера все сильнее давили ей на плечи. У нее перехватило дыхание, и она упала без чувств.

* * *

Очнулась Анна в постели. Ставни были закрыты. Она посмотрела на часы. Шесть вечера. В доме было тихо. Слишком тихо. Первой ее мыслью было: дети! И ужас обуял ее. Она встала с кровати и, едва держась на ногах от слабости, поковыляла к двери. Дверь была заперта снаружи. Она приложила ухо к замочной скважине и прислушалась. Должны же быть слышны хоть какие-то звуки. Дети скорее всего вот-вот прибегут к ней, чтобы узнать, как она себя чувствует.

Если смогут. Если еще живы.

Ноги ее дрожали так сильно, что она едва дошла до телефона. «Боже, сделай так, чтобы он работал», — мысленно взмолилась она и сняла трубку. Ответом ей был обычный, ровный сигнал готовности. Чуть помедлив от мысли, что Вальтер сделает с ней, если вновь поймает ее за этим занятием, она поспешно набрала 110. У нее так тряслись руки, что она набрала не тот номер. Потом снова ошиблась. Она начала плакать. Потерять столько времени! Пытаясь перебороть начинавшуюся истерику, снова стала набирать нужный номер, приказывая пальцу делать это правильно. Раздались гудки и вслед за ними, как чудо, мужской голос:

— Hier ist der Notruf der Polizei.

От волнения у Анны пропал голос.

— Hier ist der Notruf der Polizei. Kann ich Ihnen helfen?

— Ja, bitte! — Это было более похоже на рыдание. — Ich bin in grosser Gefahr. Bitte, schicken sie jemanden…

Невесть откуда появившийся Вальтер вырвал из ее рук телефонную трубку, с силой отшвырнул Анну к кровати, затем, выдернув провод из стены, тяжело дыша, обернулся к ней.

— Дети, — прошептала она. — Что ты сделал с детьми?

Вальтер ничего ей не ответил.

* * *

Центральное управление криминальной полиции Берлина находилось на Кейтштрассе 2832, окруженное со всех сторон обычными жилыми и административными зданиями. Телефон экстренного вызова отдела «Deltk aus Mensch» был снабжен системой автоматического фиксирования номера звонившего по нему абонента, так что линия оставалась неразъединенной до того времени, пока из электронного устройства не поступала соответствующая команда. И потому, каким бы коротким ни был разговор, номер абонента установить было нетрудно. Система эта была предметом особой гордости отдела.

Через пять минут после звонка Анны Гасснер инспектор Пауль Ланге уже входил в кабинет своего начальника, майора Вагемана, держа в руках кассетный магнитофон.

— Я хотел бы, чтобы вы прослушали вот эту запись.

Инспектор нажал кнопку. Металлический мужской голос сказал:

Hier ist der Notruf der Polizei. Kann ich Ihnen helfen?

А женский голос, наполненный ужасом, ответил:

Ja! Ja, bitte! Ich bin in grosser Gefahr. Bitte, schicken sie jemanden…

Послышался звук падения, щелчок, и линия заглохла.

Майор Вагеман взглянул на инспектора:

— Узнали, кто звонил?

— Мы знаем дом, откуда раздался этот звонок, — осторожно ответил инспектор Ланге.

— Так в чем же дело? — раздраженно спросил майор Вагеман. — Пусть Центральная вышлет туда патрульную машину.

— Я как раз и пришел за тем, чтобы получить распоряжение именно от вас.

Инспектор Ланге молча положил на стол перед майором коротенькую записку.

— Scheiss! — пробормотал тот и посмотрел на инспектора. — Вы уверены?

— Так точно, господин майор.

Майор Вагеман еще раз бросил взгляд на бумажку. Телефон был записан на имя Вальтера Гасснера, главы немецкого филиала «Роффа и сыновей», индустриального гиганта, одного из крупнейших в Германии. Что все это могло за собой повлечь, ясно было и идиоту. Один неверный шаг, и оба они мгновенно окажутся на улице в поисках работы. Майор Вагеман подумал немного и сказал:

— Ладно. Все равно надо проверить. Поезжайте туда сами, инспектор. И чтобы все было сделано по высшему разряду. Ясно?

— Разумеется, господин майор.

* * *

Дом Гасснеров находился в Ванзее, самом фешенебельном юго-западном пригороде Берлина. Инспектор Ланге поехал окольным путем, по Гогенцоллерндамм, а не по скоростной автостраде, так как здесь движение было менее интенсивным. Он пересек Клаяль, проехал мимо здания ЦРУ, скрытого за забором из колючей проволоки, затем мимо генштаба армии США и, повернув направо, выехал на то, что раньше именовалось Дорогой номер один, самую длинную дорогу в Германии, бравшую начало в Восточной Пруссии и тянувшуюся вплоть до бельгийской границы. По правую руку от него промелькнул Брюкке дер Айнхайт, мост Единства, на котором разведчика Абеля обменяли на американского пилота У-2 Гарри Пауэрса. Инспектор Ланге свернул с автострады и очутился среди покрытых лесом холмов Ванзее.

Дома здесь, как на подбор, были внушительными и красивыми. По воскресеньям инспектор Ланге частенько привозил сюда жену, чтобы вместе поглядеть на эти дома и окружавшие их парки.

Быстро найдя нужный ему адрес, инспектор свернул на подъездную аллею поместья Гасснеров. Поместье олицетворяло собой нечто большее, чем деньги: Власть! Перед могуществом династии Роффов трепетали даже правительства. Майор Вагеман был прав: тут надо вести себя очень осторожно.

Инспектор Ланге подъехал к парадной двери трехэтажного особняка, снял шляпу и нажал на кнопку звонка. И стал ждать. Дом был погружен в давящую тишину нежилого помещения. Но этого не могло быть. Он позвонил снова. Ни звука в ответ, ничего, кроме этой гнетущей, мертвой тишины. Пока он решал, идти ли ему к черному ходу или еще немного подождать здесь, дверь внезапно отворилась. На пороге стояла женщина. Она была средних лет, некрасива, одета в смятую ночную рубашку. Инспектор Ланге принял ее за прислугу. Представившись, он сказал:

— Я хотел бы переговорить с фрау Вальтер Гасснер.

— Фрау Гасснер — это я, — сказала женщина.

Инспектор Ланге едва сумел скрыть свое удивление. Она полностью отличалась от того образа хозяйки этого дома, каким он себе его представлял.

— Я… нам кто-то недавно звонил отсюда в полицейское управление, — неуверенно начал он.

Лицо ее было непроницаемым, взгляд тусклым и отрешенным. Инспектор Ланге смешался, не зная, как вести себя дальше, но чувствуя, что делает что-то не так, что упускает самое важное.

— Это вы звонили, фрау Гасснер? — наконец спросил он.

— Да, — ответила она. — По ошибке.

Его насторожила безучастная, мертвящая монотонность ее голоса. В ушах у него еще звучал резкий, истерический, со всхлипами голос, который он слышал на пленке полчаса назад.

— Поскольку мне придется отчитываться перед начальством, могу я узнать, в чем конкретно состояла ошибка?

Было заметно, как по лицу ее быстро скользнуло и тотчас растаяло нечто похожее на колебание.

— Дело в том… Мне показалось, что у меня пропало кое-что из моих драгоценностей. Но потом я обнаружила пропажу.

По телефону экстренного вызова звонили в случаях убийства, изнасилования или нанесения тяжких увечий. Все должно быть по высшему разряду!

— Понятно.

Инспектор Ланге медлил, так как понимал, что она что-то недоговаривает, что надо бы пройти внутрь дома и выяснить, в чем дело.

— Спасибо, фрау Гасснер. Простите за беспокойство.

Расстроенный, он постоял еще немного у закрывшейся прямо перед его носом двери, затем медленно втиснулся на сиденье своей машины и отъехал. За дверью Анна повернулась к Вальтеру. Он одобрительно кивнул ей и тихо сказал:

— Ты молодчина, Анна. А теперь наверх, в комнату.

И повернулся к лестнице. Из складок ночной рубашки Анна выхватила ножницы и всадила ему в спину.

Глава 28

Рим

Воскресенье, 4 ноября — полдень

Прекрасный день, думал Иво Палацци, для посещения виллы д'Эсте с Симонеттой и их тремя прелестными дочурками. Гуляя по знаменитым паркам Тиволи рука об руку с женой, наблюдая, как девочки перебегают от одного искрящегося водяными брызгами фонтана к другому, он лениво размышлял о судьбе великого Пирро Лигорио, построившего эти парки для своих покровителей, семьи д'Эсте, и не ведавшего, какую радость они принесут миллионам посетителей. Вилла д'Эсте находилась на небольшом расстоянии от Рима, к северо-востоку, высоко в Сабинских горах. Иво часто ездил туда, но всякий раз ему доставляло огромное удовольствие, взобравшись на гору, смотреть сверху вниз на десятки искрящихся в солнечных лучах фонтанов, каждый из которых был особо спроектирован и полностью отличался от своих собратьев.

В недалеком прошлом Иво привозил сюда Донателлу и своих троих сыновей. Боже, как они тогда радовались! Вспомнив это, Иво опечалился. Он не виделся с Донателлой с того памятного скандала в ее квартире. Он до сих пор с ужасом вспоминал, что она с ним сделала. Как она, видимо, сейчас раскаивается в содеянном, как страстно желает вновь увидеться с ним! Ну что ж, ей полезно немного пострадать, как он страдал ранее. В ушах его зазвучал голос Донателлы, говорившей:

— Сюда, сюда идите, мальчики.

Он услышал ее голос так отчетливо, словно бы он звучал наяву. Вот она кричит:

— Быстрее, Франческо!

И Иво поворачивает голову и видит за собой Донателлу, которая целенаправленно ведет своих троих сыновей прямо к нему, Симонетте и их трем дочкам. Первой мыслью Иво было, что Донателла случайно оказалась в парке Тиволи, но одного взгляда на ее лицо было достаточно, чтобы понять, что случайностью здесь и не пахло. Эта сука умышленно пытается столкнуть лбами обе семьи, чтобы уничтожить его! Момент был критическим, но Иво мгновенно перехватил инициативу.

Он быстро повернулся к Симонетте и возбужденно прокричал:

— Все за мной! Сейчас покажу самое интересное.

И вся семья галопом помчалась за ним по каменным ступеням длинной, зигзагами уходящей вниз лестницы. На ходу расталкивая посетителей, Иво то и дело оглядывался назад. Донателла и мальчики уже подходили к верхним ступеням лестницы. Иво понимал, что, если мальчики его увидят, ему конец. Стоит одному из них закричать: «Папа!» — и он может головой вперед бросаться в ближайший фонтан. Он торопил выдыхавшихся от быстрого бега Симонетту и девочек, не давая им ни на секунду остановиться.

— Куда мы бежим? — еле переводя дыхание, спросила на бегу Симонетта. — Что за спешка?

— Сюрприз, — быстро отвечал Иво. — Увидишь.

Украдкой оглянулся. Ни Донателлы, ни мальчиков не было видно. Впереди замаячил лабиринт с бегущими вверх и вниз ступенями. Иво избрал те, что бежали вверх.

— За мной! — скомандовал он. — Кто доберется до верха первым, получит приз!

— Иво! Я больше не могу! — взмолилась Симонетта. — Дай хоть минуту передохнуть.

— О каком отдыхе может идти речь! — бодро прокричал Иво. — Сюрпризу тогда пшик. Вперед!

Он подхватил Симонетту под руку и потащил вверх по крутым ступеням. Девочки весело бежали впереди. Иво и сам задыхался. «Ну и пусть, — думал он с горечью, — вот умру сейчас от разрыва сердца, тогда будут знать. Проклятые бабы! Никому из них нельзя доверять. За что она мне так мстит? Ведь она любит меня. Убью стерву!»

Он представил себе, как будет душить Донателлу в постели. На ней только тонюсенькая сорочка. Он срывает с нее сорочку, садится на нее верхом, а она кричит от ужаса и молит его о пощаде. Иво почувствовал, как в паху у него сладко заныло.

— Ну теперь-то хоть можно передохнуть? — снова взмолилась Симонетта.

— Ни в коем случае. Еще немного, и будем на месте!

Они вновь оказались на самой вершине. Иво быстро огляделся. Донателлы и мальчиков нигде не было видно.

— Куда ты нас тащишь? — наконец вспылила Симонетта.

— Увидишь, — на грани истерики пролепетал Иво. — За мной.

Он подтолкнул их к выходу.

— Мы что, уходим? — спросила Изабелла, старшая из дочерей. — Но, папа. Мы же только что пришли сюда.

— Мы едем в другое место, — задыхаясь, сказал Иво.

И, оглянувшись, увидел на ступенях Донателлу и мальчиков.

— Быстрее, девочки!

Мгновение спустя Иво с одним из своих семейств уже оказался за воротами виллы д'Эсте и что было духу помчался через огромную площадь к своей машине.

— Никогда тебя таким не видела, — тяжело дыша, сказала Симонетта.

— А я и не был никогда таким, — честно признался Иво.

Дверцы машины еще не успели захлопнуться, как он уже завел мотор и на бешеной скорости, словно за ним гнался дьявол, вылетел со стоянки.

— Иво!

Он нежно похлопал Симонетту по руке.

— Всем расслабиться! За особые заслуги везу вас всех на ленч в «Хасслер».

* * *

Они сидели у окна, из которого открывался прелестный вид на ступени площади Испании, а вдали, в дымке, золотился купол собора Святого Петра.

Симонетта и девочки были в восторге. Стол был превосходным. Кормили здесь на убой, но Иво с таким же успехом мог есть и траву. Руки его дрожали так сильно, что он едва мог держать нож и вилку. «Я этого больше не вынесу, — угрюмо думал он. — Довольно этой суке ломать мне жизнь!»

Теперь он не сомневался в намерениях Донателлы. Il giuoco e stata fatto. Его ставка бита. Если он не найдет способа заткнуть глотку Донателле деньгами.

Деньги в буквальном смысле нужны ему позарез. Любой ценой.

Глава 29

Париж

Понедельник, 5 ноября — 18.00

Едва переступив порог дома, Шарль понял, что случилась беда. В гостиной рядом с Эленой сидел Пьер Ришар, ювелир, делавший по его заказу копии похищенных драгоценностей. Шарль как вошел, так и застыл в дверях от ужаса.

— Входи, Шарль, — сказала Элена, и в тоне ее звучала угроза, от которой волосы зашевелились на голове у Шарля. — Думаю, мне не надо тебе представлять месье Ришара.

Шарль только молча хлопал глазами, понимая, что любое его слово все равно обернется против него. Ювелир внимательно изучал пол у своих ног, боясь от смущения поднять на Шарля глаза.

— Садись, Шарль.

Это был приказ. Шарль немедленно сел.

— Тебе грозит, mon cher mari, — сказала Элена, — обвинение в особо злостных хищениях. Ты крал мои драгоценности и потихоньку заменял их на грубые подделки, которые тебе поставлял месье Ришар.

К своему ужасу, Шарль почувствовал, что писает в штаны. В последний раз такое случалось с ним, когда он был совсем маленьким мальчиком. Шарль густо покраснел. В отчаянии он подумал, что надо бы выйти из комнаты и привести себя в порядок. А вернее, сбежать бы отсюда и никогда не возвращаться.

Элена все знала. Не важно, как она это выяснила. Теперь уже никуда не убежишь. И никакой пощады не будет. То, что Элена разоблачила его как вора, было ужасно само по себе. Но что его ждет, когда она узнает о причине, заставившей его решиться на кражу драгоценностей? Но это еще не все! Что с ним будет, когда она узнает, что на вырученные за них деньги он собирался удрать от нее? Кромешный ад покажется ему тогда местом обетованным. Никто так хорошо не знал Элену, как Шарль. Она была une sauvage, способна на все. Она не моргнув уничтожит его, превратит в clochard, одного из тех бездомных бродяг, одетых в рубища и ночующих под открытым небом на улицах Парижа. Его жизнь в одно мгновение превратится в emmerdement, кучу говна.

— Неужели ты надеялся выйти сухим из этой безмозглой затеи? — спросила Элена.

Несчастный Шарль молчал. Мокрые штаны прилипли к ногам, но он даже не решался посмотреть вниз.

— Я убедила месье Ришара рассказать мне всю правду.

Убедила. Шарль содрогнулся от одной только мысли, как ей удалось это сделать.

— У меня дубликаты всех твоих расписок за деньги, которые ты украл у меня. Я могу упечь тебя в тюрьму на двадцать пять лет. — Она выдержала паузу и добавила: — Если захочу.

Последние слова только усилили ужас Шарля. Опыт научил его: чем великодушнее казалась Элена, тем опаснее она была. Шарль не смел поднять на нее глаза. Что она от него потребует? Что-нибудь явно чудовищное.

Элена обернулась к Пьеру Ришару:

— Пока я не решу, что делать, никто не должен знать об этом деле.

— Конечно, конечно, мадам Рофф-Мартель, все будет, как вы пожелаете, — затараторил тот, с надеждой поглядывая на дверь. — А теперь могу я…

Элена кивнула, и Пьер Ришар пулей вылетел из комнаты.

Проводив его взглядом, Элена повернулась к своему мужу. Она почти физически ощущала его страх. И кое-что еще. Запах мочи. Она улыбнулась. Он наделал в штаны от страха. Она его отлично проучила! Элена была довольна Шарлем. Она сделала правильный выбор. Приручив Шарля, превратила его в свою домашнюю собачонку. Новаторские идеи, привнесенные Шарлем в «Рофф и сыновья», были блестящи, но все они исходили от Элены. Через своего мужа она руководила только небольшой частью концерна, но теперь этого было ей недостаточно. Она была Рофф. И очень богата. Предыдущие браки сделали ее еще богаче. Но не деньги интересовали ее. Она хотела стоять во главе всего концерна. На деньги под свои акции она планировала выкупить акции некоторых других пайщиков. И по этому поводу вела с ними переговоры. Они даже договорились создать особую группу, владеющую контрольным пакетом акций. Но сначала Сэм, а теперь вот Элизабет встали на пути ее замысла. В планы Элены вовсе не входило позволить Элизабет или кому-либо еще помешать ей осуществить свою идею. Она натравит на нее Шарля. А если дело не выгорит, он станет и козлом отпущения.

Однако сейчас он должен быть наказан за свой petite revolte, маленький бунт. Глядя ему прямо в глаза, она сказала:

— Никто не смеет обкрадывать меня, Шарль. Никто. Тебе каюк. Если я не пожелаю тебя спасти.

Он сидел, молчал, ненавидел ее и боялся. Она подошла к нему вплотную, чиркнув бедрами по его лицу.

— А ты бы хотел, чтобы я спасла тебя, Шарль? — вкрадчиво спросила она.

— Да, — ответил он хрипло.

Краем глаза Шарль увидел, что она снимает с себя юбку, и подумал: «О Боже! Только не сейчас!»

— Тогда слушай, что скажу. Концерн «Рофф и сыновья» должен стать моим. Я хочу владеть контрольным пакетом акций.

Он поднял на нее страдальческий взгляд и сказал:

— Ты же знаешь, что Элизабет против свободной продажи акций.

Элена уже выскользнула из блузки и трусиков. Застыла перед ним в своей звериной наготе, сухопарая, прелестная, с агрессивно торчащими твердыми сосками.

— Так заставь ее согласиться. Или отсиди двадцать лет в тюрьме. Но не волнуйся, я подскажу тебе, как это сделать. А сейчас иди ко мне, Шарль.

Глава 30

На следующее утро в десять часов в кабинете у Элизабет раздался телефонный звонок. Звонил Эмиль Джипли. Она оставила ему номер своего личного телефона, чтобы никому не было известно, о чем они говорят.

— Мне необходимо срочно повидаться с вами.

Голос в трубке был взволнованным.

— Буду у вас через пятнадцать минут.

Кэйт Эрлинг с удивлением взглянула на одетую в пальто Элизабет:

— Но у вас назначена встреча в…

— В течение часа никого принимать не буду, — сказала Элизабет и вышла из приемной.

Перед входом в отдел разработок вооруженный охранник внимательно проверил у Элизабет пропуск.

— Последняя дверь налево, мисс Рофф.

Джипли в лаборатории был один. Он весь так и светился от радостного возбуждения.

— Вчера ночью закончил опыты. Оно работает. Энзимы полностью блокируют процессы старения. Идите сюда.

Он подвел ее к клетке, в которой находились четыре энергичных, подвижных, исполненных жизненных сил кролика. Рядом с этой клеткой находилась другая такая же с четырьмя кроликами, но эти были потише и на вид явно постарше первых.

— Это пятисотое поколение, выросшее на подкормке энзимами, — сказал Джипли.

Элизабет застыла у клетки.

— Выглядят они вполне здоровыми.

Джипли улыбнулся.

— Это только часть контрольной группы. — Он повел рукой в сторону другой клетки. — А эти возрастом постарше.

Элизабет во все глаза смотрела на энергичных кроликов, которые ни на минуту не оставались спокойными, резвясь и прыгая по клетке, словно были крольчатами, а не взрослыми кроликами, и не верила своим собственным глазам.

— Их жизненный цикл по сравнению с жизнью других кроликов длиннее в пропорции три к одному, — сказал Джипли.

В применении к людям эта пропорция поражала. Она едва сдерживала волнение.

— Когда? Как скоро вы сможете приступить к испытаниям препарата в клинических условиях?

— Как только обобщу полученные результаты. После этого, думаю, в течение трех, ну самое крайнее, четырех недель.

— Эмиль, ради Бога, ни с кем не обсуждайте эти данные, — предупредила его Элизабет.

Эмиль Джипли согласно кивнул:

— Я понимаю, мисс Рофф. Да мне и не с кем их обсуждать — я кустарь-одиночка.

* * *

Вся вторая половина дня была отдана Совету директоров. Встреча прошла успешно. Вальтер на Совет не явился. Шарль опять было заикнулся о продаже акций, но Элизабет тотчас наложила вето на обсуждение этого вопроса. После этого Иво расточал комплименты, а Алек вел себя сугубо по-джентльменски. Только Шарль выглядел необычно озлобленным, возбужденным. И Элизабет могла только гадать об истинных причинах его состояния.

Она всех пригласила на обед, во время которого как бы невзначай упомянула о событиях, изложенных в секретном отчете, и внимательно следила за реакцией каждого, пытаясь уловить в их поведении или взглядах хоть малейшие признаки раскаяния или нервозности. Но ничего необычного или настораживающего не заметила. А ведь злоумышленником мог быть любой из них, даже если исключить не приехавшего на заседание Вальтера.

Рис также не явился на заседание Совета.

— У меня срочное дело, — сказал он.

Элизабет оставалось только гадать, была ли причиной его неявки очередная женщина. Она знала, что всякий раз, когда он оставался с ней работать по ночам, ему приходилось отказываться от свидания. Однажды, когда он не успел этого сделать, его пассия сама нагрянула к ним в кабинет, рыжеволосая красавица с фигурой, по сравнению с которой фигура Элизабет выглядела скорее девичьей, чем женской. Красавица была вне себя от гнева, что ее надули, и не скрывала своих чувств. Рис, проводив ее к лифту, тотчас вернулся.

— Прости за вторжение, — бросил он.

Элизабет не выдержала.

— Она же само очарование, — с укоризной сказала Элизабет. — Чем она занимается?

— Она нейрохирург, — честно ответил Рис, а Элизабет недоверчиво расхохоталась.

На следующий день Элизабет узнала, что рыжеволосая красавица действительно была нейрохирургом.

Были и другие, и Элизабет всех их ненавидела. Ей хотелось бы лучше понять Риса. Она знала общительного и светского Риса, но за внешним лоском желала увидеть его настоящего, скрытого от любопытных глаз. Она неоднократно ловила себя на мысли, что именно он должен был бы стоять во главе концерна, вместо того чтобы исполнять ее приказы. Интересно, а что он сам думает по этому поводу?

* * *

Вечером после обеда, когда все члены Совета разъехались, чтобы успеть на свои поезда и самолеты, которые доставят их домой, Рис неожиданно появился в ее кабинете, где она вместе с Кэйт Эрлинг засиделась над какими-то бумагами.

— Иду мимо, дай, думаю, зайду. Может, требуется помощь, — непринужденно сказал Рис.

И никакого объяснения, почему не явился на совещание. «А почему он, собственно, должен передо мной отчитываться?» — подумала Элизабет.

Он с ходу включился в работу, и время побежало незаметно. Исподтишка Элизабет наблюдала за склоненным над бумагами Рисом, быстро просматривавшим их умными, цепкими глазами. Именно он обнаружил несколько значительных ошибок, допущенных юристами при составлении важных контрактов. Но вот Рис выпрямился, потянулся и взглянул на часы.

— Ого, уже за полночь. Боюсь, что опаздываю на свидание. Завтра приду пораньше и допроверю эти контракты.

Интересно, а с кем на этот раз, с нейрохирургом или… Она заставила себя остановиться. Частная жизнь Риса была его личным делом.

— Мне ужасно неудобно, — сказала Элизабет. — Я даже не заметила, что уже так поздно. Ты иди, а мы с Кэйт еще немного поработаем.

Рис кивнул:

— До завтра. Спокойной ночи, Кэйт.

— Спокойной ночи, господин Уильямз.

Элизабет посмотрела в спину уходящего Риса, затем заставила себя вернуться к контрактам. Но спустя некоторое время ее мысли вновь вернулись к нему. Ей не терпелось рассказать ему об успехах Эмиля Джипли по созданию нового типа лекарства, но она все еще не решалась это сделать. Ну ничего, успокаивала она себя, теперь недолго ждать.

* * *

В начале первого они закончили работу с контрактами.

— Еще будем работать? — спросила Кэйт Эрлинг.

— Нет, на сегодня хватит. Благодарю вас, Кэйт. Завтра не спешите приходить рано.

Встав из-за стола, Элизабет только сейчас почувствовала, что от непрерывного сидения все тело ее онемело.

— Спасибо. Завтра к полудню все отпечатаю.

— Прекрасно.

Элизабет накинула на себя пальто, захватила сумочку и, подождав Кэйт, вместе с ней пошла к экспресс-лифту, в ожидании их гостеприимно распахнувшему свои двери. Они вошли в лифт. Когда Элизабет потянулась к кнопке с надписью: «Вестибюль», из приемной вдруг раздался телефонный звонок.

— Я возьму трубку, — сказала Кэйт Эрлинг. — А вы поезжайте.

И она шагнула из лифта.

* * *

Внизу, в вестибюле, ночной сторож взглянул на табло в тот момент, когда в верхней его части вспыхнул красный огонек и быстро побежал вниз. Это был сигнал, что работает экспресс-лифт. В вестибюль спускалась мисс Рофф. Ее шофер сидел в кресле в углу, уткнувшись в газету.

— Босс едет, — сказал охранник.

Шофер потянулся и медленно встал на ноги.

Вдруг тишину вестибюля разорвал резкий сигнал колокола тревоги.

Взгляд охранника метнулся к табло: красный огонек, набирая скорость, мчался вниз, поэтажно отмечая стремительное падение кабины лифта.

Авария!

— Господи! — выдохнул охранник.

Он шагнул к табло, рванул на себя дверцу пульта и включил аварийную систему, которая должна была немедленно привести в действие автоматический тормоз. Красный огонек продолжал стремительно падать вниз. К табло подбежал шофер. Увидел побледневшее лицо охранника.

— Что тут прои…

— Беги! — заорал тот. — Он сейчас грохнется.

Они отбежали к самой дальней стене. Вестибюль уже начал подрагивать от бешеной скорости сорвавшейся с тросов кабины в шахте лифта, и только охранник подумал: «Господи, хоть бы там не было ее!», как кабина пронеслась мимо вестибюля, и он услышал внутри нее душераздирающий крик.

Секунду спустя раздался грохочущий звук, и здание содрогнулось, словно от землетрясения.

Глава 31

Старший инспектор цюрихской криминальной полиции Отто Шмит сидел за столом у себя в кабинете, закрыв глаза и глубоко выдыхая воздух по системе йоги, пытаясь успокоиться и унять кипение переполнявшей его ярости.

В полицейском протоколе существовали незыблемые правила, которые были настолько очевидны, что ни у кого и мысли не возникало особо их оговаривать в специальных справочниках. Они считались сами собой разумеющимися, как еда, или сон, или дыхание. Например, если в результате несчастного случая наступала смерть, первое, что должен сделать инспектор, ответственный за расследование этого случая, — самое первое, самое простое, такое очевидное, известное даже самому тупому из начинающих полицейских, — это поехать на место происшествия. Казалось бы, чего проще. Но вот на столе перед старшим инспектором Отто Шмитом лежит отчет инспектора Макса Хорнунга, в котором нарушены все самые элементарные и незыблемые правила полицейского протокола. «А что, собственно, я злюсь», — горько думал старший инспектор, внушая себе, что ничто его уже теперь не должно удивлять.

Для инспектора Шмита инспектор Хорнунг был своего рода альбатросом, его bete noire, его — инспектор обожал читать Мелвилла — Моби Диком. Инспектор еще раз глубоко набрал в грудь воздуха и медленно его выпустил. Затем, немного поостывший от гнева, придвинул к себе отчет инспектора Хорнунга и начал читать сначала.

ОТЧЕТ

ОПЕРАТИВНОГО ДЕЖУРНОГО УПРАВЛЕНИЯ ПОЛИЦИИ

СРЕДА, 7 НОЯБРЯ

ВРЕМЯ: 1.15

ОСНОВАНИЕ: Сообщение с центрального коммутатора об аварии в здании главного управления концерна «Рофф и сыновья».

ТИП АВАРИИ: Неизвестен.

ПРИЧИНА АВАРИИ: Неизвестна.

ЧИСЛО

ПОСТРАДАВШИХ

ИЛИ ПОГИБШИХ: Неизвестно.

ВРЕМЯ: 1.27

ОСНОВАНИЕ: Повторное сообщение с центрального коммутатора об аварии в «Роффе и сыновьях».

ТИП АВАРИИ: Падение кабины лифта.

ПРИЧИНА АВАРИИ: Неизвестна.

ЧИСЛО ПОСТРАДАВШИХ ИЛИ ПОГИБШИХ:

Смертельный исход. Женщина.

Немедленно приступил к расследованию. К 1.35 выяснил имя коменданта административного здания «Роффа и сыновей» и через него узнал имя главного архитектора здания.

2.30. Нашел главного архитектора. Он справлял свой день рождения в «Ли Пюс». У него выяснил название фирмы, устанавливавшей лифты в здании, — «Рудольф Шатц Л.Г.».

3.15. Дозвонился до Рудольфа Шатца и попросил его немедленно представить мне планы расположения лифтов, а также оригиналы финансовых ведомостей, предварительные и окончательные сметы и реальные расходы на установку лифтов. Далее попросил полный перечень установленного механического и электронного оборудования.

В этом месте отчета инспектор Шмит почувствовал, как теперь уже привычно задергалась правая щека. Он сделал еще несколько глубоких вдохов и выдохов и продолжил чтение.

6.15. Затребованные мной документы были доставлены в полицейское управление женой г-на Шатца. Сравнив предварительные сметы с реальными расходами на установку лифтов, пришел к следующим выводам:

а) при постройке лифтов некачественные материалы не использовались;

б) в связи с весьма высокой репутацией данной строительной фирмы причина аварии не может быть также отнесена к некачественно проводимым внутренним работам по установке лифтов;

в) аварийная система отвечала всем нормам;

г) перечисленное выше исключает несчастный случай как причину аварии.

Подписано: Макс Хорнунг, УГРО.

NB: В связи с тем, что телефонные переговоры велись мной поздно ночью и рано утром, возможны жалобы некоторых из опрошенных мной людей, которых мне пришлось побеспокоить.

Инспектор Шмит со злостью отшвырнул от себя отчет. «Возможны жалобы!», «Побеспокоить!». В течение всего утра инспектор находился под непрерывным обстрелом телефонных звонков более чем половины всех высших государственных мужей Швейцарии. У вас там что — гестапо? Как вы смеете среди ночи поднимать с постели президента всеми уважаемой строительной фирмы и требовать у него отчетные документы? Как вы смеете посягать на честное имя столь почтенной фирмы, как «Рудольф Шатц»? И так далее и тому подобное. Но то, что поражало более всего, казалось почти невероятным: инспектор Макс Хорнунг приехал на место происшествия спустя четырнадцать часов после того, как получил первое известие об аварии! К тому времени как он приехал, жертву уже вынули из кабины, опознали и произвели вскрытие. С полдюжины других инспекторов обследовали место катастрофы, опросили свидетелей и представили свои отчеты.

Перечитав во второй раз отчет инспектора Макса Хорнунга, старший инспектор Шмит наконец решился вызвать его к себе в кабинет.

Макс Хорнунг был небольшого росточка печального вида человечек с лысой как бильярдный шар головой и с лицом, скроенным на скорую руку шутником-ротозеем. У него была огромная голова, крохотные ушки и на рыхлом, как пудинг, лице словно впопыхах приклеенный ротик-изюминка. Макс Хорнунг был на шесть дюймов короче и на пятнадцать фунтов легче стандартного роста и веса, установленных для сотрудников цюрихской «Криминалполицай», к тому же безнадежно близоруким. Но описание его внешности не шло ни в какое сравнение с его характером: более спесивого человека трудно было представить себе. В полиции к инспектору Хорнунгу все как один относились одинаково: его ненавидели.

— Почему же ты до сих пор не вышвырнул его из полиции? — возмутилась как-то жена старшего инспектора, и тот еле сдержался, чтобы ее не ударить.

Причина, по которой Макс Хорнунг все еще оставался на должности инспектора цюрихской криминальной полиции, была в том, что его личный вклад в национальный доход Швейцарии во много раз превышал прибыли всех шоколадных и часовых фабрик страны, вместе взятых. Макс Хорнунг был бухгалтером от Бога, математическим гением, одаренным поистине энциклопедическими знаниями в области финансов, обладавшим поразительным нюхом во всяком крючкотворстве и казуистике и наделенным терпением, которое заставило бы библейского Иова просто лопнуть от зависти. Макс был сотрудником Бетраг Абтелюнг, отдела, призванного расследовать финансовые махинации, различного рода нарушения на рынке ценных бумаг и в деловых операциях банков и контролировать приток и отток иностранной валюты в банках Швейцарии. Именно Макс Хорнунг положил предел контрабандным поступлениям нелегальных денег в Швейцарию, именно он раскопал и сделал достоянием гласности искусно проворачиваемые незаконные финансовые операции на суммы в миллиарды долларов, именно он засадил за решетку несколько известных и уважаемых в мире бизнеса воротил. Как бы хитро ни прятались финансовые концы в воду, как бы тщательно ни отмывались где-нибудь на Сейшельских островах деньги, Макс Хорнунг все равно находил способ докопаться до истины. Короче, одно только упоминание его имени наводило ужас на финансовую элиту Швейцарии.

Самым священным и дорогим приобретением для швейцарцев, тем, что они ставили превыше всего на свете, было их право на неприкосновенность частной жизни. Когда Макс Хорнунг выходил на оперативный простор, о неприкосновенности этой приходилось только мечтать.

За свою должность цепного финансового пса Макс получал мизерное жалованье. Ему предлагались взятки в миллионы франков, перечисляемые на специальные счета в банках, сельский домик в Кортина д'Ампеццо, яхта, а в нескольких случаях — молодые красивые женщины. Но всякий раз взятка отклонялась, и начальство тотчас ставилось о ней в известность. Деньги Макса Хорнунга не прельщали. Захоти он стать миллионером, он мог бы это сделать в одночасье, применив к фондовой бирже свои выдающиеся математические способности, но подобная мысль и в голову ему не приходила. Макс Хорнунг был одержим только одним устремлением: выводить на чистую воду финансистов, нарушивших кодекс чести и свернувших на тернистый путь обмана. Ах да, было еще одно тайное заветное желание Макса Хорнунга, неожиданно обернувшееся благодеянием Господним для бизнесменов. По причинам, о которых можно только гадать, Макс Хорнунг желал быть полицейским детективом. Он представлял себя своего рода Шерлоком Холмсом или Мегрэ, настойчиво и терпеливо распутывающим сложный клубок улик, неумолимо подбирающимся прямо к логову преступника. Когда один из ведущих швейцарских финансистов случайно узнал о тайной честолюбивой мечте Макса Хорнунга стать сыщиком, он немедленно обзвонил нескольких из своих влиятельных друзей, и в течение сорока восьми часов Максу Хорнунгу предложили должность инспектора в криминальной полиции города Цюриха. Макс был на седьмом небе от счастья. Он тотчас с благодарностью принял эту должность, и все до одного бизнесмены, облегченно вздохнув, со спокойным сердцем принялись обделывать свои тайные делишки.

Со старшим инспектором Шмитом даже не посоветовались. Ему просто позвонил один из самых влиятельных политических деятелей Швейцарии, сообщил о принятом решении, и на этом дело закончилось. Или, вернее, началось. Для старшего инспектора это назначение возвестило о начале мук, как гефсиманское предательство Иисуса Христа Иудой возвестило о начале мук нашего Господа, но если для Иисуса все кончилось Голгофой, то мукам старшего инспектора не видно было конца. Он честно пытался подавить в себе недовольство тем, что ему навязали инспектора, да еще к тому же неопытного и не прошедшего никакой полицейской школы. Он предположил, что за этой совершенно недопустимой акцией скрывается какая-то чрезвычайная политическая необходимость. Ну что ж, он примет участие в этой темной политической интриге и с честью выйдет из щекотливого положения. Уверенность его, однако, была заметно поколеблена в тот самый момент, когда Макс Хорнунг доложил ему о своем прибытии. Нелепая внешность новоиспеченного детектива уже сама по себе настораживала. Но что буквально ошеломило старшего инспектора Шмита, во все глаза разглядывавшего это чучело, так это чувство превосходства, так и веявшее от всей его нелепой фигуры. Его поза и вид как бы говорили: ребята, теперь можете расслабиться и не волноваться — с вами Макс Хорнунг!

Остатки уверенности инспектора Шмита в том, что он с честью выйдет из щекотливого положения, не замедлили вскоре полностью развеяться как утренний туман. Он стал изыскивать различные способы избавиться от неугодного сотрудника. Переводил его, например, из отдела в отдел, поручая ему мелкие и пустячные дела. Макс работал в Криминалтехабтелюнг, отделе опознания и дактилоскопии, и в Фандангзабтелюнг, отделе розыска похищенного имущества и пропавших без вести людей. Но, подобно фальшивой монете, он неизменно возвращался к старшему инспектору.

Согласно правилам, каждый инспектор раз в три месяца в течение одной недели обязан был исполнять должность оперативного дежурного в ночное время. И как по заказу, всякий раз, когда на дежурство заступал Макс, случалось что-либо из ряда вон выходящее, и, пока инспектор Шмит и другие инспектора занимались поисками улик, Макс раскрывал преступление. И это раздражало и бесило больше всего.

Он ничего не смыслил в полицейском протоколе, не знал азов криминологии, судебной медицины, баллистики и криминальной психологии — того, что буквально отскакивало от других детективов, — и тем не менее он одно за другим распутывал преступления, ставившие всех в тупик. Старший инспектор Шмит пришел к выводу, что Максу Хорнунгу, как отпетому дурню, просто ужасно везло.

В действительности же везением тут и не пахло. Инспектор Макс Хорнунг распутывал сложнейшие уголовные дела тем же способом, что бухгалтер Макс Хорнунг выводил на чистую воду самые хитроумные финансовые операции мошенников и проходимцев. Мозг Макса Хорнунга, как локомотив, мог двигаться только по одной колее, колея же эта более походила на монорельс, так узка она была. Ему стоило только зацепиться за какую-нибудь маленькую ниточку, едва торчащую из материи, как он тотчас начинал ее потихоньку вытягивать, и чей-то блестящий, неоднократно испытанный и выверенный до мельчайших подробностей замысел начинал трещать по швам.

Бесила его коллег и феноменальная память Макса. Он мог мгновенно вспомнить то, что когда-то слышал, читал или видел.

Еще одним дополнительным штрихом, свидетельствовавшим против него, как будто и сказанного еще недостаточно, были его счета на официальные расходы, которые он предъявлял в бухгалтерию полиции и которые буквально ошеломляли всех его товарищей по работе. Когда он в первый раз предъявил платежную ведомость, обер-лейтенант вызвал его к себе в кабинет и мягко сказал ему:

— У вас тут небольшая ошибочка в расчетах, Макс.

Это было равносильно тому, чтобы заявить Капабланке, что он пожертвовал ферзя по недосмотру.

Макс недоуменно замигал глазами.

— Ошибка в моих расчетах?

— Да. А фактически даже несколько ошибок. — Обер-лейтенант ткнул пальцем в лежавшую перед ним бумажку. — Поездка в город — восемьдесят сантимов; обратная дорога — восемьдесят сантимов. — Он оторвался от бумажки. — Но номинальная плата за такси — тридцать четыре франка в одну сторону и столько же, соответственно, обратно.

— Естественно, господин обер-лейтенант. Поэтому я и поехал на автобусе.

У обер-лейтенанта полезли вверх брови.

— На автобусе?

В экстренных случаях инспекторам разрешалось не пользоваться общественным транспортом. Это было неслыханно. Обер-лейтенант не нашел ничего другого, как сказать:

— Но в этом не было никакой необходимости. То есть, естественно, мы не поощряем мотовство среди полицейских, Хорнунг, но у нас вполне приличный бюджет на экстренные расходы. Или возьмем, к примеру, это. Тут указано, что в течение трех дней вы находились в деловой командировке. Но вы забыли включить в ведомость расходы на питание.

— Нет, господин обер-лейтенант. По утрам я пью только кофе, а ужин готовлю себе сам. Все, что для этого необходимо, я вожу с собой. А вот расходы на обеды я включил в ведомость.

Так оно и было. Три обеда на общую сумму в шестнадцать франков. На такую сумму этот кретин мог получать обеды только с лотка Армии спасения!

Обер-лейтенант сухо проговорил:

— Инспектор Хорнунг, ваш отдел просуществовал уже сотню лет до того, как вы поступили в него, и еще просуществует с сотню лет после того, как вы его покинете. И в нем есть определенные, давно устоявшиеся традиции. — Он подтолкнул ведомость к Максу. — Кроме того, дружище, нельзя забывать и о своих коллегах. Надеюсь, я ясно выразил свою мысль? А теперь возьмите эту ведомость, правильно ее оформите и верните мне.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант. Простите, я… я действительно допустил оплошность.

Великодушный жест рукой.

— Все в порядке. В конце концов вы же еще здесь совсем новенький.

Тридцатью минутами позже инспектор Макс Хорнунг вернул переоформленную ведомость. В ней он сократил общие расходы еще на три процента.

И вот в этот ноябрьский день старший инспектор Шмит держал в руках отчет инспектора Макса Хорнунга, а автор отчета стоял перед ним навытяжку. На нем были ярко-синий костюм, коричневые ботинки и белые носки. Несмотря на все усилия остаться спокойным, включая дыхательные упражнения по системе йоги, инспектор Шмит только что не топал на него ногами.

— Вы были на посту, когда пришло известие о катастрофе! — орал он. — Вашей задачей было немедленно приступить к расследованию аварии, а вы туда прибыли спустя четырнадцать часов! За это время сюда могла бы прилететь вся новозеландская полиция и успеть вернуться обратно к себе!

— Нет, господин старший инспектор. Время полета из Новой Зеландии в Цюрих на реактивном самолете…

— Молчать!

Старший инспектор Шмит руками пригладил свои густые, быстро седеющие волосы, не зная, как вести себя дальше. Оскорбления и разумные доводы отскакивали от инспектора Хорнунга как горох от стенки. Он был полным идиотом, которому, по иронии судьбы, ужасно везло.

— Я не намерен больше терпеть самодеятельность во вверенном мне отделе, Хорнунг. Когда другие инспектора заступили на дежурство и увидели ваш отчет, они немедленно отправились на место происшествия, вызвали «скорую помощь», отправили в морг тело, провели его опознание. — Он почувствовал, что говорит скороговоркой, и вновь попытался заставить себя успокоиться. — Короче, они сделали все, что обязан был сделать нормальный детектив. В то время как вы, Хорнунг, сидя у себя в кабинете, одного за другим подняли среди ночи с постели половину всех самых важных людей в Швейцарии.

— Я думал…

— Хватит! Из-за вас я все утро обязан сидеть на телефоне и только и делать, что извиняться.

— Но должен же я был выяснить…

— Все, с меня довольно! Вон отсюда!

— Слушаюсь, господин старший инспектор. Можно мне присутствовать на похоронах? Они состоятся сегодня утром.

— Да! Вы свободны!

— Спасибо. Я…

— Да уходите же вы наконец!

Только спустя тридцать минут после ухода инспектора Хорнунга старший инспектор Шмит смог вновь восстановить нормальное дыхание.

Глава 32

Зал для похорон в Зилфилде был набит битком. Старинное аляповато-пышное, из камня и мрамора, здание вмещало в себя также помещение, где к похоронам готовили покойников, и крематорий. На передних скамьях большой часовни расположились свыше двух десятков сотрудников «Роффа и сыновей». Далее скамьи, вплоть до последней, занимали друзья, представители религиозной общины и пресса. Инспектор Хорнунг сидел на задней скамье, размышляя о бренности жизни и нелогичности смерти. Не успевал человек достигнуть расцвета, когда он был в состоянии привнести в мир самое лучшее из своего опыта, когда только по-настоящему начинал понимать, что есть для чего жить на свете, он умирал. Это было глупо и непроизводительно.

Гроб был из красного дерева и сверху донизу усыпан цветами. Еще одни ненужные расходы, думал инспектор Хорнунг. Гроб был закрыт, и Макс знал почему. Траурно звучал голос священника:

— …смерть посреди жизни… рожденные во грехе… прах к праху…

Макс Хорнунг слушал его вполуха, внимательно наблюдая за теми, кто сидел в часовне.

— Бог дал, Бог взял…

Люди поднялись со своих мест и потянулись к выходу. Панихида закончилась.

Макс встал у входной двери, и когда к нему приблизились мужчина и женщина, он преградил им дорогу и сказал:

— Мисс Элизабет Рофф? Могу ли я с вами переговорить?

Инспектор Макс Хорнунг, Элизабет Рофф и Рис Уильямз сидели в кабинке «Кондиторе», располагавшейся прямо напротив похоронного бюро. Из окна они видели, как гроб с телом покойной был перенесен в серый катафалк. Элизабет отвернулась. В глазах ее застыли печаль и страх.

— В чем дело? — возмутился Рис. — Мисс Рофф уже сделала заявление для полиции.

— Господин Уильямз, не так ли? — спросил Макс Хорнунг. — Мне необходимо уточнить кое-какие детали.

— Они что, не могут подождать? Мисс Рофф и так уже пришлось…

Элизабет жестом остановила его.

— Все в порядке, Рис. Если бы только я смогла действительно помочь. — Она обернулась к Максу: — Что бы вы хотели уточнить, инспектор Хорнунг?

Макс уставился на Элизабет и впервые в жизни не знал, с чего начать. Женщины для Макса были существами с другой планеты. Они были нелогичны, непредсказуемы, подвержены эмоциональным всплескам и не способны к рациональным рассуждениям. Их трудно было вычислить на компьютере. Макса редко тревожили сексуальные побуждения, так как вся его энергия уходила на умственную работу, но он высоко ценил логически четкую динамику секса. Мысль о том, что секс представляет собой механическую структуру движущихся частей, координированно сливающихся в единое функциональное целое, будоражила его ум и возбуждала его. Эта динамика и была, по Максу, поэзией секса. Динамика действия. Макс был уверен, что поэты допускали огромную ошибку. В эмоциях отсутствовали точность и упорядоченность, они являли собой пустую трату энергии, не могущей сдвинуть и песчинки с места, в то время как логика обладала мощью, способной перевернуть весь мир. Беспокоило же сейчас Макса то, что с Элизабет он вдруг почувствовал себя уютно. И от этого растерялся. Женщины никогда на него так не действовали. Казалось, она не видела в нем неказистого, смешного человечка, как все другие женщины. Он отвел взгляд от ее глаз, чтобы лучше сконцентрироваться.

— Вы часто засиживались допоздна на работе, мисс Рофф?

— Да, — ответила Элизабет, — даже слишком часто.

— Как поздно?

— Ну как вам сказать… Иногда до десяти. Иногда до полуночи и позже.

— Другими словами, это вошло в привычку. Значит, люди, окружавшие вас, могли знать об этом?

Она испытующе посмотрела на него, затем сказала: — Думаю, да.

— В ночь аварии вы, господин Уильямз, и Кэйт Эрлинг также допоздна работали с мисс Элизабет Рофф?

— Да.

— Но разошлись порознь.

— Я уехал первым. У меня было назначено свидание.

Макс внимательно посмотрел на него, затем снова перевел взгляд на Элизабет.

— Как долго после ухода господина Уильямза вы еще работали?

— Думаю, около часа.

— Вы вышли вместе с Кэйт Эрлинг?

— Да. Мы оделись и вместе вышли на площадку. — Голос Элизабет дрогнул. — Лифт уже ждал нас.

Личный экспресс-лифт президента.

— Что произошло потом?

— Мы обе вошли в лифт. Вдруг в приемной зазвонил телефон. Кэйт — мисс Эрлинг — сказала: «Я возьму трубку» — и стала выходить из лифта, но я заказала междугородный разговор и сказала ей, что возьму трубку сама. — Глаза Элизабет наполнились слезами. — Я вышла из лифта, и она спросила: «Вас подождать?», но я сказала: «Нет, поезжайте». Она нажала на кнопку, а я пошла в приемную и, когда открыла дверь, услышала крики, затем… — Она не могла больше продолжать.

С гневно заблестевшими глазами Рис обернулся к Максу Хорнунгу:

— Все, хватит! Вы можете наконец сказать, для чего вам все это нужно?

Для того чтобы выяснить, кто убийца, подумал Макс. Потому что здесь явно попахивает преступлением. Макс задумался, вспоминая все, что успел выяснить в течение последних сорока восьми часов о «Роффе и сыновьях». Концерн погряз в массе неприятностей, нес астрономические издержки по судебным искам, находился под непрерывным обстрелом прессы, терял клиентов, задолжал огромные суммы банкам, требовавшим от него немедленной уплаты долгов. Президент концерна Сэм Рофф, владевший контрольным пакетом акций, умер. Опытный альпинист, он погиб в результате несчастного случая в горах. Пакет перешел в руки его дочери Элизабет, которая едва не погибла в автомобильной катастрофе на горной дороге на Сардинии и чудом избежала смерти в аварии лифта, исправность которого недавно документально засвидетельствована. Во всем этом явно проступал чей-то зловещий умысел.

Инспектор Макс Хорнунг должен был бы быть счастливейшим из людей. Он нашел торчавшую из материи ниточку. Но он встретил Элизабет Рофф, и теперь она олицетворяла собой не просто имя, не просто еще одно неизвестное в математическом уравнении. Что-то неудержимо тянуло его к ней. Он чувствовал, что должен непременно защитить ее, оборонить от грозящих ей опасностей.

— Я спрашиваю, вы можете наконец… — возмутился Рис.

Макс взглянул на него и промямлил нечто неопределенное:

— М-м-м… так, для протокола, господин Уильямз. Обычная протокольная процедура. — Он встал со своего места. — Простите, я спешу.

Его ждали срочные дела.

Глава 33

Утро старшего инспектора Шмита выдалось хлопотливым, наполненным событиями. Около агентства «Иберия эйр лайнз» состоялась политическая демонстрация, трое арестованы. На бумажной фабрике возник странный пожар. Ведется расследование. Изнасиловали девушку в парке Платцпитц. Кража со взломом в «Губелине», другая в «Грима», что рядом с «Бауро-Лак». И в довершение, словно перечисленного было недостаточно, на голову ему опять свалился инспектор Хорнунг. Да еще с какой-то бессмысленной, дурацкой теорией. Старшему инспектору Шмиту пришлось снова глубоко вдыхать и медленно выпускать из себя воздух.

— В кабельном барабане оказалась трещина, — говорил в это время Макс. — Когда он развалился, все приборы защиты вышли из строя. Кто-то…

— Я читал отчеты, Хорнунг. Обыкновенный износ материала.

— Увы, герр старший инспектор. Я проверял технический паспорт кабельного барабана. Гарантийный срок его работы истекает только через пять лет.

Старший инспектор Шмит почувствовал, что у него начинает подергиваться щека.

— Что вы хотите этим сказать?

— Кто-то намеренно вывел лифт из строя.

Не «Мне кажется, что кто-то намеренно вывел лифт из строя» или «По моему мнению, кто-то намеренно вывел лифт из строя», о нет: «Кто-то намеренно вывел лифт из строя».

— Зачем же это понадобилось вашему гипотетическому «кому-то»?

— С вашего разрешения, именно это я и желал бы выяснить.

— Вы хотите еще раз поехать в «Рофф и сыновья»?

Инспектор Хорнунг с искренним недоумением взглянул на инспектора Шмита:

— Зачем? Я хочу поехать в Шамони.

* * *

Город Шамони лежит в сорока милях к юго-востоку от Женевы на высоте 3400 футов над уровнем моря во французском департаменте Верхняя Савойя, на плато между горными массивами Монблана и Красного пика. С высоты этого плато открывается самый захватывающий в мире вид.

Инспектор Макс Хорнунг совершенно безразлично отнесся к окружающему пейзажу, когда вышел из вагона на перрон станции Шамони, держа в руке изрядно потрепанный чемоданчик из кожзаменителя. Обойдя стоянку такси, пешком направился к зданию полицейского участка, расположившегося прямо на центральной площади города. Едва Макс ступил в участок, как сразу же почувствовал, что попал под родную крышу, радуясь привычному ощущению братского единения, которое он всегда испытывал ко всем полицейским мира, где бы с ними ни сталкивался. Он был одним из них.

Французский сержант, сидевший за столом, взглянул на вошедшего и спросил:

— Est-ce qu'on peut vous aider?

— Oui, — расцвел Макс. И начал говорить. Иностранные языки Макс изучал одним и тем же манером: использовал свой язык как мачете, прорубаясь сквозь непроходимые дебри неправильных глаголов, времен и причастий. По мере того как он говорил, на лице дежурного сержанта выражение учтивого недопонимания постепенно сменилось выражением полного непонимания. Сотни лет потратили французы, чтобы приспособить свой язык, небо и гортань для производства той чудесной музыки, какую являл собой французский язык. А вот этот стоящий перед ним человечек каким-то непостижимым образом сумел превратить эту музыку в длинную цепочку диких, бессмысленных выкриков.

Дежурный сержант, потеряв вскоре терпение, прервал этот поток на полувыкрике.

— Что, что вы пытаетесь мне сказать?

— Что значит «что»? — не понял Макс. — Я же говорю с вами на французском языке!

Дежурный сержант, немного подавшись вперед, невозмутимо спросил:

— А сейчас вы тоже говорите на нем?

Этот болван даже не понимает своего родного языка, подумал Макс. Вытащив свое удостоверение, он подал его сержанту. Сержант дважды прочел его, посмотрел на Макса и еще раз перечитал удостоверение. Трудно было поверить, что стоящий перед ним человек — полицейский инспектор.

Нехотя возвратив удостоверение, сержант спросил:

— Чем могу вам помочь?

— Я расследую несчастный случай, который произошел здесь два месяца назад. Имя погибшего Сэм Рофф.

Сержант кивнул:

— Да, помню.

— Мне бы хотелось переговорить с кем-либо, кто мог бы более подробно рассказать об этом случае.

— Тогда вам лучше всего обратиться в Шамонийское общество горных спасателей по адресу: площадь Монблана. Номер телефона: пять-три-один-шесть-восемь-девять. Либо в больницу. Больница на улице дю Вале. Номер телефона: пять-три-ноль-один-восемь-два. Одну минуточку, я сейчас вам все это запишу. — Он потянулся ся за ручкой.

— Спасибо, я и так все помню, — сказал Макс. — Шамонийское общество горных спасателей, площадь Монблана, пять-три-один-шесть-восемь-девять. Или больница на улице дю Вале, пять-три-ноль-один-восемь-два.

Когда Макс скрылся за дверью, полицейский сержант все еще продолжал смотреть ему вслед.

Руководителем Шамонийского общества горных спасателей оказался атлетического вида молодой человек, сидевший за изрядно обшарпанным сосновым столом. Взглянув на вошедшего Макса, молодой человек мысленно взмолился, чтобы этот странный тип не вздумал напроситься на экскурсию в горы.

— Чем могу помочь?

— Инспектор Макс Хорнунг, — сказал Макс, предъявляя свое удостоверение.

— Чем могу быть полезен, инспектор Хорнунг?

— Я веду расследование обстоятельств гибели человека по имени Сэм Рофф, — сказал Макс.

Молодой человек за столом тяжело вздохнул.

— Отличный был альпинист. Я его очень уважал. До чего же обидная случайность.

— А вы видели, как это произошло?

— Их в связке было четверо. Последними шли проводник и господин Рофф. Насколько я знаю, они как раз пересекали ледниковую морену. Господин Рофф поскользнулся и упал.

— Разве у него не было страховочной веревки?

— Была, естественно, но она оборвалась.

— Такое часто случается?

— Только один раз. — Он сам улыбнулся собственной шутке, но, взглянув в лицо собеседнику, тут же спохватился. — Опытные альпинисты перед подъемом обычно тщательно проверяют свое снаряжение, и все же никто не застрахован от несчастного случая.

Макс немного помолчал, потом сказал:

— Я хотел бы переговорить с проводником.

— В тот день проводника, с которым господин Рофф обычно ходил в горы, с ним не было.

Макс замигал глазами.

— Да? А почему?

— Вроде бы он был болен. Вместо него пошел другой проводник.

— Имя, случайно, не помните?

— Одну минуточку, сейчас посмотрим. — Молодой человек исчез за перегородкой, но вскоре вернулся с клочком бумаги в руке. — Имя проводника — Ганс Бергманн.

— Как его отыскать?

— Он не из местных. — Француз заглянул в бумажку. — Он из поселка Лесге. Примерно в десяти километрах отсюда.

Перед тем как покинуть Шамони, Макс зашел в регистратуру гостиницы «Кляйне Шайдегг» и побеседовал с коридорным.

— Вы дежурили в тот день, когда здесь останавливался господин Рофф?

— Да, — ответил коридорный. — Надо же, как не повезло человеку.

— Господин Рофф был здесь один?

Коридорный покачал головой:

— Нет, с ним был еще один человек.

Макс удивленно вскинул брови:

— Еще один человек?

— Да, господин Рофф зарезервировал два места.

— Могу ли я узнать имя этого человека?

— Конечно, — ответил служащий и, вынув из стола пухлую книгу, стал ее листать. Остановился, пробежал страницу пальцем сверху вниз и сказал: — Ага, вот и оно…

* * *

Почти три часа добирался Макс до Лесге на «фольксвагене», самой дешевой из сдаваемых в аренду машин, и чуть было не проскочил мимо, так как место, к которому он подъехал, с большой натяжкой можно было назвать поселком: несколько магазинов, небольшой альпийский домик и единственный универмаг, перед которым одиноко торчала единственная же бензозаправка.

Макс припарковал машину перед альпийским домиком и вошел внутрь. Несколько мужчин сидели у камина и вполголоса беседовали между собой. С появлением Макса разговор постепенно пошел на убыль.

— Простите за вторжение, — сказал Макс, — я ищу человека по имени Ганс Бергманн.

— Кого? — Ганса Бергманна. Проводника. Он отсюда родом.

Пожилой мужчина с лицом, на котором, как на карте погоды, можно было подробно проследить все перипетии его прошлой жизни, сплюнул в огонь и сказал:

— Вас кто-то здорово надул, мистер. Я родился в Лесге. И никогда не слышал о парне по имени Ганс Бергманн.

Глава 34

Спустя неделю после смерти Кэйт Эрлинг Элизабет снова вышла на работу. С внутренним трепетом вошла она в вестибюль, механически ответив на приветствие швейцара и охранников. В дальнем углу вестибюля рабочие заменяли кабину лифта. Элизабет подумала о Кэйт Эрлинг и содрогнулась, воочию представив себе ужас, который та испытала, стремительно падая вниз, этаж за этажом, неумолимо приближаясь к смерти. Она знала, что больше никогда не сможет войти в кабину этого лифта.

Когда она вошла в кабинет, ее уже ждала почта, вскрытая Генриеттой, второй секретаршей, и аккуратно, стопкой, уложенная на ее рабочем столе. Элизабет быстро пробежала бумаги глазами, на некоторых докладных записках проставив свои инициалы, на других надписав на полях вопросы, на третьих отметив те управления, куда их следовало отослать. В самом низу стопки лежал большой запечатанный конверт, на котором было написано: «Элизабет Рофф — лично». Элизабет аккуратно вскрыла конверт и достала оттуда фотографию размером 8x10. С фотографии крупным планом на нее глянуло пучеглазое монголоидное личико ребенка, пораженного церебральным параличом. К фотографии была прикреплена записка, в которой крупными карандашными буквами стояло: ЭТО МОЙ КРАСАВЕЦ СЫН ДЖОН. ТАКИМ ЕГО СДЕЛАЛИ ВАШИ ЛЕКАРСТВА. Я ОТОМЩУ ВАМ.

Она уронила фотографию и записку на стол и почувствовала, что у нее дрожат руки. В это время в кабинет вошла Генриетта, держа в руках еще одну кипу бумаг.

— Вот это необходимо срочно подписать, мисс… — Тут она взглянула в лицо Элизабет. — Что-нибудь случилось, мисс Рофф?

Элизабет пролепетала:

— Будьте добры, попросите зайти сюда господина Риса Уильямза.

Глазами вновь отыскала фотографию на столе. Не может быть, чтобы «Рофф и сыновья» были повинны в этом.

* * *

— Да, это наша вина, — сказал Рис. — Каким-то образом целая партия товара была неверно промаркирована. Нам удалось большую ее часть изъять из аптек, но… — Он выразительно развел руками.

— Как давно это произошло?

— Почти четыре года назад.

— Сколько пострадало людей?

— Около сотни. — Он взглянул на выражение ее лица и быстро добавил: — Концерн выплатил им всем компенсации. Не все они были такие, как на этом снимке, Лиз. Мы принимаем все меры предосторожности, но люди есть люди, и от ошибок никто не застрахован.

Элизабет вновь посмотрела на фотографию ребенка.

— Это ужасно.

— Не следовало бы показывать тебе это письмо. — Он провел пальцами по своей густой шевелюре. — Особенно сейчас, когда нам и так трудно. Есть проблемы поважнее этой.

Она подумала: «Что может быть еще важнее?» Вслух же спросила:

— Какие именно?

— Федеральная прокуратура вынесла отрицательное решение по нашим аэрозолям. В течение двух лет вообще будет наложено вето на их производство.

— Как это скажется на нас?

— Весьма чувствительно. Нам придется закрыть несколько заводов в разных странах и потерять одну из самых доходных отраслей.

Элизабет подумала об Эмиле Джипли и о препарате, над которым он работал.

— Что еще?

— Ты просматривала утренние газеты?

— Нет.

— Жена министра в Бельгии, мадам ван ден Лог, принимала бенексан.

— Это наше лекарство?

— Да. Из группы антигистаминов. Оно противопоказано людям с повышенным давлением. И это ясно указано на упаковке. Но она оставила это предупреждение без внимания.

Элизабет почувствовала, как внутри ее все похолодело.

— Что с ней?

— Сейчас она в коме и вряд ли выкарабкается. Газеты недвусмысленно намекают, что препарат этот изготовлен нами. Со всех сторон нас буквально забрасывают отказами на его поставку. А федеральный прокурор вынес постановление о возбуждении уголовного дела по этому поводу, но следствие продлится по крайней мере целый год. Пока они будут его вести, мы можем продолжать выпуск этого лекарства.

— Я хочу, — сказала Элизабет, — чтобы его немедленно сняли с производства.

— Зачем? Это очень эффективное средство для…

— Были ли еще пострадавшие?

— Оно помогло сотням тысяч людей. — Тон Риса был холоден. — Это одно из наших самых эффективных…

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Насколько помнится, один-два случая. Но…

— Повторяю: необходимо снять его с производства. Немедленно!

Едва сдерживая гнев, он сказал:

— Хорошо. А хотела бы ты знать, во сколько это обойдется концерну?

— Нет, — отрубила Элизабет.

— Хорошо. Это мы сделаем, — кивнул Рис. — Но это все — цветочки. А теперь о ягодках. Банкиры желают срочно с тобой встретиться. Они хотят взять назад свои денежки.

* * *

Оставшись одна в кабинете, Элизабет вновь подумала о монголоидном ребенке и женщине, которая сейчас лежит без сознания из-за того, что приняла лекарство, проданное ей «Роффом и сыновьями». Она прекрасно понимала, что от такого рода случаев не застрахована ни одна фармацевтическая фирма. Газеты ежедневно полны рассказами о подобных происшествиях, но в этот раз вина пала на нее лично. Необходимо еще раз переговорить с управляющими и выработать дополнительные меры по обеспечению максимальной предосторожности больных при приеме лекарства.

Это мой красавец сын Джон.

Мадам ван ден Лог находится в коматозном состоянии.

Она вряд ли выкарабкается.

Банкиры желают встретиться. Срочно. Они хотят взять назад свои денежки.

Она задыхалась, словно весь мир разом навалился на нее и придавил к земле. Впервые за все это время в ней шевельнулось сомнение, сумеет ли она справиться с подступившей бедой. Навалившееся на нее бремя было тяжелым и с каждым днем становилось все тяжелее. Она повернулась в кресле и посмотрела на висевший за ее спиной портрет старого Сэмюэля. Он был таким спокойным, уверенным в своих силах. Но и у него ведь тоже бывали сомнения и неудачи. И отчаяние. Однако он нашел в себе силы справиться с ними. Она тоже найдет в себе силы. Ведь она, как и он, — Рофф.

Вдруг она заметила, что портрет висит чуть-чуть криво. Видимо, сдвинулся от удара упавшей кабины лифта, потрясшего все здание. Она встала, чтобы поправить портрет. Едва она притронулась к нему, как крюк, на котором он висел, вдруг выскочил из стены, и портрет грохнулся на пол. Но Элизабет даже не взглянула на него. Она во все глаза смотрела на то место на стене, где он только что висел. Там, прикрепленный к панели лейкопластырем, виднелся крошечный потайной микрофон.

* * *

Было 4 часа ночи, и Эмиль Джипли в который уже раз снова засиделся за работой. В последнее время это уже вошло в привычку. Хотя Элизабет Рофф специально не оговаривала сроков окончания работы, он понимал, как важны были его результаты для концерна, и делал все возможное, чтобы быстрее все завершить. До него тоже дошли тревожные слухи о «Роффе и сыновьях». И ему очень хотелось помочь концерну в этот трудный час. Он был многим обязан концерну: высоким окладом и, главное, полной свободой действий. С большим уважением относился он к Сэму Роффу, и его дочь, Элизабет, также пришлась ему по душе. Элизабет Рофф так никогда и не узнает, что именно она была виновницей этих поздних часов работы. Он сидел, низко склонившись над столом, проверяя результаты последнего эксперимента. Они даже превзошли его ожидания. Глубоко задумавшись, он неподвижно застыл у стола, не обращая внимания на зловоние, чрезмерную влажность комнатной атмосферы, позднее время. Дверь открылась, и в комнату вошел охранник Сепп Нолан. Нолан ненавидел дежурить в ночную смену. Ему всегда было немного не по себе, когда он оставался один в экспериментальных лабораториях. Особенно раздражал его запах посаженных в клетки подопытных животных. Он почти не сомневался, что души убиенных животных никогда не покидали этих комнат. Хорошо бы потребовать, чтобы за привидения платили особо, думал он. Все уже давно покинули корпус, кроме этого чокнутого, который не может оторваться от своих клеток с кроликами, кошками и хомяками.

— Долго еще, док? — спросил Нолан.

Джипли недоуменно посмотрел на него, только сейчас заметив его присутствие.

— Что?

— Если вы еще немного здесь посидите, я могу вам принести чего-нибудь поесть, сандвич или там чего еще. Я хочу сбегать в буфет перекусить.

— Если нетрудно, только кофе, пожалуйста, — сказал Джипли и снова вернулся к своим графикам и расчетам.

— Тогда я закрою дверь снаружи, — сказал Нолан. — Я скоро вернусь.

Но Джипли даже не расслышал, что он сказал. Десять минут спустя дверь лаборатории снова отворилась, и чей-то голос сказал:

— Уже скоро рассвет, а вы все еще работаете, Джипли?

Джипли, столь бесцеремонно выведенный из своего забытья, с досадой взглянул на вошедшего. Когда он увидел, кто это, он в смятении встал из-за стола и сказал:

— Да, увы, время бежит незаметно.

Ему льстило, что этот человек не посчитал зазорным лично прийти к нему в лабораторию, чтобы справиться о его работе.

— Работаем над секретным «фонтаном молодости», а?

Эмиль сначала немного растерялся. Мисс Рофф недвусмысленно дала ему понять, что он не должен ни с кем говорить об этом. Но к данному посетителю ее слова никак не могли относиться. Ведь именно он, что называется, за ручку привел его, Джипли, сюда, в концерн. И потому Эмиль Джипли, улыбаясь, ответил:

— Совершенно секретным.

— Прекрасно. Пусть все так и остается. Как идут дела?

— Превосходно.

Посетитель подошел к одной из клеток с кроликами. Эмиль Джипли спросил:

— Может, вам нужны какие-либо пояснения?

Посетитель улыбнулся.

— Нет, не надо, Эмиль. В общих чертах я осведомлен о характере работы. — Отходя от клетки, он неловко, локтем, зацепил стоявшую на полочке пустую кормушку, которая с грохотом упала на пол. — Ради Бога, простите.

— Не беспокойтесь, я подниму.

Едва Джипли успел наклониться, как у него в затылке словно взорвалась бомба, обдав его с ног до головы кровавым душем, и последнее, что он успел заметить, был стремительно мчавшийся ему навстречу пол лаборатории.

* * *

Элизабет разбудил настойчивый телефонный звонок. Еще не придя в себя ото сна, она села в кровати и взглянула на вмонтированные в перстень часы, лежавшие на ночном столике. Пять утра. Она нащупала рукой трубку. Возбужденный голос прокричал ей в ухо:

— Мисс Рофф? Говорит дежурный охранник. В одной из лабораторий произошел взрыв. Лаборатория полностью разрушена.

Сон как рукой сняло.

— Пострадавшие есть?

— Да, мэм. Погиб один из научных работников.

Его имя можно было и не называть. Элизабет и так знала, кто это.

Глава 35

Инспектор Макс Хорнунг думал. В бюро трещали пишущие машинки, громко звучали голоса спорщиков, поминутно звонили телефоны, но Хорнунг ничего не видел и не слышал вокруг себя. Как компьютер, он был сосредоточен на одном. Мысли его занимала составленная старым Сэмюэлем хартия «Роффа и сыновей», согласно которой никто, кроме членов семьи, не мог контролировать его. Умно, думал Макс, но весьма чревато опасностями. Это напоминало ему о тонтине, страховом полисе, составленном в 1695 году банкиром Лоренцо Тонти. Каждый участник тонтина вносил равный со всеми другими паевой взнос, и, когда умирал, его паевые накопления переходили к наследникам. Возникал мощный стимул убрать с дороги партнеров. Как в «Роффе и сыновьях». Слишком велик был соблазн, ибо люди, получившие в наследство акции на миллионы долларов, не могли ими воспользоваться без общего на то согласия.

Макс выяснил, что Сэм Рофф был единственным, кто выступил против продажи акций на сторону. Теперь он мертв. Несчастный случай. Против выступила Элизабет Рофф. И дважды, в двух несчастных случаях, чудом избежала смерти. Что-то уж слишком много несчастных случаев, подумал инспектор Макс Хорнунг. А посему отправился к старшему инспектору Шмиту.

Тот, выслушав доклад Макса Хорнунга о падении и смерти Сэма Роффа, прорычал:

— Неразбериха с именем проводника? Но ведь это не основание для возбуждения уголовного дела, Хорнунг. Во всяком случае, не для меня и руководимого мной отдела.

Тщедушный инспектор упорно гнул свое:

— Но это еще не все. У «Роффа и сыновей» масса внутренних неурядиц. Возможно, кое-кто подумал, что, убрав Сэма Роффа, можно будет разрешить все проблемы.

Старший инспектор Шмит откинулся в кресле и задумчиво поглядел на инспектора Хорнунга. Он был уверен, что в его теориях не было ни грана здравого смысла. Но мысль хоть на какое-то время избавиться от Макса Хорнунга казалась ему очень привлекательной. Его отсутствие, несомненно, положительно скажется на моральном духе всего отдела. Кроме этого, было еще одно соображение: люди, на которых Макс Хорнунг поднял руку, принадлежали к могущественному клану Роффов. При других обстоятельствах старший инспектор Шмит посоветовал бы Максу Хорнунгу держаться от них подальше. Но если ему уж так хотелось подразнить зверя — а это он умел мастерски! — они его в мгновение ока смогут выкинуть из полиции. И никто ни в чем не упрекнет старшего инспектора. Разве не был ему силком навязан этот паршивый инспекторишка? И потому он сказал Максу:

— Поручаю вам расследование этого дела. Только не торопитесь.

— Спасибо, — обрадовался тот.

* * *

По дороге в отдел Макс столкнулся в коридоре со следователем, ведущим дознание по насильственным и скоропостижным смертям.

— Хорнунг! Можно воспользоваться вашей памятью?

Макс захлопал глазами.

— Простите, не понял.

— Речной патруль только что выудил из реки девушку. Если не трудно, взгляните на нее, пожалуйста.

Макс судорожно сглотнул и сказал:

— Как вам будет угодно.

Эта часть работы не доставляла ему особого удовольствия, но он считал, что долг обязывает его честно ее исполнять.

Она лежала в морге на выдвижном металлическом поддоне. У нее были светлые волосы, и на вид ей можно было дать лет двадцать. Тело ее, вспухшее от воды, было совершенно голым, если не считать красной ленты, стягивавшей шею.

— На теле следы полового акта, которым она занималась за несколько секунд до смерти. Она была задушена и сброшена в реку, — сказал дознаватель. — В легких у нее воды не обнаружено. В картотеке нет ее отпечатков пальцев. Вам не доводилось ее где-нибудь видеть?

Инспектор Макс Хорнунг глянул в лицо девушки и бросил:

— Нет.

И побежал, чтобы успеть на автобус, шедший в аэропорт.

Глава 36

Когда инспектор Макс Хорнунг приземлился в аэропорту Коста-Смеральда на Сардинии, он выбрал самую дешевую из сдававшихся внаем машин, «Фиат-500», и отправился в Олбию. Олбия в отличие от всех других островных городов была индустриальным центром, и во все стороны по ее пригородам расползлись заводы, фабрики, городские свалки, там же находилось и огромное кладбище автомобилей, когда-то элегантных и красивых, а теперь превращенных в старые покореженные груды металла, годные разве что в переплавку. «Кладбища автомобилей — символ цивилизации, — подумал Макс, — и нет городов, где бы этот символ отсутствовал».

Добравшись до центра города, он подъехал к зданию, на фронтоне которого красовалась надпись: «Questura di sassari commissariato di polizia Olbia».

Едва Макс переступил порог полицейского участка, как в нем тотчас вспыхнуло привычное чувство единения, причастности к этой избранной касте. Он предъявил свое удостоверение дежурному сержанту и несколько минут спустя был введен в кабинет начальника полиции Луиджи Ферраро. Ферраро, радушно улыбаясь, поднялся было ему навстречу, но когда тот вошел, улыбка тотчас слетела с лица начальника. Что-то в Максе противоречило самому понятию «инспектор полиции».

— Можно взглянуть на ваше удостоверение? — вежливо осведомился начальник полиции.

— Конечно, — сказал Макс.

Он вытащил свое удостоверение, и Ферраро внимательно оглядел его сначала с одной, а потом с другой стороны. Возвратив наконец документ, итальянец подумал, что в Швейцарии, видимо, явно туговато с инспекторами. Усевшись снова на свое место, он спросил:

— Чем могу служить?

На беглом итальянском Макс начал объяснять, зачем прибыл на Сардинию. Некоторое время начальник полиции Ферраро пытался сообразить, на каком языке говорит гость. Когда он наконец понял, то предостерегающе поднял руку и сказал:

— Баста! Вы говорите по-английски?

— Естественно, — ответил Макс.

— Тогда очень прошу, давайте говорить по-английски.

Когда Макс кончил говорить, начальник полиции Ферраро сказал:

— Вы ошибаетесь, синьор. И напрасно тратите время. Мои механики уже проверяли этот джип. И все согласились, что это был несчастный случай.

Макс, согласно кивнув, невозмутимо сказал:

— Но я-то его еще не видел.

— Хорошо, — согласился Ферраро. — Джип в городском гараже. Выставлен на продажу. Один из моих людей проводит вас туда. Вы хотели бы осмотреть место происшествия?

Макс удивленно вытаращил глаза:

— Зачем?

В качестве провожатого был назначен инспектор Бруно Кампанья.

— Мы уже проверяли. Обычный несчастный случай, — заявил Кампанья.

— Вы ошиблись, — сказал Макс.

Джип стоял в дальнем углу гаража; передняя его часть все еще хранила следы недавней аварии, и даже ясно видны были буро-зеленые потеки живицы.

— Никак до него руки не доходят, — пожаловался механик.

Макс обошел вокруг джипа и внимательно оглядел его.

— Что же они сделали с тормозами? — спросил он.

— Иезус! — воскликнул механик. — И вы туда же. — В голосе его чувствовалось раздражение. — Я двадцать пять лет проработал механиком, синьор. И лично осматривал этот джип. К этим тормозам прикасались в последний раз, когда он сходил с конвейера завода.

— Тем не менее кто-то же их испортил, — уверенно заявил Макс.

— Но как? — брызгая слюной, заорал механик.

— Пока не знаю, но обязательно выясню, — доверительно сказал ему Макс и, бросив прощальный взгляд на джип, вышел из гаража.

Начальник полиции Луиджи Ферраро взглянул на инспектора Бруно Кампанью и спросил:

— Куда ты его подевал?

— Никуда. Я привел его в гараж, там он как осел уперся, что это был не несчастный случай, переругался с механиком и сказал, что хочет пройтись один.

— Вот оболтус!

* * *

Макс стоял на берегу, глядя на изумрудные воды Тирренского моря, но не видя их. Он думал, расставляя по местам разрозненные факты. Это было похоже на разгадывание гигантской головоломки: все мгновенно складывается в единую картинку, когда знаешь, что куда ставить. Джип был маленькой, но очень важной частицей этой головоломки. Его тормоза были проверены опытными механиками. У Макса не было причин ставить под сомнение их честность и компетентность. И он принимал как должное, что никто к этим тормозам не прикасался. Но, так как на этом джипе ехала Элизабет и кто-то явно желал ее смерти, он также принимал как должное, что кто-то все же испортил тормоза. На тормозах не обнаружено следов порчи, но, как это ни парадоксально, они все же были испорчены. Здесь явно поработала умная голова. Тем необходимее было ее побыстрее разоблачить, и тем интереснее.

Макс ступил на песок пляжа, присел на выступ большого камня, закрыл глаза и снова глубоко задумался, отыскивая в уме ранее не замеченные детали, отбрасывая ненужное, расчленяя и вновь соединяя разрозненные детали картинки.

Двадцать минут спустя все встало на свои места. Глаза Макса широко раскрылись, и он в восхищении подумал: «Здорово! Вот это умница! Я должен непременно встретиться с этим человеком».

После этого инспектор Макс Хорнунг посетил еще два места: одно неподалеку от Олбии, другое в горах — и в полдень того же дня самолетом вернулся в Цюрих.

На самом дешевом месте в третьем классе.

Глава 37

Начальник охраны «Роффа и сыновей» сказал, обращаясь к Элизабет:

— Все произошло слишком быстро, мисс Рофф. Мы ничего не успели сделать. Полыхнуло так, что, когда прибыли пожарные, лаборатория уже полностью выгорела.

В лаборатории удалось обнаружить только обугленные останки Эмиля Джипли. Его записи были либо похищены из лаборатории до взрыва, либо сгорели вместе с ним.

— Исследовательский корпус находился под круглосуточной охраной, не так ли? — спросила Элизабет.

— Да, мэм. Мы…

— Как давно вы исполняете должность начальника отдела безопасности?

— Пять лет. Я…

— Вы уволены.

Он попытался было протестовать, потом передумал:

— Да, мэм.

— Сколько людей работает под вашим началом?

— Шестьдесят пять.

Шестьдесят пять! А не смогли уберечь одного.

— Официально вас уведомляю: в течение двадцати четырех часов все они должны получить расчет, — сказала Элизабет, — все до одного.

Он вопросительно посмотрел на нее:

— Мне кажется, вы несправедливы.

Она подумала об Эмиле Джипли, о его навсегда потерянной бесценной формуле, о подслушивающем устройстве у себя в кабинете, которое она случайно обнаружила и раздавила, как клопа, каблуком.

— Убирайтесь отсюда, — сказала Элизабет.

Чтобы вытеснить из головы образ обугленных останков Эмиля Джипли и сгоревших вместе с лабораторией его подопытных зверьков, она старалась до максимума заполнить деятельностью каждую минуту того злополучного утра. Одновременно гнала от себя мысль о колоссальных убытках, понесенных концерном из-за утери формулы. Не было никаких гарантий, что формула не всплывет и не будет запатентована какой-нибудь из конкурирующих фирм, и Элизабет ничего не сможет с этим поделать. Джунгли есть джунгли. Стоит твоему конкуренту почувствовать, что ты слабее, как он уже рвется тебя добивать. Но здесь замешан не конкурент, а друг. Смертельный друг.

Элизабет настояла, чтобы охрану передоверили профессиональной полиции. В окружении незнакомых лиц она будет себя чувствовать в большей безопасности.

Затем позвонила в «Опиталь интернасиональ» в Брюсселе, чтобы выяснить, как себя чувствует мадам ван ден Лог, жена бельгийского министра. Ей сообщили, что она все еще находится в коматозном состоянии. И никто не может поручиться за ее жизнь.

Тяжкие мысли Элизабет об Эмиле Джипли, монголоидном ребенке и жене министра неожиданно прервал Рис, заглянувший в ее кабинет. Взглянув на ее лицо, он мягко сказал:

— Плохи дела?

Она только горестно кивнула.

Рис подошел к ней совсем близко и заглянул ей в глаза. Она выглядела утомленной и потерянной. Он подумал, что долго такого напряжения она не выдержит. Мягко взял ее за руку и спросил:

— Чем могу помочь?

Всем, подумала Элизабет. Как никогда, она нуждалась теперь в нем. Ей нужны были его сила воли, его помощь, его любовь. Глаза их встретились, и она уже готова была утонуть в его объятиях, поведать ему обо всем, что случилось с ней ранее, что происходило теперь.

— Как там дела у мадам ван ден Лог? — спросил Рис.

И мгновение испарилось.

— Без изменений, — сказала Элизабет.

— Тебе еще не звонили по поводу статьи в «Уолл-стрит джорнэл»?

— Какой статьи?

— Так ты ни о чем не знаешь?

— Нет.

Рис распорядился, чтобы газету доставили в кабинет Элизабет. В статье подробно перечислялись все трагические события, произошедшие недавно в «Роффе и сыновьях», но лейтмотивом ее звучал вывод, что концерну, чтобы справиться со всеми своими проблемами, необходим опытный и знающий руководитель. Элизабет опустила газету.

— Как сильно это может нам навредить?

Рис пожал плечами:

— Вред уже причинен. Они просто констатируют содеянное. Мы начинаем терять массу клиентов. Мы…

Заурчал зуммер селектора. Элизабет щелкнула тумблером.

— Да?

— На второй линии герр Юлиус Бадратт, мисс Рофф. Он говорит, что это срочно.

Элизабет посмотрела на Риса. Она до последнего момента оттягивала встречу с банкиром.

— Давайте его. — Она сняла трубку. — Доброе утро, герр Бадратт.

— Доброе утро. — Голос в телефонной трубке был сух и резок. — У вас найдется немного времени для меня во второй половине дня?

— Ну, как вам…

— Прекрасно. В четыре вам удобно?

Элизабет помедлила.

— Да. Ровно в четыре.

В телефонной трубке послышался какой-то странный шелест, но потом Элизабет сообразила, что это герр Бадратт прочищает горло.

— Я очень сожалею о господине Джипли, — наконец сказал он.

Но имя Джипли не упоминалось в газетных отчетах о взрыве.

Она медленно положила трубку на рычаг и только тогда заметила, что Рис внимательно наблюдает за ней.

— Что, почувствовали запах крови? — спросил он.

Всю вторую половину дня не смолкали телефоны.

Позвонил Алек.

— Элизабет, читала статью в утренней газете?

— Да, — сказала Элизабет. — Но, на мой взгляд, «Уолл-стрит джорнэл» несколько преувеличил события.

Алек немного помолчал, потом сказал:

— Я имею в виду не «Уолл-стрит джорнэл». «Файнэншл таймс» опубликовала передовицу, целиком посвященную «Роффу и сыновьям». Ругает нас почем зря. Мне звонят непрерывно. Отказы следуют один за другим. Что будем делать?

— Алек, я тебе перезвоню, — пообещала Элизабет.

Позвонил Иво.

— Carissima, готовься к худшему.

«Я уже давно готова», — невесело хмыкнула про себя Элизабет.

— Давай выкладывай.

— Арестован за взятки итальянский министр, — сказал Иво.

Элизабет уже знала, что последует дальше.

— Продолжай.

В голосе Иво прозвучала извиняющаяся нотка.

— Мы не виноваты, — сказал он. — Его сгубили собственная жадность и беспечность. Его взяли прямо в аэропорту. При нем оказалась большая сумма денег, наших денег, и это доказано.

Хотя Элизабет и была готова услышать нечто подобное, все же недоверчиво спросила:

— А за что же мы ему давали взятки?

— Как за что? За то, чтобы иметь возможность беспрепятственно заниматься бизнесом в Италии, — как само собой разумеющееся констатировал Иво. — Так здесь все поступают. Наше преступление не в том, что мы давали взятки министру, а в том, что нас поймали на этом.

Она тяжело откинулась в кресле. Голова ее шла кругом, в висках стучало.

— Что же теперь будет?

— Надо немедленно связаться с адвокатом концерна, — сказал Иво. — Не волнуйся. В Италии только бедняки попадают в тюрьму.

Из Парижа позвонил Шарль. Голос его дрожал от волнения. Французская печать вовсю голосила по «Роффу и сыновьям». Шарль потребовал от Элизабет немедленно, пока концерн еще на плаву, разрешить свободную продажу акций.

— Мы теряем доверие клиентов, — говорил Шарль. — Без них фирма ничто.

«Весь этот шквал телефонных звонков: банкиры, кузены, пресса!» — досадовала Элизабет. Что-то уж больно много разных событий происходит в одно и то же время. Кто-то ловко греет руки на всей этой шумихе. Но кто? Она обязана «вычислить подлеца».

* * *

Ее имя все еще находилось в записной книжке Элизабет. Мария Мартинелли. Память воскресила полустертый образ длинноногой итальяночки, ее бывшей одноклассницы в швейцарском пансионе. Время от времени они посылали друг другу весточки о себе. Мария стала манекенщицей и как-то написала Элизабет, что помолвлена с итальянским газетным магнатом, живущим в Милане. Через пятнадцать минут Элизабет уже разговаривала с Марией по телефону. Когда было покончено со светскими условностями, Элизабет спросила:

— Ты еще не замужем за своим газетчиком?

— Пока нет. Но как только Тони получит развод, мы тут же поженимся.

— Мария, у меня к тебе просьба.

— Выкладывай.

Спустя чуть менее часа Мария Мартинелли перезвонила Элизабет:

— Все в порядке. Информация из первых рук: министра, который хотел вывезти деньги из Италии, заложили. Таможенников на него навел один парень.

— А он, случайно, не знает имя наводчика?

— Иво Палацци.

Инспектор Макс Хорнунг сделал весьма интригующее открытие. Он выяснил, что взрыв в лаборатории «Роффа и сыновей» не только не был случайным, но и был осуществлен с помощью взрывчатки «Рилар X», предназначавшейся специально для армии и никуда более не поставляемой. Заинтересовало же в этом деле Макса то обстоятельство, что «Рилар X» изготавливалась на одном из заводов, принадлежащих «Роффу и сыновьям». Одного телефонного звонка было достаточно, чтобы выяснить, на каком именно.

Завод находился неподалеку от Парижа.

* * *

Ровно в четыре часа пополудни герр Юлиус Бадратт угловато примостился в кресле и без обиняков сказал:

— Как бы сильно мы ни желали вам помочь, мисс Рофф, боюсь, что о своих вкладчиках мы должны заботиться в первую очередь.

Такого рода заявления, подумала Элизабет, банкиры обычно делают вдовам или сиротам перед тем, как лишить их права на получение денег под залог имущества. Но Элизабет знала, что ее ждет, и была готова к подобного рода заявлениям.

— …И потому, в соответствии с решением консорциума, наш банк требует немедленной выплаты «Роффом и сыновьями» займов.

— Насколько помнится, вы давали мне девяносто дней, — сказала Элизабет.

— Сожалею, но нам представляется, что обстоятельства изменились к худшему. Смею вас уверить, что банки, с которыми вы связаны долговыми обязательствами, все до единого пришли к аналогичному мнению.

Если банки сейчас откажут им в кредитах, концерн в семье не удержать.

— Поверьте, мисс Рофф, мне очень неприятно сообщать вам столь печальное известие, но считаю своим долгом сделать это лично.

— Вам, должно быть, известно, что «Рофф и сыновья» все еще мощная и жизнеспособная корпорация?

Герр Бадратт учтиво склонил голову:

— Это великая корпорация.

— И тем не менее вы отказываете нам во времени.

Герр Бадратт пожевал сухонькими губами, потом произнес:

— Банк считает, что проблемы ваши легко разрешимы. Но… — Он запнулся.

— Но вы полагаете, что эти проблемы некому решать, не так ли?

— Боюсь, что так. — Он сделал движение, намереваясь встать из-за стола.

— А что, если президентом фирмы станет кто-то другой? — спросила Элизабет.

Он отрицательно покачал головой.

— Мы обсуждали такую возможность и пришли к единому мнению, что ни один из членов Совета директоров концерна не в состоянии справиться…

— Я имела в виду Риса Уильямза, — сказала Элизабет.

Глава 38

Констебль Томас Хиллер из подразделения речной полиции Темзы был в ужасном состоянии. Он очень хотел спать, был голоден, зол и в довершение всего промок до мозга костей. Пока он еще не решил, что было худшим из всего этого перечня.

Он хотел спать, так как его невеста Фло не давалась ему всю ночь напролет; был голоден, потому что к тому времени, как она перестала сопротивляться, он уже здорово опаздывал на службу и потому никак не успевал перехватить хоть чего-нибудь; зол, потому что она так долго не позволяла трогать себя, а промокший, потому что тридцатифутовый полицейский катер был предназначен для службы, а не для увеселительных прогулок, а поднявшийся шквальный ветер пригоршнями швырял дождь в маленькую рулевую рубку, где он нес вахту. В такие дни почти ничего не было видно и почти нечего было делать. Участок подразделения речной полиции Темзы простирался на пятьдесят четыре мили от Дартфордской стрелки до Стейнского моста, и обычно констеблю Хиллеру была по душе его патрульная служба. Но не в таком состоянии, как в этот раз. Будь прокляты эти бабы! Он вспомнил, как яростно в кровати сопротивлялась его ласкам раздетая догола Фло и как при этом ходуном ходили ее огромные аппетитные сиськи. Досадливо взглянул на часы. Еще полчаса, и эта несчастная смена закончится. Катер развернулся и направился в сторону пирса Ватерлоо. Теперь надо было решать, что сделать в первую очередь: поспать, поесть или переспать с Фло? А лучше всего, мелькнула мысль, сделать все это сразу. Он протер отяжелевшие от бессонной ночи глаза и глянул за борт на мутную, взбухшую и пузырящуюся от дождя воду реки.

Казалось, она выплыла из ниоткуда. Как огромная, перевернутая на спину рыба. И первой мыслью констебля было: «Если мы вытащим ее на борт, она нам все провоняет». Она была примерно в десяти ярдах по правому борту, и катер удалялся от нее. Если он откроет рот, то эта идиотская рыбина точно продлит их смену. Придется останавливаться и что-то с ней делать: втаскивать ее в катер или брать на буксир. В любом случае к Фло он попадет еще не скоро. Хрен с ней, он не обязан никому о ней докладывать. Ведь мог же он ее, в конце концов, не заметить? А что, если… Они уже порядочно отошли от нее.

— Сержант! — прокричал констебль Хиллер. — Двадцать ромбов по правому борту какая-то огромная рыбина. То ли акула, то ли еще чего.

Дизельный мотор в сто лошадиных сил натужно взревел, и катер начал замедлять ход. К Хиллеру подошел сержант Гаскинс.

— Где она? — спросил он.

Неясный белесый предмет словно растаял под дождем.

— Была там.

Сержант Гаскинс тоже хотел побыстрее добраться домой. И тоже сначала не хотел связываться с этой идиотской рыбиной.

— Она что, такая большая, что помешает судоходству? — на всякий случай спросил он.

После короткой, но яростной борьбы с самим собой констебль Хиллер потерпел поражение.

— Да, — сказал он.

Патрульный катер развернулся и медленно направился к тому месту реки, где впервые им был замечен странный предмет. Он выплыл из темноты прямо по курсу катера так же неожиданно, как и в первый раз, и оба они застыли от удивления на своих местах. Это был труп молодой светловолосой девушки.

На ней ничего не было, кроме красной ленты, повязанной вокруг шеи.

Глава 39

В то время как констебль Хиллер и сержант Гаскинс выуживали из Темзы тело девушки, в десяти милях от них в другой части Лондона инспектор Макс Хорнунг входил в отделанный серо-белым мрамором вестибюль нового здания Скотленд-Ярда. Его распирало от гордости при одной только мысли, что он входил под порталы столь знаменитого учреждения. И тем не менее и он сам, и все, кто нес службу в этом здании, были членами одного великого братства полицейских. Ему нравилось, что телеграфный адрес Ярда шел под кодом «Наручники». Макс весьма уважительно относился к англичанам. Его только немного коробило их неумение членораздельно общаться: диву даешься, до чего же они странно говорят на своем родном языке! Дежурный полицейский учтиво спросил его:

— Чем могу служить, сэр?

— У меня назначена встреча с инспектором Дэвидсоном, — обернулся к нему Макс.

— Имя, сэр?

Медленно и раздельно Макс произнес:

— Инспектор Дэвидсон.

Дежурный с интересом взглянул на него:

— Вы инспектор Дэвидсон?

— Нет, мое имя Макс Хорнунг.

Дежурный сказал извиняющимся тоном:

— Простите, сэр, вы хоть немного говорите по-английски?

Пять минут спустя Макс все же попал в кабинет инспектора Дэвидсона, тяжеловесного увальня средних лет с пунцовым лицом и большими, желтыми, неровными зубами. Типичный англичанин, радостно подумал Макс.

— По телефону вы сказали, что вам нужны данные на сэра Алека Николза как одного из подозреваемых в убийстве.

— Да, одного из шестерых.

Инспектор Дэвидсон вопросительно уставился на него:

— А что, у него действительно рыльце в пушку?

Вздохнув, Макс еще раз медленно, чеканя каждое слово, повторил сказанное.

— Та-ак, — задумчиво произнес инспектор Дэвидсон. Затем после короткого молчания сказал: — Сделаем вот что. Я вас направлю в четвертый отдел банка криминальных данных. Если у них на него ничего нет, попробуем одиннадцатый и тринадцатый отделы — банки засекреченной криминальной информации.

Ни по одному из отделов сэр Алек Николз не проходил. Но Макс знал, где теперь искать нужную информацию.

Еще до прихода в Скотленд-Ярд, утром, Макс успел обзвонить нескольких финансистов, которые работали в самом Сити, финансовом центре Лондона.

Их реакция была однозначной. Когда Макс объявил, кто говорит, они почувствовали себя одинаково неуютно, так как у любого из работающих в Сити всегда есть что скрывать, а слава Макса как финансового цербера докатилась и до Лондона. Но едва Макс сообщил им, что ему нужна информация на кого-то другого, они из кожи готовы были лезть, чтобы помочь ему.

Два дня провел Макс, посещая банки, финансовые посреднические фирмы, кредитные и финансово-статистические организации. Но не с людьми, работающими в них, беседовал он, он беседовал с их компьютерами.

Макс был гениальным компьютерщиком. Когда он садился за компьютерную клавиатуру, он был подобен виртуозу-пианисту. Не важно, какому языку был обучен компьютер, Макс знал их все. Он свободно общался как с цифровыми компьютерами, так и с компьютерами, обученными языкам самой разной степени сложности. Он знал ФОРТРАН и ФОРТРАН IV, чувствовал себя на равных с огромными Ай-би-эм 170, ПДП 10 и 11 и с АЛГОЛом 68.

Он великолепно владел КОБОЛом, запрограммированным для бизнеса, БЕЙСИКом, используемым для полицейских нужд, умел считывать графики и карты, молниеносно поставляемые АПЛ. Непринужденно вел беседы на ЛИСПе и АПТе, а также на ПЛ-1. Он говорил на двоичном коде и задавал вопросы на цифровом, и всякий раз быстрые принтеры отщелкивали ему ответы со скоростью сто одиннадцать строк в минуту. Гигантские машины, словно бездонные насосы, всю свою жизнь всасывали в себя информацию, складируя и сортируя ее, расставляя по полочкам, запоминая, и вот теперь они ее выдавали Максу, нашептывая ему на ухо секреты, хранящиеся в их аэрокондиционированных саркофагах.

И не было для них ничего святого, и спрятаться от них было невозможно. Неприкасаемая святость частной жизни была заблуждением, мифом. Любого человека можно было читать как раскрытую книгу. Данные на человека вводились в память компьютера, едва он обращался в отдел социального обеспечения, заключал договор о страховании имущества, получал водительские права, открывал счет в банке. Компьютерам было известно, исправно ли он платит налоги, получает ли пособие по безработице или пользуется услугами благотворительных фондов. Память компьютеров хранила имена тех, кто прибегает к услугам частных страховых компаний, владеет машиной или мотоциклом, выплачивает долги под залог имущества, хранит деньги в банке или регулярно пользуется своим банковским счетом. Компьютер знал, когда они лежали в больнице или проходили военную службу, владели ли они оружием или состояли членами общества любителей-рыболовов, получали ли загранпаспорта, счета за телефон или электричество, когда и где они родились, с кем и когда сочетались браком или развелись.

Надо было только знать, где и что искать, но при этом запастись адским терпением. И тогда факты представали перед вами во всей их неоспоримой очевидности.

Макс и компьютеры понимали друг друга с полуслова. Их не смешил его акцент, и они не смеялись над его наружностью и над тем, как он одевался. Для них он был непререкаемым авторитетом, гигантом мысли. Они ценили его ум, уважали и любили его самого. Они с радостью сообщали ему свои секреты, делились восхитительными сплетнями, известными только им, потешались над глупостью обыкновенных смертных. Как старому другу, выбалтывали они Максу самые сокровенные свои тайны.

— Поговорим о сэре Алеке Николзе, — сказал Макс.

Компьютеры с готовностью согласились. Они выдали Максу математический набросок Алека, состоявший из столбцов, бинарных кодов и графиков. Через два часа у Макса был готов собранный по крупицам информации составной портрет этого человека, своеобразный набор его отличительных признаков.

Перед Максом лежали копии банковских счетов и погашенные чеки. Первой загадкой стала серия чеков на большие суммы, выписанные на «получателя» и превращенные сэром Алеком в наличные. Куда пошли эти деньги? На личные расходы, или на оплату какой-либо сделки, или на погашение налоговых расходов? Ответ отрицательный. Он заново проверил данные по расходам: чек в «Уайтс-клуб», счет за мясо — не оплачен… вечернее платье от Джона Бейтса… поездка в Гвинею… счет от зубного врача — не оплачен… счет из салона «Аннабель»… платье из чаллиса от Сен-Лорана в Париже… счет из «Белого слона» — не оплачен… расчет тарифных ставок… счет из парикмахерской Джона Уинхэма — не оплачен… четыре платья от Ива Сен-Лорана… заработная плата обслуги…

Макс запросил у компьютера данные на сэра Алека из Центра лицензирования автомобилей.

Ответ положительный. Сэр Алек владеет «бентли» и «моррисом».

Но чего-то тут явно не хватает. А, вот чего. Отсутствуют счета механика за обслуживание машин.

Макс заставил компьютеры покопаться в ячейках своей памяти. В течение семи лет счета эти ни разу не появлялись.

— Может, мы что-нибудь упустили? — спросили компьютеры.

— Нет, — ответил Макс, — все верно.

Сэру Алеку механик был не нужен. Он сам, собственноручно ремонтировал свои машины. Для человека, столь легко справляющегося с починкой своей собственной техники, не составит особого труда вывести из строя лифт или тормозную систему джипа. Макс Хорнунг считывал секретную информацию, заключенную в цифрах, с тем же тщанием и интересом, с каким египтолог прочитывает вновь открытые иероглифы. Загадки следовали одна за другой. Выяснилось, например, что расходы сэра Алека намного превышают его доходы.

Вот и ниточка-зацепка.

Связи друзей Макса в Сити, словно паутина, охватывают разные слои общества. И уже через два дня Максу стало известно, что сэр Алек брал деньги в долг у Тода Майклза, владельца клуба в Сохо.

Макс обратился за помощью к полицейским компьютерам. Они его внимательно выслушали и ответили:

«Желаете портрет Тода Майклза? Пожалуйста: ему было предъявлено несколько обвинений в преступной деятельности, но всякий раз он выходил сухим из воды и ни разу не попал на скамью подсудимых. Обвинения включали: вымогательство, торговлю наркотиками, содержание тайных притонов и ростовщичество».

Макс поехал в Сохо и кое-что разведал на месте. Выяснилось, что сам сэр Алек не был игроком. Зато играла его жена.

Когда Макс сложил все данные вместе, понял, что ростовщики мертвой хваткой вцепились в сэра Алека Николза. Долги его росли, и деньги ему были необходимы как воздух. За акции, которыми он владеет, он мог бы получить миллионы, если бы имел возможность их продать. Но сначала Сэм Рофф, а теперь вот Элизабет Рофф встали на его пути.

У сэра Алека, несомненно, был повод для убийства.

* * *

Макс запросил данные на Риса Уильямза. Машины заработали, но выдали весьма скудную информацию.

Компьютеры проинформировали Макса, что Рис Уильямз, мужского пола, родился в Уэльсе, тридцати четырех лет, холост, один из управляющих концерна «Рофф и сыновья». Жалованье: восемьдесят тысяч долларов в год, включая премиальные. Платежный баланс на счете в одном из лондонских банков составляет двадцать пять тысяч фунтов стерлингов, текущие расходы в среднем равны восьмистам фунтам стерлингов. В Цюрихе имеет собственный сейф, содержимое сейфа неизвестно. Несколько крупных счетов и кредитов. На них в основном куплены дорогие подарки женщинам. Уголовного прошлого не имеет. В концерне «Рофф и сыновья» служит девять лет.

Маловато, подумал Макс. Даже слишком мало, словно Рис Уильямз специально прятал концы в воду. Макс вспомнил, как рьяно Рис старался уберечь Элизабет от его вопросов после похорон Кэйт Эрлинг. Кого же он защищал? Элизабет Рофф? Или себя?

* * *

В шесть часов вечера того же дня Макс купил себе самое дешевое место в рейсовом самолете авиакомпании «Алиталия», вылетавшем в Рим.

Глава 40

В течение десяти лет Иво Палацци ухитрялся вести двойную жизнь, о которой никто даже из самых близких ему людей и не подозревал.

Максу Хорнунгу, чтобы это выяснить, понадобилось менее двадцати четырех часов. За помощью он обратился к компьютеру в здании «Анаграфа», где хранятся демографические статистические данные и информация по управлению городским хозяйством. Затем перемолвился с компьютерами из отдела особых расследований, после чего отправился к своим старым знакомым — банковским компьютерам.

Они радостно его приветствовали.

— Расскажите-ка мне про Иво Палацци, — попросил Макс.

— С удовольствием, — ответствовали те.

И началась задушевная беседа.

Счет из бакалейного отдела «Амичи»… счет из салона красоты «Сергио», что на виа Кондотти… костюм (голубого цвета) от Анджело… цветы от «Кардуччи»… два вечерних платья от Ирен Голицин… обувь от «Гуччи»… дамская сумочка от «Пуччи»… счета за коммунальные услуги…

Макс внимательно считывал информацию, сходившую с принтера, принюхиваясь к ней, словно ищейка. Что-то в ней явно не сходилось. Компьютер выдал ему расходы на образование шестерых детей.

— Нет ли тут ошибки? — забеспокоился Макс.

— Простите? Ошибки в чем?

— Компьютеры «Анаграфа» сообщили мне, что у Иво Палацци трое детей. А вы утверждаете, что платит он за образование шестерых детей?

— Естественно.

— Вы утверждаете, что его дом находится в Олгиата?

— Верно.

— Но он платит также и за квартиру на виа Монтеминайо?

— Да.

— Значит, есть два Иво Палацци?

— Нет. Один. Но имеются две семьи. Три дочери от законной жены. Трое сыновей от Донателлы Сполини.

К концу беседы Макс знал все о вкусах и пристрастиях любовницы Иво, ее возраст, имя ее парикмахера и имена незаконнорожденных детей Иво. Он узнал, что Симонетта была блондинкой, а Донателла брюнеткой. Он выяснил размеры их платьев, бюстгальтеров и обуви и во сколько обошлась Иво каждая из этих вещей.

Среди данных по расходам несколько купленных предметов очень заинтересовали Макса. Каждая вещь стоила недорого, но все они, как бакены, пунктирно обозначили судоходное русло. Рукой Иво Палацци были выписаны чеки на оплату токарного станка и столярных инструментов. В свободное время Иво Палацци любил работать руками! Архитектор, думал Макс, по долгу службы обязан в принципе неплохо разбираться в устройстве лифтов.

— Недавно Иво Палацци запросил у банков большой заем, — сообщили Максу компьютеры.

— И он был ему выдан?

— Нет. Банк потребовал, чтобы этот заем был подтвержден его женой. Тогда он от займа отказался.

— Спасибо.

На автобусе Макс добрался до вычислительного центра «Полисиа сиентифика», где в огромном округлом зале стоял компьютер-гигант.

— Водятся ли за Иво Палацци какие-нибудь уголовные грешки? — спросил его Макс.

— Да. В возрасте двадцати четырех лет он был осужден на два месяца тюремного заключения за разбойное нападение. Жертва избиения была госпитализирована.

— И все?

— У Иво Палацци на виа Монтеминайо живет любовница.

— Да, я знаю. Спасибо.

— Имеются жалобы в полицию от ее соседей.

— В чем суть жалоб?

— Нарушение общественного порядка. Драки, крики по ночам. Однажды ночью громко били посуду. Это важно?

— Очень, — сказал Макс. — Спасибо.

Значит, оба, и Иво Палацци, и его любовница, были вспыльчивы и раздражительны. Что же произошло между ней и Иво? Может быть, она угрожала разоблачить его? Может быть, поэтому он сразу же обратился в банк за займом? Как далеко может зайти такой человек, как Иво Палацци, если его семье, его стилю жизни и ему самому угрожает опасность?

Последним, что привлекло внимание маленького детектива, была довольно значительная сумма денег, выплаченная Иво Палацци финансовым отделом итальянской службы безопасности. Это была награда в процентном отчислении от суммы, найденной у министра, которого Иво Палацци выдал полиции. Если Иво так остро нуждался в деньгах, что еще он может сделать, чтобы их заполучить?

Распрощавшись со своими друзьями-компьютерами, Макс купил билет на вечерний авиарейс «Эр Франс» в Париж.

Глава 41

От аэропорта Шарль де Голль до Нотр-Дам проезд на такси без чаевых составляет семьдесят франков. На городском автобусе № 351 туда же — семь с половиной франков, а о чаевых вопрос вообще не стоит. Инспектор Макс Хорнунг поехал на автобусе. Едва переступив порог меблированных комнат, где остановился, тотчас засел за телефон.

Звонил он людям, в чьих руках находятся секреты граждан Франции. Французы по натуре даже более подозрительны, чем швейцарцы, тем не менее они охотно согласились ему помочь. Делали они это по двум причинам. Во-первых, Макс был признанным авторитетом в своей области, и они почитали за честь сотрудничать с таким человеком, как он. Во-вторых, они и сами боялись его. От него ничего невозможно было скрыть. Странного вида маленький человечек со смешным выговором видел их всех насквозь.

— Конечно, — сказали они ему, — наши компьютеры в вашем полном распоряжении. Но огласке, разумеется, ничего предано не будет?

— Разумеется.

Чтобы побеседовать с глазу на глаз с налоговыми компьютерами, Макс навестил их в «Инспектер де финанс», «Креди Лионэ» и «Ассюранс насиональ». Побывал и в гостях у жандармских компьютеров в Росни-су-Буа и в префектуре полиции на Иль де ля Сите.

Как старые добрые друзья, они начали беседу со сплетен.

— Кто такие Шарль и Элена Рофф-Мартель? — поинтересовался Макс.

— Шарль и Элена Рофф-Мартель проживают на рю Франсуаз Премьер, 5, район Вэзинэ, сочетались браком 24 мая 1970 года в мэрии города Нейи, детей нет. До настоящего брака Элена была три раза замужем, девичья фамилия Рофф, банковский счет в «Креди Лионэ» на улице Монтань на общую сумму чуть более двадцати тысяч франков открыт на имя Элены Рофф-Мартель.

— Расходы?

— С удовольствием. Счет из библиотеки Марсо за книги… счет от дантиста за удаление нерва из зуба Шарля Мартеля… счет из больницы, где был госпитализирован Шарль Мартель… счет от врача, проводившего медосмотр Шарля Мартеля.

— Каков же диагноз?

— Можете немного подождать? Мне надо переговорить с одним моим знакомым компьютером.

— Да, конечно.

Прошло несколько минут.

Заговорил медицинский компьютер:

— Диагноз у меня.

— Выкладывай.

— Нервный стресс.

— Все?

— Синяки и кровоподтеки на бедрах и ягодицах.

— Причины?

— В памяти отсутствуют.

— Поехали дальше.

— Счет от Пине за мужские туфли… шляпа (одна) от Роз Валуа… гусиная печенка от Фошона… салон красоты «Карита»… ресторан «Максим»: обед на восьмерых… столовое серебро от Кристофля… мужской халат от Сулки…

Макс остановил компьютер. Что-то здесь было не так. Что-то относительно счетов. Вдруг его осенило. Каждая покупка оплачивалась мадам Рофф-Мартель. Счета за мужскую одежду, ресторан — все было оплачено чеками, на которых стояла ее подпись. Тут было чему удивиться!

А вот и ниточка-зацепка.

Некая фирма «Белль Пэ» приобрела во владение участок земли, уплатив все гербовые сборы. Имя одного из совладельцев фирмы значилось как Шарль Дессэн. Но в картотеке соцобеспечения Шарль Дессэн числился под тем же номером, что и Шарль Мартель. Сокрытие доходов?

— Расскажите-ка мне поподробнее о «Белль Пэ», — попросил Макс.

— «Белль Пэ» находится в совместном владении Рене Дюшами и Шарля Дессэна, известного также как Шарль Мартель.

— Чем занимается «Белль Пэ»?

— Виноградарством.

— Во сколько оценивается капитал фирмы?

— В четыре миллиона франков.

— Откуда Шарль взял деньги, чтобы оплатить свою долю?

— Chez satante!

— У своей тетки?

— Простите, оговорка. Сленговое выражение, означает: «Креди мюнисипаль».

— Каковы доходы фирмы?

— Она прогорела.

Но Максу этого было недостаточно. Беседа продолжалась. Вопросы сыпались один за другим. Макс уговаривал, требовал, льстил, сомневался и снова задавал вопросы. Наконец компьютер страховой компании сообщил ему, что в его память введено предупреждение о возможном мошенничестве, целью которого является получение денег обманным путем. Макс почувствовал приятный озноб.

— Немного поподробнее об этом, пожалуйста, — попросил он.

И они стали сплетничать, как сплетничают две кумушки, склонив головы друг к другу, во время стирки накопившегося за неделю белья.

Когда затянувшаяся беседа закончилась, Макс отправился к ювелиру по имени Пьер Ришар.

Через тридцать минут Макс знал, на какую сумму, в точности до одного франка, было произведено копирование драгоценностей Элены Рофф-Мартель. Она составила чуть более двух миллионов франков, именно такую сумму Шарль Дессэн-Мартель должен был внести как свою долю в покупку виноградников. Шарль был доведен до такой крайности, что вынужден был красть драгоценности у собственной жены!

А не натворил ли он чего-нибудь похлеще кражи драгоценностей?

Но компьютеры не сообщили ему больше ничего интересного. Правда, один маленький счет несколько насторожил Макса. Это был счет за покупку пары горных ботинок. Макс был несколько озадачен. Альпинизм никак не укладывался в тот психологический портрет Шарля Дессэна-Мартеля, который он себе составил после общения с компьютерами: человек, полностью находящийся под пятой своей жены, запрещавшей ему иметь даже свой собственный счет в банке, и вынужденный красть у нее деньги, чтобы вложить их в дело, не мог заниматься альпинизмом.

Нет, никак не мог Макс представить себе Шарля Мартеля в образе покорителя гор. Пришлось снова обратиться за помощью к компьютерам.

— Я по поводу того счета из магазина спортивной одежды «Тимвера». Не могли бы вы уточнить, какие именно горные ботинки были куплены?

— С удовольствием.

На дисплее тотчас появился счет. Размер 36А. Но ведь это женский размер! Значит, альпинистом был не Шарль, а его жена, Элена Рофф-Мартель. А Сэм Рофф погиб именно в горах.

Глава 42

Рю Арменго — тихая парижская улочка, по обеим сторонам которой дремлют уютные одно— и двухэтажные частные дома. По сравнению с ними номер 26 — современное здание из камня, металла и стекла — великан, на восьми его этажах разместился Интерпол, куда со всего мира стекается криминальная информация.

Едва инспектор Макс Хорнунг уселся перед компьютером в одном из просторных помещений Интерпола на первом этаже, в комнату вошел служащий и сказал:

— Сейчас наверху будут крутить фильм-«гасилку». Хотите посмотреть?

Макс взглянул на него снизу вверх и пробормотал:

— Не знаю. А что такое фильм-«гасилка»?

— Пойдемте. Сами увидите.

В просмотровом зале на третьем этаже собралось более двадцати мужчин и женщин. Среди них были сотрудники Интерпола, офицеры из Сюрте, полицейские инспектора в штатском и в форме.

В конце зала перед экраном стоял Рене Алмедин, один из заместителей генерального секретаря Интерпола. В тот момент, когда Макс вошел и сел в заднем ряду, Рене Алмедин говорил:

— …в последние несколько лет до нас доходили слухи о фильмах-«гасилках», порнографических фильмах, в которых в конце полового акта жертву убивают прямо перед камерой. Но у нас никогда не было доказательств, что такие фильмы действительно существуют. По причинам, полагаю, вполне очевидным. Фильмы эти производятся явно не для широкого показа. Скорее всего их показывают только в очень узком кругу людей, имеющих достаточные средства, чтобы, садистски насладившись зрелищем, сохранить все в тайне.

Рене Алмедин снял очки.

— Как я уже говорил, раньше это были только слухи и предположения. Но теперь все встало на свои места. Через несколько минут мы покажем вам отснятый материал настоящего фильма-«гасилки».

В аудитории выжидательно зашушукались.

— Два дня назад в Пасси на одного из пешеходов был совершен наезд. Водитель скрылся. Пешеход, в руках которого был небольшой дипломат, умер, не приходя в сознание, по пути в больницу. Труп до сих пор не опознан. Сюрте обнаружила в дипломате пленку и передала ее в лабораторию, где ее проявили.

Он взмахнул рукой, и свет стал постепенно гаснуть. На экране вспыхнули первые кадры фильма.

Девушке-блондинке не было и восемнадцати лет. Было странно видеть, как это юное создание проделывало в постели феллацио, аналингус и другие сексуальные штуки с огромным безволосым мужчиной. Камера крупным планом показала, как его огромный пенис входил в нее, затем крупным планом взяла ее лицо. Лицо это Макс видел впервые в жизни, но взгляд его уперся в предмет, явно виденный им ранее. На шее девушки кроваво алела повязанная вокруг нее ленточка. Где же он видел нечто подобное? На экране девушка все активнее проявляла признаки растущего сексуального возбуждения, и, когда начался оргазм, пальцы мужчины переместились к ее горлу и стали сдавливать его. Из исступленно-восторженного взгляд девушки превратился в испуганный, затем быстро наполнился ужасом. Она сделала судорожную попытку высвободиться, но руки еще плотнее сжали ее горло, и в момент наивысшего сексуального блаженства девушка умерла. Камера еще раз крупным планом показала ее лицо. Фильм кончился. В зале неожиданно вспыхнул свет. И Макс вспомнил.

Это была та самая девушка, которую цюрихская полиция выловила из реки.

В Интерпол со всех концов Европы в ответ на срочные запросы посыпались телеграммы. Аналогичные преступления были зафиксированы в шести разных местах: Швейцарии, Англии, Италии, Португалии, Западной Германии.

Рене Алмедин сказал Максу:

— Описания совпадают до мельчайших подробностей. Все жертвы — блондинки, молоды, задушены в момент окончания полового акта, нагие, за исключением красной ленты, повязанной вокруг шеи. Мы столкнулись с убийцей, который либо обладает выездным паспортом, позволяющим ему беспрепятственно перемещаться из одной страны в другую, либо достаточно богат, чтобы оплатить такие переезды другим.

В это время в кабинет вошел человек в штатском и сказал:

— Нам здорово повезло. Мы выяснили, что пленка была изготовлена на одном небольшом предприятии в Брюсселе. К счастью, в этой партии пленки оказался какой-то производственный дефект: негармоничное сочетание красок, по которому ее легко распознать. Они обещали прислать нам список людей, кому была продана именно эта партия пленки.

— Могу я ознакомиться с этим списком, когда вы его получите? — спросил Макс.

— Конечно, — сказал Рене Алмедин, изучающе глядя на щуплого инспектора. Он впервые видел нечто подобное в полиции. И тем не менее именно Макс помог им объединить все убийства-«гасилки» в одно общее преступление, совершенное одним и тем же человеком.

— Мы вам очень многим обязаны, — с благодарностью сказал Алмедин.

Макс Хорнунг удивленно захлопал глазами.

— Мне обязаны? — недоуменно переспросил он.

Глава 43

Алек Николз не хотел идти на банкет, но и не мог отпустить туда Элизабет одну, так как предполагалось, что оба они выступят с речами. Банкет должен был состояться в Глазго, городе, который Алек ненавидел. У гостиницы их уже ждала машина, чтобы тотчас отвезти в аэропорт, когда им удастся, соблюдая все приличия, сбежать с банкета. Он уже выступил со своей речью и сидел, глубоко задумавшись о чем-то своем. Было видно, что он напряжен и нервничает. К тому же у него сильно разболелся живот: какой-то идиот догадался заказать на второе шотландский хаггис, бараний рубец, начиненный потрохами и крепко сдобренный различными специями. Алек едва притронулся к нему, но и этого ему было достаточно. Элизабет сидела рядом с ним.

— Алек, тебе плохо?

— Все в порядке, — заверил он ее, сделав над собой усилие и ободряюще похлопав ее по руке.

Официальная часть уже подходила к концу, когда к Алеку приблизился официант и прошептал на ухо:

— Извините, сэр. Вас просят к телефону. Мы перевели разговор в кабинет. Там вам будет удобнее.

Официант вывел Алека из банкетного зала и провел в маленький кабинет за конторкой портье. Алек поднял трубку:

— Алло?

Голос Суинтона сказал в трубке:

— Это последнее предупреждение.

Раздались частые гудки. На другом конце повесили трубку.

Глава 44

Последним в списке городов у Макса Хорнунга числился Берлин.

Друзья-компьютеры и там с радостью ждали его. Ему удалось перемолвиться словечком с особо привилегированным никдорфским компьютером, попасть к которому можно было только по спецпропуску. Побеседовал он и с большими компьютерами в Аллианзе и Шуфе, а также с компьютерами Бундескриминаламта в Висбадене, в память которых вводилась вся информация о криминогенной обстановке в Германии.

— Чем можем быть вам полезны? — в один голос спрашивали они его.

— Расскажите мне, пожалуйста, о Вальтере Гасснере.

И завертелись колеса. Когда они выложили ему все свои секреты, жизнь Вальтера Гасснера предстала перед ним в виде длинных четких столбцов математических знаков. Макс так ясно видел этого человека, словно смотрел на его фотографическое изображение. Более того, он знал, во что тот любит одеваться, какие предпочитает пить вина, какую есть пищу, в каких гостиницах останавливаться в пути. Молодой красавец, тренер по лыжам, он всю свою жизнь жил за счет богатых женщин и наконец женился на богатой наследнице, намного старше себя. Один чек показался Максу странным: это был чек на двести марок, выписанный на имя доктора Хайссена. На чеке стояло: «За консультацию». Какого рода консультацию? По чеку деньги были получены в банке «Дрезденер» в Дюссельдорфе. Пятнадцатью минутами позже Макс уже разговаривал с управляющим этого банка. Конечно же, управляющий знал доктора Хайссена. Он был одним из надежных и уважаемых клиентов банка.

— Кто он по специальности?

— Психиатр.

Повесив трубку, Макс откинулся в кресле, закрыл глаза и задумался. Ниточка-зацепка? Снова поднял трубку и заказал разговор с доктором Хайссеном в Дюссельдорфе.

Голос регистратора сухо уведомил Макса, что доктора нельзя беспокоить. Когда же Макс стал настаивать, доктор Хайссен сам взял трубку и сказал, что никогда не разглашает тайн своих клиентов и не намерен с кем бы то ни было обсуждать такие вопросы, тем более по телефону. И повесил трубку.

Макс обратился за помощью к компьютерам.

— Расскажите мне, пожалуйста, о докторе Хайссене, — попросил он их.

Спустя три часа Макс снова позвонил доктору Хайссену.

— Я уже говорил вам, — не очень учтиво сказал доктор, — что, если хотите получить информацию о любом из моих пациентов, вам придется явиться в мой кабинет с санкцией прокурора.

— Но мне сейчас неудобно ехать в Дюссельдорф, — сказал инспектор.

— Это ваша проблема. Что-нибудь еще? Я очень занятой человек.

— Да, я знаю. Тут передо мной лежат ваши отчеты о доходах за последние пять лет.

— Что с того?

— Доктор, — доверительно сказал Макс, — я бы не хотел поднимать шума. Но вы нелегально скрываете двадцать пять процентов своего дохода. Конечно, если вы предпочитаете, я перешлю эти документы в налоговую инспекцию и сообщу им, где и что им искать. Они, например, могут начать с вашего сейфа в Мюнхене или же с вашего номерного банковского счета в Басле.

После длительной паузы голос доктора спросил:

— Простите, как, вы сказали, ваше имя?

— Макс Хорнунг, инспектор швейцарской криминальной полиции.

Снова длительная пауза. Наконец доктор учтиво спросил:

— Я в первый раз плохо расслышал. Какая конкретно информация вас интересует?

Макс попросил его рассказать о Вальтере Гасснере.

Когда доктор начал рассказывать, ничто уже не могло остановить его. Конечно, он помнит Вальтера Гасснера. Тот пришел к нему на прием без предварительной записи. Отказался сообщить свое имя. Сказал, что хотел бы обсудить с ним проблемы своего друга.

— Это меня сразу насторожило, — доверительно сказал доктор Хайссен Максу. — Классический синдром человека, не желающего признать себя психически нездоровым.

— В чем конкретно боялся он признаться?

— Он сказал, что его друг — шизофреник, одержимый мыслью об убийстве, и что, если его вовремя не остановить, он обязательно кого-нибудь убьет. Спросил, есть ли против этого какие-либо средства. Сказал, что очень не хотел бы, чтобы его друг попал в сумасшедший дом.

— Что вы ему ответили?

— Прежде всего, естественно, я сказал, что должен осмотреть его друга, что некоторые виды душевных расстройств можно лечить современными лекарствами, а также психиатрическими и терапевтическими методами, в то время как другие виды расстройств неизлечимы. Я ему также сказал, что тот случай, который он мне описал, требует длительного и тщательного лечения.

— Как он на это отреагировал? — спросил Макс.

— Никак. Этим, собственно, все и завершилось. Больше я этого человека уже не видел. Я бы хотел помочь ему. Он был очень болен. Я, видимо, был его последней соломинкой. Это был явно крик о помощи. Он был похож на убийцу, который пишет на стене квартиры своей очередной жертвы: «Остановите меня прежде, чем я еще кого-нибудь убью!»

Одно обстоятельство смущало Макса.

— Вы сказали, доктор, что он отказался назвать вам свое имя и одновременно расплатился с вами чеком, на котором вынужден был поставить свою подпись.

— Он забыл взять с собой деньги, — пояснил доктор. — Его это очень беспокоило. В конце концов ему пришлось расплатиться чеком. Благодаря этому я и узнал его имя. Вас еще что-нибудь интересует, господин инспектор?

— Нет.

Пленительно-заманчивая ниточка-зацепка не давала Максу покоя. Но дотянуться до нее он пока не мог. Но все еще впереди, а пока пора было прощаться с компьютерами. Теперь все зависело от него самого.

Когда на следующее утро Макс вернулся в Цюрих, на его рабочем столе уже лежал телекс из Интерпола. В нем содержался список клиентов, кому была продана серия пленок, на одной из которых был отснят порнофильм-«гасилка».

Список включал семь покупателей. Одним из них был концерн «Рофф и сыновья».

* * *

Инспектор Макс Хорнунг докладывал старшему инспектору Шмиту о своих находках. Не было никакого сомнения, что этому коротышке снова здорово повезло: дело обещало быть сенсацией.

— Убийца — кто-то из пятерых, — говорил Макс. — У каждого из них есть мотив для преступления и возможность совершить его. В день поломки лифта все они были в Цюрихе на заседании Совета. Любой из них мог быть на Сардинии во время аварии джипа.

Старший инспектор Шмит нахмурился:

— Вы сказали, что подозреваете пятерых. Кроме Элизабет Рофф, в тот день на заседании, однако, присутствовали только четверо членов Совета. Кто же тогда, по-вашему, пятый подозреваемый?

Макс захлопал глазами и пояснил:

— Тот, кто был с Сэмом Роффом в Шамони, когда он погиб. Рис Уильямз.

Глава 45

Миссис Рис Уильямз.

Элизабет не верила собственным глазам. Словно волшебный сон из далекого детства стал явью. До сих пор она помнила, как в своей тетрадке самозабвенно страницу за страницей исписывала так прелестно звучавшим сочетанием: «Миссис Рис Уильямз». И вот… Она еще раз с недоверием взглянула на свой палец, на котором красовалось обручальное кольцо.

— Чему ты улыбаешься? — спросил Рис.

Он сидел в кресле напротив нее в роскошном «Боинге-707-320». Они летели на высоте тридцать пять тысяч футов где-то над Атлантическим океаном, попивая охлажденный «Дом Периньон» и закусывая его черной икрой. Сценка эта была настолько близка к образному строю кинокартины «Ла дольче вита» («Сладкая жизнь»), что Элизабет рассмеялась вслух.

Рис улыбнулся:

— Может, я чего брякнул?

Элизабет отрицательно покачала головой. Еще раз взглянув на него, удивилась, до чего же он был красив. Ее муж.

— Просто я счастлива.

Но он никогда не узнает, как глубоко она была счастлива. Как могла она объяснить ему, что значило для нее это замужество? Да он и не поймет, так как для него эта женитьба была только очередной деловой сделкой. Но она по уши была влюблена в него. Элизабет казалось, что, кроме него, она никого никогда не любила. Ей хотелось посвятить ему всю свою жизнь, иметь от него детей, принадлежать только ему и чтобы он принадлежал только ей. Элизабет снова украдкой бросила взгляд на сидевшего напротив Риса и подумала про себя: «Но сначала необходимо провернуть одно маленькое, но весьма щекотливое дельце: надо попробовать влюбить его в себя».

* * *

Элизабет сделала предложение Рису в день встречи с Юлиусом Бадраттом. После ухода банкира Элизабет, тщательно причесавшись, вошла к Рису в кабинет и, набрав в грудь побольше воздуха, сказала:

— Рис, ты женишься на мне?

Заметив на его лице недоумение и не дав ему сказать ни слова, она, напустив на себя холодный и независимый вид, поспешила снять неловкость, заявив:

— Это будет всего лишь сделка. Банки согласны продлить нам сроки уплаты долгов при условии, что ты станешь президентом «Роффа и сыновей». А единственный способ сделать это, — она запнулась, с ужасом заметив, что голос ее дрожит, — это жениться на ком-либо из Роффов, и так уж получается, что только я одна в данный момент гожусь на эту роль.

Она почувствовала, что краснеет, и боялась смотреть ему в глаза.

— Это будет, как ты понимаешь, сугубо фиктивный брак, — продолжала Элизабет, — в том смысле, что… — она запнулась, — что ты свободен делать… ты не обязан… в общем, никто тебя не будет принуждать делать то, чего ты не пожелаешь.

Он молча смотрел на нее, не приходя ей на помощь. Хоть бы словечко вымолвил, подумала Элизабет в замешательстве.

— Рис…

— Прости. Ты меня просто ошарашила, — улыбнулся он. — Не каждый день приходится получать столь лестное предложение от столь красивой женщины.

Он явно тянет время, подумала она, чтобы найти способ выпутаться из этой щекотливой ситуации и одновременно своим отказом не обидеть ее. Прости, Элизабет, но…

— Заметано, — сказал Рис.

И словно гора свалилась с плеч. Элизабет даже сама не сознавала, как все это было для нее важно. Она добилась так необходимой ей передышки и теперь наверняка сумеет вычислить подонка, угрожавшего ее фирме. Вместе с Рисом они сумеют остановить эту ужасную лавину навалившихся на них бедствий. Но оставалась еще одна маленькая деталь, которую следовало бы уточнить.

— Ты станешь президентом концерна, — сказала она, — а контрольный пакет акций останется за мной.

Рис нахмурился:

— Но если я руковожу концерном…

— Именно этим ты и будешь заниматься, — заверила его Элизабет.

— Но право решающего голоса…

— Останется за мной. Я хочу быть уверена, что акции не будут распроданы на сторону.

— Понятно.

Но сказано это было, она чувствовала, скорее в укор ей, чем в одобрение. Ах, как бы ей хотелось открыться ему. Что она уже давно решила не препятствовать распродаже акций, чтобы члены Совета были сами вольны распоряжаться ими. Когда Рис станет президентом, страх, что кто-то незваный может завладеть концерном, отпадет сам собой. Такая сильная личность, как Рис, просто не позволит ему это сделать. Но решение ее только тогда может вступить в силу, когда она поймает нечестивца, посмевшего поднять руку на фирму. Она бы очень хотела все рассказать Рису, но чувствовала, что время для этого еще не наступило, и потому просто сказала:

— В остальном ты будешь полным и единовластным хозяином.

Некоторое время Рис молча и внимательно смотрел на нее. Затем сказал:

— Когда же свадьба?

— Чем скорее, тем лучше.

* * *

Кроме Анны и Вальтера, прикованного к постели, все остальные съехались в Цюрих на церемонию бракосочетания. Алек и Вивиан, Элена и Шарль, Симонетта и Иво. Все они искренне радовались за Элизабет, и исходившая от них неподдельная радость заставляла Элизабет чувствовать себя мошенницей. Откуда могли они знать, что ее замужество было сделкой. Алек обнял ее и сказал:

— Сама знаешь, я тебе желаю только счастья.

— Знаю, Алек, спасибо.

Иво был в восторге.

— Carissima, tanti auguri e fig maschi.

Нищие мечтают о богатстве, а короли о любви.

Элизабет улыбнулась:

— Кто это сказал?

— Я это говорю, — объявил Иво. — Надеюсь, Рис хоть чуть-чуть понимает, что ему чертовски повезло.

— Я не устаю ему об этом твердить, — непринужденно сказала она.

Элена отвела Элизабет в сторону:

— Ты меня удивляешь, ma chere. Вот уж не думала, что между тобой и Рисом что-то затевалось.

— Это произошло внезапно и сразу.

Элена холодно-изучающе оглядела ее с головы до ног.

— Оно и видно.

И пошла прочь.

После официальной церемонии был званый обед в «Бауро-Лак». Внешне он был веселым и праздничным, но Элизабет чувствовала веяние чего-то зловещего. Словно какое-то проклятие зависло над банкетным залом, какой-то злой рок, грозивший ей, но откуда шло это сатанинское наваждение, она не знала. Просто она чувствовала, что кто-то очень сильно ненавидит ее и этот кто-то находится здесь, рядом с ней. Всем своим естеством она ощущала эту ненависть к себе, но, когда оглядывалась вокруг, встречала улыбающиеся, дружеские лица. Вот в ее честь говорит тост Шарль… А у Элизабет лежит на столе докладная, где черным по белому написано: взрывчатка изготовлена на одной из наших фабрик под Парижем.

Иво, с застывшей радостной улыбкой на лице… Министр, который нелегально пытался вывезти деньги из Италии, был выдан полиции. На след полицию навел Иво Палацци.

«Алек? Вальтер? Кто же?» — ломала себе голову Элизабет.

* * *

На следующее утро состоялось заседание Совета директоров, на котором Рис был единогласно избран президентом концерна. За ним также оставался пост главного оперативного управляющего делами концерна. Шарль поднял вопрос, который был у всех на уме:

— Теперь, когда концерном руководите вы, будет ли нам позволено распоряжаться нашими акциями по своему усмотрению?

Элизабет почувствовала, как атмосфера в комнате мгновенно накалилась.

— Контрольный пакет акций остается в руках Элизабет, — сказал Рис. — Все будет зависеть от ее решения.

Все головы мгновенно повернулись к Элизабет.

— Акции свободной продаже не подлежат, — объявила она.

Когда они остались вдвоем, Рис спросил:

— Как насчет того, чтобы медовый месяц провести в Рио?

Элизабет взглянула на него, и сердце ее радостно забилось. Но Рис деловито прибавил:

— Один из тамошних наших управляющих грозит нам отставкой. Но терять его нам невыгодно. Я хотел сам завтра слетать туда и попытаться уладить дело. Со стороны будет выглядеть странным, если я полечу туда один на другой же день после свадьбы.

Элизабет согласно кивнула и сказала:

— Да, конечно.

«Ну и дура же ты, — сказала она себе. — Сама же все придумала. Это сделка, а не женитьба. У тебя на него нет никаких прав». Но маленький голосок внутри ее сладко шепнул: «Кто знает, что нас ждет впереди?..»

Когда они по трапу спускались с самолета в аэропорту Галеао, Элизабет почувствовала на своем лице теплый ветерок и удивилась, что в Рио стояло лето. У трапа их ждал «Мерседес-600». За рулем сидел худощавый, с очень темной кожей, молодой, лет двадцати пяти, шофер. Когда они садились в машину, Рис спросил у него:

— А где Луис?

— Луис болен, сеньор Уильямз. Вместо него пока буду я.

— Передай Луису, что я желаю ему быстро выздороветь.

Шофер изучающе оглядел их в обзорное зеркальце и сказал:

— Обязательно передам.

Через полчаса они уже подкатывали по красочно выложенному мозаикой широкому проспекту, огибавшему пляжи Копакабаны, к ультрасовременной гостинице «Принцесса Шугарлоуф». Едва их машина успела притормозить перед входом, как их багаж был из нее вынут, а их самих препроводили в номер люкс с четырьмя спальными комнатами, прелестной гостиной, кухней и огромной террасой с видом на бухту. Повсюду в номере стояли цветы в серебряных вазах, шампанское, виски и коробки с шоколадом. В номер их препроводил сам управляющий гостиницей.

— Что мы еще можем сделать для вас — прикажите что угодно — я к вашим услугам ровно двадцать четыре часа в сутки. — И, учтиво раскланявшись, управляющий удалился.

— До чего же они здесь все внимательны, — сказала Элизабет.

Рис рассмеялся и сказал:

— Как же им не быть внимательными? Ведь ты владелица этой гостиницы.

Элизабет почувствовала, что краснеет.

— Да? А я и не знала.

— Есть хочешь?

— Нет, спасибо.

— Может, немного вина?

— Да, спасибо.

Она чувствовала, что голос ее звучит фальшиво, и была совершенно потрясена, так как не знала, как вести себя в данной ситуации и чего ждать от Риса. Внезапно он превратился в совершенно чужого ей человека, и она вдруг с ужасом поняла, что они остались одни в огромном, предназначенном для проведения медового месяца роскошном номере, что время уже позднее и что пора ложиться спать.

Она заметила, как ловко Рис откупорил бутылку шампанского. Все, за что бы он ни брался, выходило у него легко и непринужденно, как у человека, твердо знавшего, что ему надо, и всегда добивавшегося своей цели. Чего же он добивается сейчас?

Рис подал бокал шампанского Элизабет и поднял свой.

— С началом, — сказал он.

— С началом, — как эхо повторила Элизабет. «И за хороший конец», — мысленно добавила она.

Они выпили.

Надо бы разбить бокалы о камин, подумала Элизабет, чтобы все было хорошо. Она допила остатки шампанского.

В конце концов они в Рио, это их медовый месяц, и она хочет Риса. Но не только в данный момент, а вообще, навсегда.

Зазвонил телефон. Рис поднял трубку и что-то коротко бросил в нее; затем положил трубку на рычаг и обернулся к Элизабет.

— Уже поздно, — сказал он. — Пора в постель.

Элизабет показалось, что слово «постель» тяжело зависло в воздухе.

— Да, конечно, — едва слышно сказала она и на подгибающихся от внезапной слабости ногах пошла переодеваться.

Прямо в центре просторной спальни стояла огромная двуспальная кровать. Горничная распаковала их чемоданы и приготовила постель. С одной ее стороны была разложена шелковая ночная рубашка Элизабет, с другой — голубая мужская пижама. Немного помедлив, она стала раздеваться. Оставшись нагишом, прошла в уставленную зеркалами комнату для переодевания и сняла с лица грим. Затем, обернув голову турецким полотенцем, вошла в ванную и включила душ, чувствуя, как мыльная вода мягкими струями касается сначала ее груди, затем быстро скользит вниз к животу и бедрам.

Она пыталась гнать от себя мысли о Рисе, но ни о чем другом думать не могла. Воображение рисовало его руки, обнимавшие ее, и его тело, прижимавшееся к ее телу. Интересно, она вышла замуж за Риса, чтобы спасти концерн, или использовала концерн как средство, чтобы заполучить Риса? Она и сама уже не могла бы толком ответить на этот вопрос. Желание обладать им переросло в жгучую, всепожирающую потребность. Словно после нескончаемо долгих лет мечта пятнадцатилетней девочки начала сбываться и потребность была теперь сродни вселенскому голоду. Она вышла из ванной, вытерлась теплым мягким полотенцем, надела на себя свою шелковую ночную рубашку и юркнула в постель. Затаившись, чувствуя, как бешено колотится сердце, стала ждать, гадая, каким он предстанет перед ней и что произойдет дальше. Послышался щелчок, и она взглянула на стоявшего в дверях Риса. Он был полностью одет.

— Я пошел, — сказал он.

Элизабет села в кровати.

— Куда… куда ты идешь?

— Надо уладить одно дело.

И дверь захлопнулась.

* * *

Элизабет всю ночь не сомкнула глаз, ворочаясь с боку на бок, обуреваемая противоречивыми чувствами, убеждая себя, что благодарна Рису за то, что тот верен их соглашению, чувствуя себя полной идиоткой оттого, что поддалась своим чувствам, разозлившись на Риса за то, что он отверг ее.

Рис вернулся на рассвете. Элизабет слышала его приближающиеся шаги. Она закрыла глаза и притворилась спящей. Вот он подошел, и, когда склонился над ней, она почувствовала на себе его дыхание. Так он простоял довольно долго. Затем повернулся и вышел в соседнюю комнату.

Несколько минут спустя она уже крепко спала.

Поздним утром они завтракали на террасе. Рис был в хорошем расположении духа, все время шутил и в лицах рассказывал ей о том, как город выглядит во время карнавала. Но ни словом не обмолвился, где провел ночь. Со своей стороны, Элизабет ни о чем не спрашивала его. Официант взял у них заказ. Когда принесли завтрак, Элизабет заметила, что обслуживает их уже другой официант. Но этот факт, как и то, что в комнаты то и дело заходили и выходили разные горничные, она оставила без внимания.

* * *

Элизабет с Рисом сидели в кабинете управляющего одной из фабрик «Роффа и сыновей» в пригороде Рио. Управляющий сеньор Тумас был средних лет и ужасно потливый мужчина с лягушачьим лицом.

Он говорил, обращаясь к Рису:

— Вы должны меня понять. «Рофф и сыновья» мне дороже жизни. Это моя семья. Когда я отсюда уйду, я словно покину родной дом. Здесь останется мое сердце. Больше всего на свете я хотел бы и сам остаться здесь.

Он вытер обильно выступивший на лбу пот.

— Но у меня есть более выгодное предложение от другой фирмы, а у меня на руках жена, дети и теща. Поймите же меня наконец.

Рис, непринужденно вытянув перед собой ноги, сидел откинувшись в кресле.

— Конечно, Роберто. Я знаю, что значит для тебя эта фабрика. Здесь прошла большая часть твоей жизни. Но человек обязан думать не только о себе. Есть еще и семья, о которой он обязан заботиться.

— Спасибо, — благодарно сказал Роберто. — Я знал, что могу положиться на тебя, Рис.

— А как насчет нашего контракта?

Тумас пожал плечами:

— Кусок бумаги. Мы ведь его просто разорвем, да? Что значит контракт, когда в сердце нет радости.

Рис кивнул:

— Мы как раз и прилетели сюда, с тем чтобы вернуть радость в твое сердце.

Тумас вздохнул.

— Увы, слишком поздно. Ведь я уже дал согласие работать в другой фирме.

— А знаешь, ведь тебе придется сесть за решетку! — невозмутимо сказал Рис.

От неожиданности Тумас вытаращил на него глаза.

— За решетку?

— Правительство Соединенных Штатов уведомило все свои фирмы, имеющие филиалы за границей, что они обязаны представить ему список взяток, которые они вынуждены были выплачивать в последние десять лет. К сожалению, Роберто, ты по уши завяз в этом деле. Тобой нарушены законы этой страны. Мы, естественно, взяли бы тебя под свою защиту — как члена нашей общей большой семьи, — но, если ты покидаешь нас, нам, как ты понимаешь, нет смысла тебя покрывать.

С лица Роберто сошла вся краска.

— Но… но ведь я это делал ради фирмы, — пролепетал он. — Я только исполнял приказы.

Рис сочувственно кивнул.

— Конечно, ты все так и объяснишь суду. — Рис встал и сказал, обращаясь к Элизабет: — Думаю, нам пора ехать.

— Да как же так! — заорал Роберто. — Вы не можете вот так взять и бросить меня на произвол судьбы.

— Ошибаешься, — сказал Рис. — Не мы тебя, а ты нас бросаешь.

Тумас быстро отирал обильно проступивший пот, губы его тряслись. Он подошел к окну и выглянул наружу. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Наконец, не оборачиваясь, он спросил:

— А если я останусь в концерне — защита мне обеспечена?

— По всем статьям, — заверил его Рис.

* * *

В «мерседесе», за рулем которого сидел все тот же худощавый, черный как смоль шофер, они мчались обратно в город.

— Ты его шантажировал, — заявила Элизабет.

Рис кивнул.

— Мы не можем позволить ему уйти. Он уходит в конкурирующую фирму. И знает слишком много наших секретов, которые тотчас выгодно им продаст.

Элизабет взглянула на Риса и подумала, что ей еще предстоит многое узнать о нем.

* * *

В тот вечер они ужинали в «Мирандере», и Рис был очарователен, внимателен и не касался ничего личного. Элизабет казалось, что он отгородился от нее плотной завесой слов, скрывавшей его истинные чувства. Ужин кончился за полночь. Элизабет мечтала остаться наедине с Рисом. И очень хотела, чтобы они вернулись в гостиницу. Но вместо этого Рис предложил:

— Хочешь, покажу тебе ночную жизнь Рио?

Они побывали в нескольких ночных клубах, и казалось, там все знают Риса. Куда бы они ни приходили, он оказывался в центре внимания, очаровывая всех, кто с ним соприкасался. Их то и дело приглашали за соседние столики или подсаживались к ним. Ни на секунду не удавалось им остаться наедине. Элизабет усмотрела в этом явную преднамеренность, словно теперь Рис пытался отгородиться от нее стеной людей. Раньше они были друзьями, а ныне — чем же они стали теперь? Как бы там ни было, она чувствовала, что их с Рисом разделяет незримая стена. Чего же он опасался и почему?

Когда они пришли в очередной, четвертый по счету, ночной клуб и их окружили друзья Риса, Элизабет решила, что по горло сыта ночной жизнью Рио. Она прервала оживленную беседу между Рисом и очаровательной испанкой, заявив:

— Никак не могу потанцевать с собственным мужем. Надеюсь, вы мне простите мою бестактность?

Рис несколько озадаченно взглянул на нее, но тотчас встал со своего места.

— Боюсь, что совсем забросил свою жену, — беспечно бросил он своим друзьям.

Взяв Элизабет за руку, повел ее на танцевальную площадку. Она была напряжена, словно туго натянутая тетива. Взглянув ей в лицо, он спросил:

— Ты злишься на меня?

Он был прав. Но злилась она не на него, а на себя. Она сама продиктовала ему правила игры, а теперь злилась из-за того, что Рис неукоснительно их соблюдал. Но не это было главным. Главным было то, что она не знала, что он сам чувствует по этому поводу. Выполнял ли он ее условия потому, что был просто честным человеком, или потому, что она была ему безразлична. Она должна выяснить это во что бы то ни стало.

— Не обижайся на этих людей, — сказал Рис. — Это наши коллеги по бизнесу, и так или иначе они могут нам пригодиться.

Значит, он догадывался о ее чувствах. Она ощущала на себе его руки и его тело рядом со своим. И подумала: «А ведь как хорошо!» В Рисе все было привлекательным для нее. Они были созданы друг для друга. В этом она была абсолютно уверена. Но знал ли он, как страстно она желала его? Она была слишком гордой, чтобы признаться ему в этом. Но что-то же он должен чувствовать! Она закрыла глаза и крепко прижалась к нему. Время остановилось, и в этом волшебном безвременье они были одни, и только мягко звучала музыка. Ей бы хотелось, чтобы она никогда не кончалась. Напряжение ее спало, и она полностью отдалась во власть его рук и тела, и вскоре бедрами ощутила его мужскую потребность. Она открыла глаза и снизу вверх взглянула на него и в его глазах прочла то, чего там раньше никогда не было: сильное, нетерпеливое и страстное желание, зеркальное отражение ее собственного желания.

Когда он заговорил, голос его прерывался от внутреннего напряжения.

— Давай вернемся в гостиницу, — сказал он.

Она же вообще не могла извлечь из горла ни звука. Когда он помог ей набросить на плечи накидку, его пальцы обожгли ей кожу. В лимузине они далеко отсели друг от друга, боясь даже малейшего прикосновения. Элизабет чувствовала, что тоже вся горит. Ей казалось, что они никогда не доберутся до своего номера. Ждать больше не было никаких сил. Не успела за ними закрыться дверь, как они тотчас оказались в объятиях друг друга, снедаемые диким, необузданным желанием, как вихрь подхватившим их души и бросившим их навстречу друг другу. Он поднял ее на руки и отнес в спальню. Они едва успели сорвать с себя одежду. «Мы словно маленькие, нетерпеливые дети», — мелькнуло в голове у Элизабет, и ей было невдомек, почему Рис так долго боялся к ней подступиться. Но теперь это уже было не важно. Главное, что они ощущают тела друг друга, и это ощущение дарит им томительную сладость. Элизабет мягко высвободилась из его объятий и стала целовать его сухопарое напряженное тело, обнимая губами его возбужденную плоть, ощущая во рту ее бархатистую твердость. Руки его перевернули ее на бок, и тотчас его рот приник к ее бедрам, раздвигая их, освобождая место языку, скользнувшему в их упоительную сладость, и, когда оба уже были больше не в состоянии вынести переполнявшее их блаженство, он лег сверху и мягко вошел в нее, глубоко-глубоко, медленно вращая бедрами, и она ощутила его ритм, их ритм, ритм вселенной, и неожиданно все завертелось и закружилось вокруг, задвигалось все быстрее и быстрее и, вырвавшись на свободу, разразилось упоительным взрывом, и мир и спокойствие вновь установились на земле.

Они лежали в объятиях друг друга, и Элизабет блаженно-счастливо подумала: «Миссис Рис Уильямз».

Глава 46

— Простите, миссис Уильямз, — раздался по селектору голос Генриетты, — вас хочет видеть инспектор Хорнунг. Говорит, что это очень срочно.

Элизабет недоумевающе взглянула на Риса. Они только вчера вечером вернулись в Цюрих из Рио и буквально несколько минут назад приехали на работу. Рис пожал плечами:

— Скажи, пусть впустит его. Посмотрим, что это за срочность такая.

Несколькими минутами позже они уже втроем сидели в ее кабинете.

— По какому поводу вы хотели меня видеть, инспектор? — спросила Элизабет.

Макс Хорнунг не умел вести светские разговоры. И потому без обиняков сказал:

— Кто-то пытается вас убить.

Глядя на ее сразу побледневшее лицо, Макс почувствовал угрызения совести, мысленно обругав себя за свою бестактность и неумение найти нужный подход в таком деликатном вопросе.

— Что за чепуху вы мелете, инспектор? — взорвался Рис Уильямз.

Макс, глядя прямо в глаза Элизабет, продолжал:

— На вашу жизнь уже покушались дважды. Возможна и третья попытка.

— Я… вы… — заикаясь сказала Элизабет, — вы, наверное, ошибаетесь.

— Нет, мэм. Поломка лифта была преднамеренной.

Она молча глядела на него, и глаза ее выражали какое-то потаенное чувство, настолько глубокое, что даже Макс был не в состоянии определить его.

— Равно как и авария с джипом.

Элизабет наконец обрела голос.

— Вы ошибаетесь. То был явно несчастный случай. Джип был в полном порядке. Сардинская полиция может подтвердить это.

— Нет.

— Я видела джип собственными глазами, — настаивала Элизабет.

— Нет, мэм. Вы только видели, как при вас проверяли какой-то джип. Но это был не ваш джип.

Рис и Элизабет в полном недоумении уставились на него. Макс продолжал:

— Ваш джип в том гараже никогда не был. Я нашел его на автосвалке в Олбии. Болт главного цилиндра тормозной системы был свинчен, и тормозная жидкость вытекла. Вот отчего вы не смогли затормозить. Левое переднее крыло было смято в лепешку, и на нем до сих пор отчетливо видны зеленые потеки живицы от дерева, на которое вы налетели. Лабораторные анализы подтвердили то, что я вам сейчас говорю.

Былой кошмар со всех сторон снова обступил ее. Элизабет почувствовала, как все глубже окунается в него, словно шлюзы памяти, раскрывшись, разом обрушили на нее потоки ужасных мгновений леденящего душу воспоминания о том смертельном спуске с горы.

— Не понимаю, — вмешался Рис. — Как же никто…

Макс обернулся к Рису:

— Джипы все на одно лицо, как близнецы. На это они и рассчитывали. Когда она врезалась в дерево, вместо того чтобы упасть в пропасть, им пришлось сымпровизировать. Главное было не допустить, чтобы кто-либо увидел джип. Происшествие должно было выглядеть как несчастный случай. Они предполагали, что джип утонет в море. И несомненно, прикончили бы ее на горе, когда она врезалась в дерево, но их опередили ребята из бригады техобслуживания, которые увезли Элизабет в больницу. Тогда они быстренько отыскали другой джип, немного его помяли и подменили им джип мисс Элизабет Рофф до того, как на место аварии прибыли полицейские.

— Вы все время говорите «они», — заметил Рис.

— Тот, кто стоял за всем этим, имел сообщников.

— Но кому надо убивать меня? — спросила Элизабет.

— Тому, кто убил вашего отца.

На какую-то долю секунды ее охватило чувство нереальности происходящего, словно все это происходило не с ней. Словно кошмар вот-вот рассеется как дым.

— Вашего отца убили, — продолжал Макс. — Ему подсунули провожатого, который и убил его. Ваш отец поехал не один в Шамони. С ним был еще кто-то.

Когда Элизабет заговорила, голос ее звучал глухо, как из гроба.

— Кто?

Макс взглянул на Риса и сказал:

— Ваш муж.

Слова, казалось, долетали до нее откуда-то издалека, звуча то громче, то угасая совсем, и ей показалось, что она сходит с ума.

— Лиз, — сказал Рис, — в день смерти Сэма меня там не было.

— Вы были в Шамони вместе с ним, господин Уильямз, — настойчиво повторил Макс.

— Это правда. — Рис теперь обращался только к Элизабет. — Но уехал я до того, как они двинулись в горы.

Элизабет взглянула на него:

— Почему ты мне не говорил об этом?

Он замялся, но затем, казалось, приняв какое-то решение, продолжал:

— Я ни с кем не решался говорить об этом. В течение последнего года кто-то целенаправленно и упорно саботировал «Роффа и сыновей». Делалось это весьма хитроумно и на поверку выглядело как цепь случайных инцидентов. Но мне показалось, что за всем этим просматривается определенная система, и я поделился своими соображениями с Сэмом, и он решил нанять частного сыщика для проведения независимого расследования.

Элизабет знала, что последует за этими словами, и одновременно с чувством невероятного облегчения к ней пришло чувство глубокой вины перед Рисом. Оказывается, ему все было известно о тайном отчете. Ей надо было сразу ему все рассказать, а не таиться.

Рис повернулся к Максу:

— Сэму был предоставлен отчет о расследовании, который подтвердил мои подозрения. Он попросил меня приехать в Шамони, чтобы обсудить план действий. Я поехал. Мы решили, что, пока не найдем виновника, будем все держать в тайне, — в его голос закралась горечь, — однако кому-то, очевидно, что-то стало известно об этом. Вероятнее всего, Сэм и погиб, потому что этот «кто-то» понял, что мы вот-вот доберемся до него. Отчет же исчез.

— Он попал ко мне, — сказала Элизабет.

Рис вопросительно посмотрел на нее.

— Он был среди личных вещей Сэма, — ответила она на его немой вопрос, затем сказала, обращаясь к Максу: — В отчете утверждается, что этот «кто-то» являлся одним из директоров Совета «Роффа и сыновей». Но ведь у каждого из них большой пакет акций концерна. Никак не пойму, зачем же ставить палки в собственные колеса?

— Затем, миссис Уильямз, — пояснил Макс, — чтобы спровоцировать панику, которая заставит банки затребовать обратно свои кредиты. Тем самым они хотели заставить вашего отца решиться на свободную продажу акций. Тот, кто стоит за всем этим, пока так и не достиг желаемого результата. И потому ваша жизнь все еще находится в опасности.

— Тогда необходимо, чтобы полиция охраняла ее днем и ночью, — потребовал Рис.

Макс захлопал глазами и ровным голосом сказал:

— На вашем месте я не стал бы так беспокоиться, господин Уильямз. С тех пор как она вышла за вас замуж, полиция не спускает с нее глаз.

Глава 47

Берлин

Понедельник, 1 декабря — 10.00

Боль была невыносимой, и в течение месяца он стойко переносил ее. Доктор оставил ему какие-то таблетки, но Вальтер боялся их принимать. Он должен все время быть начеку, чтобы Анна не попыталась вновь убить его или сбежать.

— Вам необходимо лечь в больницу, — сказал ему врач. — У вас большая потеря крови…

— Ни в коем случае!

Вальтер не мог позволить себе лечь в больницу. Ведь тогда о характере его ранения станет известно полиции. Он вызвал на дом врача своего филиала, зная, что тот все сохранит в тайне. Полиции в его доме делать нечего! Во всяком случае, не сейчас, еще не время. Доктор, внутренне сгорая от любопытства, молча зашил зияющую рану. Кончив свое дело, спросил:

— Может, мне прислать сюда сиделку, господин Гасснер?

— Нет, не надо. За мной присмотрит моя жена.

Это было месяц назад. Вальтер позвонил своему секретарю и сказал, что приболел и будет безвыездно находиться дома.

В памяти всплыло то ужасное мгновение, когда Анна неожиданно попыталась убить его. Он обернулся как раз вовремя, и вместо сердца ножницы вонзились ему в плечо. От боли и шока он чуть было не лишился сознания, но все же нашел в себе силы оттащить Анну в спальню и запереть ее там на ключ. А она все время кричала:

— Что ты сделал с детьми? Что ты сделал с детьми?!

С этого времени Вальтер держал ее в спальне взаперти. Сам готовил ей пищу. Приносил поднос к двери, открывал ее и входил к Анне в комнату, плотно прикрыв дверь за собой. Забившись от него в самый дальний угол, она всегда шептала одно и то же:

— Что ты сделал с детьми?

Иногда, когда он открывал дверь спальни, заставал ее у стены. Приложив к ней ухо, она стояла не шелохнувшись, вслушиваясь, не донесутся ли какие-либо звуки, свидетельствующие о присутствии в доме их сына и дочери. Вальтер понимал, что времени у него оставалось в обрез. Вдруг его мысли перебил едва слышимый звук шаркающих ног. Он прислушался. Звук повторился. Наверху кто-то расхаживал по комнатам. Но в доме не должно было быть никого. Он сам позакрывал все двери.

* * *

Фрау Мендлер убирала наверху. Она была поденщицей и только во второй раз пришла прибраться в этом доме. Работа здесь была ей не по душе. В прошлую среду во время уборки герр Гасснер ходил за ней по пятам, словно боялся, что она что-нибудь украдет. Когда она попыталась пойти наверх, чтобы навести там чистоту, он не позволил ей это сделать, быстро с ней расплатился и отослал восвояси. Его манера и тон здорово ее тогда напугали.

Сегодня, Gott sei Dank, его нигде не было видно. Фрау Мендлер открыла дверь ключом, который ей был выдан на прошлой неделе, и пошла наверх. В доме было неестественно тихо, и она решила, что хозяева куда-то ушли. Она навела порядок в одной из спален и нашла валявшуюся там на бюро мелочь и золотую коробочку для пилюль. Пройдя чуть дальше по коридору, попыталась открыть дверь в другую спальню. Дверь была заперта. Странно. Может, у них там хранится что-нибудь ценное? Она снова повернула ручку, как вдруг услышала изнутри женский голос.

— Кто там? — прошептал он.

Фрау Мендлер испуганно отдернула руку.

— Кто это? Кто там?

— Фрау Мендлер, уборщица. Прибрать у вас в спальне?

— Увы, я заперта снаружи. — Голос звучал громко и с оттенком истерии. — Помогите мне! Пожалуйста! Вызовите полицию. Скажите им, что мой муж убил наших детей. И убьет меня. Поспешите! Постарайтесь успеть выйти отсюда, пока он…

Опустившаяся на плечо фрау Мендлер рука резко развернула ее, и она очутилась лицом к лицу с герром Гасснером. Он был бледен как полотно.

— Что вы здесь все шныряете да подглядываете? — до боли стиснув ей руку, спросил он.

— Я… я не подглядываю, — дрожащим голосом ответила она. — Сегодня мой уборочный день. Агентство…

— Я же сказал им, что нам никто не нужен. Я… — Он оборвал себя на полуслове.

Действительно ли он позвонил в агентство? Он, видимо, хотел это сделать, но боль была такой острой, что не помнил, сделал он это или нет. Фрау Мендлер снизу вверх посмотрела на него, и то, что она прочла в его взгляде, ужаснуло ее.

— Но мне никто ничего не говорил, — сказала она.

Он стоял, внимательно прислушиваясь к звукам за запертой дверью. Тишина. Тогда он снова обернулся к фрау Мендлер:

— Убирайтесь отсюда. Чтобы я вас здесь больше не видел.

Ее не надо было долго упрашивать. Он забыл с ней расплатиться, но у нее в кармане была золотая коробочка для пилюль и кое-какая мелочь. Ей было жаль бедную женщину, оставшуюся взаперти в спальне. Она бы очень хотела ей помочь, но не смела ввязываться в это дело, так как уже давно состояла на учете в полиции.

* * *

В Цюрихе инспектор Макс Хорнунг читал полученный из главного управления Интерпола в Париже телекс:

«Счет за пленку, использованную для съемок фильма-«гасилки», перечислен на банковский счет главного оперативного управляющего «Роффа и сыновей». Непосредственный покупатель больше в концерне не работает. Пытаемся выяснить его местонахождение. Сообщим немедленно. Конец сообщения».

В Париже полиция выудила из Сены голое тело утопленницы. На вид ей было 18–19 лет. Она была блондинкой, и вокруг ее шеи была повязана красная лента.

В Цюрихе Элизабет Уильямз была взята под круглосуточное наблюдение полиции.

Глава 48

Ярко вспыхнула белая лампочка, означавшая, что звонят по личному телефону. Номер этот знали всего несколько человек. Рис поднял трубку:

— Алло.

— Доброе утро, милый.

Четкий, с хрипотцой голос трудно было не узнать.

— Тебе бы не следовало мне звонить.

Она засмеялась.

— Раньше тебя не очень беспокоили эти вещи. Никогда не поверю, что Элизабет сумела приручить тебя за столь короткое время.

— Что тебе от меня нужно? — спросил Рис.

— Хочу повидаться с тобой сегодня вечером.

— Это невозможно.

— Не зли меня, Рис. Мне приехать в Цюрих или…

— Нет, только не в Цюрихе. — Он замялся. — Я приеду сам.

— Так-то оно лучше. Тогда на старом месте, как обычно, cheri. — И Элена Рофф-Мартель повесила трубку.

Рис медленно опустил трубку на рычаг и задумался. С его стороны это было только краткое увлечение красивой и зажигательной женщиной. Все это уже в прошлом. Но избавиться от Элены было не так-то просто. Шарль ей надоел до чертиков, и теперь она хотела Риса.

— Мы прекрасно подходим друг другу, — говорила она.

Элена Рофф-Мартель всегда знала, чего хочет. И перечить ей было небезопасно. Рис решил, что правильнее будет все же съездить в Париж. Надо дать ей понять, что между ними все кончено. Несколькими минутами позже он уже входил в кабинет Элизабет. При виде его глаза ее просияли. Она обвила его шею руками и прошептала:

— Я как раз думала о тебе. Давай улизнем с работы и поедем домой.

Он улыбнулся:

— Ты становишься сексуальным маньяком.

Она теснее прижалась к нему.

— Знаю. Правда, здорово?

— Боюсь, что сегодня вечером должен лететь в Париж, Лиз.

Она даже не сумела скрыть своего разочарования.

— Хочешь, я полечу с тобой?

— Нет смысла. Маленькая деловая встреча. Чуть позже вернусь. И мы вместе поужинаем.

* * *

Когда Рис вошел в знакомую крохотную гостиницу на Левом берегу, Элена, усевшись за столиком, уже ждала его в ресторане. Сколько Рис помнил, она никогда не опаздывала. Всегда собранна, деятельна, удивительно красива, умна, превосходная любовница, и все же чего-то ей недоставало. Элена не ведала чувства сострадания. В ее безжалостности просматривался холодный расчет неумолимого убийцы. Она сметала всех и вся на своем пути. Рису вовсе не хотелось попасть в список ее жертв. Он подсел к ней за столик.

— Ты неплохо выглядишь, милый, — сказала она. — Женитьба тебе явно на пользу. Хороша в постели Элизабет?

Он только улыбнулся, пытаясь сгладить ее бестактность.

— Тебя это не касается.

Элена наклонилась вперед и взяла его руку в свою.

— Ах, cheri, еще как касается. Это касается нас обоих.

Она начала мягко поглаживать его руку, и он мысленно представил ее в постели. Тигрица, необузданная, дикая, искусная и ненасытная. Он тихонько высвободил руку.

Глаза Элены стали холодными.

— Как тебе в роли президента «Роффа и сыновей», Рис?

Он почти забыл, какой тщеславной и жадной она была. Память вновь воскресила их нескончаемые разговоры на одну и ту же тему. Она буквально бредила идеей стать во главе концерна. Ты и я, Рис. Если убрать Сэма, какой у нас с тобой откроется простор для деятельности.

И даже в постели: Это моя фирма, милый. В моих жилах течет кровь Сэмюэля. Моя. Я так хочу. О, люби меня сильнее, Рис.

Власть была самым сильным эротическим стимулятором для Элены. И опасность.

— Зачем я тебе понадобился? — спросил Рис.

— Мне кажется, настала пора подумать о будущем.

— Не понимаю, о чем это ты.

— Я тебя слишком хорошо знаю, дорогой, — сказала она со злобой. — Ты так же честолюбив, как и я. Думаешь, мне неизвестно, зачем тебе понадобилось столько лет быть только тенью Сэма, когда у тебя была масса предложений возглавить любую фирму? Потому что ты был уверен, что в один прекрасный день именно ты станешь во главе «Роффа и сыновей».

— А тебе не кажется, что я мог оставаться в фирме, потому что любил Сэма?

Она ухмыльнулась:

— Конечно же, cheri. И потому ты теперь женился на его маленькой очаровательной девочке.

Из своего кошелька она достала тонкую черную сигару и поднесла к ней платиновую зажигалку.

— Шарль говорит, что контрольный пакет акций Элизабет оставила за собой и что она против того, чтобы пустить акции в свободную продажу.

— Да, это верно, Элена.

— А тебе не приходило в голову, что, случись с ней что-нибудь непредвиденное, именно ты унаследуешь все ее состояние?

Не отвечая, Рис уставился на нее долгим взглядом.

Глава 49

У себя дома на Олгиата Иво Палацци случайно выглянул из окна гостиной и обомлел от ужаса. По подъездной аллее к дому медленно катила Донателла с их сыновьями. Симонетта была наверху, отдыхала после обеда. Кипя от негодования, готовый на все, даже на убийство, Иво опрометью выскочил навстречу своей второй семье. Он был так щедр к этой женщине, так добр, так любил ее, и вот теперь она намеренно пытается разрушить его карьеру, расстроить его брак, испортить ему жизнь. Донателла вылезла из «ланча-флавиа», которую он собственноручно подарил ей. До чего же она все-таки хороша! Вслед за ней из машины выскочили мальчики и бросились ему на шею. О, как любил их Иво! О, как было бы здорово, чтобы Симонетта еще не успела проснуться!

— Я приехала поговорить с твоей женой, — решительно сказала Донателла и, повернувшись к мальчикам, приказала: — Мальчики, за мной.

— Нет! — вспылил Иво.

— Как ты меня остановишь? Не увижу ее сегодня, увижу завтра. Иво был прижат к стене. Все пути к бегству были отрезаны. И тем не менее он понимал, что ни она, ни кто-нибудь другой не сможет уничтожить то, что он с таким трудом добыл своими собственными руками. Иво считал себя порядочным человеком и не желал делать то, на что его вынуждали обстоятельства, и даже не столько ради себя, сколько ради Симонетты и Донателлы, ради всех своих детей.

— Ты получишь свои деньги, — пообещал Иво. — Дай мне пять дней.

Донателла посмотрела ему прямо в глаза.

— Пять дней, — сказала она.

* * *

В Лондоне сэр Алек Николз принимал участие в парламентских дебатах в палате общин. Он должен был выступить с основным докладом по решающему вопросу о волне рабочих забастовок, грозившей нанести серьезный ущерб британской экономике. Но ему было трудно сосредоточиться. Мысли его были заняты телефонными звонками, которые в течение нескольких последних недель не давали ему покоя. Где бы он ни находился — в клубе, у парикмахера, в ресторане, на деловой встрече, — они неизменно его доставали. И всякий раз Алек просто вешал трубку. Он понимал, что их требование — это только начало. Захватив над ним власть, они доберутся до его акций и завладеют частью гигантской фармацевтической корпорации, производящей любые лекарства и наркотики. Этого он не мог допустить. Они звонили ему по четыре, а то и по пять раз в день, и нервы его были на пределе. Сегодня же его беспокоило то, что они вообще не позвонили. Он думал, что они позвонят во время завтрака, затем ждал их звонка во время ленча в клубе. Но телефоны молчали, и молчание это казалось ему более зловещим, чем телефонные угрозы. Теперь, обращаясь с речью к членам парламента, он пытался не думать об этом.

— У рабочих нет более верного друга, чем я. Наш рабочий класс — это основа государства. Именно рабочим страна и все мы, ее граждане, обязаны своим прогрессом. Они — истинная элита государства, его стальной хребет, держащий на себе благосостояние и процветание могущественной и доброй старой Англии. — Он сделал паузу. — Однако в судьбах нации наступает время, которое требует определенных жертв от ее народа…

Он говорил чисто механически, даже не вдумываясь в смысл произносимых им слов. Может быть, думал он, ему все же удалось отпугнуть их тем, что он не поддался на их шантаж. В конце концов, они были только мелкой преступной шайкой. А он был сэром Николзом, членом парламента. Скорее всего они теперь навсегда оставят его в покое. Речь сэра Алека закончилась под гром аплодисментов рядовых членов парламента. По пути из зала заседаний его перехватил служащий парламента.

— У меня к вам поручение, сэр Алек. Алек обернулся:

— Слушаю вас.

— Вам надлежит срочно ехать домой. Произошел несчастный случай.

Когда он приехал, Вивиан уже заносили в карету «скорой помощи». Рядом с ней суетился врач. Алек, даже не успев как следует притормозить, пулей выскочил из машины. Он взглянул в обескровленное, побелевшее лицо лежавшей на носилках без сознания Вивиан и повернулся к врачу:

— Что случилось?

Доктор беспомощно развел руками:

— Не знаю, сэр Алек. Кто-то мне позвонил и сказал, что произошел несчастный случай. Когда я приехал, обнаружил леди Николз на полу спальни. Ее… ее колени были гвоздями прибиты к полу.

Алек закрыл глаза, пытаясь совладать с внезапно подступившей тошнотой. Во рту уже чувствовался привкус желчи.

— Мы, естественно, сделаем все, что в наших силах, но, думаю, вам надо быть готовым к худшему. Леди Вивиан вряд ли когда-нибудь сможет ходить.

Алек почувствовал, что у него перехватило дыхание. Пошатываясь, он направился к «скорой помощи».

— Мы впрыснули ей большую дозу болеутоляющего, — сказал врач. — Она вас может не узнать.

Алек, казалось, даже не расслышал его слов. Он тяжело вскарабкался в «скорую помощь», уселся на откидное сиденье и уставился на свою жену, не заметив, как закрыли задние дверцы, как взревела сирена и как «скорая помощь» тронулась в путь. Он взял холодные руки Вивиан в свои. Глаза ее открылись.

— Алек, — невнятно прошелестело в воздухе.

Глаза его наполнились слезами.

— Родная моя, родная моя.

— Двое в… в масках… прижали меня к полу… сломали мне ноги… теперь никогда больше не смогу танцевать… навсегда останусь калекой, Алек… Ты не бросишь меня?

Он ткнулся головой в ее плечо и заплакал. Это были безутешные слезы отчаяния, но было в этих слезах и то, в чем он сам себе боялся признаться. В них было облегчение. Сделавшись калекой, Вивиан теперь будет безраздельно принадлежать только ему.

Но Алек знал, что этим все не кончится. Они еще не сказали своего последнего слова. Это был только первый звонок. Избавиться от них навсегда он сможет лишь тогда, когда полностью выполнит их требования.

И незамедлительно.

Глава 50

Цюрих

Четверг, 4 декабря

Ровно в полдень на коммутаторе главного управления цюрихской «Криминалполицай» раздался телефонный звонок, который был тотчас переведен в кабинет старшего инспектора Шмита. Когда старший инспектор закончил говорить по телефону, он немедленно отправился на поиски инспектора Макса Хорнунга.

— Все кончено, — сказал он Максу. — Дело Роффа завершено. Убийца найден. Живо летите в аэропорт. Вы еще успеете на свой самолет.

Макс захлопал глазами.

— И куда же я лечу?

— В Берлин.

* * *

Старший инспектор Шмит набрал номер Элизабет Уильямз.

— Звоню вам, чтобы сообщить хорошую новость, — сказал он. — Телохранители вам больше не понадобятся! Убийца пойман.

Элизабет судорожно сжала трубку в ладони. Наконец она узнает имя своего безликого врага.

— Кто же он? — спросила она.

— Вальтер Гасснер.

* * *

Они мчались по автостраде в направлении Ванзее. Макс сидел на заднем сиденье рядом с майором Вагеманом, а на переднем сиденье ехали еще двое инспекторов. Машина встретила Макса в аэропорту Темпельгоф, и майор Вагеман кратко изложил ему суть дела.

— Дом окружен со всех сторон, — закончил он, — но все равно надо быть очень осторожным. В качестве заложника он держит жену.

— А как вам удалось выйти на Вальтера Гасснера? — спросил Макс.

— Благодаря вам. Именно поэтому я бы хотел, чтобы вы лично присутствовали при его поимке.

Макс удивленно вскинул брови:

— Благодаря мне?

— Помните, вы рассказали мне о его визите к психиатру? По какому-то наитию я разослал описание Гасснера другим врачам-психиатрам и выяснил, что он обращался за помощью более чем к шести из них. И каждый раз под другим именем. И больше у них не появлялся. Он знал, что болен. А пару месяцев назад к нам в полицию позвонила его жена, но, когда наши люди приехали, чтобы выяснить, в чем дело, она отослала их обратно.

Они свернули с автострады. Теперь уже было недалеко.

— Сегодня утром нам позвонила поденщица, фрау Мендлер. Она сообщила, что когда в понедельник пришла прибираться в дом Гасснеров, то с хозяйкой дома ей пришлось общаться через запертую снаружи дверь спальни. Миссис Гасснер сказала ей, что ее муж убил их детей и собирается убить ее.

Макс захлопал глазами.

— Она там была в понедельник? А позвонила только сегодня?

— У фрау Мендлер довольно обширное уголовное прошлое. Она боялась звонить нам. Вчера вечером она обо всем рассказала своему дружку, и он посоветовал ей позвонить нам.

Они прибыли в Ванзее. Машина остановилась в квартале от дома Гасснеров, припарковавшись сзади к невзрачного вида автомобилю. Из него тотчас вылез мужчина в штатском и направился к машине, где сидели майор Вагеман и Макс.

— Он все еще внутри, герр майор. Мои люди не спускают с дома глаз.

— Как вы думаете, женщина еще жива?

Полицейский замялся.

— Не знаю, герр майор. Все ставни закрыты изнутри.

— Ладно. Все надо сделать тихо и быстро. Все по местам. Начнем через пять минут.

Полицейский помчался исполнять приказ. Майор Вагеман нагнулся к машине и вынул небольшую переносную рацию. По ней стал негромко отдавать распоряжения. Макс не слушал, что он говорит. Он думал о том, что майор Вагеман рассказал ему всего несколько минут назад. Что-то в рассказе явно не сходилось. Но времени на расспросы не было. Укрываясь за деревьями и кустами, к дому со всех сторон двинулись люди. Майор Вагеман обернулся к Максу:

— Идете с нами, Хорнунг?

Максу показалось, что парк заполонила целая армия. У некоторых из полицейских были в руках винтовки с оптическим прицелом, сами они были одеты в пуленепробиваемые жилеты, некоторые из них были вооружены тупорылыми газовыми винтовками. Операция проводилась с математической точностью. По сигналу майора Вагемана в окна нижнего и верхнего этажей были одновременно брошены гранаты со слезоточивым газом, и тотчас двери парадного и черного ходов были высажены дюжими полицейскими в противогазах. За ними с пистолетами наготове в дом ринулись другие полицейские.

Когда Макс и майор Вагеман через открытые двери вошли в гостиную, она была наполнена едким дымом, который быстро улетучивался, так как все окна и двери уже были открыты настежь. Два инспектора ввели в гостиную Вальтера Гасснера в наручниках. Поверх пижамы на нем был наброшен халат, он был небрит, с запавшими щеками и воспаленными глазами.

Макс во все глаза уставился на него, так как впервые видел его лично. Он показался ему каким-то ненастоящим. Настоящим был тот, другой Вальтер Гасснер, чья жизнь была разложена компьютерами по колонкам цифр, графикам и схемам. Кто же из них двоих был тенью, а кто плотью?

— Вы арестованы, герр Гасснер, — объявил майор Вагеман. — Где ваша жена?

— Ее здесь нет, — хрипло сказал Вальтер Гасснер. — Она исчезла. Я…

Наверху послышался шум взламываемой двери, и несколькими секундами позже до них донесся голос одного из инспекторов:

— Я нашел ее. Она была заперта в своей спальне.

Вскоре на лестнице в сопровождении инспектора появилась дрожащая Анна Гасснер. Волосы ее были всклокочены, лицо в пятнах и грязных потеках, из глаз неудержимо катились слезы.

— Слава Богу, — говорила она. — Слава Богу, вы пришли!

Мягко поддерживая ее под локоть, инспектор подвел ее к группе, стоявшей посреди огромной гостиной. Когда Анна Гасснер подняла глаза и увидела своего мужа, она начала пронзительно кричать.

— Все в порядке, фрау Гасснер, — попытался успокоить ее майор Вагеман. — Вам нечего его опасаться.

— Мои дети! — визжала она. — Он убил моих детей!

Макс следил за выражением лица Вальтера Гасснера. Взгляд его, обращенный к жене, был полон боли и безысходности. Сам он выглядел подавленным и лишенным всяческих признаков жизни, живым трупом.

— Анна, — прошептал он. — О, Анна.

— Вы имеете право не отвечать на наши вопросы и потребовать своего адвоката, — сказал ему майор Вагеман. — Но в ваших же интересах оказывать нам всяческое содействие.

Вальтер даже не слушал его.

— Зачем ты их позвала, Анна? — умоляюще обратился он к жене. — Зачем? Разве нам было плохо вместе?

— Дети мертвы! — кричала Анна. — Они мертвы!

Майор Вагеман посмотрел на Вальтера Гасснера и спросил:

— Это правда?

Вальтер утвердительно кивнул; глаза его напоминали глаза глубокого старца, побежденного жизнью.

— Да… Они мертвы.

— Убийца! Убийца! — закричала его жена.

— Мы бы хотели, чтобы вы показали нам их тела, — сказал майор Вагеман. — Надеюсь, вы не откажетесь сделать это?

И вдруг Вальтер Гасснер заплакал, размазывая слезы по щекам. Он был не в силах вымолвить ни слова.

— Где они? — спросил майор Вагеман.

Вместо Вальтера ответил Макс:

— Дети похоронены на кладбище Святого Павла.

Все, кто был в гостиной, разом повернули головы к Максу.

— Они умерли при рождении пять лет назад, — пояснил Макс.

— Убийца! — снова завопила Анна Гасснер, обернувшись к своему мужу.

И все увидели мелькнувшее в ее взгляде бешенство.

Глава 51

Цюрих

Четверг, 4 декабря — 20.00

Холодная зимняя ночь наступила сразу, погасив едва занявшиеся коротенькие сумерки. Мягкой белой пудрой, тотчас подхватываемой ветром и разносимой по улицам города, посыпался снег. В административном здании «Роффа и сыновей» освещенные окна опустевших кабинетов плыли в темноте, словно многочисленные бледно-желтые луны.

Элизабет допоздна засиделась в своем кабинете, так как Рис уехал в Женеву на совещание и она с минуты на минуту ждала его возвращения. Ей не терпелось увидеть его поскорее. Все уже давно разъехались по домам. Тревожное состояние, охватившее Элизабет, не позволяло ей сосредоточиться на работе. Вальтер и Анна никак не выходили у нее из головы. Она вспомнила, как впервые увидела Вальтера, по-мальчишески стройного, красивого и по уши влюбленного в Анну или игравшего роль влюбленного. Как бы там ни было, с трудом верилось, что Вальтер был повинен во всех тех чудовищных бедах, которые обрушились на концерн. Ей было ужасно жаль Анну. Несколько раз она пыталась дозвониться до нее, но никто не брал трубку. Надо будет обязательно слетать в Берлин и хоть как-то ее успокоить. Неожиданно зазвонил телефон. Она вздрогнула и быстро сняла трубку. На другом конце провода зазвучал голос Алека, и Элизабет страшно ему обрадовалась.

— Слышала о Вальтере? — спросил Алек.

— Да. Ужасно. Даже поверить не могу.

— А ты и не верь, Элизабет.

Ей показалось, что она ослышалась.

— Что?

— Не верь. Вальтер ни в чем не виноват.

— Но полиция утверждает…

— Они ошибаются. Вальтера мы с Сэмом проверили первым. С ним все в порядке. Он вовсе не тот, кого мы ищем.

Элизабет в замешательстве уставилась на телефонный аппарат. Он не тот, кого мы ищем.

— Я… мне… не понимаю, о чем ты, Алек? — запинаясь сказала она.

— Не хотелось бы мне говорить об этом по телефону, — нерешительно начал Алек, — но никак не мог улучить минутку, чтобы поговорить с тобой наедине.

— Поговорить со мной наедине? О чем? — спросила Элизабет.

— В течение последнего года, — сказал Алек, — кто-то саботировал концерн. На одном из наших заводов в Южной Америке произошел взрыв, затем были выкрадены патенты, каким-то образом оказались ошибочно промаркированы ядовитые лекарства. Всего не перечесть. Я пошел к Сэму и предложил нанять сыщика со стороны, чтобы провести независимое расследование и узнать, кто за всем этим стоит. Мы договорились ни с кем это не обсуждать.

Время, казалось, остановилось, и земля прекратила свой бег, все это она слышала раньше. До нее долетал смысл слов, произносимых Алеком, но в ушах звучал голос Риса, говорившего: «…кто-то целенаправленно и упорно саботировал «Роффа и сыновей». Делалось это весьма хитроумно и на поверку выглядело как цепь случайных инцидентов. Но мне показалось, что за всем этим просматривается определенная система, и я поделился своими соображениями с Сэмом, и мы решили нанять частного сыщика для проведения независимого расследования».

Голос Алека в трубке продолжал:

— Они представили свой отчет, и Сэм захватил его с собой в Шамони. Мы обсуждали его с ним по телефону.

И снова в ушах Элизабет зазвучал голос Риса, говоривший: «…Сэм попросил меня приехать в Шамони, чтобы обсудить план… Мы решили, что, пока не найдем виновного, будем все держать в тайне».

Элизабет вдруг стало трудно дышать. Но когда она заговорила, попыталась голосом не выдать своего волнения.

— Алек, кто еще, кроме тебя и Сэма, знал о существовании отчета?

— Никто. В этом-то и основная загвоздка. Сэм считал, что тот, о ком шла речь в отчете, находится в высшем эшелоне власти в концерне.

Высший эшелон. А Рис не сказал мне, что был в Шамони, пока малютка инспектор не вынудил его сделать это.

Медленно, растягивая слова, словно их клещами вытягивали из нее, она задала ему мучивший ее вопрос:

— Мог Сэм рассказать об этом Рису?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

У Риса был только один способ узнать содержание отчета — выкрасть его. Вот что заставило его поехать в Шамони. И там убить Сэма. Элизабет уже не слушала, что говорит Алек. Шум в ушах заглушил его слова. У нее закружилась голова, и, охваченная внезапно нахлынувшим ужасом, она бросила трубку. В голове у нее все смешалось. В тот раз, перед аварией с джипом, она оставила Рису записку, что уезжает на Сардинию. В вечер аварии лифта Рис отсутствовал на заседании Совета, но объявился позже, когда они с Кэйт остались одни. Думаю, забегу вам помочь. А вскоре ушел. Ушел ли? Ее бил озноб. Здесь какая-то ошибка. Не может быть, чтобы это был Рис! Нет! Все в ней протестовало против этого.

Элизабет встала из-за стола и, пошатываясь, прошла в кабинет Риса. В комнате было темно. Она включила свет и огляделась, не зная, что надеялась здесь найти. Она не хотела доказательств его вины, она хотела найти доказательство его невиновности. Невыносимо было думать, что человек, которого она любила, кто обнимал ее и спал с ней в постели, может быть хладнокровным убийцей.

На столе Риса лежал журнал записи деловых встреч. Элизабет открыла его и пролистала назад к сентябрю, к тем дням, когда она решила поехать отдыхать на виллу, к дням аварии джипа. В календаре у него стояло: «Найроби». Надо будет проверить по его паспорту, действительно ли он туда ездил. Она лихорадочно начала искать паспорт в ящиках стола, внутренне сгорая от стыда, но надеясь, что скоро все очень просто объяснится.

Нижний ящик стола был закрыт на ключ. Элизабет замялась в нерешительности. Она понимала, что у нее не было морального права открывать его. Это было подобно клятвопреступлению, оскорблению чести и веры, непрошеное вторжение, из которого пути назад уже нет. Рис, конечно же, узнает, что она сделала, и ей придется ему объяснить, почему она сделала это. Но она должна знать правду. Она взяла со стола нож для разрезания бумаг и сломала замок.

В ящике стопкой лежали различные деловые записи, докладные записки и справочники. Подняв их, она обнаружила конверт, адресованный Рису Уильямзу. Почерк был женский. Судя по штемпелю, письмо прибыло несколько дней назад из Парижа. Замявшись на секунду, Элизабет открыла его. Письмо было от Элены. Оно начиналось так: «Cheri, я несколько раз пыталась дозвониться до тебя. Нам необходимо срочно встретиться, чтобы обсудить наши планы…» Но Элизабет не стала дочитывать письмо до конца.

Боковым зрением она заметила в глубине ящика выкраденный отчет:

Г-ну Сэму Роффу,

конфиденциально,

в одном экземпляре.

Кабинет поплыл перед ее глазами, и она ухватилась за край стола, чтобы не упасть. Так она простояла целую вечность, закрыв глаза и ожидая, когда прекратится головокружение. Теперь ее убийца обрел лицо. И это было лицо ее мужа.

Тишину разорвал отдаленный настойчивый телефонный звонок. Элизабет долго не могла сообразить, откуда доносился этот звук. Затем медленно пошла в свой кабинет. Подняла трубку.

Голос дежурного оператора весело сказал:

— Просто проверяю, на месте ли вы, миссис Уильямз. Господин Уильямз только что вошел в лифт, чтобы ехать к вам.

И подстроить еще один несчастный случай.

Она была единственной помехой, которую Рису нужно было устранить, чтобы прибрать «Роффа и сыновей» к своим рукам. Как она может смотреть ему в лицо и делать вид, что все в порядке! Да едва он увидит ее, сразу поймет, в чем дело. Бежать! В панике, ничего не видя вокруг, она схватила свою сумочку и пальто и бросилась вон из кабинета. Остановилась. Что-то она забыла? А, паспорт. Надо, чтобы их разделяло огромное пространство, чтобы он не смог ее найти. Она вбежала в свой кабинет, схватила со стола свой паспорт и с бешено бьющимся сердцем выскочила в коридор. Вспышки индикатора на лифте быстро бежали вверх.

Восьмой… девятый… десятый…

Элизабет опрометью бросилась к лестнице.

Глава 52

Из Чивитавеккия на Сардинию можно попасть на пароме, перевозившем пассажиров вместе с их машинами. Элизабет въехала на паром во взятом напрокат автомобиле, затерявшись среди дюжины других машин. В аэропортах требовалось указывать свое имя, а на огромном корабле можно было преспокойно ехать анонимно. Элизабет была одной из сотни других пассажиров, ехавших отдыхать на остров. Она была уверена, что за ней никто не следит, но инстинктивно все время чего-то боялась. Рис зашел слишком далеко, чтобы его еще можно было остановить. Она была единственной, кто мог его разоблачить. И он обязательно попытается убрать ее со своего пути.

Второпях покидая штаб-квартиру концерна, она еще не знала, куда направится. Знала только, что должна немедленно бежать из Цюриха и спрятаться в надежном месте и что, пока Рис не будет пойман, ее жизни грозит опасность. Сардиния. Это было первое, что потом пришло ей в голову. Она взяла напрокат маленький автомобиль и по пути в Италию пыталась из автомата дозвониться до Алека. Но его не было на месте. Она оставила ему телефонограмму, чтобы он позвонил ей на Сардинию. Не дозвонившись до Макса Хорнунга, попросила оператора также передать ему, что едет на остров.

Она уединится у себя на вилле. Но на этот раз она не останется там одна. Ее будет охранять полиция.

Когда паром прибыл в Олбию, Элизабет обнаружила, что не надо самой идти в полицию. Полиция уже ждала ее на пирсе в лице Бруно Кампаньи, инспектора, с которым она встречалась у шефа полиции Ферраро. Именно Кампанья повез ее осматривать джип на другое утро после аварии. Инспектор быстро подошел к машине Элизабет и сказал:

— А мы уже стали о вас беспокоиться, миссис Уильямз.

Элизабет удивленно взглянула на него.

— Нам позвонили из швейцарской полиции, — пояснил Кампанья, — и передали, чтобы мы не спускали с вас глаз. Вот мы и проверяем все самолеты и корабли, которые прибывают сюда, ищем вас.

Элизабет вздохнула с облегчением. Макс Хорнунг! Ему уже успели сообщить о ее звонке. Инспектор Кампанья взглянул на ее уставшее и напряженное от пережитого страха лицо.

— Хотите, я поведу машину?

— Спасибо, — благодарно сказала Элизабет. Она скользнула с сиденья шофера на пассажирское, а рослый инспектор уселся на ее место за рулем.

— Где бы вы хотели переждать — в полицейском участке или у себя на вилле?

— На вилле, если бы кто-нибудь составил мне там компанию. Одной мне страшно там оставаться.

Кампанья ободряюще кивнул.

— Не беспокойтесь. У нас приказ охранять вас днем и ночью. Сегодня ночью я буду дежурить на вилле, а на подъездной аллее поставим машину с рацией. Никто не сможет подъехать к вилле незамеченным.

Его уверенность передалась Элизабет, позволила ей наконец немного расслабиться. Инспектор Кампанья ехал быстро, ловко лавируя по узким улочкам Олбии, затем помчался вверх по горной дороге, которая вела к Коста-Смеральда. Все места, которые они проезжали, напоминали ей о Рисе.

— Есть какие-либо сведения о моем муже? — спросила Элизабет.

Инспектор Кампанья окинул ее быстрым, сочувственным взглядом, затем стал снова смотреть на дорогу.

— Он в бегах, но далеко ему не уйти. К утру они надеются его схватить.

Элизабет знала, что от этих слов ей должно было бы стать легче, но вместо этого она почувствовала острую щемящую боль. Ведь речь шла о Рисе, о Рисе, за которым охотились, как за диким зверем. Сначала он навлек весь этот ужасный кошмар на нее, а теперь сам стал его жертвой, сам вынужден бороться за свою жизнь, как когда-то пришлось бороться за свою жизнь ей. А как она верила ему! Как поверила в его доброту, нежность и любовь! Она зябко передернула плечами. Инспектор Кампанья испытующе взглянул на нее:

— Вам холодно?

— Нет. Все в порядке.

Ее бил мелкий озноб. Теплый ветер, со свистом врываясь в кабину, действовал ей на нервы. Сначала она подумала, что дала слишком много воли своему воображению, но Кампанья вдруг сказал:

— Боюсь, что вот-вот начнется сирокко. Нам предстоит та еще ночка!

Элизабет поняла, что он имеет в виду. Сирокко может свести с ума кого угодно: как людей, так и животных. Прилетая сюда из раскаленной Сахары, горячий, сухой, наполненный поднятыми с земли мелкими песчинками, он проносится со зловещим завыванием, ужасным образом действуя всему живому на нервы. Когда дул сирокко, резко возрастала преступность, и судьи весьма терпимо относились к преступникам.

Через час из темноты неожиданно выплыла вилла. Инспектор Кампанья свернул на подъездную аллею, въехал под навес для машин и заглушил мотор. Обойдя машину спереди, открыл дверцу для Элизабет.

— Попрошу вас все время оставаться у меня за спиной, — сказал он. — На всякий случай.

— Хорошо, — сказала Элизабет.

Они пошли к парадному входу затемненной виллы. Инспектор Кампанья сказал:

— Уверен, что его здесь нет, но меры предосторожности не помешают. Дайте мне ключ, пожалуйста.

Элизабет отдала ему ключ. Он мягко подвинул ее так, чтобы она оказалась у него за спиной, вставил ключ в замочную скважину и отпер дверь, все время держа другую руку у пистолета. Затем он вытянул ее вперед, щелкнул выключателем, и в передней тотчас вспыхнул яркий свет.

— Если это вас не затруднит, покажите мне все помещения, пожалуйста, — попросил инспектор Кампанья. — Хочу быть уверен, что все в порядке. Хорошо?

— Конечно.

Они пошли по дому, и всюду, куда ни заходили, рослый инспектор немедленно включал свет. Он заглядывал во все встроенные шкафы и подсобные помещения, шарил по углам, проверял, плотно ли закрыты окна и двери. В доме, кроме них, не было никого. Когда они вновь спустились в переднюю, инспектор Кампанья сказал:

— Если не возражаете, я позвоню в участок.

— Конечно, — сказала Элизабет и провела его в кабинет.

— Инспектор Кампанья, — сказал он в трубку. — Мы уже на вилле. Я здесь останусь на ночь. Подошлите патрульную машину с рацией, пусть припаркуется у въезда на виллу. — Он помолчал, очевидно, слушая, что ему говорили, затем сказал: — Все в порядке. Выглядит, правда, немного усталой. Позже позвоню. — И положил трубку на рычаг.

Элизабет тяжело опустилась в кресло. Она нервничала и чувствовала себя неуютно в собственном доме, но знала, что завтра будет еще хуже. Много хуже. Сама-то она будет в безопасности, а вот Риса либо убьют, либо он окажется в тюрьме. И почему-то, несмотря на все, что он сделал, эта мысль щемящей болью отозвалась в ее сердце.

Инспектор участливо посмотрел на нее.

— Я с удовольствием выпил бы чашечку кофе, — сказал он. — А вы?

Она кивнула:

— Сейчас пойду сварю.

Она стала подниматься с кресла.

— Ради Бога. Сидите, миссис Уильямз. Моя жена считает, что я готовлю самый лучший кофе в мире.

Элизабет улыбнулась:

— Спасибо.

Она была чрезвычайно благодарна ему. Только сейчас осознала, как сильно истощило ее то постоянное нервное напряжение, в котором она пребывала все это время. Впервые Элизабет призналась себе, что, даже когда говорила по телефону с Алеком, ее не покидала надежда, что все это было какой-то нелепой ошибкой, что скоро все прояснится, что Рис ни в чем не виновен. Даже убегая от него, она цепко, как утопающий за соломинку, хваталась за мысль, что он не мог совершить все те ужасные вещи, в которых его обвиняли: сначала убить отца, а потом хладнокровно лечь с его дочерью в постель, предварительно попытавшись убить и ее. Надо было быть чудовищем, чтобы сделать все это. И потому до самого последнего момента в ее сердце тлела маленькая искорка надежды, что все образуется само собой. Но и она погасла, когда инспектор Кампанья сказал: «Он в бегах, но далеко ему не уйти. К утру они надеются его схватить».

Она не могла больше об этом думать, но не могла и думать ни о чем другом. Как давно задумал Рис прибрать концерн к своим рукам? Скорее всего в тот день, когда впервые увидел ту сверхвпечатлительную пятнадцатилетнюю девочку, предоставленную самой себе, одиноко тоскующую в швейцарской школе-интернате. Тогда-то у него, видимо, и созрел замысел обойти Сэма, использовав для этого его дочь. Как же легко он этого добился! Обед у «Максима», и длинные дружеские беседы в течение последующих лет, и море обаяния — Боже мой, невероятное обаяние! Он был терпелив. Затаившись, ждал, когда она станет взрослой. Но самым нелепым в их отношениях было то, что ему не пришлось даже ее добиваться. Она сама стала добиваться его. Как же, видимо, в душе он потешался над ней! Он и Элена. Скорее всего они оба были замешаны в этом заговоре. Ей ужасно хотелось знать, где сейчас находится Рис и что с ним будет, когда его поймают. От этих мыслей она заплакала навзрыд.

— Миссис Уильямз…

Инспектор Кампанья, участливо склонившись над ней, протягивал ей чашку кофе.

— Выпейте это, — сказал он. — Сразу станет легче.

— Я… простите меня, — извинилась Элизабет, — за мою несдержанность.

— Ну что вы? О какой несдержанности может идти речь? — мягко сказал он. — Вы держитесь molto bene.

Элизабет отхлебнула горячий кофе. У него был немного странноватый привкус. Она подняла на него удивленный взгляд, и он улыбнулся в ответ.

— Мне показалось, что немного виски в кофе вам не помешает.

Он уселся в кресло напротив нее, составляя ей молчаливую компанию, за что она была чрезвычайно ему благодарна. Оставаться здесь одной было бы невыносимо для нее, пока… пока она не узнает, что сталось с Рисом, остался ли он в живых или погиб. Она допила свой кофе.

Инспектор Кампанья взглянул на часы.

— Патрульная машина прибудет с минуты на минуту. Двое полицейских будут дежурить в ней всю ночь. Я пойду вниз. Вам же советую лечь спать и попытаться уснуть.

Элизабет вздрогнула.

— Нет, сегодня мне вряд ли удастся заснуть.

Но не успела она произнести эти слова, как почувствовала, что усталость, словно глыба, начинает давить на ее плечи. Видимо, давали себя знать утомленность после длительной поездки и нервное напряжение последних дней.

— Я, пожалуй, пойду прилягу немного, — сказала она. От усталости она едва ворочала языком.

Глава 53

Элизабет села в постели, не соображая спросонья, что ее разбудило. Сердце ее бешено колотилось в груди. Странный звук повторился. Жуткий, пронзительный вопль, который, казалось, раздался прямо за ее окном, вопль гибнущего в пучине человека. Элизабет вскочила с постели, на вялых, как вата, ногах подбежала к окну и выглянула наружу. Стояла ночь. Ее глазам предстал зимний пейзаж, достойный кисти Домье и освещенный холодным светом луны. Черные, лишенные листьев деревья, скрюченные от мощного напора ветра ветви. Далеко внизу клокочущее, все в пене, словно кипящий котел, море.

Снова раздался вопль. И вслед за ним другой. И Элизабет поняла, в чем дело. Поющие скалы. Это они голосили под напором окрепшего сирокко, стремительно проносившегося сквозь них. И вдруг голос скал превратился в голос Риса, взывавшего к ней, молившего о помощи. Звук сводил ее с ума. Она заткнула уши пальцами, но звук проходил и сквозь них.

Элизабет пошла к двери и с удивлением обнаружила, что едва может двигаться. Окружающие предметы плыли в каком-то тумане, и этот туман, казалось, проник в ее голову, мешая думать. Она вышла в коридор и стала спускаться вниз по лестнице. Одеревеневшие руки и ноги плохо слушались, словно у изрядно подвыпившего человека. Она попыталась окликнуть инспектора Кампанью, но вместо голоса из горла вырвался какой-то странный каркающий звук. С трудом удерживаясь на ногах, она продолжала спускаться по длинной лестнице.

Снова прокричала:

— Инспектор Кампанья!

Никакого ответа. Спотыкаясь на каждом шагу, она прошла в гостиную. Никого. Придерживаясь руками за стены и мебель, побрела по комнатам.

Инспектор Кампанья как сквозь землю провалился.

В доме она была одна.

* * *

Стоя в передней, Элизабет пыталась заставить себя думать. Но давалось ей это с трудом. Скорее всего инспектор просто вышел, чтобы переговорить с полицейскими в патрульной машине. Конечно же. Она пошла к входной двери, открыла ее и выглянула наружу.

Никого. Только черная ночь да пронзительные вопли ветра. С нарастающим чувством страха Элизабет нетвердыми шагами прошла в кабинет. Сейчас она позвонит в полицейский участок и все выяснит. Она подняла трубку телефона, но привычных гудков не услышала. Телефон был отключен.

И в этот момент во всем доме погас свет.

Глава 54

В Лондоне, в Вестминстерской больнице, Вивиан Николз пришла в себя, когда ее везли из операционной по длинному, унылому коридору. Операция длилась почти восемь часов. Несмотря на все усилия опытных хирургов, она никогда не сможет ходить. Мучительно страдая от невыносимой боли, она без устали шепотом повторяла имя Алека. Он должен быть с ней рядом, теперь только он нужен ей, он должен ей сказать, что никогда не бросит ее одну, что всегда будет любить ее.

Но сотрудники больницы, как ни пытались, нигде не смогли его разыскать.

* * *

Отдел связи цюрихской «Криминалполицай» получил депешу из австралийского филиала Интерпола. В Сиднее был обнаружен бывший агент «Роффа и сыновей» по закупке кинопленки. Три дня назад он скоропостижно скончался от сердечного приступа. Урна с его прахом уже находится на пути домой. Никакой информации относительно покупки кинопленки Интерпол заполучить не смог.

* * *

В Берлине в скромно, но со вкусом отделанной приемной первоклассной частной лечебницы, расположенной в пригороде, неподвижно, в течение почти десяти часов, застыв в одной и той же позе, сидел Вальтер Гасснер. Изредка перед ним останавливался кто-нибудь из обслуживающего персонала, предлагая ему поесть или хотя бы выпить стакан воды. Вальтер не обращал на них никакого внимания. Он ждал свою Анну.

Увы, ждать ему придется очень и очень долго.

* * *

В Олгиата Симонетта Палацци подняла трубку и услышала в ней женский голос, который сказал:

— Меня зовут Донателла Сполини. Мы никогда не встречались раньше. Но у нас с вами много общего. Давайте встретимся и вместе позавтракаем в «Болонезе» на пиацца дель Пополо. Скажем, завтра в час дня. Вас устроит?

На это время у Симонетты был назначен визит в косметический кабинет, но она обожала всякого рода тайны.

— Вполне, — сказала она. — Как я вас узнаю?

— Со мной будут трое моих сыновей.

* * *

В своей гостиной на вилле в Вэзинэ Элена Рофф-Мартель читала адресованную ей записку, обнаруженную на камине. Записка была от Шарля. Он сбежал от нее. Она прочла в записке: «Ты больше никогда не увидишь меня. И не пытайся меня разыскать». Элена разорвала записку на мелкие кусочки. Они еще обязательно свидятся. Ему от нее никуда не деться.

* * *

В течение двух часов Макс Хорнунг пытался дозвониться до Сардинии из аэропорта Леонардо да Винчи в Риме. Из-за штормовой погоды связь с островом была прервана. Макс в который уже раз направился в кабинет начальника аэропорта.

— Мне обязательно необходимо попасть на Сардинию, — сказал ему Макс. — Поверьте мне, это вопрос жизни или смерти.

— Охотно верю вам, синьор, — ответил ему этот высокопоставленный служащий. — Но увы, ничем не могу вам помочь. Сардиния напрочь отрезана от материка. Все аэропорты закрыты. Не функционирует даже морская переправа. Никто и ничто не может ни попасть на остров, ни выехать оттуда, пока не прекратится сирокко.

— А когда он прекратится? — спросил Макс.

Начальник аэропорта повернулся к огромной погодной карте на стене.

— Похоже, что он продлится еще двенадцать часов.

Через двенадцать часов Элизабет Уильямз уже не будет в живых.

Глава 55

Внезапно наступившая темнота таила в себе неисчислимые опасности, скрывая невидимых врагов. И Элизабет вдруг остро осознала, что полностью находится в их власти. Инспектор Кампанья привез ее сюда, чтобы разделаться с ней. Он был одним из помощников Риса. Элизабет вспомнила, что Макс Хорнунг говорил о подмене джипов. Тот, кто это сделал, был не один. У него были сообщники, прекрасно знавшие остров. До чего же убедителен был инспектор Кампанья! Мы проверяем все самолеты и корабли, которые прибывают сюда. Рис сразу сообразил, что первым делом она помчится сюда. Где бы вы хотели переждать — в полицейском участке или у себя на вилле? Да у него и в мыслях не было позволить ей поехать в участок. И звонил он вовсе не туда. Он звонил Рису. Мы уже на вилле.

Элизабет понимала, что нужно немедленно бежать. Но как? Тело отказывалось повиноваться ей. Глаза слипались сами собой, а ноги и руки тяжелели с каждой секундой. Теперь она поняла, отчего все это происходит. Он подсыпал ей в кофе какую-то отраву! Элизабет тотчас направилась в темную кухню. Ощупью найдя нужный ящик, открыла его и нашла в нем бутылку с уксусом. Плеснув уксус из бутылки в стакан и разбавив его водой, заставила себя выпить эту смесь. Ее тут же вырвало в раковину. Спустя несколько минут ей немного полегчало, но она все еще была очень слаба. И страшно болела голова, мешая сосредоточиться. Словно в ожидании неминуемой смерти, все внутри у нее уже начало постепенно отключаться.

— Нет, — злобно сказала она самой себе. — Так просто ты не умрешь. Ты будешь бороться до конца. Им придется самим убить тебя.

Она громко позвала:

— Рис, иди сюда и убей меня собственными руками!

Но голос ее был подобен шелесту бумаги. Она на ощупь стала выбираться из кухни в переднюю. Остановилась прямо под портретом старого Сэмюэля. Снаружи на дом налетал дико орущий, враждебный ветер, дразня и угрожая ей. Одна, в темноте, она в нерешительности стояла перед неизвестностью, грозившей ей смертью. Выйти во двор и попытаться сбежать от Риса или остаться внутри и дорого отдать свою жизнь?

Мозг сделал отчаянную попытку прийти ей на помощь, и внутренний голос что-то стал нашептывать ей о несчастном случае. Но она плохо соображала, подмешанный в кофе дурман еще не полностью выветрился из ее головы.

Вдруг пришло озарение, и она произнесла вслух:

— Все должно выглядеть как несчастный случай.

Ты должна поймать его за руку, Элизабет. Кто это сказал? Сэмюэль? Или она сама?

— Не могу. Слишком поздно.

Глаза ее против воли слипались сами собой. Она ткнулась лицом в холодное стекло портрета. Ах, как хорошо бы сейчас заснуть! Но она ведь хотела что-то сделать? Но что? Что именно? Мысли ее путались, и она никак не могла вспомнить, что хотела сделать.

Сделать так, чтобы убийство не выглядело как несчастный случай. Тогда фирма никогда не попадет в его руки.

Теперь Элизабет знала, что делать. Войдя в кабинет, схватила настольную лампу и с силой швырнула ее в зеркало. И лампа, и зеркало разбились вдребезги. Она за ножку подняла с пола небольшой стул и стала бить им о стену, пока стул также не разлетелся в щепы. Тогда она подошла к книжному шкафу и стала выдирать из книг страницы, разбрасывая клочки бумаги по всей комнате. Вырвала из стены теперь уже ненужный телефонный шнур. Пусть теперь Рис все это объяснит полиции! Не будет так, как хочет он. Она не станет их безропотной жертвой. Пусть придут и силой убьют ее.

Вдруг словно вихрь пронесся по комнате, подхватив с пола и закружив в воздухе клочки бумаги. Элизабет сначала не сразу сообразила, что произошло, затем…

Теперь в доме она была не одна.

* * *

В аэропорту Леонардо да Винчи Макс Хорнунг наблюдал за тем, как невдалеке от багажного отделения на взлетное поле садился вертолет. Не успела открыться дверца кабины пилота, как Макс уже был рядом с винтокрылой машиной.

— Можете доставить меня на Сардинию? — спросил он.

Пилот подозрительно уставился на него.

— В чем дело? Я уже только что доставил туда одного человека. Там такой ветер, что Боже упаси.

— Полетите туда еще раз?

— Попытаюсь, но это станет вам в копеечку.

Макс пропустил его слова мимо ушей и быстро вскарабкался в машину. Когда они взлетели, Макс обернулся к пилоту:

— А кто был тот пассажир, которого вы доставили на Сардинию?

— Его фамилия была Уильямз.

* * *

Теперь темнота стала союзником Элизабет, скрыв ее от убийцы. Бежать уже было невозможно. Надо найти в доме место понадежнее и там спрятаться. Она побежала наверх. Рис не сразу догадается, где она. На верхней площадке она застыла в нерешительности; затем бросилась в спальню Сэма. Неожиданно из темноты что-то прыгнуло прямо на нее, и когда она уже было открыла рот, чтобы закричать, сообразила, что это тень от качающегося под неистовым напором ветра дерева. Сердце ее так бешено колотилось в груди, что Рис, несомненно, должен был слышать его стук внизу.

Задержи его, стучало в ее мозгу. Но как?

Голова отказывалась быстро соображать. Перед глазами все плыло как в тумане. «Думай!» — приказала она себе. Что бы на ее месте предпринял Сэмюэль? Она подбежала к крайней спальне, вынула изнутри двери ключ и снова закрыла ее на ключ, но уже снаружи. То же она сделала и со всеми остальными дверями спален. И теперь они заперты, как в свое время были заперты снаружи ворота краковского гетто. Элизабет плохо соображала, зачем она сделала это, потом вспомнила, что убила Арама и они не должны были ее уличить в убийстве. Она увидела, как внизу вспыхнул фонарик и стал медленно подниматься вверх по лестнице. Сердце ее замерло: Рис искал ее, чтобы убить. Элизабет побежала к лестнице, ведущей в башню, и стала подниматься по ней, но где-то на полдороге колени ее подогнулись, и остаток пути она вынуждена была ползти на четвереньках. Но вот она уже на верхней площадке. С трудом встав на ноги, отворила дверь башенной комнаты. «Дверь, — сказал Сэмюэль. — Закрой за собой дверь!»

Элизабет закрыла дверь на ключ, хотя знала, что это не остановит Риса. «Но зато ему придется теперь ломать дверь», — подумала она. А как он объяснит все это полиции? Смерть ее теперь обязательно будет похожа на убийство. Она стала придвигать к двери мебель. Но делала она это медленно и с усилием, словно темнота, как вода, сковывала ее движения. Сначала она придвинула к двери стол, затем кресло, затем еще один стол, делая все это механически, воздвигая этот ничтожный барьер перед неумолимой смертью, чуть-чуть отодвигая ее от себя. Снизу до нее донесся какой-то грохот, затем грохот повторился и тут же следом раздался в третий раз. Видимо, Рис взламывал двери спален. Еще одно свидетельство насилия, которое полиция вряд ли упустит из виду. Он заманил ее в ловушку, но ей все же удалось хоть частично расстроить его планы. Но что-то тут явно не сходилось. Если Рису было необходимо инсценировать ее смерть как несчастный случай, зачем же ему самому ломать двери? Она подошла к балконной двери и выглянула наружу, и тотчас, словно прощаясь, ветер завел в ее честь свою похоронную песню. За балконом зияла пустота, а далеко внизу кипело море. Выбраться отсюда живой было невозможно. Тут Рис и убьет ее. Она оглянулась в поисках хоть какого-нибудь оружия, но в комнате не было ничего, чем она могла бы защищаться.

В кромешной мгле ей ничего другого не оставалось, как ждать своего убийцу. Что же Рис медлит? Почему не поднимается наверх, чтобы выломать дверь и разом покончить с ней? Выломать дверь. Что-то тут не вяжется. Даже если ему удастся вынести отсюда ее труп и как-нибудь избавиться от него, все равно ему никак не объяснить учиненный в доме разгром, разбитое зеркало, выломанные двери. Элизабет попыталась влезть в шкуру Риса и самой придумать, каким образом представить все это полиции, чтобы снять с себя всякие подозрения в умышленном убийстве. Она пришла к выводу, что есть только один способ сделать это.

Но не успела она додумать свою мысль до конца, как почувствовала запах дыма.

Глава 56

С вертолета Макс видел, что берега Сардинии были сплошь окутаны густым кружащимся облаком красной пыли. Перекрывая шум винтов, пилот прокричал в ухо Максу:

— Плохо дело! Не знаю, сумею ли сесть.

— Вы обязаны это сделать! — проорал ему в ответ Макс. — Летите к Порто-Черво.

Пилот всем телом повернулся к Максу.

— Но это же прямо на вершине этой чертовой горы.

— Знаю, — сказал Макс. — Сможете там сесть?

— Попытаюсь. Но шансов сесть у нас три против одного.

— Что сядем?

— Что не сядем.

* * *

Дым теперь густо валил из-под двери и просачивался сквозь доски пола, а к завываниям ветра прибавился новый звук — рев разбушевавшегося пламени. Получив исчерпывающий ответ на мучившее ее сомнение, Элизабет поняла, что теперь уже было слишком поздно, чтобы думать о спасении. Она попала в ловушку. Какая разница, что были разбиты зеркала и мебель? Через несколько минут от дома и от нее вообще не останется никаких следов. Все сожрет огонь, как когда-то сожрал он лабораторию вместе с Эмилем Джипли, а у Риса будет полное алиби, что в момент пожара он находился совсем в другом месте, и никто ни в чем не сможет его заподозрить. Она проиграла. Он их всех одурачил.

Дым все больше наполнял комнату — желтого цвета, едкий и удушливый, он не давал ей дышать. Языки пламени уже лизали дверь, и в нее полыхнуло жаром.

Злость прибавила Элизабет сил.

Почти ничего не видя в слепящем глаза дыму, она ощупью добралась до двери на балкон и с силой толкнула ее. Едва успела шагнуть наружу, как пламя из коридора перекинулось в комнату и начало лизать стены. Стоя на балконе, Элизабет всей грудью вдыхала свежий воздух, а ветер неистово трепал ее одежды. Она глянула вниз. Балкон маленьким утлым суденышком висел между окутанной дымом стеной здания и пропастью. Надежды спастись не было никакой.

Если… Элизабет взглянула на круто уходящую вверх, покрытую шифером крышу. Если ей удастся каким-то образом попасть на крышу и перебраться на ту часть дома, которая еще не была охвачена огнем, у нее будет возможность спастись. Встав на цыпочки, она попыталась дотянуться до крыши, но руки ее не доставали до карниза. Пламя уже охватило комнату, и языки его вырывались на балкон. Оставалась единственная возможность добраться до крыши, и Элизабет решилась. Задыхаясь от едкого дыма, она заставила себя войти в полыхающую комнату, схватила стул, стоявший за письменным столом отца, и вытащила его на балкон. С трудом удерживая равновесие, встала на него. Теперь крыша была рядом, но надо найти, за что бы ухватиться. Вслепую ее пальцы беспорядочно шарили по карнизу, ища хоть какую-нибудь зацепку.

Внутри пламя уже охватило занавески, и языки его плясали по комнате, пожирая книги, ковер и мебель и то и дело выглядывая наружу, на балкон. Вдруг пальцы Элизабет наткнулись на что-то, торчащее из крыши. Руки ее словно были налиты свинцом; она боялась, что у нее не хватит сил удержаться. Когда начала подтягиваться, стул накренился и стал выскальзывать из-под ее ног. Собрав последние силы, она подпрыгнула и, вцепившись в черепицы, начала медленно ползти вверх по крыше. Теперь она ползла по стене гетто, спасая свою жизнь. После неимоверных усилий и напряжения она вдруг обнаружила, что плашмя лежит на крыше и ртом жадно ловит воздух. Тотчас приказала себе двигаться дальше и поползла, прижимаясь всем телом к круто поднимавшейся крыше, ежесекундно рискуя сорваться в пропасть. Добравшись до верха крыши, остановилась, чтобы осмотреться. Увидела, что пламя охватило балкон, на котором она только недавно стояла. Путь назад был отрезан.

С крыши было видно, что пламя еще не добралось до балкона одной из гостевых спален. Но она не была уверена, что сможет добраться до него. Крыша круто уходила вниз, некоторые черепицы были выщерблены временем и неплотно прилегали к ней, а ветер с бешеной силой пытался оторвать ее от крыши и сбросить вниз. Один неверный шаг, и ничто уже не спасет от гибели. Она застыла на месте, не отваживаясь сделать этот решающий шаг. И вдруг, словно по мановению волшебной палочки, на балконе возникла фигура человека, и это был Алек. Он глянул в ее сторону и ровным, спокойным голосом произнес:

— Ты сможешь это сделать, старушка. Главное — не суетись.

Сердце Элизабет радостно забилось.

— Еще раз говорю: не торопись, — спокойно распоряжался Алек. — После каждого движения — пауза. Все будет как в кино.

И Элизабет стала осторожно продвигаться к нему, тщательно ощупывая каждую новую черепицу, прежде чем за нее схватиться. Казалось, этому не будет конца. Голос Алека, подбадривавший ее, не смолкал ни на минуту. Она уже почти спустилась к тому месту, где он стоял на балконе, как вдруг из-под ноги ее вылетела черепица, и тело ее скользнуло вниз.

— Держись! — прокричал Алек.

Она что было силы вцепилась в ускользающую крышу и остановила падение. Вот она уже почти у самого края крыши. Внизу под ее ногами зияет пустота. Теперь осталось прыгнуть на балкон, где стоял и ждал ее Алек. Но если она промахнется…

Алек ободряюще смотрел на нее снизу вверх.

— Не смотри вниз, — негромко сказал он. — Закрой глаза и прыгай. Я тебя поймаю.

Что она и попыталась сделать. Набрала в грудь побольше воздуха, затем еще раз глубоко вдохнула, понимая, что надо прыгать, но страх переборол решимость. Пальцы мертвой хваткой вцепились в черепицы.

— Прыгай! — прокричал Алек.

Пальцы Элизабет разжались, и она полетела куда-то вниз, в пространство, и вдруг очутилась в объятиях Алека и в безопасности. В изнеможении она закрыла глаза.

— Отличный прыжок, — сказал Алек.

И у своего виска она почувствовала холодное дуло пистолета.

Глава 57

Пилот летел над островом почти на бреющем полете, едва не задевая верхушки деревьев и уворачиваясь от воздушных потоков. Но даже и на этой высоте они были очень сильными. Далеко впереди по курсу пилот увидел пик Порто-Черво. Одновременно увидел его и Макс.

— Вот он! — закричал Макс. — А вон и вилла.

И вдруг он заметил нечто, заставившее его сердце бешено забиться.

— Она горит!

* * *

На балконе за шумом ветра и ревом огня Элизабет все же различила звук приближающегося вертолета и взглянула вверх. Алек не обратил на него никакого внимания. Глаза его, наполненные болью, смотрели прямо на Элизабет.

— Все это ради Вивиан. Я должен это сделать ради Вивиан. Ты меня поймешь и простишь. Они должны знать, что ты умерла во время пожара.

Элизабет не слушала его. Голову сверлила одна и та же мысль: Значит, это не Рис! Значит, это не Рис! Это был Алек. Алек убил ее отца и дважды пытался убить ее. Он выкрал у нее отчет и хотел всю вину спихнуть на Риса. Пугая ее Рисом, он знал, что она прибежит спасаться именно сюда, на виллу.

Вертолет исчез из виду за ближайшими деревьями.

— Закрой глаза, Элизабет, — сказал Алек.

— Ни за что! — с ненавистью сказала она.

И вдруг откуда-то прозвучал голос Риса:

— Брось пистолет, Алек!

Оба они посмотрели вниз и в свете пляшущего пламени увидели на лужайке Риса, начальника полиции Луиджи Ферраро и рядом с ними вооруженных винтовками полицейских.

— Все кончено, Алек! — снова прокричал Рис. — Отпусти ее.

Один из полицейских, вооруженный винтовкой с оптическим прицелом, сказал:

— Я не могу стрелять, если она не отодвинется от него.

«Отодвинься! — мысленно взмолился Рис. — Ну же! Отодвинься!»

Из-за деревьев на лужайке появился Макс Хорнунг и поспешил к Рису. Увидев, что происходит, остановился как вкопанный.

— Мне передали ваше сообщение, — сказал Рис. — Но, кажется, я прибыл сюда слишком поздно.

Оба они смотрели на две фигуры, застывшие на балконе, две куклы, озаренные сзади бликами поднимающегося над дальней стороной виллы пламени. Ветер быстро раздул огонь, превратив дом в огромный факел, осветивший близлежащие горы и превративший эту ночь в кромешный ад.

Элизабет обернулась и взглянула Алеку прямо в лицо. Но это уже было не лицо, а маска смерти, глядящая куда-то в пустоту. Он отстранился от нее и пошел к двери балкона.

— Ага, попался голубчик, — сказал внизу полицейский и поднял винтовку. Раздался выстрел. Алек пошатнулся и исчез за дверью.

Теперь на балконе осталась только одна фигура.

— Рис! — закричала Элизабет.

Но он уже сам бежал ей навстречу.

После этого события стали стремительно сменять друг друга. Вот Рис уже на балконе, подхватывает ее на руки и быстро мчится с ней вниз по лестнице, а она, все теснее прижимаясь к нему, мучительно думает, что прижимается недостаточно сильно.

С закрытыми глазами она лежит на траве, а Рис, обнимая ее, беспрестанно повторяет:

— Я люблю тебя, Лиз. Я люблю тебя, моя дорогая.

Как зачарованная слушает она его голос, сама не в силах произнести ни звука. Глядит в его глаза и видит в них и любовь, и боль, и ей хочется так много поведать ему. Стыд переполняет все ее существо, стыд за то, что посмела усомниться в нем. Всю свою жизнь она теперь посвятит тому, чтобы вымолить у него прощение.

Но она слишком устала сейчас, чтобы думать об этом, слишком устала, чтобы вообще думать о чем-либо. Словно все это произошло не с ней, а с кем-то другим, в другое время и в другом месте.

Главное, что Рис и она снова вместе, что она под надежной защитой его сильных рук, обнимающих ее, и этого сейчас ей достаточно.

Глава 58

Он шагнул словно в преисподнюю. Густой дым, валивший отовсюду, наполнял комнату видениями пляшущих химер, постоянно ускользающих от его прикосновения. Откуда-то сверху на Алека вдруг свалился огонь, ласково коснулся его волос, и треск пламени стал голосом Вивиан, зовущей его к себе.

В яркой мгновенной вспышке он увидел ее. Вытянувшись, она лежала на кровати, и ее прекрасное тело было полностью обнажено, и только на шее алела повязанная вокруг нее лента, красная лента, которая была на ней в ту ночь, когда она впервые отдалась ему. Снова голос Вивиан произнес его имя, и в нем он услышал страстный призыв. В этот раз она хотела именно его, и никого другого. Он подошел к ней поближе, и она прошептала:

— Ты единственный, кого я любила.

И Алек поверил ей. Он должен был наказать ее за то, что она делала. Но он был хитер — он заставил других платить за ее грехи. Все эти ужасы он творил ради нее. Он придвинулся к ней еще ближе, и голос Вивиан вновь прошептал:

— Ты единственный, кого я когда-нибудь любила, Алек.

И он знал, что это правда.

Она протягивала к нему свои манящие руки, и он опустился рядом с ней на колени. Обнял ее, и они навеки слились воедино. Он вошел в нее и стал ею. И в этот раз он ее удовлетворил. И охватившее его блаженство было сродни щемящей невыносимой боли. Он чувствовал, как полыхает ее тело, сжигая и его самого своим жаром, и, пока он завороженно смотрел на Вивиан, красная лента вокруг ее шеи вдруг превратилась в пламя, ласкающее и целующее его. В ту же секунду огненным метеором сверху на него обрушилась объятая пламенем балка.

Как и все его жертвы, он умер в момент наивысшего наслаждения.

Примечания

1

…помните, как он изображал Большого Человека (итал.).

2

Это сумасшедший американец (итал.).

3

Commissione — непосредственные помощники Дона.

4

Саро — глава семьи, руководитель американской мафии.

5

Безалкогольный напиток. — Здесь и далее примеч. пер.

6

Ах, простите, синьорина (ит.).

7

Моя дорогая (ит.).

8

Прекрасная синьорина (ит.).

9

Деловой район Чикаго.

10

В английском языке одно и то же слово может означать «вишня» и «девственная плева».

11

горячий и холодный (фр.).

12

горячий и холодный (нем.).

13

Павшим за Германию (нем.).

14

еврей (нем.).

15

Внимание! (нем.)

16

Простая дешевая кинокамера.

17

двойник (нем.).

18

Здесь и далее числа месяцев не соответствуют дням недели — ошибка автора. — Примеч. ред.

Content

Сидни ШЕЛДОН
Избранные произведения
в одном томе

ИСТИННОЕ ЛИЦО

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

ОБОРОТНАЯ СТОРОНА ПОЛУНОЧИ

Пролог

Книга I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Книга II

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Книга III

Глава 23

Эпилог

НЕЗНАКОМЕЦ В ЗЕРКАЛЕ

Пролог

Книга I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Книга II

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Книга III

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

УЗЫ КРОВИ

Книга I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Книга II

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Примечания