Маша Трауб

Любовь со странностями и без

© Трауб М., 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пелена на глазах

Ксения совершенно неожиданно для себя стала бабушкой. Ее единственный сын Кирилл скоропалительно женился и столь же скоропалительно сделался отцом. Ксения даже глазом моргнуть не успела и чувствовала себя немного виноватой за такую невнимательность. Пока сын, как говорили раньше, «женихался», у нее развивался собственный роман. Она считала, что имеет на это полное право. Отец Кирилла, первый и единственный муж Ксении, Алик, то есть Александр, к этому времени уже был женат третьим – естественно, счастливым – браком.

Помимо Кирилла, у Алика имелись дочь от второго брака и две дочери от третьего. Алик часто звонил Ксении и сообщал обо всех переменах в своей жизни. Особенно он гордился тем, что со всеми «бывшими» остался в хороших отношениях. Ксения равнодушно напоминала, что залог его хороших отношений со второй женой – вовремя выплаченные алименты и быстрое замужество жены номер два. А залог хороших отношений с супружницей номер три – ее очень органичная, нутряная тупость.

– Ладно, ты права, как всегда, – смеялся Алик. – Но ты-то мне дружбан!

– Алик, я так не хочу быть твоим дружбаном. Я хочу денег и быть тупой.

– Вот за это я тебя и люблю. Ты не как все бабы.

– Алик, я хочу быть как все бабы. Понимаешь? И не хочу знать про твою личную жизнь.

– Никто не поймет меня так, как ты.

В этом Алик был прав. Ксения знала его лучше, чем себя. Они были даже не родственниками, даже не братом с сестрой, выросшими в одной комнате, а однояйцевыми близнецами, которые чувствуют друг друга на расстоянии и заболевают одновременно. Плюс Кирилл. Плюс Дина Самуиловна, бывшая свекровь. Это даже не путы, которые не разорвешь, – это строительный герметик. Герметик на верность.

Ксения, которую Алик приглашал и на вторую свадьбу, и на третью как «близкого и родного человека», удивлялась выбору бывшего мужа. Вторая жена, Вера. Стерва, но умная, своего не упустит, губы узкие, в ниточку, но фигура, грудь (Алик говорил «сиськи» и ржал, как подросток в пубертате). Непонятно, зачем ей раздолбай Алик понадобился. При внушительном бюсте у Веры был противный голос. Даже не писклявый. Трудно описать. На ультразвуке. Как будто она все время дует в свисток, с которым дельфинов тренируют мячик носом подбрасывать. Вот странно – Вера – мягкая блондинка, вся такая пампушечка-душечка, если не смотреть на узкие губы. И голос у нее подразумевался низкий, грудной, чуть с хрипотцой. И тут вдруг Вера открывала рот, и все. Как говорил Алик, который признавал такой недостаток за женой, «туши свет, бросай гранату». Алик вообще любил рассказывать пошлые анекдоты, над которыми сам и смеялся, и пользовался лексикой, которую современная молодежь не знала и не понимала.

– Алик, ты молодиться пытаешься? Ты уже дядька с пузом, а разговариваешь как прыщавый юнец. Даже Кирилл так не выражается. И никто не выражается. Ты застрял в песочнице советских времен, – злилась Ксения.

– Да ладно тебе. Хочешь, анекдот расскажу?

– Нет.

Анекдоты у Алика тоже были с бородой, причем длинной.

Вера держала Алика в ежовых рукавицах. Он отчитывался поминутно – когда и куда пошел, когда вернется. Вера любила образцовый порядок, отчет по счетам и зарплатной карточке мужа. Ксения так и ждала, что Вера и на нее как-нибудь рявкнет, причем по-немецки: дисциплинен, ахтунг, кирхе! Исполнять!

Видимо, Алику потребовалась «жесткая рука», дисциплина, и он бы ее нарушал, а Вера его наказывала. Иначе Ксения не могла объяснить столь странный союз. Впрочем, их брак оказался скоротечным – всего два года, за которые Вера успела родить ребенка, завести любовника и выйти за любовника замуж, когда еще не просохли чернила на штампе о разводе. Новый муж оказался военным. Вера получила что хотела: возможность командовать парадом и муштровать домашних на семейном плацу. Ее новому мужу это тоже нравилось. Сказать, что Алик страдал? Нет. Он наслаждался свободой, нежданно-негаданно вырвавшись с короткого жесткого поводка.

Но Вера хотя бы пыталась наладить отношения с Ксенией. Была вежливой и не устраивала скандалов, если Алик общался с «бывшей», что с ним случалось, мягко говоря, часто. Алик, еще со студенческих лет приученный звонить раз в день маме, звонил и Ксении. Каждый день.

– Алик, – умоляла Ксения в то время, когда тот еще пребывал в счастливой стадии брака с Верой. – Оставь меня в покое наконец.

– А с кем мне разговаривать? – смеялся Алик.

– Найди себе женщину, с которой ты сможешь поговорить. И я не приеду к тебе на день рождения.

– Почему?

– У меня от голоса твоей жены начинается головная боль.

– А я тебе сразу налью!

– Алик, я столько не выпью! Как ты вообще с ней живешь? Ты что, глухой?

– Я привык. Человек ко всему привыкает, – продолжал смеяться Алик. – Хотя да, ты права, у меня тоже болит. Представляешь, как смешно. Не жена отказывается от секса под предлогом головной боли, а муж, причем реальной боли! Приезжай! Я в коридоре выдам тебе беруши!

* * *

Алик всегда был легким. Мог насмешить до колик в животе. Ксения поэтому и влюбилась в него на первом курсе. У Алика было семь пятниц на неделе и двести пятьдесят планов на вечер. Он мог забыть о назначенном свидании, а потом повести на крышу пить шампанское. С ним было легко жить, легко есть, легко смеяться. За юмор, в том числе умение посмеяться над собой, Ксения прощала Алику многое. Анекдоты и пошлые шуточки предназначались для других – для компаний, друзей, знакомых. Алик вне публики был умным, тонким и нежным. К тому же обожал, до истерики любил свою маму – Дину Самуиловну. А Ксения влюбилась в Дину Самуиловну с первого взгляда. И еще вопрос: вышла бы она замуж за Алика, не будь такого щедрого бонуса – свекрови. Когда они разводились, Алик объявил:

– Я знаю, какую причину нужно указать в исковом заявлении!

– И какую же?

– Ты любила мою маму больше, чем меня! – расхохотался он.

И это было правдой. Ксения любила свекровь, искренне, как любят близкого, дорогого человека. Дина Самуиловна осталась в ее жизни и стала некой константой. Поэтому Ксения не могла позволить себе многое, в том числе выйти замуж. Любовники у нее появлялись, но они не были достойны Дины Самуиловны. Ксения всегда представляла себе – вот приведет она кандидата к бывшей свекрови, и что та скажет? А не привести Ксения не могла. Дина Самуиловна была для нее внутренним радаром, совестью, лучшей подругой, наперсницей и лекарством от депрессии. Вот только сейчас Ксения встретила мужчину, которого по привычке примерила к бывшей свекрови. И он подходил. Дина Самуиловна одобрила бы Сергея. Ксения уже думала, как организовать встречу, ужин – и тут вдруг новость. Нет, не так. Сначала Ксения отложила собственные личные планы из-за женитьбы Кирилла, а вот новость о том, что он скоро станет отцом, как признавалась она сама себе, потрясла. Ксения решила дождаться «спокойного времени», думая при этом: «Интересно, а оно наступит это спокойное время и пресловутый подходящий момент?»

Никогда в ее жизни не было ни того ни другого. Ни разу. Ей часто не хватало легкости Алика. Конфликты? Даже их Алик разрешал без особого напряжения.

У Веры после второго счастливого замужества появилась идея, чтобы новый муж удочерил маленькую Алису. Новый муж, Геннадий, не возражал. Вера позвонила Алику и пригласила на переговоры. Естественно, Алик отлично выпил и посидел с Геннадием и при расставании называл его Генкой. Тот ржал над Аликовыми тупыми анекдотами и считал его отличным парнем. Они планировали совместную рыбалку, хотя Алик в жизни не держал в руках удочки. Конечно, Алису никто не стал удочерять, а Генка заверил, что Алика всегда будут рады видеть в их доме. Даже зазывал в баню в ближайшие выходные. Вера, возможно, была недовольна исходом дела, но вида не подала.

– Вот как ему это удается? – спросила Ксения у Дины Самуиловны.

Ксения, которая была в курсе планов Веры, очень переживала за Алика. Если бы Вера надавила, он бы уступил. Алик был мягким, с женщинами не спорил. Но предложение Веры стало для него ударом. Так думала Ксения. Алик хоть и пытался шутить, но выходило не смешно.

– Что мне делать? – спросил он у Ксении.

– А ты хочешь, чтобы твоя дочь считала отцом другого человека? – уточнила Ксения.

– Я понимаю Веру. Геннадий – он ведь с Алисой. Постоянно. А я не пойми где.

– Так ты согласишься?

– Не знаю.

Ксения тогда переживала и не знала, чем помочь Алику. Какой дать совет.

– Ну что ты так волнуешься? – удивилась бывшая свекровь. – Ничего не произойдет.

– С чего вы так решили?

– Ну если я что-то понимаю в жизни, то готовность нового мужа взять на себя ответственность за чужого ребенка совершенно не означает, что он именно так и поступит. К тому же, если я немного разобралась в Вере, она родит своему новому мужу общего ребенка. И сделает это как можно скорее.

– Почему вы не скажете об этом Алику? Мне кажется, он и вправду очень переживает и совершенно не хочет, чтобы Геннадий удочерил Алису.

– Он меня не спрашивал, – пожала плечами Дина Самуиловна.

Ксения, узнав, что Алик подружился с Геннадием, восхитилась бывшим мужем. Какой он молодец. И все – ради дочки.

– Ты, как всегда, его идеализируешь, – хмыкнула Дина Самуиловна. – Не приписывай ему своих качеств.

И опять она оказалась права: Алик редко видел Алису. И не сказать, чтобы очень скучал по ней. Вера вскоре родила сына и вопрос удочерения Алисы заглох сам собой.

* * *

Очень быстро после развода с Верой, слишком быстро, с точки зрения Ксении, Алик нашел себе Карину. Тут даже Ксения не нашлась что сказать. Карина была не просто дурой. Бывают такие дурочки, но при этом добрые. Новая избранница Алика оказалась непроходимой дурищей. Мозга вообще не наблюдалось. Едва Карина открывала рот, Ксения принималась ждать, когда она его наконец закроет.

– Ксения, ты ее видела? Ты с ней общалась? Алик нашел в себе смелость нас познакомить, – позвонила Дина Самуиловна. – Это же просто незамутненный рассудок. Стерильная чистота в подкорке и отсутствие всяческих извилин! Гулкая тишина. Так бывает? Даже младенцы, как мне кажется, умнее. Они хотя бы кубики пытаются в пирамидку сложить.

Нет, Ксения не была снобом. Но все-таки у них с Аликом имелись общие интересы – книги, фильмы, музыка. Вера тоже была, как говорила Дина Самуиловна, «девушкой с приличным образованием». Карина же… Оказалось, у нее еще и пуленепробиваемая психика и всяческое отсутствие рефлексии. На шутки, юмор Карина вообще не реагировала – не понимала. У нее не бывало плохого настроения, она не страдала от противоречивых эмоций и чувств. Вообще не страдала. Алика она слушалась беспрекословно. На его загулы не реагировала. У нее всегда было одинаковое выражение лица – равнодушно-приветливое. Она делала долму, полностью погружаясь в процесс. Пока кипела вода в кастрюле, она стояла у плиты и смотрела, как кипит вода. Или как варится суп. Алик рассказывал об этом Ксении с нескрываемым восторгом. С не меньшим восторгом он рассказывал про пахлаву, которую, провозившись с полдня, Карина испекла специально для него. Дина Самуиловна на сей раз ошиблась – Карина очень хорошо умела собирать кубики. И складывать их в пирамидку семейной жизни. Она делала это куда лучше, чем Ксения и Вера.

Чем Карина привлекла Алика? Она была на двадцать лет его моложе. С тупой прямотой серьезно объявила, что надо жениться, и Алик пошел жениться, то ли обалдев от такой прямоты, то ли подсев на жирное и сладкое. Карина немедленно забеременела, а потом еще раз. Девочки-погодки. Но вскоре нашлась тема, которая выводила ее из равновесия – разговоры о сыне. Карина хотела родить Алику сына и очень боялась, что опять будет дочка. Она была готова рожать до победного результата. И вряд ли задавалась вопросом, готов ли к этому Алик.

Алик, с которым и Ксения, и Вера обсуждали все планы, в том числе по поводу продолжения рода, в этом случае был поставлен перед фактом. И в первый, и во второй раз.

– Может, с тобой так и надо? – пыталась шутить Ксения, когда бывший муж звонил и сообщал, что Карина забеременела, родила и снова забеременела.

Карина совершенно серьезно на крестинах второй дочери сказала Ксении:

– Вы родили себе мальчика, и я себе рожу.

– Я вообще-то не себе рожала, – ответила Ксения.

Карина ее не поняла. Помолчала и вдруг спросила:

– А почему вы здесь?

– Что?

– Это же неприлично. Почему вы пришли на крестины? И почему Алик вам звонит? Вы же его бывшая жена.

– Мы, как бы это сказать, остались близкими людьми. Алик хотел, чтобы я пришла.

– Вы же развелись.

– Ну да. И что?

– Тогда почему вы общаетесь?

– Потому что у нас общие интересы.

– Какие?

– Сын.

Это, конечно, был запрещенный прием. Карина сразу сникла. Она, видимо, выстроила у себя в голове систему гарема – у кого из жен есть сын, та и главная, любимая, жена. Карина ревновала мужа к Ксении и считала, что все это из-за того, что она не может родить сына. У Ксении от Алика один сын? Значит, у нее должно быть два. Нет, три. Веру, как мать еще одной девочки, Карина во внимание не принимала.

Алик все же быстро утомился и начал сбегать от молодой ненасытной жены, которая жаждала зачать и родить наследника.

Карина, опять же следуя правилам гарема, Ксению терпела как «главную жену». Как-то Алик попросил привезти книги – половина его библиотеки хранилась у матери, половина у Ксении. «Так надежнее», – смеялся он.

– Давай ты сам заедешь, заберешь. Я боюсь твою Карину. Вдруг она меня отравит?

– Слушай, она странная стала. Я сам ее уже боюсь. Поговори с ней, что ли. Ну по-женски. С ней что-то происходит. Она даже плакать начала. Никогда ведь не плакала.

– Алик, почему я? Почему я должна вести душеспасительные беседы с твоей женой? Отправь ее к психотерапевту! Сам с ней поговори, в конце концов. Ты же ее муж. И она, кстати, права. Мы развелись. Почему я не могу от тебя избавиться? Почему ты вообще звонишь мне?

– Ксю, да ладно тебе. Ну пожалуйста. Не маме же мне звонить.

– А что? Прекрасная идея. Позвони Дине Самуиловне. Она быстро приведет твою жену в психическую норму. И не называй меня Ксю! Мы уже не в институте!

– Ксю, ну пожалуйста! – канючил Алик. – Если я к тебе приеду, Карина мне скандал закатит.

– А она умеет закатывать скандалы?

– Нет, она просто молчит. Ходит и молчит.

– Алик! Ты редкий эгоист! Нет, ты просто эгоцентричный эгоистичный эгоист! Обо мне ты подумал? Я не хочу разговаривать с твоей женой. Нужна книга – приезжай и забирай. И вообще – забери всю библиотеку. Может, твоя Карина читать научится. Лучшее средство от всех болезней, кстати. Дай ей Бунина почитать. Там, глядишь, до Пастернака доберетесь.

– А можно я у тебя пару дней поживу?

– Алик, ты меня вообще слышишь? Нельзя. Разбирайся сам со своими женами. Или позвони Вере. Она тоже бывшая.

– Уже.

– Что уже?

– С Генкой два дня бухал, пока Вера меня не выставила.

– И правильно сделала.

– Так я приеду? Вообще-то, я уже приехал. Поднимаюсь.

– Алик!

Он уже звонил в дверь. Так было всегда.

* * *

Ксения оставила Алика в квартире и поехала к Карине, чтобы та, не дай бог, чего не подумала. Ксения хотела наконец объяснить, что не претендует на бывшего мужа, что сама мечтает от него отвязаться, но вот такая сложилась ситуация. Карина предложила ей кофе и извинилась – нужно пропылесосить квартиру к возвращению мужа.

– А вы вообще знаете, где он? – спросила Ксения.

– Нет. У него дела, – спокойно ответила Карина.

– И вы у него не спрашиваете, какие дела?

– Нет. Разве нужно?

Карина пылесосила, а Ксения смотрела, как она это делает.

Карина водила по углам трубой от пылесоса. Рядом лежали насадки всех видов.

– А почему вы не пользуетесь насадками? – спросила Ксения, перекрикивая пылесос.

– Что? Не знаю. Мне нравится смотреть, как пыль уходит в трубу.

Поскольку в трубу пылесоса был затянут один детский носок, заколка и ленточка, чего Карина даже не заметила, Ксения решила, что у жены номер три явное расстройство психики. Возможно, депрессия. Только непонятно – послеродовая или по поводу отсутствия долгожданного сына, а не дочки.

– Карина, у вас две замечательные девочки. Я была бы рада стать еще раз матерью. – Ксения решила сказать что-то приятное.

– Вы уже не можете, вам поздно. Вы же старая, – спокойно ответила Карина. Ксения чуть не поперхнулась. – А я могу. И рожу Алику сына.

– Конечно. Даже не сомневаюсь.

– Алик говорит, что вы умная. Но вы не умная. Разве можно было отдавать своего мужчину? Вы одна. А у Алика новая семья. У вас никого нет. И родить вы не можете. Разве вы умная? Вы хотите забрать Алика назад?

– Карина, мы с Аликом просто друзья, понимаете? У меня есть другой мужчина.

– А почему он на вас не женится?

– Потому что я не хочу. Нам и так хорошо вместе.

– Вы врете. Все хотят замуж. Он вас просто не зовет. Алика я вам не отдам.

– Конечно. Он ведь не вещь – отдал, забрал. Он и сам может уйти. Вам это в голову не приходило? Вы третья по счету жена.

Ксения ушла. Ей было больно. Какого черта она вообще согласилась поехать к Карине? Эта непроходимая дурища со своей прямой бабской логикой была права: у Ксении никого нет. Был Кирилл, но теперь он принадлежит другой женщине. Сын вырос слишком быстро. И да, она старая. Больше не родит. Не потому, что не может. Может. Многие рожают и после сорока. Ксения впервые осознала, что ей страшно. Страшно выходить замуж за Сергея. А если бы он захотел ребенка? Она бы не стала рожать. Потому что страшно. Столько знаешь, что испугаешься банального кашля у ребенка. Этой Карине не страшно, потому что у нее мозга нет – рожает как кошка. И кстати, Сергей действительно не звал Ксению замуж. Жить вместе предлагал. Но ведь это не замуж.

* * *

Ксения открыла дверь в надежде на то, что Алика в ее квартире уже не будет. У него ведь так и остался собственный ключ. А что бы случилось, если бы он приехал, когда у Ксении находился другой мужчина? Ничего. Алик бы немедленно пошел с ним выпивать и закусывать. Но Ксения всегда была одна. Она никого не приводила в дом, в котором они жили с Аликом, куда она приехала с маленьким Кирюшей. Даже Сергея. Это был дом Алика, Кирюши и Ксении, который они не могли, не имели права продать или разменять. Потому что в этих квадратных метрах заключалось их прошлое, прошлое их семей.

Ксении в наследство от бабушки осталась квартирка на окраине Москвы. Дина Самуиловна отдала им однушку – наследство покойного супруга. Эту квартиру они считали домом Кирилла, в который он однажды приведет жену. Или попросит разделить, разменять. Но Кирилл выбрал другой путь. Он переехал к жене и теще. Тоже не посмел тронуть семейную жилплощадь. Алик же снимал квартиру. Карина периодически заводила разговор о квартире, но он пресекал его на корню.

Ксения стала хранительницей ненужных вещей, семейной библиотеки и перевалочным пунктом. У нее не поднималась рука сделать ремонт в бывшей детской Кирилла и выбросить его тетрадки, игрушки, футбольный мяч и велосипед. Как не поднималась рука выбросить вещи Алика, его недописанный роман, почеркушки на салфетках студенческих времен, его рубашки, брюки и носки. Его гантели – недолгое увлечение, гитару и метрономы. Как не могла отдать в добрые руки детский столик и стульчик Кирюши, его эмалированную чашку с вишенкой и коллекцию марок, которая не представляла никакой ценности. Как ни за что бы не посмела продать старый бабушкин буфет, который скрипел, трещал и требовал реставрации. И пропахший лавандой комод, который Дина Самуиловна подарила ей на свадьбу, Ксения ни за что бы не сдвинула с места, которое выбрала свекровь.

Кирилл, как и Алик, иногда сбегал от семейной жизни к маме, сюда, в эту квартиру, где хранились его бритва, зубная щетка и комплект свежего белья.

Почему Ксения больше не вышла замуж? Не звали? Может, и позвали бы, но она не услышала, не хотела услышать. Ей было всего двадцать пять, когда она развелась с Аликом, и уж очень тяжело дался развод, о чем Алик так и не узнал. Даже не догадывался. Для Ксении он так и остался ее мужем. Как Дина Самуиловна осталась ее свекровью, эта квартира – единственным домом, а Кирилл – единственным сыном.

На развод Ксения с Аликом пришли как старые добрые друзья. Там же, на ступеньках, по-дружески напились и еще неделю провели вместе – отмечали развод в постели. Та неделя оказалась одной из лучших в жизни Ксении – они все время хохотали, гуляли по парку с Кирюшей, Алик готовил мясо, бегал в магазин и был идеальным мужем. Ксения тогда думала, что они так могут жить и дальше. В ту неделю они стали по-настоящему близки – Алик был заботливый, нежный, трепетный. Они больше напоминали молодоженов в медовый месяц, чем разведенную пару. Смотрели мультики с Кирюшей, съездили в Третьяковку, позвали к гости Дину Самуиловну, чтобы сообщить ей новость о разводе, и хохотали как ненормальные. Они все время обнимались и целовались, держались за руки, как подростки. Наконец Дина Самуиловна поинтересовалась у Ксении, когда та расставляла чашки и резала торт:

– И что у вас случилось?

– Мы развелись. Пять дней назад, – призналась теперь уже бывшая невестка и расплакалась.

– Тогда все понятно. А то я даже нервничать начала, – хмыкнула Дина. – Ты чего-то ждешь?

– Нет. Не знаю. Мы еще даже Кирюше не сказали.

– И не надо. Для него ничего не изменится, уж поверь.

– А для меня?

– Ну если бы ты была моей дочерью, я бы запретила тебе выходить замуж за Алика. Сегодня он такой. А завтра?

А завтра у Алика уже появилась Вера, что для Ксении стало ударом. Она не ожидала, что это произойдет так быстро. Да и с чего бы? Ведь им было так хорошо в ту неделю.

Нет, Ксения не превратилась в сумасшедшую мамашу, которая жила ради сына. Романы могли бы случиться. Но, как только Ксения понимала, что ей придется знакомить Кирюшу с «новым другом мамы», она не могла переступить черту. Когда сын учился в первом классе, Ксения очень хотела замуж. Просто невыносимо хотела. До одури. Алик тогда звонил чуть ли не каждый день и рассказывал про свою новую жену. Он очень хотел познакомить Веру с Ксенией.

– Я не твоя мама, – отвечала Ксения, – почему я должна с ней знакомиться?

– Вера беременна. Я хочу, чтобы Кирюша знал, что у него появится сестра.

– А я хочу, чтобы ты мне не звонил.

– Ты чего, обиделась, что ли? – удивился Алик. – Ты же нормальная! Ты же умная!

– А ты познакомишься с моим мужем?

– Каким мужем?

– Потенциальным.

– Ты не можешь выйти замуж. У тебя же Кирилл.

– У тебя тоже Кирилл.

– Ты шутишь? Ты не имеешь права. Поняла?

Ксения не обиделась. Она запретила себе обижаться, волноваться, переживать по поводу Алика.

И вот тогда она захотела замуж. За кого угодно. И ответила на ухаживания давнего коллеги. Коллега, правда, имел в анамнезе жену и ребенка.

– Ты на мне женишься? – спросила напрямую Ксения еще до того, как отношения перешли в заключительную стадию.

– Нет, я не могу бросить жену и ребенка, – ответил коллега.

– Ты их любишь?

– Ну конечно!

– Почему тогда изменяешь?

– Все изменяют.

Ксения позвонила Алику.

– Скажи, ты меня любишь? – спросила она.

– Ну конечно, Ксю. – Алик был нетрезв.

– А Кирюшу?

– Конечно!

– А почему ты нас бросил?

– Ксю, ты чего вдруг?

Ксения нажала отбой. Алик звонил утром, но Ксения не ответила.

Она пришла на праздник по случаю Восьмого марта в школе Кирилла. И сидела рядом с папой мальчика Илюши. Этот папа давно считался любимчиком мамского сообщества – приводит Илюшу в школу, забирает, всегда внимательный, терпеливый. Просто не отец, а подарок судьбы. И мама Илюши – такая красавица. Блондинка. Худая, ухоженная. Даже непонятно, чем папа занимается: все время проводит с ребенком – и на экскурсиях, и на всех мероприятиях, на всех собраниях. И просто удивительно – мама высокая блондинка, папа – тоже под два метра ростом, блондин. Даже бабушка – милая поджарая женщина, укладочка, маникюр. Все голубоглазые, жилистые, тонкокостные. А Илюша – толстый, темноволосый, темноглазый увалень. Картавит, заикается, на физре его дразнят. И в кого только? Может, в дедушку пошел?

Мероприятие закончилось, Илюша стоял в одиночестве, озираясь по сторонам.

– Илюш, а где твой папа? – спросила Ксения.

– Не знаю, далеко, – ответил мальчик.

– Как же далеко? Он же был на представлении.

– Это не папа, это друг мамы. А папа уехал. Далеко. Мама говорит, что он не вернется, а я знаю, что вернется.

Тогда Ксения решила не выходить замуж. Она не хотела, чтобы Кирюша ждал в школьном коридоре «друга мамы». Она не хотела, чтобы ее сын думал, что папа уехал, и верил, что он вернется, несмотря на то, что говорит мама.

Кирюша, уже Кирилл, вырос очень быстро. Ксения смотрела на сына и думала, что он очень рано стал взрослым, самостоятельным. Он всегда был беспроблемным ребенком – покладистым, мягким. Даже подростковый возраст они прошли как-то незаметно. Кирилла не тянуло в экстрим, он не хотел сделать тату по всему телу, не играл в рок-группе и вообще ничем особенным не занимался. Учился средне. Но, опять же, не до такой степени, чтобы Ксению отчитывали на родительских собраниях. Да и друзей у сына, можно сказать, и не набралось за все годы учебы. Разве что одноклассник Вадик, сосед по дому. Они с первого класса вместе. Только однажды, Кирилл уже в восьмом или девятом классе учился, решался вопрос о выборе профиля – гуманитарный или технический, Ксения спросила:

– Как там твой Вадик? Куда он решил?

– Он не мой, – буркнул Кирилл.

– Ну вы вроде бы друзья.

– Это ты решила, что мы друзья! Я вообще с ним не общался! – Кирилл вдруг закричал, и Ксения даже опешила.

– Хорошо. Я просто так спросила.

– Он еще в шестом классе перешел в спортшколу, – уже спокойно сказал Кирилл.

– Да, он ведь вроде в хоккей играл.

– В баскетбол. Он играл в баскетбол.

Ксения не знала, была ли у Кирилла первая или вторая любовь. Она не спрашивала, сын не рассказывал. Ксения думала, что нет. Во всяком случае, в школе. Кирилл не приглашал девушек в кино, не просил лишних карманных денег, не замирал с телефоном, если она заходила к нему в комнату. Если у него и случилась несчастная любовь, то Ксения этого тоже не заметила. Вроде бы в институте у Кирилла появилась какая-то Даша.

– Это твоя девушка? – спросила Ксения у сына.

– Нет, у нее можно взять лекции, – ответил Кирилл.

Поступив в университет на социологический факультет, Кирилл нисколько не поменял образ жизни. Он не участвовал в студенческих пирушках, не приходил домой пьяный, не водил друзей. Учился, опять же, средне, но не на грани вылета. Ксения одно время даже переживала – ее сын слишком уж… никакой. Середнячок. Не хулиган, не зануда-зубрила. Даже не что-то среднее, а… Как бы это сказать? Тень. Ничего выдающегося – ни в хорошем, ни в плохом смысле. Бледная тень ее и Алика. Они с Аликом такими не были. Гуляли напропалую, крутили роман, выясняли отношения, дома вообще не появлялись – оставались у друзей в общаге. Ксения была звездой курса – отличница, умница. Алик – главный донжуан, рубаха-парень, заводила. Их пару знали все на факультете. У них была компания, которая готова была сорваться в любой момент куда угодно. Они могли уехать в Крым, в Ленинград – да все равно куда. Денег всегда не хватало. Алик пытался репетиторствовать. Ксения по ночам печатала чужие курсовые и дипломы. Заработанные копейки спускали на гулянки, не думая о завтрашнем дне. Им было весело. Они все время хохотали… А Кирилл уезжал в институт и возвращался домой. Запирался в комнате. Выходил только на кухню и в туалет.

– Слушай, я за него волнуюсь. – Ксения позвонила Алику. Она сама звонила бывшему мужу редко и только по делу. – У него никого нет. То есть я не знаю. Он все время дома. Как-то это странно.

– Да нормальный он! – рассмеялся Алик. – Сейчас нет, завтра будет.

– Это у тебя так. Кирилл не такой.

– Ну тогда женится на первой, с кем… Как бы это сказать, чтобы твой слух не обидеть… – Алик уже хохотал.

– Я серьезно. Ты можешь без своих скабрезных шуточек?

– Разберется.

Ксения хотела сказать, что Кириллу даже разбираться не с чем, но не стала.

Она давно решила для себя, что не будет, не имеет права вмешиваться в личную жизнь сына. Не маленький. Действительно – разберется. Он больше понимает в жизни, чем многие в его возрасте, учитывая развод родителей, новую семью отца. Может, он просто не верит в любовь, не хочет верить – его собственные родители не сумели сохранить брак. Ксения отдавала себе отчет, что они не близки с сыном. Она не стала ему другом. Кирилл даже в детстве с ней не откровенничал, не делился тревогами и переживаниями. У него никогда не было любимой девочки в детском садике, которой бы он на Восьмое марта клал в шкафчик цветочек. В школе он никого не дергал за косички и не говорил, что влюблен в Машу, в которую были влюблены все мальчики в классе. У Кирилла не сложилось такой связи с Ксенией, как у Алика с Диной Самуиловной. Он всегда существовал отдельно, сам по себе. Ни мамин, ни папин. Свой собственный.

Ксения не знала, как вести себя иначе. Она сама в семнадцать лет уехала от родителей, вырвалась из Благовещенска, переехав к бабушке в ту самую квартирку на окраине Москвы (бабуля была не родной и даже не двоюродной, а вообще – седьмая вода на киселе). Бабулю Ксения полюбила, хотя до того никогда не видела, мерила ей давление, бегала за молоком, рассказывала об Алике и об успехах в институте. Родителям Ксения звонила по праздникам. Никакой помощи она от них не ждала. Никаких бесед с матерью не вела. Даже на свадьбу ее родители приехать не смогли. Мать сказала, что дорого, отец болеет, остановиться негде, да и свадьба – некстати, не вовремя. Ксения помнила, что даже не обиделась. Приняла к сведению, только и всего. Бабуля ведь была рядом. Она вытащила из книжки «гробовые» деньги и отдала Ксении на платье. Потом переписала на Ксению квартирку и спокойно умерла во сне.

Ксения до одури любила сына, но боялась задушить, задавить его своей любовью. Особенно после развода. Она не хотела, чтобы Кирилл почувствовал перемены. Не хотела компенсировать уход отца всплеском материнской любви. Для мальчика, как она считала, очень важно в определенный момент разорвать пуповину, связывающую с матерью. Ксения боялась упустить этот момент. Но, как оказалось, упустила и все остальное. Сейчас она бы все сделала по-другому. Залюбила бы за двоих, за пятерых, прицепила бы к юбке и не отпускала. Во всяком случае, не в ту жизнь, которую он для себя выбрал. Кирилл ушел в другую семью и звонил матери по праздникам, хотя жил не в другом городе, а в другом районе.

Дина Самуиловна опять оказалась права – после развода родителей для Кирилла ничего не изменилось. Он видел отца эпизодически, обрывками, яркими вспышками. Хотя Алик стал уделять сыну больше внимания – забирал его в выходные дни: погулять, сходить в кино, в музей, в кафе. Ксения никогда не запрещала. Было ли ей больно? Было. Кирилл ей никогда ничего не рассказывал, зато рассказывал Алик. Звонил и отчитывался. Так Ксения узнавала, что Кирилл хорошо играет со своей сестрой и с удовольствием ест куриный суп, который варит Вера. Ксения не хотела, чтобы ее сын ел суп новой жены своего отца. Но и запретить не считала себя вправе. У Кирилла она никогда ничего не спрашивала. Боялась, что сорвется, наговорит лишнего, устроит скандал, и будет только хуже. Она не хотела услышать, что Кириллу нравится общаться с отцом, что его жена – нормальная, хорошо к нему относится, а сестра – прикольная.

Когда Алик развелся с Верой, Ксения ему сказала:

– Пожалуйста, не знакомь Кирилла со своими любовницами.

– И не собирался, – радостно воскликнул Алик.

– Ты хоть подумал о том, что твой сын может переживать… из-за всего этого?

– Да ладно, он уже взрослый.

– Он не взрослый. Он ребенок. Сначала его папа уходит к другой тете, потом эта тетя кормит его супом, потом он играет с ребенком, который считается его сестрой, а потом его всего этого лишают. Ты хоть соображаешь, что делаешь?

– У тебя всегда все сложно. Все так живут. Кириллу наплевать. Он занят собой. Как и все дети. Дети – эгоисты.

– Да, все так живут. А теперь и мы так живем, – сказала Ксения и заплакала.

Кирилл присутствовал на всех важных для отца событиях, от которых Ксения отказывалась под благовидными предлогами – свадьба с Кариной, дни рождения дочек, новых сестер. Ксения не знала, почему Кирилл принимает приглашения – не хочет обидеть отца? Не умеет говорить «нет»? Ему важно там находиться? Она покупала сыну костюм на очередное торжество. У Кирилла были слишком длинные руки и ноги, узкие плечи и бедра. В костюмах Кирилл выглядел совсем цыпленком, испуганным и несчастным. Он уже вошел в подростковый возраст и пытался диктовать свои требования к прическе. Пока сын был маленьким, Ксения отращивала ему кудри-локоны. Теперь он стригся все короче, но просил оставить волосы над ушами. Так Ксения догадалась, что сын страдает из-за формы ушей. К тому времени, когда Алик женился на Карине, Кирилл стал стричься почти под ноль, раздался в плечах, наплевал на форму ушей и стал ходить всюду в клетчатых рубашках разных цветов, надевая их поверх футболок. Все считали его сдержанным воспитанным мальчиком, не по годам взрослым. Кирилл и вправду научился молчать, кивать и вежливо бурчать себе под нос. Казалось, он спокойно, даже равнодушно воспринимал перемены в жизни отца. Алик радостно говорил, что сын в него – все понимает.

У Ксении сводило скулы от ярости. Если бы она могла запретить – запретила бы. Если бы могла запереть Кирилла дома – заперла бы. Если бы она могла вычеркнуть Алика из жизни и не разрешать ему видеться с сыном – она бы это сделала. Но ведь Ксения считалась такой умной, такой мудрой. Она не имела права ставить сына перед выбором – или она, или отец. Возможно, он выбрал бы отца. Ревновала ли она сына? Не то слово. Так, как никогда не ревновала Алика. Она не хотела, чтобы Кирилл знал о том, что его отец женится, заводит детей, разводится, снова женится и снова заводит детей. И очень завидовала Дине Самуиловне, которая на торжествах сына не появлялась.

– Почему она не хочет прийти? Поговори с ней! – звонил Алик Ксении.

– Даже не собираюсь. Это ее право. Если честно, я ее прекрасно понимаю, – жестко отвечала Ксения.

– Но я ее сын!

– Вот сам с ней и разговаривай.

– Она меня не послушает. А ты на нее имеешь влияние.

– Если твоя мама не хочет идти на твою очередную свадьбу, значит, это твоя проблема.

Ксения все-таки как-то спросила бывшую свекровь, почему та не желает видеть новых невесток и игнорирует семейные, так сказать, мероприятия.

– Зачем? Ну скажи мне, какой смысл? – ответила Дина Самуиловна. – Вот взять эту Веру. Теперь она мне никто, посторонний человек. И зачем бы я тратила на нее свое внимание? Мне тебя вполне хватает. И Кирилла. Мой сын очень похож на своего отца. Если бы я реагировала на каждую бабу своего мужа, то умерла бы раньше него. Знаешь, в чем мое преимущество? Я уже старая, больная, и я свекровь. А свекрови обязаны быть сволочами. Так что я такая анекдотическая свекровь. Надеюсь, ты станешь такой же.

– Кирилл другой. Он не похож на Алика.

– Да, Кирилл другой. Он ведомый. Женится на первой, кто его потащит в загс. У Алика хотя бы хватало смелости на развод. А Кирилл не разведется никогда. Вот увидишь.

– Лишь бы был счастлив.

– Ой, не смеши меня. Кто когда был счастлив в браке? Ты, что ли? И сколько ваше с Аликом счастье продлилось? Недели две? Или он был счастлив с этой Верой? Умоляю тебя. Или с Кариной он счастлив? Нет. Брак, моя дорогая, никакого отношения к счастью не имеет.

– А что имеет?

– Роман на стороне, – хохотнула Дина Самуиловна. – Пусть короткое, но счастье.

– А вы изменяли своему мужу? – чуть не упала со стула Ксения.

– Да. У меня был роман. Но я его любила больше, чем он меня. Так что ничего не вышло. Работа, квартира, репутация, ребенок…

– А он?

– У него тоже были жена, квартира, работа, репутация и ребенок. Сейчас с этим проще, тогда, казалось, невозможно. Я бы хотела рискнуть, готова была, а он оказался не способен. Испугался. Так что за минуты счастья я заплатила часами, нет, даже годами разочарования.

– Вы продолжали общаться?

– Да, редко. Поздравляли друг друга с праздниками. И я не понимала, как могла потерять из-за него голову. Обычный человек. Слабый, даже безвольный. Но хуже всего – он оказался трусом. Он просил меня поговорить со своей женой и убедить ее, что у нас ничего не было. Представляешь?

– И вы поговорили?

– Нет. Не смогла. Хотя он меня умолял. Я не смогла через себя переступить. Он потом плохо жил – жена его так и не простила. Пилила, доводила. Он терпел. Знаешь, Алик хотя бы не боится. Это важно для мужчины.

– То есть то, что он развелся со мной, вы считаете храбростью?

– В каком-то смысле – да. Он не трус. Но дурак. Был бы поумнее…

– Остался бы со мной?

– Не знаю. А вот ты не дура. Ты умная. И ты со мной.

– Я не умная. Я не хочу, чтобы Кирилл общался с новыми женами Алика. И не хочу, чтобы он общался с его новыми детьми. Ничего знать не желаю про этих Вер, Валь, Карин и прочих.

– Это понятно. Но ты добрая и любишь Алика. Любишь Кирилла, поэтому терпишь. А я не любила мужа, и Алика, если честно, тоже не любила, как положено любить матери. Нужно было родить ребенка, я родила. Вот и все. Я была отличной матерью, но у меня не рвало сердце, как рвет у тебя. В этом вся разница. Поэтому ты терпишь все, что устраивает тебе Алик, и идешь на компромиссы. А я не шла. Потому что не любила.

– Подождите, вы хотите сказать, что у вашего мужа были…

– Да, у него были не только любовницы, но и дети от этих любовниц. Я знаю о двоих. Мальчик и девочка.

– Как вы узнали?

– Я получила письмо от его пассии. Тогда же не было ваших социальных сетей. Обычное письмо, между прочим, с непозволительными грамматическими ошибками и вложенной в конверт фотографией мальчика. Он был копией моего мужа. Просто удивительное сходство.

– Чего хотела та женщина?

– Ничего. Просто ставила меня в известность.

– А вы?

– Выбросила письмо в мусорное ведро. Знаешь почему? Меня вывели из себя эти ошибки, сам почерк. Глупость, конечно, абсурд, но меня это поразило больше, чем новость о том, что у мужа внебрачный сын.

– А девочка?

– Про нее мне муж сам рассказал. Он хотел уйти. Я отпустила. Только он не ушел.

– Почему?

– Испугался, наверное. Не хотел лишаться привычного быта. Со мной ему было удобнее. А там все строить заново. Мужчины слабые. Если им предложить лучшие условия, хотя бы квартирные, они уйдут, не раздумывая. А менять удобства на конуру никто не хочет. Любовь проходит, а, извини меня, гадить хочется в хороший, чистый унитаз.

– Алику все равно, какой у него унитаз. Он его даже не заметит. А он знает, что у него есть… родственники? Получается, брат и сестра?

– Понятия не имею. Я не говорила. Может, его отец сказал, или Алик сам догадался.

– И вы не знаете, что с ними сейчас?

– Ну оба уже взрослые люди. А зачем мне знать?

– Мне сказать об этом Алику?

– Твое дело. Хочешь, говори, хочешь, нет. Меня это не касается.

– А они сами не проявлялись? На похоронах вашего мужа или после?

– Нет. Я, кажется, видела одну женщину на похоронах. Но она держалась, как бы это сказать… деликатно. Родственники ведь появляются тогда, когда им есть что взять. С меня взять было нечего. Это один вариант. А второй – мой муж выбирал женщин, не способных на громкий скандал и по-своему слабых. Я всегда была сильной. И не боялась. Да, наверное, муж это чувствовал. Я бы не пропала без него.

– А вам? Вам никогда не хотелось их увидеть? Не было по-женски любопытно?

– Нет, никогда. Мне хватало развлечений. От этого я, по счастью, могла себя избавить. И до сих пор вправе выбирать, кого я хочу видеть, а кого нет. Хотя, если бы Алик хотя бы раз устроил скандал, поговорил со мной, убедил, что его новая жена достойна уважения или хотя бы соблюдения приличий, я бы согласилась. Но Алик тоже отступает. Ему так проще.

Ксения задумалась. Может, такой эгоизм – это способ выжить? Сохранить рассудок? Не сходить каждый день с ума? Да, Дина Самуиловна была права – она любила Алика. Всегда. И не переставала любить. Не простила. И ревновала к Вере, к Карине и другим женщинам. С годами чувства не притупились. Менялись только объекты. Сначала Ксения ненавидела Веру, потом Карину. Алик был ее муж, ее мужчина и больше ничей. И она не понимала, как он мог с ней так поступить. Если бы Алик захотел вернуться, она бы его приняла. Хотя бы ради минутного счастья.

Ксения не позволяла себе закричать, наорать, высказать все, что думает. Сначала такая индифферентность давалась тяжело. Потом вошла в привычку. Ксения приучила себя не реагировать. Кирилл знал, что у мамы бывают мигрени – реакция на погоду. Ксения лежала с дикой головной болью в обнимку с ведром – ее рвало. Так было после звонка Алика с сообщением о втором браке. После его звонка о рождении дочери. После его развода и сообщения о новой женитьбе. Ксения не позволяла себе слез, криков, но организм реагировал – мигренью и рвотой. Тогда, во второй раз, когда появилась Карина, Кирилл вызывал Ксении «Скорую».

– Съела что-то, – ответила первая «Скорая» и уехала.

Ксению выкручивало так, что она уже ничего не видела, не слышала. Кирилл вызвал вторую «Скорую». И именно второй врач поставил диагноз – мигрень. Он вкатил ей коктейль из лекарств и ждал, когда они подействуют. Ксения кричала от боли. Этот врач задернул шторы и вкатил еще один укол. На тумбочке оставил телефон невропатолога.

– Вам нужно. Сами не справитесь, – сказал он.

– Справлюсь, – процедила Ксения.

Она справлялась. Научилась. Чувствовала приближение мигрени, задергивала шторы, ложилась в постель, укрывалась двумя пледами и глотала таблетки. Так случалось каждый раз после изменений в жизни Алика. Ксения называла это посттравматическим синдромом.

Развод с Верой Алик переживал с Ксенией. Это получилось само собой. Как всегда у Алика – легко. Он пришел, позвонив уже от подъезда, и остался. Ксения не смогла его выгнать. Кровать была одна. Маячила ли уже тогда на горизонте Карина, Ксения не знала.

Они прожили вместе полгода. Для Ксении – счастливых полгода. Ей было хорошо и спокойно. Кирюша был рад, что папа дома. Алик все время ее смешил, смотрел с Кириллом футбол, повтор голов. Они вместе ходили за продуктами, вместе готовили. Алик опять превратился в идеального мужа. Приезжала Дина Самуиловна, и они обедали все вместе, за одним столом – Ксения раскладывала парадную скатерть и салфетки. Ни разу за эти полгода у нее не было приступа. Даже голова не болела. Понимала ли она, что Алик уйдет? Да, понимала. Уговаривала себя – пусть хоть еще один день, но ее. Она будет наслаждаться этим днем. Сейчас хорошо – и ладно, с Аликом все равно бесполезно загадывать. Тогда Ксения часто вспоминала, как ходила беременная Кириллом. Все время с угрозой. Последние два месяца лежала на сохранении, и пожилая нянечка ей говорила: «Каждый день в плюс». Еще один день. И еще один. Алик тогда паниковал.

– Что ты будешь делать в больнице? – спрашивал он, будто шла речь о тюремном заключении.

– Читать, – отвечала Ксения.

– Ты сможешь ходить?

– Только до туалета.

Ксения прекрасно помнила, как всем ее соседкам по палате родственники носили еду, а ей Алик передавал книги. Над ней уже шутили даже нянечки.

– Ешь уже давай, а то от твоих только духовной пищи дождешься! – говорили они, выдавая дополнительную порцию картофельной запеканки или манной каши.

Ксения тогда перечитала все имевшиеся в домашней библиотеке собрания сочинений классиков.

Кирилл все равно родился недоношенным, но свои «дни» он взял. Вряд ли Алик помнил, как Ксении тяжело дался сын. И Вера, и Карина проскакали свои беременности без осложнений. Правда, Вера становилась активной, устраивая ремонт и прокладывая звукоизоляцию в детской комнате, а Карина впадала в апатию – молчала, улыбалась, могла положить сыр и колбасу вместо холодильника в хлебницу. Алик, как бы это сказать, не выстрадал своих детей. Когда в больнице лежала Ксения, к ней приходила Дина Самуиловна. Алик забегал, отдавал внизу, на посту, книги и бежал дальше. Дина Самуиловна сидела все положенные часы посещений. Девочки по палате думали, что она мама. Когда узнали, что свекровь, то дружно начали завидовать – какая хорошая женщина, какая внимательная, не то, что «наши». Но у тех девочек сидели мужья, приносили цветы, писали записки, звонили, знали диагнозы, спрашивали про анализы. Алик не вникал. Нет, Ксения не желала тяжелых беременностей ни Вере, ни Карине. Но как же ей хотелось, чтобы до Алика дошло, каково это – бояться каждый день. Считать каждый день.

Так было и потом, когда Алик вернулся к ней после развода с Верой. Ксения говорила себе «еще один день», «еще один». Она хотела насладиться спокойствием, банальным женским счастьем. Большего ей и не требовалось. Алику, как оказалось, всего этого оказалось мало. Но почему? Разве так бывает? Ведь им было так хорошо вместе. Разве может быть лучше?

Ксения, изучившая своего мужа вдоль и поперек, не заметила, как он стал отдаляться. Она не почувствовала. Карина, как выяснилось позже, появилась тогда, когда Алик еще жил с ней. Алик уходил от Ксении к Карине и возвращался. А потом ушел совсем. В новую жизнь, а ее оставил в обнимку с ведром.

У Ксении случился приступ. Она не слышала звонка от свекрови. Отключила мобильный телефон.

– Ну, и что ты себе позволяешь? – спросила Дина Самуиловна. – Мне пришлось ехать через всю Москву! Ты же знаешь, я не люблю, когда ты не отвечаешь на мои звонки. У меня богатое воображение! Я уже представила себе пожар, наводнение и прочие стихийные бедствия. И что я увидела? Тебя в таком состоянии! А если бы я не приехала?

– Все хорошо. Не стоило беспокоиться. Я вызову вам такси. – Ксения из последних сил боролась с новым приступом рвоты.

– Деточка, ну а чего ты ждала? – Бывшая свекровь присела на кровать и взяла ее за руку.

– Не знаю. Ждала чего-то. Я знаю все, что вы скажете.

– Ну хорошо, раз ты все знаешь, давай я тебя хотя бы повеселю. У меня была удивительная свекровь. Я тебе про нее не рассказывала? Думаю, нет. Просто потрясающая женщина. У нее всегда все было плохо. Просто беспросветно. И никакая сила в мире не могла ее переубедить. Если сегодня хорошо, то это случайность. Завтра точно будет плохо. А послезавтра – еще хуже. Вот у нее точно была депрессия. Причем многолетняя. Если у нее случался насморк, она ждала смерти. Если ее дети шли гулять, воображение немедленно рисовало несчастный случай. Когда ее ожидания худшего оправдывались, она была просто счастлива и объявляла: «Я так и знала, даже не удивлена». Себе она прогнозировала раннюю смерть, хотя дожила до девяносто двух лет. Она всегда радовалась плохому. Особенно трагедиям. Если я смеялась, свекровь говорила, что если кто-то смеется, то точно – к слезам. Если сегодня светило солнце, то это наверняка к завтрашнему падению давления и погодным катаклизмам. Я ни разу не видела ее улыбающейся. Она никогда не смеялась. И ты знаешь, такая готовность к неприятностям давала ей силы жить. Ее ничто не могло выбить из колеи – она была готова ко всему. Так вот у нее была присказка: «Хаим, выйди из машины». Она часто ее повторяла. Если дети о чем-то мечтали, пусть даже о велосипеде, если строили планы, на что-то надеялись, она всегда твердила: «Хаим, выйди из машины». Это из старого анекдота, когда еврей мечтает, как он купит машину, как он поедет на рынок, как свозит жену к морю… И жена ему говорит: «Хаим, выйди из машины». Знаешь, с годами я стала все чаще вспоминать эту присказку. И тебе советую: как только начнешь что-то себе представлять, скажи: «Хаим, выйди из машины», – и станет легче.

Наверное, после разговора со свекровью Ксения окончательно запретила себе всерьез на что-либо реагировать. Ради собственного здоровья – физического и психического. Ксения отдавала себе в этом отчет. Если она начинала плакать, то все заканчивалось настоящей истерикой – она не могла остановиться. Малейшее переживание – и у нее случался астматический приступ. Она задыхалась. К психиатру она сходила, тот прописал антидепрессанты. Но от таблеток Ксения отказалась – не могла работать. Перед глазами плыла белая пелена – так бывает, если смотреть в иллюминатор в самолете, который залетает в облако. Ей нравилось смотреть на облака, сидеть в этом самолете. Но она не могла себе этого позволить. Нужно было возвращаться на твердую землю – ради Кирилла, ради Дины Самуиловны, ради самой себя, в конце концов.

Особенно тяжело было по утрам, в предрассветные часы. Ксения просыпалась часов в пять-шесть и проговаривала все, что хотела высказать Алику. Именно в эти часы у нее зрели планы переезда в другой город, она мечтала о переменах, о том, как бы отомстить бывшему мужу. Она выпивала таблетку снотворного, проваливалась в сон, больше похожий на кому, и просыпалась уже в одиннадцатом часу – дурная, голодная и злая. Утренние мысли и планы она не могла вспомнить, оставалось только гадкое ощущение. Ксения жарила яичницу и заставляла себя ее съесть, чтобы не курить натощак. Ее тут же выворачивало. Вот тогда-то она и стала себе повторять: «Хаим, выйди из машины». И это подействовало лучше таблеток.

Алик продолжал ей звонить. Иногда, вернувшись с работы, она замечала, что он приезжал – выпил кофе, оставил грязную чашку. Ксения оставалась спокойной. Кирилл, как всегда, отмалчивался. Может, ей стало бы легче, если бы она поговорила с сыном. И было бы легче, если бы она хоть с кем-нибудь могла поговорить об Алике. Она даже сделала попытку, приехала к Дине Самуиловне.

– Ваша присказка действует.

– Это глупость, – спокойно ответила свекровь.

– Знаете, что я часто вспоминаю? Когда мы были студентами, зачитывались Левитанским. И мы с Аликом считали, что его стихотворение «Каждый выбирает для себя» про нас. Помните? «Каждый выбирает для себя – женщину, религию, дорогу». И вторая строфа: «Каждый выбирает по себе – слово для любви и для молитвы». Теперь я переставляю слова. Алик выбрал женщину, религию, дорогу не для себя, а по себе.

– Тебе просто обидно. Это я понимаю. Обида – очень сильное чувство. Умение прощать – глупость. Иногда невозможно простить. Я своего мужа так и не простила. И что? Мне от этого плохо? Нет. В эту муру – если простить, то станет легче – я не верю. Да и ты тоже, как мне кажется.

– Да. Мне обидно. До слез. Как в детстве, когда у меня Славик в детском саду отобрал любимую лопатку, когда Лизка списала диктант, а мне поставили двойку, а ей – пять. Обидно, да. Ужасно, что я все это помню. Как мне все забыть? Я же прокручиваю в голове каждый день нашей жизни с Аликом. Все думаю, что было не так? Откуда взялась эта Карина?

– Тебе было бы легче, если бы вы не развелись, а он бы тебе изменял?

– Нет. Просто так нельзя. Понимаете? Нельзя. Он мог бы мне спокойно сказать, что все. Есть Карина. Зачем было все это? Зачем он тогда возвращался после развода с Верой?

– Он о тебе не думал.

– Да, я знаю.

– Тогда зачем ты о нем думаешь? Успокойся и найди себе занятие, чтобы отвлечься. Вот моя соседка начала рисовать – картины по цифрам. Продаются готовые наборы уже с красками. Ты закрашиваешь – и получается картина. Попробуй. Котики, цветы, мадонна с младенцем.

– Бред какой-то.

– Ну тогда вяжи носки. Или выкладывай мозаику. Или уйди в работу с головой.

– А вы что делали?

– Пекла песочное печенье. Килограммами.

– Я не хочу вязать носки и печь печенье.

– Знаю.

– Мне больно. Просто больно. Если я ему скажу об этом, он не поймет. Зачем тогда было возвращаться, жить? Зачем все это? В тот день, когда он к Карине ушел, я ужин приготовила. Зачем я готовила этот дурацкий ужин? Я его ждала. Почему нельзя было написать два слова? Хотя бы просто позвонил и сказал: «Прости». Он ушел и не отвечал на звонки. Мы же вроде бы с ним друзья, как он говорил. Тогда почему не поговорить? Не объяснить?

– Он может быть жестоким, как все мужчины. И да, мой сын – редкий эгоист. Ты права – он не поймет твоих претензий.

– Как мне теперь с ним общаться? Опять понимать, принимать, жалеть? Дружить с его новой женой? Что мне делать?

– Я не знаю, детка. Не знаю.

* * *

Получалось, что Алик бросил ее дважды. Она его ненавидела. Кирилл любил отца. Алик любил Кирилла. Они виделись. Ксения не зависела материально от бывшего мужа, сын уже не был младенцем. Алик был прошлым, которое всегда о себе напоминает, всегда дает о себе знать. Ксения училась с этим жить, но так и не выучила урок. Боль не уходила. Особенно остро она проявлялась в те самые предрассветные часы, когда она смотрела в потолок, вспоминала себя с Аликом. Прокручивала в голове их разговоры, фильмы, которые они вместе смотрели. Но наваливалась обида, тяжелая, жестокая, раздирающая нутро. Они ведь так и не поговорили тогда. Алик пропал, как пропадает любовник.

«Я этого хотела, я об этом мечтала. Его нет. Он не звонит, не пишет, не приезжает. Все. Это конец, – говорила себе Ксения. – Опять я оказалась дурой».

Да, это было особенно тяжело. Ксения считала, что ее уже ничто не может задеть или обидеть. Когда они развелись и Алик ушел к Вере, Ксении не было настолько больно, как сейчас. Повторное предательство ее подкосило. Она не понимала почему. Почему именно сейчас так больно – ведь история уже знакома до деталей.

Карину она тогда еще не видела. То, что новую пассию Алика зовут Кариной, она узнала от Дины Самуиловны.

– И какая она? – спросила Ксения.

– Откуда мне знать? Я ее не видела, – ответила бывшая свекровь.

– Алик предлагал вам познакомиться?

– Предлагал, но я отказалась.

– Значит, у них все серьезно?

– Откуда мне знать? Я не вникала. – Дина Самуиловна ударила ложечкой о стенку чашки, размешивая сахар, что с ней случалось в моменты расстройства.

– Ну хоть вы мне скажите! – расплакалась Ксения. – Не у Кирилла же мне спрашивать!

– Детка, что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? – Дина Самуиловна отодвинула чашку. Чай расплескался на блюдце.

– Что у нее есть, чего нет у меня?

– Молодость. Она его младше на двадцать лет.

– И что? – закричала Ксения. – Это особое достоинство? С каких пор?

– С тех пор, когда мужчина начинает чувствовать, что стареет. И ему становится нужна женщина, которая будет смотреть на него снизу вверх.

– То есть Алику понадобилась молодая дурочка?

– Не только Алику. Всем мужчинам рано или поздно хочется иметь рядом с собой молодую дурочку. Правда, не все на них женятся. Мой сын в этом смысле исключение из правил.

– Кирилл ее уже видел?

– Да.

– Значит, Алик с ней уже давно?

– По меркам Алика – давно.

– Все то время, что он жил со мной?

– Не все. Последние два месяца.

– Не может быть. Я не верю. У нас все было хорошо! Он меня любил. Я это чувствовала. Он хотел остаться!

– Да, дорогая, так и было. Просто тебя он любит по-другому.

– Как это?

– Ну как меня, например. Ты для него такая же константа, как мама, как сын. Ты все равно останешься. Не представляешь никакого интереса.

Ксения ничего не понимала. Прокручивала в голове все слова, события, прогулки, гостей. Ничего. Никакой подсказки, никакого недопонимания. Алик был с ней. Он не мог быть с другой. Она его тогда чувствовала, как никогда. Она даже старалась ему угодить – бежала домой с работы, смешила рассказами. Им было хорошо. Она видела, чувствовала, что Алику хорошо. Они были семьей, настоящей. Тогда откуда взялась эта Карина?

Почему он тогда ей ничего не сказал? Не был уверен, что с Кариной все сложится?

И тут ее как дернуло. На двадцать лет моложе. На двадцать. Молодость всегда привлекательна. Даже по утрам. Молодость легка, обманчива, наивна. Молодость не болеет и всегда на все готова. Она глупа и эгоистична, зависима и свободна одновременно.

Ксения получила под дых. Она не помнила, как вышла из квартиры Дины Самуиловны, как доехала до дома. Не помнила, что было дальше. Когда очнулась, увидела над собой лицо мужчины, того самого врача, который поставил ей диагноз «мигрень».

– Я умерла? – спросила она.

– Нет. Но вы будете пить таблетки. Я выпишу рецепт.

– Мне больно. Очень болит голова. Нет, не голова, спина. И ноги тоже болят. Руки. У меня болит все тело. – Ксения дотронулась до головы. Нащупала слипшийся комок волос. На пальцах осталась кровь.

– Что это?

– Вы упали в обморок. Ударились. Спина болеть будет – вы упали на стул.

– Это как в кино? Когда герой падает и ударяется виском об угол стола и умирает?

– Смешно. Но у вас свое кино. Так что начинайте пить таблетки и дойдите хотя бы до невролога. Я напишу телефон.

– Это пройдет. Я знаю, из-за чего. Надо ведь найти причину? Я ее знаю. Если исключу, то все будет хорошо. Правда ведь?

– Вы давно не спите?

– Давно. Но ничего страшного. Я отсыпаюсь в выходные.

Врач уехал, даже не сказав «До свидания, поправляйтесь».

Ксения отвернулась к стенке и заплакала.

А потом начала просто жить. Работала, встречалась с подругами, один раз испекла песочное печенье. Получились подгорелые лепешки. Купила набор – роспись картины по цифрам, расписала лепесток мака и бросила, надоело.

Ксения каждый день ждала звонка Алика. Но на сей раз пауза оказалась длиннее предыдущих. Ей ничего не мешало позвонить самой, она брала телефон и заставляла себя не звонить. Показать ему, что обижена, прекрасно понимая, что Алик и не заметит, что она не выходит на связь. Ксении даже удалось уговорить себя – если Алик позвонит, она не ответит. Не возьмет трубку. И не перезвонит, как делала это всегда.

Алик позвонил в тот момент, когда она перестала ждать. Так случалось всегда. Стоило ей успокоиться, прийти в себя, как Алик сваливался ей на голову. Он приглашал ее на свадьбу.

– Ты совсем не в себе? – Ксения ожидала чего угодно, но не приглашения на свадьбу. Она от такой наглости и беспардонности даже забыла все, что собиралась ему сказать.

– Да ладно тебе, не злись. Приходи, поболтаем, – как ни в чем не бывало сказал Алик.

– Что мы сделаем на твоей свадьбе? Поболтаем? – Ксения чувствовала, что в голове начинают происходить взрывы. Затылок казался чугунным.

– Ну ладно тебе, Ксю. Не дуйся. Ну что я должен был тебе сказать?

– Хотя бы банальное «прости».

– Ну прости. Придешь?

– Нет.

– Ладно. Слушай, я заеду, заберу пару книг? Очень нужно.

– Ты даже не эгоист. Ты просто клинический эгоцентрик. Ты хоть помнишь, что я живая? Я дышу, хожу. У тебя чувство жалости к близким сохранилось?

Ксения бросила трубку. У нее тряслись руки. Она выпила сразу две таблетки, которые прописал невропатолог, и проспала два дня. Приходила в себя, что-то ела и снова засыпала.

Кирилл присутствовал на свадьбе отца.

– Ну и как все прошло? – спросила Ксения скорее из вежливости.

– Нормально, – ответил сын.

Тогда Ксения решила, что если у Алика нормально, то и у нее будет нормально. Нормальнее не придумаешь.

Но последовать совету Дины Самуиловны завести любовника оказалось для Ксении не так просто. Она не хотела никого «заводить». Мужчина ведь не собака и не кошка и даже не попугайчик. Ей хотелось, чтобы все было по-другому. Спокойный, красивый роман. Желательно длительный. Желательно счастливый. Чтобы любили ее, а не она рвала сердце. Кроме того, подходящих кандидатур в ее окружении не наблюдалось.

– Господи, неужели это такая проблема? – удивлялась Дина Самуиловна. – Даже в наше время мы как-то справлялись! А сейчас такие возможности!

– Вы хотите, чтобы я искала на сайте знакомств. Или вышла на улицу и крикнула: «Мне срочно нужен любовник»?

– Ну я не знаю… Может, стоит посмотреть по сторонам?

По сторонам удалось посмотреть уже на следующей неделе – Ксения уехала в командировку, где встретила Дениса – коллегу, который работал в дружественной фирме, и они часто сталкивались в таких командировках – организовывали семинары. Денис давно пытался привлечь ее внимание, шутил, угощал кофе, но Ксения как-то не распознавала знаки внимания. Тем более про Дениса ходили слухи: он чуть ли не герой-любовник, от него сходят с ума все женщины, еще не вышедшие из возраста, в котором позволительно сходить с ума. А герои-любовники Ксению не интересовали. Да, Денис был милым, не без чувства юмора, интересным собеседником. Во время завтраков с коллегами она невольно узнавала сплетни – Денис женился и развелся. Но жена сама ушла, так что путь свободен. Появилась пассия, но это явно ненадолго. Потом он получил повышение, опять же, по слухам, не без помощи влиятельной дамы из руководства. Вот в последнюю сплетню Ксения верила – амбиций Денис не скрывал, впрочем, как и тщеславия.

Был долгий день, и вечером они вместе пошли ужинать. Ксения выпила лишнего и, как и советовала бывшая свекровь, посмотрела на Дениса другими глазами. Взгляд уже стал не сильно трезвый, поэтому коллега показался ей даже привлекательным. Вокруг него все время вились девушки – молодые, на каблучках, юбки-футляры, декольте, пусть не глубокие, но с намеком. Однако Денис в тот день не отходил от Ксении. И ночь они провели в его номере. Утром, занимаясь подготовкой к конференции, Ксения вспоминала вечер и ночь. Да, Денис, безусловно милый. Пытался ее рассмешить. У них даже общие темы нашлись. Он не был дураком – напротив, умный парень. Ксении он признался, что тяжело пережил развод – жену любил и никак не ожидал, что та уйдет. Разошлись быстро – детей завести не успели, нажить совместного имущества тоже. Так что без проблем. Он говорил, что давно мечтал хотя бы поговорить с Ксенией. Ему не хватало понимания, когда говоришь на одном языке, когда не нужно объяснять, из какого фильма цитата. Он придумывал тысячу проектов, которые они могли бы совместно провести. Говорил искренне. Ксения ему верила. Не потому, что была пьяна, а потому, что чувствовала – Денис не врет. Она ему нравится. Он ею восхищается – как женщиной, как профессионалом.

В постели, правда, Денис оказался совсем не героем. Так себе герой. Ксения решила, что дальше, возможно, будет лучше. Хотя и удивления не могла скрыть – откуда тогда слухи про разбитые женские сердца? Денис, возможно, и способен был разбивать их десятками, но уж точно другим способом. Конечно, ей льстило его внимание, как и любой женщине. Она давно забыла, что такое флирт и как реагировать на слова мужчины, что она удивительная красавица.

Утром она Дениса не видела, ни за завтраком, ни потом – в конференц-зале. Закрутилась сама и выползла в вестибюль выпить кофе. В баре она увидела Дениса, который обнимал за талию молоденькую девушку из числа младших сотрудниц. Девушка хохотала и демонстрировала декольте. Ксения вернулась в конференц-зал, решив, что ей почудилось и ничего такого она не увидела. Конференция, слава богу, прошла успешно. Никаких срывов, хотя Ксения была не в себе – делала все на автомате. Но начальство отметило отличную организацию и пообещало премию.

На вечер был запланирован общий ужин в банкетном зале. Ксения увидела Дениса. Он сидел с той самой девушкой, совсем молоденькой, обнимал ее за талию. С ужина они ушли вместе. К Ксении Денис так и не подошел.

Ксения уехала в Москву поздно вечером.

– Вам нехорошо? – спросил водитель.

– Да, что-то тошнит. – Она открыла окно.

– Погода меняется. Давление, наверное. Завтра потепление обещают, – сказал водитель.

Ксения думала, что сильнее, чем Алик, ее никто не сможет обидеть. А этот пшик, пустышка, мужчина на ночь, так себе любовник задел ее за живое. Алик все-таки был родным человеком, которого рано или поздно прощают. Этот Денис обидел ее как женщину. Или просто наложилось одно на другое, и Ксения отреагировала приступом.

Утром она проснулась от звонка Дины Самуиловны.

– Ты ко мне не приехала! – объявила бывшая свекровь.

– Да, простите, ночью в Москву вернулась. – Ксения расплакалась.

– Ну и что случилось?

– Ничего. Кроме того, что мне за сорок, я только почувствовала себя умной взрослой женщиной. И нашелся тот, кто быстро объяснил мне, что я дура. Как была, так и осталась.

– Тогда остаются варежки или вышивание крестиком, – хохотнула бывшая свекровь.

– Дина Самуиловна, хоть вы меня не добивайте!

– Прости, детка, хотела пошутить. Неудачно. Отдыхай. Если будет совсем невмоготу, приезжай.

Ксения заставила себя выползти из кровати и поехала к бывшей свекрови, которая тут же, с порога, объявила новость – Карина беременна.

– Поздравляю, вы станете бабушкой, – на автомате ответила Ксения.

– Так, давай я тебе кофе сварю. И я уже бабушка, если ты забыла. Дважды.

– Я не хочу говорить о Карине и ее беременности. Я вообще ни о чем не хочу говорить.

– Хорошо, тогда иди поспи.

Диван в комнате Дины Самуиловны всегда оказывал на Ксению какое-то удивительное действие. Стоило ей только на него присесть, как она тут же проваливалась в глубокий сон. Так было, когда Кирюша был еще маленьким. Ксения, чтобы отоспаться, приезжала к свекрови, отдавала ей сына и падала на этот диванчик, узкий и короткий – даже ноги не вытянешь. Но ни на какой другой кровати она не высыпалась, как на этом диванчике. Так было и сейчас. Ксения легла и тут же уснула. Проснулась и побежала в туалет. Ей было плохо. Она не хотела, чтобы свекровь видела ее в таком состоянии, и не рассказывала ей про мигрени.

– Почему ты мне не сказала? – кричала, стоя под дверью туалета, Дина Самуиловна. – Я должна была знать! Кому мне звонить?

– Сергей. Пусть приедет ко мне, он знает адрес. Он врач. Телефон у меня в сумке, – говорила Ксения между приступами рвоты. – И вызовите мне такси.

– Я его вызову сюда!

– Нет, пожалуйста. Я хочу домой. Я вас обязательно познакомлю. Обещаю.

* * *

Ей было уже сорок два. Сергею – пятьдесят два. Вдовец. Взрослый сын, живущий в другой стране. Он хотел свадьбы. Ксения готова была согласиться. Сергей – тот самый врач, который поставил верный диагноз. И тот самый врач, с которым не нужно было разговаривать. Он и так все понимал, без слов. Юбки-карандаш и декольте ему тоже были не нужны – он видел Ксению в халате, в полуобморочном состоянии, в обнимку с ведром. Он делал ей укол в тот момент, когда она лежала головой в унитазе – ее уже не рвало, просто не хватало сил подняться. Он знал про Кирилла, который вызвал «Скорую», а потом уже, когда обмороки повторялись, звонил сразу Сергею. Он знал про Алика. Только про Дениса Ксения ему не рассказала. В тот раз, когда Ксения вернулась от бывшей свекрови и все-таки свалилась с приступом, Сергей узнал, где у нее хранятся чай, где сахар. Он подобрал валявшийся на полу лифчик. Уехал и приехал снова. Ксения открывала глаза и видела Сергея – он спал в кресле. Она опять закрывала глаза и засыпала. Однажды у нее случилась истерика – она плакала, кричала. Сергей лег рядом, успокаивал. Успокоил.

Она жила на два дома – между Кириллом и Сергеем. В собственной квартире она появлялась все реже – сварить суп, нажарить котлет, забить холодильник йогуртами. Иногда натыкалась в коридоре на розовый велосипед, обнаруживала новый гель для душа в ванной. Кажется, у Кирилла была Лиза, потом вроде бы Саша или Катя. Ксения спокойно реагировала на девушек сына – пусть нагуляется, поймет, что ему нужно. Только не ранний брак, как у нее с его отцом. Она старалась не мешать Кириллу. У Сергея, который жил за городом, ей было хорошо. Она куталась в плед и выходила в сад – покурить, выпить кофе. Ей было спокойно. Голова не болела ни утром, ни вечером. Если бы не необходимость ходить на работу, Ксения бы и не уезжала. Ей нравилось так жить – читать, сидеть в саду, пить кофе, что-то готовить. Не бежать, не спешить, не рваться. Сергей уезжал, и она оставалась одна, но это одиночество было другим. По ощущениям, по чувствам. Она знала, что Сергей вернется, и ждала его. На работе взяла отпуск и наслаждалась простым, обычным счастьем. Ждать кого-то с работы, жарить к ужину мясо на мангале, пересматривать библиотеку, которую собирали еще дедушки и бабушки. Ксения проваливалась в старый диван, укрывалась пледом и перечитывала Фейхтвангера, Фицджеральда, Бальзака. Наткнулась на книгу по домоводству советских времен. Внутри оказались трогательные записки – на четвертинках листа в клетку. Рецепт лимонного пирога. Памятка, как выводить пятна с одежды. Состав для мытья окон без разводов. Рецепт пирога с корицей. Ксения зачиталась и решила непременно приготовить пирог по найденному рецепту.

– Очень вкусно, – сказал Сергей.

Ксения ковырнула вилкой кусочек – есть было невозможно. Сода скрипела на зубах.

– Я не виновата. Все делала по рецепту. Кстати, кто записывал? Твоя бабушка? Мама?

– Мачеха. Ее почерк.

Ксения чуть не поперхнулась чаем.

– Мачеха? У тебя была мачеха?

– Да, кстати, мы с ней очень дружили.

– И ты не ревновал? А твоя мама?

– Мама устраивала свою жизнь.

– Я думала, у тебя благополучная семья…

– Она и была такой. Очень благополучной. Мачеха меня любила как родного сына.

– А у нее были дети?

– Нет. Она не могла родить. Сейчас смогла бы. Медицина не стоит на месте. Тогда – приговор.

– Прости, я думала, это рецепт бабушки. Хотела тебя порадовать.

– Не переживай, у нее этот пирог тоже никогда не получался.

– И для тебя не было ударом, что отец снова женился?

– Нет. Ты за своего сына переживаешь? Не стоит. Он нормальный парень.

Однажды Ксения вернулась домой от Сергея, сварила борщ, нажарила котлет и сырников и только после этого почувствовала, что она в квартире одна. Глобально одна. Будто часть квартирной души испарилась. Ксения побежала в комнату сына, увидела разбросанные вещи. Шкаф был пуст. Обувь, куртки – ничего.

– Кирюш, ты дома? Кирюш! – позвала она сына, хотя уже поняла, что его нет. Совсем нет. Ксения почувствовала, как в голове, в правом виске начали взрываться маленькие бомбочки.

Она взяла телефон и написала сообщение: «Кирюш, ты где?»

Кирилл не ответил. И тогда, впервые за все годы, Ксения позвонила Алику.

– Ты не знаешь, где Кирилл?

– Знаю. Странно, что ты, его мать, не в курсе, – хохотнул Алик.

– Просто скажи, где он, – попросила Ксения, выдохнув, вдохнув, чувствуя, что начинается приступ.

– У Кати.

– Какой Кати?

– Слышь, мать, ты чего? – Алик расхохотался. – Между прочим, Катя – твоя будущая невестка.

– Кто? – У Ксении поплыло перед глазами, как в юности после бурной ночи. Люстра крутилась и крутилась. Она опустилась на пол.

– Катя. Кирилл у нее уже полгода живет. Она, кстати, вполне. Такая миленькая блондиночка. Симпатичная. Ничего особенного, конечно.

– А ты откуда знаешь? – выдавила из себя Ксения. Приступ начался. Она стала задыхаться. Хотела вдохнуть поглубже и не получалось. Ее зазнобило. Она рванула с вешалки куртку и укрылась. Подняться с пола уже не хватало сил.

– Так Кирилл нас познакомил. Он сказал, что ты не в Москве, не можешь приехать. Ну, и пришлось мне… так сказать… от семьи выступать. Карине Катя понравилась, – весело докладывал Алик.

– Карине? – Ксения поняла, что сейчас потеряет сознание. Она уже ничего не понимала. Карина – третья жена ее мужа. Какое отношение она имеет к этой… как ее… Кате?

– Ну да, – продолжал рассказывать Алик, – встретились в ресторане, посидели, все нормально, а что? Я думал, ты в курсе.

– В курсе чего?

– Мать, ты пьяная или что? Голос у тебя странный какой-то. Все нормально? Как твоя конференция? – Алик сменил хихиканье на озабоченный тон.

– Не пьяная, но мне нехорошо. Конференция? Какая?

– Слушай, ты там это… поспи, кофе выпей. Прости, меня Карина ужинать зовет. Если что – денег я Кириллу дал. Там все тихо, мирно, они распишутся и уедут. То ли в Париж, то ли в Прагу.

– Да, конечно, а как Дина Самуиловна? – спросила Ксения. У нее уже не просто люстра на карусели крутилась, а шкафы хороводы водили. Париж, Прага, свадьба? Что случилось? Она сошла с ума? Только поэтому Ксения спросила про Дину Самуиловну. Бывшая свекровь была якорем ее жизни, на нее не влияли ни годы, ни события. Даже если бы случился конец света, Дина Самуиловна бы выжила – с укладкой и идеальным маникюром. Ксения сомневалась в собственном рассудке и рассчитывала на помощь бывшей свекрови.

– Нормально, как всегда, – ответил Алик.

– Она видела эту… Катю? – уточнила Ксения.

– Нет, не захотела. Но Кирилл и не настаивал, – признался Алик.

– Жаль, возможно, тогда никакой Кати и не случилось бы.

* * *

Поначалу Дина Самуиловна была для Ксении чудовищной свекровью. Конечно, Ксения считалась недостойной ее Алика. Конечно, Дина Самуиловна мечтала о другой невестке. И, конечно, надеялась, что Алик образумится, получит опыт в первом «крайне неудачном» браке, что подчеркивала свекровь при каждом удобном и неудобном случае, и женится уже «как положено». Когда они развелись, Дина Самуиловна заламывала руки.

– Разве вы не этого хотели? – удивилась Ксения. – У вас будет новая невестка.

– Зачем мне новая? Мне не нужна новая! Я с ней не справлюсь! – чуть не плакала свекровь.

И оказалась права. Вторая жена Алика, Вера, Дину Самуиловну держала на расстоянии. К мужу и новорожденной дочке не подпускала.

– Ксения, ты занята? Ты знаешь, что она мне сказала? Она мне хамит! И я не могу дозвониться до Алика! – говорила Дина Самуиловна своей первой невестке.

– Да, Дина Самуиловна, что у вас случилось? Как вы себя чувствуете? – покорно интересовалась Ксения.

– Девочка, ну повлияй как-нибудь на Алика. Он же тебе не чужой человек! Ты всегда мне казалась очень умной и сообразительной! Ну открой ему глаза на эту его пассию!

– Дина Самуиловна, я не могу. Эта пассия – его новая жена. А я – бывшая.

– Зато бывших свекровей и бывших детей не бывает.

И здесь тоже свекровь оказалась права. В результате именно Ксения приезжала к Дине Самуиловне раз в неделю и пила чай на кухне. Ксения стала связующим звеном между Аликом и его матерью, поскольку Дина Самуиловна иногда отказывалась разговаривать с сыном.

Когда они расстались с Аликом, когда прошло время, Ксения стала восхищаться свекровью. Дина Самуиловна умела удивить. Ксении всегда казалось, что свекровь равнодушна к внукам. Ну они есть где-то далеко, и хорошо, что далеко. Кирилл общался с бабушкой только потому, что на этом настаивала Ксения.

– Позвони бабушке, – просила она сына.

– Зачем?

– Спроси, как она себя чувствует. Ей будет приятно твое внимание.

– Не будет. Ей все равно.

– Звони.

Кирилл с тяжким вздохом набирал номер и что-то мычал в трубку. Дина Самуиловна тут же перезванивала Ксении.

– Кирилл мне звонил. Я так и не поняла, что он хотел.

– Ничего. Просто так.

– Но ведь это странно. Мальчику десять (двенадцать, четырнадцать, шестнадцать) лет, он не должен звонить своей бабушке «просто так». Он должен звонить друзьям или барышням.

– Он хотел сделать вам приятно.

– Он сделал мне нервы.

Дина Самуиловна, прекрасно владеющая литературным русским языком (знание которого, кстати, ценила в Ксении и незнание которого ставила в упрек остальным невесткам), иногда переходила на местечковый сленг. И тогда невозможно было понять – шутит она или говорит всерьез.

– Ксения, я скажу тебе за твою рыбу! – вдруг говорила Дина Самуиловна, когда Ксения приезжала к бывшей свекрови и готовила рыбу на пару. – Это не рыба! Ты видела ее глаза, когда потрошила? Она умерла еще до моего рождения! Как ты ее вообще купила? Или ты меня так любишь, чтобы уже накормить этой рыбой? Как женщина я тебя понимаю – я бы себя тоже отравила. Но скажи этому продавцу на рынке, который тебе продал рыбу, что Дина Самуиловна пожелала ему здоровья!

– Не надо заставлять мальчика мне звонить, – твердила Дина Самуиловна Ксении – Я не такая наивная, к сожалению.

– Я буду его заставлять вам звонить. И мы приедем в воскресенье, – отвечала Ксения. – Это нужно ему. Он должен знать, что у него есть семья.

– Хорошо, тогда мне придется вставать к плите и жарить пирожки. И я буду уставшая как собака. А Кирилл уставится в свой телефон с видом идийота. (Дина Самуиловна говорила именно так – «идийот». А если чего-то не слышала, то, переспрашивая, говорила не «что?», а «как?». Ксения тоже стала переспрашивать вслед за ней – «как?».) И мне будет неприятно, потому что я не понимаю, что он там такое видит, что не может поддержать разговор. Разве мальчик не из приличной семьи?

– Дина Самуиловна, они другие. Воспитанные дети вынимают из уха один наушник. Кирилл ради вас вынимает даже оба, – шутила Ксения.

– Все равно, мне от вас лишние хлопоты. Я буду мыть после вас посуду, – бурчала Дина Самуиловна.

Ксения знала, что бывшая свекровь не только нажарит пирожков, но еще и борща наварит, пельменей налепит и заморозит и все выдаст «с собой». Она очень любила Кирилла, и для нее эти воскресные обеды были важны. И она только делала вид, что ее не волнует внучка. Алиса стала ее непроходящей болью.

Девочка была слишком мала, чтобы помнить бабушку. И, конечно, она не могла ей позвонить. Но и Вера после развода с Аликом вычеркнула бывшую свекровь из своей жизни. У нее имелась новая свекровь. Зачем ей бывшая?

– Знаешь, что обидно? – говорила Дина Самуиловна Ксении. – У девочки не останется родовой памяти. Она же даже не узнает про своих кровных родственников. Если девочка начнет рисовать, кто ей объяснит, откуда этот талант взялся? Она может начать петь, ты же в курсе, что моя мама была оперной певицей? Знаешь, за что я зла на своего сына? Он ни одной из своих жен не рассказал о нашей семье. Ни обо мне, ни о своих бабках и дедах.

– Мне рассказывал.

– Тебе я все рассказала, потому что ты спрашивала. И ты рассказываешь Кириллу. А Алиса станет – уже стала – чужой девочкой. Ей будет сложно, если она не пойдет в свою мать.

– Может, подрастет и станет задавать вопросы.

– Может, и станет. Или нет. Но меня к тому моменту в живых уже не будет. И к кому она обратится? К тебе? Вряд ли.

– Ну, Кирилл совсем не похож на Алика, я имею в виду по внутреннему устройству. И на вас не очень похож, к сожалению. Да и от меня он мало взял. Никаких особых талантов я за ним не замечала.

– Кирилл похож на родную сестру моего мужа. Просто копия. Она тоже была такой – ведомой и мягкой. Вечно ныла и на жизнь жаловалась. Кирилл не ноет, но, судя по тому, что ты рассказываешь и что я вижу – он – копия Стэллы. Ты можешь себе такое представить? Девочку назвали Сталиной! Потом она переименовала себя в Стэллу. Потом требовала называть себя Линой. У нее вся жизнь так прошла – ни имени, ни дома, ни детей, ни мужа.

– И что мне теперь делать с этим знанием? Кирилл тоже не будет счастлив в жизни?

– Не знаю, детка. Просто прими это к сведению. Его позовут – он пойдет. Его выгонят – он уйдет. И у него все кругом будут виноваты.

– Или он найдет себе женщину, которая окажется сильнее и умнее. Так тоже бывает.

– Да, – рассмеялась Дина Самуиловна, – ты оказалась и сильнее, и умнее Алика.

Ксения чувствовала, что бывшая свекровь хочет увидеться с Алисой. Хочет установить хоть невидимую, но связь. И предчувствия ее не обманули.

– Я хочу съездить к Вере и Алисе. Ты меня отвезешь? – позвонила свекровь.

– Почему я? – удивилась Ксения. – Алик с ними общается. У него вроде бы хорошие отношения с Геннадием.

– Не хочу Алика просить. Он не поймет.

– У меня даже телефона Веры нет! Надо же предупредить, что мы приедем! Вам когда удобно? На следующей неделе?

– Поехали сегодня. Ты забываешь, сколько мне лет. Я имею право на какие-то желания и капризы. Можешь считать, что мне приснился плохой сон, вещий, я вдруг решила повидаться с внучкой. Или ты едешь со мной, или я поеду сама. Вызови мне такси.

Ксении пришлось везти Дину Самуиловну на другой конец города, где жила Вера.

– Ксения, скажи мне честно, – показательно хваталась за сердце Дина Самуиловна, не без интереса разглядывая окрестности спального района, – мой сын – идийот? Я же как мать не могу оценить его состояние.

– Почему идиот?

– Потому что его дочь носит такое имя – Алиса, и ему за это не стыдно перед своими еврейскими родственниками!

– Дина Самуиловна, имя вашего внука – Кирилл – вам тоже никогда не нравилось, – напомнила Ксения.

– Да, но он мальчик! Мальчик может жить с любым именем! Но как девочка будет жить с таким именем? Кто же ее замуж возьмет?

– Вашего сына зовут Аликом, а не Давидом.

– Ты же знаешь, что это не мое решение, а моего покойного супруга. Он тогда впервые в жизни встал в позу и подал голос! Я так испугалась, что подумала, что заговорила моя тумбочка! Но он хотел Александра! Да, мне пришлось уступить, чтобы у него не открылась язва. У меня были обстоятельства! Мне пришлось выбирать – или язва, или имя! И что? Если бы я знала, что мой муж все равно умрет от язвы, я бы тогда сделала другой выбор! Ты все-таки родила мальчика, моего внука, и имела право его назвать как угодно. Но на имени для девочки мой сын мог настоять? Зачем ему дочь Алиса?

– Дина Самуиловна, ну какая разница?

Ксения не знала, чего ожидать. Они поднялись в загаженном лифте панельной девятиэтажки на такой же загаженный этаж. Дина Самуиловна улыбалась, Ксения шла первой по темному коридору и наткнулась на велосипед, стоявший в общем тамбуре.

– Твою ж мать, – выругалась она.

Вслед за велосипедом на нее упали санки, снегокат, пакет с обувью и еще что-то. Грохот стоял на всю площадку. Двери открылись, выглянули соседи.

– О, и даже не пришлось звонить! – услышала Ксения, которая выбиралась из-под завала, голос свекрови. – Ну, и где моя внучка?

– А это вы тут? Явились! Не позволю! – услышала Ксения голос другой женщины, судя по всему, Вериной матери, второй Алисиной бабушки. Ксения не знала, как ее звали. Помнила только, что она была откуда-то из-под Рязани, солила знатные огурцы и грибы и очень радовалась, когда ее дочь развелась с Аликом и вышла замуж за Геннадия.

Ксения просто замерла под велосипедом и санками.

– Господи, как же у вас душно! Откройте окна! – Дина Самуиловна, судя по всему, прошла в квартиру. Соседи выползли на лестничную клетку и слушали во все уши. Кто-то помог Ксении выбраться, и она пошла вслед за свекровью.

– А вы кто? – спросила ее соседка.

– Э…

– Я бабушка Алисы, меня зовут Дина Самуиловна, а это моя бывшая невестка. Она будет меня сюда привозить, – крикнула из квартиры Дина Самуиловна.

Мать Веры чуть ли не затолкала Ксению в квартиру и закрыла дверь.

– Вы это чего? – зашипела она. – Я щас милицию вызову.

– Вызывай, – отозвалась Дина Самуиловна. – Ксения, окна открой.

Ксения пошла открывать окна.

Дина Самуиловна прошествовала в ванную, где долго мыла руки.

– Каким полотенцем мне можно воспользоваться? Или брать туалетную бумагу? – спросила Дина Самуиловна.

– Вот, сбоку, – ответила мать Веры.

– О, какая прелесть! Тут даже печать больничная стоит. Где вы его взяли? Ксения, принеси мне очки, я не вижу! Больница номер… Ну естественно… Вы там кто, терапевт? Я помню конфеты от пациентов, которые вы мне дарили на Новый год и на Восьмое марта. Надеюсь, запасы закончились? Вы, кажется, ушли на пенсию? И полотенчико прихватили? Может, и постельное белье? Ну и где ребенок? – Дина Самуиловна вышла из ванной, стряхивая капли с рук.

– Спит она, – буркнула сватья.

Дина Самуиловна зашла в комнату и увидела спящую в кроватке девочку.

– Одеяло убери. Ребенок потный. И полы тут помой, – шепотом сказала она сватье.

Та аж задохнулась от возмущения.

– У тебя тут срач и духота, – продолжила Дина Самуиловна. – Будешь мешать, я в органы опеки позвоню. Поняла? Я стану приезжать сюда, когда захочу. Это понятно? У меня есть деньги и связи, так что не стоит со мной связываться. А если дверь не откроешь, так я ее выломаю. А соседи мне помогут. У моей невестки – первой, – Дина Самуиловна кивнула на Ксению, – новый муж – прокурор. Ну это так, на крайний случай. Ты меня поняла?

Дина Самуиловна говорила все это, стоя над детской кроваткой. Говорила тихо, но настолько зло, что даже Ксения испугалась. Она никогда не видела свекровь такой.

Сватья молчала.

– Ксения, тут надо помыть полы. И пыль вытереть.

Следующий час Ксения мыла полы и вытирала пыль. Проветривала, собирала в мусорные пакеты хлам, на который ей указывала бывшая свекровь. Ксения двигала мебель, выгребала пыльные хлопья из-под кровати, протирала ножки стульев. Через час квартира сияла чистотой, а Ксении хотелось застрелиться. Все это время Дина Самуиловна ходила по квартире и показывала пальцем – что выбросить, где помыть. Ее сватья скрылась на кухне.

Дина Самуиловна вышла из квартиры. Ксения шла следом. Они молча сели в машину и поехали назад.

– Дина Самуиловна…

– Не надо. Не хочу говорить. Что-то у меня сердце… Перенервничала. Спать сейчас лягу. Ты домой поезжай. И спасибо. Моему сыну ничего не говори.

После этого визита, буквально в тот же вечер, Вера позвонила Алику и сказала, что его мать может видеть внучку, когда захочет. Тот тут же перезвонил Ксении и долго рассказывал о своем умении «оставаться с бывшими друзьями». Дина после того визита слегла на неделю с давлением, о чем знала только Ксения.

Дина Самуиловна ездила к внучке раз в месяц. Ксения ее отвозила и привозила. К их визиту в доме явно устраивались генеральная уборка и проветривание помещений. Алиса сидела в красивой кофточке, подаренной Диной Самуиловной. Каждый раз, когда они приезжали, Алиса была в «их» одежде, которую покупала Ксения по просьбе свекрови. Во время визитов в доме не оказывалось ни Геннадия, ни Вериной матери. Сама Вера открывала дверь и, сославшись на неотложные дела, убегала. Так что два часа Дина Самуиловна могла свободно общаться с Алисой.

– Ну хоть чувство такта у них присутствует, – заметила Ксения.

– Это не такт, а чувство самосохранения. Боятся, что я скандал устрою. Да, девочку пора развивать. Надо в следующий раз книжки детские привезти.

– Хорошо, я поищу в шкафу. От Кирилла целая детская библиотека осталась.

– Нет, купи новые. Те пусть лежат для твоих внуков. Это твоя библиотека.

– Дина Самуиловна, почему вы так поступили? – спросила Ксения.

– У моего отца… тоже была другая семья. С моей матерью он так и не развелся, но жил с другой женщиной. Мне говорили, что папа в командировке. У той женщины тоже была дочка. На два года младше меня. Мы с ней в одной школе учились. Я это позже узнала, когда выросла. И моя бабушка, моя любимая бабушка, мать моего отца… Она приходила меня забирать из школы, но подолгу стояла во дворе. Я не понимала, почему мы не можем уйти сразу. А она смотрела на свою вторую внучку. Моя мать поставила условие – чтобы я не знала о том, что у меня есть единокровная сестра. И бабушка стояла во дворе и не решалась к ней подойти. А я не хотела играть с «малышней» и думала, что бабушка меня не любит. Она меня даже не видела тогда. Если бы я ушла, она бы и не заметила. Потом, когда бабушка уже умерла, когда мама сгорела от болезни за два месяца и меня забрали в новую семью отца, я все узнала. Но знаешь, что меня больше всего тогда волновало? Не смерть бабушки, даже не смерть мамы и не то, что я должна была жить в чужом доме. А то, что эта девочка, «малявка» – моя сестра. Я ее видела каждый день и не знала об этом. И то, что бабушка смотрела на нее каждый день и не могла подойти. Она не обняла ее, не прижала, не сказала: «Я твоя бабушка». Она была моей бабушкой. Так решила моя мать. Почему она так и не смогла к ней подойти? Как у нее хватало сил смотреть каждый день на внучку? И еще мне кажется, бабушке она нравилась больше, чем я. Девочка была очень на нее похожа. На моего отца и на бабушку. А я – копия мама. Как-то я нашла фотографию бабушки с моей сестрой. Какое-то общее фото, даже не знаю, как там бабушка оказалась. Она его хранила. Я помню, как она его рассматривала по вечерам и прятала, когда я заходила. Я не хочу так, как она. У Алика своя жизнь, а у меня – своя. Понимаешь? Эта девочка должна знать, что у нее есть бабушка. Она меня забывает, но я все равно буду маячить у нее перед глазами. Пока есть силы.

* * *

Когда Алик женился на Карине, Дина Самуиловна не изъявила желания знакомиться с новой невесткой. Рождение девочек-погодок, названных Жанной и Сюзанной, Дина Самуиловна отмечала диким хохотом, который приводил к повышению давления, вызову Кcении и «Скорой помощи». Конечно, не сам факт рождения провоцировал истерику, а имена, которые были им даны.

Оба раза, когда приезжал врач, Дина Самуиловна продолжала хохотать. Ей делали укол с коктейлем успокоительных препаратов, и она, засыпая, продолжала истерично хохотать. Утром Дина Самуиловна будила Ксению, которая оставалась у нее ночевать, и объявляла, что у нее развивается деменция.

– Дина Самуиловна, – мямлила Ксения, – с чего вы взяли?

– Я не хочу запоминать такие имена! Пусть у меня будет деменция!

Ксения стонала. Дина Самуиловна больше всего боялась за свою голову. Она не боялась умереть от рака, от воспаления легких или сломать шейку бедра. Она боялась потерять память. Не узнавать близких. Скатиться в безумие. Все болезни «головы» Дина Самуиловна определила для себя как деменцию и устраивала самой себе тест – нарисовать на листе циферблат от часов и правильно установить время. Где-то она вычитала, что это – самый правильный и надежный тест. Циферблаты бывшая свекровь рисовала перед каждым приездом Ксении. На листе формата А4. Несколько штук в ряд.

– Ну, который у нас сегодня час? – спрашивала Дина Самуиловна.

– Давайте без пятнадцати двенадцать, – говорила Ксения, гадая, откуда у бывшей свекрови такой страх именно перед деменцией.

– Нет, давай посложнее.

– Хорошо, тридцать пять минут пятого, – говорила Ксения.

Свекровь старательно чертила стрелки на циферблате и требовала:

– Еще.

– Двадцать пять минут восьмого. Дина Самуиловна, у вас все хорошо с головой! У вас память лучше моей!

– Вот поэтому я и хочу держаться в тонусе. Чтобы у меня была память! Ты же не хочешь, чтобы когда-нибудь я приняла тебя за какую-то Карину?

– Она к вам не приедет, – буркнула Ксения.

– А вдруг? Говори, который час.

– Двадцать сорок три.

Дина Самуиловна чертила стрелки. Ксения вдруг заметила, что свекровь раньше рисовала круглые часы – женские, а тут вдруг стала рисовать квадратные – мужские. Но виду Ксения не подала. Как не сказала Дине Самуиловне, что раньше она все цифры прописывала тщательно, а в последнее время ставила только основные зарубки – двенадцать, три, шесть, девять.

Ксении эти проверки давались с трудом. Она вспоминала, как учила Кирилла определять время, когда ему было лет шесть. Он никак не мог справиться – шесть, восемь, десять. Полночь, полдень. Шесть – это восемнадцать часов, восемь – двадцать. Можно сказать «без пятнадцати пять», можно «без четверти пять», можно «шестнадцать сорок пять». Как-то Ксения купила Кириллу модные детские часы, и сын их тут же бросил на пол, чуть не разбил. На часах не было цифр, только палочки побольше и поменьше. Ксения купила ему часы в детскую и повесила на стену. Они не шли, барахлили все время. То спешили, то отставали. Однажды Ксения нашла у Кирилла под подушкой батарейки. Каждый вечер он вытаскивал их из часов, а утром вставлял. Поэтому часы никогда не показывали правильное время.

– Почему ты так делал? – спросила Ксения, когда Кирилл уже вырос.

– Там были римские цифры, а я их не знал, – признался Кирилл, – и боялся признаться. Ты меня и так мучила этими «без четверти», «полночь», «после полудня»… А когда ты говорила «пополудни» и «пополуночи», я вообще ничего не понимал.

* * *

– Вы мне нужны, Дина Самуиловна, – позвонила свекрови Ксения.

– Зачем? Ты перепутала текст роли? Вообще-то это моя реплика, – рассмеялась Дина Самуиловна.

– У Кирилла появилась девушка. Он собирается на ней жениться. Может, вы, то есть мы с вами, с ней, то есть с ними, встретимся? Посмотрите? Ее зовут Катя. Алик уже ее видел. А я была… в командировке. Кирилл у нее живет. Давно. Я не знала, правда. Карина ее тоже видела. Они от семьи выступили. Я даже не знаю, как реагировать, – выпалила Ксения все, что наболело.

– Нет! Не хочу! – отрезала свекровь.

– Почему?

– И так все понятно.

– И что вам понятно?

– Девочку зовут не Рахиль, вот что.

– Дина Самуиловна, ну кого сейчас назовут Рахилью?

– Мою бабушку звали Рахилью, и она радовалась, что ее внучку, то есть меня, назвали Диной. А я и так чуть не сошла с ума от радости, когда моих внучек назвали Алисой, Жанной и, напомни мне… какое-там имя… никак это рифму не могу запомнить.

– Ох, Дина Самуиловна, при чем здесь имя? Пусть хотя бы девочка окажется доброй.

– И глупой, – хмыкнула бывшая свекровь. – С дурами легче жить.

– Дина Самуиловна, ну пожалуйста! Я вас ни о чем не просила.

– Вот и не проси. Я старая, и у меня деменция.

– Нет у вас никакой деменции! – Ксения чуть не плакала.

– Перестань, я тебе не нужна, – ласково сказала бывшая свекровь. – Ну сама подумай, зачем пугать девочку? И я не хочу вмешиваться в личную жизнь внука. Раз он ее выбрал, значит, ничего уже не поделаешь. Я пошучу неудачно, а девочка расстроится. И Кирилл расстроится. Ну зачем?

Кирилл все-таки познакомил Ксению со своей Катей. Катя как Катя. Ничего выдающегося ни в лице, ни в фигуре. Зацепиться не за что. Никакая. Кивала, молчала в нужных местах, умела говорить «спасибо», вяло улыбалась. Блекленькая. Не придраться. О чем Ксения и доложила Дине Самуиловне.

– Ну и что ты так переживаешь? – удивилась свекровь. – Если девочка умеет молчать и кивать, это уже счастье.

– Мне кажется, она из тех, кто после свадьбы сильно меняется, – призналась Ксения. – Для нее это замужество – самоцель, понимаете? Я даже не чувствую, что она влюблена в Кирилла.

– Я тоже не была влюблена в своего будущего мужа, и что? И тоже хотела замуж. Разве у меня был плохой брак?

– Дина Самуиловна, тогда было другое время. И брак, как вы сами говорили, у вас был плохой.

– Знаешь, а сейчас я думаю, что не такой уж плохой. Кофе выпила, сигаретку выкурила и даже давление с утра не скакало. Тут ведь все зависит от того, в какой момент вспоминать, – бывшая свекровь рассмеялась. – Ну что ты так волнуешься? Еще успеешь наволноваться. Я вот уже третью невестку выдерживаю – и ничего.

– Вы с ней не общаетесь. Забыли?

– Ну эту малость я уже могу себе позволить, – опять хохотнула Дина Самуиловна. – А что у этой Кати с родственниками?

От общения с будущими родственниками со стороны невесты Ксения отказывалась под предлогом гриппа, командировки, отпуска, мигрени и еще чего-то. Ей было страшно, откровенно говоря. Кирилл говорил, что они ждут ее на обед, на ужин, но можно встретиться и в городе, в ресторане. Она видела, чувствовала, что для сына это важно, но прекрасно понимала – эта встреча повлечет за собой еще одну, потом начнутся звонки, эсэмэски, совместные праздники, поздравления с Новым годом, с Восьмым марта. Ее вовлекут в чужой семейный водоворот, придется терпеть, улыбаться, молчать – ради Кирилла. А становиться чей-то частью Ксения не хотела. Она уже это проходила – с Аликом и Диной Самуиловной. Не вырваться.

Впрочем, родственники недолго сокрушались и быстро успокоились. Ксения подумала, что Кирилл как-то объяснился, понял мать, но все оказалось банальнее – с ними встретился Алик. Так что традиции были, можно сказать, соблюдены. Ксения не ожидала, что ее это так полоснет по сердцу.

– Кирюш, но это как-то странно… – сказала Ксения сыну.

– Ну мам, ну ты чего? Ты не можешь, а папа смог. Да какая разница?

– У папы своя семья. А моя семья – это ты.

– Да ладно тебе, мы час посидели и разошлись. Все довольны. Мам, ну мы же тебя звали! Сколько раз!

– А бабушку ты вообще во внимание не принимаешь? Устроили бы отдельную встречу – со мной и Диной Самуиловной.

– Ну нет! Бабуля наверняка что-нибудь ляпнет!

– Иногда мне кажется, что я тебя вообще не воспитывала. Что значит «ляпнет»? Она вообще имеет право на все. В том числе на «ляпнет!»

– Мам, ну не начинай… какая разница – кто с кем познакомился? Ты же все равно не будешь общаться с Катиными родителями.

– Почему это не буду? – удивилась Ксения.

– Ты сама всегда говорила. Что тебе не нужны новые родственники – старых хватает. Ну, и вы слишком разные.

– А поконкретнее?

– С тобой всегда сложно. И с бабушкой сложно. А с ними просто. Понимаешь?

– Если честно, не понимаю. Не понимаю, почему ты променял нашу семью на их. Тебе чужие люди теперь оказались ближе? Вот так легко? Я надеялась, что ты хоть чем-то отличаешься от своего отца.

– Мам, я никого не менял. Я же говорю – у тебя всегда все сложно. Я ничего не имел в виду, а у тебя уже глобальные выводы. Мы там живем временно. Потом квартиру снимать будем.

– Нет ничего более постоянного, чем временное.

– Ты сама говорила, что у меня должна быть своя жизнь. Что я сам должен решать. Вот я и решил.

– Отлично. Тогда и у меня будет своя жизнь.

Ксения сообщила сыну, что тоже собирается замуж.

– Ты меня вообще слышишь? – спросила Ксения, поскольку Кирилл никак не отреагировал на новость.

– А? Да, конечно.

Кирилл уставился в телефон и строчил эсэмэски своей Кате.

Ксения встала варить кофе, хотя совершенно его не хотела. Более того, она не собиралась сообщать сыну о замужестве и, откровенно говоря, замуж тоже не собиралась. Но отступать было некуда. Да и незачем, как выяснилось. Когда Кирилл ушел, Ксения позвонила Сергею и сказала, что им надо пожениться. В любое время. Тот если и удивился, то виду не подал. После этого она позвонила Дине Самуиловне.

– Я выхожу замуж, – объявила она с места в карьер.

– Ха, становится уже веселее, – рассмеялась бывшая свекровь. – Познакомишь?

– Нет. Как только что сообщил мне ваш внук, вы можете что-то «ляпнуть».

– Ну, все понятно. А ты знаешь, выходи замуж. Нам с тобой мужские руки не помешают.

– Дина Самуиловна, у вас есть мужские руки, аж четыре штуки – Алик и Кирилл. Вы думаете, это хорошая идея?

– Ну конечно! Давно пора!

– Алик взбесится. Ведь только у него может быть личная жизнь. Кирилл вообще меня не услышал, кажется … – пожаловалась Ксения.

– А тебе не плевать ли? Меня-то пригласишь? Хочу напиться. Вот прямо напиться вдрызг.

– Дина Самуиловна, вы можете напиться в любой момент.

– Нет, я хочу красиво, по поводу, и чтобы было весело, – рассмеялась свекровь. – Знаешь, я давно не смеялась! И танцевать! Танцы будут?

* * *

Сергей решил назначить свадьбу на август. Ксения согласилась. Но пришлось отложить – Кирилл объявил, что они с Катей тоже расписываются в августе.

– Только роспись? Никакого торжества? – уточнила Ксения.

– Да кому это надо? Лучше мы деньги на отдых потратим. Катя сказала, что все равно нормально посидеть не получится – никто друг друга не знает. А на регистрации все быстро.

– Ты бабушку пригласил?

– Нет, не подумал, а что, надо?

– А если я приеду не одна, а с Сергеем?

– С кем? Мам, прости, Катя звонит. – Кирилл убежал с телефоном в коридор.

– И как ты себе это представляешь? – спросила Ксения, когда он вернулся.

– А? Да мы по-быстрому, а потом поедем на фотосессию. Катя хочет, чтобы фотки остались.

– Фотографии. Не фотки, – прошипела Ксения.

– Ну ты это, передай бабуле, что если она хочет, то пусть приезжает. Папа с Кариной точно будут.

– Ну, конечно, куда же без Карины. Странно, что ты так говоришь. Передай бабуле… Сам позвони и пригласи. А еще лучше – представь ей свою Катю. Так хотя бы будет прилично.

– Мам, да никого эти приличия не волнуют! Катя и так переживает – с ее стороны будут отец и мама, еще тетя и сестра двоюродная. А у нас? Не пойми что. Ты с мужиком, папа с Кариной, они еще девочек хотели привезти. Бабуля вообще тебе никто. Катины родители поэтому и денег нам дали на путешествие. Чтобы… ну ты понимаешь… Они боятся, что все переругаются, если праздновать в ресторане.

– Кирилл, я тебя очень люблю, ты знаешь. Но сейчас уходи. Вот просто уходи. Ты стал очень похож на своего отца. К сожалению. Если ты так поддаешься влиянию Кати, ее семьи и бог знает еще кого, то мне жаль.

Кирилл ушел, так и не поняв, с чего вдруг Ксения рассердилась. Она позвонила свекрови и пересказала разговор с сыном.

– Я все равно бы не поехала. Никогда не любила эти конторы – «распишитесь, подойдите, получите, проходите, выходите», – сказала Дина Самуиловна. – А ты, я так понимаю, собственную свадьбу решила отложить?

– Пока да.

– Ну и зря.

– Я не хочу ехать в загс к Кириллу. Алик решил Карину с дочками притащить. Пусть сам общается с новыми родственниками, я – пас. Иду по вашим стопам.

На регистрацию собственного сына Ксения все же решила поехать. Но, видимо, накаркала – ведь до последнего сомневалась: ехать, не ехать? И вселенная, или кто там отвечает за человеческие мысли, ее услышала. Они с Сергеем жили за городом. Специально выехали пораньше. Ксения все никак не могла собраться и тянула время.

– Поехали, – торопил ее Сергей.

– Нам ехать сорок минут. Не хочу туда приехать раньше всех и ждать. А вдруг они тоже приедут рано – тогда придется общаться, улыбаться. Не хочу.

– Поехали. Это твой сын, в конце концов. Ты едешь ради него.

Полдороги они пролетели, но вдруг встали. Пробка растянулась на несколько километров.

– Чего и следовало ожидать, – хмыкнул Сергей.

– Чего ожидать? Что начнут перекладывать асфальт? Именно сегодня? Именно на этом участке? – Ксения нервничала. Она крутила в руках телефон. Кирилл звонил уже трижды.

– Ответь ему, – сказал Сергей.

– И что я ему скажу? Что застряла в пробке? Он не поверит. Никто не застревает в пробке, если едет на регистрацию брака собственного сына. Я – первая такая мать. Вот чувствовала, что все пойдет не так.

– Ничего ты не чувствовала, не выдумывай. Ты просто не хотела ехать. Ответь на звонок.

Ксения посмотрела на Сергея. Неужели ей наконец повезло с мужчиной? Да нет, только не ей. Сергей ее чувствует и понимает, но она его не любит. Нет истерики, мандража, одури. Алика она любила именно так – до одури, до помутнения рассудка. Или любовь именно такая? Спокойная? Да, Сергей – идеальный для нее вариант, лучше не придумаешь. Но он не будет таким всегда. Так не бывает. Обязательно что-нибудь случится, и она останется одна. Может, не стоит и начинать? Согласилась бы она выйти за него замуж, если бы не эмоции? Если бы не Кирилл со своей Катей, если бы не Алик с Кариной, если бы не Дина Самуиловна?

Ксения ответила на звонок. Кирилл сказал, что они не могут больше ждать.

Ксения плакала в туалете на заправке у шоссе. Потом там же, на заправке, выпила коньяка, и они с Сергеем поехали назад.

– Я с первой женой развелся через неделю, – вдруг сказал Сергей.

– С какой первой женой? – удивилась Ксения.

– Я был женат всего неделю. Как раз на свадьбе увидел всех родственников и сбежал. Через неделю узнал, что жена подала на развод.

– Ты шутишь?

– Нет. Она мне не сказала, что у нее все родственники – или прокуроры, или в милиции работают. Представляешь, все пришли в форменных мундирах. А я тогда от армии косил. Поступал в аспирантуру, меня уже были готовы загрести. Ну и я испугался. Думал, прямо со свадьбы в армию отправят. Ты представляешь? В те-то годы! Могли и в тюрьму посадить. Ну и сижу я на собственной свадьбе. Загородный пансионат, тамада, оливье, все как положено, какие-то мужики в форме. Жены их квадратные с одинаковыми прическами. Я посмотрел на свою невесту и вдруг увидел, что она точно такая же – квадратная и с прической, как у жен прокуроров. Мне аж плохо стало. Я водки глотнул, а толку никакого. Пью, а трезвый, как стеклышко. Вот говорят, что свадебное платье только для женщины важно. Ничего подобного. Я увидел свою невесту в этом чудовищном платье – и как очнулся. Я вообще не понимал, как мог согласиться взять ее замуж! Как в мороке каком-то. Ну свадьба идет, объявили конкурс – похищение невесты. Я вроде бы пошел ее искать и сбежал. К другу на дачу. Еще боялся, что за мной в погоню бросятся. Я в жизни такого ужаса не испытывал. Думал, умру от страха. Неделю там просидел. От каждого шороха дергался. Потом уже друг съездил к моей жене и узнал, что нас развели. Родственники включили связи и по-быстрому все оформили. Ты знаешь, я еще год боялся по улицам ходить – думал, вдруг ее встречу. Как мышь жил, ждал, что меня прямо из института в армию отправят. Я был уверен – она мне начнет мстить и только паузу держит, чтобы побольнее ударить. А сейчас думаю, что дурак был. Ведь ей больнее – представляешь, жених со свадьбы сбежал. Да еще в присутствии всех родственников.

– Ты ее больше никогда не видел?

– Видел. Один раз. Лет двадцать прошло. Я бы и не узнал. Я на работу ехал, стоял на светофоре на перекрестке. Она дорогу переходила. Я смотрел и думал – она или не она. Она. Больная женщина. Ноги отечные. Тучная. Шла тяжело. Явно одышка. Не сложилось у нее ничего. Это я понял. Одинокая, почти опустившаяся женщина. Так что, получается, я ей жизнь сломал. Ладно, теперь твоя очередь. Как ты замуж выходила?

– Пивом воняла, – рассмеялась Ксения, – а я пиво терпеть не могу. На всех фотографиях – с недовольным лицом. Меня тошнило от этого запаха.

– Ты пиво пила?

– Нет, тогда укладку свадебную на пиво делали. Вместо лака. Чтобы лучше держалось. Меня в салоне облили этим пивом и начесали. Я была вся в кудельках, как пудель.

– Смешно.

– Не, смешно было потом. Когда Дина Самуиловна, моя свекровь, потребовала свадьбы по еврейскому обряду. Алик раздавил ногой бокал, а потом нас посадили на стулья и подняли на руках. Нас должны были носить на этих стульях по залу. Меня, естественно, уронили, или я сама свалилась. Не помню. Только я приземлилась на копчик с двухметровой высоты. И вместо первой брачной ночи поехала в травмпункт. Прямо в свадебном платье. Алик дрых в коридоре, а я плакала – надо мной все врачи смеялись, травматолог деньги брал за показ. Представляешь, какой случай – невеста со сломанным копчиком! Боль, кстати, жуткая. А я все переживала – как они мне гипс на копчик будут ставить? Как потом трусы надевать? И как я в туалет буду ходить? И как я перед Диной Самуиловной появлюсь, если у меня все будет в гипсе?

Сергей хохотал так, что Ксения тоже начала смеяться.

– Все-таки удивительно, что ты общаешься со своей свекровью. Редкий случай, – сказал Сергей.

– А ты свою тещу помнишь?

– У нее было три подбородка и четыре живота. Женщина-валик. Она называла меня «Серожа», через «о». Так протяжно. Потом добавляла: «Что ни рожа, то Серожа», – и хохотала.

* * *

Молодые уехали в свадебное путешествие, откуда Катя вернулась уже с семимесячным животом, судя по фотографиям, которые присылал матери Кирилл.

– Ты поэтому на ней женился? – спросила Ксения у сына.

– Почему – поэтому? – не понял Кирилл.

– Из-за ее беременности?

– Мам, это тут вообще ни при чем!

Ксения решила, что, возможно, ее сын так и не знает, откуда берутся дети.

– Знаешь, о чем я думаю? – сказала она Сергею. – Что будет, когда Катя родит? Кто будет сидеть с малышом? Я не хочу. Не готова. Морально не готова. Я вообще не понимаю, как так случилось – у меня был сын и вдруг его нет. Как будто у меня дочь, и я отдала ее в другую семью.

– Не переживай, понадобишься – позовут, – успокоил Сергей.

– А если не позовут?

– А ты как хочешь – чтобы позвали или нет?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю. Кирилл вдруг сблизился с отцом. Прямо лучшими друзьями стали. Каждые выходные видятся. Эта Катя тоже туда приезжает. Карина строит из себя супермамашу. Ну и кому они доверят ребенка – мне, которая родила единственного сына двадцать лет назад, или Карине, которая все понимает про детей?

– Я думаю, тебе. Ты же – официальная бабушка. Что тебя выводит из себя на самом деле?

– То, что Кирилл берет у отца деньги. А с меня, получается, взять нечего?

– Получается, нечего, – засмеялся Сергей. – У тебя же теперь своя, новая счастливая семейная жизнь.

– Это кто так сказал?

– Никто. Успокойся.

– Что мне делать? Соперничать с Кариной? Я вообще с Кириллом говорить не могу – мне кажется, это не он со мной разговаривает, а его Катя. И как он может брать деньги у отца? Если решил завести семью, пусть несет ответственность и зарабатывает.

– Давай, может, все-таки поженимся?

– Нашел время. Нет, не сейчас. Пусть Катя родит сначала, там видно будет.

– Ты просто не хочешь выходить замуж.

– Раз ты такой понятливый, то зачем живешь со мной? Найди себе какую-нибудь… Карину. Она за тебя быстро выскочит.

– Не надо так. Я стараюсь. Я на твоей стороне и не враг.

– Да, да, еще скажи, что я должна быть благодарна судьбе за тебя и все остальное. Все, больше не могу, я уезжаю.

Ксения собрала сумку и уехала домой. Сергей ее не остановил.

* * *

Катя родила мальчика. Кирилл по этому случаю приехал домой, чтобы сообщить радостную новость. Ксения не видела сына последние три месяца. Не видела и Сергея. Он звонил, хотел приехать, но Ксения решила, что не может. Душой уже не может. В то время она хотела запереться в доме и вообще не выходить на улицу. Никого не видеть и не слышать. К Дине Самуиловне она по-прежнему ездила раз в неделю, но отмалчивалась. Бывшая свекровь ни о чем не спрашивала.

Ксения, когда увидела сына, даже не нашлась, что сказать – Кирилл был нечесан, немыт, небрит. Похудел, под глазами залегли темные круги. К тому же он ходил с немного приоткрытым от удивления ртом. Ксения сдерживала порыв сделать сыну замечание. Она приготовила ужин, поставила перед сыном тарелку, положила приборы. Кирилл взял вилку и начал ломать котлету на кусочки.

– У тебя есть нож, – не сдержалась Ксения.

– А? – не понял Кирилл.

– Нож. Ты забыл, как пользоваться ножом?

– А? Зачем? Я и так могу.

Ксения хотела сказать что-нибудь колкое, но сдержалась. Но Кирилл начал загребать вилкой пюре. Ксения сунула ему нож.

– Хотя бы при мне веди себя прилично, а не так, будто тебя воспитывали партизаны в окопах.

– Чё я сделал? – удивился Кирилл. Он искренне не понимал.

– Не чё, а что. Пользуйся приборами, пожалуйста.

Сын с тяжелым вздохом взял нож.

– Почему ты так выглядишь? – продолжала Ксения. – Рождение ребенка не освобождает мужчину от обязанности мыть голову. Мне кажется, это вообще никак не связанные между собой вещи.

Кирилл молчал. Он не съел и половину того, что было на тарелке.

– Больше не хочу. Спасибо.

Ксения встала убирать посуду. Молчание затягивалось. Она чувствовала, что сын хочет побыстрее уехать.

– Как решили назвать младенца? Или еще думаете? – вежливо спросила она.

– Кате нравится Елисей.

– Странно, что не Добрыня. Это сейчас модно. Еще подумай насчет Богдана и Даромира. Нет, лучше Мефодий. Ты – Кирилл, а сын у тебя будет Мефодий. Отлично! – Ксения чувствовала, что у нее начинается истерика. – А тебе-то какое имя нравится?

– Денис, – тут же радостно откликнулся Кирилл.

– На ветке повис. Дениска-пиписка, – опять не сдержалась Ксения.

Тут раздался телефонный звонок. Дина Самуиловна, ставшая прабабушкой, решила поздравить Ксению.

– Теперь ты понимаешь мои чувства, – с явным подтекстом заявила бывшая свекровь.

– Я вас тоже поздравляю, Дина Самуиловна, – ответила Ксения.

– Я хочу, чтобы моего правнука звали Давид в честь прадеда или Самуил, в честь прапрадеда.

– Я передам Кириллу ваши пожелания. Но он хочет назвать вашего правнука Денисом или Елисеем. Вы за какое имя голосуете? – Ксения чувствовала, что уже не может сдерживаться. – Дина Самуиловна, ваш внук разучился пользоваться приборами. Мне кажется, у него и мозг отказал. Кстати, он забыл и о правилах гигиены. Может, вы с ним сами поговорите?

– Ксения, прекрати истерику. Возьми себя в руки. – Бывшая свекровь сменила тон. – Запомни, ты уже ни на что не можешь повлиять. И ничего не можешь сделать. Даже не пытайся. Послушай моего совета – успокойся. Я пыталась повлиять на Александра, я хотела, чтобы он с тобой развелся. И что я получила? Теперь ближе тебя у меня никого нет. И Алику повезло – хотя бы одна жена у него оказалась умной. Скажи моему внуку, что я хочу приехать на выписку.

– Это еще что такое? – не поняла Ксения.

– Это, моя дорогая, традиция такая. Встречают из роддома всей семьей.

– Вы меня не встречали из роддома, – напомнила Ксения. – И Алик не встречал, он в командировке был. Я сама себе такси ловила.

– Да, дорогая, я помню. Но мне скучно. Мне остался один понедельник, и тот уже прошел. Так что я приеду на выписку. И напомню своему внуку о его семье. Заодно и с сыном повидаюсь – он ко мне уже полгода как не заезжал. И я не могу пропустить такое развлечение – знакомство с твоими сватами. Они ведь так правильно называются? Всегда путалась в определении родства. Ты же их так и не видела?

– Дина Самуиловна, даже я не собиралась на выписку. С чего вы взяли, что они захотят делать из этого шоу?

– Или ты глупая, – засмеялась бывшая свекровь, – или я ничего не понимаю в людях. Давай хоть посмеемся. И выпьем потом. Ты знаешь, я так хочу водки!

– Давайте я привезу вам водки, и мы вместе напьемся.

– Нет, мне нужны зрелища. – Бывшая свекровь положила трубку.

Ксения знала: Дина Самуиловна просто обожает вести светскую жизнь. В последние два месяца она обновила гардероб – пошла череда похорон и поминок, на которых она должна была «выглядеть». Так что такое мероприятие, как «выписка», прабабушка точно бы не пропустила. Но с чего она решила, что молодая мать захочет праздника в день выхода из роддома? Ксения помнила, что хотела есть, спать и никого не видеть в ближайший год. Она вообще не хотела выходить из роддома, где за ней ухаживали, Кирюшу приносили на кормление и забирали, а еще докармливали, мыли, пеленали. Ксения чуть ли не умоляла заведующую отделением оставить ее еще на пару дней. А уж видеть под окнами толпу родственников с шариками и тортом из памперсов Ксения точно никому бы не пожелала. Она даже была рада, что ее никто не встречает. Доехала хорошо: таксист так переживал – везет молодую мать, одинокую, считай, брошенку, – что помог и сумку донести, и кроватку собрать. Еще три дня до приезда Алика Ксения жила спокойно. А потом к Кирюшиному кормлению и пеленанию прибавился Алик, который требовал еды, чистой одежды и близости. Ксения помнила, что тогда хотела вообще избавиться от мужа. Алик оказался не готов к отцовству. Можно подумать, она была готова к материнству. Ей казалось, что жизнь проносится мимо так быстро, что она пропускает все. Это потом, уже в третьем браке, Алик вставал ночью к дочерям, кормил, купал, о чем потом с восторгом и гордостью рассказывал Ксении. От маленького Кирилла он норовил сбежать под любым предлогом.

Едва Ксения положила трубку, телефон затрезвонил снова. Звонил Алик.

– Поздравляю, бабушка, – хохотнул бывший муж, судя по голосу, уже не трезвый.

– Ну а у тебя какие пожелания? Мы тут мечемся между Елисеем и Самуилом.

– Нам с Кариной нравится Эдуард или Альберт.

Ксения поморщилась. В новом браке у Алика появилась дурацкая привычка говорить «мы с Кариной», к чему бы это сообщение ни относилось, даже к прогнозу погоды.

– А вы с Кариной и в туалет вместе ходите? – пошутила как-то Ксения. – Она тебя одного не пускает?

Карина тоже заявляла, что «они с Аликом» решили», «они с Аликом заметили»… Ну и конечно, про дочек она говорила «мы». «Мы пописали, мы покакали, мы погуляли». Ксению дико раздражало это «мы». Она Кирилла отделила от себя сразу же после роддома. Она спала, и Кирюша спал. Она поела, и Кирюша поел. Да, они гуляли, но Кирюша играл в песочнице, а она читала книжку. Не было никакого «мы». Ксения вдруг поняла, что плачет. А вдруг секрет счастливого материнства в этом «мы»? А вдруг Кирилл остался бы с ней, намертво связанный пуповиной? Вдруг не стоило отделять его от себя? И надо было говорить Алику «мы», а не «я и ты». Ксения всегда подчеркивала свою независимость. А дура Карина, выходит, оказалась умнее? Алик, вон, просто светится от счастья и тоже мыкает.

Карину про себя Ксения часто называла именно так – «дура Карина». Обычно это относилось к каким-то обыденным вещам и преодолению бытовых трудностей. Раз дура Карина справилась с ремонтом, значит, и она, Ксения, сможет. Раз дура Карина смогла выбрать краску для стен, то и у нее получится. В конце концов, раз дура Карина счастлива в личной жизни, то и она будет!

– Тесть с тещей хотят назвать внука Владимиром или Геннадием, – выдавил из себя Кирилл.

– Час от часу не легче, – выдохнула Ксения. – Назовите как хотите. Хоть по святцам.

– Катя и хочет по святцам, – промямлил Кирилл. – Она ведь крещеная и сына хочет крестить.

Ксения с ужасом посмотрела на сына. Это был уже принципиальный вопрос.

– Ты хотя бы помнишь, что твоя бабушка – еврейка? Твои предки в гробу перевернутся!

– Ну я не против, раз Катя хочет. Они же православные. И какая разница?

Ксения глубоко вдохнула и выдохнула:

– Послушай, я тоже крещеная. Но из уважения к твоим предкам, к твоей бабушке, я не стала тебя крестить. Твой отец тоже был против, и я не пошла против его воли. У тебя в роду слишком много евреев и атеистов.

– Ну и что?

– Ничего. Ты сам еще креститься не собираешься?

– Катя вообще-то хочет. Чтобы мы вместе… ну, с ребенком…

– Давай заодно и обрезание сделай. – Ксения сдерживалась из последних сил.

– Мам, там родственники… они будут настаивать. У них так принято.

– А у нас так не принято! У нас принято уважать чужую веру и чужие обычаи!

– Ну это же, в общем, формальность… – продолжал мямлить Кирилл. – Зачем из-за этого скандал устраивать? Пусть покрестят.

– Вот из-за этого и стоит устраивать скандал. Или ты уже превратился в бессловесную тумбочку?

– Я, если честно, не против. Все так делают. В смысле, детей крестят.

– Значит, ты будешь делать, как все? Даже не представляешь, как мне жаль. Я не просто разочарована. Мне обидно, что я ничего в тебя не заложила. Ничегошеньки. Ты делаешь так, как тебе скажут твои новые родственники. Ты ни на что не можешь повлиять. И не хочешь, что страшнее. Про крещение сам бабушке сообщай.

– Зачем?

– Что значит – зачем? Кирилл! Ты сам себя слышишь? У тебя есть дом, семья, родные!

– Ты как всегда… устраиваешь проблему. Ну, покрестят, это же не что-то ужасное.

– Кирилл, я сейчас сделаю вид, что тебя не слышала. Ты не видишь проблемы? Наверное, твои родственники ее тоже не видят. А я вижу. И Дина Самуиловна увидит. Ты чувствуешь разницу?

Кирилл молчал.

– Мам, я что хотел сказать… в общем, будет торжественная выписка из роддома. Ты приедешь? – промямлил наконец он.

– Ха, конечно. Разве я смогу пропустить такое событие? Это же выписка! Шарики, торт из памперсов! Наклейку на машину налепить: «Ура, у нас сын!» Или как там говорят твои родственники? Сы́на? Доча и сы́на? Не забудь написать на асфальте: «Катя, спасибо за сына!» – Ксения чувствовала, что срывается. – Знаешь, просто удивительно. Твоя бабушка, как всегда, оказалась права. Она мне тоже про выписку сказала. Господи, неужели вы такие предсказуемые? Нет, примитивные!

– Мам, ну, можешь не приезжать. Потом заедешь домой. Чего ты завелась?

– Это когда – потом? И куда это – домой? – Ксения перешла грань. Она уже кричала.

– Ну к нам, туда. Катя говорит, что первые сорок дней нельзя ребенка никому показывать. Вроде примета такая. А потом – пожалуйста.

– А про девять дней Катя ничего не говорит? То есть я, бабушка, должна соблюдать какую-то дебильную традицию и не смогу увидеть внука через неделю или через две после выписки? Какие еще традиции я должна выучить и соблюдать? Ты сам себя слышишь? И почему вдруг другой дом стал для тебя родным? Катя сказала, Катя решила. Ты говоришь, как Карина твоего отца: «Мы, нам, к нам». У тебя интеллект упал до уровня Карины?

– Мам, при чем здесь Карина? Что ты накручиваешь? Это вроде бы научно оправдано – инфекции всякие можно занести.

– Ну да, кто бы сомневался. А если у ребенка появятся сопли, вы его святой водой будете поливать?

– Мам, не придирайся. При чем здесь святая вода?

– При том, что ты сейчас сделал выбор. Твоя семья стала тебе не нужна. Твой дом – больше не дом. И ты готов даже веру сменить, если того пожелает твоя жена! У тебя есть бабушка! Ты хоть об этом помнишь? Если твой отец забыл, то передай ему – Дина Самуиловна хочет увидеть правнука. Она имеет на это право. И желательно некрещеным! И пусть этого ребенка зовут хоть Добрыней, но ты проявишь уважение к своей бабушке! И твоя жена, и ее родственники будут как минимум с ней вежливыми! Твоя бабушка – еврейка. Твой отец – еврей. И сейчас мне очень жаль, что я не еврейка. Вот поверь, не думала, что это скажу.

– Мам, папа сказал, чтобы я делал, как считаю нужным. Не дави на меня.

– Мне плевать, что сказал твой отец. Он свою жизнь не может построить и еще имеет наглость давать тебе советы? Я буду давить. Если ты лишился мозга со своей Катей, то я буду давить! В конце концов, я законная бабушка, а Карина – никто. Вообще никто. Пусть она своих детей хоть в буддизм обращает, но к моему – напоминаю: моему – внуку она не подойдет. Это понятно? И кстати, бабуля на выписку собирается. Ей не хватает светской жизни. О господи, разве ты ничего не чувствуешь? Не понимаешь? Ну нельзя так делать. Просто нельзя.

– Хорошо, я понял. Мам, я пойду, ладно?

Кирилл ушел. Ксения сидела и плакала. У нее все-таки началась мигрень. После второй болеутоляющей таблетки, которая не подействовала, она позвонила Сергею.

– Ты мне нужен. Я одна не справлюсь. Мне плохо.

Он был у нее через час.

– Все, хватит, я тебя забираю к себе, – сказал он. – Даже не думай мне возражать.

– Не думаю, – промямлила Ксения. – Я давно мечтала, чтобы кто-нибудь забрал меня к себе.

За городом Ксении сразу стало легче. Боль отступила. Она сидела в саду и пила коньяк.

– Кирилл стал совсем чужим. Он использует другие слова. У него структура предложений изменилась. Он говорит, а я слышу Катю, ее интонацию. Ты понимаешь? Говорит не мой сын, а посторонний мне человек. Причем плохо образованный. Разве такое возможно? Как будто ему подкорку стерли и заново переписали все – характер, мимику, жесты, – призналась она Сергею.

– Это нормально. Не преувеличивай. Твой сын никуда не делся. Просто сейчас он живет в другом месте, с другой женщиной. И, как обычный человек, пытается ассимилироваться, выжить, если хочешь. Это я тебе как доктор говорю. Он подстраивается под обстоятельства. И да, у него действительно началась своя жизнь. А у тебя своя.

– Я никогда ни под кого не подстраивалась.

– Разве? А твой бывший муж? Твоя свекровь? Разве ты не хотела им понравиться? Разве не пыталась угодить, поразить?

– Я была совсем юной. И в меня с детства вдолбили, что я должна слушать мужа и свекровь. Ты забываешь, я росла в советское время. И замуж выходила еще тогда, когда после первого секса родители требовали идти в загс. А Кирилл – мужчина. И мы живем в современном мире. Скажи мне как врач, что мне делать с моими мигренями? Я боюсь приступов. Они опять становятся сильнее.

– Ну, как врач я советую тебе выйти за меня замуж.

– Зачем?

– Затем. Переключись с Кирилла на себя. Тебе ведь хорошо здесь, со мной?

– Да. Очень.

– Тогда оставайся. Подстройся под меня. Выйди за меня замуж и готовь мне завтраки. И представь меня, наконец, своей бывшей свекрови. Судя по твоим рассказам, она неординарная женщина и важный человек в твоей жизни.

– Она тоже мечтает выдать меня замуж. Чтобы напиться и потанцевать.

– Ну и прекрасно!

– Прости меня за тот случай. Я не хотела уходить, правда. Не знаю, что на меня тогда нашло.

– Не извиняйся. Я тебя не остановил, хотя должен был.

Ксения посмотрела на Сергея другими глазами. И в тот момент влюбилась. Но это была не юношеская влюбленность, а взрослая любовь. Близость и благодарность.

В день выписки Ксения с Сергеем, выехав чуть ли не в шесть утра из дома, заехали за Диной Самуиловной.

– Сереженька, загружайте меня, – обратилась Дина Самуиловна к Сергею, будто была с ним знакома тысячу лет. – Вы знаете, всегда мечтала о том, чтобы у меня был такой мужчина, – продолжала щебетать Дина Самуиловна, – вот чтобы открывал дверцу машины, помогал устроиться на сиденье, вез куда надо, забирал и снова открывал двери.

– Шофер, что ли? – улыбнулся Сергей.

Дина Самуиловна рассмеялась.

– Сереженька, вы ведь позволите мне закурить в машине?

– Вам я позволю все.

– Сережа, дорогой, вы мне нравитесь все больше.

Дина Самуиловна затянулась сигаретой.

– На вас приятно смотреть, – сказал Сергей. – Вы красиво курите.

– Дорогой мой, где вы были тридцать – нет, сорок лет назад? – начала кокетничать Дина Самуиловна.

Пока они ехали в роддом, Ксения хохотала как безумная. У нее даже живот заболел от смеха. Бывшая свекровь оказалась кладезем школьных скабрезных шуточек. Сергей тоже хохотал всю дорогу. Все шло к тому, что у ребенка вообще не будет имени. Сергей называл имя, а Дина Самуиловна тут же выдавала стишок или дразнилку.

– Дениска-пиписка. Игорек – подари мне пузырек. Ты же мой товарищ. Пузырек подаришь? Андрей-воробей, не гоняй голубей. Гоняй галочек, из-под палочек. Антошка-картошка, соломенная ножка, сам с ноготок, голова – с локоток. Веня – веник, съел вареник. Коля, Коля, Николай – сядь под лавку, да залай. Сашка-таракашка, Толик-алкоголик, журнальный столик. Дима – нос из пластилина.

Ксения была уже в полуобморочном состоянии, но все-таки понимала, что несет ответственность еще и за Дину Самуиловну. Она хотела напоить ее валокордином, но Сергей протянул фляжку.

– Это то, о чем я подумала, молодой человек? – кокетливо поинтересовалась Дина Самуиловна.

– Да, – ответил Сергей. – Как врач я вам прописываю пятьдесят граммов коньяка.

– Ксения, и зачем ты его от меня прятала? Наш человек!

– Это вы еще не отхлебнули, – улыбнулся Сергей.

– О-о! – Дина Самуиловна сделала глоток. – Отличный коньяк. Вы еще и в напитках разбираетесь? Так, пообещайте немедленно, что уж меня вы не бросите. Даже если расстанетесь с Ксенией, вы не бросите меня. Я беру вас в родственники. Потенциальный муж моей бывшей невестки. А? Как звучит?

– Договорились, Дина Самуиловна.

Ради сына Ксения приготовилась молчать и улыбаться. Но эти двое могли сорвать любое торжественное мероприятие.

– Так, товарищи, давайте вести себя прилично, – призвала их к порядку Ксения – Мы видим родственников в первый раз. Терпим ради Кирилла.

– Деточка, ты хочешь, чтобы я молчала? Так уже не получится. Сережа меня успел напоить. Теперь мне сложно будет держать язык за зубами, – хохотнула Дина Самуиловна.

– Не держите! Это я вам как доктор запрещаю, – поддержал Сергей, и оба захохотали.

– Ладно, в конце концов, пусть они нас терпят, а не мы их, – решила Ксения.

– Ксения, родная моя, эти люди ничего не поймут! Поверь моему жизненному опыту! – сказала бывшая свекровь.

– Сереженька, выгружайте меня, – велела Дина Самуиловна, когда они подъехали, и позволила Сергею чуть ли не на руках вынести себя из машины и перенести через лужицу. Разве что ногами не дрыгала, как восторженная барышня. – Сереженька, мы приехали так, как я люблю! Когда уже все в сборе. Ну же, ведите меня! Я жажду зрелищ! Ксения, иди чуть поодаль, не порть мне эффект появления!

Дина Самуиловна взяла Сергея под предложенный локоть и поплыла к собравшимся.

Во дворе роддома собрались Алик с женой Кариной и бабушка с дедушкой со стороны молодой матери. Карина стояла с озабоченным видом многоопытной матери и что-то без конца шептала на ухо Алику. Тот, в свою очередь, пытался завести светскую беседу со сватьей. Как звали сватью, Ксения не могла вспомнить – в памяти осталось сочетание двух мужских имен. То ли Евгения Александровна, то ли Александра Евгеньевна. Алик, судя по всему, уже успел выпить и пытался приобнять сватью за талию. Та пугливо отшатывалась в сторону мужа, имя которого Ксения тоже не могла вспомнить, но там, напротив, было что-то женское – Валентин Викторович или Виктор Валентинович. Он стоял поодаль, делая вид, что вообще не имеет к этой компании никакого отношения.

Дина Самуиловна произвела эффект, на который рассчитывала. Поскольку ни прабабушку, ни Сергея большинство собравшихся не знали или не ждали, то их появление ввергло всех в ступор. Дина Самуиловна наслаждалась театральной паузой.

Карина закатила глаза и начала нервничать. Сваты изобразили улыбки.

– Ну, поздравляю, прабабушка! – Алик подошел к матери.

– Тебе обязательно подчеркивать мой статус и возраст? – хмыкнула Дина Самуиловна.

И Алик, и сваты, а уж тем более Карина с интересом смотрели на Сергея, ожидая, что Дина Самуиловна как-то представит своего спутника. Но та держала паузу, ласково и очень по-женски поглядывая на Сергея и не выпуская его локтя.

– О, это Сергей, – наконец произнесла она, когда Алик собирался открыть рот. – Мой спутник не только на сегодняшний день, но, как я надеюсь, на всю оставшуюся жизнь. Удивительный мужчина. Жаль, что я не была знакома с ним раньше.

У Алика отвисла челюсть. Сваты застыли с приклеенными улыбками. Карина дернулась и полезла изучать внутренности собственной сумочки. Сергей даже бровью не повел, а поправил палантин на плечах Дины Самуиловны. Та улыбалась как новобрачная. Алик так и не нашелся что сказать. Ксения видела его таким ошарашенным, пожалуй, всего несколько раз в жизни и сейчас наслаждалась моментом.

Она стояла чуть поодаль. И именно в этот момент дико хотела закурить, хотя считала, что бросила. Поскольку на территории роддома курить было вроде как неприлично, она дошла до ближайших кустов и нашла там собратьев по вредной привычке – двоих молодых отцов, одного дедушку и еще одну бабушку. Ей тут же молча предложили сигареты разных марок на выбор и зажигалку. Ксения затянулась с каким-то животным удовольствием. Из кустов все было прекрасно видно.

Она разглядывала сватов. Ей всегда нравилось подмечать – подходят пары друг другу или нет и как это влияет на семейную жизнь. Они с Аликом считались прекрасной парой. Просто идеальной. Все знакомые ими восхищались. Они даже были похожи чем-то внешне. Оба высокие, со светлыми волосами. Алик, пока не растолстел в третьем браке, был поджарым, подтянутым. Она тоже всегда следила за фигурой. И что из этого брака вышло? Ничего. Кирилл пошел в породу Дины Самуиловны – темноволосый, хотя в детстве был светленьким, невысокий для мужчины их рода – метр восемьдесят. Но яркий, с живой мимикой. И выбрал себе неприметную, блеклую Катю. Ксения отметила, что Катя, скорее, похожа на мать. Ее нельзя было назвать привлекательной или непривлекательной. Она была никакая. Есть такие женщины – с незапоминающейся внешностью. Муж на ее фоне смотрелся странно, будто из другого теста. Интересная седина, яркие глаза, но женский, даже женственный, рот, пухлые, влажные, мягкие губы. Мягкий подбородок, стекающий в шею. Безвольный. Сам тоже весь рыхлый.

Ксения наконец нашла в себе силы выползти из кустов.

Увидев, Алик кинулся к ней и парадно расцеловал в обе щеки.

– Будешь? – спросил он, подмигнув.

– Буду, – ответила она.

Все-таки они оставались родными людьми, хотя бы по словесным кодам и желаниям. Алик вручил ей фляжку с коньяком. Ксения сделала щедрый глоток и, подумав, отхлебнула еще.

– Карина меня убьет, конечно, – начал шептать ей на ухо Алик. – Ты такая красивая сегодня. Сто лет тебя не видел. Ты что с собой сделала? Похудела? Платье новое – я не видел. Тебе идет. А кто это с мамой? Что за мужик? Откуда он вообще взялся?

– Ты сколько уже выпил? – хмыкнула Ксения, прерывая поток вопросов.

– Не много. Ты правда какая-то другая стала. Просто вамп. Так кого моя мамуля сюда привезла? Только не говори мне, что это ее воздыхатель! Она сошла с ума? Завела роман с альфонсом?

– Это мой воздыхатель. Я выхожу за него замуж. И он не альфонс, а врач. Очень хороший, между прочим.

– Отличная шутка. Просто супер. Мне всегда нравился твой юмор, – расхохотался Алик.

– Это не шутка. Я хочу выйти замуж. Раз у всех есть своя жизнь, то почему я должна себе отказывать в этом удовольствии? Мы давно собирались, но я откладывала из-за Кирилла. Дина Самуиловна мой выбор, кажется, одобрила. – Ксения кивнула в сторону бывшей свекрови, которая шушукалась с Сергеем.

Она думала, что Алик сейчас устроит скандал, но он начал смеяться.

– Не, ну нормальная семья? У наших родственников сейчас мозг взорвется от избытка эмоций! Знаешь, я скучаю по тебе. По нашим шуткам. Мне тебя не хватает. И мамы.

– Я тоже иногда по тебе скучаю. Но твоя новая жена сейчас просверлит в моем затылке дырку взглядом. Почему у нее все время такой озабоченный вид? Кстати, Дина Самуиловна видится с Алисой, ты в курсе? И еще она жаловалась, что ты навещал ее в последний раз полгода назад. Ты даже внучек к ней не привозишь. Разве это нормально? Теперь вот твой сын выбрал себе другую семью, а нас слил.

– Меня не слил.

– Да, я знаю. И твоя Карина теперь лучшая подруга нашим сватьям. Не делай из себя идиота. Ты понимаешь, о чем я.

– Да, я понимаю. Но они… девочки… очень похожи на Карину. Я боюсь… маме они не нравятся… Карина ее боится. Она не отпускает меня одного с дочками. Поставила условие – или она едет к свекрови с ними или вообще никак. А мама – ну ты знаешь, – она Карину не любит. И обязательно что-нибудь скажет. Карина меня потом запилит до смерти. – Алик перестал хохотать. В тот момент Ксения его даже пожалела. Он не знал, что делать.

– Девочки меняются. А ты сейчас говоришь, как Кирилл. Он тоже боялся привезти Катю к бабушке, потому что она могла что-нибудь ляпнуть. Объясни своей жене, что Дина Самуиловна никогда в жизни не обидит ребенка и имеет право видеться с внучками. А ты должен обеспечить ей это право. Она переживает. Очень. Привези девочек к ней, и они выйдут из ее квартиры другими людьми. Они ее полюбят. – Ксения не знала, что еще сказать. Алику было плохо. Он признался ей в том, что держал в себе.

– Карина их от себя не отпускает. И, кстати, она до сих пор меня к тебе ревнует.

– Ну, это был твой выбор. Ты знал, на что шел. Скажи ей, что у меня есть другой мужчина, – она успокоится. А девочки… Мне кажется, им будет полезно пообщаться с бабушкой. Я тебя просто не узнаю. Куда делся Алик, который легко, одним жестом, одним словом, решал все проблемы?

– Я все думаю, почему так произошло? Алиса… если бы не ты, я бы не смог тогда…Ты с моей матерью, видишь ее чаще, чем я… Как так получилось? И девочки. Карина… Она очень меня любит. Заботится. Она… Я не могу ее бросить. Понимаешь?

– Не понимаю. Ты бросил меня, вторую жену, мать, Кирилла, Алису.

– Не надо, не начинай. Мне и так плохо.

– Ладно, давай хотя бы сегодня сделаем вид, что все счастливы. Ради Кирилла. Это его день. Он стал отцом. Пусть его сын будет счастлив. Может, он пойдет в нашу породу.

– Ты сейчас говоришь, как моя мама.

– Да, я говорю сейчас, как твоя мама. Дай еще.

Алик протянул ей фляжку. Ксения кивком указала ему на сватов. Те сплотились – прилипли друг к другу и с ужасом смотрели на Алика с Ксенией.

– И что вы пьете? – подплыла к ним Дина Самуиловна. – Я тоже хочу. Алик, почему у твоей новой жены такое недовольное лицо? Я за ней наблюдала. Даже я такое лицо стараюсь не делать. Это ведь просто неприлично – так держать себя на публике!

Пришлось вручить Дине Самуиловне фляжку, из которой она сделала щедрый глоток. И начала хохотать. Ксения подумала, что такие «одинаковые коды», когда не надо объяснять, над чем смеешься, когда можно хлебнуть из фляжки, когда у всех на уме одна и та же мысль, это так ценно и дорого. Наверное, поэтому она вышла замуж за Алика и не смогла оставить бывшую свекровь. Наверное, поэтому полюбила Сергея, который хоть и не пил, но подхохатывал вместе со всеми. Они были семьей. Они говорили на одном языке. Сваты смотрели на них уже с нескрываемым недоумением. Карина стояла с оскорбленным видом и жалась к сватам. Они были там, по одну сторону, а Ксения с Сергеем и Дина Самуиловна с Аликом – по другую.

– Над чем вы смеетесь? – Карина подошла к Алику и требовательно взяла его под локоть. Ксения в очередной раз подумала: что Алик нашел в этой Карине? Даже не красивая. Да, молодая, но ведь дура. Неужели ему нужна была дура? Прямолинейная, властная, зацикленная дура? Такой тип дур особенно опасен. Ксения поняла, что от Карины Алик не уйдет никогда. Просто не осмелится. Потому что она будет мстить, запрещать общение с дочками, манипулировать, снова мстить и пускать в ход все возможные средства, включая угрозы и шантаж. Именно этим она отличалась от Ксении и Веры – у нее не было внутренних барьеров, флажков, за которые нельзя заходить. Ксения поняла, чем она привлекла Алика, не считая молодости – такой женщины у него еще не было. Все остальные, включая любовниц, вели себя, как бы сказала Дина Самуиловна, «прилично». В Карине это качество отсутствовало.

Когда Алик бросил Ксению и женился во второй раз – на Вере, она тоже задавалась извечным вопросом брошенных жен: почему? Алик, приученный Диной Самуиловной к пирожкам с капустой, яблочному пирогу с корицей, завтракам, обедам и ужинам, был требовательным к еде. Ксения пыталась соответствовать и научилась неплохо готовить под приглядом свекрови. Алик приехал повидаться с Кирюшей. В холодильнике оказалось шаром покати – Ксении было наплевать.

– Сейчас я приготовлю ужин! – воскликнул Алик и сбегал в магазин. – Так Вера готовит. Это очень вкусно. Просто с ума сойти.

Ксения наблюдала, как Алик натирает куриные бедра готовой смесью «на второе». Заворачивает все в пакет для запекания и запихивает в микроволновку. Ксению чуть не стошнило. Потом она видела, как Алик крошит в воду бульонный кубик. Неужели ему нужна была такая Вера – «на второе» и бульонный кубик вместо бульона?

Вера с тех пор получила прозвище – «на второе». Алик похудел и неплохо выглядел.

Карина же готовила столы в три ряда посуды. Ее дочки были толстыми. У Алика вырос живот. Самой Карине повезло с конституцией, но не повезло с нервами. Она была не худой, а тощей. Ножки – спички, живот, приклеенный к позвоночнику, колкие ключицы и локти. Карина вся состояла из костей. Ходячий скелет.

Да, Ксения тоже пожизненно сидела на диете. Но не до такой же степени. Смотреть на Карину было страшно. Хотелось запихнуть в нее котлету с пюре. И самое главное, она совершенно не подходила Алику. Они не выглядели парой. Кирилл и Алик изменились не только внутренне, но и внешне. Ксения даже не догадывалась, что такое тоже возможно.

– Ну ты как? – подошел к ней Сергей. – Держишься?

– Да, все в порядке. Думаю, кто кому подходит по внешним данным. Вот смотри, сваты – они ведь вообще не смотрятся вместе.

– Послушай, если ты сейчас не начнешь улыбаться, то станешь похожа на Карину. Подумай, заявиться на выписку в роддом в таком составе – это ведь смешно!

Ксения улыбнулась. Это ведь и вправду смешно. Дедушка, в третий раз женатый, с новой женой. Его бывшая, первая жена, законная бабушка, с почти мужем. Бывшая свекровь, которая дружит с первой невесткой, которую привез будущий муж. Но бабушка номинальная больше понимает в детях, чем бабушка по крови, поскольку у нее двое малолетних детей. И кого считать бабушкой? Прабабушка, которую нужно уважать, жмется к будущему мужу бывшей невестки. Значит, его тоже считать дедушкой? Алик уже жал руку Сергею. Они обменивались фляжками. Высокие отношения.

– Пойду покурю, – сказала Ксения и ушла в кусты.

Там оставался только чей-то новоиспеченный дедушка, который выдал ей зажигалку.

Вдруг в кусты ворвалась Карина. Дедушка протянул ей пачку, но она отказалась.

– Так нельзя. Это какой-то кошмар, – объявила Ксении Карина и тут же залилась слезами. Дедушка деликатно отошел к соседним кустам. – Я думала, что хоть здесь… роддом ведь… а вы устроили… я не знаю, как себя вести… вы это специально?

Ксения молчала. Она вдруг совершенно иначе посмотрела на Карину. Молодая женщина, по-своему привлекательная, хозяйственная, которая готова посвятить свою жизнь мужу и детям. Зачем ей Алик-то понадобился?

– Что мне делать? Я не знаю. – Карина уже плакала навзрыд. – Алик со мной совсем не разговаривает. Ему все не нравится. Он меня стыдится… Я же хотела, чтобы все было хорошо, как у всех. Но я не понимаю. Свекровь… Она когда говорит, я не понимаю, что она имеет в виду. Издевается? Алик считает меня дурой. Да, я не такая умная, но я же все чувствую. Почему нельзя по-человечески? Зачем я здесь? Я не хотела приезжать. Я ведь не бабушка. Я никто. И знакомиться я не хотела. Алик сказал, что надо. Но вам же не надо! И свекрови не надо. Почему вы можете отказаться, а я нет? Разве я не жена? Алик… изменился. Я чувствую. Но я же не могу ему ничего сказать! Вдруг он заберет у меня дочек? Я ведь только ради дочек с ним. У него связи, деньги, а у меня ничего. Я смотрела по телевизору – мужчина может детей забрать, если он сильнее и важнее жены. Но это же мои дети! Мои! А вдруг свекровь настроит их против меня? Я знаю, так бывает. Почему Алик не хочет, чтобы я вместе с дочками к свекрови приехала? Я же их мать. Разве я пустое место? Я ведь их родила! Я ведь имею право! Почему вы не приехали на встречу с родителями Кати? И свекровь… Она ведь тоже считает, что я дура и не подхожу ее сыну. А вы подходите. Почему? Я не понимаю. Он же ушел от вас, бросил. Значит, вы ему не дали того, чего он хотел. Разве можно любить или не любить за ум? Я забочусь об Алике, я хочу, чтобы ему было хорошо. Разве этого мало? Я не такая умная, как вы, шуток не понимаю. Но я живой человек! Я живая! Разве можно вот так, ни за что, делать больно? Раз вы такие умные, неужели не знаете, что нельзя так с людьми? Разве вы не понимаете, что делаете больно? Вот и сейчас. Вы там смеетесь, пьете, и вам плевать на остальных. На родителей Кати, на меня. Как будто мы хуже вас. А я? Вообще никто? Куда мне идти? К ним или к вам? Так нельзя. Мы вас недостойны? Мы люди второго сорта? Я не училась в институте. Я шила – наволочки, пододеяльники. Работала с пятнадцати лет. Разве за это надо мной можно смеяться? А они? Разве они виноваты, что ваш сын женился на их дочери? Может, они тоже о другом муже для нее мечтали. Но вы не должны на нас так смотреть. Как будто мы другие. Иногда мы оказываемся лучше вас. Вот я прочитала в Интернете, что Цветаева своих детей в приют сдала. Разве после этого она хорошая писательница?

– Поэт, она поэт. И нельзя мерить ее жизнь поступками.

– Как это – нельзя? Она плохая мать, плохая женщина. Разве у нее могут быть хорошие стихи после этого?

– Могут.

– Алик тоже так говорит. Я не понимаю. Для меня – или человек хороший, или плохой.

Ксения промолчала.

– Алик… Я не могу от него уйти, – продолжала Карина. – Хотела, но не могу. У нас ведь дети. Девочкам нужен отец. Или мне лучше уйти? Я боюсь. Он говорил, что заберет детей. Он может? Скажите мне честно! Он хотел забрать у вас сына? А свою дочь от второго брака? Как я без девочек? Не могу больше терпеть. Знаю, что должна. Но не могу. И рассказать кому-то стыдно. Это ведь стыдно сказать, что муж не любит. Мне все подруги завидуют – все есть, ни в чем не нуждаюсь. Алик говорит, у меня другой менталитет. Я не понимаю, почему другой? Зачем он общается с вами, со второй женой, с ее мужем? Зачем? Разве это хорошо? Разве так должно быть? То, что вы за свекровью ходите, я уважаю – она пожилой человек, ей нужна забота. Но разве так можно? Ваш новый мужчина разговаривает с вашим бывшим мужем. У него нет ревности?

– Карина, дорогая, жизнь такая длинная… Вы еще очень молоды. Так, если всех от себя отсекать, можно вообще одной остаться.

– У вас есть сын. Разве вы одна? Мне никто не нужен, кроме детей. Пусть никого, всех вас не будет, только мои девочки! – чуть ли не закричала Карина и выскочила из кустов.

Ксения онемела. Неужели Карина так ничего и не поняла про Алика? Она думает, что Алик заберет у нее дочек? Да он фиалку из дома не забрал бы! Или он так сильно изменился за эти годы? В нем появилась жесткость, которой не знала Ксения? Почему Карина его боится? Так от него зависит? Если она хотела от него уйти, значит, у них все разладилось. Алик несчастный, опрокинутый. Говорил искренне, что скучает. Куда делись его пофигизм и легкость, бесшабашность? Он тоже изменился? Но люди не меняются. Куда подевалось обаяние Алика? Или опять права Дина Самуиловна – даже самые близкие люди ничего не знают о тех, с кем живут. И жена может дать голову на отсечение, что ее муж не способен на предательство, измену или жестокость, а он оказывается способен. И на то, и на другое, и на третье.

Во дворе роддома появился Кирилл с воздушными шариками. Молодой отец выглядел так, будто его ударили тяжелым мешком по голове. Он дико озирался по сторонам, улыбался как дурачок и не знал, куда деть шары. В другой руке он держал бутылку шампанского, с которой тоже не знал, что делать. Не придумав ничего лучше, новоиспеченный отец вручил связку шаров теще и начал открывать бутылку. Вылетевшая пробка пронеслась в миллиметре от виска Дины Самуиловны. Все ахнули. Дина Самуиловна поправила выбившийся локон.

– Кирилл, ты хочешь моей смерти на ступенях роддома? – уточнила Дина Самуиловна.

– Я? Нет? Я не хотел, бабуля, прости, просто эта пробка… – промямлил молодой отец и достал из пакета упаковку пластиковых стаканчиков. Тесть с тещей от стаканчиков отказались. Теща вцепилась в связку шаров. Карина тоже не захотела шампанское.

– У тебя еще что-нибудь есть? – спросил Алик у Сергея.

– Есть, – ответил Сергей и за спиной передал бутылку водки.

Мужчины отошли. Ксения чувствовала, что хочет в туалет и посидеть – ноги уже не держали. Она присела на ступеньки.

– Вы собираетесь крестить моего правнука? – услышала она голос Дины Самуиловны. Бывшая свекровь тоже стояла со стаканчиком и, судя по голосу и румянцу, пила не шампанское. – Вы хоть знаете, что у него в роду евреи? И я вам открою страшную тайну – много евреев. Больше, чем русских! Не знали? Так я вам сейчас все расскажу! – Теперь уже прабабушка полыхала и размахивала руками перед лицом тещи. Та прикрывалась воздушными шариками.

– Мама, я тебя умоляю, – рассмеялся Алик. – Ну какая разница?

– Тебе-то никакой. Ты еврей.

– У Карины в роду были мусульмане. Но это же ничего не значит! – вступился Алик в перепалку с матерью.

– Твоя Карина – это колоссальная ошибка. Но я же об этом молчу! – объявила Дина Самуиловна так, что слышали все.

Карина, едва успокоившись, снова залилась слезами.

– Мужчины нашего рода, к сожалению, выбирают себе удивительно неподходящих женщин и еще менее подходящих родственников, – не унималась Дина Самуиловна. – Это относится и к Кириллу, как я вынуждена констатировать.

– Дина Самуиловна, вообще-то я тоже здесь, – подала голос Ксения, чтобы разрядить обстановку. – Вы же говорили, что я – лучшее, что было в жизни вашего сына.

– Ты тоже была колоссальной ошибкой, – отрезала бывшая свекровь. – Но у тебя хотя бы есть мозг. К тому же я тебя давно знаю. Привыкла.

– Ну спасибо, я вас тоже люблю.

– Не обращайте внимания, – пояснил Алик родственникам, которые стояли, округлив в ужасе глаза. – Они просто так шутят.

Он присел к Ксении. Налил ей и себе шампанское, но они его не выпили. Сидели молча. Остальные, будто почувствовав, что им надо остаться наедине, отошли.

Дина Самуиловна, бурно жестикулируя, рассказывала родственникам про еврейские корни семьи. Сергей приветливо общался с Кариной.

– Что у тебя с Кариной? – спросила Ксения Алика, нарушив молчание.

– Не знаю. Не могу больше. Тяжело. Понимаешь? Каждый день тяжело. Она не хочет со мной жить. Она терпит… Я это чувствую. Но я не могу с ней развестись. Она не поймет. И девочки… Знаешь, мне даже кажется, что она меня боится.

– Да, она тебя боится. Даже думает, что ты заберешь у нее детей.

– Ты-то хоть понимаешь, что это полный бред? Она придумала себе другого мужчину в моем обличье и приписывает мне качества, которых и в помине нет. Я даже домой уже идти не могу. Она меня ждет, спать не ложится. Ужин подогревает. Всегда накрашенная, нарядная. Я ее провоцирую, хоть какие-то живые эмоции хочу из нее вытащить, а она как кукла – улыбается, терпит. Хоть бы раз тарелку разбила.

– Ты ей изменял?

– Да. Была одна история. Я влюбился. Как дурак. А она терпела, даже виду не подала, хотя все знала. Никому не жаловалась. Все в себе держала. Знаешь, обычно жены узнают об изменах последними, когда уже все в курсе. А я последним узнал, что моя жена в курсе измены. Даже предположить не мог. Ничего ведь не изменилось. Она меня ждала, даже подарки дарила. И все знала. Почему? Она тебе не сказала?

– Хотела сохранить семью. Ради дочек.

– Но почему она молчала? Зачем она со мной живет, если считает, что я жестокий подлец? Неужели простила?

– Нет, не простила. Для нее дети важнее мужа. Так бывает. Она живет ради детей. И ей тяжело.

– Тогда лучше развестись? Зачем так-то?

– Разводись. У тебя есть опыт. Тебе легче. Снова женишься. А она останется с девочками.

– Она тоже сможет выйти замуж.

– Не сможет. Я не смогла. Только сейчас пытаюсь и то – безуспешно, как видишь.

– Мы разные. Совсем. Она все держит в себе. Молчит, если что-то не так. Может дня три молчать. Я уже по потолку хожу, ну хоть бы заорала. А она молчит. Ты меня прости, что без тебя…ну тогда с родственниками встречался. Это была идея Карины. Она очень хотела, чтобы все было «как положено». Мне-то все равно, да и Кирилл не особо настаивал. А Карина все уши мне прожужжала. Ей надо было выходить замуж в большую семью. В семейный клан – с традиционными сборищами, совместными праздниками. Ей было бы хорошо. Со мной ей плохо. Она на меня обижена до сих пор за то, что я ее с мамой не познакомил.

– Если ты ее бросишь, ей станет еще хуже. Если ты сам решил развестись, то не оправдывай свой поступок.

– Что она тебе сказала?

– Ничего. Только то, что ты считаешь ее дурой. Как и Дина Самуиловна. И она очень несчастна.

* * *

К тому моменту, когда Катя с младенцем наконец вышли из дверей роддома, Кирилл был совсем пьян. Ксения сидела на ступеньках, курила и прихлебывала из фляжки Алика. Карина жалась к теще Кирилла. Алик сидел рядом с Ксенией и сумрачно молчал. Теща вцепилась в шарики так, как будто только в них находила опору. Дина Самуиловна о чем-то перешептывалась с Сергеем. И только тесть сидел в машине и читал газету. Ему было велено держать машину теплой, чтобы младенец не замерз. Он пропустил все семейные дрязги.

– И как вы его назовете? – спросила с вызовом Дина Самуиловна у молодой матери, когда та появилась с конвертом на ступеньках.

– Я подумала, может, Димой или Андреем, может, Сашей или Сережей. Так сейчас никто не называет. Редкие имена, – задумчиво ответила Катя, слегка обалдевшая при виде шариков, пьяного мужа, незнакомых женщин и незнакомых мужчин, которые дружно кричали «поздравляем».

И все вдруг замолчали.

– Лишь бы рос здоровым, – сказала Карина, с умилением заглядывая в конверт с младенцем.

– И счастливым, – добавила Ксения и икнула.

– С ума сойти, я же теперь дед, – проговорил Алик.

– Просто удивительно, как мальчик похож на мать. От Кирилла – совсем ничего. Очень красивый ребенок, – задумчиво произнесла Дина Самуиловна.

– А поехали все к нам. Я стол приготовила праздничный. На всякий случай, – предложила теща.

Кирюша торжественно взял конверт и понес на вытянутых руках к машине. Он пока не понял, что стал отцом.

Эм

Лена с дочкой Марусей собирались на день рождения Нюси – дочери своей давней подруги Кати. Лена дружила с Катей еще со школьных времен, по зову девичьих сердец, а Маруся и Нюся подружились вроде как поневоле. Девочки были ровесницами и терпеть не могли друг друга настолько, насколько их матери ценили многолетнюю дружбу. Они пытались подружить детей еще с рождения, но с годами взаимная неприязнь у тех только усиливалась. Если поначалу девочки вырывали друг у друга соски, чуть позже – кукол и другие игрушки, то к четырем годам перешли в открытое противостояние. Они дрались, устраивали битву за самокат, который норовили разобрать на запчасти, обливали друг друга соком, пока мамы не видели. Уже в том возрасте стало понятно – Нюся упертая и наступает открыто, танком. Объявляет об атаке криком. Маруся – похитрее и поизобретательнее. Портит жизнь подружке исподтишка. Тихушница. Остро чувствует обстановку – начинает рыдать в нужном месте. Нюся дольше хранит обиду, Маруся – отходчивая.

Однажды на совместный Новый год Нюся была наряжена Лисичкой, а Маруся Снежинкой. Маруся оторвала Нюсе хвост, Нюся сорвала с Марусиной юбки снежинки. За право первой прочитать стишок Деду Морозу девочки еще раз подрались – одна осталась без лисичкиных ушей, вторая без короны снежинки. Если Лена покупала подарок для Нюси, Маруся требовала себе точно такой же, а то и лучше. Если Катя покупала подарок для Маруси, Нюся закатывала истерику. Если эти две девочки не дай бог оказывались в одной комнате, то ни к чему хорошему это не приводило. Они даже рисовать вместе не могли – тыкали фломастерами и рвали рисунки друг друга.

– Перерастут, – улыбалась Любовь Михайловна, Катина мама, бабушка Нюси.

– Нет, это органическое неприятие, – отвечала Лена.

– Да, у меня тоже так часто бывало с подругами, – замечала Любовь Михайловна. – Вот так терпеть не могла, что просто органически! Особенно Светку! Она до сих пор такая, язва. Как позвонит, так я лишаюсь жизни на сорок минут! Она ведь может говорить бесконечно! Ей даже собеседник не нужен! Вспоминает всякие сплетни давних лет. А я даже не была ей подругой! Она дружила с Настей. И я дружила с Настей. Настя умерла десять лет назад, и Светка в меня вцепилась. До сих пор выясняет, кто больше дружил с Настей – она или я. Я ее и тогда на дух не выносила, ради Насти терпела, а сейчас с ума схожу. Она просто вампир какой-то. Вцепится и душу вынимает. Еще и сплетни все помнит, кто что сказал пятьдесят лет назад, кто на кого неровно посмотрел. И не скажешь же ничего грубого! Она меня со всеми праздниками поздравляет. И ведь все помнит! Даже день моего рождения! И день рождения Кати! И даже день рождения Нюси. Вот я пью таблетки, а все равно ничего не помню. Хотела что-то вам сказать важное, и забыла. Катя, кажется, кто-то звонил сегодня, но я забыла кто.

Проблема заключалась в том, что Лена с Марусей никак не могли не пригласить в гости Катю и Нюсю, а Катя с Нюсей не могли не позвать на праздник Лену с Марусей. К тому же девочки обменивались нарядами на праздники в детский сад – у Нюси был костюм Осени, а у Маруси – Балерины. Поделки на конкурсы тоже шли на обмен. Катя шила иголочницу, а Лена ваяла снеговиков из пластиковых бутылок. Потом они обменивались, меняя только подписи под работой. Девочки рыдали и не желали расставаться со своими поделками даже на время. Велосипеды, самокаты, платья, ботинки, шапки, доставшиеся по случаю от подруг бальные платья, ободки с перьями – Лена с Катей менялись всем. Девочки разительно отличались не только характерами, но и телосложением, что приводило в изумление Любовь Михайловну. Нюся была плотненькая, крепко сбитая и невысокая, а Маруся – высокая и длинноногая. Лена с Катей никак не могли разобраться с одеждой. Миниатюрная Лена все время покупала Марусе коротковатые платья, а Катя с фигурой и ростом модели удивлялась, почему на ее коренастой дочке плохо сидят джинсы.

Вскоре всплыла еще одна проблема. У Маруси обнаружилась аллергия на собак. Так говорила Лена, чтобы не обидеть Катю, у которой жили две собаки. Совместные встречи в основном проходили у Кати в загородном доме. Так было удобнее. Любовь Михайловна пекла свой фирменный капустный пирог на кухне, Лена с Катей сплетничали в гостиной. Здесь же, под приглядом во избежание смертоубийства, Нюся с Марусей играли в тихие, спокойные игры. Точнее, делали вид, что играли. А на самом деле дрались за красную фишку в настольной игре или за юбку в игре «Одень принцессу». Или кто-нибудь из них засовывал кисточку, измазанную синей краской, в банку с красной, если вдруг красная краска понадобилась подружке.

Маруся вдруг стала бояться собак. И было совершенно непонятно, с чего вдруг. Впрочем, Лена тоже собак опасалась, но не шарахалась от них. Маруся так просто целый спектакль разыгрывала, когда приходила в гости к тете Кате и Нюсе. Отказывалась заходить в дом, плакала, цеплялась за ногу матери.

Собаки же были безобидные. Пес породы такса храпел и имел проблемы с кишечником. Дворняга без одной ноги переживала нервный срыв. Такса Мотя чаще всего спал, но мог подойти и вдруг цапнуть за пятку. Просто так, под настроение. А дворняга Жуля лаяла, кидалась на всех и никак не могла разобраться с психикой, которая у нее была расшатана. Мотя, приобретенный в питомнике и проживший долгую жизнь в довольстве, очень страдал от громких звуков. Катя говорила, что поэтому он и «прикусить» может – от раздражения. Он вообще предпочитал страдать, переживать и дуться на весь мир. А Жулю подобрали на ближайшей помойке. Она пыталась вести себя, как принято в приличном доме, но натура требовала лая, скандалов, криков и выяснения отношений. Впрочем, Жуля оказалась жизнерадостной собакой, которая умела приходить в восторг от малого и от счастья бросаться на людей.

– Они просто очень разные, – рассуждала после трех бокалов вина Катя.

– Это ты про кого? – уточняла Любовь Михайловна. – Про Нюсю с Марусей?

– И про них тоже, – отвечала Катя, хотя имела в виду собак.

– Мы тоже с твоим отцом были разные. И ничего, – говорила Любовь Михайловна.

– Мам, вы развелись через четыре года после свадьбы.

– Ну какое это имеет значение? – не понимала Любовь Михайловна. – Мы же остались близкими людьми! И между прочим, твой отец всегда считал наш развод главной ошибкой своей жизни!

– Поэтому женился еще три раза. Ты от него не отстанешь.

– Ну конечно! Мы так и не смогли обрести счастья на стороне! Представляешь, как мы оба были несчастны?

Больше всего от бурной личной жизни родителей, оставшихся друзьями, страдала Катя. Отец знакомил ее со всеми своими женами и их детьми. Мама тоже не отставала, приводя в дом не только мужа, но и его прошлую жизнь со всеми домочадцами. Катя готовила, устраивала семейные обеды и ужины, пыталась запомнить имена вновь образовавшихся родственников, отвечала на телефонные звонки, обрушивавшиеся с двух сторон. В их загородном доме постоянно кто-то гостил. То вторая бывшая жена отца с ребенком, который приходился Кате сводным братом – разница была почти в тридцать лет. То дочь нового мужа мамы с сыном, которому Любовь Михайловна вроде бы теперь считалась бабушкой. Браки распадались, а родственники, что удивительно, оставались. Катя продолжала привечать всех.

– Как все это Сашка терпит? – спрашивала Лена.

Сашка, муж Кати, привык к толпе народу в доме, не уточнял, кто кому кем приходится, и из равновесия его могло вывести разве что стихийное бедствие. И то – по высшему баллу десятибалльной шкалы. Во всех остальных случаях он приветствовал гостей и топал в бар, откуда возвращался с бутылками на все вкусы. Сашкин бар был залогом теплой атмосферы в доме и оплотом стабильности и здравого смысла.

Лена любила бывать в гостях у Кати. Можно было спокойно посидеть, признаться в сокровенном, уплетая второй кусок капустного пирога. Можно было расслабиться хотя бы на пару часов, покурить на террасе, пожаловаться на жизнь, слопать макарони, которые покупались для Нюси с Марусей, но те никогда не могли поделить – кому клубничное, кому фисташковое, поэтому в наказание вообще лишались сладкого. Можно посмеяться над тем, как смешно храпит такса Мотя, ну прямо как бывший муж Лены. Один в один. Только Кате Лена могла рассказать, как до сих пор переживает скоропалительный развод, который ничто не предвещало. Как она ничего не замечала вообще и как теперь страдает – у Володи-то все хорошо. Счастливо женат, скоро снова станет отцом. А у Лены все плохо. То, что с момента развода прошло уже четыре года, рану никак не залечило. Лена все еще страдала, распаляя саму себя, а Катя ее успокаивала:

– Перестань о нем думать.

– Я не могу перестать, – отвечала Лена. – Не понимаю, как люди могут остаться друзьями после развода да еще дружить семьями. Мне все равно больно. Каждый день.

Любовь Михайловна советовала срочно «отомстить». Все четыре года советовала, но Лена никак не могла выбрать достойного кандидата для мести. Притом что кандидаты имелись. Лена приезжала к подруге и показывала фото из соцсетей. Катя смеялась, находила кандидата вполне себе и давала «добро». Но тут вмешивалась Любовь Михайловна.

– Подожди, я очки надену, – говорила она и забирала у Лены телефон. Фотографии она изучала, как криминалист следы преступления. Увеличивала, уменьшала, снова увеличивала и выносила вердикт: – Нет, мне он не внушает доверия.

– Почему?

– Взгляд у него… подозрительный, что ли. Будто что-то скрывает.

– Мам, обычный парень. Ну что он может скрывать? – хохотала Катя.

– Например, жену и троих детей. У него взгляд женатого человека!

Как ни странно, Любовь Михайловна оказывалась права – ошибалась только в количестве детей.

Следующего кандидата она обвиняла в эгоизме:

– Да ты посмотри на него. Он думает только о себе!

– Ну а Ленке-то какая разница? Ей же не замуж за него выходить, а просто закрутить красивый роман. Ты же сама ей это предлагала! – не понимала Катя.

– Мстить нужно так, чтобы не было мучительно больно. И чтобы наверняка. Так отомстить, чтобы… выйти замуж.

– Любовь Михайловна, я не хочу замуж, – вмешивалась Лена.

– Ну и зря. Нужно всегда хотеть замуж. Вот я не отказываю себе в этом удовольствии. Так приятно быть невестой.

– Мам, не надо, пожалуйста. Я не переживу новых родственников!

– Переживешь, еще как. Кстати, у меня даже есть кандидат.

– Мам, мы обсуждаем кандидата для Ленки! А ты всех отметаешь!

– Ну как только увижу достойного Леночки, сразу скажу. Надо найти такого, чтобы бывший – как его, Владимир? – чтобы он захотел застрелиться. Понимаете, девочки?

– Что-то мой папа не захотел стреляться после того, как ты снова вышла замуж, – заметила Катя.

– Это его характеризует не с лучшей стороны.

– Так с кем мне мстить-то? – тоже хохотала Лена.

– А ты со всеми по очереди, – предлагала Катя. – Мы не качеством отомстим, а количеством. Мам, так считается?

– Даже не знаю, девочки, – задумывалась Любовь Михайловна. – Вполне возможно, вполне. Но у меня не было такого опыта. К сожалению.

* * *

В тот вечер отмечали день рождения Нюси. Любовь Михайловна, помимо капустного, испекла пирог с мясом. Катя заказала в кондитерской торт и пряники. Но в кондитерской что-то перепутали, и на торте, кроме свинки Пеппы – любимого персонажа Нюси – уместились еще и Маша с Медведем, и Рапунцель. Опознать персонажей было сложно.

– Ну, я так и знала! – возмутилась Катя, разглядывая доставленный торт.

– Боже, какой ужас, а это кто? Свинья или медведь? – спросила Любовь Михайловна. – И что это за кондитерская?

– Частный кондитер. Там девушка в декрете сидит. Подруга подруги. Она решила начать печь на заказ. Подруга попросила ее поддержать, – объяснила Катя.

– А что внутри? Его хоть есть можно? – Любовь Михайловна ковырнула бок торта.

– Должно быть, тирамису или что-то вроде того.

– Попробуй сама.

Торт есть оказалось невозможно в принципе. От тирамису в начинке присутствовал только коньяк, причем в недетских дозах.

– А это кто? – Любовь Михайловна ткнула пальцем в пряники, на которых что-то было нарисовано мастикой.

– Скажем, что монстрики. – Катя задумчиво уставилась на пряники.

– Пойду, пока не поздно, пирожков с яблоками испеку. Тесто еще осталось, – разумно заметила Любовь Михайловна.

Катя откусила одного пряничного монстра и чуть не сломала зуб.

Тремя часами ранее Лена отправила подруге сообщение: «Мне на машине ехать или на такси?» Катя прислала фото бара, который пополнил Сашка – хорошее вино, коньяк, шампанское, – и написала: «А как ты думаешь?»

Думать было нечего – такси. В последний момент заупрямилась Маруся.

– Я не хочу ехать! – объявила она.

– Почему?

– Я боюсь Жулю, – объявила девочка.

– Ты же знаешь, что она только лает громко, но никогда не укусит.

– Откуда я могу это знать? – разумно заметила Маруся.

– Ну поехали, пожалуйста, тебя будет рада видеть Нюся.

– Откуда я могу это знать? – тем же тоном произнесла Маруся.

– Тебя ждут там подарки, – зашла на новый виток переговоров Лена.

– И не такие, как у Нюси? Другие? – уточнила Маруся.

– Точно другие. Обещаю.

– Хорошо.

Лена немедленно позвонила Кате и сообщила, что Марусе нужны новые подарки, другие, иначе они не приедут. Последние два года они заказывали абсолютно одинаковые подарки для девочек. Двойной комплект.

– Уже, – рассмеялась Катя. – Нюся тоже потребовала персональных подарков.

– И еще я переживаю из-за Жули, – призналась Лена.

– Я ее закрою в маминой спальне, – пообещала Катя.

– А кто еще будет? – спросила Лена.

Катя как-то нервно хохотнула и отключилась.

Когда Лена с Марусей добрались до загородного дома Кати, праздник уже обещал стать запоминающимся. Сломались ворота для въезда на территорию поселка. Домофон не работал. Будка охраны пустовала. Лена набрала Катин телефон, но тот был отключен.

– И что теперь делать? – спросила Лена сама у себя.

– Домой ехать, – обрадовалась Маруся.

– А зачем собирались и наряжались?

– Я сразу говорила, что незачем даже начинать.

Тут вдруг на тропинке появилась тень.

– Простите, вы нас не впустите? Тут дверь сломалась и домофон не работает! – закричала Лена. Фигура медленно приближалась к воротам. Лена смутно опознала в ней Катиного мужа Сашку. Судя по походке, Сашка был уже пьян, хотя Лена могла поклясться, что впервые видит его в таком виде.

– Саш, ты? Это мы! Открой! – закричала Лена.

Сашка приблизился к воротам и нажал на кнопку. Не с первого раза попал.

– Саш, ты чего? – удивилась Лена. – Что-то случилось? Ты чего такой пьяный?

– Я не пьяный, я уставший, – ответил Сашка и пошел по дорожке к лесу.

Лена с Марусей добежали до дома. Дверь была открыта. Маруся застыла на пороге. Жуля лаяла, как никогда раньше, чуть ли не в припадке. Лай доносился из дальней комнаты.

– Я боюсь, – объявила Маруся.

– Жулю? Сейчас она умолкнет. Давай хотя бы в коридор войдем и дверь закроем. Дует же.

– А с этим что делать? – Маруся показала на лежавшего поперек порога Мотю.

– Господи, ну перешагни, и все.

– Я не могу. Если кого-то перешагнуть, он расти не будет и скоро умрет, – объявила Маруся.

– Глупости какие. Предрассудки. Откуда ты это узнала?

– От Киры Владимировны.

Кира Владимировна была Марусиной воспитательницей в детском саду – женщиной доброй, милой, сердечной, но нашпигованной диким количеством примет, предрассудков и прочих знаков судьбы. Кира Владимировна верила в вербальную магию, в экстрасенсов, в Христа, в Будду, в генетику, и оставалось только удивляться, как все это уживалось и смешивалось в ее голове. Впрочем, Кира Владимировна задорно прыгала с детьми пингвинчиками, делала поделки из пластилина, аппликации из цветного картона, играла на аккордеоне и говорила на безупречном литературном языке. На то, что она плевала через левое плечо, обсыпала солью все, что только можно, включая макушки детей, можно было закрыть глаза.

Лена несколько раз перешагнула таксу туда и обратно. Мотя даже мордой не повел.

– Видишь? Ничего не случилось, – сказала она дочке.

– Он что, умер? – спросила Маруся.

– С чего вдруг-то?

– Тетя Катя еще в прошлый раз говорила, что он такой старый, что в любой момент может умереть.

– Он спит. Просто крепко спит, – сказала Лена. – Давай проходи уже. Нас заждались.

– А ты проверь – умер Мотя или нет. – Маруся уперлась, и никакая сила ее бы не сдвинула с места.

Лена наклонилась над Мотей, но так и не смогла точно понять – дышит такса или нет. Она не умела определять степень трупного окоченения у собак и где считать пульс, тоже не знала. Но подержала руку на лапе Моти.

– Дышит, конечно, – сказала Лена дочке.

– Мам, я уже не маленькая. Мне кажется, он умер.

– Хорошо, давай мы войдем в дом и там разберемся, кто умер, а кто нет.

Лена аккуратно передвинула Мотю с порога. Собака не подавала признаков жизни.

Маруся нехотя разделась, поглядывая на Мотю.

– Катя, это мы! Кать! – позвала подругу Лена.

Катя выскочила из гостиной с выпученными глазами.

– Привет. Поздравляем. А чего Сашка вдруг напился? – спросила Лена. – У вас, кстати, дверь не работает и домофон тоже. Ты можешь Жулю успокоить? А то Маруся отказывается заходить.

– Сейчас.

Катя убежала, и, судя по звукам, Жуля получила внеплановое питание. Лай стих.

– Так, пойдем помоем руки, – предложила Лена Марусе.

Дверь туалета оказалась заперта.

– Ладно, можно и на кухне.

На кухне Лена обнаружила Любовь Михайловну, которая сидела на табуретке перед духовкой и неотрывно смотрела на пирожки.

– Любовь Михайловна, поздравляю вас с внучкой, – сказала Лена.

– А? Что? Да, спасибо, Леночка. Рада тебя видеть, – ответила та и снова принялась гипнотизировать пирожки.

– Мам, а кто эта девочка? Или это мальчик? – спросила Маруся.

Лена повернула голову и увидела рядом с мойкой ребенка. Действительно непонятно, то ли девочку, то ли мальчика. Ребенку на вид было года полтора, и он с жадностью пил воду из собачьей миски.

Лена бросилась отрывать ребенка от миски, наливать воду в стакан. Ребенок отказывался пить из чашки и тянулся к миске. Лена взяла ложку и напоила то ли мальчика, то ли девочку из ложки.

– Любовь Михайловна, кто это?

– А? Леня. Очень проблемный мальчик. У него явно есть признаки анемии, судя по кругам под глазами. У тебя, кстати, тоже.

Проблемный мальчик Леня шустро слез с коленей незнакомой тетки и вернулся к собачьей миске, в которой стал мыть руки.

– А мне ты так не разрешала делать, – ревниво заметила Маруся.

– Любовь Михайловна, у вас все хорошо? Что все такие странные? – Лена начала догадываться, что празднование детского дня рождения пошло не по сценарию.

– Мам, ты что застыла? Пирожки горят! – влетела на кухню Алла, старшая сестра Кати. – О, привет, Лен.

Алла открыла духовку, рывком вытащила противень и шмякнула на плиту. Любовь Михайловна так и сидела, застыв.

– Соня! Хватит жрать! Тебя скоро с гимнастики выгонят! – тут же переключилась Алла на свою дочь, которая тайком пыталась утащить пирожок. – Вы представляете? Я подошла к тренеру, хотела объяснить, что у нас слабый мышечный корсет, и что я услышала? Что у моей Сони спасательный круг на животе! И все засмеялись! Разве это смешно?

Любовь Михайловна захихикала, придя в себя. Лена тоже не могла сдержать улыбки.

– Я тоже буду считать, что у меня не живот, а слабый мышечный корсет. Прекрасная формулировка! – сказала Лена.

– То есть вы тоже находите это забавным? А то, что девочек заставляют голодать, это смешно? Тренер им сообщила, что она в пятом классе весила восемнадцать килограммов. И теперь все они хотят весить восемнадцать! Софа так весила в два года! У нее другая конституция! Мам, а ты чего смеешься? Могла бы меня поддержать! Каждый раз, как приезжаю, у вас дурдом творится!

Алла выскочила за дверь. Соня стянула еще один пирожок.

– Леночка, что мне делать? Я совсем запуталась. И знаете, просто удивительно, насколько разными бывают дети. Вроде бы одни родители, а дети – разные. Алла всегда была другой. Никогда меня не понимала. Она любила отца. У них была связь. А я ближе с Катюшей.

– А кто у вас туалет занял?

– Коля.

– Какой Коля?

– Муж Аллы. Мой зять. Он всегда был неразборчив в еде.

На кухню влетели Катя и Алла.

– Что он съел? – закричала Алла.

– Детский торт. Соня, между прочим, тоже его ела. Два куска схомячила. И ничего. Вон, еще и пирожком закусывает, – сказала Катя.

– Соня, положи пирожок немедленно, я сказала!

– Она все равно не будет олимпийской чемпионкой, пусть ест, – подала голос Любовь Михайловна.

– Мама! Ты специально меня довести хочешь? Коле плохо! Его тошнит!

– Ну, если бы я столько съела, мне бы тоже стало нехорошо.

– Ты опять заказала дурацкий торт! Ты хоть знаешь, что в него положили? – Алла продолжала орать на сестру. – Я же тебе говорила, что у Сони аллергия на сгущенку! Зачем ты дала ей блины со сгущенкой?

– Я забыла. Честно, – попыталась оправдаться Катя.

– Мам, а ничего, что этот мальчик, похожий на девочку, ест собачью еду? – раздался голос Маруси.

Все женщины вдруг замолчали и уставились на маленького Леню, который радостно жевал собачий корм.

– О боже, у него точно будет понос, – ахнула Любовь Михайловна.

– Тетя Катя, а Мотя лежит в коридоре и не дышит. Мама проверяла, сказала, что он жив, но я знаю – когда так говорят, то точно умер. Может, мертвого Мотю убрать из коридора? Он может испугать других детей и людей.

– Что? – ахнула Катя и кинулась в коридор. Вслед за ней бросилась Алла.

– Хорошая смерть. Во время праздника. Умер неголодным. Я его сервелатом накормила. Он за сервелат жизнь готов был отдать, – сказала Любовь Михайловна и стала перекладывать пирожки на блюдо. – Леночка, вам не кажется удивительным, что про ребенка все забыли, а к собаке все бросились?

Лена посмотрела на Леню. Маруся пыталась вырвать из его ручонки остатки корма. Тот пыхтел и из последних сил сопротивлялся.

– Любовь Михайловна, у вас есть что-нибудь детское?

– Каша овсяная. Я себе на утро запариваю.

– Давайте.

Лена добавила в кашу мед, развела молоком, усадила Леню на колени и принялась кормить. Леня ел как в последний раз. Послушно открывал рот и тянул к себе ложку, если Лена отвлекалась.

– Очень похож на своего деда, – заметила Любовь Михайловна.

– Марусь, иди найди Нюсю, поиграйте, – попросила дочь Лена.

– Нет, мне тут с вами интереснее. Туалет занят, в коридоре мертвая собака, торт съел дядя Коля, зачем мне туда идти?

– Очень разумная девочка, – улыбнулась Любовь Михайловна. – Аналитический склад ума. Не в тебя, Леночка, не обижайся.

– А чей внук Леня? – спросила Лена.

– Моего жениха, – ответила Любовь Михайловна и покраснела.

– Та-а-ак, Марусь, сбегай в гостиную, принеси какую-нибудь бутылку со стола, – попросила дочь Лена.

– Боже, Леночка, о чем ты просишь ребенка? – ахнула Любовь Михайловна.

– Вина или шампанского? – спокойно уточнила Маруся. – Или чего покрепче?

– Неси все, пока у Любови Михайловны не случилось инфаркта, – велела Лена.

Маруся радостно выбежала исполнять поручение, а Любовь Михайловна начала рассказывать.

– Леночка, деточка, ты веришь в любовь?

– Я не верю, а мама верит как маленькая, – объявила Маруся, появившись с бутылками вина и коньяка.

– Что там происходит? – уточнила Лена, наливая вина себе и Любови Михайловне.

– Звонят в ветеринарку, – равнодушно отозвалась Маруся. – Это надолго. Леню потеряли и искали. Но я сказала, что он ужинает на кухне. Нюся отстригает себе челку. Она давно мечтала о челке, но мама не разрешала. Еще один мальчик засунул в нос деталь от конструктора. Есть там нечего. Дядя Коля все еще сидит в туалете. Дядя Саша не вернулся. Стоит у ворот, чтобы встретить «Скорую помощь». Только я не поняла, для кого – для мертвого Моти или для пока живого мальчика. Рассказывайте уже. Я взрослая. При мне можно.

* * *

Любовь Михайловна, шестидесяти девяти лет, заслуженный педагог, преподаватель русского языка и литературы с более чем сорокалетним стажем, мать двух взрослых дочерей и бабушка троих внуков, влюбилась в соседа по даче. Точнее, ответила на его ухаживания. Неожиданно для себя. И вот теперь сидела над пирожками и пыталась разобраться в собственных чувствах. Ее возлюбленный, которого она хотела представить дочерям, сидел в гостиной, а его внук напился и наелся из собачьей миски. Любови Михайловне было прежде всего страшно. Так страшно, будто случилась первая любовь. Наверное, это и была первая любовь, ведь она уже и забыла, как это – любить и быть любимой. С первым мужем у нее никогда такого помутнения рассудка не случалось. Или она просто забыла? Как давно это было. Страшно сказать, как давно. В прошлой жизни. Со вторым мужем… Там и вспомнить толком нечего. У Любови Михайловны от воспоминаний начинала кружиться голова.

Но страшило и другое – сосед по даче, Петр, Петечка, ее Петечка, был на целых десять лет младше. Разве так бывает? Разве позволительны такие чувства в ее возрасте?

Первой перемены в жизни Любови Михайловны заметила ее старшая дочь, тридцатидевятилетняя Алла. Мама как-то глупо хихикала в телефонную трубку и на вопросы о здоровье отвечала невнятно. И вообще была неадекватна. Алла примчалась к матери, обогнав вызванную неотложку. Врачам она так и описала симптомы приступа: «Глупо хихикает. Гипертония». Неотложка ничего страшного, кроме легкого алкогольного опьянения, не обнаружила. Алла еще долго говорила, что это же по-настоящему страшно, поскольку мама позволяла себе бокал вина только по большим праздникам, а вот так, вечерком, без повода – никогда.

Младшая дочь Катя забила тревогу, когда бабушка отказалась посидеть с любимой внучкой Нюсей, сказавшись занятой. И именно ей мать рассказала под страшным секретом о «своем Петечке». Считалось, что Катя лучше понимает маму. Говоря откровенно, свою старшую дочь Любовь Михайловна просто боялась. Поэтому, глупо хихикая, призналась Кате, что Петр предложил ей не просто сожительствовать, а пойти замуж и даже венчаться. И пообещал удочерить ее дочерей и относиться к ним как к родным. Катя сказала: «Лишь бы ты была счастлива, мамочка», – и немедленно позвонила сестре.

– Она совсем сошла с ума? – закричала Алла.

– А может, это любовь? – предположила Катя.

– Ну какая любовь? Престарелый альфонс, вот он кто! – заявила Алла.

Алла хотела познакомиться с Петром, так сказать, официально и «посмотреть ему в глаза, задать пару вопросов и вывести на чистую воду». Но Любовь Михайловна заламывала руки и тоже что-то твердила про любовь.

– Так не бывает, – говорила Алла.

– А как же мировая художественная литература? – восклицала мама-педагог. – Почему ты отказываешь нам в праве на счастье?

Мама уже говорила «нам», что было плохим симптомом.

– Потому что счастья нет. Где оно, счастье?! – выкрикнула Алла чуть не плача, но было уже поздно спорить.

Катя, как конфидентка, сообщала сестре, что мама часто не ночует дома. И дело идет к свадьбе.

Алла предприняла последнюю попытку воззвать к материнскому разуму:

– Вспомни свою маму, нашу бабушку.

Катина и Аллина бабушка вышла замуж в семьдесят два года. По большой любви. Муж был младше на пятнадцать лет. Любовь Михайловна тогда сделала все, чтобы помешать их счастью, и поставила мать перед выбором – или новый муж, или она, Люба, и внучки – Катюша и Аллочка. Мать выбрала мужа. Любовь Михайловна больше ни разу и не поговорила с матерью. Девочкам сказала, что бабушка уехала жить в другой город. Навсегда.

– Я была не права тогда, – сказала старшей дочери Любовь Михайловна. – Ведь она была счастлива.

– Только ее муж очень быстро женился снова. Через месяц после того, как умерла бабушка. И дачу, она же переписала на него дачу! Нашу дачу! Ты забыла, как тогда плакала? Ты после этого веришь в светлые чувства?

– Она же была счастлива. Пусть несколько лет, но была! У меня все будет по-другому! – твердила Любовь Михайловна.

– Я не хочу тебя потерять. – Алла заплакала, как маленькая девочка, которая не знает, как ей поступить. Она всегда была старшей в семье. Пока мама читала ученикам «не по программе» Цвейга, а сестра плакала над Буниным, Алла работала – машинисткой, секретаршей, кем угодно. Не поступила в педагогический, как мечтала мама, а пошла в юридический. После института опять работала – по девятнадцать часов в сутки. Мама сокрушалась, что дочь совсем перестала читать книги. Алла читала исковые заявления. И не верила в Бунина. Вышла замуж, родила, узнала, что муж изменяет и хочет разводиться, усадила его за стол переговоров и популярно объяснила, что будет дальше – и про алименты, и про совместно нажитое имущество, и про время общения с ребенком. Муж Коля тут же пошел на попятный. Алла его шпыняла как хотела. Родила второго. Коля уже даже не рыпался – жена расписала в красках, что ему при дележе квартиры в лучшем случае достанется ванная. После рождения второго ребенка Алла стала делать адвокатскую карьеру, а Коля страдал колитами, гастритами и прочими заболеваниями желудочно-кишечного тракта. Алла не верила в любовь, а верила в силу аргументов. Коля лечился еще и от простатита. Почему Алла не развелась? Ни Любовь Михайловна, ни Катя объяснения не находили.

Любовь Михайловна мечтала о замужестве и венчании. В белом платье и фате. Обязательно в белом. Первый муж, отец Кати и Аллы, был против свадебного наряда и традиционного торжества. Да и денег не было. Второй муж вообще предпочел бы не расписываться, но Любовь Михайловна настояла. Брак продлился три года и завершился так же, как и начался – в канцелярии загса, быстро и официально: печать в паспорте, росписи.

Сейчас имелись пусть и не очень значительные, но сбережения, да и Петя хотел настоящую свадьбу, но радости такие планы не приносили. Любовь Михайловна знала, что Алла будет в ярости, Катя встанет на ее сторону. Но платье и уж тем более венчание дочери не одобрят. Алла так и вовсе потребует подписать брачный контракт, а Любовь Михайловна даже в своем почтенном возрасте и со своим богатым опытом продолжала верить в искренние чувства и человеческую порядочность.

Она все чаще стала оставаться в своей московской квартирке, где поселился и Петр. Алла не могла поговорить с матерью. Когда к телефону подходил Петр, она клала трубку, не желая с ним общаться. Если трубку брала Любовь Михайловна, то уже она прерывала разговор, опасаясь начинать диалог с дочерью. Катя призналась сестре, что, несмотря на счастливую, пусть и пока неофициальную семейную жизнь, мама начала быстро сдавать. Ей пришлось вернуться к репетиторству, поскольку денег не хватало – Петр, оказывается, не работал.

– Она его любит. По-настоящему, – рассказывала Катя. – Я никогда не видела ее такой. Она светится изнутри.

– Пока светится, а дальше что? – переживала Алла. – Лучше бы она была с нами – здоровая, спокойная и без свечения.

– Я не знаю, как лучше, – отвечала Катя. – Мама говорит, пусть хотя бы год, но с Петром, чем десять – в одиночестве. А мне что делать? И она совсем забыла о внуках.

Да, Катя привыкла, что мама всегда с ней, водит внучку на кружки и секции. И, откровенно говоря, не хотела, чтобы какой-то Петр менял сложившийся график.

– Поговори с ней. Или с этим Петром. Ты же адвокат! Выведи его на чистую воду! Ты же можешь! – просила Катя сестру.

– И я опять останусь во всем виноватой, – отвечала Алла. И плакала. Она очень хотела поверить в любовь.

* * *

– Леночка, детка, отнеси пирожки в гостиную, – попросила Любовь Михайловна. – И посмотри, пожалуйста, как там Петр. Мне так неловко, что я скрываюсь на кухне. Алла наверняка ему устроила форменный допрос с пристрастием, или как там это называется.

Лена взяла тарелку с пирожками и пошла в гостиную. В коридоре на полу сидела Катя и задумчиво разглядывала бездыханное тело Моти. Из дальней комнаты раздавался истошный лай Жули.

– Может, ее выпустить, а то у тебя в доме будет два трупа. – Лена пыталась шутить.

– Почему у меня всегда так? Не как у людей? Сашка говорит, что устал от сумасшедшей жизни. Напился и ушел. Мамин жених там, за столом. Алла все хочет начать с ним серьезный разговор, но не решается. Из-за мамы. Да еще Коля со своим больным желудком. Мама уже две таблетки выпила от давления. Тайком. Но я же видела. Переживает. Почему у нас все время что-то случается? Почему мы не можем просто спокойно посидеть за столом, как в других семьях? Это же детский день рождения! Почему мы не можем отметить день рождения ребенка? Кстати, я тоже съела кусок торта. Не отравилась же! Что я делаю не так? Я ведь стараюсь!

К Кате подполз Леня, сел рядышком и уставился на труп собаки.

– Ну вот. Разве это нормально? – показала Катя на Леню, мертвого Мотю и на все сразу. Знаешь, почему Сашка напился?

– Почему?

– Зайди в гостиную. Там сидит эта его любовь всей жизни.

– Какая любовь? – не поняла Лена.

– Ну Эм!

– Как она здесь оказалась? – ахнула Лена. День рождения точно перестал быть детским праздником, а тянул на трагикомедию.

Катя пожала плечами.

– Ее муж – мой коллега по бизнесу. Смешно, правда? Я сама чуть в обморок не грохнулась, когда все поняла. Константин должен был прийти с женой и сыном. Ну кто же знал, что его жена – это Эм?

– А сын – тот мальчик, который в нос деталь от конструктора засунул?

– Ну да. Их сын. Антон. Ухохочешься, правда? Я уже сама готова пирожки жарить, лишь бы в гостиную не возвращаться, – призналась Катя.

– Сашка поэтому накидался?

– Ну да. Ушел и бросил меня тут одну. Еще и Мотя… нашел время. Как ты думаешь, он это… того? Даже странно. Я сейчас думаю о Моте, а не об этой Эм и мамином Пете. Это нормально разве?

– Мам! Мам! Маруся говорит, что Мотя умер! Скажи, что она врет! – влетела в коридор Нюся.

– Нет, он пока не умер. Мы ждем врачей, – ответила Катя.

– Он в коме? – уточнила Нюся.

– Можно и так сказать.

– Он будет ходячим мертвецом, – зловеще произнесла Маруся, появившись вслед за Нюсей, – будет ходить по ночам как привидение и лаять шепотом. И свою миску передвигать с места на место.

– Маруся, ты-то откуда этого ужаса набралась? – ахнула Лена.

– Любовь Михайловна нам сказала, – спокойно ответила Маруся. – Любовь Михайловна говорит, что привидения в каждом доме живут и ищут спокойствия.

– Так, девочки, Мотя еще не умер. Приедут врачи и его спасут, – объявила Катя.

– А того мальчика они тоже спасут? Или он будет еще один привидением в нашем доме? – уточнила Нюся.

– О господи, где же «Скорая»? Лен, сходи к воротам, вдруг Сашка ушел, а открыть некому?

Лена отправилась к воротам, где действительно наткнулась на две бригады врачей – ветеринарную и детскую. Сашки поблизости не наблюдалось. Лена привела врачей к дому. Мальчику, которого звали Антоном, быстро оказали помощь и вытащили из носа деталь конструктора. Моте помочь уже было нельзя. Ветеринарный врач спросил, не хочет ли Катя усыпить Жулю.

– Я бы согласилась, – сказала Маруся.

– Я бы тоже, – поддержала ее Нюся.

– Девочки, разве вы не любите Жулю? – ахнули Лена с Катей.

– Нет, – дружно ответили девочки.

– Девочки, так нельзя говорить! Жуля переживает из-за Моти, поэтому так лает! Разве у вас нет чувства сострадания?

– Нет, – отозвались девочки в унисон.

В этот момент из ванной вывалился Коля, и ему тоже оказали первую помощь. Алла кружила над мужем, как орлица над орленком. Побежала заваривать крепкий чай. Коля капризничал и отказывался от чая и помощи. Алла чуть ли не силой уложила его на диван и уговаривала выпить таблетки. В туалет тут же выстроилась очередь.

Любовь Михайловна объявила, что пора накрывать стол к чаю, чтобы вечер наконец закончился. Ее жених повез внука к бабушке, своей бывшей жене, с которой якобы не виделся и не общался последние лет двадцать. Оказалось, что очень даже общался, буквально накануне. Леня покорно подставлял ногу, чтобы побыстрее одеться. Его бабушка висела на трубке и напоминала, чтобы не забыли бутылочку с водой, творожок и банку яблочного пюре. И чтобы по дороге Петр снял деньги и привез наличные.

– Да, конечно, не волнуйся, – лебезил Петр. – Да, помню про шарфик. Шапочку на лобик натяну. Да, завтра приеду, погуляю с Леней.

Любовь Михайловна смотрела на своего жениха другими глазами. Ее мечты о белом платье и венчании рухнули в один миг. Быстрее, чем на страницах книги. Катя заскочила на кухню и рывком опрокинула в себя рюмку коньяка. Она плакала. Тихо, но надрывно. Хватая воздух ртом. Лена подошла и обняла подругу.

– Я больше не могу. Не выдержу. А они сидят и не уходят. Почему они не уходят? – Катя не кричала, а шептала. Но лучше бы она закричала.

Лена слышала про Эм часто. Это было еще в то время, когда Катя встречалась с Сашкой. Эм стояла за ними невидимой тенью. И Сашка подробно рассказывал Кате про свою бывшую пассию, любовь всей своей жизни, женщину-мечту, воплощение всех лучших черт. Катя слушала, кивала, но была уверена – Сашка женится на ней. Так и случилось. Про Эм Сашка рассказывал всем, включая Лену и Любовь Михайловну. Кате было совершенно наплевать на эту Эм и на Сашкины истории.

– Почему ты так спокойно реагируешь? – удивлялась подруге Лена.

– Ну, если честно, я думаю, что все это надо делить на пятьдесят, – рассмеялась Катя. – Эта его Эм получается не женщиной, а персонажем из книги. Это его фантазия. То она у него женщина-вамп, то невинная лань, то покорительница Эвереста, то болезненная недотрога. Я, если честно, даже не верю в ее существование после таких описаний. Мало ли кого я себе в постели представляю!

– Но ведь Сашка не будет любить тебя так же сильно, как эту Эм. Он это прямо говорит.

– Зато он щедрый, добрый, хочет детей. И он легкий, понимаешь? Мне с ним будет легко жить.

– Сашка легкий? Да он зануда, каких поискать! – спорила Лена.

– Со мной он легкий, – пожимала плечами Катя. – Мне он подходит. Для жизни. Понимаешь? Одному нужна жесткая подушка, другому мягкая, третьему – средняя, а четвертый вообще без подушки спит. Вот Сашка – моя удобная подушка.

Если собрать все Сашкины рассказы, получалось, что Эм была его жизнью, его женщиной с большой буквы. У нее не находилось недостатков. Умная, красивая, терпеливая, трепетная, начитанная. Она была идеалом. Сашка сходил с ума. Когда он говорил об Эм, его дыхание прерывалось. И любые попытки вернуть его на землю оборачивались скандалом.

– Неужели такая безупречная? – вежливо интересовалась Любовь Михайловна, которая всегда любила посплетничать и перемыть кому-нибудь кости.

– Как вы можете сомневаться? – немедленно заводился Сашка. – Вы ее не видели! Вы просто не представляете, какая она!

Пока Катя выбирала свадебное платье и пробовала начинки для свадебного торта, Сашка продолжал страдать от любви. Эм была настолько идеальна, что Сашка то и дело впадал в истерику. Да, он женится на Кате, будет ей хорошим мужем, потому что Эм он не соответствует, зачем он ей, он ничего не может ей дать, недостаточно хорош для такой женщины. О своих несовершенствах Сашка готов был говорить с той же страстью, с какой описывал достоинства своей экс-возлюбленной. Он сидел на кухне у Кати и с каждой стопкой водки становился все более несовершенен. И с той же скоростью у Эм появлялись новые достоинства – удивительный профиль, редкой красоты тело, пронзительный взгляд, потрясающей длины ресницы и столь же потрясающей длины ноги.

Сашка, говоря откровенно, был из тех мужчин, которые могут восхищаться только собой. И собственными талантами. Он был самовлюбленный до крайности, средних способностей, обычный мужчина. Не красавец. Не дон жуан. Не рубаха-парень. Даже не ловелас. Такой самый средненький мужчина, который отчего-то до идиотизма уверен в собственной привлекательности и таланте. Как уж Катя его терпела, Лена не знала. Она бы Сашку давно прибила скалкой. Да и вообще бы за такого эгоцентриста замуж не вышла. Но Катя его, кажется, любила. И была уверена в том, что их семейная жизнь станет счастливой. С тем же идиотическим упрямством, с каким Сашка продолжал вещать про свою ненаглядную Эм, Катя строила свою счастливую семейную жизнь.

Они поженились, Катя ходила беременная, и ее, кроме собственного жуткого токсикоза, ничего не волновало, а Сашка продолжал вспоминать Эм. Порция воспоминаний доставалась или Лене, тоже страдавшей токсикозом, или Любови Михайловне, которая слушала краем уха. Сашка впал в депрессию и требовал простых, пусть неискренних, комплиментов.

– Саш, ты такой добрый, ты умный, щедрый, – говорила Лена, поедая третий кусок пирога Любови Михайловны.

– Да, я такой, – соглашался Сашка.

– Ты хороший, верный, искренний, – продолжала петь дифирамбы Лена, ожидая своей очереди в туалет, где уже пятнадцать минут «полоскало» Катю.

Сашка, кстати, очень быстро перебрался в Катин загородный дом из своей однушки, оставленной родителями. И очень быстро стал считать трехэтажный особняк собственным домом.

Если честно, Лена не понимала эту Эм. Впрочем, Любовь Михайловна тоже не понимала эту Эм, как и собственную дочь. Ну что такого этакого она нашла в Сашке? Нытик, истерик, самовлюбленный эгоист. Сашка был идеальным, безупречным эгоистом, впрочем, не чуждым широким, театральным жестам. За любые проявления щедрости Сашка требовал благодарности в виде долгих продолжительных аплодисментов, переходящих в овацию.

– Леночка, мне кажется, я знаю, почему моя Катя вышла за Сашу, – говорила с потаенной тоской Любовь Михайловна. – Он предсказуем. Он как омлет. Предсказуемо получается. А если взбить отдельно белки, то может даже оказаться пышным.

Сашка в то время купался в себе, в собственных чувствах и плевать хотел на всех остальных. Правда, Лена ему даже завидовала – его непогрешимой уверенности в себе. Конечно, он был прав всегда. Остальные – просто идиоты, раз этого не понимают. Он настолько талантливый, что не каждый может оценить такой талант. Люди – дураки. А он один – умный.

Он изменял Кате только в мыслях. В воспоминаниях. Считать ли это изменой и предательством? Непонятно. Катя не считала. Лена считала. Как и Любовь Михайловна. А Сашка был убежден, что рождение ребенка подвело черту под его отношениями с Эм, пусть даже и платоническими.

– Саша, давай поговорим о погоде… – намекала Любовь Михайловна.

Катя в это время кормила Нюсю грудью, страдала от мастита и недосыпа.

– Вы не понимаете! Я ее предал! – кричал Сашка. – Эм – другая! Все другое! Она никогда не посмеет разрушить семью, где есть ребенок.

– А ты, получается, готов бросить жену с грудным ребенком? – возмущалась Лена.

– Нет! При чем здесь я? Вы меня не понимаете! Я о другом!

Ну ладно, о другом так о другом.

– Саш, я подаю на развод. Хватит, – однажды вдруг спокойно сказала Катя.

Лена с Любовью Михайловной раскрыли рты. Сашка истерично хохотнул.

– Ты не можешь! – вскрикнул он.

– Еще как могу. Собирай вещи и уходи.

Сашка, чего и следовало ожидать, струсил и клятвенно заверил всех, что «больше не будет». Нюсю он все-таки обожал больше, чем Эм.

Он стал тем, кем должен был: идеальным мужем, отцом, щедрым, добрым, ласковым. Правда, приступы душевной теплоты сменялись периодами не страданий по Эм – Сашка научился прикусывать язык, – а причитаниями на тему упущенных возможностей и «другой жизни».

Жизнь продолжалась. Катя тоже была не из тех женщин, кто начнет крушить мебель, бить посуду и собирать чемодан неверного супруга, чтобы выкинуть его на помойку. Она была из равнодушных, что ли. Лена иногда восхищалась этим качеством подруги. Катя умела забывать, прощать и не принимать близко к сердцу. Ей было немного все равно. Если бы она хотела, то давно бы нашла эту Эм и узнала бы все подробности романа, но ей было просто лень. Зачем тратить на это время?

– Неужели тебе не интересно? – удивлялась Лена.

– Нет, – отвечала Катя совершенно искренне. – Только себе нервы трепать.

Да, Кате оказался свойствен душевный эгоизм, если есть такое понятие. Она оберегала себя от волнений.

– А ты тогда правда хотела развестись? – спросила Лена. – И сделала бы это?

– Да, конечно. Тогда да. Сейчас уже нет.

– Все равно не понимаю. Неужели ты совсем не переживаешь?

– Да я бы с ума сошла, если бы переживала! – смеялась Катя. Бурная личная жизнь родителей научила ее ничему не удивляться и все решения оставлять «на потом» – вдруг проблема рассосется сама по себе. Впрочем, часто так и происходило.

Катя варила суп, гуляла, подолгу выбирала модель коляски и марку памперсов, читала статьи про раннее развитие и правильное питание, коллекционировала рецепты креативных завтраков – когда из блина нужно сделать туловище слона, а из сосиски – осьминога. Когда яичница не яичница, а привидение. Катя почти не слушала признания мужа, что он погружается в «семейное болото», а жизнь проходит мимо. И так больше продолжаться не может. Она кивала, не отвлекаясь от размышлений, как правильно разрезать маслину, чтобы получились глаза у ежика. Да, не может. Решайся. Я тебя не держу. Лишь бы тебе было хорошо. Собрать чемодан? Рубашку погладить?

И Сашка тут же сдавал назад. Кричал, что Катя ничего не понимает, его не понимает! Как она может спрашивать про вещи и чемодан? Как она вообще может мыслить такими примитивными категориями? Ведь речь идет о жизни!

Катя снова кивала, изучая рецепт рыбных котлет. Нет, нельзя сказать, чтобы она уж совсем не любила мужа и ей было наплевать на свою женскую судьбу. Сашка стал для нее близким человеком. Как отец и мама, как сестра и ее муж Коля. Не отсечешь ведь. И Сашку не отсечешь. Главной же любовью для Кати стала Нюся. Ради Нюси Катя могла свернуть горы. И Нюсины сопли выбивали ее из колеи посильнее Сашкиной депрессии. У нее была Нюся, разве этого мало для счастья? Да пусть у Сашки будет хоть Эм, хоть Эл, хоть все буквы алфавита, главное, что он любит Нюсю. А Нюся обожает отца. Если было совершенно непонятно, почему Алла терпит Колю, то в случае с Катей все казалось очевидным. Она смотрела на Сашку, который с Нюсей на плечах играл в лошадку, и была счастлива. Простым женским счастьем, когда большего и не хочется желать. У Кати нашлось и еще одно редкое качество для женщины – она умела радоваться мелочам. Сашка рисует с Нюсей снеговика – это же радость. Нюся, высунув язык, клеит аппликацию для папы на 23 Февраля – разве не счастье? Какая разница, что будет завтра? Сейчас, в эту минуту, нет ничего важнее и значимее этой аппликации.

Катей Лена восхищалась по-настоящему. Она, в отличие от подруги, не умела так радоваться. Лена всегда жила с оглядкой на «завтра», на будущее. Еще со школы. Катя радовалась, что сегодня ее не спросили по математике из-за прозвеневшего на перемену звонка.

– Завтра все равно спросят, – говорила Лена.

– Сегодня же не спросили! – смеялась Катя.

– Лешка пригласил меня на свидание! – радовалась Катя в восьмом классе.

– Он не придет или отменит. Просто ему Лиза отказала, но собирается согласится, – возвращала подругу на землю Лена.

– Ну и пусть. Сегодня он пригласил меня! – невозмутимо отвечала Катя.

– Зачем тебе такое дорогое платье? – искренне не понимала Лена, отговаривая подругу от покупки свадебного наряда. – Ты его испачкаешь, а потом повесишь в шкаф и не вспомнишь.

– Ну и что! Смотри, какое оно красивое!

И Катя, и Лена лежали на сохранении во время беременности. Обеих отпускали домой «на время».

Дома Лена собирала книги, фильмы, вещи, лекарства, готовясь к очередной госпитализации. Катя носилась по магазинам, покупала детские вещи, делала прическу, маникюр и ела запрещенные продукты. Пила вино и танцевала.

– Ты с ума сошла? Нам же нельзя! – увещевала Лена.

– Сегодня можно! – хохотала Катя.

Как ни удивительно, на сохранение они попадали синхронно, несмотря на разный стиль поведения. Лена, которая ходила по стеночке и даже дома лежала, задрав ноги на подушки. И Катя, которая как ненормальная носилась по всей Москве, таскала продукты, устраивала вечеринки и двигала шкафы, затеяв перестановку.

Сашка, избежав развода, побыв идеальным мужем и решив для себя, что ему ничто не угрожает, вернулся в депрессивное состояние и опять начал вспоминать Эм. Он заходил на очередной душераздирающий виток своих страданий по поводу утерянной любви, изводя всех вокруг историями о том, что он больше ни дня не может прожить без своей Эм и прямо сейчас должен уйти к ней. Катя сохраняла спокойствие. Лена готова была разбить пару тарелок о Сашкину голову, а Катя, как ни в чем не бывало, собирала эти самые тарелки со стола, несла в раковину, мыла, вытирала, расставляла.

– Как ты это терпишь? Тебе не надоело? Сколько можно-то? – спросила Лена однажды.

– Привыкла. Он ведь только говорит, но ничего не делает. И не сделает, – пожала плечами Катя и аккуратно поставила на стол только что вымытую тарелку.

– Ты уверена, что они не видятся, не общаются? Что дальше слов дело не зашло? Пусть бы уж сделал что-нибудь! – возмутилась Лена. – Или ушел, или уже замолчал наконец!

– Да, – ответила со спокойной, ласковой улыбкой Катя, складывая в аккуратную стопочку розетки для варенья. – Ему придется это сделать.

Сашку по работе переводили на год в другой город. Катя не возражала. Спокойно собирала чемоданы, паковала посуду, управлялась и со сборами, и с дочкой. Сашка метался как заполошный. Он стал совершенно невыносим.

– Как я ее оставлю? Что мне делать? – кричал он, расхаживая по кухне.

– Оставайся со своей драгоценной Эм, – посоветовала Лена, приехавшая помочь подруге. – Разведись уже с Катей.

– Я же порядочный человек! Как я могу бросить Нюсю? – орал Сашка.

– Тогда не разводись и скажи Эм, что все кончено.

– Не могу! Я не могу! Физически! Морально! Как ты не понимаешь? Это сильнее меня! Господи, за что? – Сашка театрально заламывал руки. – За что мне такое? Эм этого не переживет! И Катя не переживет!

Лена молчала, хотя прекрасно понимала, что и Эм все переживет, и уж тем более Катя. Она и не такое переживала.

Сашка с Катей уехали. На новом месте Катя быстро сориентировалась и была счастлива. Впрочем, как всегда. Она неожиданно для самой себя устроилась на работу, нашла хороший садик для Нюси, записала ее и себя в бассейн. Купила подержанную машину и возила Нюсю на танцы.

– Ну ты как там? – спрашивала Лена у подруги. Они созванивались раз в три дня. Лена приглядывала за Любовью Михайловной, чтобы та ненароком не выскочила замуж.

– Отлично. Надо было давно переехать в маленький городок. Мне тут очень нравится. Все близко. Все знакомые. Соседка с радостью забирает Нюсю из детского садика. И Нюсе хорошо – у нее тут и социализация, и секции. Все время занята. Ты же знаешь, какая она активная. И я работаю. Представляешь? Оказывается, я не совсем отупела за время декрета.

– Ты не можешь отупеть с двумя высшими образованиями.

– Скажу тебе по секрету, я зарабатываю больше Сашки. И мне это нравится.

– Ты ведь вернешься в Москву? – рассмеялась Лена.

– Пока не собираюсь. Мама нормально?

– Да, тоскует, правда. Но я ее записала на скандинавскую ходьбу. Там группа для пожилых. В парке. Очень приличные люди собираются. Они даже соревнования устраивают, в масштабах парка.

– Тогда она точно замуж выйдет. Ну и пусть. А еще какие новости? – спросила Катя.

Лена так и не смогла признаться подруге, что Сашка оставил ей письма для Эм. Настоящие бумажные письма, запечатанные в конверты.

– Ты можешь отправлять ей раз в неделю? – попросил Сашка.

– Не могу. И Почта России не может. Они придут через год. Почему ты вообще меня об этом просишь? Я подруга твоей жены! У тебя совесть-то есть? Хочешь, напиши ей в соцсетях. Какие проблемы?

– Нет, ты не понимаешь. Она достойна настоящих писем. Написанных ручкой, чернилами.

– Сашка, ты совсем больной? – Лена искренне недоумевала. – А если я расскажу Кате? А я должна рассказать Кате, о чем ты меня просишь! Я дружу с Катей, а не с твоей Эм.

– Она знает. Если хочешь, можешь прочесть.

– Не хочу. Делать мне больше нечего. И ты совсем сошел с ума. Зачем ты делаешь больно своей жене? Нарочно? Это, в конце концов, жестоко. Катя ради тебя переезжает в другой город. Она думает о Нюсе, о семье, а ты?

– Знаешь, мне кажется, я написал роман в письмах. – Сашка ее даже не слушал.

– Вот и отлично. Я не буду их читать. И отправлять тоже. Иди на почту и сам отправляй.

О дальнейшей судьбе писем Лена не знала. Возможно, Сашка забрал их с собой и отправлял раз в неделю.

Катя же после переезда просто расцвела и с радостью смотрела в будущее. У нее началась новая жизнь. Лене казалось, что подруга будет даже рада, если из ее жизни исчезнет Сашка. Пусть бы он остался со своей идеальной Эм, а Катя смогла бы жить спокойно, растить Нюсю, работать…

Весь следующий год Сашка не переставал страдать. Порывался уволиться, вернуться в Москву, найти другую работу, не работать вовсе, а писать книгу. Он ныл без конца. Катя стала настолько независимой, что вообще перестала замечать присутствие мужа. Она работала, ее ценили. Нюся ходила на танцы и Катя по вечерам расшивала костюм для выступлений пайетками и даже этим была счастлива. Сашка беленился еще больше. Он то устраивал скандал на почве ревности, то изображал жертву, то мучился язвой, то мигренью. Катя освободила маленькую комнату, считавшуюся кладовой-гардеробной, купила раскладушку и перенесла туда все вещи мужа.

Сашка сидел в соцсетях, в которых Катя даже не была зарегистрирована. Лена получала одно сообщение за другим. Из писем следовало, что Эм не выходит на связь, и Сашка умолял Лену встретиться с Эм и выяснить причину молчания. Лена написала, что ни с кем встречаться не собирается. Сашка обиделся и замолчал.

Потом он заболел – сердце, тахикардия. Катя его выходила. Она продолжала работать, содержала всех. Сашка после болезни так до конца и не смог оправиться – часто проводил целые дни в кровати, писал письма, какие-то воспоминания, то брался за роман, то все выбрасывал и начинал писать «путевые заметки».

Потом вдруг его кидало к Кафке, и тут же, без перехода, он видел себя новым Маркесом или Набоковым. С работы его тихо уволили по собственному желанию, и в принципе не находилось больше оснований оставаться в том городе. Они могли вернуться в Москву. И Сашка этого хотел, а Катя – нет.

– Возвращайся, я останусь, – говорила она.

– Ты бросишь меня в таком состоянии? – Сашка был возмущен.

– У меня работа. Я не могу сейчас уволиться, ты же знаешь. Живи здесь, с нами.

– Это унизительно. Просто унизительно для меня как для мужчины.

– Ну что поделаешь? Придется поунижаться. Или давай разведемся.

– Как я могу тебя бросить одну с ребенком в чужом городе?

– Ты хоть определись, кто кого не может бросить – ты меня или я тебя. Все, я устала. Мне завтра рано вставать.

– Это упрек? Да? Потому что я не работаю?

– Саш, ты мне надоел, честно. Я тебя больше не люблю. И устала от тебя.

– А Нюся? Ты подумала о Нюсе?

– Я думаю только о Нюсе. Живу ради нее и брак сохраняю тоже только ради нее. Если ты этого до сих пор не понял, то мне жаль. И тебя жаль. Посмотри вокруг. Найди себе новое дело! Займись уже чем-нибудь!

– Я пишу роман.

– Да, я в курсе. Только я не твоя Эм. Боюсь, не смогу оценить. А пока – просто не трепи мне нервы. Или помогай, или уезжай. Я серьезно. Но если ты сейчас останешься, то я больше не хочу слышать ни про твою Эм, ни про твое творчество. Машина есть. Таксуй по ночам или кашу Нюсе вари. Делай хоть что-нибудь! Хватит лежать и таращиться в потолок! И да, если уж совсем начистоту, я хочу, чтобы ты уехал. Я справлюсь. И с Нюсей все будет хорошо. У нас все будет просто отлично. Ты меня слышишь? Я тебе гарантирую, что я буду самой счастливой женщиной в мире, а Нюся – самой счастливой девочкой. Но если ты не уедешь, сделай так, чтобы я тебе поверила. Попробуй завоевать меня. И теперь только я буду решать – что мне делать дальше, где жить, с кем жить. Это понятно?

– Ты изменилась, – буркнул Сашка. – С тех пор как мы переехали, я тебя не узнаю.

Естественно, он остался с Катей. Его одержимость Эм то сходила на нет, то вспыхивала с новой силой. Стоило ей ответить сдержанным «спасибо» на его письмо с поздравлением с днем рождения, как Сашка считал, что это – знак. Она его помнит, все еще любит и скучает. Эм не поздравила его с Новым годом, что Сашка счел «концом всего». Со временем Эм превратилась в его воображении в нимфу, бестелесную, неземную, и сообщение о том, что она выходит замуж, он воспринял как вселенскую трагедию. Мир для него рухнул. Со временем он придумал себе легенду, в которую сам и поверил – его Эм так и не смогла смириться с разлукой, не пережила расставания с ним и, чтобы заглушить боль, выскочила замуж за первого попавшегося, наверняка совершенно определенно – в этом нет никаких сомнений, – никчемного и недостойного человека. В представлении Сашки муж Эм был бородат и туп. Бесконечно туп. Надо признать, что муж Эм не был ни бородат, ни туп – умный, милый молодой человек, причем на семь лет младше Эм.

Тут Сашка чуть не слег с очередным сердечным приступом. Его задело не то, что муж Эм был достаточно умен, чтобы содержать ее и иметь достойную работу. А то, что он был моложе. И, по мнению Сашки, наверняка был альфонсом, который только прикидывался богатым и щедрым. Или современным рантье, который сдает квартиру умерших родителей и живет в свое удовольствие. Сашка слал проклятия рантье-альфонсу и Эм – за то, что так быстро его забыла и променяла на проходимца.

Надо признать, что Сашка при всех своих страданиях-переживаниях снова стал отличным отцом и вполне приличным мужем. Он варил по утрам кашу Нюсе, отводил ее в садик, возил по секциям, а в перерывах таксовал. Катя продолжала делать стремительную карьеру. Сашка готовил ужины, пылесосил, мыл посуду и время от времени дарил Кате цветы. И даже перестал упоминать Эм. Все свои мысли и чувства он изливал Лене, которую счел своей «конфиденткой» и ниточкой, которая связывала его с Эм. Естественно, Лена рассказывала обо всем Любови Михайловне – они так сплетничали. Но истории про Сашку и Эм перестали быть реальностью. Лене казалось, что она пересказывает новую главу любовного романа, а Эм и Сашка – всего лишь персонажи. Ни Любовь Михайловна, ни Лена Кате, естественно, ничего не рассказывали. Хотя она и так все знала.

Прошел год. Эм родила сына от рантье-альфонса, который продолжал обеспечивать семью, возить их на курорты и перевез в новую квартиру. Сашка снова начал биться в истерике и брызгать слюной на клавиатуру. Уж он-то все понимал в детях. И не сомневался, что ребенок от этого мерзавца будет больным, косым, убогим, тупым и носителем дурной наследственности. А когда Лена сообщила ему, что ребенок милый и умненький, судя по фото в соцсетях, Сашка, не моргнув глазом, тут же объявил, что удивляться нечему – восхитительная и идеальная Эм могла родить только идеального ребенка.

– У тебя есть идеальная дочь. Красивая и умная, – пыталась образумить Сашку Лена.

– Ну, естественно, она же моя копия, – неизменно отвечал Сашка.

Лена закатывала глаза. Нюся была копией Кати. От макушки до пяток. Даже характер материнский, что стало проявляться все очевиднее по мере взросления девочки. Она была веселой и хозяйственной. Любила шить, клеить, сооружать домики для кукол, печь с мамой печенье. Ее любили в детском саду – Нюся всегда была в хорошем настроении, не отказывалась помогать нянечке накрывать на стол и убирать посуду, редко плакала и не сооружала замки из снега. Она строила квартиру, лепя не круглые комочки, а квадратные: комочек – телевизор, еще комочек – тумбочка. Пока другие мальчики и девочки рыли рвы перед снежными замками, Нюся в своей персональной снежной квартире прорывала коридоры. Воспитательница Яна Петровна чуть не плакала от умиления и всячески поддерживала в Нюсе «бытовой» подход к действительности.

Все эти годы Лена очень хотела увидеть эту Эм. И Любовь Михайловна тоже хотела, чтобы уже сложившийся в голове персонаж обрел реальные черты.

Прошло еще два года. Катю перевели работать в Москву. Она содержала семью. Сашка занимался хозяйством, которого в загородном доме всегда хватает. Он чинил трубы, косил газон, возил Нюсю в школу, забирал, отвозил на кружки. Ездил в магазин, закупал на неделю продукты, готовил ужин, следил за состоянием бара. У них с Катей даже наладились отношения. Сашка был мил с Любовью Михайловной, заваривал чай, как она любила. Делал с Нюсей поделки на школьные конкурсы. Все знакомые говорили, что он очень изменился – наел живот, стал спокойным. Вынужденный отъезд пошел ему на пользу. Он перестал выпивать и делал утреннюю гимнастику. Следил за питанием и принимал витамины. Больше не носился со своей исключительностью, поскольку полностью зависел от Кати. Теперь уже Сашка изучал рецепты шарлотки и паровых котлет. Он следил за домашними заданиями Нюси и ее школьной формой, гладил, стирал и вроде как нашел себя в жизни. Кате он пек вафли в форме сердец и делал смузи из сельдерея.

И вот сейчас Лена должна была увидеть эту Эм. Она вошла в гостиную. За столом сидела неухоженная и некрасивая женщина. Лена видела ее впервые. Сразу решила, что это Катина соседка по загородному комплексу.

– А где все? – спросила Лена.

– Ушли, – ответила женщина. Она перекладывала салат из одной салатницы в другую. Потом принялась за нарезку колбасы, которую сложила к рыбе. Все бы ничего, если бы эта женщина не держала свой палец в салате. Потом она облизнула остатки майонеза и принялась за колбасу, которую перекладывала не вилкой, а тоже пальцами. Лену затошнило. Она еще подумала, что хорошо, что здесь нет Кати – она бы убила эту соседку. Катя всегда трепетно относилась к приборам и чистоте блюд. А уж класть оливье с винегретом не позволила бы ни за что.

– Марина, – представилась соседка.

– Лена. Вино осталось?

– Да, там бутылка.

– Вам налить?

– Нет, я пью ром с колой.

Лена опять поморщилась. Ром с колой. Откуда взялась эта дамочка?

Она была полной, даже тучной. Маникюр несвежий и немодный. Лена отметила и непрокрашенные корни волос, и юбку неудачного фасона. Сумка, висевшая на ручке стула, была дорогой, но безвкусной.

– Пойду узнаю, как там дела, – сказала Лена, но женщина на нее не отреагировала. Она делала себе бутерброд, намазывая масло чужим ножом, цепляя пальцами с блюда кусок красной рыбы.

Лена вышла в коридор. Катя сидела над Мотей. Над ней нависли Нюся с Марусей.

– О, хорошо, что ты пришла. Девочки хотят похоронить Мотю.

– В смысле?

– Устроить похороны как положено. Поможешь мне? Там, в кладовке, найди тряпку, коробку из-под туфель, и в углу стоят детские лопатки.

– Кать, а кто эта женщина в гостиной? Соседка?

– Ты не поняла? Это же Эм, – спокойно ответила Катя. – Девочки, одевайтесь.

Лена несла коробку с мертвым Мотей, Катя рыла яму под деревом в дальнем углу участка. Лена расплакалась.

– Ты чего? Из-за Моти? – удивилась Катя.

Лена плакала не из-за Моти. Она оплакивала собственные фантазии, надежды и жизнь. Много лет она представляла себе другую женщину, со слов Сашки нарисовав себе образ роковой ослепительной красотки, которая сводит с ума мужчин. Ну ничего, ничегошеньки в ней не было особенного, уникального и удивительного. Даже имя. Марина. Обычная Марина. Не Марианна, не Мария-Луиза какая-нибудь, даже не Мариэтта. Марина. Где те ресницы, где те глаза и тот взгляд? Где те ноги, про которые Лена столько слышала? Эм ела из общего блюда салат и пила ром с колой.

Вселенная на проводе

Аня была невыносима. И ее нельзя было не любить. Она свято верила в словесную магию, лунные циклы и прочие знаки Вселенной. Аня регулярно посылала Вселенной запросы. В определенный день определенного цикла то ли луны, то ли солнцестояния, то ли парада планет она писала записочки. Для подобных просьб у нее существовал блокнот – красивый, с птичками, бабочками и стразами. Просьбы требовали достойного оформления. Аня могла несколько часов просидеть над блокнотом, чтобы правильно сформулировать пожелание. За год она забывала про уже существующий блокнот, как и про запрос, и заводила новый. Блокнотов в ее письменном столе скопилось приличное количество. В одних была заполнена только первая страница, другие – исписаны почти до половины. Если Вселенная молчала и не отвечала на просьбу, Аня считала, что блокнот недостаточно хорош для космоса. И винила себя, а не Вселенную. Если желания вначале исполнялись, а потом вдруг переставали, Аня делала вывод, что новые желания требуют обновления – хотя бы блокнота.

Аня вообще была девушкой доверчивой, причем безоглядно и ко всему. Денежное дерево у нее на столе благополучно соседствовало с куклой-оберегом. А подкова, прицепленная на гвоздик в коридоре, вроде как приносящая счастье и удачу, соседствовала с репродукцией, изображающей водопад. Аня умудрялась верить в фэншуй и положительную энергию «ци», которая должна была распространять по квартире дешевая репродукция. В комнате стояли веточки вербы, принесенные со службы на Вербное воскресенье. В коробке с рукоделием и салфетками для декупажа лежала бутылка со святой водой с Крещения. При этом Аня верила в совсем уж неприличные для образованной девушки приметы. Так, например, она была свято уверена в том, что от сглаза, особенно для детей, лучше всего действует обряд «переливание через ручку», и регулярно устраивала переливания для единственной дочери Анфисы. Стояла с чашками у входной двери и трижды переливала воду. Могла задуматься и перелить не три раза, а пять. Аня пыталась передать свою веру многочисленным знакомым, подругам и приятельницам. Но те только хохотали. И Аня писала записки для Вселенной за подруг. Переливала через ручку за их детей.

Но больше, чем фэншуй и подкове, Аня верила Вселенной. И все свои неисполненные мечты списывала на то, что Вселенная просто перегружена. И как только ее график станет чуть свободнее, она немедленно ответит на Анины просьбы. Сразу на все. И в том, что Вселенная может ответить не всегда и не по тому запросу или вовсе не ответить, Аня винила исключительно себя – неправильно сформулировала посыл. И писала в новый блокнот свежую просьбу. Если дела совсем не клеились, Анфиса капризничала, а в магазине нахамила кассирша, Аня была убеждена – виноват Ретроградный Меркурий, и никто иной.

Аня, надо заметить, имела блестящее образование – консерватория. Теоретический факультет. Она могла работать концертмейстером, преподавать в музыкальной или общеобразовательной школе, трудиться в качестве музейного работника, быть репетитором, экскурсоводом… Да кем угодно! Но Аня не хотела работать, а мечтала быть домохозяйкой и воспитывать Анфису. Девочку, к слову, отдали на скрипку в очень раннем возрасте, и к семи годам она уже выступала на конкурсах, знала, что такое «переработать» руку и «подпиликать» малышам в ансамбле. Аня мечтала посвятить свою жизнь Анфисе, передать ей свои знания и вывести дочь на большую сцену. И тут тоже проглядывало удивительное свойство ее натуры. Нет, она ни в коем случае не хотела реализовать в дочке свои собственные амбиции. И в мыслях не держала! Просто Анфиса, так уж случилось, оказалась талантливее матери. В сто, нет, в тысячу раз. Аня играла на фортепиано, а Анфиса воротила от этого инструмента нос. Скрипку же полюбила с первого взгляда и первого «пиликанья», что для Ани стало настоящим потрясением. Она вспомнила, что просила у Вселенной другую судьбу для дочки, и вот – случилось. Скрипка. Не аккордеон, как у Аниной мамы, Марии Константиновны, которая всю жизнь отработала в детском садике музработником. И даже не домбра, на которой училась играть Анина свекровь, имевшая среднее музыкальное образование.

Анфиса отличалась от Ани кардинально. Если Аня считалась талантливой – быстро учила, быстро играла и стремительно все забывала, то Анфиса учила долго, но намертво. И не могла позволить себе ни одной фальшивой ноты. Аня играла эмоционально, иногда даже ярко, необычно. Дочь играла так, как нужно, без импровизаций, строго следуя партитуре. Анфису считали «классической» девочкой, которая доносит авторскую версию, что вдруг стало большой редкостью в наши дни.

С мужем Ане повезло. Макс с радостью и удовольствием делал то, что терпеть не могла она сама. Он изобретал соусы к салатам, пек затейливые пироги со сложносочиненными начинками, возился с дрожжевым тестом и мыл посуду по определенной схеме – замочить, натереть, ополоснуть, просушить, вытереть полотенцем, чтобы ни следа не осталось от капель. Аня готовить не умела и не хотела. Вид плиты приводил ее в состояние легкой паники. Конечно, она могла приготовить суп, оказывавшийся пересоленым, и мясо, получавшееся неизменно сухим. И она не переставала благодарить Вселенную за Макса, который мог в одиннадцатом часу вечера затеять печь яблочный пирог, да не простой, а на песочном тесте и с карамелизированными яблоками. Ему нравилось погружаться в процесс готовки, и Аня даже завидовала мужу – у нее такого увлечения не находилось.

Макс при этом работал урывками и временно. Аня никак не могла определиться с запросами к Вселенной – то она просила стабильную работу для Макса, то работу для себя, то внезапное, свалившееся на голову наследство, то еще что-нибудь. Анфисе требовалась новая скрипка – из маленькой она выросла, а хороший инструмент стоил дорого. Впереди маячили конкурсы, на которые тоже требовался бюджет. Аня мечтала, чтобы Макс вышел на постоянную работу. Она была готова обойтись без салатов из разных видов макарон – последнего эксперимента мужа.

Вселенная разрывалась и, можно сказать, пыталась угодить Ане.

Приступы рабочей активности у нее случались, когда Макс совсем уж погружался в секреты приготовления пасты или профитролей. Тогда она «через не могу» устраивалась на работу. Точнее так: Аню устраивали на работу знакомые и незнакомые, поскольку образование у нее было, деликатно выражаясь, приличным. Аня, можно сказать, стала редким специалистом на рынке услуг, но никак не хотела в это поверить. К тому же она неизменно находилась в хорошем расположении духа, имела чувство юмора, и ее все немедленно начинали любить, уважать и выписывать премии. Но Аня считала, что все это – работа, премии – должно достаться Максу, а не ей. На каждом новом месте она быстро делала карьеру, но так же быстро увольнялась – работа становилась ей в тягость, особенно если планировались командировки. Аня не хотела командировок – ведь тогда она была бы вынуждена оторвать себя от Анфисы.

Макс каждый раз удивлялся, когда Аня приходила и объявляла, что уволилась. Он совершенно был не против взять на себя функции «матери» – возить Анфису в школу, готовить ей завтраки и заплетать косы. Макс несколько раз предлагал Ане поменяться, так сказать, ролями, раз он со своим экономическим образованием никому не нужен, а она востребована и получает предложения о работе каждую неделю. Что, кстати, было правдой. Аня со всеми работодателями расставалась чуть ли не лучшими друзьями, и они периодически звонили и спрашивали, не хочет ли она вернуться.

Из-за работы у нее случались конфликты с матерью. Мария Константиновна, музыкальный работник с сорокалетним стажем, всю жизнь отработала на одном месте, в детском садике «Звездочка», и с большой неохотой ушла на пенсию. Без работы она выдержала две недели, после чего нашла ближайший к дому развивающий центр для малышей и устроилась туда учителем музыки. Оказалось, что в центре и возможностей больше, чем в садике, и размах шире – Мария Константиновна организовала целый ансамбль. Малыши у нее стучали на ложках, били в бубны и дружно голосили «Антошка, Антошка, пойдем копать картошку». Мария Константиновна освоила старенький синтезатор и готовила музыкальные номера ко всем праздникам. Родители «несадовских детей» слушались ее беспрекословно, покупали кокошники и солдатские пилотки для выступлений. На Восьмое марта подарили новый синтезатор.

– Как? Как ты можешь не работать? – кричала Мария Константиновна под грохот ложек и бубнов.

– Не хочу. Просто не хочу, – отвечала Аня.

– Я говорила, чтобы ты выходила замуж за музыканта! Говорила? Тогда бы вам было хотя бы о чем помолчать! О чем можно молчать с твоим Максом? О салатах?

– Мам, у нас все хорошо.

– Ты должна работать! Это же такое счастье! Быть нужной! Подай пример своему мужу!

– Мам, мы не в старшей группе детского сада. Я уже не могу подавать ему пример.

– Можешь! Обязана! Человек должен трудиться!

Аня в очередной раз вздохнула и согласилась с матерью, клятвенно пообещав ей выйти на ту работу, которую предложат. Она вообще не любила спорить, тем более под грохот деревянных ложек. И скрепя сердце попросила Вселенную о переменах. Глобальных. Судьбоносных. Записала в блокнот. Убрала блокнот в тумбочку. Потом достала и зачеркнула пожелание. Ну зачем ей судьбоносные перемены? И так ведь все хорошо! Но, как показало будущее, Вселенная успела ее услышать.

Не прошло и дня, как Аню через знакомых попросили приехать в подмосковную музыкальную школу. Зачем – толком не объяснили. Но умоляли спасти положение. Кроме нее – никто. Какое положение? Директор школы объяснит на месте. Да, конечно, за деньги. И даже за повышенный гонорар. Всего один день работы. Аня согласилась съездить. Почему согласилась? Анфисе срочно требовалось новое концертное платье, да и туфли не помешали бы. К тому же в тот день, согласно Венере в Сатурне или в Юпитере, стоило принимать любые рабочие предложения, поскольку они сулили долгосрочную перспективу и нежданные подарки судьбы.

* * *

Ане понравилась дорога в этот городок. Сияло яркое солнце, электричка подошла так быстро, что просто удивительно. И поезд оказался чистеньким, новеньким – синие сиденья и образовавшееся будто специально для Ани место у окна. Да еще и соседи подобрались замечательные – милая дама читала Бальзака в обложке собрания сочинений советских времен. У Ани точно такой же Бальзак пылился на полке. Девушка рядом что-то отстукивала на коленке пальцами. Аня присмотрелась и по тактам узнала этюд Черни, который сама когда-то играла и сдавала на экзамене. Девушка путала третий палец со вторым, так же, как когда-то сама Аня.

Она шла от станции, и уже на подходе к музыкальной школе с ней стали здороваться прохожие. Около здания во дворе расположилась детская площадка. Горки, карусели – новые, а качели остались старые. Видимо, рука не поднялась вырыть и выбросить. Их кто-то повесил между двумя деревьями – самодельная перекладина и веревки. Аня не удержалась и присела. В детстве ее всегда на качелях тошнило. Она даже раскачиваться толком не умела, как ни старалась: ноги поджать, выпрямить, поджать, выпрямить. Сейчас ее тоже начало тошнить. Но как-то по-другому. Ком стоял где-то в области сердца.

Аня зашла в здание, с трудом справившись со старой дверью – тяжелой, скрипучей. В коридоре с ней здоровались педагоги, родители, дети. Отвыкшая от старомодной вежливости, не принятой в столице, Аня мысленно благодарила Вселенную за такую работу. Про школу она успела все узнать – некогда знаменитая и даже престижная, сейчас она дышала на ладан. Старые педагоги уходили на пенсию, им на смену приходили новые, не всегда талантливые и не всегда готовые работать за идею и репутацию. Новое поколение родителей мечтало, что их дети сделают карьеру, а потому рвалось в знаменитые школы к известным педагогам.

Аню встретила директор школы, София Ивановна. Аня едва подавила смешок – директриса была полной копией ее директора школы. Блузка с рюшами на пышном бюсте, брошь. Блондинка, начес, челка, установленная с помощью лака раз и навсегда. Алые губы, прорисованные выше естественного контура. Помадные следы на зубах.

– Дорогая моя, вы просто обязаны нас спасти! – с порога объявила София Ивановна.

– Хорошо, конечно.

– Тогда прямо сейчас! – Она потащила Аню назад, в коридор и на улицу.

Та слегка обалдела, но вопросов не задавала.

София Ивановна вытянулась на изготовку и явно кого-то ждала.

– Прохладно сегодня, – пискнула Аня, гадая, удобно ли попросить разрешения взять пальто в раздевалке.

– Что? – София Ивановна была погружена в собственные мысли.

Наконец около музыкалки затормозило такси, из которого вышел мужчина с маленькой девочкой.

– А мы вас ждем! Ждем, ждем! – пропела София Ивановна изменившимся голосом и чуть ли не кинулась на шею мужчине. – А кто это у нас? Машенька? – Директриса склонилась над девочкой.

– Меня зовут Марьяна. Я туда не пойду! – объявила девочка.

Аня едва сдержала смешок. Если бы над ней склонился такой бюст, то она бы тоже испугалась.

– У девочки виден характер, – хохотнула София Ивановна, хотя Аня готова была поклясться – директриса с огромным желанием засадила бы эту девочку часа на три за хроматические гаммы. Только за то, что она посмела пикнуть.

– Марьяна, пойдем, невежливо заставлять людей ждать, тем более на ветру, – сказал мужчина.

Аня отметила, что мужчина для отца староват. Дедушка – в самый раз. Видимо, поздний ребенок. Или все-таки дедушка?

София Ивановна взяла незнакомца под локоток и повела в здание. Аня с Марьяной поплелись следом. Аня, как и девочка, искренне не понимала, что должна делать, но, как всегда, доверилась провидению. Когда не знаешь, что происходит, лучше плыть по течению, туда, куда ведут обстоятельства. В данном конкретном случае – куда вела София Ивановна.

Они прошли в класс, где Марьяну усадили за инструмент. Девочка отбарабанила полечку, мимо ритма и мимо пальцев. Слуха у нее не было вообще. София Ивановна кивала и всячески изображала удовлетворение. Мужчина чуть не прослезился от счастья.

– Что вы скажете? Вам я верю, как никому! Только говорите честно, мне не нужна лесть, – сказал он.

– Ну о чем тут вообще можно говорить? – пропела София Ивановна. – Чудесная девочка. В умелых руках мы сделаем из этого изумруда бриллиант!

– Из алмаза, – не удержавшись, заметила Аня.

– Все делают из алмаза, а мы сделаем из изумруда! – не растерялась София Ивановна.

– Может, на скрипку? – задумался мужчина.

– Конечно! Можно и на скрипку! Марьяночка пойдет по отцовским стопам! Я ведь помню ваш дебют! Вас называли гением! Я была вашей страстной поклонницей! – София Ивановна прижала руки к груди и посмотрела в потолок. Аня уставилась в пол, Марьяна хмыкнула.

– Когда это было, когда это было… Таточка, моя жена. У него нет музыкального образования.

– Давайте наша замечательная Анечка проведет вам экскурсию по школе. А потом вы примите решение. Я удаляюсь. Я ведь все равно заинтересованное лицо. Я же помню ваш концерт! Это было незабываемо! Вам нужно независимое мнение, так вот, Анна вам его даст!

– Да, да, конечно, – ответил мужчина.

У Ани началась паника. Во-первых, она так и не поняла, что это за гость, хотя рылась в памяти, пытаясь вспомнить скрипача, который поражал публику лет тридцать-сорок назад. Вселенная молчала. Провидение не вело по нужному пути.

– Пить хочу, – заявила Марьяна.

– Конечно. У вас тут есть… э… буфет или столовая? – спросил мужчина.

– Конечно, – ответила Аня, искренне надеясь, что хоть какой-то буфет в музыкалке имеется. – Одну минутку.

Она вдруг увидела девочку с булкой.

– Ты где это взяла? – шепотом спросила у нее Аня.

– В буфете. А что, нельзя? – Девочка чуть не подавилась.

– Можно. Куда идти?

– Направо по коридору и вниз.

Уже с милой улыбкой Аня вернулась к гостю и его дочери и спокойно повела их в буфет, будто ходила туда каждый день. Марьяна принялась капризничать, выбирая между чаем и соком. Булочкой с маком или с яблоками.

– У нас тут носом не крутят, – строго сказала буфетчица.

Наконец мужчина с дочкой сели за дальний, около окна, столик.

– О господи, как же я их не узнала! Что ж теперь будет? Меня ж Софья предупреждала! – Буфетчица, пользуясь тем, что ее не слышат мужчина с дочкой, схватилась за сердце и принялась сплетничать.

– А что будет? – спросила Аня, ожидая кофе.

– Так это ж тот самый, музыковед. Вроде скрипачом был, да не сложилось. А я ж что, я – двадцатое место. Софии Ивановне не говорите, что я его дочку ругала за пирожок.

– Не скажу. Я сама здесь – двадцатое место. Не знаю, что и делать с ними. Меня Аня зовут.

– А я тетя Зина. Булочку возьми. Сегодня с утра напекла.

– Спасибо.

Так, благодаря тете Зине Аня узнала, с кем имеет дело – хотя бы приблизительно, поскольку ни сама она, ни тетя Зина не в силах были вспомнить фамилию музыковеда.

– Он же такой знаменитый… Ну вылетела из головы фамилия! – сокрушалась тетя Зина.

– Теть Зин, не волнуйтесь. Ну кто его знает? Я вот не знала, а я тоже, можно сказать, музыковед, – пыталась успокоить ее Аня.

– Ох, девочка у него капризная. Еще, говорят, жена молодая. В музыке вообще ничего не понимает. Дочку ему родила. А сын у него от первого брака вроде как композитор, талантливым считался, но там несчастье случилось. Спился мальчонка. Совсем молодым умер. Говорили, что сердечный приступ. А вроде и наркотики. Жена, первая, после этого умерла. Не пережила горе. А от второго брака дочка у него. Пианистка вроде. Но они не общаются совсем. Даже не разговаривают. Много лет. Хотя в одном городе живут. А эта девочка, последыш, – считай, подарок судьбы. Жена у него совсем дурочка, а он и купился. Вроде как последний шанс. И трясется над дочкой. Я тут столько детей перевидала. Сразу вижу, кто почем. Эта – не наша девочка. В мать пошла. Дурочка.

– Спасибо, теть Зин. Очень помогли.

– А ты вот наша, – вдруг объявила буфетчица.

– Нет, я только на сегодня, – улыбнулась Аня.

– Ох, ты мне еще расскажи, что я вижу, а что нет! – рассмеялась буфетчица. – Еще будешь мои пирожки домой забирать!

– Это уж вряд ли. Меня сегодня же и уволят.

– А при чем тут мои пирожки? – хохотнула тетя Зина.

* * *

Музыковед пил чай и с удовольствием ел пирожок. Марьяна, которая откусила кусок и бросила, убежала играть на улицу, на детскую площадку.

– Знаете, я всегда любил школьные буфеты. Такие вкусные пирожки только в школах пекут. Вот такие поварихи.

– Тетя Зина. Повариху зовут тетя Зина. Она же здесь и буфетчица.

– Да, я со своей первой женой, увы, уже покойной, в таком буфете познакомился. Она любила пирожки с маком, а я с мясом. Наш роман в столовых протекал да в буфетах. Чай и пирожок – вот и все разносолы. А мы были счастливы. Сын у нас был талантливым. Даже слишком. Мы молодые были, не уследили. Надо было по-другому. Он не хотел заниматься музыкой. И дочка от второго брака не хотела. Я заставил. Настоял. Сделал протекцию. Они не хотели, даже стыдились. Дочка девичью фамилию матери взяла. Но все же знают, чья она дочь. Она меня ненавидит за то, что ее со мной сравнивают. До сих пор. Теперь вот Марьяша. Жена говорит, что я должен ей помочь. А что я могу? Вы ведь ее слышали? Я люблю Марьяшу больше жизни, мне ничего не нужно, лишь бы она была рядом. Жена… она совсем еще ребенок. Не понимает, какой это путь. Сначала была против, потом заставила меня сюда позвонить. Мы рядом живем. У нас дом. Таточка… она то хочет, то не хочет… А я знаете, о чем думаю? Все студенческие годы ел пирожки с яблоками, они были дешевле, чем с мясом. И думал – возненавижу на всю жизнь. Нет. Люблю именно с яблоками. Повариха – тетя Зина ее зовут? – она еще и корицу добавляет. Хорошая женщина. Вот что мне делать? Что сказать жене?

– Марьяне не нужно заниматься музыкой, – отозвалась Аня.

– Да, я знаю, я же не слепой и не глухой, хотя мне бы хотелось, конечно… видеть Марьяшу за роялем… такое удивительное ощущение. Сын был талантливый, мы это сразу заметили. Сверх меры талантливый. Когда сверх – тоже плохо. Дочка – она средняя. Не сверх. Сейчас успешная пианистка. Моя жена, понимаете, она из другого теста, другое поколение. Они к музыке по-другому относятся. Ко всему – по-другому. Она просила меня сфотографировать Марьяшу с директором и за инструментом. Понимаете, о чем я говорю? Ей нужны фотографии. Мы были на концерте, играл мой коллега, друг студенческий, приехал из Берлина на гастроли. Таточка вышла на коде. Понимаете? Она вышла из зала на коде! Мне было так стыдно. А она вообще не поняла, из-за чего я злюсь. Но как я могу чего-то от нее требовать? Она родила мне Марьяшу.

– А вы как отец чего хотите для Марьяны?

– Чего я хочу? Вот этого. – Мужчина посмотрел в окно, где на качелях раскачивалась его дочь. – Хочу, чтобы у нее было детство, чтобы она была счастлива. Качалась на качелях. С утра до вечера. У вас есть дети?

– Есть. Дочь.

– Она занимается музыкой?

– Да, скрипка.

– И зачем? Вы какой факультет окончили?

– Теоретический.

– Муж музыкант?

– Нет. Экономист.

– Вы любите свою профессию?

– Нет.

– Тогда почему хотите, чтобы ваша дочь… страдала?

– Потому что я думала, что смогу ей помочь. И она не обязательно должна страдать. Возможно, она будет удачливей меня. И талантливей. Она уже такая.

– Послушайте пожилого человека. Если ваша дочь захочет бросить музыку, дайте ей такую возможность.

– Хорошо.

Аня проводила музыковеда и зашла в кабинет Софии Ивановны.

– Ну что?

– Кажется, Марьяна не будет у вас учиться.

– Жаль, очень жаль. Почему-то я так и подумала, когда вас увидела.

– А вы хотели, чтобы девочка училась?

– Я хотела, чтобы ее отец написал про нас статью. Желательно хвалебную. Вы же видите – школа нуждается в ремонте, в новых инструментах. Нам нужен попечительский совет родителей. Да нам все нужно! А родителям сейчас подавай громкие имена. Они идут «на звезд» – спасибо всяким телешоу.

– У девочки нет слуха, даже ее отец это понимает. И желания нет.

– Ну и что? Позанималась бы год, мы бы хоть парты новые в класс сольфеджио купили! Все, зайдите в бухгалтерию и получите гонорар за консультацию.

* * *

Прошло несколько недель. В солидном журнале вышло эссе знаменитого критика о давно забытой школе. Он писал про особую атмосферу, удивительный преподавательский состав и честность при отборе детей.

В это же время Аня советовалась с друзьями-музыкантами, кому отдать на дальнейшее обучение свою Анфису. И все буквально в один голос твердили – Эмилии Леонидовне. Правда, преподает она не в Москве, надо возить. Но дело того стоит. К ней почти все из Москвы учеников возят.

– Куда возить? – спросила Аня.

Оказалось, что легендарный педагог преподает в той самой школе, от которой Аня отвадила знаменитого музыковеда. И в тот момент она решила, что вот он – знак свыше. И те самые долгосрочные перспективы, которые обещала Венера. Правда, друзья предупредили – Эмилия Леонидовна берет только тех, кого хочет. И понять ее выбор не всегда представляется возможным. Возраст сказывается, так сказать. Восемьдесят два года. Плохо видит и плохо слышит. Однако попасть к ней в класс считается чудом.

Аня повезла Анфису на прослушивание. Но сначала завела дочку в буфет.

– О, здрасьте вам! – тут же узнала ее буфетчица тетя Зина. – Я же говорила, что еще встретимся! Какими судьбами? Насовсем или как?

– Не знаем. Приехали на прослушивание. Может, и не возьмут, – улыбнулась Аня. – Рада вас видеть, тетя Зина.

– Так, девочка, тебя как зовут? Анфиса? А меня – тетя Зина. Возьми пирожок с вишней. Он волшебный. Если съешь, точно возьмут.

– А вы волшебница? – Анфиса принялась тут же, не отходя от стойки, запихивать в рот пирожок.

– Конечно! И я пеку счастливые пирожки! – подбоченилась буфетчица.

Анфиса средненько сдала специальность и завалила сольфеджио.

– Это моя девочка, я ее забираю, – объявила Эмилия Леонидовна.

– Почему? – не поверила собственным ушам Аня.

– У девочки есть голова. Руки есть у многих, голов мало попадается, – ответила легендарный педагог.

Аня стала возить дочь на занятия в подмосковную музыкалку. Четыре раза в неделю.

Анфиса начала делать успехи, Ане нравилось сидеть в старой школе и слушать, как занимается дочка. Ей было хорошо. В тот момент она была практически счастлива и перестала следить за днями, отвечающими за словесную магию и положение планет.

У нее появилась подруга, Рита, с которой Аня коротала часы ожидания. Их дочки занимались в одной группе. Рита, переживавшая развод, докладывала Ане о перипетиях своей личной жизни. Муж ушел к другой, но по-хорошему. Приезжает к дочке Нине, забирает на выходные, ходит на родительские собрания, платит не алименты, а столько, сколько попросит Рита.

– Так и в чем проблема? – спросила Аня.

– Мне больно. Я все время о нем думаю. Смотрю его фотографии в соцсетях. Просто зависимость развилась. Каждый вечер сажусь и высматриваю, где он, с кем, что делает, что ест. Когда мы были женаты, я им так не интересовалась!

– Просто не думай о нем, – посоветовала Аня.

– Как это, не думай? – опешила Рита.

– Просто не думай. Зачем?

– Но он нашел себе… эту… она красивая… и молодая. Она худая, – чуть не плакала от отчаяния Рита.

– Ну и что? Я вот понимаю, что никогда не буду худой, красивой и молодой. Зачем по этому поводу нервничать и переживать?

Рите хотелось убить Аню на месте, но она уже к ней очень привязалась.

– Как ты вообще живешь? – удивлялась Рита. – Без планов на будущее, без стратегии?

Рита после развода почувствовала себя деловой женщиной и все держала под контролем, решительно отвергая даже намек на жизненные импровизации.

– Нет, хватит, один раз я позволила чувствам возобладать над разумом и вышла замуж за отца Нины, – говорила она. – Ну как ты можешь так спокойно на все реагировать?

– Я переживаю по мере поступления неприятностей, – улыбнулась Аня. – Сейчас же все хорошо.

– Ты можешь предотвратить проблемы! Заранее к ним подготовиться! – пыталась перевоспитать свою новую подругу Рита.

– Это невозможно. Ты же не можешь предотвратить ливень или снегопад.

– Я могу взять с собой зонт или одеться потеплее!

Аня улыбалась. Рита хмурилась.

Девочек, Анфису и Нину, было решено отправить на зарубежный конкурс. Конкурс не так чтобы важный, но для опыта выступлений – в самый раз. К тому же главное действо должно было состояться в церквушке XVIII века. Рита взяла на себя опеку над Аней и Анфисой, а также организационные вопросы.

– Я вообще не понимаю, как при своей безалаберности ты умудряешься хоть куда-то доехать, да еще вовремя, – укоряла она Аню.

Рита сверяла графики выступлений, время отъезда и выезда, места сбора и места проведения. Она прокладывала маршруты, причем с вариантами, на случай непредвиденных обстоятельств – на поезде, на общественном транспорте, на такси. Она составляла инструкции на все случаи жизни – телефоны организаторов списком, время завтрака в гостинице, «тайминг», как она сама это называла, передвижения – сколько минут потребуется на то, чтобы дойти до станции, сколько – доехать до места выступления. Сверившись с гугл-картой, она ознакомилась с местонахождением ближайших магазинов, больницы, аптеки. В таблицу эксель были занесены телефоны экстренных служб, включая пожарных и полицию.

Все, вопреки ее ожиданиям, шло хорошо. Гостиница оказалась хоть и маленькой, но очень милой. Постельное белье чистое, вода – горячая. В день перед выступлением Рита расслабилась, предварительно убедившись, что концертное платье отутюжено и висит в портпледе, вода и сухой паек для девочек приготовлены, будильник заведен, место, где будет завтра ждать автобус, заказанный организаторами конкурса, известно. Рита дошла до ближайшего супермаркета и купила вина, чтобы избежать дополнительных трат в баре отеля. И в номере они с Аней напились так, как… Нет, Аня была устойчива к алкоголю еще со времен консерваторской юности. А Рита напилась до потери сознания. Скорее всего, сказались нервное напряжение последних дней и общая усталость от непомерной ответственности. Рита уснула таким спокойным сном, каким со времен своей некогда счастливой семейной жизни не спала.

Утром она подскочила от того, что было тихо. Подозрительно тихо. И светло. Тоже подозрительно. Нина сладко спала. Рита посмотрела на телефон, потом на часы, потом еще раз на телефон, и если бы не лежала в кровати, то упала бы в обморок. А так даже падать было некуда. Будильник не сработал. Они опоздали. Везде. И на заказанный автобус, и на поезд, которым предлагалось воспользоваться в экстренном случае. Они даже на такси опоздали, поскольку поезд шел быстрее, чем такси, учитывая особенности дороги и расположение городка, в котором должен был состояться конкурс. Рита, надеясь, что она все еще пребывает в кошмарном сне, ворвалась в номер Ани и Анфисы. Те, конечно, спали.

– Просыпайтесь скорее! У меня будильник не сработал! – закричала Рита. – Почему он не сработал? – причитала она, показывая Ане телефон.

– Потому что ты пыталась поставить будильник на калькуляторе, – спокойно улыбнулась Аня и сладко потянулась. – Какое чудесное утро.

Рита с ужасом смотрела на телефон, который действительно показывал на калькуляторе цифры – 715.

Потом они бежали на станцию, искали поезд, который делал крюк, но доходил до места назначения. Чудом они влетели в последний вагон. Пока Рита мучилась головной болью и сверялась с листочками расписания выступлений, звонила организаторам и предупреждала о задержке, заламывала руки с криком «что делать?», Аня разглядывала в окно пейзажи. Рита несколько раз хотела ее убить. До того момента, как обнаружила, что забыла концертные туфли для Нины.

– Не может быть, просто не может быть. Туфли, – прокричала она и снова чуть не упала в обморок. От похмелья ей и так было плохо, а забытые туфли стали «последней каплей».

В тот момент, когда Рита хватала воздух ртом и собиралась выброситься из поезда, Аня отвлеклась от созерцания пейзажей и спокойно сказала:

– Значит, так было нужно – чтобы мы поехали на поезде, а не на автобусе и не на машине. Может, у них там что-то случилось. А у нас – нет. – Аня улыбнулась и опять уставилась в окно.

– Аня! Очнись! У них все хорошо! Они едут организованно в теплом автобусе и не нервничают! Их довезут до этой, прости господи, церкви, прямо ко входу, а нам ее еще искать и топать от станции не пойми куда. Я изучала карту! Я не понимаю, куда идти! Я забыла туфли! Впервые в жизни я что-то забыла! Как Нина будет выступать? В кроссовках? В церкви восемнадцатого века?

– Правда, удивительно? – Аня отвлеклась от созерцания полей. – Церковь восемнадцатого века. Наверняка там удивительная акустика.

– Какая, на хрен, акустика? У меня Нина в кроссовках! Нам срочно нужно выйти! Я должна купить ей туфли.

– Согласна. Можно и выйти. Смотри, какие замечательные места. – Аня показала на чистое поле, простиравшееся за окном.

– Да, на ближайшей станции. Найдем какую-нибудь деревню, магазин и купим туфли. Хоть в супермаркете. Должны же здесь продаваться туфли!

Совершенно очумевшая от волнения Рита вытащила всех из поезда. Еще полчаса они топали куда-то вверх, туда, где должна была находиться деревушка. Люди не встречались. Навигатор в телефоне, естественно, ничего не ловил. На поле паслись коровы. Рита комкала карту и не переставала причитать. Аня собирала полевые цветы в букет.

Наконец они добрались до какого-то центра деревенского масштаба. Девочки плюхнулись на первую попавшуюся лавку. Аня достала засохший бутерброд и преспокойно принялась кормить голубей. Рита бегала в поисках местных жителей. Наконец кто-то указал ей дорогу к магазину, где должны продаваться туфли. Единственному на ближайшие несколько населенных пунктов. Они добрели до этого магазинчика, петляя по улочкам. Судя по вывеске, магазин специализировался на ортопедической обуви для пенсионеров. В магазине сидела хозяйка и пила кофе. Одна покупательница примеряла черные туфли на устойчивом каблуке. Обе с ужасом уставились на Риту с Аней и девочек.

– Нам нужны белые туфли. Для девочки, – сверяясь с гугл-переводчиком, сказала Рита, – срочно и быстро. Размер тридцать второй.

Хозяйка магазина осторожно поставила чашку на блюдце. На полках стояли черные туфли разных фасонов, разной ширины колодки и разной величины каблука. Над полками, повыше, высели шляпки. Тоже черные. Некоторые с вуалями. На специальных подставках – стояли сумочки. Конечно же, черные. На вешалках висели платья. Естественно, черные.

– У нас одежда для похорон, – объяснила хозяйка. То есть она пыталась это сказать, но Рита отказывалась понимать. Хозяйке пришлось воспользоваться языком жестов: она сложила руки на груди и закрыла глаза.

– О боже, – ахнула Рита. – А у вас есть детский магазин?

– Есть, конечно.

– Где? Далеко?

– Нет, совсем рядом. В соседнем городе. Всего двести километров от нас.

Рита, кажется, впервые в жизни не знала, что делать. Она так побледнела, что хозяйка предложила ей и Ане кофе, а девочкам – домашнее печенье.

Аня с улыбкой взяла чашку и вышла на улицу.

– Смотри, какая красота, просто чудо, что мы здесь оказались.

– Никуда с тобой больше не поеду, – объявила Рита – И пить с тобой больше никогда не буду. Вообще не буду пить. Как ты можешь быть такой спокойной? Нет, я тебя убью. В Москве точно убью.

– Все так, как должно быть, – улыбнулась Аня. – Парад планет. Удивительное совпадение, что мы оказались здесь. Именно в это время. Не волнуйся.

– Сама ты – парад планет! – заорала Рита.

В этот самый момент муж хозяйки вынес на улицу стулья, пледы, раскладной столик, бутылку домашнего ликера, две рюмки, стаканы и домашний лимонад в графине. Рита застонала.

– Нет, нет, не надо! А когда следующий поезд? – Она размахивала руками, как раненая птица.

– Через два часа, – ответил хозяин. – Каждые два часа ходит. Садитесь, пожалуйста.

Девочки в это время по очереди тискали хозяйскую кошку и пили лимонад с печеньем.

Рита взяла рюмку и выпила одним глотком. Еще через сорок минут, после шестой или седьмой рюмки, она восклицала:

– Как тут красиво! Какие виды! Это же просто с ума сойти!

Аня улыбалась.

Еще через сорок минут они вернулись на станцию, нагруженные едой – домашними сэндвичами, печеньем, конфетами. Конечно, хозяин положил в пакет и бутылочку настойки, которая так понравилась гостьям. За это время Рита успела рассказать про конкурс, про опоздание на автобус, про забытые туфли, а девочки даже исполнили скрипичный дуэт для хозяйки магазина, ее мужа и трех соседок.

– Как же замечательно мы провели время, – сказала Аня, усаживаясь в вагон. – Специально такое не придумаешь и не увидишь.

– Ага, это все из-за тебя, – буркнула Рита и сладко уснула. Девочки тоже задремали.

Наконец они добрались до нужного городка. Протрезвевшая Рита снова стала деловой женщиной и начала названивать организаторам. Никто не отвечал ни по одному из номеров.

– Ладно, пойдем сами. Думаю, здесь близко, – решила она.

На стоянке около железнодорожной станции одиноко стоял микроавтобус.

– Подождите, я пойду уточню, куда идти.

Водитель микроавтобуса, узнав, что девочки – скрипачки и будут выступать в местной церкви, согласился довезти их бесплатно.

Ехали они минут пять.

– Мы наверняка опоздали. Может, на заключительный номер попадем, – твердила Рита.

Около церкви не было ни души.

– Ладно, пойдем внутрь.

– Нет, – вдруг сказала Анфиса.

– Что – «нет»?

– Я не могу пойти внутрь.

– Почему?

– Мы, кажется, забыли концертное платье.

– Чтоооо? – закричала Рита.

– Мам, мы ведь забыли платье, да?

– Да, – пришлось признать Ане. Она точно помнила, что взяла с собой два платья. И повесила их в ванной, чтобы отпарить. И только сейчас поняла, что портпледа нет. И не было. Платья так и остались висеть в ванной гостиничного номера.

– Ладно, у тебя нет платья, а у Нины – туфель. Пойдемте! – отрезала Рита.

Они вошли в церковь. Судя по графику, концерт должен был идти уже как минимум час. Но ни зрителей, ни ансамбля скрипачек, ни жюри не наблюдалось.

Рита снова начала названивать организаторам. И выяснила, что автобус, в котором ехали конкурсанты, застрял на полдороге – что-то с колесом или двигателем. И когда они прибудут и прибудут ли вообще – неизвестно.

– Вот, я же тебе говорила, что это провидение. Значит, мы не должны были ехать в том автобусе, – сказала Аня.

– И что теперь делать? – Рита была в ступоре.

– Пойдем в церковный двор. Смотри, там прекрасный сад. Выпьем.

Они сели на лавочку в церковном дворике, достали сэндвичи, наливку и начали есть. Девочки носились по саду и качались на качелях.

– Вот они! Они здесь! – услышали они голоса.

Во двор вошли их знакомые – хозяева магазинчика, еще несколько жителей, которые привели с собой друзей и знакомых из этого городка.

– Мы так хотели послушать девочек, что приехали. Еще волновались, вдруг вам не хватит еды, – сказала хозяйка магазинчика. Хозяин достал бутылку наливки.

Аня села за пианино. В церкви было прохладно, и одна из бабушек выдала девочкам вязаные платки. Девочки играли, Аня аккомпанировала, Рита щелкала фотоаппаратом. В удивительном свете, в белых накидках-платках девочки выглядели как настоящие ангелы. Играли они не просто хорошо, а великолепно, как на репетициях не играли. Да и Аня была в ударе. Зрители плакали. Общий концерт так и не состоялся – коллективный автобус не починился, и остальные скрипачи уехали назад в гостиницу.

– Все равно я с тобой пить больше не буду, – счастливо улыбаясь, сказала подруге Рита.

– Иногда это зависит не от нас, – ответила Аня.

– Да, да, твоя Вселенная лучше знает! – расхохоталась Рита.

Они стояли во дворе церкви и пили настойку из пластиковых стаканчиков. Во дворе зажглись огоньки, подсвечивавшие растения и цветы.

– Ой, смотри, молодая луна, – сказала Аня.

– Ну да, месяц. И что?

– Надо пошуршать. У тебя есть купюра?

– Что сделать?

– Если пошуршать купюрой на молодую луну, то будут деньги.

– Ань, ты с ума сошла? Или на тебя наливка так подействовала?

– Давай скорее. У меня только монеты.

– И давно ты шуршишь? – начала хохотать Рита. – А что говорить надо?

– Говорить можно все, что угодно – «прибавляйся», «умножайся». Я каждый месяц так делаю.

– И как? Успешно? – Рита хохотала, держась за живот.

– Ну не голодаем же. Не смейся, у меня была соседка в детстве – тетя Манана. Она всегда на молодую луну купюрой шуршала. И знаешь, всегда в достатке жила.

– А она работала?

– Нет. Но брала подарками. Вот не хочешь, а все равно ей что-нибудь принесешь.

– Хорошо, давай шуршать, раз подарками тоже можно! – Рита, даже подхрюкивая от смеха, достала две купюры.

– Если ты не веришь, то не сбудется, – строго сказала Аня.

– Боже, я с тобой с ума сойду. Мало того что стою пьяная во дворе церкви, так еще и купюрами шуршу! – Рита от смеха уже не могла дышать.

– Дай мне купюру, пожалуйста.

– Давай хоть до гостиницы доберемся, оттуда и помашешь. Здесь же неприлично! Вспомни, что ты образованная женщина!

– Нет, надо, чтобы окна не было.

Рита простонала и выдала подруге деньги. Аня начала «шуршать», вытянув руку. Рита тоже показала купюру месяцу.

– А как ты определяешь, когда можно? – спросила она.

– Ну, подставь указательный палец, если из пальца и месяца сложится «эр», то можно.

– А если я в евро или в долларах хочу? – Рита опять не смогла сдержать смех. – Мне все равно на рубль ориентироваться? Или искать значок евро? Лучше объясни мне, почему ты не работаешь концертмейстером? Ты же так играла!

– Не знаю. Мне всегда казалось, что другие играют лучше, – пожала плечами Аня. – Даже в консерватории я считала, что играю хуже всех, поэтому и не сделала карьеру. Всегда считала, что у меня не получится, что я не доработала, что недостаточно талантлива. Вот у Анфисы этого страха нет. Она, даже если выучила плохо, выйдет и вдруг сделает на отлично. Она не боится сцены и верит в себя. Слишком верит. У нее есть то, что у спортсменов называется «плюс старт», когда на выступлении делаешь в разы лучше, чем на тренировке, когда запал появляется. А у меня был не «минус старт», а минус в кубе.

– Так, быстро скажи своей луне и Вселенной, что ты будешь нашим концертмейстером. Я лично буду тебе платить за выездные концерты с девчонками. Обещаешь? Прямо сейчас дай мне слово и поклянись своим новолунием!

– Хорошо. Но только с нашими девочками. Хотя предупреждаю, вряд ли я еще раз когда-нибудь так сыграю. Просто был удивительный момент и настроение.

* * *

Добравшись до дома, Аня первым делом написала запрос Вселенной с просьбой избавить ее от концертмейстерства. Вселенная ее услышала – Рита перевела Нину в Москву, к знаменитому педагогу, к которому всегда мечтала попасть. Да и добираться было удобнее. Они с Аней созванивались первое время, а потом их пути разошлись.

Но прошло немного времени, и Вселенная снова ответила на Анину записку по поводу работы. У нее одновременно появились две ученицы. Как всегда, через знакомых, дальних, но очень милых, Аню рекомендовали как гениального преподавателя по сольфеджио. Детей надо было подтянуть перед экзаменами. Аня согласилась больше из вежливости – было неудобно отказать давним знакомым, которых она, откровенно говоря, смутно помнила. Родителям девочек Аня честно призналась, что их дезинформировали – она не гениальный педагог, но те упорствовали. И Аня снова не смогла отказать. Тем более что работа, на которую рассчитывал Макс, сорвалась. Он переживал так, что забросил пироги и увлекся секретами приготовления шоколадных десертов – муссов, пирожных-брауни, эклеров и маффинов.

– У Анфисы скоро диатез будет от шоколада. Испеки что-нибудь фруктовое, – призывала мужа Аня, но тот упорно крошил шоколад куда ни попадя. Аня решила, что надо дать ему время прийти в себя, и согласилась позаниматься с ученицами.

Перед каждым уроком Аня спрашивала у Вселенной, за что ей это. Ведь она терпеть не может преподавать. Да и сольфеджио терпеть не может. Знает, умеет объяснить, но ненавидит. Лучше бы теорию преподавала, честное слово. Но Вселенная, видимо, не очень разбиралась в музыкальных дисциплинах и не отличала теорию от сольфеджио.

Аня очень надеялась, что от нее скоро откажутся. Часто ведь так бывает – не сошлись характерами, нет очевидных успехов, ученицы то болеют, то ленятся, то капризничают. Но девочки оказались усердными, Аню как педагога они немедленно полюбили и стали делать успехи. К тому же не опаздывали, не болели и не уезжали на каникулы. Аня спрашивала у Вселенной, за что ей такое, но Вселенная молчала. Она довела учениц до экзамена, который обе блестяще сдали, и выдохнула. Родители сказали, что в случае чего будут звонить. Аня покорно улыбнулась.

Наконец наступило счастливое для нее время – она полностью посвятила себя Анфисе. Возила ее в школу, потом в музыкалку, ждала в коридоре, как обычная мама. Чередой шли конкурсы, на которых Анфиса успешно выступала, а Аня сидела в зале и радовалась за дочку. Опять же, как обычная мама. Вселенную она поблагодарила за исполнение мечты и снова попросила работу – не для себя, для мужа. Нужны были деньги на новую скрипку, Анфиса росла. Аня мечтала купить дочке хорошую, дорогую скрипку, о чем и сообщила в послании Вселенной.

И Вселенная немедленно откликнулась, но опять все перепутала. Аня сидела в коридоре музыкалки, потом решила прогуляться – книга, которую она читала, закончилась, а ждать Анфису предстояло еще часа полтора. И Аня пошла бродить по коридорам. Каким-то непостижимым образом она набрела на дверь в полуподвальном помещении. На двери было написано – музей композитора, ну, допустим, Иванова. Музыкальная школа носила имя этого замечательного и пусть не столь широко, но известного композитора, который, впрочем, никогда не был в этом городке и к этой школе не имел никакого отношения.

Аня толкнула дверь, оказавшуюся незапертой, и вошла в музей. Две комнаты. На стенах – выцветшие распечатки партитур, фотографии из Интернета, афиши оттуда же. Ни одного подлинного экспоната, естественно. Но здесь было тихо и на удивление тепло, хотя в коридорах всегда гуляли сквозняки. Аня присела на стульчик и взяла книжку – биография Иванова. Вдруг дверь осторожно приоткрылась, и в комнату, пятясь, вошла женщина. Поскольку такая попа была только у одной женщины во всей музыкалке, Аня без труда узнала директора Софию Ивановну.

– Ой, кто здесь? – воскликнула та.

– Здравствуйте, София Ивановна. Простите, я случайно зашла. Дверь была открыта. Тут тепло. И сквозняков нет, – начала оправдываться Аня.

– А я тут от родителей скрываюсь и чай пью, – вдруг призналась директриса. – Хотите чай с сушками? Сушки с маком. Мне конфеты нельзя, а сушки можно. Я их очень люблю. А все конфеты дарят. Ну почему нам, педагогам, дарят конфеты? Мы же не врачи. Вот лучше бы сушки подарили. Странно, что вы здесь оказались. Никто про эту комнату не знает.

– Вы меня не помните? Я Анна. Приезжала к вам, когда музыковед дочь привозил. Вы еще остались мной недовольны. А потом нас Эмилия Леонидовна взяла.

– Конечно, я вас помню прекрасно. Но не помню, чтобы была вами недовольна! Хотя у меня бывают скачки настроения. Не принимайте на свой счет. Проблемы с ногами. Варикоз. Язвы открываются. Мне тогда больно было. Даже стоять не могла. Сейчас опять приступ. Вот прихожу сюда – отсидеться. У меня сахар зашкаливает. Слышала вашу девочку. Очень хорошая девочка. Не сердитесь на меня за тот случай. Когда ноги болят, я сама себя иногда не слышу.

– Хорошо, – улыбнулась Аня. – А здесь на двери написано, что музей.

– Это музей? – Директриса сделала жест, означавший – посмотри на стены. – Я хотела сделать, но ни сил, ни желания, если честно. Устала я. Нехорошо так говорить, однако бывает. Надо операцию делать, а у меня времени нет.

– Но ведь можно здесь прибрать, расставить партитуры по-другому. Вот эти репродукции вообще лучше снять. Знаете, я была в музее Моцарта. Там стоит стул и подпись – стул времен Моцарта. Или стол времен Моцарта. Здесь можно так же сделать. Поискать предметы быта времен Иванова. Комната ведь большая, если шкаф выбросить.

– Гениально, – сказала, подумав, директриса. – Вот вы этим и займетесь!

– В смысле – я?

– В прямом! Вы ведь не работаете?

– Нет.

– Ну и какой толк без дела торчать в коридоре? Ждать просто так! Займитесь делом!

– Я не очень… хочу.

– Бросьте, мало ли я что хочу, что не хочу. У вас, напомните, какое образование?

Ане пришлось признаваться про консерваторию.

– Тогда я вообще ничего не понимаю! Нам не хватает концертмейстеров, преподавателей, а вы сидите в коридоре? Как вам совесть позволяет?

– Я не хочу работать… если честно. Постоянно тем более. Я всегда хотела быть мамой, заниматься дочкой.

– Но вы же все равно подрабатываете?

– Да. У мужа сейчас сложное положение, а Анфисе нужна новая скрипка.

– А я всегда мечтала стать балериной! Или великой пианисткой! А стала – администратором с больными ногами. Грымзой, которой учеников пугают. Вот что я вам скажу. Заняться музеем на благо школы, в которой учится ваша дочь, куда лучше бесцельного протирания стула в коридоре. К тому же я смогу вам платить – ставка свободна. Если с премиями, то хватит. Нет, не на скрипку, но на новое платье для дочки – точно.

Так Аня стала директором музея Иванова, официально, с зарплатой и записью в трудовой книжке. Она, как всегда, не смогла отказаться.

Работа, впрочем, оказалась непыльной. Хотя пыли как раз было много – она несколько дней только и делала, что отмывала комнату и выбрасывала хлам. Предметов мебели «времен Иванова» оказалось много даже у Ани на даче. В библиотеке музыкалки нашлись и сборники, старые, практически раритетные, списанные, но по счастливой случайности не выброшенные. Аня распечатала на цветном принтере фотографии, на которых Иванов играет собственные произведения.

София Ивановна заходила каждый день, пила чай и наблюдала за работой.

– Нет, плохо, – в конце концов заявила она.

– Что плохо? – не поняла Аня.

– Все плохо. Надо тут стены покрасить. Эти белые совсем мне не нравятся.

– Конечно, было бы замечательно, – радостно поддержала Аня, представив себе цвета «пена капучино», «ириска» или даже «коньячный».

– Деньги я найду. Цвет выберу. Надо сделать контрастные, я считаю, – размышляла вслух София Ивановна.

– Конечно, – опять обрадовалась Аня, представив себе контрастные стены в мягких шоколадных тонах или цвета мореного дуба.

– Так, сегодня и куплю. А ты – на неделю уходи в отпуск, – распорядилась директриса. Аня отметила, что София Ивановна резко перешла на «ты».

Дня через два Аня не выдержала и позвонила Софии Ивановне, поинтересоваться, какой будет цвет стен в музее.

– Одна стена – «пьяная вишня», другая – «цветущая яблоня».

Аня немного расстроилась из-за того, что не высказала свои пожелания по поводу оттенков цвета беж, но решила, что «пьяная вишня» – тоже вполне ничего, а «цветущая яблоня» – очень нежно и нейтрально.

– Завтра жду! – София Ивановна позвонила поздно вечером ровно через неделю. – Красота!

Аня бежала на работу. И с трепетом открывала дверь музея, предвкушая… Она не поверила своим глазам. Закрыла дверь и снова открыла, но картинка не исчезла. У нее было ощущение, что она попала в фильм про Гарри Поттера, причем сразу в кабинет Долорес Амбридж, к инспектору школы Хогвартс, которая отдавала предпочтение розовому цвету. Музейная комната была того цвета, который так любила Анфиса, как любая девочка, и который ненавидела Аня. Комната оказалась не просто розовая, а с переливами всех оттенков розового. Кусками мелькал цвет фуксии, от которого у Ани немедленно начиналась головная боль. В такую комнату не портреты Иванова стоило повесить, а тарелочки с изображениями котиков. Много тарелочек и много котиков. Остро не хватало занавесок с рюшами и английского чайного сервиза. Аня еще раз вздрогнула и представила себя в розовом костюме.

– Ну как? – ворвалась в комнату София Ивановна.

– Кошмар. Просто ужас. – Она решила сказать правду, да и не смогла бы солгать при всем желании.

– Согласна, – неожиданно ответила София Ивановна. – Знаешь, так было красиво, когда я палитру смотрела, а здесь… Я себя какой-то зефиркой чувствую. И что делать?

– А почему вы мне сказали, что красота?

– Ну, знаешь, это же твой музей, тебе здесь находиться. Я подумала, а вдруг ты любишь розовый? Ох, я не знаю, о чем думала. У меня нога болит нестерпимо. Уже по четыре таблетки болеутоляющих пью, не помогает. Сильные препараты врач не прописывает, боится привыкания. А я уже скоро как доктор Хаус буду – мне все равно, что глотать, лишь бы работать.

– Я сама перекрашу, – сказала Аня.

– Вот, вот! Я об этом тебя и хотела попросить. Тетю Зину дам тебе в помощь.

Аня с поварихой перекрасили комнату. Тетя Зина оказалась мастером на все руки и так смешала краски, что розовый не пробивался. Ну, почти.

В один из дней, когда Аня решила для себя, что вести дела музея не так уж и хлопотно, в комнату влетела директриса и даже отказалась от чая с сушками.

– Пойдем! Быстро! – София Ивановна явно была не в себе.

– Что случилось? – не поняла Аня. – Вам плохо?

Судя по виду, директрисе стоило вызвать «Скорую».

– Чудо! Случилось чудо!

Аня побежала за Софией Ивановной, удивляясь, как эта женщина с таким весом умудряется бегать настолько быстро. В кабинете директора сидел мужчина. Обычный мужчина, ничем не примечательный с виду.

– Вот! Это директор нашего музея! – объявила София Ивановна и вытолкнула вперед Аню.

Мужчина улыбнулся.

Дальше Аня готова была свалиться со стула и мысленно велела себе позже спросить у Вселенной, за что ей такое наказание.

Мужчина оказался внучатым племянником композитора Иванова. Племянник давно жил за границей и не собирался возвращаться в Москву. Но случилось так, что умерла то ли пятая, то ли шестая по счету жена композитора. Овдовела она года через два после замужества, но квартира и все наследие композитора по закону принадлежали ей. Вдова пережила супруга на двадцать пять лет и вот – скончалась. Ближайшим родственником оказался как раз внучатый племянник. Он приехал в столицу, в которой не был последние лет двадцать пять, и решил, что министерство культуры или кто-то еще захочет сделать музей-квартиру великого композитора. Все-таки в тех стенах были написаны лучшие произведения, принесшие ему мировую славу. Но никто из чиновников интереса не проявил, и риелторы посоветовали внучатому племяннику продать квартиру. Деньги хорошие, и даже очень, – дом в центре города. Племянник, не имевший к музыке никакого отношения, нанял эксперта и оценил наследство – рукописные наброски, воспоминания, первые варианты партитур. Эксперт разделил все по нескольким «кучкам» – ценное, не очень ценное, совсем неценное. Внучатый племянник хотел побыстрее освободить жилплощадь от имущества, чтобы выставить квартиру на продажу и как можно скорее уехать из города детства, который ему совсем не понравился. «Очень ценное» племянник уже переправил за границу и собирался выставить на аукцион. «Не очень ценное» продавал в столице. А «совсем неценное» девать оказалось решительно некуда. Не на помойку же выбрасывать.

Из Интернета, к своему величайшему изумлению, племянник узнал, что в подмосковном городке есть целая музыкальная школа, которая носит имя его великого родственника. И он приехал с вопросом – не возьмут ли они совершенно неценные, но очень милые предметы? Например, очки композитора. Или его рабочий блокнот для разных мыслей. Его шляпу, пальто, концертный костюм. Некоторые фотографии из семейного архива. Палочку, подаренную Иванову другом-дирижером, партитуры с пометками, смычок, любимую галстук-бабочку, кое-что из писем.

Директриса не верила своим ушам и чуть не плакала от счастья. Аня понимала, что ее ненастоящий музей прямо в эту минуту превращается в настоящий. И теперь начнется серьезная работа. Оставалось только спросить у Вселенной, почему вдова решила умереть именно в тот момент, когда Аня отмыла от пыли и грязи музейную комнату.

Аня перевезла экспонаты и расставила в комнате. София Ивановна велела сделать новую дверь и прикрутить новую табличку. В вестибюле появилось объявление, что в музыкальной школе открылся музей. По случаю открытия устроили конкурс – победители были удостоены чести играть в музее Иванова в окружении уникальных экспонатов. Анфиса тоже играла среди экспонатов. Грамоты вручал сам внучатый племянник, смахивая скупую мужскую слезу. Заметка о музее, учрежденном конкурсе имени Иванова и фото плачущего наследника обошли все газеты, включая центральные. Наследник выделил грант на обучение талантливых детей. София Ивановна хваталась то за сердце, то за больную ногу.

К очередному новолунию или полнолунию Аня осталась равнодушна – она была так поглощена подготовкой к конкурсу и изучением экспонатов, что перестала следить за движением планет. Ей нечего было желать – лучшей работы нельзя и придумать, Анфиса получила новую скрипку (точнее, скрипку получила школа, а София Ивановна выдала инструмент Анфисе, как лауреату конкурса), а из кухни доносился запах варившейся капусты – Макс переключился на капустные салаты, пироги, засолил в тазу капусту с морковкой и в данный момент колдовал над голубцами.

Лимузин с туалетом

Соню все считали дурочкой. Красивой, но неумной. Она не была совсем уж юной – двадцать шесть, но благодаря гладкому, практически симметричному личику, аккуратным губкам, ямочкам на щеках и глазам вполлица выглядела намного моложе своих лет. При этом она была легкая, смешливая, не могла долго страдать, не умела хмуриться. Даже в сложные моменты жизни сверкала очаровательными ямочками. Соня не знала, что такое рефлексия, она была по-другому душевно устроена – кокетливая, по-детски наивная, пусть до дурости, пусть до идиотизма, но многим мужчинам это нравилось.

Соня воспользовалась своими данными и нашла себе жениха – Юрия. А замуж Соня хотела больше всего на свете. Соня Юру не любила, но счастливо плыла по течению. Он привел ее в дом к папе – доктору биологических наук, маме-домохозяйке и бабушке. Папа оценил ямочки будущей невестки, маме, судя по недовольному выражению лица, сразу все стало понятно, а бабушка отвела «деточку» на кухню и пообещала ей в скором времени умереть.

– Как? – ахнула Соня совершенно искренне, впрочем, продолжая улыбаться.

– Мне уже восемьдесят. Когда я умру, вы будете жить в моей квартире, – ответила бабуля.

– Нет, не умирайте! – опять же искренне воскликнула Соня.

– Как же, детонька? – удивилась бабушка. – Обязательно умру, не сомневайся. Потерпи немножко. Уже скоро.

Соня неожиданно для себя расплакалась. Бабуля гладила ее по голове.

– Юр, а что, бабушка умирает? – спросила Соня у жениха.

– С чего ты взяла? Если ты про квартиру, так не слушай. Бабуля в маразме. Она всем свою квартиру обещает.

Соня хотела спросить, как много у Юры было невест до нее, но не стала.

Следующие полгода совместной жизни с Юрой – родители настояли, чтобы молодые проверили свои чувства до брака, – окончательно выбили Соню из колеи, наверное, впервые в жизни. Даже будучи не задумчивой от природы, она все чаще впадала в уныние. Легкость и живость уступили место рассеянности и апатии. Соня все время пребывала в состоянии тягостной дремоты. С одной стороны, ей нравилось жить в большой квартире, но, с другой, не очень нравилось жить в этой квартире с Юрой. Точнее, уже совсем не нравилось. Юра ей даже стал противен.

Бабуля же Соне очень нравилась, они подружились – Соня любила смотреть, как старушка раскладывает пасьянс на желание. Будущий свекор Соне тоже нравился – он был добрым, часто шутил, хотя Соня не всегда понимала, когда он шутит, а когда говорит серьезно, но старалась всегда ему улыбаться. А вот будущая свекровь ей совсем не нравилась, хотя ничего плохого вроде бы ей не делала. Она так говорила, что было непонятно – то ли гадость сказала, то ли комплимент. И Соня все время ходила с вежливой полуулыбкой, гадая, то ли обидеться и расплакаться, то ли не стоит. Например, свекровь объявляла, что у Сони странное, просто удивительное, лицо – глаза, как у куклы, огромные и пустые, скошенные вниз, но с огромными ресницами. И непонятно, то ли Соня красива, то ли уродлива. Свекровь говорила, что нельзя все время улыбаться, это просто ненормально. Свекор замечал, что это счастье – когда улыбаются без видимой причины и повода.

Соня хотела уйти, бросить Юру и его странную семью, но ее каждый раз останавливала бабуля.

– Сонечка, посиди со мной, – просила она, – мне с тобой так хорошо. Ведь недолго осталось, так дай мне на тебя насмотреться. Такая ты красавица. Не знаю, за что такая красота Юрке достанется. Но ты не переживай. Еще чуть-чуть – и заживешь хорошо, сама себе хозяйкой. И Юрку на место поставишь.

И бабуля начинала в подробностях описывать квартиру, в которой Соня станет хозяйкой. Соня слушала это уже сто раз, но ей нравилось, как бабуля рассказывает, будто сказку на ночь, нравился ее голос. Соня даже задремывала в кресле. А бабуле, как казалось Соне, нравилось вспомнить про дом, в котором она была счастлива.

– Так хорошо было мне там, одной. Пока сюда не забрали! – восклицала бабуля. – Ну так слушай. Там стоит шкаф на кухне. Не выбрасывай его. Он очень ценный. Девятнадцатый век. Стулья из гостиной и стол тоже сохрани. Один стул сейчас целое состояние стоит. Хорошо, что Юра этого не понимает, а то бы давно продал. В серванте есть блюдо мельхиоровое. Оно недорогое, но я его очень любила. Так что его в память обо мне сохрани. Серебро столовое в шкафчике, в полотенце завернуто. Оно еще твоим детям прослужит.

Соня хотела признаться, что уже не хочет никаких детей, что Юру не любит, но молчала и улыбалась.

– У тебя такая красивая улыбка, – радовалась бабуля. – Иди поближе сядь. Я хоть перед смертью на тебя налюбуюсь. Ничего, детонька, ничего. Я и про тебя не забуду. Шкатулку свою тебе завещаю. Там ничего особенного, бижутерия, бусы всякие, но пара колечек есть. Тебе эти колечки достанутся. Ох, ты же счастье для Юрки, а он, дурак, не понимает. Ты уж не бросай его. Я не переживу, если ты уйдешь. Вот умру, а там делай как знаешь.

И Соня думала, что останется еще на чуть-чуть. Ради бабули. Так прошло полгода. Пролетели, не пойми как. Будущая свекровь объявила вдруг, что хочет внуков. У всех подруг уже есть, а у нее нет. И надо играть свадьбу. Свекор кивнул, хотя вряд ли слышал, о чем идет речь за ужином. Он всегда ужинал с книгой, читая за едой.

Юра начал планировать свадьбу, чем очень напугал Соню. Он вел себя не как жених, которому в принципе наплевать, как отмечать, лишь бы побыстрее и подешевле. Тут они поменялись ролями – Юра занимался всем, вплоть до рассадки гостей. А Соня слушала и кивала.

Юра хотел непременно пышную свадьбу, громкую, с концертной программой. Жениться он пожелал зимой, чтобы все было красиво – белый снег, белое платье, белые цветы в зале. И Соня должна была выбирать с ним шелковые трусы и шерстяные подштанники – Юра планировал после застолья устроить катания с гор и очень переживал по поводу подштанников, которые должны были быть не белыми, не серыми, а обязательно бежевыми. Да такого тонкого шитья, чтобы гармонировать с шелковыми трусами и костюмом. Переодеваться перед катанием с гор или нет, надевать кальсоны сразу или потом, снимать ли для переодевания отдельную комнату или нет – все это заботило Юру в необычайной степени. Поскольку Соня не привыкла думать и у нее не было опыта замужества, она не знала, нормально ли это для жениха – уделять столько внимания подштанникам. Но на всякий случай улыбалась Юре – ведь он скоро должен был стать ее мужем, и будущему мужу нужно улыбаться. И он так красиво все описывал, что Соне тоже хотелось белую норковую накидку на платье, искусственный снег в зале и диадему в волосах.

Если бы Соня сделала над собой усилие и хотя бы чуть-чуть подумала, то могла бы спросить у Юры – а нельзя ли устроить свадьбу, например, весной или летом, тем самым решив вопрос подштанников? Или не затевать катание с гор, а устроить танцы? Или она могла хотя бы высказать собственное желание – выйти замуж летом, в открытом платье, чтобы вокруг все цвело и зеленело. Но Соня не спорила, удивляясь тому, что Юра так увлечен приготовлениями. Наверное, думала Соня, ей повезло – платье ей выбирает свекровь, организацией занимается будущий муж. Соня улыбалась.

Будущая свекровь тем временем искала по Москве лимузин с туалетом. Непременно с туалетом – для бабули. Ведь нельзя же допустить, чтобы старушка явилась на свадьбу в подгузнике. Впрочем, бабуля не видела в этом никакой проблемы – ей так было даже удобнее. Но ей сказали, что будет обеспечен туалет, потому как не дай бог что-нибудь случится.

Оказалось, что лимузин имеется, только на него очередь, и поэтому нужно переносить дату свадьбы. Но тогда нужно подстраивать ресторан под лимузин. Или отказаться от лимузина в пользу ресторана. Или искать другой зал, но зато получить туалет в лимузине. Да еще бабуля капризничает – не хочет быть в светлом, как требует дресс-код, о чем сообщили гостям, а желает быть в изумрудном или малахитовом, который ей особенно к лицу. И ведь тоже сложно решить: переодеть бабулю или подогнать под нее всех гостей – попросить прийти в изумрудном или малахитовом. Тогда Соне можно сделать изумрудный пояс на белом платье, а Юре – зеленый галстук. Красиво, стильно, в одной гамме. Но если все гости явятся в зеленом, то это не свадьба будет, а болото.

– Деточка, я скоро умру! Мне кажется, быстрее, чем я рассчитывала! – Бабуля раскладывала пасьянс, который никак не сходился. – Все-таки почему я не могу быть в изумрудном и в памперсе? Разве нельзя удовлетворить просьбу умирающей? Детонька, поговори с Юрой. Скажи ему, что я хочу быть в памперсе. Мне так привычнее. И мне очень хочется надеть мое любимое платье.

– А почему вы сами не скажете?

– Не хочу. Ты представляешь, нет никакого желания с ними общаться! Пока ты не появилась, я сама с собой разговаривала! – радостно воскликнула бабуля.

Соня передала пожелания будущей свекрови и жениху.

– Потерпите, скоро вы будете жить отдельно, – хмыкнула будущая свекровь.

– Не надо! – чуть не плакала Соня.

– Что – «не надо»? – удивлялась будущая свекровь.

– Не надо, чтобы бабуля скоро умирала! – чуть ли не кричала Соня.

Однажды вечером, за две недели до свадьбы, когда было решено оставить бабулю хоть в изумрудном, хоть в малахитовом, хоть в салатовом, а остальных гостей – в светлом, когда были найдены и приобретены кальсоны под цвет шелковых трусов, когда платье для Сони висело в шкафу, Юра сказал ей по секрету, что после смерти бабули они не переедут в ее квартиру.

– Как? Почему? – перепугалась Соня.

– Мы переедем и так и останемся там жить. В этой сраной однушке. А моих родителей потом отсюда не выкинешь. Придется ждать, пока они помрут, – ответил Юра.

– Как это? – ахнула Соня и зачем-то улыбнулась.

– Элементарно, – недобро хмыкнул Юра. – Они мне эту квартиру ни за что не отдадут, а в бабкиной я ютиться не собираюсь. Так что после свадьбы мы останемся здесь, а когда бабка помрет, будем ту сдавать.

И вот в этот самый момент Соня поняла, что не может выйти за Юру замуж, потому что он желал смерти собственной бабушке и даже собственным родителям. Соня расплакалась натуральными, чистыми, как источник, искренними слезами и сказала Юре, что уходит от него.

– Почему? – удивился жених.

– Ты не любишь бабулю! – воскликнула Соня.

– А ты – дура, – ответил Юра.

Дальнейшие события в Сониной памяти запечатлелись смутно. Она помнила, как Юра кричал, что Соня сошла с ума, что нельзя отменять свадьбу, на которую уже разосланы приглашения, что она ставит его в идиотское положение. Будущая свекровь причитала, что предоплата за лимузин с туалетом уже внесена и ее точно не вернут. А свадебное платье придется продавать.

И только будущий свекор впервые за все время посмотрел на Соню с интересом и подмигнул.

Наследники вне очереди

Надо позвонить. Наверняка сидит рядом с телефоном и смотрит на часы. Никаких сил нет. Она ведь даже не вспомнит, что я звонила… Ладно, позвоню. Настя взяла трубку и набрала номер. Тетка ответила тут же, как будто сидела рядом с телефоном.

– Здрасьте, теть Шур, это Настя, – наигранно весело сказала она.

– Здравствуй. – Тетка говорила холодно.

Опять обиделась.

– Ну как вы? – еще более задорно спросила Настя.

– Спасибо, хорошо.

Настя наизусть знала, что стоит за этим «спасибо, хорошо». Тетка обычно звонила по утрам, но иногда «специально» пропускала дни. Это означало, что Настя сама должна была позвонить и справиться о здоровье. В это утро Настя замоталась по дому и посмотрела на часы, когда было уже два. С точки зрения тетки, это означало, что Насте на нее глубоко наплевать и что она могла двадцать пять раз с утра окочуриться, а Настя и в ус не дует.

Настя знала: тетка панически боится умереть в одиночестве. Боится, что ее найдут дня через три, когда из квартиры начнет попахивать. Так случилось с ее соседкой, которую нашли к вечеру. Правда, у соседки была собака. Она целый день выла, скребла дверь, вот соседи и не выдержали. А у тетки даже собаки не было. Одно время она всерьез собиралась ее завести и даже интересовалась породами. Проблема заключалась в одном – тетке не нужен был друг и теплое существо рядом. Она терпеть не могла животных, откровенно говоря. Ей требовалась собака, которая бы не ела, не гадила, не линяла, не лаяла и была бы натаскана на трупный запах. Натаскивают же собак на наркотики. Такой породы не нашлось, поэтому тетка каждый день обзванивала трех человек, которые, по замыслу, должны были ее похоронить.

Одной из них стала Настя – седьмая вода на киселе, но все же – родная кровь, двоюродная племянница. Тетка, страдавшая периодическими провалами в памяти, считала ее молоденькой вертихвосткой, не очень умненькой, но пробивной особой, которая «не пропадет в жизни». На самом деле Настя была сорокалетней уставшей женщиной, у которой не было ничего – ни любимой работы, ни детей, ни мужа. Она жила в однокомнатной квартирке с ширмой. За ширмой лежала мама с альцгеймером. Настю она последние года два не узнавала. Эти два года у Насти слепились в один бесконечный тяжелый день. Мать кричала, когда к ней подходила дочь. Кричала и сбрасывала ее руки со своих. Для Насти это было самым тяжелым – уговорить мать не кричать.

– Завещание сегодня заверила у нотариуса, хлеба купила и простокваши, – рассказывала тетка. Настя почти не слушала.

– А-а?

– Завещание, говорю, на квартиру. Брат приезжал с женой, я им сразу и показала бумагу, чтобы они знали, – продолжала тетка.

– А почему не мне? – вырвалось у Насти.

Тетка этого не услышала.

– Они живут на одну пенсию, а пенсии сейчас… Жена у него приличная женщина, лет на пятнадцать старше. Окна мне помыла один раз. Плохо, я лучше мою, но помыла же.

Настя дослушала теткин монолог и положила трубку. «Вот она странная все-таки. Этому брату семьдесят пять, не сегодня-завтра – инфаркт. Инсульт уже был. Зачем им квартира?» Настя не успела додумать эту мысль – мать в комнате закричала. Настя кинулась, обняла ее. Мать срывала Настины руки и металась по кровати.

В это же время о теткиной квартире думала еще одна женщина – Эльвира. Ее муж Альберт был вторым человеком, который, по плану тети Шуры, должен был ее хоронить. Альберт был сыном единственной, рано умершей тети-Шуриной подруги.

– Опять она звонила, – ворчала Эльвира. – Сама говорила, что ты ей как сын, вот пусть тебе как сыну квартиру и завещает, а то ты у нее самый хороший, самый лучший, а квартирка – тю-тю.

– Эльвира, зачем ты так говоришь? – возмущался Альберт.

– А как я должна говорить? Ты ей то продукты отвезешь, то подарки, то в больницу, то операцию оплатишь, то телевизор новый. И похороны тоже ты будешь оплачивать, я тебя знаю. А она? Что тебе за это будет?

– Ничего не будет! Она была подругой матери.

– Вот именно – ничего не будет. Вот если бы она нам квартиру завещала, я бы слова дурного не сказала. И сидела бы с ней хоть круглые сутки. Каждому человеку нужен стимул. Ты бы ей намекнул, что ли. Так, аккуратно.

– Эльвира, ты сама понимаешь, что говоришь? Как намекнуть?

– А что такого? Ты о ней заботишься, а она квартиру брату завещает, который тоже скоро того, прости господи. А тебя она с пеленок любит, все по-честному.

– Эльвира, прекрати.

– О себе не думаешь – о сыне подумай. Ему что – квартира лишняя будет? Куда он жену приведет? Сюда, нам на голову? – Эльвира заплакала. Когда речь шла о единственном любимом сыне, она всегда плакала. – Тетка всю жизнь для себя жила, ни детей, ни мужа – никого, вот и дожила до таких лет, еще и бегает. А я? Посмотри на меня, на кого я похожа? Правильно говорят – хочешь долго жить, живи для себя.

– Перестань, прошу тебя. Я поговорю с ней.

– Ой, да ладно, поговорит он. Так я тебе и поверила… – Эльвира подоткнула за пояс кухонное полотенце и пошла на кухню.

* * *

Скандалили и в третьей семье. Ирочка Ксенофонтова была любимой ученицей тети Шуры, то есть Александры Аркадьевны. Ирочка держала около уха телефонную трубку и кивала. Старший сын совал ей под нос учебник по английскому и шипел возмущенно:

– Ну, помоги мне, а то я не успею на компьютере поиграть. Что сюда ставить? Did?

Ирочка хмурила брови, отмахивалась и, наконец закрыв рукой трубку, прошипела сыну в ответ: «Да!!!» Дочь уже минут пять тянула ее за брючину и канючила:

– Мам, ну мам, можно мне мультики поставить? Мам, ну мам.

– Что мне можно съесть на ужин? – заглянул в комнату Ирочкин муж и увидел, что жена стоит с телефоном. – Понятно, вечерний сеанс связи. Не надоело? – возмутился он и имел на это полное право.

Ирочка не возила Александру Аркадьевну к врачам, не оплачивала операции, не мыла ее и не ходила за хлебом. Зато каждый вечер она слушала про племянницу, про маму племянницы, про сына подруги, про жену сына подруги. Александра Аркадьевна забывала, что уже рассказала, а что еще нет, и Ирочка еще раз слушала, что племянница обнаглела вконец, бессовестная. Мать ее – симулянтка и бездельница. Сын подруги – бездарь и неудачник. А жена сына подруги – стерва, каких поискать. И только Ирочка у Александры Аркадьевны была хорошая, умная, порядочная девочка.

– Да, Александра Аркадьевна, вы совершенно правы, – поддакивала Ирочка. Она не рассчитывала на квартиру, просто с детства не умела сказать «нет».

* * *

Александра Аркадьевна, тетя Шура, умерла в одиночестве. Ее нашли через три дня соседи – от квартиры попахивало. Так уж получилось, что племянница похоронила маму и впервые за много лет уехала отдыхать. Сын подруги отмечал свадьбу сына за городом. А у Ирочки заболели все разом – муж, сын и дочка. Она металась от одного к другому с каплями и платками и даже не обратила внимания на то, что вечером телефон молчал.

Шепоты и стуки

Марья Васильевна назначила себя старшей по подъезду. Сама себя выбрала, чтобы следить за порядком. Ну и ладно, лишь бы здорова была, решили соседи. Она была женщиной одинокой – взрослый сын приезжал редко, – а неуемная энергия требовала выхода. Марья Васильевна решила взять под контроль консьержку, которую считала ленивой и безынициативной.

Для начала Марья Васильевна обошла всех жильцов подъезда и собрала по двести рублей с квартиры на хозяйственные нужды. Так на первом этаже появились огромное зеркало в полный рост и новые лампы. Все бы ничего, если бы эти лампы не светили так, что глаза начинали болеть, и Григорий Алексеевич – врач-офтальмолог с третьего этажа – даже устроил скандал. – Свои глаза не бережете, о глазах жильцов подумайте!

Лампы подкрутили, притушили, но все равно было плохо. Женщины, выходившие из лифта, натыкались на собственное отражение и видели все в направленном, беспощадном искусственном свете – морщины, круги под глазами, второй подбородок и плюс три килограмма в области талии. Настроение портилось на весь день. Марья Васильевна переживала – она так старалась, а никто даже спасибо не сказал.

Но пыл ее не угас, а лишь разгорелся. Она решила расписать стены на первом этаже, чтобы было красиво. Вновь прошла по квартирам, некоторых жильцов подкараулила около подъезда и выяснила, что всем все равно, что будет нарисовано на стенах. Жильцы сдали еще по двести рублей, лишь бы уже отвязаться. Марья Васильевна наняла двух девочек – студенток художественного вуза – и поставила задачу: сделать уютно. Девочки работали по ночам, чтобы не мешать жильцам. На стене появлялись кусты олеандра, кипарисы, заборчики и лавочки то ли в итальянском, то ли в греческом стиле. Вполне мило. Но Марье Васильевне все время чего-то не хватало. Согласно ее пожеланиям, на заборе появился кот и еще один на лавочке. Где-то вдалеке, в оливковой роще, – собака. Еще позже жители заметили, что в итальянской деревушке живут Чебурашка и крокодил Гена.

На вопросы жильцов, скорее шутливые, Марья Васильевна реагировала остро и обиженно – она для детей старалась. А кошка – для кошатников, собака – для собачников. Жильцы уже вовсю веселились и спрашивали, где старуха Шапокляк – для пенсионеров, и рыбки – в подъезде очень многие любят рыбок! Марья Васильевна опять страдала – никто не оценил ее усилия. Хотя она попросила девочек нарисовать пруд с рыбками – девочки изобразили японский пруд с золотыми рыбищами размером с крокодилов. Опять же, следуя пожеланиям жильцов, Марья Васильевна попросила художниц нарисовать йога в позе лотоса и несколько машинок из мультика «Тачки». К тачкам присоседилась Эльза из мультика «Холодное сердце», а к йогу – статуя Будды. В подъезд стало страшно зайти. Все гости застывали, разглядывая странные рисунки, гадая, что они означают. Дети шарахались и плакали при виде Чебурашки и отказывались смотреть мультики.

Но пыл Марьи Васильевны опять не угас, а, напротив, разгорелся с новой силой. После росписи подъезда она решила положить на дорожке вдоль дома лежачего полицейского. Жильцы снова сдали деньги. Лежачий полицейский был установлен не на выезде с улочки и не на въезде, а ровно посередине, где вообще никому не был нужен. Поскольку жильцы не привыкли к полицейскому и все время про него забывали, то все нецензурно ругались, подпрыгивая на вдруг появившемся препятствии.

Марья Васильевна пыталась навести порядок среди жильцов. Установила «тихий час» и массовый отбой после десяти. С каждым днем она входила во вкус своей должности и пыталась регулировать лай собак и плач младенцев. Собаки и младенцы сопротивлялись – облаивали Марью Васильевну и начинали плакать, едва она приближалась к коляске.

Жильцы терпели. Подъезд вообще оказался терпеливым и нескандальным. Пока дело не дошло до Севушки. Трехлетний мальчик жил с папой Алексеем и мамой Катей над квартирой Марьи Васильевны. Севушка был похож на ангела – с длинными кудрями по плечам, голубыми глазами. Папа Алексей постоянно находился в отъезде – командировки одна за другой. Мама Катя совсем умаялась с сыном. Помощи не было – бабушки жили где-то далеко. Несколько раз Катя оставляла Севушку консьержке, чтобы сбегать в салон и хотя бы покрасить волосы. Мальчик, несмотря на ангельскую внешность, кого угодно мог умотать за пять минут. Даже консьержка, вырастившая четверых детей, тихо лежала на диванчике, равнодушно глядя, как Севушка разбирает ее пылесос на винтики и отстригает ножницами кусок занавески.

Еще про Севушку было известно, что он очень любит собак, поэтому собачники подъезда с ним в одном лифте старались не ездить. Собаки передумывали какать, пока доезжали до первого этажа – Севушка бесстрашно кидался к псине с жаркими объятиями, залезал в пасть, засовывал в эту пасть голову, а если пасть широко не открывалась, как например, у йоркширов, упрямый мальчик руками открывал несчастному псу рот и проверял зубы. Собаки на Севушку не лаяли, а молча страдали. Они его узнавали даже на улице, по цвету комбинезона. Скулили и просились к хозяевам на ручки.

Катя все время ходила в полусне. Севушка плохо спал, режим совсем сбился. Просыпался поздно, в обед колобродил, потом после дневного сна его не добудишься, а вечером у него открывалось второе дыхание. В половине одиннадцатого вечера малыш носился по квартире бодренький, сна ни в одном глазу. Катя уже ходила по стеночке, засыпала стоя – она вообще была жаворонком, после девяти вечера в принципе ничего не соображала, а Севушке хоть бы хны. На папу похож. Алексей такой же – сова. В двенадцать ночи у него самый разгар работы. Севушка умный тоже в папу оказался. Понял, что по вечерам можно делать все что угодно – мама не накажет. А если мама лежит в кровати, то вообще раздолье – еще и не услышит.

Катя старалась, как могла. Рано поднимала сына, «уматывала» его на прогулке, сытно кормила на ночь, следовала советам врачей, но Севушка все равно жил по собственному графику. Катя – медлительная, даже немного заторможенная, с нежностью смотрела на своего гиперактивного сына, у которого было не одно шило в попе, а сразу несколько. Таким же был Алексей, и за это Катя его полюбила.

Севушка топотом маленьких ножек по паркету стал мешать Марье Васильевне смотреть телевизор. Просто кошмар какой-то. Марья Васильевна ни телевизор собственный не слышала, ни перфоратор у соседей – только как Севушка бегает по квартире. Иногда малыш вдобавок швырял машинку или стучал мячиком. Еще он любил ронять стулья. И Марья Васильевна аж подпрыгивала от грохота сверху. Несколько раз она поднималась к Кате, требовала, чтобы та образумила сына. Сонная Катя извинялась, кивала и обещала, что Севушка так больше не будет. Кате не мешало спать ни падение игрушек на пол, ни перфоратор, ни даже то, что сын возил по ее лицу машинки.

Севушка, конечно же, не перестал бегать по квартире и ронять разные предметы. Он добрался до гантелей папы и принялся их ронять. Прямо на голову, то есть на потолок Марьи Васильевны. Тогда она позвонила участковому и строгим голосом сказала:

– Я старшая по подъезду, в квартире такой-то шумят после десяти вечера. Надо разобраться.

Участковый приехал на вызов и увидел сонную несчастную молодую мать и очаровательного мальчугана с локонами по плечам и пронзительными голубыми глазами, извинился и уехал.

Но Марья Васильевна продолжала ему звонить.

– У меня нет оснований, – ответил участковый, надеясь задурить сумасшедшую старушку неисполнимыми требованиями. – Нужно вызвать специалистов, чтобы провели экспертизу уровня шума и вибрации, пусть они напишут заключение о превышении допустимых норм, после этого будут основания для привлечения к административной ответственности.

Звонки от Марьи Васильевны прекратились. Старшая по подъезду выясняла, кто делает такую экспертизу. Специалисты нашлись быстро, тем более за деньги. И Марья Васильевна развернула кампанию по сбору средств, рассчитывая в основном на собачников, пострадавших от Севушки.

– Марья Васильевна, – сказала Светлана Станиславовна, владелица йоркшира Йоси, который стал брехливым и нервным после общения с Севушкой, – перестаньте третировать ребенка и молодую мать.

– У нас нет претензий, – ответил Артем, владелец овчарки, которая при виде Севушки превращалась в диванную подушку.

– Такой милый ребенок, – отозвалась Дарья, хозяйка терьера, который благодаря Севушке стал победителем на выставке – сбросил вес, пробежал через препятствия за рекордное время и идеально вел себя среди собак и людей. Он привык убегать от мальчика на детской площадке, преодолевая такие препятствия, что собачья горка по сравнению с ними показалась ерундой. А строгие члены жюри, которые оценивали хвост, лапы и уши, – милашками по сравнению с Севушкой.

Марья Васильевна решила, что вызовет специалистов сама и заплатит сама, из пенсии, и пусть всем жильцам будет стыдно. Специалисты приехали и выяснили, что звук телевизора Марьи Васильевны превышает по уровню звук перфоратора, а вибрация ее старого холодильника и вовсе может вызвать чуть ли не землетрясение.

Тогда старшая по подъезду решила бороться с шумами старыми, проверенными методами. Она выключила телевизор и каждый вечер в половине одиннадцатого вечера начинала стучать по батарее молоточком для отбивания мяса.

Соседи снизу – пожилая супружеская профессорская чета, Ангелина Ивановна и Марк Аркадьевич, – сначала пожаловались на стук консьержке, а потом позвонили участковому. Это ведь невозможно просто – каждый вечер стучат по батареям.

Участковый пришел к Марье Васильевне и строго велел ей прекратить систематическое хулиганство по вечерам.

– Вы же старшая по подъезду! Человек при должности, так сказать! – воззвал к ее чувствам участковый.

Марья Васильевна смирилась. Решила терпеть и больше не стучать. Но в следующий же вечер она подскочила от громкого стука по батарее. Звук шел сверху. Севушка, который с восторгом принял новую игру и вообще отказывался ложиться спать, потому что ждал стука по батарее, очень расстроился, когда этого звука не дождался. Он взял машинку, но машинка не стучала. Взял мячик, но мячик тоже не стучал. А уж как Севушка добрался до коробки с инструментами – мама Катя не знала. Она опять уснула, где-то между кухонным стулом и ванной. Малыш раздобыл молоток, тот стучал отлично и громко, и счастливый ребенок начал долбить по батареям.

Тут уже Ангелина Ивановна и Марк Аркадьевич не выдержали и вызвали полицию. Пожаловались на Марью Васильевну, которая совсем сошла с ума – так издеваться над ребенком и всем подъездом.

Когда Марья Васильевна открыла дверь, ее чуть инфаркт не хватил.

– Это не я, это все он! – закричала она и долго объясняла наряду полиции, что во всем виноваты трехлетний Севушка сверху и его неразумная мать. Наряд полиции поднялся на этаж выше. Их встретила несчастная сонная Катя, похожая в своей белой ночнушке на деву Марию, которая покорно провела стражей порядка в детскую, где в своей кроватке сопел очаровательный малыш.

Марье Васильевне сделали строгое предупреждение и велели прекратить издевательства над соседями.

Севушка еще неделю стучал по батареям, надеясь на продолжение игры. Но Марья Васильевна терпела, не отвечала, вспоминая те дни, когда Севушка всего лишь бегал босыми ножками и ронял на пол пластмассовую машинку. Авторитет Марьи Васильевны как старшей по подъезду оказался подорван. Ангелина Ивановна и Марк Аркадьевич стали с ней демонстративно неприветливы. Остальные жильцы, которым консьержка, естественно, все рассказала, отказались сдавать деньги на розарий и коллективным решением сместили Марью Ивановну с должности. Все вздохнули с облегчением. Консьержка снова стала стричь клиенток в своей подсобке – это был ее постоянный приработок, – гулять с собаками, когда жильцы просили, и отводить детей в детский сад. Словом, делать то, что Марья Васильевна категорически запрещала под угрозой высылки консьержки из столицы нашей родины за неимением прописки и разрешения на работу.

Лежачий полицейский жильцы убрали собственными силами. Зеркало перевесили туда, где в нем никто не отражался. Лампы вернулись прежние.

И только Катя, которая вообще ничего не заметила – ни зеркала, ни лежачего полицейского, – со всеми приветливо здоровалась и улыбалась.

Посылка

Лиза собрала вещи в коробку и понесла на почту. Отделение находилось не то чтобы рядом – минут десять пешком. Неожиданно начался снег. Лиза добрела до отделения и уткнулась в запертую дверь. Перерыв начинался с часу дня. Она пошла назад. На обратном пути коробка показалась ей тяжелой. «Схожу завтра», – решила Лиза. Назавтра она замоталась и вспомнила про коробку, когда наткнулась на нее в коридоре. «Завтра точно надо отнести», – сказала она сама себе.

Назавтра она пошла на почту рано утром. Ей казалось, что в это время там никого не будет, но в почтовом отделении уже стояла очередь. Одна старушка медленно заполняла на бланке паспортные данные, чтобы получить перевод. Другая покупала поздравительные открытки. Молодой мужчина в деловом костюме нервничал – ему требовалось срочно отправить заказное письмо.

– Стойте, ждите! – говорила всем нервничающим одна-единственная на все почтовое отделение служащая. Она переходила от окошка к окошку, хотя никакого смысла в переходах не было. В первом окне можно было оплатить переводы, а в третьем – принять заказные письма. В четвертом – оформить денежный перевод, а пятое – самое дальнее – отвечало за посылки. Работница почты ходила с большим трудом. Казалось, каждый шаг причинял ей страдания. Лиза встала рядом с пятым окном и стала терпеливо ждать, гадая, как правильно называется профессия «работник почтового отделения» – почтовик? А в женском роде? Почтовица? Не почтальон – точно. Служащая пошла в дальний угол комнаты за письмом, и Лиза увидела, в чем причина такой странной походки – у женщины одна нога была больше другой раз в десять. Слоновья нога.

– Сегодня не принимаем! – вдруг крикнула женщина и присела на стул. Больную конечность она с трудом подняла и аккуратно положила на низенькую табуретку, специально для этого предназначенную. Тяжело дыша, она сказала: – Все, больше не могу.

Вся очередь забеспокоилась:

– Кого не принимаем, что не принимаем?

– Посылки! – ответила работница почты. – Посылки по вторникам и четвергам! И у меня технический перерыв. Десять минут.

– А где это написано? – спросила Лиза.

– Нигде.

Очередь смотрела на женщину со слоновьей ногой.

– Почему вы работаете, если не можете? Разве людей касаются ваши проблемы? – возмутился деловой мужчина.

– Ой, да людей вообще уже ничего не касается! Звери, а не люди! – подключилась старушка. – А вы, молодежь, вообще… позорище. Тьфу на вас. Только о себе и думаете.

– Бабуля, не надо обобщать. Я просто хочу получить нормальное обслуживание. Вот и все. И девушка права – если у вас технический перерыв, это должно быть указано.

– А может, у нее никого нет! Одинокая! Вот и работает! Вынуждена! Ты хоть знаешь, как на пенсию прожить? А я знаю! – начала закипать бабуля.

– При чем здесь ваша пенсия? Я пришел на почту, мне нужно отправить документы, и я вынужден ждать. Почему? Меня на работе никто ждать не будет! Я в отпуске три года не был! И на больничный ни разу не выходил!

– Так ты ж здоровый! – хмыкнула бабуля. – Вот у меня – болячка на болячке, а я молчу и жду.

– Вы привыкли в очередях стоять. Сейчас другое время! – вспылил мужчина и ушел, звонко хлопнув дверью.

– Объявление для кого? – закричала служащая. – Дверь сложно придержать?

Дверь действительно хлопала сама по себе – придерживай, не придерживай.

– Каждый день это – хлоп, хлоп, хлоп. Своей дверью, поди, не шандарахают, – сказала раздраженно служащая.

– Дверь поменять надо. Она старая, – заметила Лиза.

– А вам, молодым, все – лишь бы поменять! Ничего не цените! – возмутилась бабуля. – Была б ваша воля, вы бы и нас, стариков, на помойку выбросили! Меня, вон, внучка тоже хочет в дом престарелых отправить. Говорит, хороший. Как пансионат! Знаю я эти пансионаты! Не дождется. Я в своей квартире умру!

– Ну при чем здесь это? – возмутилась Лиза и тоже ушла, решив, что придет в другой день. Может, будет другая служащая.

В другой день на почте кончились коробки для бандеролей.

– Как это? – не поняла Лиза.

– Так. Нету. У вас большая. Нужен ящик, – сказала служащая. Действительно другая, молодая и наглая.

– И где я его найду? – не поняла Лиза.

– А я откуда знаю? – хмыкнула та. – Отходите, не задерживайте очередь.

– Здесь никого нет, если вы не заметили.

– Если недовольны, книга жалоб и предложений на столе! – рявкнула девица.

– У вас, в принципе, бывают такие ящики?

– Бывают. Как доставят, так и бывают. Я их что, сама должна клеить? Или делите.

– Что делить?

– Коробку вашу. На две бандероли. Отправите по частям.

Лиза решила, что не будет ничего делить.

Дома она поставила коробку на стол и стала думать, что с ней делать. И так ли необходимо ее отправлять? В ящике хранились вещи Никиты. Она хотела ему их вернуть. Подвести окончательную черту под очередным этапом своей жизни. Три года псу под хвост. Выброшены из жизни. И Лизу просто трясло, когда она слышала, что это тоже опыт – сын ошибок трудных, что впредь она будет умнее, что все делает нас сильнее и прочую белиберду, которую регулярно подсовывала ей лента в соцсетях. «Десять ошибок, которые совершают женщины в отношениях с мужчинами», «Семь признаков того, что мужчина на вас никогда не женится», «Двадцать пять правил идеальной женщины». Лиза как-то зашла на псевдопсихологический сайт, посвященный проблемам женщин, и теперь этот сайт забрасывал ее советами, как жить дальше, как нельзя было жить раньше и какие ошибки она совершила.

Лиза сварила кофе и села над коробкой. Еще три года назад Никита был совсем другим. Лизе только исполнилось тридцать шесть, Никите тридцать восемь. Они познакомились на конференции, где Никита выступал в качестве приглашенного лектора, а Лиза отвечала за аудио– и видеосопровождение. И прекрасно понимала, чем зацепила Никиту. Она ему не льстила.

– Спасибо, все прошло замечательно, – сказал он ей на дружественном фуршете в честь окончания конференции. – Вам понравилось мое выступление?

– Нет, я не верю в личностный рост. Мне даже словосочетание не нравится.

– Очень зря. Вы видели, сколько людей было в зале?

– В основном женщины.

– Да! И что? – обиделся Никита.

– Вы не женаты, молоды. Все женщины хотят выйти замуж или завести короткий и яркий роман. Женщин, по статистике, больше. Они покупают книги, ходят в театры и на бессмысленные лекции, вроде вашей.

– Моя лекция – бессмысленная? – Никита чуть в обморок от возмущения не упал, но нашел в себе силы сдержаться.

– Конечно, – спокойно ответила Лиза. – Кто-то рисует картины вином и кофе. Кто-то танцует сальсу. Сейчас модно ходить на мастер-классы по выпеканию штруделя или сколачиванию табуретки. Чем ваша лекция от них отличается? Ничем. Вы же просто говорите то, что женщины хотят услышать – они умные, красивые, добрые, талантливые, только их никто не понимает, и они сами себя не понимают. А вот вы им сейчас расскажете, как понять и изменить судьбу. Бред сивой кобылы, уж простите за откровенность.

– Ладно. Давайте отвлечемся от работы. Вот вы что делаете в свободное время? У вас… простите, такая фигура… сколько вам лет? Двадцать пять?

– Даже не утруждайте себя, – рассмеялась Лиза. – Про свою фигуру я все знаю. Мне тридцать шесть. В свободное время я книжки читаю. Кино смотрю. Вряд ли я стану вашей поклонницей.

– А презентацию мне сделаете?

– Только за большие деньги. Очень большие, потому что вы – пшик. Ничто. Мне не за что зацепиться.

– Знаете, мне давно нужно было это услышать. И я рад, что мы встретились. Разрешите мне иногда вам писать, звонить, чтобы советоваться, и я постараюсь исправить сложившееся обо мне впечатление.

С того вечера они стали, можно сказать, приятельствовать. Переписывались. Лиза советовала что-то прочитать, посмотреть. Никита отчитывался о прочитанном и о прослушанном, как прилежный ученик. Они ходили на выставку в музей, в кино – Никита оказался веселым и предупредительным. Больше с ней не пытался заигрывать. Они разговаривали, спорили, гуляли.

Она сделала ему презентацию. Красивую, как кино. За двойной гонорар.

– Супер. Даже не думал, что так бывает, – сказал Никита. Все это время он был нежным и тонким. Ни следа не осталось от дешевого флирта и пошловатых комплиментов. Лиза согласилась с ним выпить. Она даже поймала себя на мысли, что была к нему несправедлива и слишком придирчива. После второго бокала она решила, что Никита очень даже приличный молодой человек. После четвертого бокала они оказались в постели. Никита говорил, что Лиза – его мечта, женщина, которой у него никогда не было. Он оказался заботливым и предупредительным. Разве это не редкость в наши дни? Утром он исчез и вернулся с букетом цветов и шариками. Лизе было приятно такое незатейливое, без выдумки внимание. Она растаяла. Ведь никто не приносил ей шарики по утрам и не смотрел так восторженно на яичницу, которую она приготовила. Да, у нее появилось ощущение, что Никита ей не врет – такая, как она, ему еще не встречалась. Она ему нужна. Он ею восхищается. И это он пытается ей угодить, удержать ее, а не наоборот.

Ей нравилось проводить с Никитой вечера – она показывала ему классику европейского кинематографа, переделывала для него очередную презентацию, указывая на очевидные ошибки. Никита заваливал ее цветами и подарками. Конфетно-букетный период был, можно сказать, идеальным.

Уже через неделю после того вечера они жили вместе. Точнее, Никита переехал в Лизину квартиру. Она, можно сказать, оценила его смелость, граничащую с наглостью. Никогда раньше она такого не испытывала и оказалась всерьез увлечена дерзким поклонником, у которого, на первый взгляд, не было с ней ничего общего.

Конечно, они были разные. Слишком разные. Лиза сразу же, как делала всегда, начала выстраивать отношения – готовила, обсуждала планы на выходные и на отпуск. Спрашивала, когда ждать Никиту к ужину и в котором часу он уйдет утром. Она планировала список покупок и разглядывала ежедневник, чтобы выкроить время для поездки на рынок и в магазин. Никита планированию не поддавался. Но он был романтичный, яркий, даже сентиментальный. Очень обаятельный. Он мог вдруг привезти пакеты, забитые упаковками со спаржей, артишоками, банками с анчоусами и торчащим сверху луком-пореем.

– А мясо ты не догадался купить? – спрашивала Лиза.

– Нет, а зачем? Давай пиццу закажем, – предлагал он.

Да, поначалу было весело сидеть и есть прямо из коробки пиццу. Но долго так продолжаться не могло. Лиза это понимала, Никита – нет.

– Тебе не надоела пицца? – спрашивала Лиза, имея в виду их странный образ жизни, невнятные совместные планы и неопределенность в развитии отношений.

– Ну давай закажем из ресторана. Ты что хочешь? – Никита считал, что речь идет исключительно о еде.

* * *

Лиза снова уставилась на коробку, которая «не поддавалась отправлению». Когда-то давно эту фразу говорил ее любимый педагог в институте. Он преподавал у них графику, но заставлял писать сочинения, заметки на салфетках, записывать сны и случайные мысли. «Текст не поддается редактированию, – всегда говорил он, читая почеркушки своих студентов. – Научитесь излагать свои мысли, тогда вы сможете передать бумаге хоть что-то стоящее». В презентациях Лиза делала не только визуальный ряд, но и часто редактировала текст. Коробка не поддавалась отправлению, а Никита, как поняла Лиза спустя несколько месяцев совместной жизни, «не поддавался редактированию».

Лиза достала из коробки половинку тетрадного листа, развернула и прочла: «Про женщин говорят: «В ней была манкость». А про мужчин так можно говорить? Или нет?» Она привыкла фиксировать свои мысли, но как эта записка оказалась в коробке?

Лизу многое раздражало в Никите. То, что друзья его зовут Никитосом. То, что он может уехать в клуб. У них были разные вкусы – Лиза предпочитала европейский кинематограф, Никита – трэш на грани порнографии. Она слушала классическую музыку, он застрял в девяностых с бумцаньем и электронной музыкой, от которой у Лизы начинало стучать в висках. Она запоем читала книги, новинки, ходила на книжные выставки. Никита не читал вообще. Он шутил «ниже пояса», Лиза морщилась. Но Никита умудрился очаровать Лизину маму – в вечер знакомства с семьей, на который согласился легко и непринужденно. Он был очень милым, аккуратно шутил и всячески соответствовал – понравился даже Лизиной снохе, которой безбожно льстил в глаза, а та верила. Как Лиза верила в то, что Никита на самом деле другой, просто «заигрался», бывает. Никита становился все более востребованным коучем, «нарастил зубы», и его лекции пользовались успехом. Он изменился. Но Лиза терпела, ожидая, что Никитина звездная болезнь пройдет, как кризис у детей трех лет, когда они вдруг осознают себя личностью, пробуют на вкус слово «нет» и проверяют границы дозволенного.

Лиза поймала себя на том, что хочет всего традиционного – знакомства с родителями, предложения, кольца в бокале с шампанским, пышной свадьбы, платья, тоже пышного. И детей. Желательно побыстрее. Да, Никита не самый лучший претендент на совместную счастливую жизнь, но и не самый худший. Лиза чуть ли не графики чертила, занося в диаграммы достоинства и недостатки Никиты. Но что у него было не отнять и что ценила Лиза – он не был сволочью. Безответственный, эгоистичный, но в то же время добрый, заботливый и по-своему честный.

Лиза считала, что они сделали шаг вперед – знакомство с ее близкими имеет значение. Но почти сразу поняла, что для Никиты это был просто вечер. С тем же успехом она могла пригласить друзей, Никита не заметил бы разницы. Он по-прежнему ничего не планировал.

– Знаешь, мне нравится американское выражение «бэби степс», маленькие шажки. Кажется, у нас именно это и происходит, – сказала Лиза после судьбоносного, по ее представлению, ужина.

– А? – не понял Никита.

Мама и сноха – жена Лизиного младшего брата, мечтали, чтобы она вышла замуж за Никиту. Но Лиза поняла, что замуж ее никто звать не собирается. Они с Никитой по-прежнему жили вместе, но она так и не почувствовала себя «вместе». И чем дальше, тем пропасть между ними становилась шире. Они существовали будто на разных планетах – у нее работа, у Никиты работа. У нее командировка, у него командировка. Он уехал на три дня с друзьями на концерт группы. Лиза встретилась с подругами.

Она быстро поняла, что у Никиты случаются романы на стороне, но не ревновала. Просто не могла понять. Можно сказать, искренне поражалась его успеху у женщин. Никита не был героем-любовником. Да, он умел увлечь, навешать лапшу на уши, осыпать лепестками роз, сфотографировать рассвет, наговорить то, что хочется услышать, включить эту свою «манкость», но в остальном он не был привлекательно-брутальным или нежно-сексуальным. Даже саму себя Лиза спрашивала – зачем он ей? Неужели только для того, чтобы не остаться одной?

Через год она впервые поняла, что теряет время. Ничего не менялось. Они уже считались официальной парой, ходили вместе в гости. Никите нравилось наряжаться, собираться, ехать в одно место, потом в другое. Лиза страдала. Ей хотелось надеть шерстяные носки, поставить диск со старым европейским фильмом, завернуться в плед и ничего не делать. Она мечтала погулять по парку, скатиться с горки, сварить какао или глинтвейн. Никите не хватало активных действий.

– Давай скатишься с горки на попе, – шутила Лиза.

Никита не понимал ее юмора. Это тоже обнаружилось не сразу. У них оказались разные представления о том, над чем можно смеяться. Лиза все-таки считала себя консерватором, а Никита остался на уровне подросткового юмора. В их паре, скорее, он был «девочкой», которой непременно нужно выгулять новое платье и получить комплименты, а Лиза – уставшим от жизни мужчиной, которому хочется включить телевизор и завалиться на диван. Лиза смеялась: Никита даже одевается, как девочка: долго, выбирая то галстуки, то рубашку. Ей всегда приходилось его ждать.

Ко второму году совместной жизни накопились раздражающие моменты. Никита от нее совсем отдалился. Ему хотелось в отпуск на море ловить барракуду, или плавать с акулами, или отправиться на Тибет. Или взойти на Эльбрус.

– Ты мне напоминаешь подростка, который не может справиться с пубертатом, – сказала как-то Лиза.

– А ты мне напоминаешь старушку, которая хочет сидеть перед телевизором и вязать носки. Мы прекрасная пара, – отшутился Никита.

Лизе хотелось спать, Никите гулять до пяти утра. Ему хотелось бежать, Лизе остановиться. Никита страдал, если вечер был «пустой». Лиза была счастлива в такой вечер. Никита вдруг стал сорить деньгами, активизировался в соцсетях, где выкладывал селфи и фото с барышнями. Лиза подшучивала над ним, предлагая сфотографировать еду и сделать фото в туалете и в лифте. Когда Никита попросил снять его на фоне заката – из окна Лизиной квартиры действительно открывался удивительный вид на город, – она поняла, что это все, конец. Но сделала несколько снимков.

– Ужасно, ты плохо меня сняла, – закапризничал Никита.

– Пошел на … – ответила Лиза.

Когда она поняла, что отношениям конец? Много раз понимала. И в первый год их жизни, и во второй. Но после просьбы снять его на фоне заката она предложила расстаться.

– Почему вдруг? – Никиту ее предложение огорошило.

– Не вдруг. Я давно хочу. Мы хотим разного… И я никогда не буду делать удачные снимки тебя любимого, если ты понимаешь, о чем я говорю.

– Да, я вынужден был измениться! И ты прекрасно понимаешь почему. Это моя работа, мой бизнес. Я должен быть таким! Мне нужны эти селфи! Люди видят картинку. Я продаю себя. Если я не буду хотя бы казаться успешным, как я соберу людей на свои тренинги? Ты-то должна это понимать. Это только для работы!

Тогда Никите удалось ее убедить. Но прошло совсем немного времени – Лиза потом вспоминала – всего какой-то месяц, и все полетело к чертям.

Никита вдруг стал предельно серьезно относиться к себе. Не воспринимал критику в свой адрес. Сделался желчным и равнодушным. Он перестал, как это определяла для себя Лиза, держать себя в рамках приличий. У него вдруг отказали внутренние тормоза. Он стал злиться на Лизу, если она не пела ему дифирамбы. Обижался и переставал разговаривать.

– Смотри, как это круто! – Никита демонстрировал рабочую презентацию для доклада.

– Исправь ошибки. И это не круто, – отвечала Лиза, которая на своей работе считалась лучшим специалистом по презентациям. Она не делала карьеру, не шла по карьерной лестнице, но оказалась незаменимой. Лиза умела видеть на слайдах кино. И делала из этих слайдов настоящее кино. Ее стали приглашать поработать вне официальных обязанностей – она делала презентацию для одного профессора, который читал лекции по всему миру, для девушки, которая создавала собственный бизнес. Лиза бралась только за то, что ее лично заинтересовывало. За такую презентацию Никиты она бы не взялась ни за что на свете, это было даже хуже, чем когда они познакомились. К своему ужасу, она стала отмечать, что Никита опять без конца шутит на грани пошлости. Она продолжала над ним подсмеиваться, пытаясь вернуть то, с чего они начинали и благодаря чему он стал популярным лектором. Но Никита вел себя как обиженная барышня – капризничал и требовал заверений в неотразимости. Стал говорить, что Лиза отстала от жизни, не следит за требованиями времени и не желает меняться, что ее презентации – прошлый век, они никому уже не нужны, кроме двух заказчиков. Таких же замшелых консерваторов, как и она.

* * *

Эта коробка. Просто удивительно, как мало осталось. И как мало, оказывается, она знала о Никите. В памяти сохранилось и того меньше.

Никита обладал удивительной способностью к мимикрии. Великолепно умел подстраиваться, подлаживаться, подходить, подлизываться и все остальные возможные «под». Лиза не особо вникала в это раньше, а сейчас, глядя на эту коробку, вспомнила и задумалась – кем все-таки был человек, с которым она жила?

Она знала, что Никита был женат – ранним, студенческим браком. Жену звали то ли Лена, то ли Света, то ли Наташа. Простое, незапоминающееся имя. Ну пусть будет Наташа. На память от этого брака у Никиты остался крестик. Наташа была воцерковленной, держала пост и ставила свечки. Никита перед браком крестился.

– Ты же вроде бы еврей, – удивилась Лиза, когда Никита рассказывал ей о своей первой жене.

– Ну, только по отцу. Так что не считается, – равнодушно ответил он.

Он легко венчался, но так и не развенчался. Пока он жил с Наташей, ходил в церковь, стоял службы и держал пост. После развода – жена его бросила по каким-то своим религиозным соображениям – Никита перестал ходить в церковь и предался всем возможным грехам.

– И где Наташа сейчас? – спросила Лиза.

– В монастыре. Она вроде бы стала монашкой. Считала себя виноватой за то, что неправильно жила.

– Что значит – «вроде бы»?

– Я точно не знаю.

– А ты никогда не хотел с ней повидаться? Узнать, как она живет?

– Нет, а зачем?

– Тебе все равно?

– Если честно, то да.

– Какие религиозные соображения заставили ее отказаться от мирской жизни?

– Какая разница?

– Ответь мне.

– Она сделала аборт. Я был не готов стать отцом. И настоял.

– Почему?

– Что – «почему»? У нас не было денег, жили на съемной квартире. Все делают аборты! Что в этом такого-то?

Лиза достала из коробки простой крестик на цепочке. Никита его никогда не носил, но держал в личных вещах. И забыл его среди прочих ненужных, малозначащих вещей, когда уезжал.

* * *

Утром она снова зашла на почту с очередной попыткой отправить посылку. Почта не работала. Дверь была закрыта.

Лиза поехала на работу и вдруг увидела местное почтовое отделение. Буквально в двух шагах от офиса. Раньше она его не замечала. Здесь все работало как часы. Ей выдали коробку и бланк. Она написала адрес Никитиной мамы – та жила в Москве, но Лиза никогда ее не видела. Никита их так и не познакомил. Лиза знала адрес, поскольку Никита по паспорту был прописан в том дальнем районе.

Лиза только сейчас подумала, почему Никита их так и не познакомил. Она не настаивала и не спрашивала. Может, стоило?

– Адрес отправителя? – спросила девушка в окошке.

Лиза написала свой домашний адрес и наконец отдала посылку.

* * *

Сколько прошло. Три недели? Месяц? Почта России умеет держать театральную паузу. В Лизином почтовом ящике появилось уведомление – получить заказную посылку. Она удивилась. Не письмо, а именно посылка. От кого? Вряд ли ГИБДД или налоговая шлют штрафы посылками.

Несколько раз она пыталась попасть в родное отделение, куда ходила каждый день, как на работу. Из разговоров около почты удалось узнать, что главная служащая, та самая женщина с огромной ногой, попала в больницу. Замену ей пока не нашли. Но никто не жалуется, чтобы женщина не лишилась работы и зарплаты.

Наконец двери почты оказались призывно открыты. Служащая со слоновьей ногой выдала ей посылку. Лиза увидела свою собственную коробку, которая пришла на адрес отправителя.

– Как такое может быть? – спросила она у служащей.

– Бывает, – ответила та, – перепутали. Переправлять будете?

– Буду.

– Оформляйте.

Лиза снова села заполнять бланки.

– Паспорт, – потребовала служащая.

– Дома, не взяла.

– Только по предъявлении паспорта.

Лиза вернулась с коробкой домой. Она открыла ее и еще раз посмотрела вещи, столько говорящие о Никите и столь мало для него значащие, как оказалось. В коробке лежал секундомер.

* * *

После официального брака с Наташей у Никиты случился гражданский брак с Дарьей. Секундомер – ее подарок. Они прожили вместе вроде бы года два. Даша была спортсменка, практиковала вегетарианство, качала пресс и знала сто рецептов приготовления сельдерея. Никита в то время бегал марафоны, сильно похудел, что ему оказалось к лицу, хорошо выглядел, но взгляд стал тревожным. В коробке нашлась и фотография тех времен: Никита – участник марафона. Добежал. Рядом счастливая Даша. Пьет воду и прыгает от счастья. Никита почти умирает, но держится из последних сил.

Два года Никита качал пресс, выходил на пробежки и питался травой.

– Почему вы расстались? – спросила как-то Лиза, когда они только начинали жить вместе.

– Даша… забеременела, и она… в общем, мы его потеряли. Даша говорила, что даже рада. Не хотела портить фигуру, выходить из формы. Она тогда начала бегать большие марафоны. Ездила за границу. А потом все расклеилось. Само собой. Она помешалась на этих марафонах.

– Это странно. Так не бывает, – заметила тогда Лиза.

– Что не бывает?

– Оба раза ты расставался с женщинами, которые теряли детей. И не считал себя виноватым, находил оправдания.

– Мне некогда об этом было подумать, – ответил Никита.

А вот в это Лиза верила. Никита не находил время подумать о близких и родных. У него развивалась карьера – поездки, командировки, выступления. Он оказался действительно небесталанным и востребованным человеком. Его безумная, наивная, примитивная программа личного роста и карьеры развивалась и находила новых и новых почитателей и последователей. В основном женщин. Никиту приглашали выступить с лекциями в разных городах. Он не отказывался. Как не отказывался сфотографироваться, пофлиртовать, завести роман. Он был мастером ничего не значащих, пустых, дежурных комплиментов.

Когда она решила с ним расстаться? Да почти сразу. Когда он стал ее раздражать? Почти сразу. Когда она заподозрила его в неверности? Почти сразу.

– Ты можешь выключить телефон? – спрашивала Лиза.

– Нет. Ты же свой не выключаешь?

– У меня пожилая мама. Я не могу, – объясняла Лиза.

– Я должен ответить на комментарии.

Он стал сыпать цитатами из классиков, полюбил нуар, стал менее, как бы это сказать, доступным и более привлекательным. Он не прошел испытание славой.

Лиза чувствовала, что ее замечания опять стали его задевать. И он опять не прислушивался, а обижался. Лиза никогда не сталкивалась со «звездной болезнью». Тем более у себя под боком. И сейчас наблюдала ее во всей красе. Никита от себя просто млел. И хотел, чтобы Лиза от него тоже млела.

– Все, мне надоело, если честно, – сказала как-то она.

– Что случилось?

– Я не хочу сбивать корону с твоей головы. Ходи в короне. Только не рядом со мной. И, как бы пафосно это ни звучало, у нас с тобой разные представления о прекрасном.

И снова все повторилось: Никита дарил цветы, устраивал сюрпризы, разве что лепестками роз постель не засыпал. Лиза сделала ему еще две презентации. Он пытался настоять, чтобы его портретов было побольше, но она велела ему держаться подальше и не мешать. Презентации прошли на ура. Никита ходил все с той же короной на голове, которую водрузил прочно – уже не собьешь.

– Осторожно, скоро ты, стоя перед зеркалом, будешь целовать себя в плечико, – пошутила Лиза.

Шутка не прошла. Никита обиделся.

* * *

Лиза снова взяла коробку и отправилась в почтовое отделение рядом с работой. С паспортом.

– Все? Проверили? – уточнила служащая.

Лиза вдруг задумалась, достала кольцо. Это ведь ее кольцо. Почему оно здесь оказалось? Да, она его вернула Никите, и он бросил его ко всем остальным ненужным вещам из прошлого.

Он вдруг пришел с банальной красной бархатной коробочкой и положил ее на стол. Не было ни шампанского, ни сюрприза. Лиза достала кольцо. Дорогое и вычурное, на ее вкус.

– Нет, – сказала она.

– Разве ты не этого хотела? – обиженно и раздраженно спросил Никита.

– Да, я этого хотела, но не в такой форме, – ответила Лиза.

– Да, да, для тебя важна форма… как в твоих презентациях…

– Предложение и кольцо – это не презентация.

– Не хочешь – не надо.

– Вот сейчас точно уходи.

* * *

Лиза повертела кольцо, надела на палец.

– Красивое какое, – сказала служащая. – Дорогое, наверное. Может, ценной бандеролью отправите?

– Не знаю. Нет. Давайте обычной. – Она положила кольцо на дно коробки.

Кольцо она точно не хотела оставлять себе. Ее мама, Аглая Павловна, была замужем много лет. Терпела брак ради детей. Лиза прекрасно понимала, что папа с мамой не любят друг друга. Они даже спали в разных комнатах – мама в спальне, папа в кабинете. Не был близок отец и с детьми. Лиза его плохо помнила, потому что редко видела.

Отец умер. Мама продолжала носить обручальное кольцо. Лиза думала, что ей так дорога память о покойном супруге, о годах пусть несчастливого, но стабильного и долгого замужества. Кольцо было простенькое, с крошечным бриллиантом посередине.

– Мам, почему ты до сих пор носишь кольцо? – однажды спросила Лиза.

– Не могу его снять, представляешь? – призналась Аглая Павловна. – Уже и мылом пробовала, и средством для мытья посуды, и вазелином, и растительным маслом. Никак. Палец болит сильно.

Лиза отвела мать в ванную и стала намыливать кольцо. Ей удалось его снять. На пальце зияла рана. Кольцо протерло кожу чуть ли не до мяса. Как она вообще с ним ходила?

– О господи, какое облегчение! – выдохнула Аглая Павловна. – Я уж думала, никогда от него не избавлюсь.

– Ты хочешь его сохранить? – спросила Лиза.

– Да ты что! Выброси! Видеть его не могу.

Лиза выбросила кольцо и замазала израненный палец зеленкой. Еще тогда подумала – кто вообще придумал эти обручальные кольца?

Но когда Никита преподнес ей кольцо, она дрогнула. Пусть на мгновение, но сердце зашлось.

* * *

Лиза захлопнула коробку и наконец отправила эту злосчастную бандероль.

Через месяц секретарша выдала ей уведомление с почты.

– Что это? – спросила Лиза.

– Не знаю. Нам доставили.

Лиза пошла в отделение рядом с работой и получила назад посылку. В графе «отправитель» она указала рабочий адрес. Лиза уже со страхом смотрела на коробку, от которой не могла избавиться.

– Почему посылка вернулась? – спросила она у служащей.

– Ее не получили по указанному адресу. Поэтому вернули. Так часто бывает.

– И что теперь делать?

– Отправьте на другой адрес.

Другого адреса Лиза не знала. Она вообще мало знала о Никите, как оказалось. Вроде бы он ушел к одной из своих поклонниц. Спокойно собрал чемодан и уехал. Легко. Без скандалов, долгого прощания. А что случилось с Никитиной матерью? Она умерла? Он продал квартиру? Никита вообще ничего не рассказывал про родителей, а Лиза не спрашивала. Они встретились уже взрослыми, самостоятельными людьми и сами решали, с кем жить. Если бы не настоятельные просьбы Аглаи Павловны, вряд ли бы она познакомила с ней Никиту.

– А можно еще раз отправить по тому же адресу? – спросила Лиза.

– Вам что, деньги девать некуда? – удивилась служащая.

Лиза пришла с коробкой на работу. Поставила ее под стол.

– К вам заказчик, – заглянула в кабинет секретарша.

Лиза пошла в переговорную. Про встречу она забыла, хотя была к ней готова.

В переговорной она показывала рисунки, наброски, пыталась объяснить, что именно она хочет донести до зрителей. Заказчик, молодой человек за тридцать, одутловатый, со следами вчерашнего загула на лице, молчал.

– А вы можете сделать как у этого… – наконец сказал он.

– Как у кого?

– Ну мужик, который про личностный рост. Модный сейчас. Вроде бы вы ему презентацию делали.

– Зачем вам как у него? У вас может быть свое лицо.

– Не, не надо свое. Сделайте как у него. Он сейчас в тренде.

– Я не могу. Не имею права. И вы – совершенно другой.

– Ну сделайте, чтобы было похоже.

Еще несколько заказчиков попросили сделать варианты, похожие на те, что она делала для Никиты. Он и вправду стал модным лектором. Собирал большие залы. Лиза не переставала удивляться вдруг свалившейся на него популярности. Она стала следить за ним в соцсетях, хотя каждый день запрещала себе. Он выкладывал все – свою личную жизнь, лекции, фотографии со знаменитостями. Лиза всегда говорила, что нужно разделять личное и работу. Никита пренебрег этим советом и вовсю хвастался новой подругой, новой любовью. Он планировал написать книгу – нет, сразу две. На фотографиях у него появился надменный взгляд. И он выставлял именно те фото, которые Лиза «зачищала» в своих презентациях. Никита больше не желал казаться милым, умным, добрым, искренним. Он захотел стать мачо.

Лизе стало смешно. И грустно. Она вдруг поняла, что Никита – как проект, ее проект – проваливается, летит в тартарары. И ей от этого нехорошо и больно. Она задумывала его другим, продвигала другим. Никита теперь походил на куклу Кена – модный, с тщательно подстриженной бородкой, пластмассовый не только снаружи, но и внутри.

* * *

Она достала коробку. Что еще осталось в ней от их с Никитой совместной жизни? Диск с фотографиями. На всех фото – Никита. Анфас, профиль. В шарфе, без шарфа. На крыше здания, во дворе, на улице. Футболка, которую она ему подарила. Собрание дисков с фильмами Антониони. Кем она была для него? Наверное, никем. Просто этапом. Очень важным этапом, который помог ему измениться. А сейчас у него другая покровительница, которая хочет видеть его Кеном. И Никита старается соответствовать.

Лиза осталась прежней. Она вообще не представляла себе ситуации, в которой могла бы изменить свою жизнь. Тем более под влиянием мужчины, пусть даже близкого.

Она вытащила из коробки диски и футболку. Чтобы ничего о нем не напоминало. Чтобы ни следа не осталось. Снова пошла на почту рядом с домом. Написала адрес Никитиной матери.

– А обратный писать будете? – спросила служащая.

– Нет.

– Так нельзя.

– Пожалуйста, отправьте без обратного адреса.

– Все равно вернут нам.

Посылка была отправлена. И больше Лиза уведомлений с почты не получала.

Сухой остаток любви

– Почему ты не отвечаешь на звонки? Ты вообще где? – позвонила Оля брату.

– У меня все сложно сейчас, – выдохнул Гера.

– У тебя все легко, слишком легко, – сказала Оля. – Ты с такой легкостью делаешь больно, будто тебе два года, когда ты подходил и бил меня по коленке.

Гера был младше на четыре года. Оле казалось, что на все двадцать четыре. Она всегда была старшей сестрой, сидела с маленьким братиком. Он всегда был любимым младшим сыном. Обычно в семьях есть условное разделение – мама больше любит сына, а папа – дочь. Или наоборот: папа – сына, а мама ближе к дочери. В их семье такого не замечалось. Папа любил себя, мама любила Геру, Оля тоже любила Геру. А ее, получается, никто не любил.

Гера рано женился. Его жену звали Оксана. Ни Оле, ни Наталье Виленовне – матери Геры и Оли – Оксана не нравилась. Не для Геры. Мезальянс. Но Оксана хорошо готовила – окончила кулинарный техникум, – пекла кексы, торты и пирожные. И у нее в шкафах царил образцовый порядок. Каждый день она тратила несколько часов на то, чтобы убрать квартиру – ни пылинки, ни соринки. Рубашки – отутюжены лучше, чем в химчистке. Гера за первый год семейной жизни растолстел, прибавив килограммов десять. Был всем доволен – и кексами, и рубашками. Он отдалился от матери и сестры, полностью влившись в многочисленный клан Оксаниной родни. Там все было заведено как часы: юбилеи в ресторане, тарелки в три ряда на столе по случаю праздников, семейные торжества, шедшие чередой.

Первое время Наталью Виленовну и Олю еще приглашали на праздники, а потом перестали – уж очень сильно они портили настроение всем остальным родственникам своими кислыми улыбками. Оля для брата стала дальней родственницей. Удивительно, ведь они были так близки в детстве. Гера не засыпал, если Оля не сидела рядом. Она ехала домой из института, чтобы сделать с братом домашнее задание по русскому или математике. Отказывала себе в личной жизни, потому что у нее был брат, которому она была нужна больше, чем мать. Гера иногда Олю называл мамой. Но он вырос, и старшая сестра оказалась лишней.

Оля привыкла считать Оксану дурой. Ну не повезло брату с женой. Что поделаешь. Он сделал свой выбор. Если ему нравится жить с дурой, которая раскладывает носки и рубашки по цветам, гладит постельное белье с двух сторон и каждые выходные нарезает салаты тазами, пусть так и живет.

Очень редко у них случались минуты откровенности. Но в одну из таких минут Гера признался – Оксана не может забеременеть. Многих врачей прошла – безнадежно.

– Помоги. Она уже с ума сходит, – попросил Гера.

– А тебе это надо? Ты хочешь детей? – спросила Оля.

– Нет. Не знаю. Если Оксана хочет, то пусть будут. Родственники ее замучили.

– Тебе нужны дети ради родственников?

– Какая разница? Просто помоги найти врача. Я знаю, ты можешь.

И Оля нашла врача.

Почему она об этом вспомнила? Вытирала пыль в коридоре и наткнулась на слепок, который завалился за полку. Оля подарила Гере и Оксане такой набор – прикладываешь ножку или ручку малыша к составу вроде пластилина или гипса, тот застывает, обрамляешь в рамочку или подвешиваешь на ленточку. Оксане подарок не понравился, и Оля с Герой сделали слепок, можно сказать, тайно, когда Гера приехал в гости с сыном.

Сын Геры, Олин племянник, которого назвали Владиком, родился чудесным малышом. Оля ничего не понимала в детях, поэтому ей все младенцы казались прекрасными. У Владика был курносый носик – от Оксаны, а разрез глаз – немного раскосый, монгольский – от Геры.

Малыш рос здоровым. Оксана стала сумасшедшей матерью – готовила, не признавала готовое питание, гуляла в любую погоду.

Года в три, когда Владик так и не заговорил, Оксана начала таскать сына по врачам. Владик кричал, вопил, не подпускал к себе никого, кроме матери. Но диагноз был поставлен – аутизм. Задержка речевого развития. Задержка общего развития. И далее – еще длинный список задержек.

Но Оксана справлялась – делала сыну уколы, давала таблетки, консультировалась с врачами. Прогнозы при таком подходе были хорошими.

Гера завел любовницу. Он успел познакомить ее со всеми друзьями и привел к Оле. Любовница оказалась очень похожа на Оксану до рождения Владика. Оксана в то время сидела на приеме у очередного врача, пытаясь найти волшебное средство, чтобы Владик рос, как все дети.

– Зачем ты ее привел? – спросила Оля у брата.

– Она сама попросила.

– Ты хочешь развестись с Оксаной?

– Нет, не хочу.

– Тогда зачем таскаешь свою любовницу по друзьям и родственникам?

– Не знаю. Я уже ничего не знаю.

– Оксана в курсе твоих метаний?

– Нет, точно нет. Она с Владиком… все время…

– Ты тоже должен быть с Владиком.

– Я знаю. Ты думаешь, я совсем идиот?

– Думаю, ты не идиот, ты слабак. Трус. И не мужчина.

А потом к Оле приехала Оксана с Владиком. Она рассказала, что ее родные, многочисленный и дружный семейный клан, от нее дружно отвернулись. Они не захотели принять Владика. У них в роду все были здоровые, крепкие, наглые, упитанные. А Владик – тщедушный, нежный, нервный, тонкий – пошел не в их породу. Родственники Оксаны стеснялись такого мальчика и перестали звать ее с сыном в гости, на семейные сборища. Чтобы не позориться. Естественно, во всем оказался виноват Гера, который передал сыну «дурные» гены.

– Ты ведь сможешь иногда сидеть с Владиком? – спросила Оксана у Оли. У нее был взгляд подбитой лани.

– Конечно, в любое время. Когда скажешь, – ответила Оля.

– Спасибо. Наталья Виленовна тоже согласилась.

– Ну это же естественно! Почему твои родные… – Оля не договорила. Оксана плакала.

– Это тяжело. Даже Гера не смог выдержать. Я знаю – у него есть женщина. Возможно, он захочет уйти от меня, родить другого ребенка, здорового. Но ведь ты же все равно будешь тетей Владика, а Наталья Виленовна его бабушкой? Правда?

Оля поняла, что Оксана, всегда оберегаемая семейным кланом, вдруг осталась одна. Один на один со своим горем. И даже на мужа не может рассчитывать.

– Оксан, я всегда буду с тобой и Владиком. Я тебе обещаю. Что бы ни произошло. Даже если Гера решит развестись. Я и мама, мы рядом. Всегда.

– Просто Владик тебя любит. И Наталью Виленовну любит. У него – выборочное поведение. Он не всех принимает, – говорила Оксана, повторяя слова врачей. – Мою маму к себе даже не подпускает.

– Оксана, хочешь я поговорю с Герой?

– Нет, не нужно. Я не имею права его заставлять. – Она подняла голову, и Оля увидела такой взгляд… Оксана оказалась сильной, умной, мудрой. Гера до нее недотягивал. Он был слабее в сто раз. Да, их брак считался мезальянсом – только это Гера не соответствовал Оксане, а не наоборот.

– Я ведь не хотела выходить замуж за Геру, – вдруг призналась Оксана.

– Как это?

– Я чувствовала, что он – как бы это объяснить? – не мой мужчина, не моя судьба.

– А почему тогда согласилась?

– Не знаю. Было неудобно отказать. Он ведь сделал мне предложение при всех друзьях и родственниках, в ресторане. Ну и представь – все на тебя смотрят, снимают на телефон, мама уже за салфеткой тянется, чтобы разрыдаться, папа наливает рюмку, чтобы выпить, а ты вдруг говоришь «нет». Перед тобой на одном колене стоит идеальный мужчина с роскошным кольцом, и все ждут, что ты скажешь «да», они это снимут и выложат в соцсети.

– Ну если бы ты сказала «нет», лайков было бы больше, – хмыкнула Оля.

– Я так испугалась… Как в детском саду на утреннике. Все ждут, что ты стишок прочтешь, а ты слова забыла. Или хочешь в туалет. Кошмар. Мне в тот момент под стол захотелось залезть. Или сбежать. Так было в первом классе. Мама отдала меня в музыкальную школу на аккордеон. И на отчетном концерте я должна была сыграть «Во поле березка стояла». На репетициях я и играла, и даже подпевала. А на концерте… Вышла на сцену, села так, как меня учили – ноги крестиком, чтобы не в раскоряку, а красиво. И посмотрела в зрительный зал. Я никогда до этого зал со сцены не видела. Из зала сцену – много раз и думала – ерунда какая. А когда на сцене оказалась, онемела. И не смогла ничего сыграть. Встала и ушла. Правда, мой педагог сказала, что это уже хорошо – я вышла и села. Значит, есть надежда. Вот и с Герой так же. Я подумала, что есть надежда. Да и родители мечтали меня замуж выдать побыстрее.

– Ты по-прежнему думаешь, что существует «твой» человек?

– Нет, уже нет. Никто не знает, что будет дальше и как будет. Сегодня «твой», завтра «чужой». Знаешь, когда я сказала Гере, что знаю про его любовницу, он начал на меня кричать. И сказал, что это я виновата в том, что он мне изменил. Что я сосредоточилась на Владике и его не видела. Он стал мне не нужен. И ты знаешь, он ведь прав. Я тогда и вправду никого, кроме Владика, не видела и не слышала. Только его и врачей. Да и сейчас мне никто не нужен, кроме Владика.

– Ты еще и оправдываешь Геру… – удивилась Оля.

– Да. Он ведь хороший человек. Просто испугался. Я тоже испугалась.

– Тебя бросил муж в самый сложный момент, отвернулись родственники, и ты готова их простить и оправдать?

– Да, – просто ответила Оксана.

* * *

Все шло своим чередом. Наталья Виленовна подхватила вирус и пролежала два месяца с жестоким кашлем – Оля поехала к матери отвезти лекарства и продукты и, естественно, заразилась. Гера на связь не выходил. Оля не знала, что происходит у брата в личной жизни.

Наконец в выходные поехала повидать племянника. Она старалась делать это хотя бы раз в месяц. Владик ее иногда узнавал, иногда нет.

– А где мой брат? – спросила Оля у Оксаны.

– Не знаю, – ответила та.

Оля вздохнула.

– Может, вам лучше развестись? – спросила она.

– Лучше, но нельзя, – ответила Оксана.

– Почему нельзя? Двадцать первый век. Гера – не подлец. То есть подлец, конечно, но он всегда будет рядом с Владиком. Или ты боишься, что он станет делить квартиру? Не станет. И будет тебе помогать. Я все-таки его сестра и немного его знаю.

– Не в этом дело. Не в материальной поддержке.

– Оксан, я ничего не понимаю. Если вы с Герой уже не можете жить друг с другом, если он гуляет направо и налево, то зачем тогда сохранять брак?

Оксана показала на Владика, который сосредоточенно складывал детали подаренного Олей конструктора.

– Я живу ради Владика. И ради Владика мне нужен Гера. Врачи все в один голос твердят – нельзя менять обстановку, Владику нужен четкий график. Нам нельзя переезжать. Ничего нельзя. Понимаешь? – Оксана говорила, как автомат, равнодушно, спокойно и четко. – Я даже кровать в другое место не могу переставить. Ты знаешь, что я покупаю ему сандалии сразу три пары – на размер больше и еще на размер больше. Владик может ходить только в той обуви, к которой привык, – определенного цвета и с определенными застежками. Иначе он вообще не обуется. Я покупаю ему новую рубашку, и если через три месяца он согласится ее надеть – уже прогресс. Он пьет только из одной-единственной, «его» чашки, ест из определенной тарелки. Из другой есть не будет. Лучше от голода или от жажды умрет. Он завтракает в одно и то же время. Понимаешь? У нас жесткий режим. Я не могу даже на пять минут позже выйти на прогулку. Он начнет плакать и кричать. Будто у него внутри таймер, причем с долями секунд. Даже на минуту нельзя сдвинуть распорядок – у Владика начинается истерика. И Гера тоже намертво вписан в его распорядок, в его картину мира, как кровать, которая должна стоять именно у этой стены, а не у противоположной. Ты не замечала – игрушки всегда находятся на одном и том же месте. Слон справа, собачка слева, посередине грузовик. Если я убираю игрушки в коробку, Владик их достает и рассаживает по своим местам. Я для Владика тоже на определенном месте, как и Гера. Я не могу положить Геру в коробку и убрать подальше. И он это понимает. Утром он всегда дома. Потому что Владик сядет завтракать только с папой. Такой ритуал. За обедом и ужином папа не требуется. Но если Владик не увидит отца утром, то будет плакать и ждать его. Гера всегда приходит. Ради завтрака. Я ему за это благодарна. Сейчас Владик стал лучше. Намного лучше. Он смотрит на меня, улыбается. Он улыбается Гере. И играет с ним. Ты просто не представляешь, что это такое. Как жить по минутам, по долям секунд каждый день, несколько лет подряд. Нет, я не обижаюсь на Геру. Мало кто такое выдержит. Он не смог. Значит, должна я. За двоих. Гера понимает, что не может нас оставить. Это до него врачи смогли донести. Владик должен видеть папу. Он знает, что папа есть. И папа ест с ним кашу, а потом они играют или рисуют. Значит, мы не можем это изменить. Гера как-то заболел и перебрался спать в гостиную, чтобы меня не заразить. Утром у Владика случился приступ. Он увидел разобранный диван, который всегда стоял собранным. И папу, который спит и не идет с ним завтракать. Он кричал до истерики. Я объясняла, что папа заболел, что он не хочет нас заражать. Бесполезно. Владик успокоился только после того, как я убрала диван и комната приобрела прежний вид. Но врачи говорят, что прогресс колоссальный. Мы справляемся. И, возможно, Владик даже сможет пойти в обычную школу.

– Прости, я не знала. Не думала, что так все…

– Гера, он понимает, поэтому никогда не уйдет к той девушке. Ни к той, ни к другой. Он хочет вырваться, но не может. И я не могу. Может, потом, позже, когда Владик… когда не будет этой зависимости от ритуалов. Я хотела уехать. Куда-нибудь. Снять домик маленький на берегу моря и прожить все лето. Дать возможность Гере отдохнуть от нас. И мне – хоть цвет обоев перед глазами поменять. Это ведь невыносимо. Я даже шторы другие не могу повесить. Врачи запретили категорически. Для Владика даже положительные эмоции могут пойти во вред. Во всяком случае, на этом этапе.

Оля молчала. Оксана чистила огурец и нарезала его аккуратными кольцами, одного размера. Потом стала так же чистить яблоко, не оставляя даже миллиметра кожуры.

– Да, – улыбнулась она, – иначе Владик есть не будет. Он не ест с кожурой. И ему не нравится зеленый цвет. Все, что зеленое – продукты, одежда, – он отвергает. Зато стал есть борщ. Потому что он красный. А красный цвет ему нравится. Кашу вдруг перестал есть – потому что она белая. Он не понимает. Ему нужно полноценное питание. И я взяла и засунула в манку свеклу. Владик съел с удовольствием. Вот такие у меня личные достижения.

– Я даже не знаю, что сказать. Не знаю, как помочь…

– Знаешь, у меня был поклонник, – продолжала Оксана. – Живет тут по соседству. Мы с Владиком гуляли, а он с собакой. Разговорились. Очень приятный мужчина. Он не видел во Владике больного ребенка. Владик его узнавал. Точнее, не его, а собаку. Скотч-терьера. Я даже удивилась. Владик собак боится, а терьер ему понравился. Пончик. Владик так и говорил – пойдем гулять с Пончиком. Я радовалась и даже специально выходила на те дорожки в парке, где могла встретиться с этим мужчиной и Пончиком. Владик соглашался изменить маршрут прогулок. Мы же всегда ходили по одной дороге и играли на определенной площадке. Я его к реке однажды повела – уток показать. Так он закричал. А искать Пончика ему понравилось. Я была просто счастлива – водила его через яблоневый сад, через ручей.

– И что?

– Он, этот мужчина, меня пригласил в кафе. Мы пили кофе. Разговаривали. Ничего больше. Он говорил, что я красивая, что Владик чудесный ребенок и на меня похож. Я не знаю, что тогда случилось. Затмение. Я вдруг поверила в то, что красивая, что мой сын не болен и его не надо стесняться. И мне хотелось услышать это снова. Мы встретились еще раз и еще. Просто гуляли, пили кофе, смеялись. Я так сто лет не смеялась. Владик играл с Пончиком. Тот приносил ему мячик и клал прямо под ноги, чтобы Владик бросил. Это было… идеально. Я знаю, так не бывает в жизни. Все время себя одергивала и опускала на землю. Но я будто очнулась. А потом… у Геры в компании устраивали детскую елку – для детей сотрудников и выставку детских рисунков. Владик рисовал, старался. Я очень хотела пойти на эту елку – мы ведь нигде не бываем, домой Деда Мороза не можем позвать. Гера нас не взял. Сказал, что ему будет неловко. И рисунок не взял. Ему не понравился. Он видел работы других детей, и каракули Владика ему показалось стыдно приносить. Вот этого я ему не могу простить. Измену могу, хоть сто измен. А то, что он поступил с нами так же, как мои родители, не могу. До сих пор больно. Владик забыл, он быстро все забывает, а я помню. И через двадцать лет буду помнить. Вот тогда я поняла, что такое настоящее предательство и измена. Когда мужчина не жене изменяет, а ребенку. И после этого… я была готова согласиться пойти с этим мужчиной куда угодно. И даже решила, что в следующий раз не буду тратить время на кофе. Сама предложу ему поехать к нему домой, в гостиницу. Да куда угодно. Мне до одури захотелось изменить Гере. Я еще думала, что если смогу ему изменить, то смогу и уйти от него, начать новую жизнь, и вытащу Владика сама. Пусть будет тяжело, но я справлюсь.

– Тот мужчина тебя не пригласил?

– Пригласил. Но ничего не было. Владик заболел. Утром того дня, когда я должна была встретиться с этим мужчиной. Ты помнишь, я просила тебя срочно приехать посидеть с Владиком, а потом сказала, что не нужно?

– Да…

– Я помню этот день до деталей. Встала чуть ли не в пять утра, долго перебирала гардероб – не знала, что надеть. Выбрала платье. Я ведь сто лет в платье не ходила. Накрасилась и ждала. Представляешь? Я была готова за шесть часов до выхода! Потом проснулся Владик. У него подскочила температура. Почти тридцать девять. Он горел. Я отменила встречу. Мне кажется, он, этот мужчина, не поверил в болезнь сына и обиделся. Я дала Владику жаропонижающие, и уже через час он выглядел вполне здоровым… Знаешь, я заметила, когда у Геры появилась та девушка, Владик начал болеть. То отит, то вирус, то еще что-нибудь. Знаю, это может показаться ерундой, но мне кажется, Владик выдал температуру из-за меня. Почувствовал, что мама может уйти. Это смешно, я знаю, ты мне не поверишь. Скажешь, что я себя накручиваю. Но стоило мне только подумать… Я не могла себе ничего позволить. Даже мыслей. Гера этого так и не понял. А я знаю – Владик чувствует нас раньше, чем мы о чем-нибудь подумаем.

– Вы больше не встречались? С тем мужчиной? – спросила Оля.

– Нет. Наверное, он стал гулять или раньше, или позже. А я все думаю об этом, о том, что согласилась… Неужели я должна расплачиваться даже за то, чего не было? Я боюсь, понимаешь? Знаешь, когда я поняла, что у Геры есть другая женщина? Владик перестал прогрессировать. Врачи говорили, что стабильность – это тоже результат. Но Владик первый почувствовал, что папа уже не с нами. Он уже не дома. Он плакал тогда по вечерам. Без всякого повода. А я не могла позвонить Гере. Потому что знала, где он и с кем. А что бы ты сделала, если бы пришлось выбирать?

– Не знаю, правда.

– И я не знаю. Иногда очень жалею о том, чего не сделала. Наверное, мне стоило сказать Гере «нет» и не выходить за него замуж. Но тогда бы у меня не было Владика. А как я без сына? Я без него жить не могу, дышать не могу.

– Но ведь вы же с Герой любили друг друга. Я помню – у вас был такой роман, что искры сверкали. Разве нет?

– Любовь не приносит счастья и быстро проходит. Мне не нужна любовь. Сейчас я думаю, что надо было выходить замуж не по любви. А чтобы мужчина заботился. Уважал и заботился. От нашей с Герой любви ничего не осталось…

Content

Маша Трауб
Любовь со странностями и без

Пелена на глазах

Эм

Вселенная на проводе

Лимузин с туалетом

Наследники вне очереди

Шепоты и стуки

Посылка

Сухой остаток любви