Олег Рой

Зов дельфина

Памяти моего сына Женечки посвящается

А дельфины добрые,

А дельфины мокрые

На тебя глядят умными глазами…

Юрий Энтин

У него плавники и хвост, –

но он вовсе не рыбка!

Нет,

это размером с Землю ошибка!

Он плавает где-то там, в глубине,

и он — оттуда к нам гость!

Он не рыбка, не потому что большой,

а потому что — с душой!

Айса Ли (11 лет)

Часть первая

Пока Леры не было дома, кто-то подменил кресло. Вроде и форма, и цвет, и даже давняя царапина на левом подлокотнике — пухлом, слегка потертом — такие же, как всегда. Вот только качаться это кресло отродясь не умело. А теперь — словно внутрь массивного толстого кресельного тела встроили специальный механизм — не то качательный, не то массажный, вроде того, что неистребимая интернет-реклама пропагандирует. Стоит откинуть голову на мягкую выпуклую спинку — и качает, качает, качает. Как будто и не кресло, а лодка в прибое. Распахнутое напротив окно становится все шире, шире, шире, и вот уже нет никакого окна — небо, залитое победительным солнечным сиянием. Если чуть приподняться, можно увидеть туманную полосу там, где небо превращается в море.

Но подняться немыслимо. Точно-точно, кто-то кресло подменил. Или реконструировал…

Неизвестно, как это можно было проделать и кому такое понадобилось, но времени неизвестному злоумышленнику хватило бы. Дома Лера не была два дня.

Утром закончилось суточное дежурство. Нелегкое — впрочем, а когда у них легкие дежурства бывали? Зато нынешнее было, безусловно, радостным: тяжелых неплановых операций не привозили, а прооперированный три дня назад маленький Ванечка совершенно определенно пошел на поправку!

Улыбающаяся Лера только-только стянула с плеч халат, размышляя, не пора ли его постирать, как в дежурку подскочила Карина Леонидовна:

— Лерочка, деточка, подмени, душенька! Вот прям некого за себя оставить! — Заместительница заведующей отделением улыбалась так нежно, что становилась непохожа сама на себя, и бормотала какие-то объяснения. Впрочем, Лера не вслушивалась, какая разница, надо — значит надо. — Ты после дежурства, знаю, но что же, если больше некому? Мне быстренько-быстренько, честное слово!

Быстренько, как же! Спасибо, хоть не на весь день испарилась. А с другой стороны — даже и неплохо, что так вышло. Лере хотелось еще понаблюдать за Ванечкой — не показалось ли улучшение? Нет, не показалось, глазки ясные, порозовел, сердечко не сбоит и вообще дает вполне отчетливую положительную динамику. Молодец мальчишка, завтра-послезавтра можно будет, наверное, из ПИТа в обычную палату переводить! И вот — почти двое суток на ногах. Стоит ли удивляться, что кресло, как лодка, качается? Ноги, ау, вы там вообще живы? А то солнце прямо в глаза бьет, хорошо бы штору прикрыть… Нет, кажется, даже на это сил не осталось. Вот так бы и проспала, кажется, до самого понедельника. Но проспать до понедельника не получится. Полежать полчасика — в лучшем случае. О том, что в холодильнике шаром покати, а комната недвусмысленно требует уборки, и вовсе думать страшно. В углу, под окном, на низком пуфе свалена груда постельного белья — слава богу, хоть чистого. Вообще-то белью полагается жить в комоде, но тяжеленная плоская коробка еще с осени стоит в углу прихожей нераспакованная. А ведь комодик-то еще собрать требуется!

Бабушка, если бы могла видеть, какой хаос воцарился в ее когда-то безукоризненно ухоженной квартире, оказалась бы очень недовольна.

Лера дернула плечом, прикрыла глаза, словно надеясь, что хаос сам по себе исчезнет. Ай, да ладно! Каждый раз ее размышления о домашнем хозяйстве заставляли вспомнить покойную бабушку, и каждый раз Лере думалось: бабушка поняла бы. В конце концов, и хаос — чистое преувеличение, обычный жилой беспорядок. И приемов Лера тут никогда не закатывала. Смешно. Какие приемы!

Она вообще появлялась дома только поспать — да и то не каждый день. Бывало, что и на кушетке в дежурке подремать пристраивалась. Не то чтобы она боялась, что в ее отсутствие случится что-то ужасное, но что делать, когда внутри что-то шепчет, оглушительно так шепчет: хорошо бы за этим (тем, и еще вон тем) пациентом понаблюдать более внимательно, и, может, операция какая неплановая возникнет, а свободных рук не окажется. Сейчас, когда интернатура была наконец закончена и Лера стала полноправным (хотя бы с официальной точки зрения) врачом — разве можно думать о чем-то кроме работы? В отделении ее уже сейчас уважают, не считают сопливой свистулькой. И пусть в операционную пока допускают лишь вторым — и уж если очень повезет, первым — ассистентом, стоять «на подхвате» (сушить рану, развести полость, ну и шить, когда «первый номер» закончит работу) — это тоже опыт. Важный, необходимый, все через это проходили. Привыкали к мертвенному свету бестеневых ламп, начинали видеть красоту в переблескивании зажимов, скальпелей, ланцетов и слышать музыку в их металлическом перезвоне. Ничего нет лучше! Может, вот прямо в понедельник привезут какой-нибудь простенький аппендицит, а все почему-то окажутся занятыми — и Лера встанет к столу самостоятельно. А там и пойдет, и пойдет… Уже сейчас никто не смотрит на нее сверху вниз, и в обращении «коллега» не слышно насмешки, вот ни капельки! И опытом «старшие» делились вполне охотно. Не только Карина Леонидовна, но даже старая Марина Матвеевна, скептически называвшая всех интернов то «зеленью», а то и вовсе «ранними» (из молодых да ранних), Леру явно выделяла. Называла, правда, деточкой, но совсем необидно: ну-с, деточка, что вы тут видите? Гм, недурственно, ну продолжайте, продолжайте. И Лера, окрыленная, «продолжала».

Телефон пиликнул эсэмэской — судя по звуку, от мамы. Наверняка беспокоится, чем ее ненаглядная доченька питается и не надо ли помочь с домашним хозяйством. Щурясь на бьющее в окно солнце, Лера улыбнулась: ничего, мам, я справляюсь. И позвоню, только чуть-чуть попозже… вот честное-пречестное слово! И надо бы уже найти пару часов, заглянуть к вам с отцом — последний раз забегала, кажется, с Восьмым марта поздравить. Два месяца назад — ай-яй-яй! И звоню редко, особенно в последнее время… Лера вздохнула. Нет, родители поймут, конечно, и не обидятся, даже если она еще неделю не позвонит… но вообще-то свинство! Десять минут можешь отдыхать, разрешила она сама себе, а потом звони!

Родители ею гордились. Любили, заботились, это само собой, но для нее очень важно было именно это — гордились. Мама и вовсе ни на секунду не сомневалась, что ее единственная дочка станет светилом мирового уровня. Ну вот как доктор Рошаль, не меньше. Лере эти мечты казались почти забавными. Сама она ни о чем таком не думала. Все мысли крутились вокруг диагнозов, схем оперативного вмешательства и послеоперационного наблюдения, и — если уж сосредоточиваться на себе лично — о том, не появилось ли подходящих программ повышения квалификации. Какая слава, какая известность, бог с вами! Те, кто идет в медицину за славой, — они ведь и не врачи вовсе. А она просто находится на своем месте и делает то, что должна. Не кому-то там должна — себе самой. Вот и все.

Тетка Калерия недовольно поджимала губы: ладно, мол, когда про мужчину говорят, что он женат на своей работе, но ты-то, Лёлик, девушка! Тебе наряжаться надо, с молодыми людьми гулять, а то молодость пролетит, а ты так и будешь за чужими детьми горшки выносить. Своих давно пора завести, а ты так и бегаешь бобылкой, смотреть тошно!

В обидном слове «бобылка» была, конечно, доля истины. Нет, не то чтобы Лера вовсе чуждалась парней. Вон в выпускном классе какой бурный роман случился. Короткий, правда. Черт, как же этого мальчика звали-то? Мишка, что ли? Или Лешка? Тишка, вот как его все звали! Потому что фамилия у него была Тихомиров, а вот имя… забыла! Смешно. Высокий, гибкий, красивый, как античный бог — такой типичный приморский мальчик — с въевшимся «до костей» загаром и добела выгоревшими волосами, Тишка нравился Лере до дрожи в коленках. Да только вскоре обнаружилось, что читать — учебники, нон-фикшен по истории медицины, да вообще все подряд — ей нравится гораздо, гораздо больше. Она еще вздыхала некоторое время, глядя, как юный «античный бог» угощает мороженым очередную пассию. Но вздыхала недолго. Точно так же и потом, в университете, все увлечения — их и романами-то не стоило называть — оказывались более чем мимолетными. Не до того оказалось — учеба поглощала все время и все силы. И работа. Работать Лера начала со второго курса — не потому что деньги нужны были, а чтоб осваивать обожаемую медицину «изнутри», — пошла нянечкой в больницу, потом, на последних курсах, фельдшером на «скорую». И для интернатуры, получив новенький диплом, выбрала ту самую больницу, где перемыла когда-то километры и километры полов. И, превратившись из интерна в настоящего врача, разумеется, осталась в этой же больнице — и ведь ее еще и уговаривали, значит, приняли всерьез, значит, заслужила, значит — она на своем месте.

Чужие дети, надо ж было такое выдумать! Какие же они чужие! Если Лера — их лечащий врач, значит, они — ее, так ведь? Им больно, плохо, им нужна помощь — и Лера способна им помочь!

К счастью, тетка Калерия появлялась в их доме совсем изредка, даже на мамы-папины дни рождения, тем паче годовщины свадьбы ее не приглашали. По глубочайшему Лериному убеждению, тетка Калерия была просто самовлюбленная дура. Только дура может сочинить такое дурацкое имечко — Лёлик.

Вообще-то ее окрестили Александрой — Александра, извольте радоваться, Сергеевна, ладно хоть фамилия не Пушкина, вот цирк был бы! — но сколько она себя помнила, все звали ее Лерой. Некоторые пытались применять традиционные «Саши» и «Шуры», но она ни на что такое никогда не откликалась — тем более на придуманную какой-то дурой из параллельного класса «Аллочку». Надо же — Аллочка! Нетушки! Не Саша, не Шура, не Лесюнчик, не Аллочка — Лера и все тут. А если кому не нравится… Впрочем, людям по большей части безразлично, кого как именовать, поэтому Лера, разумеется, победила.

Она любила побеждать. Заковыристую задачку по алгебре, бесконечные латинские падежи, еще более бесконечные названия костей, мышц, нервов и прочих деталей человеческого организма — которые никак не систематизируешь, только зубрить. Хотя, если честно, зубрежки в медицине оказалось не так чтоб через край, очень многое требовало именно что понимания. Упрямство помогало и тут. Чего-чего, а упрямства в Лере было более чем достаточно. Даже, может, и с избытком. Папа называл ее «девочка Нет». Не то чтобы она вовсе не признавала ничьего авторитета. Просто главным было — докопаться до всего самой. Даже будучи зеленой еще совсем первокурсницей, она не боялась спорить с седовласыми маститыми профессорами. Еще тогда стало ясно, что седовласость даже вкупе с ученым званием отнюдь не гарантирует непременной правоты. Однажды, будучи всего только нянечкой, она сцепилась с проверяющей из облздрава. Та, старательно демонстрируя «визит королевы в чумной барак», хотела угостить одну из маленьких пациенток конфеткой. Лера, как была, со шваброй наперевес, встала между ними, буркнув про аллергию, но надутая от высокомерия дама только фыркнула брезгливо — пустяки, мол, ничего плохого от одной конфетки не будет. Дамочку (профессоршу, доктора медицинских наук и большую начальницу) Лера вспоминала еще: ну как так можно? Тогдашний зав потом рассказал, вздыхая, что тетка требовала «выкинуть наглую уборщицу за порог», но увольнять Леру, конечно, не стали — рабочих рук всегда не хватает. И старательная толковая нянечка для отделения куда важнее, чем надутая «профессорша», сколько бы корочек у важной особы ни было.

Лерино уважение не зависело ни от должности, ни от количества «степеней». Вон к санитарке Глаше (ее полное имя — Гликерия Серафимовна — всем казалось слишком длинным) сама Марина Матвеевна прислушивается. Потому что: «Диагностическое чутье, деточка, — это многолетний опыт, помноженный на здравый смысл. Плюс эмпатия, а этому, если боженька не одарил, очень трудно научиться. Наша Глаша, может, и слова такого не знает — эмпатия, но пациента чувствует так, как мало кто из вас и через десять лет чувствовать будет. Учись, деточка, пока есть возможность, а когда ее нет, найди и продолжай учиться, только так, и никак иначе».

И Лера училась. Как, скажите, сюда личную жизнь вписать? Иногда, едва живая от усталости, она мечтала об отпуске: обычно люди грезят курортными радостями — море, пляж, солнце — а ей, пожизненной обитательнице южного приморского курорта, хотелось собственными глазами увидеть Санкт-Петербург. В самом этом названии Лере чудилась строгая стройность мраморных колонн и гулкая ширина проспектов, все казалось, что именно в Питере ей откроется что-то… что-то важное, абсолютно необходимое. Но планы на отпуск откладывались раз за разом. Какой тут отпуск, если нет времени — скорее, впрочем, сил и желания — даже в кафе на набережной посидеть, праздно глядя в сверкающий морской простор.

Но в последнее время действительно кое-что изменилось.

На Максима Лера налетела в больничном дворике: она стремглав неслась в лабораторию, а он прогуливался возле взрослой травматологии, куда заглянул навестить одного из друзей. К таковым он, впрочем, относил чуть ли не половину города, хотя вроде бы считается, что программисты — а новый знакомый отрекомендовался именно так — нелюдимые мрачные типы, которых из домашней «берлоги» не вытащишь, и ходят они в растянутых свитерах, не стиранных с момента покупки, с крошками чипсов в неухоженной бороде и пивными пятнами на обвислых джинсах. Бороды Макс не носил, свитера признавал только в качестве походной экипировки, джинсы сидели на нем ладно, как на витринном манекене, а футболки — без единого пятнышка, разумеется, — отчетливо благоухали стиральными ополаскивателями «какая-нибудь свежесть». Пива и прочего алкоголя Макс сторонился (мозги, дескать, жалко), мяса не употреблял в принципе (а вдруг эта корова — четвероногий Эйнштейн, а мы ее жевать станем?) и вообще был ярым защитником природы. Лера сама в юности зачитывалась Дарреллом, чьи пестрые глянцевые томики до сих пор занимали на книжных полках почетное место, его деятельностью по спасению исчезающих видов искренне восхищалась, но к себе лично все это никогда не относила: не всем же зверей спасать, кто-то и детей лечить должен.

У Макса же как-то получалось совмещать «спасение» (кого и чего угодно) и основную работу. Тем более, радостно рассказывал он уже на первом свидании, в двадцать первом-то веке совершенно не обязательно подыхать со скуки, привязывая себя к одному месту. Ноутбук в рюкзаке — и работай где угодно: хоть на пляже, хоть в тундре, хоть на необитаемом острове. Он с гордостью продемонстрировал ей «ручное» зарядное устройство:

— Видишь, как удобно? Кулаки-то всегда при себе, жми и вырабатывай ток. Розетки-то электрические, сама понимаешь, не везде имеются. Такие зарядки еще и педальные есть, у меня дома валяется, с собой таскать неудобно — слишком габаритная.

Слушая веселый голос, Лера грустно констатировала, что при всем своем брызжущем обаянии Макс совершенно не ее тип. Да, напористый — с ходу пригласил приглянувшуюся девушку в кафе (она и забыла, каково это — сидеть на террасе, вдыхая соленый запах налетающего с моря ветерка и бездумно щурясь на солнце). Да, не поленился дождаться после дежурства — чтоб не сбежала, забыв о назначенном свидании. Предприимчивый, предусмотрительный, внимательный… И при всем том — словно из другого мира. Хорошо ему говорить про возможность работать «откуда угодно». Медицина же, как ни крути, при всех достижениях современности, нужна там, где пациент. Хотя и жаль… Классный парень…

Она почти убедила себя, что не слишком расстроится, если первая встреча окажется и последней. Как обычно и бывало: после третьего-четвертого ее «извини, сегодня никак не получится» очередной «соискатель» (ау, тетя Калерия!) просто переставал звонить.

Макс, однако, обнаружил не только настойчивость, но и неожиданную готовность к компромиссам. Лерины «давай на послезавтра перенесем» его, кажется, вовсе не обижали, никаких далекоидущих выводов (ах, если она вечно занята, значит, не больно-то я ей нужен) он из этого не делал. Зато, когда свидание все же удавалось, радовался искренне, как только дети умеют.

Лера убеждала себя, что «в этот раз просто звезды так сошлись», но в то же время ловила себя на том, что и сама старается перестроить свой график так, чтобы оставалось время на встречи с Максом.

Хотя первое впечатление — человек из другой вселенной — оказалось даже более верным, нежели можно было предположить. Макс, со всеми своими дружелюбием, отзывчивостью и обаянием, оказался той еще головной болью. Не то чтобы он специально искал приключений. Но почему-то возле него постоянно возникала необходимость кого-то спасать, кого-то защищать, кому-то помогать. И все это, разумеется, срочно-срочно-срочно! Так что он вполне мог сорваться и исчезнуть, не удосужившись предупредить ни Леру, ни кого-нибудь из своих многочисленных друзей — забыв при этом телефон или оказавшись «вне зоны действия сети». А через несколько дней вернуться с таким видом, будто ничего не случилось. Вот уж воистину, горько усмехалась она: хочешь научиться принимать людей такими, какие они есть, — свяжись с Максом. Лопнет ли у тебя в итоге терпение или, напротив, ты познаешь безмятежность дзен — но сам Макс все равно останется все тем же.

Думать о Максе было приятно. Вот так бы лежать в кресле, убаюкивая себя этими расслабляющими мыслями…

Но… устала не устала — изволь собраться, привести себя в порядок (спички, что ли, в глаза вставить, чтоб не закрывались?), и вперед. Ибо обещала. С Максимом планы на этот вечер были согласованы дня четыре назад. Выспаться после дежурства и отправиться с ним в гости — в тот момент идея выглядела более чем соблазнительной. Кто же знал, что после дежурства придется торчать в отделении? И сейчас тащиться через полгорода по неостывшим еще от полуденного пекла улицам казалось почти безумием. Хотя соскучиться она успела изрядно… Да и насчет расстояния — явное преувеличение, до дома этого самого Бориса, чей день рождения служил поводом для сборища, даже черепашьим шагом — не больше часа. И жара уже пошла потихоньку на убыль. Лера потянулась, высвобождаясь из сонных объятий кресла. Свежо станет разве что к полуночи — май выдался традиционно жарким, но нестерпимым зной уже не назовешь. Надо собираться. Интересно, думала она, с наслаждением подставляя лицо прохладным струям из душа, что Макс в качестве подарка приготовил? Небось, какой-нибудь электронный прибабах? Или, как нынче у мальчиков модно, радиоуправляемый вертолет?

Электронным подарок мог считаться разве что с очень большой натяжкой. Хотя пульт радиоуправления присутствовал. Но в гигантской коробке покоился не вертолет — игрушечная железная дорога.

— С возможностью достройки! — гордо сообщил Макс, демонстрируя свое приобретение.

Лера постаралась скрыть снисходительную усмешку — вот уж воистину подходящий подарок для здоровенного двадцативосьмилетнего парня.

Тот, впрочем, игрушке обрадовался совершенно искренне. И после первых тостов бо́льшая половина из двух десятков гостей, покинув накрытый стол, принялись азартно собирать воедино стрелки, поворотные круги, акведуки, тоннели и бог знает что еще.

Остальные устроили танцевальный марафон. Как им не жарко, думала Лера, растянувшись в шезлонге с бокалом вишнево-грейпфрутового сока, щедро сдобренного льдом. С этого угла широкой террасы ей были видны и те, кто увлекся железнодорожным строительством, и те, кто предпочел танцы. Ан нет, все-таки жарко! Кто-то притащил два ведра воды, и танцующие с визгом и воплями принялись обливать друг друга. Да, если так, она, пожалуй, тоже с удовольствием бы повеселилась. И водой бы поплескалась, и потанцевала бы. Но без Макса это было почему-то неинтересно. А тот увлеченно гонял вагончики — восторженных воплей с места «стройки» доносилось не меньше, чем от занятой танцами террасы.

Не только, впрочем, восторженных. Ссорятся они там, что ли? Лера отставила свой бокал и двинулась туда, откуда доносились голоса. В голосе Макса определенно звучало раздражение. Или это был гнев?

— Что за шум, а драки нет? — как могла весело поинтересовалась Лера, подойдя к «железнодорожникам», которые, однако, уже ничего не строили и не гоняли, а довольно бурно о чем-то спорили. — Или есть? В смысле, вы чего тут искрами сыплете?

— Да вот, — Борис пожал плечами. — Спросили про мою последнюю работу, и я имел неосторожность…

— Он забыл, что при Максе нельзя упоминать о дельфинах! — перебила его миниатюрная, очень хорошенькая девушка с длиннющими, ниже пояса, платиновыми волосами, нынешняя пассия Бориса.

Возле стеллажа в углу с высокомерным видом стояла очень на нее похожая, только коротко стриженная красотка в облегающем ярко-красном платье с откровенным декольте. Сестры. Лера вспомнила, как их представляли: Маша и Даша. Или Валя и Галя? Или вовсе Таня и Аня? С Максом сестрички уже были знакомы, а вот Леру окинули не самыми ласковыми взглядами. Особенно та, что в красном, явившаяся на вечеринку без сопровождения, вроде как за компанию с сестрой. Может, не просто за компанию, может, у нее на Макса виды? Глупости какие, мысленно одернула себя Лера. Разве девушка непременно должна ловить кавалера, и уж тем более чужого? Особенно такая красивая, даже, пожалуй, красивее своей сестры. Мальчишеская стрижка, контрастируя с подчеркнуто женственными изгибами, обрисованными ярким платьем, придавала ее облику пикантности. Впрочем, «изгибы» у обеих сестер были одинаково аппетитными, а длина прически — дело личного вкуса, кому стриженые нравятся, кому наоборот. Борис, которому, вероятно, больше нравились «наоборот», ухмыльнувшись, похлопал длинноволосую по выпуклой изящной попке.

— Котик, перебивать невежливо.

Длинноволосая засмеялась.

— Не упомянуть, а потакать преступлению! — взорвался Макс. — И еще шутить над этим!

— Не, Макс, ну ты чего в самом-то деле? — лениво протянул именинник, усаживая длинноволосую блондинку к себе на колени. — Кто тебя укусил? Не, я все понимаю, дельфины — они практически как люди, даже, может, лучше, но я-то тут при чем?

— А ты ни при чем? Вот совсем-совсем? — Макс, казалось, сейчас лопнет от бешенства. — Как ты вообще можешь работать на такого монстра?

— Вот здрасьти! — Борис ссадил блондинку на диван рядом с собой и нахмурился. — Не, Макс, ну ты чего вообще? Я занимаюсь поставкой и монтажом торгового оборудования. Ну там витрины всякие, кассы, весы и тому подобная фигня. Если хозяину торгового центра приспичит разместить посреди своих владений стриптизный шест — ну или бассейн с дельфинами, как в этом случае, — я ж никак на это повлиять не могу. От слова «совсем», понимаешь? То есть абсолютно.

— Бассейн?! — Макс яростно стукнул себя по колену. — Бассейн! Ты эти… бассейны видел?

— Ну не видел, и что?

— А то! Это… это… Ты вообще знаешь, откуда в таких… бассейнах… — Макс прошипел это невинное, в сущности, слово, как выплюнул. — Знаешь, откуда там дельфины? Знаешь, как их добывают? Очень просто. Загоняют стаю, убивают взрослых особей, а малышей забирают и продают владельцам таких вот… цирков и бассейнов. Обучают, в зависимости от хотелок владельца, трюкам разным, причем дрессируют по весьма жестким методикам. Дельфины вообще-то и сами склонны выдумывать всякие фокусы, но прыжки через огненные кольца и тому подобные издевательства им в голову, сам понимаешь, никогда бы не пришли. А тут хозяин — барин. Обученные, хотя правильнее сказать: натасканные дельфины начинают веселить почтенную публику. Недолго. Год-два. Это против нескольких десятков лет в природных условиях. А когда пленники погибают, ловят следующих. Снова и снова. Потому что в неволе дельфины не размножаются.

Спорить Лере вовсе не хотелось — хотя Макс со своей защитой природы нередко, на ее взгляд, перебарщивал, но, собственно, разве это так уж плохо? Дело-то и впрямь важное — но последняя фраза прозвучала для нее как фальшивая нота в красивой, хотя и слишком громкой мелодии:

— Не размножаются? Да неужели? — Она скептически вздернула брови и усмехнулась. — Ты же сам мне недавно показывал видео — как в одном из океанариумов, не помню, в каком именно, у самки двойня родилась. Уже забыл, как детенышами восторгался?

Блондинка в красном, элегантно прислонившаяся к дверному косяку, окинула Леру заинтересованным и одновременно снисходительным взглядом и лениво протянула:

— Действительно… У нас же неподалеку отличный дельфинарий. Как его… «Атлантис»? Или «Нептун», что ли? Не помню. Там часть бухты огорожена, а дельфинчики там так классно скачут. По-моему, никто их особенно не заставляет, они сами. А чего ж не покувыркаться? Бухта там размером… большая, в общем. И кормят их не за трюки, а просто кормят. Чего плохого-то?

Макс окончательно помрачнел:

— Таких единицы. Это… это совсем другое дело! Там… — Он нахмурился, покрутил пальцами, словно пытаясь выудить точные слова из воздуха. — Огороженная бухта — это и впрямь практически естественные условия. Но таких ничтожное количество, общая же ситуация — это полный кошмар. Нынче мода пошла на дельфинов, чуть не каждый занюханный торговый центр норовит у себя для завлечения покупателей «дельфинарий» устроить. — Он произнес «дельфинарий» так презрительно, почти с ненавистью, что Лера буквально услышала кавычки. — Поставят железную бочку, хорошо, если новую, а то возьмут бак, списанный с нефтебазы какой-нибудь, а ведь нефтепродукты толком не отмоешь. Недавно в Краснодарском крае один такой… «дельфинарий»… прикрыли. Дельфинов еле спасли. А сколько таких, которые закрыть не успевают? А передвижные? С надувными бассейнами. Там глубины еле-еле, чтоб дельфинам плавать, а их кувыркаться заставляют. Вода, ясное дело, застаивается, чуть не воняет. Туалетов-то для дельфинов не предусмотрено, а кто ж станет прерывать череду представлений ради того, чтоб воду сменить и бассейн почистить. Постояли в каком-нибудь городе, собрали денег, потом сдули бассейн, а дельфинов в автоцистерны, вроде тех, в которых бензин возят. И поехали.

— Ну… не знаю, — подала голос полненькая брюнетка с забранными в хвост волосами, до того тихо сидевшая в уголке у окна. — По-моему, вы преувеличиваете. Разве не может быть, что дельфинам у людей нравится? И прыгают они с удовольствием. Если бы им плохо было, разве они улыбались бы?

— Улыбаются? — Макс криво усмехнулся. — Видишь ли, — процедил он сквозь зубы, — то, что тебе видится «улыбкой» дельфина, никакого отношения к радости не имеет. Эта, как некоторые любят называть, улыбка — вообще не проявление эмоций. Никаких. Ни положительных, ни даже отрицательных. Не мимика то есть. Вообще-то мимика у дельфинов наличествует, но пресловутая «улыбка» — всего лишь особенности строения головы. Ни радость, ни удовольствие тут ни при чем. И, кстати сказать, эта пресловутая «улыбка» более-менее выражена только у афалин. Ну бутылконосых дельфинов, которых чаще всего рисуют, в кино снимают и в неволе содержат. А вот у малых косаток — они с афалинами близкие родственники, даже скрещиваться могут, но выглядят совершенно по-другому, потому что клюва у них нет, голова лобастая, как у большинства китообразных. С малыми косатками тоже работают, вот только в кино их уже не снимают. Именно потому что при отсутствии «клюва» морда выглядит совсем не так дружелюбно. Хотя косатки тоже охотно идут на контакт с людьми, ведут себя мирно, но чтобы увидеть вот в этом… — он повернул от себя планшет, на экране которого красовалась темная зубастая морда. Почему-то нестрашная, но и милой ее назвать было трудно. — Вот чтобы в этом увидеть улыбку, надо очень большим воображением обладать. Хотя по характеру они примерно такие же, как афалины. Так что эта самая «улыбка» не аргумент. Тем более не аргумент за то, чтобы продолжать издевательства.

— Да ладно нагнетать-то! — Блондинка в красном махнула рукой, словно отметая все возражения. — Видно же, что им там хорошо! И представления они такие классные устраивают…

— Вот скажи, — перебил ее Макс, презрительно хмыкнув и поджимая губы. — Представь на месте дельфинов людей. Огородили им место, кормят, ухаживают, а взамен требуют всякие трюки исполнять. Как в Древнем Риме — гладиаторы. Ты и на такие представления ходила бы? И тоже считала бы их классными?

— А что? — Блондинка дернула плечиком, так что эффектное декольте приняло еще более соблазнительные очертания. — В цирк мы ведь ходим… А там гимнасты, клоуны — тоже ведь, как подумаешь, за еду почтенную публику веселят. Пусть даже и в виде зарплаты эта еда, но какая разница. И еще дрессировщики. Вот скажи, какая разница между самим дрессировщиком и его звериками? Если с точки зрения свободы-несвободы — очень небольшая. И гладиаторские бои тут вовсе ни при чем. Они там должны были убивать друг друга, а дельфинов же не заставляют биться.

— Да они бы и не стали, — раздраженно буркнул Макс. — Только человек убивает себе подобных.

— Да неужели? — Блондинка в красном не на шутку распалилась. — Волки, олени, даже птицы — среди всех животных поединки распространены.

— Это он, наверное, про то, что дельфины ужас какие благородные создания, — сладким, как мед, голоском протянула ее сестрица, соблазнительно изогнувшись, чтобы пристроить голову на плечо Борису. — Даже тонущих людей спасают! Есть тыща рассказов про то, как дельфины уставшего или раненого пловца к берегу толкали.

— Какая ты у меня умная, ужас! — Именинник чмокнул длинноволосую в висок. — А в дополнение к этой тыще рассказов о чудесных спасениях — ни одного рассказа от тех, кого дельфины толкали в обратную сторону. Понятно почему. Но учитываются почему-то только рассказы оставшихся в живых.

— Ты… — Макс несколько раз сжал и разжал кулаки, втянул воздух через сжатые зубы.

— Что — я? — Борис посмотрел на приятеля снисходительно, но неожиданно улыбнулся. — Макс, я вовсе не хотел тебя обидеть. Но здравый смысл никто еще не отменял.

— Думаешь, поймал? — Макс усмехнулся довольно криво. — Я эту шуточку про «тех, кого дельфины толкали от берега» слышал, еще когда в школу не ходил.

— Шуточку? — уточнил Борис. — Или все-таки здравое соображение?

— Ой, не передергивай. — Макс поморщился. — Само собой, это здравое соображение. Только оно ничего не меняет в общей картине. То, что дельфины людей спасают, — не случайность. И не игра. А насчет «от берега»… Представь, что ты вырос в воде. Прожил в ней всю жизнь. Всегда. Понимаешь? С какого перепугу ты будешь — даже желая спасти — пихать кого-то к суше? Дельфинам сама идея суши должна быть чужда органически. Конечно, они не к гипотетическому берегу спасаемых подталкивают. Отнюдь. Всего лишь выталкивают на поверхность воды — чтобы можно было дышать. И все. А уж к берегу или от него, вектор, в смысле, — вопрос личного везения спасаемого. Они ведь, знаешь ли, не только людей спасают. Говорят, даже акул. Хотя, казалось бы, естественные враги… И да, я далек от того, чтобы очеловечивать дельфинов. Хотя бы потому, что они в этом, как я уверен, не нуждаются.

— Типа две цивилизации на одной планете? — скептически хмыкнул Борис.

— Почему нет? — Макс, казалось, потерял интерес к разговору: сосредоточенно вглядывался в экран смартфона, отвлекался на планшет, возвращался к телефону… Как будто старался не глядеть на человека, с которым вроде бы беседовал. Может, и не старался, может, у него в телефоне и в планшете и впрямь происходило что-то очень-очень интересное и важное, но вот так уж Лере показалось.

И, похоже, не только ей. Блондинка номер два недовольно, почти высокомерно скривилась:

— Да хотя бы потому, что где она, вторая цивилизация? Дома, телефоны, железные дороги? Или хоть что-нибудь эдакое?

— Очень соблазнительно принять наличие архитектуры или транспорта как критерий уровня разумности. Типа есть материальные свидетельства — признаем цивилизацию, нет — ку-ку! Но ведь это глупость! Или брать за тот же критерий способность создать ядерную бомбу — еще бо́льшая глупость! Способность — не в смысле желания, а в смысле стремления к реализации — создать эту самую бомбу скорее уж свидетельство безмозглости, а не разума. Разве нет? Разум вроде бы стремится к самосохранению. Себя лично. И собственного вида. И где тут ядерная бомба? Равно, как, кстати, и железные дороги вместе с мостами. Ни мосты, ни телефоны дельфинам не нужны. Разум не обязательно в технологиях проявляется. Да и что мы знаем о дельфиньих технологиях? А пока не знаем, почему берем на себя право… ладно, даже не в разумности, наверное, дело. Почему мы так жестоки? Животные нередко не в состоянии от нас защититься — просто не в состоянии! Даже те, кого вряд ли стоит называть животными. Хотя… человек с точки зрения биологической систематики — тоже животное.

— Ну… — Длинноволосая прижалась к Борису еще более картинно, даже презрительная гримаска ее не портила. — Дельфины все-таки не люди…

— Это, знаете ли, еще вопрос, — не менее презрительно протянул Макс. — Может, они люди не меньше, чем мы, а то и больше. Если они не строят мостов и башен, это же не отсутствие разума. Главное свидетельство разумности — язык. И вот с языком у них…

— Это ты про все эти щелчки, посвистывания и прочий щебет? — фыркнула пассия Бориса. — Птички тоже и свистят, и щелкают, и посвистывают. Давайте соловьев к разумным причислим!

— Соловьиные трели не несут сколько-нибудь структурированной информации. На эту тему есть масса исследований, я их сейчас пересказывать не буду, ладно? Главное, что соловьи не разговаривают, а дельфины — именно разговаривают. Одних только слышимых свистов уже выявлено почти двести. А еще щелчки, щебет и прочее, это не считая того, что основная часть дельфиньих высказываний лежит выше нашего уровня восприятия, мы их без приборов вообще не слышим: люди различают звуки до двадцати килогерц, дельфины используют до двухсот килогерц. Но количество сигналов — не основное. Главное — как эти сигналы организованы и организованы ли вообще. Вот у соловья, к примеру, организация практически отсутствует. У человека — шесть уровней: звук, слог, слово, фраза, абзац, контекст. И у дельфинов — то же самое! Так что их щебет — это не набор простейших сигналов, на которые способен, к примеру, собачий свисток, а именно речь! Первый признак развитого разума! Что же до изготовления орудий труда — второй признак — то, во-первых, трудно оценить, насколько дельфинам вообще нужны орудия труда, а во-вторых, мы еще слишком мало знаем, чтобы делать выводы. Речь у них уж точно наличествует. И самосознание, и социальное сознание…

— Макс! — перебил его Борис. — Очень может быть, что твои обожаемые дельфины — тоже в каком-то смысле люди. Ну если то, что ты говоришь про их язык, верно, похоже, что так. Уровень мышления определяется уровнем развития сигнальных систем. Первая, вторая, третья… Если окажется, что дельфины способны оперировать абстрактными понятиями…

— Судя по всему, способны, — буркнул Макс. — Во всяком случае, имена они умеют не только распознавать, но и присваивать. И обобщать способны…

— Если способны, — продолжил именинник, — тогда я, пожалуй, соглашусь с тобой насчет разума дельфинов. Но вот в чем закавыка. Тебе не приходит в голову, что неидеальное обращение с ними — мягко говоря, не самая насущная проблема человечества? Вон у Леры спроси, что она как врач по этому поводу думает.

Вот уж чего Лере не хотелось, так это объяснять свою позицию. Плевать и на Бориса, и на этих сестричек-блондинок, и на всех прочих — ей нет до них никакого дела. Но Макс… он ведь наверняка уверен, что она на его стороне, наверняка рассчитывает на это. А она… Никогда и ничего она не принимала на веру без достаточно убедительной аргументации. Девочка «Нет». И сейчас… Ну да, дельфинов жалко — и бездомных собак жалко, и замерзающих зимой птичек жалко, и, кстати, лабораторных крыс, кладущих свои короткие жизни на алтарь развития медицины, их тоже жалко. Но людей — тем более детей — жальче. Может, годы, посвященные медицине, ее, Леру, необратимо изменили? Или наоборот — именно потому, что она такая, как есть, она и посвятила себя медицине? Как знать…

Она почти физически чувствовала сгустившееся вокруг молчание. И странно похожие лица двух блондинок (так и не удалось запомнить, как которую зовут): и девушка Бориса, и ее сестрица смотрели на Леру с одним и тем же жадно выжидающим выражением на красивых лицах. Она видела такие выражения, когда на последних курсах ездила фельдшером на «скорой». Зеваки, столпившиеся вокруг мест какой-нибудь аварии, смотрели на пострадавших точно так же: уже умер или еще дышит? Или уже перестает? Как стервятники. И щелкали телефонами, запечатлевая «крутую» картинку. Не все, конечно, но среди зевак таких бывало не меньше половины. Что, собственно, и неудивительно: нормальному человеку среди зевак делать нечего, ему вряд ли будет в кайф пялиться на чужие страдания. Способен помочь — помоги, нет — ступай своей дорогой. Две блондинки же сейчас именно… пялились. Только ожидали, конечно, не смерти Лериной, а, вероятно, чего-то вроде семейной сцены между ней и Максом. Это же так интересно, когда признанная пара публично ссорится!

Если такие — за дельфиньи цирки, подумалось вдруг ей, то я — точно против. Хотя вопрос, конечно, не в ее личном одобрении и неодобрении чего бы то ни было. Максим все-таки слишком… прямолинеен.

— Не в том ведь дело, что я врач, — поморщилась она. — Я человек. А не дельфин. Поэтому для меня на первом плане — человеческие проблемы. Так что Борис прав. Извините, ребята, у меня сил нет спорить, двое суток на ногах. Пойду перекурю.

Вот вам и немая сцена из «Ревизора», раздраженно подумала Лера, облокотившись — почти улегшись — на широкие, нагретые за день перила просторной террасы. Курила она мало и нечасто, но сейчас схватилась за сигарету, как за спасательный круг. Вся эта сцена ее порядком раздражала. Детский сад, ей-богу! Мимими, кошечки, собачки, дельфинчики! Давайте крыс лабораторных защищать начнем! Впрочем, кажется, кто-то из «зеленых» уже и за «освобождение подопытных животных» борется. Фанатики! Она щелкнула фирменной, полученной в подарок зажигалкой, которую всегда носила с собой, и закурила. Дым показался непривычно горьким, но она сердито продолжала пускать сизые кольца.

— Опять дымишь! — Макс ласково обнял ее сзади. Лера расслабленно прикрыла глаза, чувствуя как откуда-то из глубины поднимается теплая — еще не жаркая, но почти, почти — волна. Вот она, одна из главных причин, почему Лера так долго тянула этот роман. Ну да, они очень, очень разные, и в то же время — как две совпадающие половинки! Иначе почему она пылает вулканом от легчайшего прикосновения Макса? Но он продолжал:

— Отравляешь не только себя, но и окружающую среду!

Вероятно, он просто хотел пошутить, но Лера неожиданно вспыхнула. Обычно ее раздражали именно замечания по поводу «курить вредно»: мое здоровье, что хочу, то с ним и делаю. Но сейчас противопоставление ее здоровья и благополучия окружающей среды почему-то показалось обидным.

— Ты вообще можешь думать о чем-нибудь, кроме охраны природы?

Макс пожал плечами:

— Я много о чем думаю. Но охрана природы, на мой взгляд, одна из самых важных сейчас вещей, если не бить во все колокола, уже нашим детям… — Он на мгновение сбился, словно осознав двусмысленность сказанного, но тут же, криво усмехнувшись, продолжал: — Уже следующему поколению, быть может, придется жить на опустошенной планете. Да, это важно. Поэтому я об этом говорю, говорил и буду говорить.

— Надо же! Ты ничего другого важным не находишь? — Леру подхватила волна непривычной горячности, почти злости. — Ну, знаешь, мировой голод, дети, которые рождаются уже ВИЧ-инфицированными, отсутствие доступа к самым элементарным лекарствам, не говоря уж о нормальной медицине, у трети, если не у половины, населения нашего земного шарика?

Какая-то часть Лериного сознания словно отделилась, наблюдая за сценой откуда-то сверху, почти равнодушно отмечая, что они с Максом сейчас словно поменялись ролями: всегда уравновешенная и сдержанная Лера бросалась в яростную атаку, а увлекающийся, взрывной Макс оставался спокойным:

— Разумеется, все, о чем ты говоришь, очень важно, это, собственно, тоже вопрос выживания человечества. Но… тут такая петрушка… Существует масса людей, которые на решение этих проблем готовы жизнь положить. Более того. Об этих проблемах все знают, все даже где-то чувствуют себя виноватыми и согласны, что усилия для решения этих проблем необходимы. Невозможно ведь, чтобы кто-то сказал: ой, пойдем позырим на голодных детишек, это прикольно! Не знаю, сочтут ли такого персонажа реальным психом, но отшатнутся от него многие. Подобные… как бы это помягче… шуточки выходят за рамки социально одобряемого поведения. Но в то же самое время рядом с нами мучаются существа, которые, весьма вероятно, так же разумны, как мы. А подавляющему большинству людей — и даже вполне неплохих людей — на это наплевать. Они просто… ну не знаю… не замечают в этом проблемы, что ли.

Макс говорил, в сущности, довольно правильные вещи, но Леру почему-то даже эта правота раздражала:

— Потому что вполне возможно, что твои обожаемые дельфины вовсе не настолько разумны. А дети — настоящие живые дети — продолжают умирать, тоже вполне по-настоящему. И в большинстве случаев, — она вложила в голос максимум доступной язвительности, — все эти прыжки вокруг несчастных звериков — от нежелания заниматься гораздо, гораздо более насущными проблемами. Может, сперва сделать так, чтобы дети не умирали из-за отсутствия медицинской помощи или от банального голода, а после ублажать себя спасением всего и вся?

— Вот уж не ожидал от тебя…

— Не ожидал, что врача прежде всего интересуют люди? — Она все никак не могла успокоиться. — Вот уж действительно.

— Не передергивай. — Он улыбнулся, но так печально, что у Леры сжалось сердце.

— Это я передергиваю? Вся эта защита природы… ну ладно, не вся, на три четверти — такие же игрушки, как с вегетарианством.

— Чем же тебе не угодило вегетарианство? Убивать живых существ ради наполнения своей тарелки кажется мне… не слишком достойным, вот и все. Не думаю, что вегетарианство — это игрушки. По-моему, именно к этому мы и должны стремиться. Чем более развита цивилизация, тем менее она приемлет насилие. Разве не так?

— Макс! — почти простонала Лера. — Я ведь не лезу в твое программирование или даже в охрану природы. Ну да, сейчас вышла из рамок, но обычно-то помалкиваю. Потому что понимаю — я не в теме. Так уж будь добр, не пытайся меня учить тому, в чем я разбираюсь всяко лучше.

— В вегетарианстве? — Он скептически хмыкнул.

— В человеческой физиологии, Макс. Человек — биологически не вегетарианец. Да ты хоть на зубы посмотри. Ни у одного растительноядного животного не бывает клыков.

— Хочешь сказать, мы хищники, что ли?

Ей стало смешно.

— Ну вот сразу уж и хищники. У хищников нет плоских коренных зубов. Всеядные мы, Макс. Всеядные. Как большинство приматов.

— Обезьян, в смысле? Ну так… Погоди… Но ведь, может, клыки — просто атавизм? И у шимпанзе, и у горилл они есть, да еще какие, а обезьяны же бананами и прочими фруктами питаются, разве нет?

Лера пожала плечами:

— В том числе бананами. А еще не брезгуют жуками, червяками, яйцами и даже свежевылупившимися птенчиками. Впрочем, довольно и того, что они лопают разных там бабочек-кузнечиков.

— Ну не знаю… Да и мы уже не обезьяны. Что ж, только на основании строения зубов сразу вывод…

— Не только. Зубная формула вполне может быть атавизмом, тут ты прав. Но вот длина кишечника — уже точно не атавизм. Она, кстати, у нас как раз средняя между хищниками и травоядными. У хищников кишечник короткий, две-три длины тела. У травоядных — двадцать. Зря, что ли, у коровы аж четыре желудка, в смысле четыре отдела желудка? Да еще кишечник длиннющий. А у человека — средний, примерно восемь длин тела. Но главное — биохимия. Наш организм не умеет синтезировать некоторые необходимые аминокислоты, их штук двадцать, но без них никак. И получить их возможно только из животной пищи. Кстати, эти самые белки и для мозга необходимы. Ну вот так человек устроен. Есть животные — кстати, вполне себе млекопитающие, не какая-нибудь там саранча — которые никогда в жизни не пьют. Нельзя же на основании этого начать отучаться от воды. Так и с животными белками.

— Ну не знаю… — медленно повторил Макс. — Все равно… Убивать живых существ ради того, чтобы набить собственный желудок… как-то это не очень…

— Макс! Если так, тебе придется научиться есть камни. Потому что растения абсолютно точно живые, а? А вдруг они еще и мыслящие? Чувствующие — это наверняка. По-своему, по-растительному. Возьмем пшеницу: проклюнулась из зернышка, растет, солнышку и дождику радуется, деток растит, из которых новые ростки появятся… А этих деток, в смысле, пшеничные зерна — раз, и в мельницу, а после — в печку. Кушай, Максик, хлебушек! Салатные листья ты вообще живьем поедаешь — ничего, нормально? Может, им больно?

— У них же нет нервной системы… — довольно растерянно возразил Макс.

— Мы не знаем, — улыбнулась Лера. — Привычной нам нет, но тем не менее. Даже амеба съеживается, если ее уколоть. Значит, чувствует? Амеба, Макс! Простейшее одноклеточное. Вряд ли растения, усложняясь, утратили эту способность. Мимоза при прикосновении складывает листочки — значит, точно чувствует? И солнечный свет они тоже ощущают — многие растения поворачивают листья за солнцем. Почему бы им точно тем же способом не ощущать боль? Может, они кричат, только никто их не слышит? Чем поедание салата или овсяной каши отличается от поедания бифштекса или яичницы? Принципиально — ничем. Вся природа состоит из пищевых цепочек. Одно живое существо поедает другое. Только растения питаются неорганикой. Впрочем, органикой тоже. Большинство — мертвой, некоторые — и вполне живой. Росянка тебе в пример и прочие орхидеи. Растения-хищники. Про животных и говорить нечего. Каждый кого-то ест. Так уж все устроено.

— Но разум может ведь… разум просто обязан нести милосердие!

— Милосердие? Тогда тебе придется и от растительной пищи отказаться. Это логично. Нет принципиальной разницы между капустой и куриным яйцом. Кстати… Вспомнилось вдруг. Вегетарианцы очень уважают мед. При этом даже не удосуживаются задуматься, что этот самый мед оплачен жизнями тысяч — я не преувеличиваю, тысяч, так уж все устроено — пчел. Существ, весьма вероятно, разумных. Разумных вне нашего понимания, правда. Но: язык, и весьма сложный, наличествует, изготовление орудий труда — разнообразных сотов — тоже. Вердикт: разум. Но человеку плевать. Вегетарианцу, собственно, тоже. Ах, пчелки, ах, собрали мед, ах, мы его себе, а им взамен теплое место для зимовки. Прекрасно. Только мед этот все равно оплачен пчелиными жизнями, причем в гораздо большем количестве, чем если бы пчелы существовали сами по себе, без нас. Так гуманно ли этот мед есть? Что же касается того, что разум должен нести милосердие… Тебя не смущает, что твои любимые дельфины — хищники? Они-то рыбу трескают, мама не горюй, и никакими моральными терзаниями по этому поводу не заморачиваются. Что-то я не слышала, чтобы кто-то из них предпочел планктон. А чего? Киты вон лопают же, так почему бы и дельфинам на вегетарианство не перейти? — Лера выдернула из пачки еще одну сигарету, подумав, что многовато будет, ну да ладно, один раз помирать. Затянулась пару раз, тряхнула головой. — Извини, я не хотела тебя обидеть.

— Ничего. — Макс примиряюще улыбнулся. — Наверное, мне полезно было это послушать. Никогда не смотрел на вегетарианство с такой точки зрения. Очень интересно.

Почему-то его примирительный тон Леру опять завел:

— Это все пустое. Я тебе слова, ты мне слова… А толку-то? Интересно, говоришь… Недавно в соседнее отделение мальчишечку привезли с тяжелой пневмонией. Я как раз на приеме дежурила. Думала, ему лет пять, а ему девять. Мелкий, тощенький, аж прозрачный. И бледный до синевы. Гемоглобин, какого у живых людей не бывает. Одет, однако, прилично, вряд ли бедствуют. Я, каюсь, не сдержалась, что ж, говорю, вы его не кормите, что ли, что бледный такой? Мамашка прямо обиделась: да вы что, у нас всегда яблоки на столе стоят. Яблоки? Ну да, говорит, в них ведь железо, а железо необходимо, я не какая-нибудь там безграмотная. И, кстати, как у вас тут с питанием? Я сперва не поняла: ну, говорю, не ресторан, а больница, но кухня у нас вполне на уровне. Она губки эдак куриной гузкой сложила: вегетарианского стола у вас, конечно, не предусмотрено? Вы там запишите где надо, я сама буду ему привозить. Почему я ее прямо там не убила? Яблоки! Того железа, что в яблоках, хватает здоровому человеку. А тут анемия пышным цветом цветет, парнишку печенкой надо откармливать, не считая гематогена и прочих препаратов. Я ее припугнула, что в органы опеки сообщу — под угрозой не только здоровье, но и жизнь ребенка. Вообще-то этих, из опеки, сама не жалую, но чем такую проймешь? А она сразу: да я, да вы права не имеете! Хорошо, Евдокия Никитична, санитарка приема, догадалась зава вызвать. А Степан Аркадьич мамашку сразу: у вас месячные регулярные? Она взвилась: что вы себе позволяете?

Макс явно удивился:

— При чем тут месячные этой…

— Этой дуры, — подхватила Лера с усмешкой. — При вегетарианстве, дорогой, организм долго недополучает необходимое, эндокринная система, естественно, разбалансируется, дальше начинается всякое веселье. Тусклые волосы, кожа… своеобразная, ну и репродуктивный цикл страдает, конечно. Да черт с ней, с мамашкой, она взрослая, нравится ей себя гробить — скатертью дорога. А мальчишка-то чем провинился? И он ведь не один такой. Я подобных мамашек и у себя в отделении навидалась. Почему, говорят, так плохо рана послеоперационная заживает, вы его плохо лечите, я на вас в суд подам! Какое, к дьяволу, быстрое заживление, если ребенок не ест того, что нужно. Зато в суд они все готовы бежать — злые медики виноваты. Если бы мальчишка тот нормальное питание получал, может, до пневмонии дело и не дошло бы…

— Ты мне не рассказывала… — почти растерянно проговорил Макс.

— Зачем? — отмахнулась Лера. — Ты тут ничего изменить не можешь, зачем я буду портить тебе настроение? Довольно уж и того, что ты каждое свидание превращаешь в лекцию по защите окружающей среды. Даже сегодня, на дне рождения… Неужели ничего, кроме обычных лозунгов, в голову не пришло? В жизни всякого хватает, так почему бы иногда не забыть о проблемах, не повеселиться, почему бы, в конце концов, со мной не потанцевать? Да хоть бы и не со мной…

— Ну да, типа забыть обо всем, что меня волнует?

«А я, выходит, тебя не волную», — пронеслось в Лериной голове. Она чуть не выпалила это вслух, но вовремя сдержалась — ну уж нет, выпрашивать внимание она не станет.

— Почему именно «забыть»? Знаешь, я рядом с тобой начинаю себя чувствовать… лишней, что ли? Несчастные дельфины, брошенные собачки, несчастные вымирающие пингвины… Может, стоит и о людях вспомнить? Все-таки надо как-то иногда… сдерживаться, что ли…

— Думаешь, я могу, как автомат, переключить рычажки — и вуаля, давайте веселиться?

— Вообще-то цивилизованные и воспитанные люди, находясь рядом с другими, именно так и поступают.

— Что ж ты тогда со мной, нецивилизованным, связалась? — Макс, похоже, не на шутку разозлился («Правда, еще вопрос, — подумала Лера, — не из-за того ли, что почувствовал в моих словах правоту»). — Звиняйте, барышня, мы ваших университетов не кончали, тонкому обхождению не обучены. Куда уж нам со свиным рылом в калашный ряд!

Продолжая паясничать, он отвесил шутовской поклон и удалился — почти бегом.

Ну и ладно, сердито подумала Лера, доставая телефон, чтобы вызвать такси. Нечего тут больше делать. Или лучше пешком пройтись? До дома не так уж далеко, и, хотя ноги от усталости уже почти подкашиваются, но ходьба — самый простой способ сжечь выделившийся в пылу ссоры адреналин. Не зря же его называют гормоном «бей или беги», в словесной перепалке его не потратишь, скорее уж наоборот. А неотработанный адреналин лупит и по сердцу, и вообще… не полезен. Интересно, это уже профессиональная деформация или еще нет, подумала она вдруг. Вряд ли многие девушки, ссорясь со своими молодыми людьми, вспоминают в этот момент о гормональном балансе и прочей физиологии. Впрочем, музыкант мог бы оценивать конфликт с точки зрения оркестровки… или инструментовки. А художник запоминал бы оттенки злой бледности и не менее злого румянца… Ай, не важно. От очков, которые надевает на тебя профессия, никуда не денешься. В этом смысле Максова одержимость этой чертовой природой тоже, в сущности, понятна… А ведь завтра — суббота, собирались съездить куда-нибудь вместе на выходные… Ладно, завтра видно будет.

— Уже уходишь? — Борис остановил ее на крыльце.

Лера слабо улыбнулась:

— Да я после дежурства, устала, голова разболелась.

— Погоди, сейчас Макса найду.

— Не нужно. Я… я сама… Все нормально, не беспокойся. Спасибо за гостеприимство.

Однако не успела Лера отойти и на десяток шагов, как Макс ее догнал. Буркнул:

— Провожу, — и зашагал рядом.

Еще не остывшая от ссоры Лера буркнула в ответ:

— Вообще-то я такси собиралась вызвать.

— Да тут вроде и недалеко… Прогулялись бы… — примирительно протянул Макс. — В «Магнолию» зашли бы, кофе выпили.

«Магнолией» именовалось кафе в квартале от Лериного дома. Заходить туда Лере вовсе не хотелось, но ведь и насчет такси она и сама уже передумала, а Максу просто так сказала. Проверяя — будет настаивать или смирится? Потому что… потому что странно все это. Странно и неуютно. Только что бросал в Леру язвительными репликами, а теперь, извольте радоваться, следом кинулся. Если бы не догнал, все оказалось бы гораздо проще. Отправилась бы завтра с утра в больницу, в субботу там наверняка найдется кто-нибудь, мечтающий, чтобы его подменили. Сосредоточилась бы на работе, отключила бы телефон… Может, к родителям нашла бы время забежать. Да мало ли! Не сошелся же свет клином на этом взбалмошном парне, от легкой улыбки которого внутри все тает. Подумаешь, тает! И без этого жизнь — весьма неплохая штука! Но ведь… догнал же? Значит, Лера для него важна?

— Знаешь, я подумал, что должен тебе сказать, — задумчиво и даже как будто удивленно продолжал Макс. — Я тут все вспоминаю, что ты говорила о вегетарианстве и… Очень странно. Потому что… не знаю, как объяснить. Головой понимаю, что, весьма вероятно, ты права. Но… не думаю, что готов немедленно бежать заказывать бифштекс… не говоря уж о том, чтобы его съесть.

— Можно подумать, кто-то тебя заставляет. И, кстати, бифштекс — не самая здоровая пища. К тому же дневная норма белка ощутимо меньше классического бифштекса. Так что ты мог бы подумать насчет омлета… Или рыбы…

— Моя бабушка делала удивительно вкусный омлет. Сказочный просто. Я даже сейчас иногда его вспоминаю… И ставриду она жарила так, что запах на пол-улицы стоял… — Он печально улыбнулся. — Только не думай, что ты победила.

— Макс, я вообще не воюю, — устало вздохнула Лера. — Какое, к лешему, победила? Я не ставила цель тебя агитировать. Просто проинформировала о… гм… некоторых базовых вещах.

— Ну, не знаю, может, я неудачно выразился. Почему-то вечно так получается, что говорю вроде нормально, а выходит черт знает что. По-моему, нам давно надо, что называется, сверить часы. А то мне частенько кажется, что мы под одними и теми же словами понимаем совершенно разные вещи. И наоборот: разными, чуть не противоположными словами, говорим об одном и том же. Тебе так не кажется?

Лера пожала плечами — не все ли равно, что ей кажется, чего не кажется, чего хочется, от чего с души воротит. Слова — это, как ни крути, всего лишь слова.

— То есть посидеть где-нибудь и поговорить ты не хочешь?

— Макс! — почти взмолилась она. — Я двое суток на ногах, мне бы до постели добраться, — и порадовалась про себя: усталость, причем реальная, не выдуманная — отличная отмазка. Ведь стоит сейчас, когда ссора еще толком не остыла, начать «сверять часы», и чем это закончится? Опять искры полетят. Нет уж, лучше завтра, на свежую голову. Отоспавшись, вернувшись в привычное душевное равновесие…

Но Макс неожиданно сказал:

— Не, ну а почему бы и не сейчас? Ты же завтра не дежуришь, сможешь поспать сколько душа захочет, хоть до обеда, хоть до вечера.

— Завтра? — Лера удивилась. — Мы же, по-моему, собирались куда-нибудь на все выходные… Что вряд ли предполагает сон даже до обеда, не то что до вечера.

— Лер, — он виновато потупился, — в эти выходные не получится.

Вот, значит, зачем он ее догнал! Вовсе не для того, чтобы сгладить ссору. А чтобы… а в самом деле — зачем? Предупредить, что завтрашний вояж отменяется, можно было и по телефону. Даже разговаривать не обязательно — написать эсэмэску, что, мол, ситуация изменилась, все отменяется. А он решил лично… Значит, все-таки она, Лера, играет в его жизни не последнюю роль?

С трудом справившись с сумбуром в голове, она сухо поинтересовалась:

— Опять кого-то спасать требуется? И срочно-срочно-срочно? — Лере не хотелось, чтобы ее реплика звучала язвительно, это получилось как-то само собой. Сейчас Макс заявит, что насмехаться над естественным человеческим стремлением помогать — это… Что именно — это, Лера додумать не успела.

Цепляться к ее саркастическому тону Макс не стал. Как будто и не заметил.

— Да так… — Он досадливо поморщился. — Нужно кое с чем разобраться. Ты кофе не хочешь?

М-да. За время недолгого вроде бы разговора они уже дошли почти до «Магнолии». Действительно, такси вызывать уже совсем глупо, до дома два шага осталось. Лера помотала головой:

— Нет. Кофе не хочу, апельсиновый фреш не хочу… — На язык просилось раздраженное «даже водки не хочу» — чтоб уж вовсе довести дело до абсурда. Но Лера, сдержавшись, продолжила вполне спокойно: — Вот спать хочу… — и добавила, как могла, мягко: — Жаль, конечно, что выходные срываются. Я специально подгадала… Эти твои дела отложить нельзя?

Макс помотал головой:

— Это не от меня зависит… Не хотел тебе говорить, но… Понимаешь, тут промелькнула информация о браконьерах. Богатые дяденьки решили развлечься, охотясь на дельфинов. На дельфинов! — Голос его взвился почти до крика.

Лера почти физически почувствовала его боль.

— Тише, тише. — Она погладила его по руке, успокаивая. — Охота ради развлечения — это действительно гнусно, тут я с тобой согласна. Ладно еще в прежние времена, ради пропитания, но сейчас? И — на дельфинов? Ладно еще на кабанов каких-нибудь, шашлык там или что еще. Но дельфины? Не понимаю. Разве их едят?

— Кое-где едят, — буркнул Макс. — В Дании вон чуть не тысячу особей ежегодно убивают, традиция у них, видишь ли, такая! Цивилизованные европейцы! Тьфу! А, ладно! В конце концов, кое-где и обезьян едят — в Африке и в Южной Америке — там другого мяса вроде бы нет. Но тут, у нас… тут другой случай. Чистая развлекуха. С-сволочи!

— И что ты собираешься делать?

— Остановить эту дикость, разумеется! И не я. Мы. Наметили программу… Вот составили меморандум. — Слегка притормозив, Макс полез в глубины рюкзака, с которым почти не расставался, пошарил, выудил красную пластиковую папку. — Подписи собираем. Ну и так далее.

Лера машинально приняла из его рук папку, но, даже не открыв, сунула под мышку.

— Макс, но что это даст? Ну соберете вы три десятка, да хотя бы даже три сотни подписей, отправите свой манифест, или как его там, в какое-нибудь «зеленое» сообщество. Все возмущены — и? Реальные проблемы не решаются какими-то невнятными бумажками с эмоциональными лозунгами.

— Смею тебе напомнить, — довольно язвительно проговорил Макс, — что современное устройство мира началось с подписания, как бы ты выразилась, бумажки, декларирующей создание Организации Объединенных Наций. Так что не надо недооценивать… бумажки. Да мы и не собираемся этим ограничиваться.

— Вы… — догадалась вдруг Лера. — Вот почему ты планы на завтра изменил? Вы собрались устроить… пикет? Ну или что-то в этом роде?

— Что-то в этом роде.

— Ты с ума сошел? Это безумие! Это… это опасно!

— То, что задумали эти скоты, опасно для дельфинов, — сухо парировал Макс.

— Не только. Ты не подумал, что браконьеры наверняка вооружены не только гарпунами — или чем там на дельфинов охотятся. Наверняка у них найдутся аргументы и против таких, как вы, любителей природы. Защитнички!

— Понятно. — Голос Макса хрустел, как пересохшая бумага. — То есть приглашать тебя с нами не имеет смысла?

— Ты удивительно догадлив! — Теперь Лера уже не старалась удержать так и льющийся в голос сарказм. Обида подступала к самому горлу — еще не хватало слезу пустить! Нет уж! Не дождется! Сарказм не позволит догадаться, как ей на самом деле больно. — И это тоже забери. — Она сунула ему в руки красную папку, которую так и тащила под мышкой. — Верю, что намерения у вас самые благородные, но помнишь, какая дорога вымощена благими намерениями? Как-то мне не хочется ставить свою подпись под прекраснодушной болтологией.

— Вольному воля. — Макс распахнул перед ней подъездную дверь. Надо же, Лера и не заметила, как они оказались возле ее дома. — Желаю приятно отдохнуть.

— Непременно!

Она даже не поцеловала его на прощание, так разозлилась. Ну и пусть, ну и пусть, ну и пусть, выстукивали каблучки, когда Лера, стиснув зубы, взбегала по стертым ступеням.

Уже нырнув в просторную футболку, служившую ей пижамой, Лера начала сердиться уже на себя. Надо было не на эмоциях разговаривать, а с помощью логики. Да что там, стоило хотя бы выяснить поподробней, что за акцию Макс на завтра планирует. И попытаться отговорить его от очевидных безумств.

Чтобы выяснить завтрашние планы Макса, достаточно было заглянуть в его блог, но Лера почему-то медлила. Чувствовала неловкость. Как будто исподтишка подглядывать. Ну да, блог — штука публичная, но все равно. Словно бы сказать что-то в глаза — или спросить — боишься и выясняешь стороной, потихоньку…

А если не стороной и не потихоньку… Вообще-то, подсказал здравый смысл, если уж тебе так обидно, что Макс посвящает себя дельфинам, а тебе остаются сущие крохи, может, для начала неплохо бы выяснить, что это вообще такое — дельфины? А то обижаешься, что он мало интересуется твоими делами (кстати, когда тебе нужна помощь, Макс безотказен, этого отрицать невозможно), а много ли ты сама его делами интересуешься? Что ты знаешь о дельфинах, кроме того, что они живут в море, но при этом млекопитающие? Макс сегодня, когда его понесло, договорился до того, что у них сложноорганизованный язык, поэтому они чуть ли не равны людям. Но это ведь по словам Макса. Он увлекающийся, проверять информацию не склонен. Прочитал где-то или услышал — и загорелся. А ведь сказать-то что угодно можно.

Сколько Лера себя помнила, она всегда училась. И искренне благословляла эпоху Интернета, максимально облегчившую доступ к источникам информации. Слыша презрительное «ах, из Интернета…», она только усмехалась. В Интернете есть все: и шарлатаны, обнаруживающие древнеславянские письмена в недрах египетских пирамид (прямо по Высоцкому, ей-богу: «в общественном парижском туалете есть надписи на русском языке»), и яростные борцы с прививками, и убежденные сторонники «общества плоской земли». И почти рядом со всем этим — источники более чем академические. Кто сказал, что солидная наука избегает Интернета? Если вам лично попадается исключительно квазиинтеллектуальный мусор — значит, вы просто не умеете искать. Точнее, не умеете определять серьезность информационного источника. «Все знают, что» — в помойку. «Многочисленными исследованиями подтверждается» — туда же, ровно до тех пор, пока не приведете документально подтвержденные результаты хотя бы полудюжины этих самых исследований. И не на коленке сляпанных, а по всем правилам научной методологии.

Так что плавать в информационном море Лера умела.

Про сложноорганизованный язык дельфинов — то есть что это действительно язык, не какая-нибудь система простейших сигналов «еда-опасность-размножение», — про это Макс не сочинил и не преувеличил. Скорее даже преуменьшил. Ну или не стал излагать подробности. Лера отправила в закладки десятка полтора страниц — для последующего, более тщательного изучения. Особенно те, что были посвящены дельфинотерапии — пусть она и не психотерапевт, но все равно интересно. В закладки отправились и статьи о «дельфинах-самоубийцах»: упомянутые Максом малые косатки были, оказывается, чем-то вроде морских леммингов. Как известно, эти мелкие зверушки время от времени тысячными стаями бросаются с какого-нибудь обрыва — никто не знает почему. Малые косатки регулярно выбрасывались на берег — тоже огромными стаями, и тоже никто до сих пор не понимает причин…

Материалов же об исследованиях дельфиньего языка в Сети имелось великое множество. Лера пробежалась только по верхушкам, сердясь, что изрядно уже подзабыла английский, так что вдумчивое изучение вопроса займет бог знает сколько времени. Но и «верхушек» хватало, чтобы понять: исследования велись отнюдь не «на коленке», методы их были вполне научными, а результаты повторяемыми — один из основных критериев достоверности. Эти результаты… впечатляли. В общем, сделала она вывод, Макс сказал гораздо меньше, чем мог бы…

Некоторые материалы — не о дельфиньем языке, а о них самих — Лера прочитала целиком. В конце концов, в медицине ничего не поймешь без знания анатомии, а в тайнах мозга не сумеешь разобраться без хотя бы базовых знаний о биохимии и физиологии нервной системы. Ну или если еще проще: не зная букв, читать не выучишься.

Видов дельфинов оказалось очень много. Кроме привычных по кино афалин и упомянутых сегодня Максом малых косаток — еще десятка три, включая даже и пресноводных. Хотя о пресноводных Лера, кажется, и раньше слышала. Точно! Бабушка в последние годы дня не могла прожить без кроссвордов, Лера носила их килограммами, и там частенько попадался «амазонский дельфин». Какое-то короткое слово… Иния, нахмурившись, вспомнила она. Амазонский — это ведь пресноводный, так?

Но и кроме пресловутой инии, существовало еще несколько десятков разновидностей.

Она поглядела на снимки той самой малой косатки — вот уж действительно, никакой улыбки. Физиономия, правда, не угрожающая, но зубищи — ого-го! Сколько-сколько? Две сотни? Такими можно ногу отхватить, руку — уж точно. Но притом случаев нападений дельфинов на человека — в том числе и крупных дельфинов — зафиксировано не было.

Зато люди нападали на дельфинов постоянно. Только к концу двадцатого века начали потихоньку запрещать дельфиний промысел. Но ведь не все страны присоединились к этому, ох, не все!

Что там Макс про Данию говорил? Вообще-то странно: где Дания и где дельфины?

Но, вбив в поисковую строку «Дания, дельфины», она получила невероятное количество ссылок.

Ткнув в одну из первых — «Жестокая традиция: кровавые датские фьорды», — Лера вздрогнула. Уж на что она привыкла — особенно пока фельдшерила на «скорой» — к всякому, но это… Красная от крови вода небольшой бухточки, кровавые потеки на скалах, люди с какими-то палками (или копьями?) в руках и — дельфиньи тела. Много, очень много. Загружать предлагаемое автором видео она не стала — с нее довольно было и фотографий. Больше всего ее поразили деловитые лица орудующих копьями людей. Кто-то сосредоточен, кто-то улыбается… И, о боже, сколько же тут молодых! Почти мальчиков… Они же совсем еще дети!

Сглотнув и глубоко подышав, она взялась за текст. Автор не скупился на детали. Оказывается, на принадлежащих Дании Фарерских островах (где это, нахмурилась Лера) существует древняя традиция. Каждый год в бухту загоняют группу дельфинов — и убивают их. Вручную. Острогами. Мальчик, убивший на этой «охоте» дельфина, с этого дня считается полноправным мужчиной. Несмотря на многочисленные обращения зоозащитников, датские власти делают вид, что ничего «такого» не происходит, а проще говоря — отмалчиваются. Традиция, дескать.

Традиция? Леру затошнило от отвращения. И это — рафинированно европейская Дания?!

Впрочем, вспомнилось ей, именно в этой самой рафинированной Дании убили и разделали на корм львам жирафа, у которого оказались какие-то «не те» гены. И не просто, а — на глазах у десятков, если не сотен зрителей. В том числе — детей! Их туда чуть не целыми классами приводили — чтоб детишки собственными глазами могли увидеть, «как устроен жираф».

Сейчас Лера, пожалуй, понимала бешенство Макса.

Если можно устроить подобное шоу в центре Копенгагена, понятно, почему датские власти сквозь пальцы глядят на традиции Фарерских островов. Хотя для любого хоть сколько-нибудь нормального человека такое — дикость. Убивать беззащитных (жираф тоже не сопротивлялся) дельфинов — ради того, чтобы мальчики могли называть себя мужчинами?! Кто же из таких вот… доказавших свою как бы мужественность мальчиков вырастет? Вот, должно быть, откуда берутся террористы… Ну да, тут ведь главное — чужую жизнь ни в грош не ставить. Проблемы индейцев шерифа не интересуют… Фашисты, фашисты, фашисты!

От бессильного злого отчаяния ей хотелось плакать. Только глаза оставались сухими.

Отвернувшись, чтобы не видеть ужаса на мониторе, Лера сделала несколько глубоких вдохов. Успокоить дыхание — успокоить нервы, это правило она знала очень хорошо. Как и то, что эмоции — худший помощник в критических ситуациях. Если хирург будет истерично сочувствовать каждому пациенту — он никогда и никому не поможет. О да, человек силен своими эмоциями, ибо он человек, а не бездушная машина. Но и поддаваться им постоянно тоже не стоит, иначе превратишься в аморфную амебу, которая вся состоит из одних ощущений: наткнулась на питательную крошку — впитала, кольнули — съежилась. Нет уж, амебой Лера быть не желала. Вот Макс — это почти сплошные эмоции… Ой ли, мелькнуло в голове, но Лера эту мысль отодвинула — не время. О Максе она подумает потом, а сейчас нужно сосредоточиться на другом. Дикость лилась на нее с монитора, но… откуда известно, что это — правда?

Скепсис, выработанный годами учебы, да и работы — врач она, в конце-то концов, или так… философ какой-нибудь? — заставил искать дальше. Потому что обряд инициации, замешанный на крови, ничуть не лучше людоедства. Ну не может, не может такого быть! Мы в каком веке живем, а? И все это происходит не в дебрях экваториальной Африки, где, по слухам, и каннибализм до сих пор существует! Не среди первобытных дикарей — среди цивилизации. И главное — слишком уж эмоциональны, почти истеричны были вопли тех, кто рассказывал о «фарерском ужасе». О да, фотографии явно настоящие (тем более там и видео предлагается), но — что именно показывают эти снимки?

После изучения более академических источников ситуация стала видеться если не менее страшной, то хотя бы более понятной.

Во-первых, Фарерские острова были датскими лишь относительно. Сперва они находились в норвежском владении, затем в совместном норвежско-датском и в девятнадцатом веке стали наконец принадлежать Дании единолично. Но после Второй мировой войны заявили о собственной независимости и после сложных перетурбаций хотя и остались в составе Дании, но скорее номинально. В ведении Копенгагена — внешняя политика, законодательство, полиция и вопросы обороны. Ах да, еще валюта общая. И все. Повлиять на то, как островитяне устраивают свою жизнь, Дания практически не в состоянии. А жизнь там — Фареры лежат между Шотландией и Исландией — довольно сурова. Благодаря Гольфстриму здесь не бывает морозов, но это и все преимущества. Ни зерновые, ни даже овощи здесь толком не растут, основная пища — рыба и мясо. Да, в том числе и мясо дельфинов. Точнее, черных гринд. Традиционную охоту на них вряд ли правильно называть ежегодной. В теплый сезон она происходит более-менее регулярно и ни к каким обрядам инициации отношения не имеет. Фарерцы просто добывают себе пропитание: добытое (около тысячи голов в год) используется исключительно для внутреннего потребления и составляет около трети пищевого рациона островитян. На общую численность поголовья гринд (около миллиона голов) многовековая охота, судя по всему, не повлияла.

Любопытно — Лера, хмыкнув, покачала головой, — что такой же охотой занимаются жители Гренландии, но общественный резонанс от этого почему-то гораздо меньше.

Столь шокировавшие ее кровавые картины традиционной охоты объяснялись просто. Чтобы убить дельфина мгновенно, не причиняя мучений, нужно попасть в определенную точку на затылке. И не обычным китобойным гарпуном, а специальным, с узким, очень острым лезвием. При этом невозможно не задеть проходящую рядом крупную артерию. Обильное кровотечение, превращающее воды бухты в маленький ад, свидетельствует как раз о том, что удары наносились точно. Будь крови меньше, это означало бы, что удар неточный и смерть наступит не сразу… Лере вспомнился эпизод из прочитанного в юности романа Войнич «Сними обувь твою»: героиня спрашивает рыбацкого мальчика, поразившего ее своей невероятной среди грубости его окружения тонкостью, кем бы он хотел стать, когда вырастет, и юный «ангел» отвечает — забойщиком свиней. Почему же, спрашивает она, с трудом скрывая отвращение. Свиньи так визжат, отвечает мальчик, я убивал бы их быстро. Откуда — в тринадцать лет! — этот мальчик уже знает, что есть милосердие в даровании быстрой смерти, думает героиня.

Дельфинов на Фарерских островах убивали быстро. И отнюдь не ради забавы…

Все это несколько меняло дело. Дельфинов было по-прежнему жалко, но… Вот именно — но. Не отказываемся же мы от мяса, потому что коровок, овечек и всяких там курочек очень жалко? Вегетарианцы, конечно, пытаются агитировать за «гуманизм к меньшим братьям», изо всех сил пытаются. Но ведь если бы человек этих самых коровок, овечек и курочек не разводил, они бы и вовсе никогда не существовали. Хотя, конечно, возможны варианты. Лера усмехнулась, вспомнив рассказ одного, как она его называла, профессионального путешественника, который сравнивал Индию со Швейцарией. И основным критерием его сравнения были коровы. Как ни различны эти две страны, но коровы и там, и там в большом почете. В Индии коров обожествляют. И не едят ни в коем случае. Однако и не кормят. На снимках индийские коровы показались Лере похожими на стиральные доски — с ногами и рогами. В Швейцарии же за коровами — национальным символом, кстати — ухаживают, как за капризными принцессами, холят и лелеют всячески. Ну да, в итоге «принцессу» съедают, зато жизнь ее сытна и комфортна. И ведь даже самые ярые зоозащитники не призывают кормить коров, свиней и прочих гусей просто так, из любви к «братьям нашим меньшим». Они всего лишь требуют перестать их есть. Чего — Лера вздохнула — человек сделать не может.

Рассказывая Максу о «ненатуральности» вегетарианства, она ни капли не преувеличивала. Скорее преуменьшила проблему. Потому что тот тощий до синевы мальчишечка с яблоком и фанатичной мамашей — лишь один из многих. Человек, как ни крути, не может обойтись без мяса.

Хотя в случае с дельфинами, подумалось ей, скорее не хочет…

В промысле дельфинов было что-то непоправимо отвратительное. Не потому что дельфины разумны — еще вопрос, насколько разумны существа, продолжающие подходить к берегам, где их убивают сотнями. Если это разум, то какой-то очень и очень странный. И тем не менее было в этой охоте что-то… что-то, чего быть не должно. Неправильное. Нечестное. Пусть даже Фарерские острова скудны, допустим, там нет условий для развитого животноводства, но уж птицефабрику-то поставить для разведения мясных бройлеров наверняка можно. Комбикорма завезти — не проблема. Все-таки животноводство и птицеводство не вызывают этого внутреннего немого крика — «Прекратите это немедленно!». Наверное, благодаря сравнению индийских и швейцарских коров. Что будет с бройлерами, хряками и коровами, если ликвидировать мясное животноводство? Их тоже придется ликвидировать. Совсем. Их просто не будет. И новые не народятся — ибо незачем и неоткуда. Это ж не дикие животные. Сегодня же все эти «жертвы человеческой жестокости» проживают свою, пусть не очень долгую, жизнь, причем проживают в тепле и сытости, на всем готовом. Ну да, расплачиваясь в конце собственным телом. И это, пожалуй, вполне справедливая история.

Вероятно, на Фарерах и свиней можно разводить. Плюс сколько-то овец и коз, плюс рыбная ловля… Тем более — она отправила в закладки еще одну страницу, на этот раз медицинскую — уже врачи бьют тревогу по поводу фарерских традиций: прекратите есть дельфинов, их мясо токсично (просто потому что впитывает всю пакость вроде ртути, которую человек валит в Мировой океан), или хотя бы не позволяйте употреблять его в пищу беременным женщинам. Ибо количество больных с рождения детей растет с каждым годом, и, судя по всему, именно мясо традиционных гринд тому причиной.

Да, что бы ни говорили фарерцы, не от голодной смерти они дельфиньим мясом спасаются. То есть, как ни крути, дело в традиции. Пусть не ради ритуальной инициации они дельфинов бьют, а вроде бы для пользы… Но на самом деле — из нежелания ничего менять в своей жизни. Можно понять людей Севера, охотящихся на нерп и белых медведей, — там, кроме них да рыбы, ничем пищевые потребности не закроешь. Ни птицеферму не поставишь, ни свиней не разведешь. Но Фарерские острова с их охотой на дельфинов… нет, это точно пакость, тут Макс прав.

Кстати, а как он намеревается с браконьерами «разбираться»? Пошлет меморандум в прокуратуру? Но завтра суббота. Что он собрался делать?

Отогнав мысли про «подглядывание», она решительно открыла одну из закладок — блог Макса висел, разумеется, в «часто посещаемых» (и не притворяйся, что тебе наплевать, ехидно шепнул внутренний голос).

Глаза уже закрывались, так что запись, посвященную завтрашнему рейду, она пробежала наискось, выхватывая только ключевые моменты. Текст меморандума — без надобности. Призывы к законам гуманизма — к лешему! А, вот оно! Шхуна «Зюйд» выходит к месту предполагаемого появления браконьеров завтра в восемь утра. Номер причала, фотография судна — при всей своей вспыльчивости Макс проявлял недюжинную предусмотрительность.

Решительно захлопнув крышку ноутбука, Лера подержала в руках будильник, доставшийся от бабушки вместе с этой квартирой, — здоровенный, тяжелый, с блестящей круглой «шляпкой»-звонком, на четырех железных ножках. Он стоял на телевизоре, каких сейчас не бывает: массивный полированный ящик с выпуклым экраном. Верхнюю доску полагалось накрывать кружевной салфеткой — Лера видела такое в каком-то старом фильме. Но бабушка, не только рукодельница, но и большая шутница, сказала, что салфетка — это скучно, и связала будильнику, чтоб не царапал полировку, красные башмачки — четыре штуки, на каждую ногу. В этих башмачках и выпуклом стальном «берете» будильник стал похож на толстого щекастого гнома. Рук у него не было, зато выражение «лица» менялось в зависимости от положения стрелок. Иногда «лицо» хмурилось, иногда улыбалось, а когда стрелки смыкались сверху, и вовсе исчезало. Из спины гнома торчали четыре шпенька: два рифленых, для перевода стрелок, и два заводных — ушастых, действительно похожих на ключики от заводных автомобильчиков.

Трезвонил «гном» так, что и мертвого поднимет. Заводить — не заводить? Не то чтобы в ней вдруг проснулось горячее желание поучаствовать в охоте на браконьеров. Но в то же время… нет, сил нет сейчас об этом думать. Может, положиться на «авось»? Если повезет проснуться без будильника — значит, судьба за то, чтобы отправиться вместе с «Зюйдом», и будь что будет. Если же нет — не судьба…

Или все-таки завести?

Часть вторая

Она плавала среди стаи дельфинов в маленькой бухте и совсем их не боялась. Хотя каждый из «соседей» был раза в четыре крупнее ее самой и, наверное, мог убить ее одним ударом мощного хвоста.

Дельфины большие, но Лере не страшно, она почему-то знает, что они ничего плохого ей не сделают.

Вода так прозрачна, что лучи висящего над бухтой солнца пронизывают ее до самого дна, превращая песок и ракушки в содержимое пиратского сундука — дно сверкает и переливается подобно золоту и драгоценным камням. Даже вода сияет искрящимся золотым светом. Это удивительно красиво. Люди, стоящие вокруг бухты, наверное, пришли полюбоваться. Их очень много, и все молчат. Вот глупые, думает Лера, можно ведь зайти в воду, чтобы купаться в этом золотом сиянии, чтобы улыбаться плавающим вокруг дельфинам и даже, быть может, понимать их странный свистящий язык…

Точно подслушав ее мысли, те, кто стоял на берегу, делают шаг, другой, оказываются в воде…

…и золотое сияние сразу меркнет.

В руках у людей — длинные острые палки. Кажется, это называется «остроги», задыхаясь, думает Лера. Или гарпуны?

— Уплывайте, скорее уплывайте! — Ей кажется, что она кричит, но из горла не вырывается ни звука.

Дельфины, конечно, ее не слышат. Но неужели они не видят приближающейся к ним смертельной опасности?!

Зато очень хорошо слышно, как кричат вошедшие в воду люди — гортанно и пронзительно, как вьющиеся над рыбным косяком чайки. У чаек клювы — как бритва. А у людей — острые палки. Они взметываются вверх — и опускаются. Взметываются — и опускаются.

Вода из прозрачно-золотой становится красной и мутной. Дельфины, только что весело резвившиеся в прозрачной волне, один за другим превращаются в бездыханные, бессмысленные мясные туши… Лера пытается уплыть подальше, но куда бы она ни повернула, путь ей преграждают эти… это… эти… трупы. Скользкие, окровавленные, тяжелые… А люди, методично работающие своими смертоносными орудиями, подходят все ближе и ближе…

— Стойте! Подождите! — кричит она. — Остановитесь! Я человек! Я такая же, как вы!

— Нам все равно! Мы хотим есть! Наши дети хотят есть! — кричит кто-то в ответ.

Лица, лица, лица над мутными от крови волнами… Загорелые, вопящие что-то, оскаленные в злобном хохоте… Вот один из гарпунов взметывается прямо над Лерой… Задыхаясь от крика, она пытается уклониться, хотя бы нырнуть… но вода не пускает, она почему-то липкая… и шершавая…

Шершавая?!!

Господи! Это… сон! Это был сон!

Дрожащими руками Лера ощупала стену, в которую уперлась плечом и коленом, себя, постель… Простыня сбилась и промокла от пота. Футболка и вовсе хоть выжимай. Руки и ноги трясутся мелкой дрожью — как от немыслимой усталости. Едва понимая, что она делает, девушка сползла с кровати и, хватаясь за стены — ноги отказывались ее держать, — потащилась, почти поползла в ванную. Скорее! Смыть с себя весь этот ужас!

Но из лейки душа потекла не вода — кровь!

Лера вздрогнула, отшатнулась… господи, нет! Закусив губу, заставила себя дышать — размеренно, ведя счет до десяти… Нет-нет, никакой крови. Просто из труб стекает ржавчина, как обычно с утра, а спросонья — да еще после такого кошмара! — померещилось, что это кровь. Ее вдруг начала пробирать дрожь, даже зубы застучали. Лера сделала воду погорячее, но дрожь не унималась. И в животе было холодно — как перед экзаменом, подумалось почему-то. Что за глупости? Никогда она не боялась экзаменов, всегда ходила сдавать в первых рядах. Ну тише, тише, уговаривала себя девушка. Ничего удивительного нет: сильная усталость плюс мощная эмоциональная встряска — и не одна. Собственно, весь вчерашний вечер состоял из сплошных эмоциональных встрясок. Вот тебе и кошмарный сон, вот тебе и адреналиновая атака спросонья. Надо расслабиться, подумать о чем-нибудь приятном…

Легко сказать — подумать о приятном. Мысли неслись, как вспухший от ливня горный ручей: камни, сучья, клубки вывороченных из берега корней крутятся в мутном потоке — чем его остановишь?

Макс… Ах ты ж глупость какая… Лера даже застонала от бессилия.

Долго ли продлится его «крестовый поход»? На день? На два? Вряд ли дольше. Среди тех, кто решит к Максу присоединиться, не все же, как он, фрилансеры. Ну или отпускники. Многим наверняка в понедельник на работу нужно. Но даже если «поход» рассчитан всего на два дня… Два дня — это немало, за это время многое может случиться. Очень многое. Вдруг агитация браконьеров (или что там они собираются делать — флажками махать?) пройдет не гладко? Собственно, скорее всего, так и будет. Ограничатся ли Макс и его единомышленники агитацией? Или начнут несмываемой краской швыряться и браконьерское судно таранить, как тот активист, как там его, Пол Уотсон, который громче всех с китобойным промыслом борется? Судно таранить? Ну-ну. Браконьеры, как и полагается «плохим парням», наверняка вооружены…

Но даже если не думать об этом. Если дело дойдет просто до драки — что более чем вероятно, — кто-то может получить травму… Да что там «может», наверняка без травм не обойдется. Порезы, ушибы (не исключено — внутренних органов), вывихи, переломы… Наверняка. Сумеют ли они оказать пострадавшим хотя бы первую помощь? Вряд ли на этом чертовом «Зюйде» найдется врач…

Врач…

Вопреки устоявшемуся в общественном сознании мнению клятва Гиппократа, якобы требующая от врача оказывать медицинскую помощь каждому в ней нуждающемуся, ни к чему такому не обязывает. Даже более строгая современная версия обязывает всего лишь «быть всегда готовым к оказанию помощи». Всего лишь «готовым»!

Но все же, саркастически думала Лера, отыскивая по квартире куда-то запропастившиеся солнечные очки — штаны с множеством карманов и футболку она уже натянула, ветровка свисала с рюкзака, — никуда не денешься от пресловутого «долга врача». Медик идет на помощь не потому, что он клятву давал. Все ровно наоборот: он клятву давал, потому что пришел в медицину по велению сердца, простите за пафос. Пришел из-за дурацкой внутренней потребности… ну да, помогать людям. Примерно так же, мелькнула непрошеная аналогия, как Макс рвется помогать дельфинам…

Так… Рюкзачок собран: смена белья, мыло, зубная щетка и тому подобные гигиенические атрибуты, аптечка (с утроенным запасом перевязочных средств и всякого прочего, чего обычно в аптечку не кладут), еще одна футболка… Смартфон уже пиликал, сообщая, что вызванное (в помутнении рассудка, хмыкнула Лера мысленно, но заказ не отменила) такси уже у подъезда. Покачала аппарат на ладони — и вытащила из ящика стола старенькую «Нокию». Новенький смартфон было жалко — мало ли что в таком вот «вояже» случиться может.

Может, Максу позвонить — предупредить, что она тоже приедет?

Нет, к черту! Если сейчас позвонить, получится, что она как будто просит разрешения и вообще набивается на примирение. А она не набивается, вот. И извиняться ей не за что! Ну да, она погорячилась, была чересчур резка. И дельфинов ей тоже жалко. Не важно, что там на Фарерах происходит, но уж браконьерская-то охота — совершенно определенно полное безобразие, которое необходимо пресечь. Хотя этим, конечно, должны заниматься… А кто, кстати? Природоохрана? Полиция? Лера поняла, что не знает. Может, никто особо и не должен. В смысле, должен, но, как это называется, по остаточному принципу. В конце концов, волонтеры и им подобные нередко приносят реальную пользу. Там, куда «не доходят руки» официальных органов.

А ее, Лерино, дело — обеспечить участникам… как же это назвать-то… участникам природоохранного рейда возможность получить медицинскую помощь. Ну и вообще — побыть рядом. И ей так спокойнее. Потому что за дельфинов она, конечно, переживает, но за Макса — больше.

Должно быть, поэтому Лере всю дорогу хотелось поторопить усатого таксиста в смешной бейсболке с белыми буквами «DREAM DRIVE» и фигуркой прыгающего дельфина над ними. И дельфин, и фраза, напоминающая старый рекламный слоган — Лера не помнила чей, — показались ей хорошей приметой. Или как минимум чем-то успокаивающим. Ну… не успеют на пирс к отбытию «Зюйда»… значит — судьба.

— Без семи минут восемь! — торжествующе возгласил «Ларису Ивановну хочу». — А ты боялась!

Боялась? Расплачиваясь, Лера так и сяк крутила брошенное случайным «знакомым» словечко. Боялась? Хотела ли она в самом деле успеть к отплытию «Зюйда» — или… или надеялась — не успеть?

Впрочем, сейчас — сей час! сию минуту! — это уже не имело никакого значения.

Еще разглядывая фотографии в посте Макса, Лера отметила, что «Зюйд», гордо названный шхуной, на самом деле — бывший рыболовный сейнер-малютка. Она не помнила точно, как эти суденышки называют (тем более, они бывали разные), но невозможно вырасти у моря и не запомнить хотя бы основное из того, что у тебя постоянно перед глазами. Она даже не знала, являются ли торчащие на носу и корме «Зюйда» конструкции мачтами — может, это бывшие лебедки, которыми трал с килькой или ставридой вытаскивали — но, вероятно, именно из-за них кораблик назвали шхуной. Силуэт, кстати, был действительно похож. Такие вот списанные с промысла суденышки нередко выкупали в личное пользование. Слегка подновить — и готова эдакая бюджетная версия личной яхты с мотором. С неплохим, кстати, мотором. Хочешь — сам катайся (да хоть живи на борту, очень удобно, только отопление зимой в копеечку влетит), хочешь — туристов вози.

Ага, вот он, «Зюйд». У пирса судно выглядело довольно внушительно, хотя для моря двадцатипятиметровый кораблик — чистая скорлупка. На передней, носовой то есть, мачте — или это не мачта (ай, да какая разница?!) — весело трепыхался жизнерадостный флажок с разухабисто улыбающимся солнышком.

Мотор «скорлупки» уже работал, сходней не было видно. Стоявший у борта дочерна загорелый белобрысый парень наматывал на кнехт сброшенный с причальной тумбы швартов.

— Стойте! Стойте! Подождите меня!

Белобрысый буркнул что-то в вытащенную из кармана подвернутых до колен брезентовых штанов черную коробочку (рация, что ли, подумала Лера), взглянул на подпрыгивающую на пирсе девушку…

Нет, он не стал подавать ей сходни. Просто навалился на леер, подхватил ее под мышки и…

Лера сама не поняла, как очутилась на борту.

Метрах в десяти, ближе к носу судна, несколько человек азартно о чем-то спорили.

Белобрысый, что помог ей, сосредоточенно занялся каким-то железным ящиком. Из-за рубки (по крайней мере Лера решила, что строение посреди кораблика — это рубка) выскользнула худенькая девушка в широких камуфляжных штанах и такой же майке. Голубые глаза незнакомки составляли странный контраст с болтающимися по бокам узенького личика очень темными, почти черными дредами. Подкравшись к белобрысому, она поднялась на цыпочки и ладошками закрыла ему глаза. Сейчас спросит «угадай кто», подумала Лера. Но белобрысый, даже не попытавшись обернуться, ласково бросил:

— Элли, не шали!

— Ну, Алекс… — протянула девушка, скорчив обиженную гримаску. — Так неинтересно…

— Ты?!! — раздался за Лериной спиной голос неслышно приблизившегося Макса.

Лера обернулась, наслаждаясь написанным на его лице изумлением — словно на борт явилась… ну… принцесса Диана. Причем с учетом того, что мать младших Виндзоров уже лет двадцать как покоится на кладбище семейного поместья.

— Я, — несколько насмешливо подтвердила Лера, довольная произведенным эффектом. Макс был безусловно потрясен ее появлением, но отнюдь не недоволен.

— Что ты тут делаешь?

— Еду спасать дельфинов, — все с тем же насмешливым высокомерием (принцесса Диана!) сообщила Лера. — И, возможно, вас, — не удержалась она от шпильки. — Должен же кто-то перевязать раненого героя…

Слегка покачиваясь и хватаясь за леера (все-таки она довольно давно не была в море, отвыкла), Лера перебралась на корму, отметив не без удовольствия, что Макс двинулся следом.

— Но почему… — в голосе его звучало не столько удивление, сколько растерянность.

Она пожала плечами:

— А что, ты против? — Она изобразила самую что ни на есть «королевскую» улыбку. — Мне тут нравится. Только море и небо. Как будто все проблемы остались позади… ну как в той рекламе — и пусть весь мир подождет. — Подумав недолго, она закончила уже совсем другим тоном: — Море смывает все пустое…

— Ну… нас ждут совсем не пустяки.

— Ой, Макс, не делай из меня блондинку! — засмеялась Лера. — Я вполне отдаю себе отчет, что это не развлекательная прогулка. Собственно, я хотела извиниться за излишнюю свою резкость. Я же не какая-нибудь отмороженная, ясно ведь: то, что происходит на Фарерских островах или, скажем, в Японии, не говоря уж о явном браконьерстве…

— Откуда ты знаешь про Японию? — перебил Макс, взметнув изумленно чеканные брови, которые Лере всегда напоминали силуэт сокола в полете, ну или еще что-то столь же безукоризненно красивое. — И про Фарерские острова? Я тебе не рассказывал.

В другой момент Лера, быть может, огрызнулась бы в духе «у тебя что, монополия на информацию?», но сейчас это казалось неважным.

— Какая разница — откуда? — Она дернула плечом. — Главное, что я согласна — противостоять этому, конечно, надо. Только… — Лера замялась. Ей совсем не хотелось обижать Макса, но и он должен понимать: если она готова признать существование проблемы, это еще не означает, что она столь же безоговорочно принимает и предлагаемые им методы решения. Потому что именно методы, на Лерин взгляд, выглядели если не глупыми, то как минимум непродуманными. — Видишь ли… Мне кажется, ты и твои друзья, движимые благими побуждениями, не продумываете толком возможных последствий своей самодеятельности. Тупо закрываете глаза на потенциальные… скажем, сложности. Да, я помню наполеоновское «главное — ввязаться в драку, а там посмотрим». Но вы лезете в самое пекло, а для этого требуется не только энтузиазм, но и подготовка соответствующая. Одно дело — собирать подписи к меморандумам, устраивать пикеты с плакатами возле зоопарков или тайком, под покровом ночи, выпускать белых мышек из какой-нибудь лаборатории. Кстати, последнее — глупость неимоверная. Без лабораторных животных не изобрели бы большинство лекарств — и, значит, люди миллионами умирали бы от того, что сейчас легко лечится. А главное, лабораторные животные — будь то мышки или кто еще — в реальной природе, если их туда выпустить, сдохнут максимум через сутки. Потому что к свободной жизни они категорически не приспособлены. Как, кстати, и животные из зоопарков, почитай Даррелла, он много об этом писал.

— Лер…

— Извини, я отвлеклась. Я не об этом. Просто все перечисленные акции, независимо от их разумности, ничем особенно не грозят. Ну арестует вас полиция, оштрафует, быть может, самое страшное — до утра в околотке продержит. Потом все равно отпустит. Но идти на прямую стычку с браконьерами — это не просто легкомыслие, это безумие! — Она всплеснула руками. — Эти… люди — если они вообще люди, но тем хуже для вас, — не станут цацкаться. Они наверняка вооружены — либо как липовые сотрудники какого-нибудь липового ЧОПа, либо просто так: они уже поставили себя против закона, и что им еще одно нарушение в виде незаконного ствола? Или стволов. Они не станут с вами разговаривать, они просто…

— Вот только не надо меня пугать… — Губы Макса искривились в скептической усмешке.

— Пугать?! — возмутилась Лера. — Ты огнестрельную рану когда-нибудь видел? Не в кино со спецэффектами, гримерами и мужественным, невозмутимым и практически непрошибаемым, как и положено по законам жанра, героем, а в реальной жизни? Я не буду говорить про разорванные мышцы и сосуды, про раздробленные кости или ранения внутренних органов. Допустим, все очень везучие и отделываются… царапинами. Типа сквозного ранения в мякоть плеча. Пустяки, в сущности. Ну если связки не задеты. Пустяки, да. Ты представляешь, что такое антонов огонь? Ты знаешь, что в девятнадцатом веке — да и сейчас в горячих точках — большинство раненых умирают не от тяжести полученных ран, а от того, что когда-то называлось «горячкой». Ни пули, ни даже ножи, знаешь ли, не стерильны. Обеззаразить более-менее глубокую рану в полевых условиях почти невозможно, до ближайшей больницы черт знает сколько, а инфекция, скажу я тебе, развивается ураганными темпами.

— Лер, я правда вырос из возраста страшилок, — с неприятно искусственной, словно нарочитой улыбкой сообщил Макс. — Я большой мальчик, и не надо меня пугать.

— Я не пугаю тебя. Я… беспокоюсь… — Лера моментально почувствовала, что выбрала неправильное слово, но другого в голову не приходило. — Сегодня я поехала с вами, чтоб, если не дай бог что-то случится, в вашей команде оказался хоть один человек, способный хоть что-то с этим сделать. В полевых условиях многого не смогу, я же не военный хирург и фарма у меня с собой не так чтоб очень обширная, но нормальную перевязку сделать сумею, рану прозондировать, антибиотики уколоть. Никто из вас, насколько я понимаю, и того не может. Об этом вы как-то не подумали. Да, ты большой мальчик. Ты играешь в свои большие игрушки. И ни на мгновение не задумываешься о том, как твои игры отражаются на тех, кому ты небезразличен. Дельфинов жалко, да. А людей тебе не жалко? Меня, к примеру.

— Я рад, что ты с нами поехала, и благодарен тебе за это, — довольно сухо сообщил Макс, глядя куда-то в сторону. — Но… Для меня это не первый раз. И очень надеюсь, что не последний. Потому что вот это — моя жизнь… — Он молчал не меньше минуты, потом вздохнул и поднял на нее глаза: — Помнишь, когда мы только начинали общаться, ты постоянно отмечала, какие мы разные?

— Если бы мы оказались настолько разные, я не оставалась бы с тобой столько времени, — почти прошептала Лера. — Мы смеялись — когда еще смеялись — одним и тем же шуткам, мы перебрасывались одними и теми же цитатами, мы, кажется, мысли друг друга читали. Один только подумал, а другой уже вслух произносит. И смеемся: ты украл мою мысль! Разные… Хотя да, конечно. И это было. И конечно, я это отмечала…

— Наверное, ты была права.

— Ты думаешь, нам надо расстаться? — Ошарашенная Лера сама не поняла, как эти слова у нее вырвались.

Макс, криво усмехнувшись, пожал плечами и ушел.

Ну и пусть, ну и пусть, ну и пусть, повторяла мысленно Лера, щурясь от играющих на воде солнечных бликов. Это был старый способ. Как можно «не думать о зеленой обезьяне»? Элементарно — думать, к примеру, о синем медведе. А еще лучше — повторять про себя что-нибудь: стихи, перечень спинных (ножных, грудных, лицевых) мышц, да хоть считалочку «Вышел месяц из тумана». Это заставляет сосредоточиться и заглушает все остальное. Главное сейчас — не думать о том страшном, что было сказано. И о том, что осталось несказанным… Не думать, не думать, не думать…

Должно быть, ритмическое повторение и не менее ритмическое покачивание судна заставили ее задремать. Потому что, открыв глаза, она увидела, что солнце переместилось и клонится уже к закату. Сколько же «Зюйд» за это время успел пройти? Должно быть, и браконьеры уже где-то рядом?

— Как самочувствие? — Улыбающийся Макс протягивал ей кружку с чаем.

Но как же так? Ведь на ее: «Думаешь, нам надо расстаться?» — он равнодушно пожал плечами! И ушел! Ушел, даже не оглянувшись! Сейчас он должен избегать ее! Отдалиться как-то… А он — как будто ничего не случилось!

Вот и ладушки! Она тоже сделает вид, что ничего не произошло (строго говоря, ведь и не произошло?).

— В животе холодно. — Лера смущенно улыбнулась. — Как перед госэкзаменами.

— Да, похоже, — усмехнулся Макс.

Усмешка вышла кривоватая, но вполне обычная. Не приснился же ей тот разговор! Или правду говорят, что мужчины — создания сугубо прямолинейные: есть только то, что сейчас, а все прочее — никому не нужные «чуйствования»?

— У вас хотя бы оружие-то есть? Или что-то в этом роде?

— В этом роде. — Он опять криво усмехнулся. — Какое оружие, ты что? Нам еще с правоохранительными органами проблем не хватало! Мы — люди вполне законопослушные. Дымовые шашки, петарды, бухалки-пукалки, все такое. Типа спецэффекты. В общем, всякие штуки, которые, как мы надеемся, отвлекут браконьеров и распугают дельфинов. Браконьеры же не станут за ними поодиночке гоняться, обещана-то была загонная охота.

Лере подумалось, что защитникам природы не хватает логики: кто мешает «отвлеченным» браконьерам вернуться на то же место завтра, когда распуганные сегодня дельфины опять соберутся стаей? И какая может быть загонная охота с одним судном? На Фарерах, вспомнилось ей, дельфинов в бухту загоняли десятками лодок. Но цепляться не стала. Ее дело — обеспечить медицинскую помощь, буде такая понадобится, а планированием операции пусть сами зоозащитники занимаются. А то подскажешь что-нибудь — и получишь презрительное: «Да что б ты понимала!», ну или что-нибудь в этом роде. Вместо неуместных замечаний она деловито поинтересовалась:

— Ваши… спецэффекты точно дельфинов разгонят? Дельфины же вроде не боятся людей?

— И, к сожалению, зря, — мрачно констатировал Макс.

Словно подтверждая Лерино предположение, возле борта «Зюйда» из воды в вихре сверкающих брызг выметнулась серая, блестящая на солнце «торпеда». Еще один дельфин, подальше, изобразил вертикальную «свечку» — Лере подумалось, что это похоже на взлет космической ракеты: гладкое, металлически поблескивающее туловище — и вспыхивающий под ним фонтан искрящихся брызг. Еще три дельфина выпрыгнули из воды одновременно, так же синхронно перевернулись, делая сальто, и секунда в секунду вернулись в привычную среду. Представление происходило так близко от «Зюйда», что до прыгающих, кажется, можно было дотронуться…

«И после этого Макс будет меня убеждать, — подумала Лера, — что дельфиньи цирки — это издевательство?» Нет, держать этих чудесных созданий в тесных вонючих бассейнах — это, безусловно, недопустимо. Только ровно то же самое можно сказать о любом живом существе — хоть о льве в клетке зоопарка (но ведь есть места, где львы живут в имитирующих саванну вольерах!), хоть о дойной корове в нечищенном стойле. Ну то есть… если человек берется контактировать с животными — он обязан обеспечить им удобные условия существования, иначе получается мучительство. Что, разумеется, недостойно человека. Но если те же дельфины живут в огороженной бухте, в естественной среде обитания — почему нет? Что он там нес про «заставляют фокусы показывать»? Да ладно! Они же — дельфины, то есть — наслаждаются своим трюкачеством!

Вслух ничего этого она, разумеется, произносить не стала — чтоб не нарушить едва сложившееся хрупкое равновесие. Только спросила:

— Макс, а почему бы не распугать дельфинов прямо сейчас? Ну пока браконьеры не появились. Те приплывут, увидят, что дельфинов нет, — и куда им деваться, кроме как убраться несолоно хлебавши?

Вместо Макса ответил подошедший незаметно Алекс. Он помотал кудрявой головой — в сгустившихся сумерках она казалась почти черной, как у Яшки Цыгана из любимого Лерой старого фильма про «неуловимых мстителей»:

— Не так все просто. Дельфины веселы, здоровы, находятся в привычной среде — думаешь, они так легко испугаются? Ну постучу я по воде, они решат, что это такая новая игра. А применить что-то посильнее — есть риск причинить им вред. Но самое главное не в этом. Ну отпугнем мы их сегодня, а завтра они опять сюда вернутся. Мы ведь не можем каждый день тут дежурить. И браконьеры завтра вернутся.

— В общем, наша основная задача, — подхватил Макс, — отгонять не столько дельфинов, сколько охотников на них. Опаньки! Вот, похоже, и они пожаловали, легки на помине!

Глаза его горели азартом, словно предстояла не стычка с опасными, возможно и неуправляемыми хищниками в человеческом облике, а увлекательное приключение.

Вот в этом весь Макс, раздраженно подумала Лера.

Из-за берегового выступа медленно появлялась яхта. Небольшая, но… впечатляющая. Полированное дерево палубы золотисто блестело под последними лучами заходящего солнца, белые детали спорили цветом с отбеливающей зубной пастой, хромированные — сверкали. Впрочем, нет, уже не сверкали — последний солнечный штрих скрылся наконец за горизонтом. Но тьма еще не накрыла бескрайнюю водную гладь, небо еще не почернело, и опускающиеся сумерки, казалось, светились странным серебристым светом.

На носу яхты можно было различить крупно выведенное замысловатой вязью название «Медуза». Корма полого сходила к воде наподобие пандуса — это слип для водных мотоциклов, вспомнила Лера. Вон они, чуть повыше, покоятся в элегантных креплениях. Однако опускающийся до самой воды слип был куда масштабнее, нежели требуется для пары гидроциклов. И прямо над ним нависает стрела… подъемного крана? Или чего-то в этом роде — странная конструкция, отчасти похожая на покосившуюся виселицу, возвышалась почти посередине яхты. По бокам кормового пандуса торчали два брандспойта. Если бы не они, ничего угрожающего в «Медузе» не обнаружилось бы. Но брандспойты? Для чего они, если не смывать кровь? И — не рыбью. Лебедок, которыми вытягивают сети, Лера на палубе «Медузы» не увидела. Хотя черт его знает, как эти самые лебедки должны выглядеть…

— Почему мы ничего не предпринимаем? — отчего-то шепотом обратилась она к застывшему справа Максу. — Нужно ведь гнать их отсюда, разве нет?

Она и не заметила, как на палубе «Зюйда» собралась вся команда. И все — такие же… замершие, как Макс. Словно ожидают чего-то.

Макс мотнул головой:

— Надо подождать. — Лицо его перекосила болезненная гримаса. — Они же ничего не делают, понимаешь? Вот прямо сейчас они от нас ничем не отличаются. Ну приплыли и приплыли. Какие претензии?

— И что, ничего нельзя сделать?

Он пожал плечами:

— Попробуем поговорить.

Тем временем «Зюйд», повинуясь своему капитану (Лера видела, как Алекс что-то тому шептал), подошел к «Медузе» почти вплотную. Лера отчетливо видела человека, даже в сгущающихся понемногу сумерках его лицо отчетливо виднелось в свете мерцающего сигаретного огонька. «Брошу курить, — вдруг пообещала она сама себе, — вот ей-богу, если все обойдется, брошу курить. И вообще вредно, и «делить» привычку с… этими вот совсем не хочется».

— Эй, на «Зюйде»! — крикнул тот, чье лицо появлялось и пропадало в колеблющемся свете сигаретного огонька. — Держитесь подальше. Вы мешаете!

— Чему это мы мешаем? Что вы собрались делать? — ядовито поинтересовалась Элли. Говорила она в извлеченный непонятно откуда мегафон, и нежный девичий голос грохотал над всей бухтой.

— Не твоего ума дело, пигалица, — фыркнул мужик с сигаретой.

— Послушайте! — Макс отобрал у Элли мегафон. — Мы не… мы ведь не нападаем? Мы хотим поговорить. Пока ничего больше. Если вы подойдете еще немного, я кое-что вам передам.

Человек на «Медузе» (интересно, а где остальные и сколько их, подумалось Лере) равнодушно пожал плечами. Но яхта, точно повинуясь неслышному приказу, пошевелилась. Через минуту оба судна сблизились. Лера отчетливо видела мужика с сигаретой — теперь его освещали и огни «Зюйда»: невысокий, коренастый, уже немолодой, с круглым, точно оспой изрытым лицом и очень короткой стрижкой. Волосы, кажется, были рыжими. Интересно, это капитан или кто, подумала она. По виду — он тут главный.

— Ну! — презрительно бросил «или капитан», когда борта судов почти соприкоснулись. — Чего вам надо?

— Могу я перейти к вам на борт? — вежливо осведомился Макс, но Лера видела, как напряглись мускулы у него на плечах. А может, и не только на плечах. — Удобнее будет поговорить.

— Нет, — отрезал человек с сигаретой. — Говорите так. И проваливайте.

— Прежде чем мы… провалим… — Макс говорил медленно, делая глубокие вдохи после каждого слова, наверное, чтобы успокоиться, — сделайте милость, ознакомьтесь вот с этим документом, — перегнувшись через леер, он протянул «капитану» (кем бы этот рыжий ни был) уже знакомую Лере красную пластиковую папку.

«Вот дьявол, — подумала Лера, — почему я не прочитала документ? Сейчас хотя бы представляла, что там говорится».

— Чего еще за хрень? — буркнул рыжий, явно не желавший утруждать себя чтением.

— Меморандум, — предельно спокойно сообщил Макс. — Вы нарушаете природоохранное законодательство, вы прибыли сюда для браконьерской охоты на дельфинов… — Он несколько раз резко втянул и выпустил воздух, чтобы погасить нарастающий гнев. — Или у нас неверные сведения?

— Сведения-шмедения, — фыркнул рыжий. — Не ваше дело, сопляки!

— Послушайте, — вмешался вдруг Алекс, но голос его предательски надломился. — Вы… мы не позволим вам здесь охотиться, ясно? Разворачивайтесь и уходите.

— Ой-ой-ой, — засмеялся «кажется, капитан». Лера вдруг подумала, что он, скорее всего, владелец «Медузы», а называть его благородным словом «капитан» противно. — Страшно-страшно-страшно. Мальчик! — Рыжий щелчком отправил окурок в сторону «Зюйда», не добросил, но не огорчился. — У тебя, случайно, пара-тройка полицейских в кармане не сидят? Или хотя бы пулеметик в трюме — нет, не завалялся? Не припасли? Ай, как легкомысленно! Как, интересно, вы нам помешаете? Вояки, блин! — Он сплюнул за борт.

— А вот как! — неожиданно весело выкрикнула Элли, метнув в сторону «Медузы» толстую серую сардельку.

Дымовая шашка, сообразила Лера, заметив, что возле Элли стоит целая коробка таких «сарделек», а сама девушка настроена более чем решительно.

Бросок, однако, оказался не особенно удачным: шашка, не долетев до палубы «Медузы», вляпалась в борт и сработала уже почти в воде. Но громкий хлопок и накрывшее оба судна облако оранжевого дыма были довольно… убедительны.

Еще более убедительным оказался Макс, швырнувший на палубу «Медузы» связку тонких темных «сосисок» (петарды, что ли, подумала Лера). К облакам дыма добавился впечатляющий сноп искр.

Лера крутила головой, пытаясь хоть приблизительно уловить, что к чему, — слишком быстро все происходило.

Кажется, Элли продолжала разбрасывать дымовые шашки, Алекс кричал что-то неразборчивое, бородач на «Медузе» ухмылялся…

— Не высовывайся, — скомандовал из-за Лериного плеча Макс, сжимая в руках нечто вроде газового баллона, на верхушке которого плясал голубой огонь. — Сныкайся где-нибудь и не отсвечивай. Надо будет, позову.

Макс прокричал еще что-то — не ей, а членам своей «команды». Лера не разобрала — что именно.

В сгустившемся сумраке она видела, однако, как Элли, вопя: «Убирайтесь, кровавые упыри!», расстреливает браконьерское судно из пейнтбольного ружья. На бортах расцветали безобразные красные кляксы.

— Они несмываемые! — восторженно крикнула Элли, адресуясь Лере.

Бородач с «Медузы» включил брандспойт, направляя его на Алекса…

Затрещал двигатель «Зюйда»…

— Глушите! Глушите! — кричала Элли. — Алекс за бортом!

Лере почудилось, что это продолжается уже очень долго — и будет продолжаться до скончания времен — крики, выстрелы, вспышки, мельтешня… Но даже сумерки не успели еще толком сгуститься, а Великая Битва с Пиратами… ой, нет, с Браконьерами уже, оказывается, закончилась. «Ну вот, пришло и твое время», — подумала девушка, вытаскивая из рюкзака аптечку. Элли принесла еще одну — из кают-компании, — но своей Лера доверяла больше.

Шхуна шла полным ходом.

Элли, отмахнувшись от «первой помощи», посасывала поцарапанные в пылу битвы костяшки. Сбитый струей Алекс, падая, ударился о борт, но выловили его быстро, и кровотечение было, к счастью, несильным, да и признаков сотрясения не наблюдалось. Перевязку Лера, однако, сделала по всем правилам. «Я теперь боец в повязке «шапочка», ура, — смеялся он, слегка морщась. — Где эти уроды?»

Кормовые огни «Медузы» мигали где-то далеко впереди.

Впрочем, с тем же успехом это могло быть и сбоку, и сзади. В море, вспомнились Лере длинные монологи покойного деда, нет ни справа, ни слева, есть только севернее, южнее, ну или восточнее-западнее. Интересно, на каком румбе эта чертова «Медуза», подумала Лера, когда огни браконьерской яхты исчезли — то ли их погасили, то ли суденышко отошло слишком далеко. Моторы у «Медузы», как поняла Лера из разговоров, были куда мощнее «зюйдовских». Далеко. Не догнать. Даже не различить.

Внезапная, как всегда бывает на юге, темнота не только стерла огни браконьерской яхты, но и накрыла «Зюйд» почти непроницаемым покрывалом. Почему-то без единой звезды… И когда тучи успели собраться, удивилась Лера, на закате вроде ясно было. В любом случае найти в этой тьме «Медузу» было, разумеется, нереально.

— А если прожектором? — раздался над палубой внезапный возглас Элли. Азартный такой…

— Можно попробовать, хотя вряд ли, — довольно лениво отозвался Макс…

Свет превратил чернильную — но все же цветную — темноту в яркую — но черно-белую — фотографию.

Резкие короткие полосы невысоких волн. Черный, почему-то блестящий, хищный треугольник «зюйдовского» носа над ними — как чудовищных размеров клюв…

Выпуклый борт «Медузы» возник перед этим «клювом», словно из ниоткуда: его не было — и вдруг он появился…

«Мы же их убьем», — успела подумать Лера, когда оглушительный удар сбил ее с ног. Она упала, покатилась и рухнула в воду… Последняя мысль, которую Лера успела осознать, была: главное — не пытаться вдохнуть! Сперва — убедиться, что ты на поверхности. Если вдохнуть раньше — смерть…

Да ладно, какая смерть, о чем вы?

Просто темнота. Много соленой воды. Легкий ветер — если лицо чуть приподнимается над волнами. А оно приподнимается, потому что под Лерой — надувной матрас. Только какой-то неправильный. Очень узкий, скользкий и как будто еще и круглый, так что она все время соскальзывала в соленую муть. Отплевывалась, чихала. Потом матрас опять оказывался под ней, и щеки чувствовали дуновение воздуха над водой.

Это было почти забавно. Нет, девушка точно знала, что надо держаться, что если она потеряет свой матрас, то умрет, но почему-то ни капельки не боялась. Точнее, ей просто не было до этого никакого дела. Впрочем, какой логики можно ждать от сна?

Потому что это, разумеется, был просто сон, ничего больше. Не слишком приятный, но и не кошмар, боже упаси. Просто бессмысленный сон — именно такими бывают большинство снов.

Наверное, ей не страшно, потому что она знает, что это лишь сон… Странно… Разве можно спать и сознавать, что спишь? Что-то когда-то Лера о таком читала… Управляемые сновидения или как-то так?

На самом деле все просто: у нее было длинное (ну, Карина Леонидовна, я вам это еще припомню) дежурство. Слишком длинное. Такое, когда усталость уже не валит с ног, а заставляет двигаться по инерции — как бегает по двору курица с отрубленной головой. Потом ссора с Максом, примирение, опять ссора, нервотрепка вокруг «Зюйда», наглые браконьеры — стресс, в общем. Не было никакого столкновения.

Усталость, да. Очень хотелось спать. Лера еще успела подумать, что это забавно: хотеть спать во сне…

Она закрыла глаза буквально на мгновение… и, должно быть, все-таки заснула. Разве можно заснуть — во сне? Или, может, потеряла сознание?..

Потому что когда она вновь их открыла — вот прямо через крошечную секундочку! — окружавшая ее тьма не была уже мокрой и неустойчиво зыбкой, она была жесткой и колючей. Колючей не как трава, а как… песок, наверное. Или даже камень. Да, точно. Привычный с детства ракушечник. Шершавый, царапающий.

Значит, это был не сон? Значит, Лера действительно вылетела за борт? Но где же остальные? Алекс, Элли, капитан «Зюйда» — Лера так и не успела узнать, как его зовут… Макс! Что с ними? Где они все? Где, если уж на то пошло, она сама?

Что бы ни случилось после столкновения с браконьерами (похоже, оно все-таки было), сейчас Лера совершенно определенно не на «Зюйде». Но и не посреди моря… Что-то с этим «посреди моря» было связано, что-то, кажется, важное. Только она не могла сообразить — что именно.

Для начала следовало оценить возможные повреждения. Не так важно, где она, сколько — в каком она состоянии. Может, все тело переломано, а боли не чувствуется из-за адреналинового шока — так случается при серьезных травмах, боль приходит позже. Хотя нет, не позже… Левый локоть ощутимо саднит — вероятно, там царапина или что-то вроде. Пустяк, но наличие чувствительности утешает.

Что еще? Во рту горько и пакостно, и вообще подташнивает. То ли соленой воды наглоталась, то ли при столкновении «Зюйда» с «Медузой» ее приложило чем-то по голове. Но вряд ли сильно, иначе не просто тошнило бы, а наизнанку выворачивало. Ладно, легкое сотрясение — не бог весть какая страшная штука, от этого не умирают. Если, конечно, удар не оказался особенно «удачным»… Травматический инсульт называется. Лихорадочно вспоминая инсультную симптоматику, Лера пробормотала: «Раз-два-три». Потом еще раз, поотчетливее. Потом: «Карл у Клары украл кораллы». Карл с Кларой поддались только с третьего раза, но это скорее из-за того, что, хотя во рту и стоял горько-соленый вкус морской воды, горло пересохло. И язык, хоть и не слишком уверенно, все-таки слушался. Ладно, решение этой проблемы пока придется отложить. С речью вроде порядок. Значит, мозг более-менее в сохранности. Господи! А все остальное? Удар мог ведь и позвоночник повредить… А неприятные ощущения в левом локте, может, просто чудятся… Господи, пожалуйста, нет! Только не позвоночник!

Почему-то ей было очень холодно. Нет, ну не то чтобы очень-очень, но — зябко. Ознобно даже.

Стоп. Если тело бьет дрожь — значит, оно двигается, так? Значит, позвоночник не задет. Уже неплохо. Почему зябко? Лера пошевелила пальцами, сжала руку в кулак — руки двигаются нормально. Провела ладонью по бедру… Бр-р! Облепившая ноги ткань была отвратительно мокрой. Штаны. Выше футболка и, кажется, ветровка — тоже мокрые, хоть выжимай. Кстати, это мысль. Щеки холодил ночной бриз — легкий, но ощутимый. Ночь, в общем, теплая, но на ветру, хоть и слабом, да в мокрых одежках — как раз воспаление легких и подхватишь. Кряхтя, Лера стянула ветровку, затем штаны и футболку, кое-как, неловко присев, отжала — сперва с них текло потоком.

На расстоянии вытянутой руки бугристый камень сменился песком — на удивление теплым. Она переползла туда, покопалась, устраивая «гнездышко», свернулась клубочком и довольно быстро согрелась.

Над ней висело неправдоподобно огромное небо. Нет, не так. Неба не было вовсе. Только тьма, усеянная частыми и очень яркими звездами… Никаких других источников света в обозримых окрестностях не наблюдалось. Ни корабельных огней, ни электрического зарева, какие всегда видны над городами, городками и даже поселками. Ничего. Как будто человечество в один миг исчезло с лица Земли — вместе со всеми следами своей жизнедеятельности. Когда-то Лера читала похожий роман — не то «Первобытная Земля», не то «Последние люди Земли». То ли там катастрофа какая-то случилась, то ли герои переместились в параллельную вселенную, где жизнь на Земле так и не доэволюционировала до разумности. Там тоже ничего не мигало, не гудело, не… Но это же просто фантастика! Разве может подобное случиться в реальности?

Должно быть, она опять потеряла сознание — или все-таки заснула? — потому что когда Лера снова открыла глаза, тьма рассеялась.

И главное: справа (если сидеть лицом к воде) горизонт явственно краснел. Несомненно, именно там собиралось появиться солнце.

Лера, конечно, не сумела бы определить стороны света по звездам — даже если бы от этого зависела ее жизнь. Но — солнце встает на востоке. Это, знаете ли, помнят даже абсолютные географические тупицы.

Чувствовать себя тупицей было не слишком приятно. Хотя что ей толку знать, где — восток? Или, к примеру, юг — кажется, на него должна указать самая короткая тень. Да, точно, у Жюля Верна в «Таинственном острове» так было. Они там втыкали прутик и следили за тенью, отмечая другими палочками, докуда она доходит. И там, где она самая короткая — во-первых, юг, во-вторых, в это время полдень. Астрономический или что-то вроде этого. Черт его знает, что это значит. В реальном времени это может означать час дня. Или половину второго? Или еще сколько-то?

Там, где над горизонтом клубилось розовое зарево, вдруг вспыхнула слепяще яркая точка. Нет, черточка! Солнце!

Лера опять огляделась.

Море по-прежнему было пустынным. Как, впрочем, и окружающий берег. Никого и, главное, ничего. Ни кораблей, ни признаков жилья. Ей вдруг вспомнилась еще какая-то книжка, где говорилось, что в Сибири (или, может, в Якутии?) можно, попав в метель, заблудиться и умереть в десяти метрах от дома.

Но она-то не в Сибири!

Ладно, к черту. Зачем все это? И в то же время…

В мозгу крутились куски из когда-то любимого «Робинзона Круза», из еще более любимого «Таинственного острова», из Тура Хейердала, даже из Алена Бомбара с его «За бортом по своей воле»… и так далее, и тому подобное…

Ладно, Ален Бомбар с его уроками поедания сырой рыбы и отжиманием планктона пока может подождать. Хотя одна мысль в его книжке точно была очень ценной: «Жертвы кораблекрушения, — писал он, — вас, как правило, убивал не голод и даже не жажда, качаясь на волнах под пронзительные крики чаек (потрясающая деталь! ведь кружащиеся над тобой чайки означают, что земля близко!), вы умерли от страха». И, кстати, Бомбар, кажется, был врач — то есть человек, по определению, здравомыслящий.

Думать о том, что Бомбар — врач (как и она! как и она!), было почему-то очень приятно. «Когда вернусь домой, — решила Лера, — надо все это непременно перечитать.

Может быть, это будет даже завтра. Заварю себе крепкого чая — с лимоном! сияющим, солнечным лимоном! — напущу ванну с лавандовой пеной, возьму книжку… и буду блаженствовать… и пусть весь мир подождет! Точно, так и сделаю!»

Подумаешь, в поле зрения не наблюдается следов людей! Не в Австралию же она угодила… «Зюйд», конечно, шел до места довольно долго, но и скорость у него не крейсерская. Кстати, а в какую сторону плыли-то? Она попыталась вспомнить, где висело солнце. Справа? Слева? Спереди по курсу? Сзади? Кажется, слева, но… М-да. В тот момент — довольно длинный, надо сказать, момент — ее интересовали совсем другие вещи. Теоретически они должны были двигаться более-менее вдоль берега. Но это теоретически.

Ладно. Звенит в голове или не звенит, надо все-таки попробовать определить свое местонахождение. Хотя бы приблизительно. Широта там, долгота… М-да еще раз.

Ну или… Может, и не надо никаких таких сложностей? Зачем ей широта и долгота? Как в том анекдоте про снижающийся воздушный шар? «Не подскажете, где мы находимся? (спрашивают те, кто в корзине шара, у прохожего) — В корзине воздушного шара (отвечает тот), широта и долгота места такие-то. — Вы, должно быть, математик? — Почему вы так решили? — Только математик может дать абсолютно точный и при этом абсолютно бесполезный ответ».

Действительно. Если даже Лере удастся определить широту и долготу места, где она оказалась, разве это приблизит ее к цели? То есть разве это поможет ей найти людей? Да нисколько!

Практичнее надо быть, практичнее.

Если пойти тупо вдоль берега, наверняка скоро попадутся следы цивилизации: киоск с мороженым, газировкой и пляжными зонтиками неподалеку, пирс с волнорезом (пусть даже пустой) да хоть парочка вытащенных на берег лодок.

Да, надо идти, это ясно. Вот только мысль о ходьбе совсем не казалась привлекательной. Все тело болело. То есть вот буквально все, каждая мышца, каждая косточка. Впрочем, что удивляться? Несколько часов сна на неудобном песчаном ложе, в скрюченной позе — вот все и затекло. Даже учебник по физиологии вспоминать не требуется, про то, как проявляет себя избыток молочной кислоты в мышцах, знает любой, кто хоть иногда посвящал себя тренировкам.

Кряхтя и постанывая, Лера поднялась на ноги. Сперва, правда, пришлось постоять на четвереньках — ай, ладно, никто не видит, как нелепо она выглядит! — но постепенно тело начало понемногу слушаться.

Комок содранных ночью мокрых одежек выглядел неприглядно. Футболка, правда, почти просохла. Лера как следует поколотила ее о колено, стряхивая налипший песок и выбивая соль. Картонно-заскорузлая тряпка не то чтобы вернула себе исходную мягкость, но ее хотя бы можно было надеть. Солнце в мае коварное, обгоришь — не заметишь как. Хорошо, если люди — или хотя бы следы их присутствия — обнаружатся за ближайшей скалой. А если придется пройти хотя бы несколько километров? Футболка, хоть и порядком просоленная, спасет от солнечных ожогов. С ветровкой и штанами дело обстояло куда хуже. Кроссовки же… ай, ладно, лучше пока не думать о грустном и решать проблемы постепенно.

В кармане штанов обнаружился телефон — не работающий, естественно, после такого-то купания, вон на стыках солевые потеки, тьфу. Хорошо все-таки, что она взяла с собой не новенький смартфон, а старенькую «Нокию». Не так жалко. И, может, ее еще удастся реанимировать? Ломая ногти, Лера вскрыла аппарат, вытащила аккумулятор, протерла, как сумела, телефонное нутро подолом футболки и разложила останки «Нокии» в небольшой каменной трещине, где не было ни воды, ни песка.

В другом кармане нашлась зажигалка. Тоже, конечно, неработающая. Лера пощелкала — тщетно. То ли сопло забилось солью, то ли искра пропала. В общем, зажигалка, похоже, приказала долго жить. Жалко. Все-таки не какой-нибудь трехкопеечный пластиковый ширпотреб, из тех, что дают на сдачу в кассе любого супермаркета. Нет, это был подарок подруги на двадцатипятилетие — элегантная брендовая вещица с изящно выгравированной буквой «А». Катька, как и все, называла ее Лерой, но знала, разумеется, что полное ее имя — Александра. «Хотела «Л» заказать, — фыркнула она, смешно наморщив носик, но «А» красивее выглядит. Раз уж все равно продолжаешь гробить свое здоровье (Лериного курения Катька не одобряла категорически), так хоть делай это стильно». Да, Катькин подарок было искренне жаль. Может, дома удастся ее починить? Все-таки вещь фирменная, наверняка с запасом прочности. Дома… Лера почувствовала, как защипало глаза, и мысленно прикрикнула на себя: ну-ка не куксись! Вот еще выдумала! Жива-здорова, скоро либо эмчээсники тебя найдут, либо сама до людей доберешься. И зажигалку починишь, не из-за чего тут слезу пускать! «Автовыговор», как ни странно, помог, настроение поднялось от «полной безнадеги» до «бывало и лучше, но, если вдуматься, бывало и хуже».

Кроме телефона и зажигалки, в карманах обнаружилась горстка монет и несколько смятых денежных купюр. Мелких. Жаль, как дойдет до цивилизации, деньги пригодятся. Но ладно, договорится как-нибудь. А пока главное — дойти.

Кое-как отчистив штаны и ветровку от песка, Лера разложила их на камнях, чтобы хоть немного просохли.

Прежде чем куда-то двигаться — первое правило заблудившегося, — надо попытаться провести… как ее… ах да, рекогносцировку. Не широту и долготу определять, конечно, а просто понять — что вокруг. Может, мысль какая-нибудь ценная возникнет. Или хотя бы место запомнится. Надобности в этом не было, это же не лес, где можно ходить кругами до морковкина заговенья, тут берег не даст заблудиться, но и вреда не будет, мало ли, вдруг пригодится!

Крошечный пляж, на котором Лера провела ночь, с двух сторон ограждался двумя выдающимися в море каменистыми косами (за левой, подальше в море, виднелись серые дельфиньи спины), с обратной от моря стороны возвышались корявые, угловатые скалы, из которых густо торчали прутья испанского дрока. В его плотной стене кое-где желтели очажки последних, умирающих уже цветов. Скальная бухта — или скорее бухточка — с небольшим пятачком песка посередине.

Покрутив в руках мокрые кроссовки, Лера вздохнула, вытащила из них носки — тоже мокрые — разложила их возле штанов и ветровки, прижав камешками. От ветра и от чаек. Те кружились довольно далеко, даже их отвратительно резкие крики доносились едва-едва, но каждый знает: чайки — хуже ворон, готовы стащить все, до чего доберутся.

Кроссовки пришлось натянуть на босу ногу. Ладно, пока сойдет.

Карабкаться по скалам в жестких зарослях дрока было нелегко. Камни крошились под ногами, кое-где из них вылезали островки шиповника — их Лера старалась обогнуть. Лезла и мысленно уговаривала себя: ну давай, еще немного, а там, наверху, наверняка найдется тропинка. Конечно, там должна быть тропинка, здесь же не какая-нибудь ханты-мансийская тундра, где можно тыщу километров проехать и никого не встретить, здесь вполне обжитые места. Конечно, там будет тропинка!

Добравшись до верха скального обрыва, она даже посидела немножко с зажмуренными глазами — отдыхала и настраивалась.

Тропинки не оказалось. Вокруг торчал все тот же дрок, плюс еще какая-то колючая пакость — кажется, это называется «держидерево» (с ботаникой у нее всегда было не очень). Метрах в десяти виднелись характерные крупные листья — инжир. У Леры сразу засосало под ложечкой. Еще бы! Та кружка чая с печеньем на борту «Зюйда» остались где-то далеко-далеко, с тех пор прошло часов, наверное, пятнадцать. Да и сколько она съела того печенья — кусок в горло не лез из-за странного поведения Макса: сперва ссора, после улыбается как ни в чем не бывало.

Сейчас она слопала бы не только печенье, но и… да что угодно слопала бы! Даже ненавидимую с детства манную кашу! Инжир… Конечно, до урожая еще как до Китая пешком, но, может, хоть прошлогодних немного сохранилось? Увы! Ни на дереве, ни под ним не обнаружилось ни одной инжирины — Лера была согласна даже на подгнившую. Но увы. От прошлогоднего урожая тут не осталось ничего. Видимо, частично птицы растащили, частично зимними ветрами разметало, а остальное сгнило. А может, это вообще был женский инжир, на котором плодов не бывает. Или это на мужском не бывает? Лера не помнила. Да и какая сейчас-то разница, по какой причине на дереве не нашлось ни одного плода. Главное, что их нет.

Делать нечего, придется двигаться вдоль берега. Даже если она сейчас далеко от крупных курортных оазисов, что-нибудь да встретится: пансионат, рыбацкая деревушка или, может, маяк.

Подумав, что ходьба под палящим солнцем — дело совсем не здоровое, Лера нарвала инжирных листьев, стараясь выбирать покрупнее. Карманов не было, пришлось подтянуть футболку повыше и завязать углы в районе талии — получилось что-то вроде мешка.

Спускаться оказалось тяжелее, чем карабкаться вверх. Да еще и листья за пазухой подвязанной мешком футболки мешали: царапались, пересыпались туда-сюда и норовили выскользнуть. Кое-как спустившись, Лера соорудила из них нечто вроде шляпы — плотной, в несколько слоев, листья были довольно мягкие. Пальмовые подошли бы лучше, но пальм не попалось — да и растут ли они дичком, может, только в парках и на набережных, где за ними ухаживают. Ничего, и такая шляпа, хоть и мягковата, сойдет. Правда, пока Лера карабкалась туда-сюда по скалам, небо затянуло хмарью. Не сизой, грозящей близким дождем, а блеклой, белесой, вроде марлечки, только плотнее: солнца за «марлечкой» было совсем не видно, небо светилось как будто все сразу.

Шляпу из инжирных листьев Лера, однако, все же надела: сейчас солнца нет, а через полчаса, глядишь, и вылезет, и что тогда?

Ладно, надо идти.

Штаны немного подсохли. Морщась, она влезла в них: просоленная ткань коробилась и неприятно царапала кожу, но если придется опять карабкаться по скалам, они обеспечат какую-никакую защиту от ссадин. Ветровку Лера обвязала вокруг пояса. Неработающая зажигалка отправилась в карман вместе с горсткой денег. Телефон…

А, черт! Аккумулятор, когда Лера попыталась собрать аппарат, выскользнул из пальцев и ускочил в щель между камнями. Глубоко, не достать. Скальные обломки, между которыми провалился аккумулятор, были хоть и не особенно велики, но в песок вросли намертво: шатай не шатай, не сдвинешь. Кранты аккумулятору… Ну и леший с ним. Невелика потеря. Лера сунула разобранную «Нокию» в трещину и махнула рукой, задумавшись на минуту: в какую сторону двинуться?

Влево или вправо? Справа — восток, там, когда она проснулась, вставало солнце. Сейчас его не видно за белесой пеленой, но если опять появится, лучше уж пусть палит в спину, чем будет слепить глаза. И Лера решительно двинулась по берегу влево.

Если бы вдоль линии прибоя тянулся пляж — ну хотя бы узкая песчаная полоска, — все оказалось бы просто. Шагай себе по плотному мокрому песку. Тем паче, что и солнце затянуто дымкой, не палит, не жжет — приятная легкая прогулка. Даже заскорузлые от соленой воды кроссовки можно было бы не надевать, а, связав шнурками, повесить на шею — по песку и босиком шагать вполне комфортно.

Но так же, как на вершине окаймляющего первую бухточку скальника не оказалось свидетельствующей о близости людей тропинки, легкой прогулки тоже не вышло.

Кроссовки надеть пришлось сразу: карабкаться по ограждающей бухточку каменистой косе босиком было опасно. Да и неудобно. За косой открылась еще одна бухточка — примерно того же размера, что и первая. Потом еще одна — побольше. Потом скалы стали выше, а песчаная полоска сошла на нет. Скалы подступили к самой воде. «О скалы грозные дробятся с ревом волны!» — вспомнилась Лере какая-то оперная ария. Вообще-то береговые скалы тут не были такими уж грозными, да и волны не ревели, а так, шелестели. Возле торчащих из воды «зубов» вились крошечные, совсем не страшные бурунчики. Ленивый дракон, подумалось ей. Съел рыцаря и уснул мордой в прибое. Может, даже специально, чтоб зубы прополоскать.

Лера попыталась шагать по каменным «зубам», но вместо движения вперед получалось какое-то вверх-вниз-вбок. Долго и, главное, небезопасно. «Спящий дракон» был, похоже, уже немолод, половина «зубов» шаталась. Наступив на один из «клыков», она едва не подвернула ногу. Нет, так дело не пойдет, лучше уж поверху двигаться: не дай бог и впрямь заработать серьезную травму. Вывихнутая нога — пустяк, если ты находишься в границах цивилизации: пиццу можно заказать на дом по телефону, а из крана течет вода… Так, стоп. О воде пока лучше не думать.

Вскарабкавшись наверх, Лера опять огляделась. Отсюда обзор был лучше, чем с первого обрыва, а что толку? Вдали над водой все так же кружились чайки — и ни одного кораблика, даже самого завалящего, даже захудалой лодчонки! Суша выглядела все так же — совершенно дикой. Ни маяка, ни антенны, ни… ничего. Может, Леру занесло в какой-нибудь заповедник, и до ближайшего человеческого жилья совсем не близко? Какие заповедники есть на побережье, она не знала. Ей казалось, что ближайшие двести-триста километров берега — сплошные курортные места, но местность, куда ее угораздило попасть, дышала какой-то первобытной дикостью. Как будто люди сюда вообще не забредают.

Боясь окончательно заблудиться, Лера старалась двигаться ближе к обрыву — так, чтоб видеть море. Карабкалась по камням, продиралась сквозь заросли. Вымоталась она довольно быстро, каждый шаг требовал усилий, приходилось подгонять себя, подбадривая: вот еще десяток шагов, и обнаружится тропинка. Или дымок, свидетельствующий о том, что неподалеку кто-то топит плиту. Бабушка летом всегда готовила во дворе, там стояли дровяная плита и две скамейки. От плиты поднимался вверх легкий синеватый дымок и разные вкусные запахи, равнодушно думала Лера. Есть почему-то уже не хотелось, зато во рту пересохло — хоть плачь. Наткнувшись в одной из скальных расселин на опунцию, девушка попробовала пожевать сочные мясистые листья — вроде бы где-то читала, что они съедобные. Соку в листьях действительно было много, но вот вкус…

Наверное, ее путешествие продолжалось не слишком долго — иначе Лера просто рухнула бы от усталости, — но ей казалось, что она бредет по этому проклятому берегу уже много, много, много часов. Может быть, уже неделю. А день не кончается… потому что теперь всегда небо будет затянуто белесой светящейся дымкой… и ночь тоже не наступит. Ночью можно было бы прилечь где-нибудь…

Она пыталась вспомнить подробности аварии, но всплывавшие в мозгу картины были смазанными, путаными — как будто сознание отказывалось еще раз переживать неприятные ощущения. Хотя более ранние события, вспоминавшиеся гораздо лучше, тоже были не из приятных. Глупый спор с Максимом на дне рождения Бориса, красная пластиковая папка — и настойчивые уговоры Макса подписать текст меморандума, его голос, произносящий: «Ты была права, мы слишком разные!» От последнего воспоминания больно сжалось сердце. Лера приостановилась, подышала открытым ртом…

Что с Максом? Что с ребятами? Живы ли они? Ищут ли ее или сочли погибшей? А вдруг они тоже оказались за бортом — только не так удачно, как она? Или все-таки сумели добраться до берега? Может, они где-то рядом?

— Ма-акс! — закричала она неожиданно для самой себя.

Собственный голос — неприятно громкий, почти визгливый, но притом хриплый, каркающий, истерически срывающийся, Леру напугал. Нет-нет, надо успокоиться. Чего нельзя, так это впадать в панику.

Прикусив губу, она прислушалась. Ничего. Только далекие вопли чаек да пересвист невидимых птиц.

Прокашлявшись и отдышавшись, она попробовала снова:

— Ма-а-акс!

Теперь голос звучал ровнее и даже как будто увереннее.

— Ма-акс! А-алекс! Элли-и! Ау-у!

Нет, так нельзя. Не в смысле, что не надо кричать. Кричать, возможно, неплохая идея, но стоять на месте точно не следует. Лера двинулась дальше, продолжая звать и прислушиваться. Она уже почти совсем охрипла, когда после очередного скального подъема перед ней открылась бухта раз в десять просторнее той, первой.

Проклиная собственную неуклюжесть — все-таки она изрядно устала, — девушка спустилась к воде. Тщательно обшарила бухту, но тщетно: ни Максима, ни ребят, ни вообще каких-нибудь следов присутствия человека… Впрочем, кое-какие человеческие следы тут все-таки имелись: чуть выше линии прибоя в камнях у самой границы бухты застряли две пластиковые бутылки. Ура! Значит, ее не занесло в какую-нибудь параллельную вселенную, как в фантастическом романе: вроде и Земля, а человечества — нет. Не то чтобы Лера рассматривала такую возможность всерьез, но окружающее безлюдье начинало уже не только угнетать, а почти пугать. Однако пластиковые бутылки означали, что человечество безусловно существует! Строит химзаводы, штампует пластик… и выкидывает использованную тару. Обычно Леру раздражала привычка разбрасывать мусор где попало, превращая даже самый прекрасный пейзаж в гнусную свалку. Но сейчас находка привела девушку почти в восторг. Бутылки — это ведь не просто мусор, в ее ситуации они могут оказаться очень даже полезны. Одна большая, прозрачная, судя по форме, из-под минералки, вторая темная, пивная, полуторалитровая. Открутив пробку, Лера поморщилась — из горлышка воняло прокисшим пивом. Тщательно выполоскав посудину в морской воде, девушка затянула пробку и распихала обе бутыли по рукавам обвязанной вокруг пояса ветровки. Вдруг повезет и где-то поблизости отыщется ручей? Пить хотелось неимоверно. Чтобы отвлечься, Лера сунула в рот круглую гальку. Камешек гладко перекатывался по языку и действительно — где же она об этом вычитала? — немного сбивал жажду.

После большой бухты опять начались скальники. Поля сшитой из листьев шляпы уныло обвисли, закрывая глаза, но Лера и без того брела почти не глядя. То есть — сосредоточенно высматривала лишь признаки присутствия людей. Кричать она тоже больше не могла, вместо членораздельных звуков из горла вырывалось лишь сиплое карканье. Да и шла она уже по инерции, еле-еле переставляя ноги.

Когда за сплошными скалами открылась еще одна бухта — на этот раз опять маленькая — Лера взглянула на нее сверху почти равнодушно. Но… там что-то виднелось странное. Что-то, похожее на брошенную тряпку. Например, камуфляжную футболку. Такую, как была на Максе…

Господи! Может, он там без сознания лежит за каким-нибудь камнем — просто сверху не видно. Скорее, скорее! Лера не то что спустилась — почти скатилась на крошечный, метров десять-пятнадцать в поперечнике, песчаный пятачок между поросших испанским дроком скальников.

И чуть не заорала от разочарования: буро-зеленая «тряпка» оказалась не футболкой и даже не тряпкой — всего лишь кучкой увядших инжирных листьев.

Медленно, уже подозревая, что именно увидит, и боясь этого, Лера обернулась…

Над обрывом виднелось инжирное дерево. То самое, с которого она рвала листья себе на шляпу…

Но этого не может быть!

Да, в своих блужданиях она отдалялась от берега — но ведь недалеко и ненадолго! Пусть даже небо затянуто белесой дымкой, так что солнца не видно, — не могла же она заблудиться настолько, чтобы развернуться на сто восемьдесят и вернуться в исходную точку?!

Но точка была именно исходной.

Вон и останки убитой морем «Нокии» в каменной трещине чернеют, а вон и спрятавшийся в расщелине аккумулятор поблескивает.

Но как?!! Море ведь все время оставалось справа…

«Ты что, дура?» Внутренний голос сочился ехидством.

Внутренний голос был прав. Почему непременно «заблудилась»? И не заблудилась, и не разворачивалась. А в исходную точку вернулась, потому что… потому что…

Потому что остров! Как было написано в учебнике географии, «часть суши, огражденная со всех сторон водой». Идешь по берегу в одну и ту же сторону — и рано или поздно возвращаешься туда, откуда вышла.

Черт! Черт, черт, черт!

Значит, все это было зря, все эти мучения, карабканье по скалам. Отличная была идея: иди вдоль берега, непременно наткнешься на людей. Вот только не на что тут натыкаться! Остров. Маленький — иначе вряд ли она сумела бы его обойти за день — и потому необитаемый. Ах да, бутылки в большой бухте… Ну так бутылки наверняка по морю приплыли — кто-то выбросил их за борт с проходящего мимо судна (яхты, рыбацкой шхуны, прогулочной шлюпки, нужное подчеркнуть), вот и все. И что толку от этих бутылок, если за время «путешествия» она не заметила ни один ручеек. А ведь если бы ручейки тут имелись — наверняка попались бы под ноги, кроме как в море, другого стока на таком крошечном кусочке земли быть не может.

Проклятье!

Лера рухнула на песок и разрыдалась…

Очнулась она от холода. На востоке опять разгоралась заря, а ветровка, которой Лера укрылась, должно быть, инстинктивно, была опять мокрая. Мокрая? Неужели такая сильная роса? Или… или… ночью прошел дождь?

Дождь?!!

Она облизнула пересохшие губы. Горло саднило, словно в него напихали наждачной бумаги. Черт с ней, с пищей, но сколько человек может прожить без воды? Три дня, вспомнила она «правило троек: три минуты без воздуха, трое суток без воды, три недели без пищи». Правило, конечно, приблизительное, многое зависит от внешних условий вроде погоды, а также личных особенностей — комплекции, общего состояния организма и его тренированности. Японские ныряльщицы за жемчугом задерживают дыхание чуть не на десять минут, а то и больше, а уж без пищи человек точно может прожить дольше, чем три недели. Но без воды… под солнцем… Нет, вряд ли больше трех суток. И сегодня — уже вторые.

Одна надежда — что ночью шел дождь…

Не обращая внимания на боль в перегруженных вчера мышцах, Лера вскочила. Огляделась… Да, точно! Вон на камне лужица поблескивает. И в ней микробы так и кишат, так и кишат, промелькнуло в голове «привычно медицинское». Ай, да пусть микробы! Лучше выжить, борясь с микробами, чем загнуться от жажды — гораздо быстрее, чем от любой гипотетической инфекции. Которой там, может, и нет. И даже, скорее всего, нет. Откуда бы в дождевой воде взяться опасным инфекциям? А здешние камни так прожарены солнцем, что на них давным-давно все микробы сдохли. Вполне можно рискнуть.

Быстрей! Пока восходящее солнце не дотянулось до драгоценной влаги своими жадными лучами, не выпило ее, не превратило в бессмысленные — то есть неощутимые и бесполезные водяные пары… Скорее!

Лужица была малюсенькая, три-четыре столовые ложки, не больше. Лера высосала ее двумя глотками. И огляделась более внимательно.

Следующая лужица оказалась покрупнее. Третья — поменьше.

Всего «даров неба» обнаружилось семь. Счастливое число, улыбнулась Лера. Хотя лучше бы — восемь. Или двадцать… Но — грех жаловаться. Как ни малы были эти «дары», они помогут выжить. Как минимум второй, по правилу троек, безводный день теперь становится первым. Подаренной ночным дождем воды немного, наверняка меньше, чем требуемая норма, но между «недостаточно» и «совсем нет» разница колоссальная. Запрокинув голову, Лера прошептала:

— Спасибо тебе, небо!»

И полезла обследовать ограждающие бухточку скалы — вдруг выше линии пляжа дождь тоже что-нибудь оставил? И даже почти не удивилась, отыскав еще пять лужиц.

Можно было жить дальше. Не облизывать наждачным языком потрескавшиеся губы, не перекатывать во рту гладкий камешек, пытаясь выжать хоть капельку слюны (а толку? даже если выйдет, это будет вода из твоих собственных запасов, а значит, чистая иллюзия), не дожидаться мучительной смерти — или хотя бы обморока. Жить!

— Спасибо тебе, небо! — повторила она чуть громче и непроизвольно улыбнулась, прислушиваясь к собственному организму.

Похоже, сжеванные вчера кусочки опунции вреда не причинили — и это тоже обнадеживает. Вкус, конечно, оставлял желать много, много лучшего, но подумаешь, вкус! Вот морскую воду пить точно нельзя — и отнюдь не из-за вкуса, она не спасет от обезвоживания, наоборот, его ускорит. За свой медицинский стаж Лере несколько раз приходилось видеть несчастных с «ураганным» поносом. Если не капать им непрерывно физраствор, смерть приближается стремительно — и именно от обезвоживания. А морская вода действует на кишечник похлеще любого слабительного. Не считая других «милых» особенностей. Нет, морскую воду пить нельзя. Вдруг дождь, столь щедро подаренный сегодня небесами, не повторится. А вот опунция может оказаться как раз аварийным источником влаги. Трудно сказать, насколько это безопасно в долгосрочной перспективе, но обезвоживание точно опаснее.

Эх, вот если бы у нее был полиэтиленовый пакет — вообще кусок какой-нибудь пленки, — получилось бы сконструировать влагосборник. Лера читала о таком не то у Хейердала, не то в каком-то шпионском романе, где «хорошим» персонажам пришлось убегать от «плохих» по пустыне. Герой выкопал в песке ямку, накидал на дно нарезанный кусками кактус, в середину пристроил консервную банку, а сверху прикрыл конструкцию пленкой, бросив на нее горсть песка — чтобы полиэтиленовая «крыша» немного провисала, как раз над банкой. Солнце испаряло воду из кусков кактуса, вечером же и ночью сконцентрированная в воздушной «ловушке» влага конденсировалась на пленке и стекала в банку.

Вообще-то Лера была категорически городской девочкой, ни в какие походы, как отец ни старался ее к ним приохотить, не ходила, даже пикников избегала. Там же комары! И вообще никакого комфорта… Однако всевозможные книжки «про выживание» ей нравились. В конце концов человек стал венцом эволюции исключительно благодаря своему мозгу. Приятно думать, что разум — действительно мощный инструмент, с помощью которого можно избежать гибели даже в крайне неблагоприятных условиях. Читая о разнообразных «робинзонах», Лера иногда ловила себя на мысли, что, пожалуй, окажись она в экстремальной ситуации, тоже сумела бы… как бы это сформулировать… сумела бы не позволить себе умереть, вот. Точно сумела бы! И нелюбовь к походам и пикникам тут ни о чем не говорит: там трудности искусственные, а вот если по-настоящему… Интересно, а тем «пустынным» способом действительно можно воду добыть? При отсутствии кактусов сгодилась бы любая растительность, содержащая хоть немного влаги — то есть все, что сочнее саксаула. А уж опунция — вообще идеальный вариант…

Впрочем, подходящей пленки у Леры все равно не было. Наверное, получилось бы как-то приспособить под влагосборник одну из пластиковых бутылей, но как именно, вот в чем вопрос. Да и бутылей было жаль: вдруг на островке все же есть вода? Не одними же дождями тутошние растения питаются.

Солнце уже поднялось над горизонтом, и Лера, пока лазила по камням в поисках вожделенной влаги, изрядно упарилась. Пожалуй, пора и искупаться. Соль от морской воды на коже уж точно не хуже, чем высохший пот, которого вчера было пролито изрядно, и прочая пыль. Да и для царапин и ссадин морская вода — какое-никакое, а лекарство.

Разложив под каменным козырьком расшнурованные кроссовки, штаны, футболку и носки, она осторожно вошла в море. Пляж выглядел пологим, но мало ли что на дне. Чего ей сейчас точно не надо, так это серьезных травм. А в ее ситуации даже банальное растяжение голеностопа создаст уйму практически нерешаемых проблем. Даже смертельных — если поблизости не объявятся люди.

Сделав несколько энергичных гребков, Лера перевернулась на спину. Далеко отплывать не стоило. Хотя плавала она хорошо, как и полагается выросшей у моря девчонке, то есть, наверное, даже в бессознательном состоянии не утонула бы. Да что там наверное — наверняка: предыдущей-то ночью она точно теряла сознание, однако до берега как-то добралась, в пучине не канула. Правда, берег оказался дурацким островом, но все же.

Эх, знать бы, в какой стороне «настоящий» берег, вполне можно было бы рискнуть. Может, обойти остров еще раз, теперь уже глядя только в сторону моря — вдруг с какой-то стороны будет видна «другая» земля? И если она вообще видна, значит, до нее не так уж далеко. На уровне моря расстояние до горизонта километров пять, с высоты скал — побольше. То есть берег, лежащий километрах в семи, вероятно, окажется виден.

Лера была уверена, что в теплой (чтобы не опасаться переохлаждения) соленой (почти не требующей усилий) воде она способна проплыть не только пять, а и десяток-другой километров. Вот только определиться бы — куда? И — направление как держать? Земля, которую она, быть может, разглядит с высоты скальных обрывов, с уровня моря вполне может оказаться за линией горизонта, то есть стать невидимой. И как держать направление, чтобы не плавать кругами, как ходит кругами заблудившийся в лесу человек? Ладно, допустим, ориентироваться можно по солнцу, запомнив, с какой стороны оно светило, когда ты принялась изображать… как его… кто там Геллеспонт переплывал? Байрон, что ли? И сделать примерную поправку: на сколько изменится курс относительно солнца за те несколько часов, что потребуются, чтобы достичь желаемого берега. Кстати, а какова вообще скорость пловца? Этого Лера, увы, не знала. Пешехода вроде бы километров пять в час, но пловца… Километр в час? Полтора? Два? То есть, если берег километрах в пяти-шести, плыть придется часа три-четыре. Нет, утонуть, обессилев, она не боялась — всегда можно отдохнуть, распластавшись на спине — но в какую сторону плыть? И — что, если волна поднимется, не говоря уж о шторме?

Шальная волна — маленькая, но вредная — словно напоминая о своем существовании, плеснула сбоку, захлестнув рот и, главное, нос. Лера фыркнула, отплевываясь. Нет, добираться до цивилизации вплавь — идея идиотская в своей самонадеянности. Слишком рискованно. Действовать надо по-другому. Сперва исхитриться придумать решение «водной» проблемы — это самое срочное. Опунция поможет худо-бедно утолить жажду, но черт ее знает, не сработает ли как слабительное (а значит, обезвоживание наступит еще быстрее)? Нет, опунция — это на крайний случай.

Затем можно поискать что-нибудь для пропитания. Впрочем, и поголодать пару-тройку дней — ничего страшного, а к тому моменту ее, наверное, уже найдут. В конце концов, островок не посреди Тихого океана. Тут и рыбаки должны десятками ходить, и, наверное, пограничники, и так, отдыхающие, типа того же «Зюйда».

Вон, кстати…

Осознав, что именно она увидела, Лера вздрогнула и завертела головой.

Слева, совсем недалеко, метрах в двадцати-тридцати, высился ее остров, а ровно с другой стороны… Рассмотреть, что там, не удавалось — слишком далеко, — но что-то там определенно двигалось. И не просто двигалось — приближалось к ней!

Наверное, это поисковый катер!

Резким движением она высунулась из воды чуть не по пояс — чтоб заметили! — но это было, конечно, глупо. Надо плыть в сторону катера! Штиль, волн нет, и на фоне гладкой морской поверхности ее тело должно быть хорошо заметно.

Выбросив из головы оставленную на берегу одежду — черт с ней, даже если вовсе пропадет! — Лера поплыла в сторону темного силуэта с максимально доступной скоростью, напряженно вглядываясь: плывут к ней? не повернули?

Через несколько метров глаза устали так, что цель распалась на несколько отдельных пятнышек. Лера заставила себя сосредоточиться на ритмичных движениях руками и ногами — вдо-ох, вы-ыдох, вдо-ох, вы-ыдох! — и некоторое время плыла, не глядя туда, где виднелся спасительный корабль. Ну или катер, не важно.

Десятка через три вдохов-выдохов она решила, что глаза, пожалуй, уже отдохнули, можно и взглянуть — как оно там? «Оно» было на месте. В смысле — продолжало приближаться. Вот только темных пятен так и было несколько. Причем они двигались не только к ней, но и относительно друг друга. А одно… вдруг подскочило над водой! Лера сморгнула — темная точка вернулась в воду, но теперь подпрыгнула другая…

Лера резко затормозила, скрипнула зубами… Вообще-то она не собиралась ничего говорить, оно само, честное слово! Потрясающе! Сколько же она, однако, знает разных слов… и какие интересные конструкции… Кажется, что-то подобное она слышала от водопроводчиков, когда полгода назад в больнице забило канализацию и три отделения благоухали, как животноводческая ферма в жаркий день… Надо же, оказывается, все «сантехнические монологи» ухитрились застрять в голове. И теперь, так сказать, воспроизводились как будто сами по себе… А, к черту!

Проклятые дельфины! Мало того, что из-за них она угодила черт знает куда. Мало того, что из-за них попал в аварию «Зюйд» — и еще неизвестно, живы ли ребята. Мало того, что из-за них она почти совсем поссорилась с Максом. Мало всего этого, так они еще и издеваются! Дразнят надеждой на спасение, проклятые тупые рыбы!

Нет, понятно, что они не рыбы — и даже не крокодилы, которыми Лера обозвала дельфинов в следующей реплике, — но в этот момент она не слишком отвечала за то, что нес ее язык.

Развернувшись, она быстро поплыла к берегу. Дельфины, однако, плыли следом, и довольно быстро. Лера даже услышала, как они «переговариваются» — это была странная смесь свиста, писка и щелчков.

К черту!

Выбравшись на песок, она уселась в полосе прибоя — специально спиной к морю — и задумалась. Под руку попался обломок ракушки. Лера покрутила его в пальцах и рассеянно написала на влажном песке: «Зюйд». Буквы получились крупные и кривые. «Зюйд». Допустим, после ее падения за борт браконьеры не отцепились, и дела развивались наихудшим из возможных образом. Допустим, шхуна затонула. Допустим даже, что все, кто на ней был, погибли… включая Макса (нет! нельзя об этом даже думать! не смей!). Браконьеры, разумеется, не стали никого спасать… Но в порту ведь знают, что «Зюйд» вышел в море! Лера слабо представляла, как все это устроено, но полагала, что есть какие-то диспетчеры или кто-то в этом роде. Вон на аэродромах же отмечают не только рейсовые самолеты, но и всякие, как их там, частные. Их же все-все-все учитывают, правда? Даже мелочь двухместную, все равно. Наверняка и в порту то же самое. Записывают, кто куда отплыл — в Рим, в Австралию (а почему бы и нет?) или просто в соседний порт. И когда планировал вернуться, по идее, должны знать. А раз кто-то не вернулся, должны начать поиски.

Или… или корабли — не самолеты? И никто их толком не считает?

Лера не знала. Очередная волна окончательно слизала последние штрихи слова «Зюйд».

Но погоди! С другой стороны моря — Турция, а еще с одной… кажется, Болгария? Ай, не важно. Главное, что даже если в порту нет никаких специальных диспетчеров, учитывающих каждое вышедшее в море судно, но есть же еще пограничники! У них катера и эти, как их, локаторы. Уж они-то наверняка «видят» всех, кто в море. Потому что граница — это не шутки.

Значит, «Зюйд» все-таки должны искать. Ей нужно просто дождаться спасателей. Ну или пограничников, не важно. И островок этот, хоть и необитаемый, наверняка на всех картах есть. Непременно должны сюда заглянуть.

Должны, да. Но скорее всего, просто обойдут островок вокруг — нет ли следов — а высаживаться и прочесывать вряд ли станут. Черт его знает, как положено вести поиски.

Волны накатывали на спину, принося приятную прохладу. Купание хоть и расстроило разбившейся надеждой, но освежило. Даже пить почти не хотелось — спасибо ночному дождю и неровным камням! Солнце, правда, поднялось уже довольно высоко, и макушку печет — вчерашняя шляпа завяла, надо будет новую сделать или еще что-то придумать. Лера потрогала макушку — горячая. Нехорошо. Зачерпнула воды, полила на голову. Да, точно, надо новую шляпу сделать, а то в голове уже звенит, так и до солнечного удара недалеко.

Или это не в голове звенит?

Лера оглядела лежащий перед ней пляж, окружающие его скалы, подняла глаза к небу…

Господи!

Над ней висел вертолет!

Нет, ну не именно над ней, в стороне, скорее над серединой острова или над его противоположным берегом, причем довольно высоко, но это был именно вертолет! Снизу вверх, почти против солнца, различался лишь силуэт, и то нечетко, непонятно, военный или гражданский. Но все равно — ура!

Черт, они же ее, наверное, не видят, она же сидит неподвижно. Мало ли что там торчит в полосе прибоя — может, камень какой-то.

Лера вскочила на ноги, запрыгала, замахала руками — чтобы каждому было точно ясно, что она не камень, — забегала туда-сюда вдоль линии прибоя:

— Э-эй! Я здесь!

Вертолет медленно обогнул остров, приблизился, прошел почти прямо над скачущей в прибое Лерой…

…и стал удаляться.

— Э-эй! — завопила она. — Эй! Стойте!

Через несколько минут летающая машина была уже так далеко, что походила скорее на массивного жука. Или, поскольку жуки — существа бесхвостые, — на перекормленную стрекозу…

— Для полноты картины этот «вертолет» должен превратиться в стаю чаек, — сердито буркнула Лера себе под нос, взглянув, впрочем, еще раз на небо. Так, искоса, одним глазком.

Нет, не превратился.

Это был, несомненно, вертолет. Хоть и похожий издалека на стрекозу, но — вертолет. И столь же бесспорно он — улетал.

— Они меня не заметили! — Девушка с размаху стукнула кулаком по ближайшему камню. Гревшаяся на соседнем обломке ящерка взглянула на нее с изумлением. Но почему-то не испугалась, не кинулась прятаться в ближайшую трещину. Наверное, ящерка впервые в жизни видела человека. И никто никогда рядом с ней кулаком по камню не колотил. Вот она и решила: обломок какой-то свалился и стукнул, а раз уже стукнул, больше опасности нет, можно дальше греться.

Хорошо тебе, ящерка! Воды тебе, наверное, не нужно, листвой обходишься, на зиму в спячку впадаешь в какой-нибудь скальной трещине, летом мух всяких — или кто тут водится? — ловишь. Ни забот, ни хлопот…

Так, хватит себя жалеть — Лера перестала разглядывать ящерку и прикусила губу. Надо что-то делать. Но — что? Почему-то сейчас ни «Таинственный остров», ни Хейердал не вспоминались. Вместо их практических советов в голову лезли дурацкие психологические опросники типа «Какую книгу вы взяли бы с собой на необитаемый остров?». Да пособие по выживанию, черт бы вас всех побрал! С картинками, чтоб точно подосиновик с мухомором не перепутать! И желательно — максимально лаконичное. Потому что тут как-то не до чтения.

И все же…

Трагическое разочарование — они меня не заметили! — как-то трансформировалось в идею — надо подать знак. Столб дыма исключался по очевидным причинам. Топлива вокруг было более-менее довольно, но развести костер оказалось решительно нечем. Лера опять пощелкала юбилейной зажигалкой — без особой надежды, так, на всякий случай — и вновь безуспешно.

В каких-то очередных «Работорговцах космоса» несчастные, вывезенные с Земли на инопланетные плантации, пытаясь привлечь внимание патрульного крейсера космической полиции, вытоптали на поле, где выращивалась местная «клубника», гигантское «SOS». А что? Очень здраво. Вытоптать что-то заметное в покрывающих островные скалы зарослях Лера, разумеется, не сможет — в одиночку-то! — но сама мысль «написать» на земле буквы, заметные если не из космоса, то хотя бы с высоты полета… здравая мысль. Как минимум более реалистичная, нежели сигнальный костер.

На песке, правда, не очень-то напишешь… но ведь буквы можно из чего-нибудь выложить? Из веток, к примеру. Или из камней. Обломки ракушечника слишком светлые, чтобы быть заметными на фоне песка, но на ограждающих бухточку каменистых грядах довольно гальки, в том числе и достаточно темной.

Солнце стояло уже высоко, и камни на выступающей в море косе успели порядком нагреться. Особенно, разумеется, темные — те, что больше подходили для «письма». Да и вообще, хоть пляж и крошечный, таскать гальку в руках очень глупо, решила Лера, призвав на помощь всю свою практичность. Покрутила в руках футболку… Нет, не годится, слишком тонкая, может не выдержать груза. А вот штаны, если завязать узлом штанины, вполне подойдут. Мешок вышел неказистый и не слишком удобный, но цепляясь за шлевки, его можно было волочить…

За несколько рейсов Лера натаскала в центр пляжа вполне внушительную горку гальки. Шагая одной ногой и подволакивая вторую, наметила будущие буквы — покрупнее, метра по три каждую. Войдя в воду по пояс, оглядела результат — кривовато, но вполне разборчиво. И принялась по намеченным бороздам выкладывать из темной гальки первую «S». Потолще, так что первой галечной кучки едва-едва хватило.

— Время собирать камни и время разбрасывать камни, — бурчала она себе под нос, выбирая гальку потемнее и время от времени морщась: среди камней то и дело попадались останки рыбьих скелетов. Должно быть, чайки использовали галечник как обеденный стол. Сухие обломки костей не грозили ничем, кроме царапин, но тут хватало и довольно свежих. Ну, относительно свежих, то бишь невысохших. При этом все еще липких и уже довольно вонючих. Фу, гадость какая!

Чайки, не то рассерженные ее вторжением, не то просто заинтересованные, лезли едва ли не под руки. Лера с опаской поглядывала на их внушительные клювы — кто-то из рыбаков, кажется, говорил ей когда-то, что они острые, как бритва. Махать руками на чаек оказалось бесполезно, зато несколько брошенных в них камней решили проблему: ни в одну из птиц не попали, но отпугнули.

Часа через два крупные буквы «SOS» были готовы.

Наскоро окунувшись — таская камни, Лера изрядно взмокла и устала, — она призадумалась. Горло опять пересохло, перед мысленным взором то и дело возникали видения: водопроводные краны, сверкающие струи фонтанов, полные прозрачной, свежей, фантастически мокрой воды стаканы, кружки, чайники, кастрюли… Благословенные лужицы, подаренные ночным дождем, остались в далеком-предалеком прошлом.

По дороге вдоль берега, размышляла она, сооружая очередную шляпу из инжирных листьев, ни одного ручейка не встретилось… Но, может, это и не означает, что их здесь нет. Может, они где-то под скалами прячутся… Растительность-то на островке довольно буйная. Значит, под скалами вода есть. Ну так почему бы ей где-нибудь не выбиваться на поверхность? Поиск водных источников — это уж точно полезнее, нежели тупое сидение на берегу, от которого с ума сойти можно!

Теперь она отправилась не вдоль берега, а вглубь островка, где заросли испанского дрока сменялись корявыми дикими сливами — ах, как жаль, что еще только май! — шиповником, можжевельником, высоченными грушами «дубок» (несъедобными даже в сезон), абрикосами и черт знает чем еще. Сейчас она пожалела, что всегда предпочитала анатомию ботанике — среди незнакомых растений вполне могли оказаться небесполезные. Но что ж теперь делать, оставалось только пожимать плечами и идти вперед. Заблудиться? Да ладно! Раз уж она за несколько часов обошла этот проклятый островок по периметру, значит, сумеет найти дорогу к берегу. Другое дело, что это, собственно, мало что ей даст…

Но — даже если благословенный дождь будет идти каждую ночь, этого явно недостаточно — а лежать на берегу и тихо помирать от обезвоживания казалось еще менее симпатичной идеей.

Пару раз Лере попадались миндальные деревья, на одном, после тщательных поисков, даже удалось обнаружить аж целых четыре орешка. Ну… почти целых и, главное, почти не подгнивших. Поразмыслив с минуту, Лера решила, что даже если это малосъедобный «горький» миндаль, с одного орешка ей ничего не будет. Расщелкнула створки, раскусила ядрышко — ура! Миндаль оказался нормальным. Она еще раз обшарила дерево и нашла пятый орешек. Негусто. Не считая, разумеется, завязей. Прошлогодний урожай, видимо, уже весь исчез в желудках местной орнитофауны.

Лера удивилась, откуда в ее голове взялось это слово — орнитофауна. Надо же, что с человеком вынужденное робинзонство делает. Птицы — орнитофауна, насекомые — энтомофауна, ящерицы — интересно, а ящерицы — это какая фауна? И, кстати, о насекомых, почему их так мало? Кое-где мелькают яркие крылышки лимонниц, один раз она чуть не наступила на здоровенного жука-навозника и… и, кажется, все. Их тут так мало или это она такая невнимательная?

В двух шагах от второго миндаля из-под камня торчал куст алоэ — довольно большой. Снизу от него отходили ростки поменьше. Отличная находка! Лера отметила место, заломив несколько ветвей вокруг, и постаралась его запомнить: в отсутствие хлоргексидина (или хотя бы йода или перекиси) и прочих перевязочных средств, алоэ — это буквально палочка-выручалочка. Несколько нижних, самых толстых листьев она отломала и сунула в карман ветровки — на всякий случай. Нет, девушка была уверена, что, если понадобится, она это алоэ отыщет, но запас отличного природного противомикробного средства — нужная штука. Мало ли! Упасть и поцарапаться можно в любой момент…

Черт!

Как будто мысли о возможном падении могли сглазить (ох, не зря существует правило «не говори под руку»), Лера запнулась за выступающий корень, зашаталась, вторая нога поехала по островку травы — и опасность потенциальная стала реальной.

Еще какой реальной!

Оказалось, что справа, незамеченный под кустарниковой порослью, таился склон. По которому она и скатилась, мысленно ругая себя за невнимательность. Ладно, еще сгруппироваться успела.

После беглого обследования стало ясно, что руки-ноги целы, голова вроде бы тоже. Свежая царапина на щиколотке… две небольшие ссадины на предплечье… а в целом — очень удачное падение. Ни переломов, боже упаси, ни вывихов. Только в районе правой почки что-то не то… Ох, если, падая, она ударилась поясницей… м-да, ничего хорошего — в условиях необитаемого острова и отсутствия квалифицированной медицинской помощи — это не сулит. Мысленно перелистывая страницы учебника по травматологии, Лера осторожно завела руку за спину…

Уф!

Поясница была в порядке, даже ушиба не случилось — по крайней мере болезненности при надавливании в «пострадавшем» месте не ощущалось. А неловкость вызывал лежавший под ней круглый камень, угодивший аккурат в правую впадину между нижними ребрами и верхним выступом тазовой кости. Или это не камень, а какой-то мертвый зверек? Слишком он шершавый для камня, как будто волосатый.

Лера брезгливо отодвинулась и обернулась. Склон, по которому она скатилась, был зеркальным отражением второго, возвышавшегося буквально в метре. Овраг? Ущелье? Да, пожалуй, ущелье, только маленькое. Дно расщелины устилал песок, на котором лежал буроватый шерстяной комок. Дохлая ондатра? Откуда бы ей здесь, в отсутствие ручьев, взяться? Да и маловата для ондатры. Для землеройки великовата. Крыса? Такого странного цвета? Или не крыса… совсем даже не крыса…

Нет, не может быть! Лера ущипнула себя сквозь просоленную штанину. Ничего не изменилось. На узкой песчаной полоске между возвышавшимися справа и слева от нее каменистыми склонами лежал… кокос. Не может быть! Она осторожно взяла в руки шерстистый комок — ну да, действительно кокос. А метрах в трех, там, где ущелье сужается, — пальма. Не такая здоровенная, как в кино показывают, скорее пальмочка, и все-таки. Но ведь у нас не растут кокосы, растерянно подумала Лера. Ну то есть растут, но там, где за ними специально ухаживают — в парках, в Ботаническом саду. А вот чтобы так, дичком? Да еще и плодоносить? Тут же все-таки не тропики… Может, пальма вовсе и не кокосовая, а сам кокос по морю сюда приплыл? Или все-таки? Лера осмотрела невысокое, метров восемь, деревце: довольно тонкий, двумя ладонями обхватить можно, бледно-серый гладкий ствол, увенчанный сверху метелкой торчащих во все стороны тонко изрезанных листьев. Интересно… Наверное, ущелье защищает пальмочку от зимних ветров, вот она и выжила. Но чтобы плодоносить? Чудеса, да и только! Кокос, впрочем, нашелся лишь один — тот, на который Лера свалилась. И наверху, в зеленой гуще, ничего напоминающего плод больше не виднелось. Девушка вскарабкалась немного выше по склону — кокосовая это была пальма или еще какая, но ничего похожего на орехи на ее макушке не было.

Невероятно! Спустившись на песок, Лера покачала в руках шершавый «мячик». Тяжеленький… килограмма полтора…

Ущелье напоминало врезавшийся в скальный массив узкий песчаный язык. Почти на острие этого языка устроилась пальма. С другой стороны язык немного расширялся, в прогале между склонами мелькнула синева. Осторожно прижимая к себе драгоценный плод, Лера сделала несколько шагов в ту сторону. Да, похоже, она пересекла остров по диаметру — перед ней расстилалась бухточка с пляжем, почти такая же, как та, которую Лера уже привыкла считать «своей». Только здесь песок тянулся вдоль моря совсем узкой полоской, метра полтора, не больше, а сразу за линией прибоя из воды торчали камни: еще одна «драконья челюсть», только полуутопленная. Этот кусочек берега даже бухтой-то называть не стоило, просто небольшой песчаный участок среди камней. Вчера, обходя остров по кругу, Лера не стала спускаться на этот пляжик, только сверху оценила — нет ли следов человеческого присутствия.

Впрочем, это не важно. Главное, разобраться с кокосом.

Когда-то она смотрела телепередачу про путешествия. Ведущий рассказывал не то про Индонезию, не то про Таиланд, не то про Цейлон, в смысле Шри-Ланку. Подошел к уличному продавцу, возле столика которого горкой лежали такие вот «мячики», сунул купюру. Смуглый белозубый индус (или таец, что ли?) вытащил здоровенный тесак, похожий на кубинское мачете, ловким ударом снес макушку одному из «орехов» и подал ведущему эту импровизированную чашу, в которой плескалась кокосовая влага. Второй кокос, вскрытый столь же ловко, отправился куда-то за камеру — должно быть, к держащему ее оператору, который, конечно, тоже хотел пить.

Даже если бы у Леры был такой тесак, как у того индуса, срезать с кокоса верхушку она не сумела бы. Впрочем, мачете у нее все равно не было. Только камни.

Она чуть помедлила, вертя в руках увесистый шерстистый «мячик». С одной стороны (гм, подумалось ей мельком, разве у шара может быть «одна» или «другая» сторона?) мячик украшали три круглых «глаза». Наверное, надо бить именно в этом месте. Или нет? Черт его знает, насколько у этих «орехов» твердая скорлупа, вдруг кокос развалится надвое с первого же удара? Тогда все драгоценное кокосовое «молоко» уйдет в песок. Или молоко — это когда плод уже созрел, а до того внутри — кокосовая вода? Ай, ладно, какая разница! Лучше бы вода, конечно. Да, там еще должна быть съедобная сердцевина (Лере вспомнился шоколад с кокосовой стружкой), но сейчас-то самое главное — жидкость!

Она осторожно стукнула «мячиком» о ближайший камень. Потом еще раз, посильнее. Потом обхватила кокос обеими ладонями и саданула по камню со всего маху. Нет, так не годится. Уложив «орех» на песчаное ложе, она выбрала камень поприхватистее и стукнула сверху. Кокос вылетел из-под камня, как пушечное ядро, стукнулся о другой камень, покрупнее, и опять скатился на песок.

Проклятье, да как же их открывают-то?!!

Лере вспомнилось, как герои джеромовской книжки «Трое в лодке, не считая собаки», забыв прихватить в поход консервный нож, пытались открыть банку… кажется, с персиками. Как она хохотала, читая об этом, — едва ли не до слез!

Сейчас ей было совсем не до смеха. Впору скорее заплакать.

С воды донеслись щелчки и посвистывания. За острыми камнями «драконьей челюсти» резвилось несколько дельфинов.

— Что уставились? — зло закричала Лера. — Нравится? Это все из-за вас!

Вскочив на ноги, она подбежала к замыкающим песчаный пятачок камням, за которыми, должно быть, сразу начиналась глубина — дельфины смогли подплыть почти вплотную. Зачерпнула горсть песка, швырнула в них… рассыпавшийся веером песок, разумеется, не долетел. Схватила скальный обломок, замахнулась… и бессильно опустила руку. Да, она не помнила себя от злости, но швырять в дельфинов камнями… в этом было что-то… неправильное. Непоправимо неправильное.

Лера уронила камень себе под ноги и бессильно всхлипнула:

— Я умру здесь, понимаете?!

Они смотрели так внимательно, точно в самом деле ее слушали. И от этого она еще сильнее разозлилась:

— У меня нет еды! Нет воды! Я не знаю, где я вообще! Без телефона, без возможности с кем-нибудь связаться, хоть как-то сообщить о себе! Мне нужна помощь! А тут — никого! Только вы. Любопытно вам, да? Небось в ваши головы и не придет сплавать и кого-нибудь сюда привести. Это только Макс уверен, что вы такие же умные, как люди. А вы тупые, как… как… бычки в томате!

Бычков на любом рынке продавали, разумеется, множество:

— Свежайшие! Час назад еще плавали! — ну и так далее.

Но «бычки в томате»? Лера только от родителей про такие консервы слышала. И откуда сейчас они в голову пришли? Да еще применительно к дельфинам. Вместо очередного рыдания из горла вырвался вдруг неожиданный смешок. Наверное, не зря говорят, что при стрессе полезно прокричаться и проплакаться. Вся злость, весь страх, паника, жалость к себе — все как будто вытекло вместе со слезами, выплеснулось с рыданиями и всхлипами.

Когда Лера замолкла, дельфины словно переглянулись — по крайней мере выглядело это похоже — и, дружно развернувшись, резво поплыли от берега, поблескивая темными мокрыми спинами. А метров через десять и вовсе ушли в глубину, так что блестящие спины пропали из виду.

— Вот и отлично! — фыркнула вслед Лера. — Убирайтесь. Все равно от вас никакого толку.

Упрямый кокос так и лежал там, где она его бросила. Эдакий символ ее беспомощности и никчемности.

Черт побери! Но ведь в тропиках, где эти самые кокосы прямо рощами растут, мартышки их воруют и… и как-то, наверное, раскалывают? Неужели она, Лера, глупее мартышек? Ну уж дудки!

Собрав несколько скальных обломков, она вкопала их в песок, изобразив нечто вроде гнезда, на дно которого лег небольшой плоский камень. Установив кокос в «гнезде», Лера подтащила несколько камней потяжелее, привалила по бокам, фиксируя проклятый плод. Выбрала еще два камня: треугольный, с выпирающим острым «клювом», и второй — тяжелый, удобно легший в ладонь.

— Будем изображать из себя первобытного человека, — хмыкнула она, устанавливая на один из «глазков» кокоса острие треугольного камня, который она назвала долотом, и примерилась вторым — «молотом».

— Р-раз! И еще р-раз!

Сперва «молоток» отскакивал от «долота», попадая то по камням «гнезда», то по Лериным пальцам. Но вскоре она приноровилась, а еще через несколько ударов увидела на неподдающейся скорлупе крошечную трещинку. Как на черепе, подумалось вдруг, и от этой мысли Леру передернуло. Тряхнув головой, чтобы отогнать непрошеные ассоциации, она старательно установила импровизированное долото в «слабую точку» и продолжила свои старания. Вскоре на месте одного из глазков образовалась неровная дырка, в которой что-то белело. Торопливо расковыряв это белое, Лера жадно приникла к дыре губами…

Кокос был невелик, так что жидкости в нем оказалось не слишком много — стакан, полтора, не больше двух. После первых глотков Лера на мгновение остановилась — не сберечь ли часть на условное потом? Но пить так хотелось! Да и вряд ли вскрытый кокос может храниться сколько-нибудь долго. Наверняка испортится. Чем опасно отравление протухшим — или правильнее говорить скисшим? — кокосом, Лера, разумеется, не знала. Она вообще не имела понятия, можно ли им отравиться — может, просто вкус противный станет. Но рисковать в любом случае не стоило. Если не дай бог прихватит живот, помочь ей — тут, на безлюдном клочке земли — будет некому.

Вытянув последние капли кисловатого, очень освежающего сока, она вновь взялась за «долото» и уже через три-четыре минуты держала в руках две неровные половинки, полные белой мякоти. Лере вспомнилось: если в коробке попадались конфеты с кокосовой начинкой, она, бывало, морщилась и откладывала их в сторону. Сейчас жестковатая, почти безвкусная мякоть казалась пищей богов.

Пока Лера ковырялась с кокосом, тень от скалистого обрыва накрыла почти весь пляж, а его скудный остаток исполосовали тени от торчащих над обрывом деревьев. Там, под ними, уже клубилась тьма. Лера поежилась: тащиться сквозь эти заросли до своего пляжа? Да и какой он «свой», стоит ли рисковать? Ободраться о торчащие на дороге стволы? Оступиться, подвернуть ногу? Или даже сломать?

Ну уж нет!

Она вытянула из рукавов ветровки обе пластиковые бутылки — а что делать в отсутствие рюкзака? Только использовать в качестве грузовой емкости то, что доступно. Пристроила драгоценные емкости между камнями, чтоб ветром, боже упаси, не унесло. Пока что бутыли являлись абсолютно мертвым грузом, но кто знает, что будет завтра? Может, удастся найти воду, может, еще что-то придумается. Одно из главных правил выживания — береги ресурсы, особенно — невосполнимые. Пластиковые бутылки, в обыденной жизни воспринимаемые как мусор (каковым они, собственно, и являлись), сейчас были именно невосполнимым ресурсом. Конечно, идеально, если бы в прибрежных камнях нашлись не пустые бутылки, а… к примеру, ящик с полными… Хотя минералку вроде бы не в ящиках возят, а в такой полиэтиленовой «обмотке», штук шесть, что ли? Только такая «пачка» (даже если предположить, что ее уронили случайно с борта какого-нибудь судна) вряд ли обладает достаточной плавучестью. Если бутылки полные… Ну или полупустая пятилитровая бутыль — какие на кулер ставят… Или… или… да хоть что-нибудь!

Но — надо радоваться тому, что есть.

Свернувшись клубочком на треугольнике нагретого за день песка между двумя скальными выступами, Лера позволила себе помечтать: вот иду я завтра утром, а под ногами откуда ни возьмись целая куча кокосов! Или даже открываю глаза, а неизвестный доброжелатель (капитан Немо, ага) положил мне под бок упаковку таблеток, которыми морскую воду опресняют! И коробок охотничьих спичек — тех, которые от воды практически не портятся! И… и… и еще кучку всякого полезного добра! Вот засыпаю я, а утром…

Утром никаких даров «неизвестного доброжелателя» возле нее не обнаружилось. Лера почти расстроилась из-за этого. Нечестно так! Не в стиле жанра!

Поднявшись по расселине, в которую она вчера так удачно скатилась, Лера на мгновение задумалась: возвращаться ли в «свою» бухту помеченной дорогой — вон там она начинается, где ветки заломаны, — или выбрать другой путь? По меткам идти будет быстрее — но разве ей нужно торопиться? А если побродить наугад по центральной части острова, может, повезет и еще что-нибудь драгоценное, вроде кокоса, найдется?

Может быть, даже… вода?! Пресная… В глубине-то она точно есть — вон какая тут растительность! Вдруг источник где-то и на поверхность выходит?

Надежда изрядно придает сил, но она же и обессиливает, когда раз за разом разбивается. Лера одернула себя: какие тебе ручейки? Откуда? Ведь все уже подробно обдумала. Островок крошечный, если бы был тут хоть один ручеек, то тек бы до самого моря — ибо больше течь некуда. И как можно, обходя остров вокруг, не заметить устье ручья? Никак. Значит, примем, что ручьев тут нет. Разве что… Лера задумалась… Может, гипотетическое устье кроется где-то там, где скалы обрываются прямо в воду. Там, где внизу не было песчаных участков, она с обрыва не спускалась. Только сильно-то не надейся, опять скомандовала она сама себе. Поискать — поищи, но тем временем думай, как еще можно воду добыть.

Блуждала она часа три, изрядно выпачкавшись и местами исцарапавшись. Равнодушно намазала ссадины припасенными вчера листьями алоэ: что толку стараться, если жажда убьет гораздо быстрее, чем гипотетическое заражение крови. Ствол акации, возле которой Лера присела отдохнуть, оказался жесткий и корявый, но ей было уже почти все равно. Сегодня она устала больше, чем вчера. Рукава обвязанной вокруг пояса ветровки, в которых, кроме найденных еще в первый день пустых бутылок, теперь лежали еще две выскобленные дочиста скорлупки кокоса (вдруг пригодятся), неприятно лупили по ногам, мешая идти. «Еще пара таких дней, — апатично думала Лера, — и ветровка превратится в мешок, набитый миллионом теоретически полезных вещей… А я буду лежать возле этого мешка и тихо умирать от жажды…» Очень хотелось пить, есть и — если всего этого нельзя — хотя бы полежать в полосе прибоя. А до берега было еще идти и идти, по Лериным расчетам, она находилась почти в середине острова. В горле пересохло, в ушах звенело. Как вчера, когда над ней объявился вертолет. Лучше бы не появлялся — дурацкая надежда!

Интересно, это в ушах звенит или еще один вертолет? Хотя вряд ли его гул был бы слышен сквозь кроны деревьев… Какой звон неприятный… Лера зажала ладонями уши, понимая бессмысленность этого жеста: если звенит в ушах, то зажимай их не зажимай, звук не исчезнет.

Но он исчез!

Она отняла руки от ушей — звон возобновился. Огляделась, пытаясь определить направление. Кажется, там, справа…

«Там, справа» в зарослях обнаружился склон — примерно такой же, с которого она скатилась вчера. Звон доносился снизу. Или не звон? Скорее, жужжание. Наверное, осиное гнездо. И, значит, туда лучше не лезть… А если не осиное и не гнездо? Мухи? И мухи, и осы жужжат как будто ниже, а здесь звук высокий, действительно звенящий. Как будто не осы, а, к примеру, комары. Или еще какая-то мелкая мошкара. Ну и зачем тебе «мелкая мошкара», насмешливо фыркнул внутренний голос. Лера пожала плечами. Незачем, конечно. Но она точно знала: если сейчас не найдет источник странного звука, изведется в догадках.

Спускалась она медленно. Заросли тут были гуще, приходилось буквально продираться сквозь них, да еще прикрывать глаза, чтобы ветками не выхлестало.

Так, вот, кажется, склон кончился…

Склон действительно кончился, а странный звук стал ощутимо громче. Только доносился опять справа. Мираж, что ли? Разве бывают звуковые миражи?

Источник звука обнаружился шагов через пять-шесть. Перед глазами клубилась как будто серая сетка. Или дымка. Не комары, нет, кто-то более мелкий, почти невидимый. Мошка. И как много! Почему?

Потому! Сообразив, в чем дело, Лера принялась лихорадочно всматриваться в переплетение камней и веток, над которым кружилась мошка, повторяя: только не надеяться, только не надеяться, может, там и нет ничего…

«Оно» там было. Маленькое, неправильной формы, с зеленоватыми краями, подернутое дымкой клубящейся сверху мошкары…

Не веря своим глазам, Лера присела, протянула руку, коснулась… Нет, это был не мираж. Она поднесла подняла руку, лизнула пальцы…

Пресная!

И это, конечно, не «оно», озеро, а он — родничок!

Небольшой, с трехлитровую кастрюлю размером, бочажок в позеленевших камнях, полный ледяной, прекрасной, сказочно вкусной воды! Лера свела ладони ковшиком, зачерпнула, втянула в себя полную пригоршню, кажется, одним глотком. Потом еще одну… и еще…

Стока из бочажка не было. Вода, выбившись из-под камней, под них же и уходила. Если бы не звенящая над родником мошкара, Лера никогда, никогда бы не нашла это благословенное место!

Черпать воду пригоршней было неудобно. Она легла рядом с котловинкой и приникла губами к воде. Зубы сразу заломило, пить приходилось мелкими глотками, и она все хватала и хватала драгоценную влагу, не в силах остановиться. И почему-то — зажмурившись. Открывать глаза было страшно: вдруг это все не на самом деле? Вдруг это сон? Вдруг драгоценный источник ей лишь пригрезился? И стоит открыть глаза — сладостное виде́ние исчезнет. Так хотя бы во сне напиться, наполниться живительной влагой…

Наполниться, да. В желудке ощутимо побулькивало. Значит, родник ей не примерещился? Лера осторожно открыла глаза — вот он, по-прежнему полный. И это означает — жизнь!

Вода сработала не хуже крепкого кофе: в голове прояснилось, настроение стало вполне бодрым. Лера даже вдруг вспомнила почему-то, что сегодня понедельник. Это казалось диким — что такое понедельник? Слово из прошлой жизни. В больнице, наверное, на ушах стоят — куда она подевалась? Никого не предупредила, телефон не отвечает. Прогульщица! Может, даже уволить решат… Еще несколько дней назад одна мысль об этом заставила бы Леру покрыться холодным потом, но сейчас ей стало лишь смешно. Вот уж возможность увольнения — не та проблема, о которой сейчас имело смысл думать. Как и то, не обнаружили ли ее исчезновения родители — вот уж чего Лере не хотелось, так это доставлять им лишние неприятности. Но в любом случае сейчас по этому поводу ничего предпринять нельзя. А значит, и думать не следует — бесплодные терзания только расходуют силы.

Хотя сейчас, после обнаружения источника, Лере казалось, что сил у нее прибыло вдесятеро. Зато и потребности откуда ни возьмись опять проснулись.

Утолить смертную жажду — великое дело, что и говорить, думала она, шагая в сторону «своего» пляжа. Но и голод — не тетка, как утверждает старая пословица. Ох, слава богу, фыркнула Лера, вспомнив тетку Калерию. Хотя была в их семье еще одна тетка, Нинель Георгиевна, тетя Нина. Приезжала она из своего не то Норильска, не то Салехарда (почему-то Лера их постоянно путала) нечасто — раз в два-три года — и ненадолго — недели на две. И все две недели проводила на рынке и на кухне. Утром и вечером удавалось вытащить ее на пляж — освежиться, но все остальное время она посвящала кулинарному священнодействию:

— Да вы счастья своего не понимаете! Нет, дурного не скажу, мы там с голоду не помираем, продуктов хватает, но все ж привозное, а это совсем не то. Ну и дороговато выходит. А тут… — Тетя Нина ловко «раздевала» запеченные в духовке баклажаны, на мгновение задумывалась, шаря глазами по баночкам со специями, — выбирала она их каждый раз по какому-то наитию, со стороны казалось, что наугад, так что одни и те же баклажаны (или курица, или те же бычки) получались всегда разными. Но всегда — божественно вкусными. Лера чуть не застонала, вспоминая. Да уж, голод — точно не тетка.

Он, голод то есть, правда, уже перестал скручивать болезненными спазмами желудок. Отступил? Ага, как же! Он же, его величество голод, наполнил голову непрерывным гудением. Легким, мелодичным, приятным даже — совсем не таким, как жужжание мошкары, указавшее путь к воде. Лера опять зажала уши, на этот раз безрезультатно: звон никуда не исчез. Но разве голове полагается звенеть? Разве воздух должен быть подобен хрусталю? Разве небо имеет право быть таким ярким? А все окружающее — камни, волны, деревья, все, до самой крошечной травинки, до мельчайшей зависшей над прибоем капельки — разве может быть настолько выпуклым и резким, что глазам больно?

И в то же время окружающее как будто расплывалось. Стоя на краю обрыва, ограничивающего «ее» бухту, Лера болезненно жмурилась, словно не узнавая того, на что глядела. Может, это вовсе не та бухта? Или все же та? Вот и знакомое инжирное дерево, с которого она рвала листья себе на шляпу, вон и подсохшие черешки торчат. И он не стал ведь выше, пока она… путешествовала? Метров двадцать. Ну… тридцать максимум.

Буквы, которые она столь старательно выкладывала, были метра по два, даже больше. Их нельзя не увидеть с такой высоты. Но…

Но — их не было.

Хотя все очертания, камни, изгибы песка и деревьев — все было знакомым. Это была именно та бухта, вне всяких сомнений. Та же. Кроме галечных букв.

Ветровка, изрядно потяжелевшая от засунутых в рукава бутылок — теперь полных драгоценной воды! — полетела вниз, чтоб не мешала при спуске. Сама Лера наполовину съехала, наполовину скатилась с обрыва…

Да, выложенное из камней «SOS» оказалось разрушенным. Две-три чайки — быть может, те же самые, что лезли ей под руки вчера, — еще ковырялись в раскиданных камнях, точно искали что-то — вот вредины! Ну чем им помешала надпись?!

— У-у, хулиганье! — Лера погрозила птицам кулаком.

Впрочем, даже чаячье вредительство сейчас не могло омрачить ее радужного настроения. Найденный — не иначе как чудом! — родник означал, что угроза смерти в ближайшие день-два — а смерть от жажды одна из самых мучительных — отодвинулась в неопределенное будущее.

Есть, конечно, хотелось (после питья желудок как будто проснулся и недовольно бурчал), но без пищи человек может протянуть гораздо, гораздо дольше — если не станет отчаиваться. Все-таки остров, где она оказалась, — не голая скала посреди бушующих волн. Наверняка здесь можно отыскать что-то съедобное. Плохо, что она всегда пренебрегала ботаникой — трудно будет определить, какие из растений пригодны в пищу, а какие смертельно опасны. Разные там абрикосы и тутовник она, разумеется, отличит — но что толку? Едва начавшийся май — не самое сытное время. Прошлогодние плоды уже опали и сгнили, а до нынешних еще далеко. Но кроме плодовых деревьев существуют же и другие? Кажется, во время блужданий ей попадалась на глаза знакомая с детства заячья капуста — еда не слишком калорийная, но лучше, чем ничего. Наверняка можно найти и другие съедобные растения. Да, собственно, почти все, которые не ядовитые, съедобны. Вопрос лишь в том, как отличить ядовитые…

Лера нахмурилась. Кажется, у Жюля Верна что-то про это было… Или еще в какой-то «робинзонадной» книжке? Ай, не важно. Правило вспомнилось так ясно, словно та самая книжка открылась перед глазами: выбирай те растения, которые уже кто-то ел, — погрызенные мышами травинки, общипанные козами листья и все такое. Коз тут не было, но какая-то фауна водилась. То, что годится в пищу животным, годится и человеку. Если уж совсем сомневаешься, возьми в рот маленький кусочек гипотетической «еды» и подержи с полчаса. Если никаких неприятных ощущений не возникло, можно немного увеличить дозу. Тут главное — что кусочек маленький. Даже тис, считающийся одним из самых опасных растений, одной ягодкой не убьет, разве что голова закружится и тошнить станет. Даже смертельно ядовитую бледную поганку, чтобы серьезно (а то и до смерти) отравиться, надо съесть целиком, от крупинки не умрешь, хотя чувствовать себя будешь, мягко говоря, отвратительно. Впрочем, грибы, если ты не знаток оных, вообще лучше не трогать. Хотя тоже есть правило: все «плохие» грибы пластинчатые. Впрочем, грибов на острове не было — откуда они на скалах? Зато крапиву Лера видела, а она абсолютно точно съедобна. Правда, жгучую траву сперва надо кипятком ошпаривать, иначе сожжешь все слизистые. М-да, вопрос: где добыть кипяток? Интересно, если подвялить крапиву на палящем солнце — стрекательные клетки умрут? Можно попытаться…

Жалко, что зажигалка испортилась, ох, как жалко! Может, первобытные люди и могли добывать огонь трением дерева о дерево или высеканием искр на высушенный мох — но Лера точно с этим не справится.

Она вытащила из кармана изящный брусочек, задумчиво щелкнула… и остолбенела: над зажигалкой заплясал веселый язычок пламени — почти невидимый при ярком солнце. Не морок, не греза, не глюк — совершенно настоящий огонь! Лера осторожно поднесла к нему палец — да, точно огонь! Погасила. Подумала. Закусив губу — вдруг срабатывание было случайным! — еще несколько раз крутанула колесико… Зажигалка работала!

Лера бережно убрала драгоценную вещицу в нагрудный карман ветровки — тот застегивался на молнию. Еще не хватало выронить зажигалку именно сейчас, когда случилось чудо. Еще одно чудо! Даже Робинзону не так везло! Хотя… это еще как посмотреть, что есть везение, а что — логичное продолжение усилий, кажущихся бессмысленными. Сидела бы Лера в этой самой бухточке — и не нашла бы никакого кокоса! И уж тем более воды! И ведь на родник она не сказать чтобы вовсе случайно наткнулась. Не свалилась на него, как на тот кокос, — отыскала! Вот именно — отыскала! Услышав странный звук, не отмахнулась устало — полезла проверять, что там. Хотя и страшновато было, и думалось об осином гнезде или чем-то столь же небезопасном или как минимум отталкивающем (например, стая мух над телом дохлой крысы). Но полезла проверять. И — вуаля, награда нашла героя!

Значит и с едой что-нибудь придумается. Например, можно попытаться наловить рыбы. У ограждавшей бухточку каменистой косы в пронизанной солнцем водной толще отчетливо виднелись длинные темные тени. Поймать их руками нечего и думать, но есть ведь футболка! Завязать рукава и ворот — чем не верша?

После часа упражнений с импровизированной «вершей» Лера бессильно рухнула на камни. Рыба под ногами безусловно плавала — вот только ловиться совершенно не желала! Да чтоб тебя! Выломав палку попрямее и попрочнее, Лера кое-как заточила ее острым камнем.

— Не хотите сетью, придется вас бить острогой, — приговаривала она, целясь в мелькающие под ногами тени.

Тоже, впрочем, вполне безрезультатно.

— Может, надо сперва костер развести? — задумчиво пробормотала Лера. — Типа симпатической магии: если есть огонь, должна появиться и какая-нибудь добыча.

По краям пляжа валялось некоторое количество высохшего до белизны плавника — отличное топливо. Но — маловато будет, хмыкнула девушка, вспомнив мультик про мужика с елкой. Она вскарабкалась на обрыв. Здесь, в зарослях акации и еще каких-то незнакомых кустов, нашлось достаточно сухих веток, в том числе и довольно крупных, так что вскоре удалось собрать вполне внушительную гору валежника. Сложив ветки потоньше шалашиком и напихав под них сухой листвы, Лера затаила дыхание и щелкнула зажигалкой… Крошечный огонек перепрыгнул с сопла на сухие листья, разросся, захватил лежащие сверху прутики… Она начала осторожно подкладывать ветки покрупнее — и вот уже перед ней горел самый настоящий костер! Пламя, почти невидимое даже в тени — так ярко сияло солнце, потрескивало и почему-то посвистывало. Вечером можно будет соорудить костер побольше — в качестве сигнала, вдруг кто-то заметит…

Ого-го-го, живем!

Чувствуя себя первобытным человеком, Лера запрыгала вокруг костра в дикарской пляске. Вода есть, огонь есть, осталось найти то, что может сойти за еду. Раз с рыбой не вышло, придется искать пропитание среди тех, кто не убегает, — то бишь среди растений. Или, может, на прибрежных скалах обнаружится колония мидий? Мидии живут колониями — это Лера помнила точно.

Восстановив разбросанные чайками буквы «SOS» и подложив в костер две валежины потолще (чтоб огню хватило «еды» надолго, кто знает, сколько проживет драгоценная зажигалка), она отправилась в новый поход вокруг острова, на этот раз, для разнообразия — на восток. В первый день она проходила этот участок, уже не чуя себя от усталости, почти не глядя ни вокруг, ни даже под ноги. Может, сейчас что-то полезное найдется?

С этой стороны сразу за «ее» бухточкой начинался скальный массив. «Зубы дракона», вспомнила Лера свои давешние ассоциации, хмыкнув: многовато драконов на один крошечный остров. И если есть драконы, где же сокровища? Некоторые «зубы» были старыми, сточенными до округлости, другие грозили бритвенной остротой. Лера лезла по ним осторожно, внимательно вглядываясь в глубину и пытаясь вспомнить — как выглядит колония мидий? Вспоминалось лишь что-то темное, вроде бы темнее окружающих скал. Зато вот если наступить, сразу почувствуешь — створки у плоских раковин острые, как ножи.

Устав вглядываться, она вскарабкалась на обрыв. Из съедобных растений здесь наличествовала только крапива — и той немного — и неизбежные дикие абрикосы. Бесполезняк, разочарованно фыркнула Лера.

Зато сверху стало видно то, чего она не заметила, лазая по «зубам дракона»: среди торчащих в прибое камней что-то ярко белело. Сверху было не разобрать, что это — возможно, пустой пластиковый пакет или подобный ему мусор, но может, и что-то полезное. Лера почти не заметила, как спустилась — в первый день она ломала ногти, оступалась, едва удерживаясь на крутом склоне, а теперь ноги словно сами выбирали подходящую опору, а руки хватались за торчащие между камней стебли тысячелистника и испанского дрока так, точно всю жизнь только этим и занимались. Учись плавать плавая, а говорить говоря, вспомнилось девушке присловье школьной «англичанки». Английский Лера, правда, успела с тех пор почти забыть, а вот присловье запомнилось.

Вблизи белое пятно оказалось почти квадратным. Точнее, кубическим, что ли? Перепрыгивая с камня на камень, Лера подобралась поближе. Под ногами лежала пластиковая коробка… очень знакомая коробка… только это было давно… в какой-то прошлой жизни…

На боку коробки красовались красный крест и черный, как будто вдавленный штамп с мелкими буковками: «Зюйд». Та самая аптечка, которую Элли после стычки с браконьерами притащила из кают-компании! Или очень на нее похожая — может, на «Зюйде» та аптечка была не единственной. Да какая разница — единственная, не единственная! Если эта коробка — с «Зюйда», страшно подумать, что это означает. Господи, неужели шхуна все-таки погибла?!!

Так, стоп. Отчаиваться — нельзя. Впадать в уныние — нельзя, сурово скомандовала Лера сама себе. То, чего не можешь изменить, нужно просто выкинуть из головы.

Ну-ка, давай сосредоточься на насущных проблемах. Например, на содержимом коробки. Эта находка вовсе не означает, что «Зюйд» непременно погиб: если сама Лера оказалась среди волн, значит и аптечка могла вылететь за борт. Например, Элли не отнесла ее назад в кают-компанию, а поставила куда-нибудь. Или в руках продолжала держать (Лера, сосредоточившись на голове Алекса, не обратила внимания), а в момент столкновения выронила. Да мало ли!

Зато все в законах жанра, усмехнулась она: любая книжка про «робинзонаду» непременно включает в себя подобную находку. Сейчас Лера предпочла бы несколько банок каких-нибудь консервов (есть хотелось зверски), но если подумать, аптечка полезнее. Лишь бы содержимое не было безнадежно испорчено морской водой.

Коробка оказалась вполне герметичной, так что содержимое уцелело. Правда, было оно довольно скудным. Аспирин-анальгин, активированный уголь, йод, бинты — нестерильные разумеется, хмыкнула Лера, осмотрев упаковки, — пластырь, почему-то горчичники и флакончик настойки прополиса. И — Лера удивленно подняла брови — упаковка хирургических игл. Тоже, разумеется, нестерильных. Откуда она здесь? Впрочем, у нее и у самой дома такая лежит — кривые иглы очень удобны для починки, к примеру, босоножек. Может, на «Зюйде» их тоже используют для каких-нибудь ремонтных работ? Но… рядом с игольной коробочкой лежал пакетик с моточком кетгута. Члены экипажа «Зюйда», поранившись, зашивают порезы прямо наживую? Лера поежилась… бр-р-р…

Вернувшись на свой пляж, Лера обнаружила, что зловредные чайки опять разнесли ее сигнальную надпись по камешкам. Несколько птиц еще продолжали трудиться, не обращая внимания на появившуюся рядом девушку. И что, подумала она, опять приниматься за работу? А не бесполезно ли? «Если сторожить надпись, то в этом нет никакого смысла — и так видно, что я тут. А стоит отойти — чайки тут же все разбросают».

Пожалуй, тратить силы на восстановление букв не имело смысла. Надо было как следует обшарить остров в поисках съестного. Но сперва — выкупаться.

Одно из основных правил выживания, помнила Лера (еще бы ей, медику, не помнить!), гласило: не пренебрегать личной гигиеной! О да, без щетки и пасты почистить зубы затруднительно — она, к примеру, использовала, как южноамериканские индейцы, разжеванные на концах веточки, — но это необходимо. Иначе недели через полторы-две можно заполучить шикарный стоматит вкупе с гингивитом и пародонтитом. Можно и до классического флюса доиграться. Да, у Леры был алоэ — отличное средство, она жевала листья для профилактики, невзирая на горечь, — но чистки зубов это не заменяет. То же самое относится и к регулярному мытью. На грязной коже будет гноиться малейшая царапина — тем более в жару. Ну да, мыла (тем более привычного геля для душа) тут нет, но морская вода хоть и слабый, но вполне дезинфектант. Правда, после «банных процедур» на коже остается соль, что тоже не полезно, — но теперь, когда у нее есть пресная вода, и это не проблема.

Лера купалась с наслаждением: ныряла, не опасаясь, что волосы заскорузнут от соли (наберу воды в роднике и промою!), плескалась, щурилась на солнце — и сверкающую в его лучах воду, — отдувалась, фыркала. Как будто она — дельфин.

Те плавали вокруг, их щелканья и посвистыванья казались полны разнообразными смыслами. Может, они и вправду умеют разговаривать? Когда Лера ныряла, один-два ныряли вместе с ней, когда, распластавшись на спине, раскинув руки и ноги, нежилась, улыбаясь от удовольствия: контраст верхнего, прогретого слоя воды и нижнего, прохладного, был круче всякого СПА, честное слово! — некоторые подплывали почти вплотную. Особенно один, у которого от левого глаза шла смешная складочка — а может, шрамик? — так что казалось, что дельфин подмигивает.

Когда он боднул Леру в бок гладкой и как будто немного резиновой головой, это было очень странно. Как будто… как будто — что? Она почувствовала, как где-то глубоко внутри шевельнулась холодная тень… узнавания. Когда после аварии ей не то снилось, не то грезилось, что она плывет на надувном матрасе, — это был никакой не сон! И уж тем более — не матрас.

— Так это ты, что ли, меня спас? — обратилась она к боднувшему ее дельфину, чувствуя себя невероятно глупо. Дожила! С дельфинами беседую! Еще немного, и с камнями общаться начну: здравствуйте, как поживаете, ваша гранитность? Не позволите ли вас на другое место передвинуть? Говорить с дельфином — это же почти шизофрения! Но все-таки она почему-то продолжала. — Или кто-то из твоих приятелей?

«Подмигивающий» дельфин боднул ее еще раз, скрылся в воде, вынырнул, сделал «свечку», обдав Леру каскадом сверкающих брызг, и поплыл в сторону — как будто приглашал ее с собой.

Плавать с дельфинами и впрямь было куда веселее, чем в одиночку. Но и аппетит после купания просыпался поистине зверский.

Под обрывистой стороной косы в прозрачной воде все так же мелькали темные тени. Ставрида, наверное, да хотя бы даже и бычки… Лера сглотнула слюну. Самодельная острога, которой она пыталась орудовать утром, уныло торчала между двумя камнями. Вздохнув, девушка взялась за древко и сделала еще одну попытку. И еще одну… Безнадежно. Темные сигарообразные тени ускользали. Походить, что ли, еще немного вдоль берега, печально думала Лера, присев возле бесполезной остроги, — опять мидий на скалах поискать? Она поболтала ногами в воде — рябь, поднявшаяся от движения, скрывала мелькающие в глубине тени. Все не так обидно…

Один из дельфинов — кажется, тот, с которым она «разговаривала», — ткнулся носом ей в коленку.

— Отстань, приятель. — Лера печально помотала головой. — Не до веселья мне. Жрать хочу, аж в глазах темно. Ты-то небось позавтракал уже? Хорошо тебе: плывешь — ам, плывешь — ам! Сколько рыбы вы в день съедаете? Килограммов десять? А я тут скоро с голоду помру…

До этого еще далеко, подсказал здравый смысл. И мидий, кстати, все-таки нужно поискать. Как там было у О. Генри в «Третьем ингредиенте»: «Будет не так изысканно, как омары по-ньюбургски, но сойдет». Омаров тут, конечно, не водится, но мидии-то точно должны быть! Не может быть, чтобы вокруг всего островка не нашлось ни одной скалы с ракушками. В этой бухте их нет, и в соседних вроде тоже, но где-то должны же они гнездиться! Вот сейчас отдохну немного — и пойду. Честное слово! Правда, мидии в сыром виде, мягко говоря, действительно не «омары по-ньюбургски». Мало того, что открыть ракушки — та еще задачка, вдобавок то, что обнаруживается внутри… скажем, не слишком аппетитно. Можно попробовать запечь их в костре, подсказал здравый смысл. Ну да, согласилась Лера, открыть ракушки это поможет, но аппетитнее они от этого не станут. Зато полезно, прикрикнула она сама на себя. Белок и витамины — и какая разница, как они выглядят и каковы на вкус?! Не хочешь с голоду помирать — и дождевых червяков лопать станешь. Ох, подумала она вдруг, как хорошо, что тут нет дождевых червяков…

Дельфин, пихавший ее в коленку, высунулся из воды сильнее — почти положив голову на скалу. Сразу, впрочем, соскользнул в воду — и опять ткнул девушку в ногу.

— Чего тебе? — недовольно буркнула она. — Ой!

Возле нее на камне лежала приличных размеров ставрида. Посередине упитанного тельца отчетливо виднелись следы зубов.

— Это… это ты? — не веря своим глазам, прошептала Лера. — Ты меня угощаешь?

Резко выпрыгнув из воды, дельфин изобразил сальто назад и, вынырнув, коротко свистнул. Вероятно, сказал «да».

С помощью острого кремневого осколка удалось довольно прилично выпотрошить дельфиний подарок. Насадив рыбину на длинный прут, Лера принялась крутить ее над огнем. Рыба шипела, трещала, но, казалось, без особого толку. Когда плавники и хвост стали обугливаться, Лера решила, что сойдет.

Воняющая дымом, кое-где подгоревшая, а местами, ближе к хребту, почти сырая, рыбина — первая горячая еда за трое суток! — показалась божественно вкусной и исчезла в мгновение ока.

«Вот балда, — выругала себя Лера, — надо было дельфину хоть спасибо сказать — чтобы он понял, как меня выручил».

Он, впрочем, понял и так. Когда Лера вернулась к морю — может, «подмигивающий» дельфин еще там? — на камнях лежали еще две рыбины. А дельфин плавал рядом.

— Спасибо тебе, друг! — крикнула Лера, соскальзывая в воду.

Тот подплыл ближе, боднул ее головой: мол, давай поиграем?

— Поиграем, конечно! — согласилась девушка. — Или ты… — она нахмурилась. — Ты солнышко, ты мне еду принес… — медленно проговорила она, пытаясь поймать какую-то неясную, ускользающую мысль.

Дельфин опять что-то коротко свистнул.

— Ты не солнышко? — Она говорила, не вдумываясь в смысл произнесенного, но это казалось почему-то правильным — говорить, не слишком важно что, главное — говорить. — Да, пожалуй, не солнышко… Не похож… Может, ты вовсе и не играть меня зовешь? В смысле, играть-то играть… — Она почти вздрогнула, обожженная странным пониманием. — Сперва надо познакомиться, да?

Еще один короткий свист — но не такой, как после «солнышка». Леру никогда не учили музыке — но разницу в этих самых свистах она все же слышала. И вполне отчетливо.

— Действительно, — согласилась она. — Надо же нам как-то друг друга называть. Я — Лера. — Она легонько похлопала себя по груди и повторила: — Лера. Лера.

— Ллле-ррра? — очень похоже, хотя и октавы на три выше, почти на пределе слышимости, прощебетал дельфин.

— Ох, и ни фига ж себе! Я — Лера, — повторила она.

Дельфин тоже повторил:

— Лле-рра? — очень отчетливо.

— А ты кто? Я — Лера. — Она опять похлопала себя по груди, потом коснулась пальцами гладкой блестящей кожи. — Ты — кто?

Длинный переливчатый щебет.

— Ни фига себе! — повторила ошарашенная Лера. — Ты серьезно? Ты — понимаешь?

Тот же короткий свист, что звучал после ее «надо познакомиться».

Она опять показала на себя — ничего не говоря, только пристально глядя в темные блестящие глаза.

— Лле-рра?

Она коснулась «щеки» дельфина.

Он воспроизвел тот же — ну насколько она могла уловить — длинный переливчатый щебет.

— Ох ты ж, господи, чудеса твои! Это ты так, типа, представляешься? — Лера засмеялась, сама не очень веря в то, что говорила, но как будто чувствуя, всем сердцем, всем телом даже, что, какими бы невероятными ни казались ее слова, в них — правда. — Только знаешь, приятель, прости, я этого повторить не сумею. — Она сокрушенно пожала плечами и даже носом шмыгнула печально — для убедительности. Дельфин внимал. — Что, если я буду называть тебя… Альфред? — Она и сама не знала, откуда на ее язык выскочил этот «Альфред», наверное, из-за смешного и очень доброго инопланетянина Альфа. Но дельфин, повернув голову, так что казалось, что он подмигивает, повторил:

— Алль-рре? — слишком высоко, чересчур переливчато, но очень отчетливо и в целом — вполне узнаваемо.

Она коснулась своей груди.

— Лле-рра?

Коснулась дельфиньей морды.

— Алль-рре?

— Все чудесатее и чудесатее, — засмеялась Лера. — Кто бы мог подумать… Напишу диссертацию, получу степень без защиты — за ценность исследований, — буду ездить с лекциями по городам и весям.

На следующий день от резвящейся поодаль группы отделился и подплыл к Лере еще один дельфин — немного поменьше Альфреда. Наверное, младший, подумала Лера. Она уже привычно показала на себя:

— Лера.

— Ллё-рря? — повторил тот. В его исполнении ее имя звучало немного иначе, но тоже вполне узнаваемо.

Девушка коснулась дружелюбной мордахи.

Переливчатая трель, которую издал новый дельфин, была, насколько Лера могла оценить, иной, чем те звуки, которыми «представлялся» Альфред.

— Очень приятно, — засмеялась она. — Но я же это не произнесу, ты понимаешь, да? Давай, ты будешь… Джонни?

Лера тут же сообразила, что имя выбрано неудачно: ни «р», ни «л», ничего, что подходило бы для воспроизведения в высоких переливчатых трелях — и уже собралась предложить что-то другое, как «младший» прощебетал:

— Дззё-ньни?

— Джонни! — восхищенно подтвердила Лера. — Тебе нравится, как я буду тебя называть?

— Дзё-ньни? — И уже знакомый свист из трех-четырех нот, который Лера решила считать аналогом «да» и неожиданно подумала: они каждый раз повторяют «имя» с восходящей, словно вопросительной интонацией. Но вряд ли это означает вопрос. Кажется, в китайском (или еще бог весть в каком, она же не лингвист) языке эта самая восходящая интонация означала что-то еще. Хотя у дельфинов, скорее всего, это и не вопрос, и не то, что подразумевает китайский. Они — другие. Открытые, безмерно дружелюбные и — другие. Не надо лететь ни к каким звездам. Пойми для начала тех, кто рядом. Совсем рядом…

Третьего дельфина, явившегося часа через три после Джонни, посветлее и, кажется, чуть поменьше его, Лера назвала Ларой, почему-то решив, что это — девочка. Интересно, кстати, а они вообще отличаются? Ну то есть — внешне? В смысле: ученые в дельфинариях-океанариумах могут дельфиньих мальчиков и девочек на глаз различить? Хотя, конечно, это имеет значение только для самих дельфинов.

— Лля-рря? — звонко повторила дельфиниха — нет, ну точно девочка, — положила голову (точнее, нос) Лере на плечо и дурашливо фыркнула, ткнув носом в Лерино ухо. Она вообще оказалась самая ласковая из всех. И насмешливая, да. Поворачивала голову в сторону «мальчиков», бросала на Леру быстрый взгляд и фыркала: мол, мы же, между нами, девочками, понимаем?

Лара тоже приносила рыбу — иногда. Ей это было не очень интересно. Вот пофыркать — это ей нравилось. Словно и впрямь «между нами, девочками».

Теперь, когда у нее были и питье, и еда, Лера стала больше думать о своей прошлой жизни. Любил ли ее Макс? Любила ли она его? Ответа не было, но от одной мысли о том, что с ним могло произойти что-то плохое, сердце застывало в груди ледяным комом. Пусть они даже не будут вместе, лишь бы знать, что с ним все в порядке. А ведь все, чего она хотела, — это чувствовать поддержку, взаимопонимание и создать свою семью, родить детей… Кстати, хочет ли семью Макс? Непохоже — проблемы окружающей среды волнуют его гораздо больше. Сомнительно, что у него найдется время, скажем, на детей, когда в мире столько боли и несправедливости.

Здесь, на острове, она стала понимать его гораздо лучше. Наверное, Макс прав и животные бывают гораздо добрее, понятливее людей. Выходит, в их ссорах она была не права. Так что же, неужели ей требовалось идти его путем — стать вегетарианкой, перестать мечтать о нормальной семье и посвятить себя спасению животных?

Она посмотрела на резвящихся в море дельфинов. Альфред, Джонни, Лара не страдали от надуманных проблем и не подстраивались ни под кого. Они жили именно так, как чувствовали, как хотелось этого им самим.

«Нет, — Лера покачала головой. — Нельзя подстраиваться ни под кого. Это… это как обман, это ненастоящее и рано или поздно обязательно вылезет наружу. Получится только хуже. Не буду думать об этом, — решила она под конец. — Нужно жить так, как живется. А там посмотрим».

Дня через два — Лера точно не могла бы сказать, все дни были похожи один на другой, и, черт его знает, может, она когда забывала добавить камешек в свой «календарь» (или наоборот, клала, забывшись, лишний?), — подходя к обрыву после утреннего похода за водой, она услышала дельфиньи крики. Совсем не похожие на привычные трели и посвистывания — именно крики. Пронзительные, плачущие, невыносимо тревожные, вонзающиеся в самое сердце.

Джонни лежал на отмели — наполовину в воде, наполовину на песке, — тяжело дыша. А через выпуклый серый бок, ниже плавника и почти параллельно ему тянулась рана. Сползавшая из ее длинного зева кровь казалась очень густой и очень темной.

«Кровотечение венозное, — подумала Лера, мгновенно переключившись из режима панического сочувствия в привычно рабочий. — Да, венозное — это хорошо, с артериальным я в этих условиях вряд ли справилась бы», — деловито щелкало в мозгу. Или все не так? У дельфинов же наверняка все не так, как у людей? И кровь какая-то густая… Впрочем, густая — это тоже неплохо, значит, сворачиваемость высокая, значит, поврежденные сосуды будут сами себя «заклеивать». Ну по крайней мере некрупные. Но зашивать, конечно, надо. Вон как распахало… Прикусив от сосредоточенности губу, Лера открыла «зюйдовскую» аптечку, нашарила коробочку с хищными кривыми иглами.

Рана не была рваной, так что вряд ли она — результат схватки с акулой. Да и откуда бы тут взяться крупным акулам? Катраны слишком мелкие, сомнительно, чтобы они рискнули нападать на дельфинов. Края раны были ровные, словно чем-то разрезанные. Значит, браконьеры тут не виноваты. У тех — гарпуны и остроги, орудия колющие. Здесь же — отчетливая резаная рана.

— Ты на скалу, что ли, налетел? — приговаривала она, ласково поглаживая Джонни. Он, впрочем, и так лежал спокойно, даже не вздрагивал. — На острый выступ? Нельзя же так неосторожно… Господи, мне же тебя и продезинфицировать-то нечем! — Лера едва не плакала от жалости и злости, хотя руки сноровисто делали все положенное. — Не йодом же это заливать. Ну зашить я, положим, зашью, хотя… иглы нестерильные, шовный материал вообще бог знает какой…

Не столько раны страшны, вспомнилась ей лекция по истории хирургии, сколько раневая инфекция…

Альфред, подплыв максимально близко, едва не выскочив тоже на отмель, толкнул ее носом в коленку — хватит, мол, переживать, помоги чем можешь.

Закусив губу и положившись на великие силы природы (чем бы они ни были), Лера зашила рану — аккуратно, как на экзамене: мышцы, подкожка, кожа… впрочем, здесь надо было говорить — шкура. Кожа у дельфина оказалась толстая, упругая, немного напоминающая резину.

Лера даже ни на мгновение не задумалась о том, что Джонни способен убить ее одним ударом хвоста. Или откусить руку одним движением мощных челюстей… Не то чтобы она была уверена, что не способен. Ей вообще такая мысль в голову не пришла.

Он перенес все, что Лера с ним проделывала — а ведь это наверняка было больно! — с удивительной стойкостью. Ей вспомнился здоровенный, под два метра, мужик, которому в травмпункте вправляли и фиксировали вывихнутый палец, — здоровенный дядька материл и врача, и медсестру, и весь окружающий мир, требовал общий наркоз и заявлял, что не желает терпеть издевательства всяких садистов…

Джонни только едва слышно попискивал и косил на Леру блестящим черным глазом.

— Ну вот и все, малыш. — Она завязала последний узел.

Дельфин изогнулся — видимо, стремясь вернуться в воду, — но лишь жалобно вскрикнул.

Альфред, пристально следивший за ходом «операции», нежно подтолкнул собрата. И еще раз…

— Ты что? — Лера хотела было его остановить, но моментально притихла. Джонни ведь не сможет пролежать на берегу все то время, пока будет подживать рана. Кожа пересохнет и мало ли что еще. Ему нужно в воду. Авось хватит соображения не соваться на глубину — двигаться-то ему трудно и больно.

Резаные раны заживают хуже, чем рваные, вспомнилось ей. Но… Лера помотала головой. Во всяком случае, она сделала все, что было в ее силах.

— Кто же тебя так, бедный мой? — приговаривала она, поглаживая выпуклый бок с торчащими хвостиками швов. — На острую скалу налетел? Или неудачно возле какого-то корабля плавал? Угодил под лопасть винта? Ай-яй-яй, нельзя быть таким неосторожным. Не может же быть, что на тебя кто-то… напал… охотники?

От одного предположения у нее сжалось горло. Как?! Как у кого-то могла подняться рука на создание столь доброе, столь жизнерадостное, столь… беззащитное? Даже если это случайное столкновение с гребным винтом — разве так можно?! Вот так — не глядя, что рядом — живое существо? Это ты, человек, в море — гость. А дельфинам море принадлежит. И как же ты, гость, позволяешь себе…

Глядя на раненого Джонни, Лера вспомнила Макса — и почувствовала не захлестывавшую горло волну горя, а — гнев. Как будто Макс стоял рядом, за ее плечом, и Лера чувствовала то же, что и он. Беспощадный и безграничный гнев. На тех, кто, полагая себя венцом творения и хозяином планеты, топчет, не глядя, все живое, рубит винтами, травит нечистотами. Вроде тех отморозков, кто, залив глаза, усаживается за руль тяжелых джипов — и бьет по газам, и орет, подпевая магнитоле, и лыбится самодовольно… А потом тех, кому не повезло попасться им на пути, привозят к ней в операционную… Сейчас она, пожалуй, не стала бы спорить с Максом, что, мол, сперва хорошо бы человеческие проблемы решить, а после можно и дельфинам помочь.

Макс прав, если бы повернуть время вспять и, словно пленку, отмотать назад их ссоры! Альфред, Джонни и другие дельфины научили тому, что нужно слушать другого.

Ближайшие несколько дней Альфред таскал рыбу уже для двоих: три-четыре рыбины для Леры и бог знает сколько, это напоминало какой-то конвейер, — для Джонни. Двигаться тому было еще, видимо, больно, но заживала рана вопреки Лериным опасениям очень быстро. То ли она так удачно зашила порез, то ли морская вода обладала лечебными свойствами, то ли у дельфинов вообще способность к регенерации… Нечеловеческая, усмехалась Лера, думая: вот бы у них научиться! У них многому можно было бы научиться…

Может быть, эта робинзонада — не «за что мне это?», а — зачем? Лера покачала на ладони гладкий светло-серый камешек и, вздохнув, опустила его в выкопанную под скалой ямку — туда, где покоились еще двенадцать таких же голышей. Этот — тринадцатый — добавился сегодняшним утром. Камешки были похожи, как две капли воды. Как уже тринадцать капель, грустно усмехнулась Лера, поворошив камешки — первобытный календарь.

Так она считала проведенные на острове дни. Иначе немудрено было сбиться. Первые дни оказались разнообразными: находка кокоса, вода, заработавшая зажигалка, знакомство с дельфинами. А теперь — если не считать ранения Джонни — дни было не отличить один от другого. Положить камешек, сходить за водой, потом выкупаться, приготовить и съесть принесенную Альфредом рыбу, поискать мидий и, главное, зелени (она очень боялась авитаминоза, который заставляет слабеть, даже если еды хватает), когда солнце начнет клониться к закату, еще раз сходить за водой. Посидеть на обрыве, до рези в глазах вглядываясь в горизонт — не появится ли хоть какой-то признак того, что люди еще существуют… Временами ей начинало казаться, что Земля разом обезлюдела и только она на этом скалистом клочке…

Она по-прежнему много думала о Максе и все яснее понимала, что все их ссоры — сущий вздор. Как же можно тратить время на глупые ссоры, если можно просто быть вместе. Да, они так непохожи друг на друга, но все-таки им хорошо вдвоем. Возможно, они не противоречат друг другу, а напротив, друг друга дополняют. Если бы повернуть время вспять, она не совершила бы прежних ошибок и стала бы лучше слушать и слышать тех людей, которые действительно ей дороги… Но время не повернешь. Она стала мудрее, но вот пригодится ли эта мудрость — большой вопрос.

Если бы под ногами были не скалы, а земля, наверняка бы уже образовалась тропинка, думала Лера, привычно спускаясь в расщелину, где располагался драгоценный родник. От ледяной воды, как всегда, заломило в висках и слегка закружилась голова. На мгновение показалось, что родник исчез. Высох, ушел под скалы, спрятался. Остались только горячие сухие камни. И Лера лежит на них, не в силах ни шевельнуться, ни звука издать. Потрескавшаяся кожа саднит, пересохшее горло способно лишь на отвратительный скрежет. А с берега доносятся крики дельфинов — пронзительные и печальные…

Виде́ние было настолько ярким, что Леру даже затошнило. Она передернула плечами. Просто жара и стресс, просто надо шляпу новую смастерить, чтобы голову так сильно не пекло. Не раскисать, твердила она, наполняя водой бутылки и пробираясь назад к «своему» пляжу.

Метров за сто до обрыва Лера поняла: крики дельфинов были настоящими.

Сунув бутылки с водой под выпуклый корень дикого абрикоса, она ринулась к берегу. До ограждающего бухту обрыва добралась быстро — сколько раз за эти дни ходила этой дорогой, наизусть уже выучила, почти что тропинку протоптала! Вот сейчас влево, там уступ вниз, потом…

Она замерла. К крикам дельфинов явственно примешивались человеческие голоса.

Сколько раз Лера представляла себе, как ее спасут, — и не сосчитать! Вот с неба раздается знакомое гудение, вертолет все ближе, ближе, вот он уже над самым пляжем. Зависает — песок, взметаемый ветром от бешено крутящихся лопастей, летит во все стороны, — из кабины выбрасывают лестницу, темные силуэты в форменных куртках сноровисто спускаются… и Лера, плача и смеясь одновременно, кидается к ним, увязая по щиколотку в песке…

Нет. Гудение вертолета она бы услышала…

Или, быть может, к берегу подходит катер — серенький, невзрачный. Тыкается носом в песок, с него спрыгивают люди в форменных куртках… и Лера, плача и смеясь одновременно…

Нет.

Катер тоже ходит не беззвучно. А если он уже подошел и заглушил мотор (зачем бы?), почему кричат дельфины? И человеческие голоса звучат как-то странно — едва слышно, хотя Лере совершенно ясно: это не тихий разговор, это яростные вопли.

Что-то не так.

И вместо того чтобы, плача и смеясь одновременно, скатиться с обрыва и, увязая в песке, кинуться навстречу своим спасителям, она прижалась к неровным камням обрыва и осторожно — осторожно, осторожно! — выглянула… и сунула в рот кулак — чтобы не закричать от ужаса.

В бухте, казалось, ожил кошмар, который Лера видела на фотографиях фарерской охоты: красная от крови вода, колышущиеся на волнах тела убитых дельфинов…

Нет. Нет-нет. Не может быть столько! Здешняя дельфинья стая совсем не велика. Нет. Это просто волны. И они не красные от крови — это просто предзакатное солнце дает такой жуткий отблеск. И люди не толпятся в воде, поднимая и опуская сжатые в руках гарпуны…

Да. Люди не толпились в прибрежных волнах. Люди стояли на палубе.

Но разве это — люди?!

«Медуза» вернулась.

Над кормовым откосом угрожающе торчала уродливая, похожая на виселицу конструкция — кран-балка. Два темных силуэта копошились возле нее, поднимая на палубу дельфиньи тела.

Лера почувствовала, как к горлу поднимается едкая горькая волна тошноты, и едва успела повернуться, чтобы извергнувшееся содержимое желудка попало хотя бы на песок, а не ей на колени.

Запах собственной рвоты был отвратителен, но он слегка заглушил доносящийся с моря запах крови. Никогда раньше этот запах не казался Лере таким жутким. В операционной он был лишь одним из незначительных неудобств — вроде неприятного скрипа перчаток и режущего глаз блеска хирургических инструментов. Иногда он даже дарил надежду: если кровь течет, значит, сердце еще бьется, значит, жизнь еще продолжается… Но здесь…

Она бросила быстрый взгляд в сторону «Медузы». Бойня уже заканчивалась, темные фигуры суетились возле чего-то длинного, серого с красной полосой вдоль, напоминающего шлюпку. Да, точно, спускают на воду шлюпку.

Господи, они собираются высаживаться! Этого только не хватало!

Прикусив губу, девушка лихорадочно соображала. Ветровка — вот она, рядом. Белая коробка аптечки спрятана между камнями, если не знать, где она, не найдешь. Сигнальное «SOS» Лера выкладывала только в первые дни, сейчас от букв и следа не осталось — валяются на пляже голыши и валяются. Следов на песке не то чтобы не остается, но черта с два поймешь, что эти ямки — человеческие следы.

Костер…

Всю последнюю неделю было ветрено, так что Лера разводила костер в укромной расщелинке соседней бухты. И только под присмотром, опасаясь, что разнесенные ветром искры могут поджечь прибрежные кусты. Вряд ли браконьеры его обнаружат. На первое кострище наткнуться могут, но его уже подзанесло песком, выглядит оно старым.

Короче говоря, следов, которые могли бы навести браконьеров на мысль, что на острове кто-то живет — нет. Значит, надо просто спрятаться и переждать — не вечно же эти гады будут тут шляться.

Прихватив ветровку и бутылки с водой, Лера добралась до «кокосовой» бухты. Отсюда, с обратной стороны острова, не было видно ни «Медузы», ни устроенной браконьерами бойни. Море сияло спокойным зеленоватым светом.

Вдали виднелись круглые серые спины — Лере показалось, что их гораздо меньше, чем бывало обычно. И одна из этих спин… приближалась? Лера смигнула слезы — не может быть, ей просто мерещится. Забыв о том, что надо прятаться, что выходить на открытое место опасно, Лера, прыгая по торчащим из прибоя «зубам», забралась подальше и села между двумя камнями — чтобы все-таки не так бросаться в глаза.

Нет, не мерещилось. Один из дельфинов действительно приближался. Лера почему-то была уверена, что это Альфред, но это оказался Джонни. Подплыв к самому краю гряды, он ткнулся ей в ноги. Вдоль плавника тянулся свежий шрам, оставшийся на месте зашитой ею раны…

— Джонни! — Лера соскользнула в воду как была, в штанах и футболке. — Бедный мой мальчик! Тебе тоже нужно скрываться, давай! Давай к тем, кому удалось спастись… Прячься! — Но дельфин, поднырнув под нее, принялся куда-то ее толкать.

Именно так, лежа на скользкой дельфиньей спине, Лера попала на этот остров. Она едва помнила происходившее — смутно, точно во сне или сквозь обморок — но все же помнила. И сейчас — то же самое. Зачем? Зачем Джонни это делает? Ведь там, куда он плывет — смертоносная «Медуза». И на ее борту — мерзавцы, не знающие ни жалости, ни сочувствия…

Погоди… Они же отправились на берег, разве нет? А на борту наверняка есть рация — ну или еще что-то для связи с берегом. И пока эти уроды обследуют остров, она сможет отправить сигнал «SOS»! А после прыгнет в воду и вернется на остров вплавь. Как же она сама до этого не додумалась? Умница, Джонни!

Лера поцеловала дельфина в мокрый блестящий нос:

— Спасибо, малыш!

Плыли они довольно долго. Казалось, берег, который нужно было обогнуть, тянется бесконечно. Лера даже засомневалась: может, Джонни везет ее вовсе не к «Медузе», может, он помогает ей скрыться от опасности?

Пиратская яхта возникла внезапно — как тогда, в ночь столкновения. Только что вроде бы вокруг были одни сплошные волны — и вдруг прямо перед Лериными глазами вырос светлый, усеянный какими-то металлическими деталями борт.

Кормовая палуба «Медузы» отлого спускалась почти к уровню воды. Это называется «слип», на малых рыболовных судах такие «откосы» устраивают, чтобы удобнее было втаскивать на борт трал. Здесь слип предназначался то ли для охотничьих надобностей (иначе зачем тут кран-балка?), то ли для удобства пользования гидроциклами — два таких агрегата возвышались немного дальше, по одному с каждой стороны. За ними виднелась центральная палубная надстройка — должно быть, именно там размещалась рубка и, значит, средства связи.

Пробираться пришлось вдоль борта. Все пространство слипа было плотно покрыто длинными округлыми телами. Лера стиснула зубы. Совсем недавно они гибко скользили в воде, прыгали, поднимая мириады сверкающих брызг, кувыркались… А теперь — это просто… тела. Обмякшие, окровавленные, безнадежно мертвые. Даже те, кто, возможно, еще жив — она слышала знакомое посвистывание. Очень тихое. Быть может, ей лишь почудилось, и на палубе — только… тела. Одно, два, три, четыре… она начинала их считать — и сбивалась! Сбивалась раз за разом.

Да что же это такое?!

«Медуза» — не океанская яхта, это всего лишь обычное прогулочное суденышко. Не длиннее двадцатипятиметрового «Зюйда», а может, и короче. На этой палубе просто не может поместиться столько дельфинов, чтобы их трудно было пересчитать. Да и стая, одарившая ее своей дружбой, не настолько велика…

— Кто здесь? — грубый голос, усиленный гулким звуком шагов, раздался, казалось, прямо над головой.

Лера вздрогнула: «Кто здесь?» — эхом отозвалось в голове.

Как же так? Откуда? Лера видела, что браконьеры на берег собираются! Правда, после того она ринулась на другую сторону острова — не на крыльях ведь, пока «летела», небось, час прошел. А потом они с Джонни с той стороны острова плыли. Да, браконьеры могли уже вернуться на «Медузу». И то — чего им на острове-то делать?

Или этот, что шарится сейчас по палубе, на «Медузе» один? Что, если, отправляясь на берег, браконьеры оставили на судне сторожа? Или это называется «вахтенный»? Если он один, то добраться до рубки, отыскать там какие-нибудь средства связи и воспользоваться ими еще возможно. Надо просто спрятаться и немного переждать.

— Эй! — повторил голос.

Нет, не над головой — ближе к корме. Но двигался человек в ее сторону!

Спрятаться… Куда, черт побери! Единственным, что могло хоть как-то сойти за укрытие, были два гидроцикла. Один совсем рядом, руку протянуть. Лера осторожно отползла за него и сжалась в комочек, стараясь занять как можно меньше места.

Справа, в груде свернутых сетей виднелось что-то красное, вроде куска картона. Лера осторожно вытянула руку, подтягивая к себе «картонку», в которой чудилось что-то неуловимо знакомое. Да, точно! Та самая папка с меморандумом, которую Макс совал рыжему главарю браконьеров. Прямо посередине красовался рифленый темный отпечаток — меморандум, видимо, бросили под ноги, наступили (быть может, и случайно) и отшвырнули с дороги. Э-эх!

— Кто здесь? Да что за… — Теперь голос звучал совсем близко.

В метре от себя Лера отчетливо видела тяжелые армейские ботинки. За ними виднелся кусочек кормовой палубы. Еще шаг — и этот, с грубым голосом, ее увидит!

— Лле-рра! — переливчатый щебет прозвучал на верхнем пределе слышимости.

Одно из лежавших на палубе тел вдруг дернулось, выгнулось, взметнулось в воздух — мощный удар хвоста заставил палубу задрожать, пронзительный дельфиний крик пронзил сердце насквозь… Дельфин упал на палубу, еще раз вскрикнув…

Кажется, это был Альфред. Да, точно он — у него еще такая смешная складочка возле глаза… И… «Лле-рра»! Джонни произносил ее имя как «Ллё-рря»… Альфред… Господи…

— Заткнись, тупая тварь! — Ботинки развернулись, протопали назад, к корме.

Выстрел грохнул так, что Лере показалось — у нее лопнула голова. Наверное, он разбил ей череп… только почему-то не больно… Девушка осторожно выпростала руку, дотянулась пальцами до головы — череп был цел. Даже не оцарапан — ни крови, ничего такого. Грохота испугалась, дура, горько осадила себя Лера. В голову ей выстрелили, как же! Да так удачно, что она продолжает видеть — хотя видеть особенно нечего — и слышать… хотя лучше бы не слышать…

Этот гадкий, скрежещущий, отвратительный смех:

— Пугать он меня тут будет!

Мужчина — Лера видела лишь темный силуэт на фоне низкого солнца — сплюнул и, оглядев лежащие на палубе тела, потопал в сторону рубки. Вдоль другого борта! Не того, где притаилась Лера! Закусив губу, она выползла из своего укрытия и спустилась немного ниже — туда, где лежали мертвые дельфины. Идея отыскать на яхте средства связи уже не казалась столь разумной. Спасаться надо! Соскользнуть с кормового откоса или перевалиться через борт — и прощай, проклятая «Медуза»!

Красная папка, которую Лера зачем-то продолжала сжимать в руке, изрядно мешала. Бросить ее! Бросить — и уйти в воду! Но вместо этого Лера открыла папку. Два листочка печатного текста — и целая пачка листов с подписями. Некоторые карандашные, другие чернилами — синие, черные, зеленые… Эх, была бы у нее ручка или хотя бы карандаш! Почему-то это казалось сейчас очень важным — подписать! Это казалось глупым: кому теперь нужна эта бумажка? — но желание оставить на ней свое «да» было совершенно неодолимым. Как свидетельство того, что она, Лера, еще существует. И не в виде безмозглого червяка, а — в человеческом облике!

И еще одна мысль не давала покоя: если Лера сейчас уйдет с «Медузы», жертва Альфреда окажется напрасной. Ведь он именно пожертвовал собой — чтобы отвлечь мужика в армейских ботинках от Леры. И если она сейчас сбежит, получится, что все это было зря: и настойчивая помощь Джонни, и самопожертвование Альфреда. «Медуза» спокойненько уплывет — и никто никогда не узнает о преступлении! Не остановит этих сволочей! И они будут жить как жили: считать себя хозяевами всего и вся, вкусно есть, сладко спать — и ни один кошмар им не приснится! — развлекаться, веселиться, глядя, как кто-то истекает кровью…

«И что ты сможешь сделать, если не сбежишь?» — шепнул язвительно холодный голосок здравого смысла. Но Лера не стала его слушать. Сбежать было… неправильно.

Залившие палубу кровавые лужи еще лаково блестели. Один из потеков доставал почти до того места, где пряталась Лера. Странно, подумала она, ведь палуба скошена в другую сторону? Должно быть, яхту качнуло на волне… Впрочем, какая разница! Ни ручки, говорите, ни карандаша? Сглотнув слезы, Лера обмакнула палец в ближайшую лужу… Для коротенькой подписи понадобилось трижды окунать палец в кровь. Вот. Вот так.

Между дельфиньими телами и гидроциклами возвышалась крышка люка. Наверняка грузового — не в пассажирские же каюты спускаются через такую дыру. В каюты ведет удобная лесенка — вон как блестят ее поручни через распахнутую дверь центральной надстройки. А этот люк наверняка грузовой. Крышка оказалась тяжелой, но Лера справилась. В темном жерле не видно было ничего похожего на лестницу. Как же они сами-то сюда спускаются? Впрочем, это не имеет значения.

Улечься на край люка животом, свесить внутрь ноги — и все это, придерживая над головой тяжелую крышку, нельзя же оставить люк открытым! — медленно сползать, потом прыгнуть, вряд ли там высоко…

Крышка, которую, прыгая, пришлось отпустить, лязгнула. Только бы никто не услышал!

Вместо ожидаемой кромешной тьмы внизу царил густой, но все же не непроглядный полумрак. Должно быть, где-то имелись иллюминаторы. Впрочем, это тоже не имело значения.

Теперь оставалось одно — сидеть тише мыши, авось никто в трюм спускаться не станет. А там видно будет.

Грузовой отсек оказался просторнее, чем она предполагала. В глубине, за штабелями затянутых в полиэтилен бутылок с минералкой, ящиков, картонных коробок и бог знает чего еще, отыскался маленький закуток. В нем даже не получилось бы вытянуться, зато был шанс, что сюда никто не заглянет.

Трюм, ящики, плеск волн в близкий борт — все это напоминало любимого в детстве майнридовского «Морского волчонка». Забившись в самый дальний угол, Лера прикрыла глаза и начала вспоминать, как читала его впервые: нагретые солнцем камни, длинные зеленые волны, играющие на воде блики, сверкающая дорожка, ведущая прямо к солнцу… Даже крики чаек казались не угрожающими, а веселыми…

Господи! Да что угодно, только бы не думать об оставшемся позади ужасе: криках гибнущих дельфинов, окровавленных на палубе телах. Самопожертвование Альфреда… Господи, зачем, почему весь этот кошмар? Разве люди могут — вот так?! Разве это — люди? Нет, нельзя сейчас вспоминать, нельзя попусту тратить силы, они нужны для выживания, вообще не надо думать о том, что было… Действительно, лучше вспоминать «Морского волчонка». Сейчас Лера уже не помнила, почему десятилетний мальчишка надумал спрятаться в трюме отходящего в плавание судна: мечтал ли он о дальних странствиях или просто убегал от злого отчима? Это было, в сущности, не важно. А важно было то, что он так «удачно» забился в дальний угол, что при погрузке оказался заперт многочисленными тюками, ящиками и бочками. Один, в темноте, без еды и питья… Шхуна шла своим рейсом долго, несколько месяцев. Так мальчик и умер бы там — но воля к жизни победила. Обследовав окружающие его грузы, он обнаружил в одном из бочонков воду, а в одном из ящиков — галеты. Потом, кажется, на галеты набросились голодные крысы… В общем, мальчонка выжил, и его жизнестойкость произвела такое сильное впечатление на моряков — а главное, на владельца судна, — что его даже не наказали за испорченные в процессе освобождения грузы.

Если смог мальчишка — пусть даже придуманный Майн Ридом, — значит, сможет и она. Вряд ли «Медуза» отправилась в многомесячное плавание. Скорее всего, через день-два, максимум через неделю она придет в какой-нибудь порт. И у Леры появится возможность сбежать!

Если, конечно, ее раньше не обнаружат. Ясно, что цацкаться с ней не станут, отправят за борт, на корм рыбам, и вся недолга. Но разве так уж определенно, что ее непременно найдут? Это — вопрос удачи. Шанс, во всяком случае, есть…

— Самого крупного оставляй. Да петлю убери, придурок! И отодвинь вот это все! — рявкнул сверху голос, одновременно ледяной и скрипучий. — Кадр портит, неужели не ясно? Давай, на фоне заката — это круче, чем любой красный фильтр, тут все по-настоящему, и кровь, и смерть! — говоривший хихикнул. — Слышь, Шнырь, держи аппарат, уронишь — руки отрежу и самого тебя сожрать заставлю… без соли… — Его пронзительное хихиканье отдавалось в Лериных ушах, так что казалось: в нее втыкаются ледяные иглы: тонкие, болезненные и смертоносные. — Давай! Ну-ка? Ладно… Годится… Виски мне принеси.

— Какой?

— Еще не выучил? У тебя вообще мозги есть? А! Толку с тебя… Сам схожу, еще уронишь чего-нибудь, а там каждая бутылка в десять твоих зарплат… Да смотри, когда убираться начнешь, палубу мне не попорть. Тряпку чтоб мягкую взял, ясно?

Обладатель ледяного голоса протопал куда-то вниз. Лера съежилась было, но тут же сообразила, что хозяин «Медузы» — а судя по командам, это был именно он — отправился уж точно не в трюм. За бутылкой, он сказал? Значит, либо на камбуз, либо в кают-компанию.

Через несколько минут те же шаги протопали обратно. Хозяин вернулся на палубу.

И заорал:

— Ты чего сделал, урод? Ты зачем его за борт выкинул?

— А чего? — забормотал второй, вероятно, матрос, а может, просто прислужник этого… хозяина. — Убраться же надо, вы ж сами велели… Чего его — есть, что ли?

— Есть! Прикажу — сырьем жрать станешь! Ты знаешь, сколько череп дельфина стоит? Да еще и не купишь… Сам не допер, что ли? Думаешь, мы его только ради фоточек на борт поднимали? Да плевать на фоточки! Бошку ему надо было отрубить! Потом выварить, очистить — шикарный сувенир будет. С такими-то челюстями!

— Так чего, Владислав Ильич, вылавливать что ли? — залебезил прислужник. Называть его матросом, пусть даже мысленно, Лере не хотелось. Прислужник. Прихвостень.

— Не, ты глянь на этих придурков! — захохотал тот, кого назвали Владиславом Ильичом. — Да не туда гляди, вон, возле борта. Они трупешник из воды выталкивают. Вроде спасают. И еще говорят, что дельфины типа умные. Умные, блин! Как вутки! Только вотрубей не едят! — Он опять захохотал.

— Так чего? Этого вылавливать или другого стрельнете? — Голос «придурка» сочился подобострастием.

— Этого вылавливай. Надоело мне с ними возиться. Пусть плавают, я сегодня добрый.

Шаги протопали где-то над головой.

— Сволочи! Мерзавцы! Подонки! — Лера кусала костяшки пальцев, чтобы не зареветь в голос. Чтоб не услышали и не нашли. Впрочем, ей было уже все равно. «И пусть найдут, пусть, — зло всхлипывала девушка, стискивая кулаки так, что на ладонях оставались глубокие следы от ногтей. — Пусть только посмеют подойти — зубами в глотку вцеплюсь… не промахнусь, анатомию в свое время на «отлично» сдала…»

Плакала она долго. В борт ритмично плескалась вода, где-то гудел мотор.

Наверное, Лера заснула. Потому что оказалась вдруг в огромном бассейне. За его прозрачными стенами тоже плескалась вода. Лера почему-то знала, что там — открытое море. А бассейн — посередине гигантского стеклянного корабля. Да, стеклянного. Возвышающаяся над бассейном надстройка сверкала так, что смотреть было больно. А в бассейне рядом с Лерой плавали дельфины. Нет, не совсем дельфины. Вот этот, толстый, с коричневой спиной и пронзительными ледяными глазами — это же хозяин «Медузы»! А рядом с ним — Шнырь!

Вокруг стеклянного корабля расстилалась морская бухта. Необычайно населенная для морской бухты: десятки дельфинов плавали вокруг так размеренно, что не было никаких сомнений — это охранники. На донных скалах расселись осьминоги, возле них ползали огромные лангусты, вода словно кипела от рыбьих стай. На берегу Лера разглядела несколько человеческих фигур.

Совсем рядом с кораблем плыл огромный белый кит — Лера хорошо видела его сквозь стеклянную стену. Неправдоподобно белый, как будто светящийся изнутри.

Моби Дик, вспомнила девушка. Белый кит, за которым капитан Ахав гонялся по всем морям… Олицетворение всех тех, кого мы — люди, черт бы нас побрал! — высокомерно считаем «меньшими братьями». Меньшими! И охотимся на них — на братьев.

— Верховный морской суд собрался здесь… — возле головы белого кита появились огромные воздушные пузыри — говорил именно он. Лере подумалось, что никогда в жизни ей не приходилось еще слышать настолько приятного глубокого баритона. Он был гулок, как колокол, и мягок, словно бархат.

«Дельфины», в которых Лера узнала экипаж «Медузы», заметались меж стеклянных стенок корабельного бассейна. Узкая длинная «дельфиниха» с экзотическими тату вдоль всего тела («странно, — подумала Лера, — я не видела там девушек») попыталась выпрыгнуть, визгливо крича что-то. Дремавший на скале осьминог вытянул щупальце и легко спихнул «дельфиниху» обратно.

— Мы обвиняем вас в гордыне, жестокости, подлости и… — в бархатном баритоне послышалась усмешка, — и бесчеловечности. Вы убивали не ради пропитания — вы убивали ради наживы и ради забавы, вы искали наслаждение в страданиях своих жертв. Вам предстоит жизнь в телах дельфинов. Никто не узнает вас — и никто не поможет вам. Вы будете страдать от голода — вы не сумеете догнать ни одной рыбины, вы будете страдать от удушья — водоросли поднимутся, мешая вам всплывать на поверхность. На вас станут охотиться такие же, какими вы были, но в тот момент, когда гарпун пронзит ваше тело и вы, истекая кровью, обрадуетесь освобождению… В тот же момент вы вновь оживете в дельфиньем теле. И так будет столько раз, сколько невинных жизней вы загубили ради забавы. Приговор вступает в силу…

— Подождите, ваша честь! — Лера узнала голос Макса. — Вот эта девушка… — он указал на Леру («как, — удивилась она, — он узнал меня? Я же сейчас тоже кажусь дельфином») — Она не должна подлежать суду. Да, она пренебрегает проблемами животных, но она посвящает свою жизнь помощи людям. Она не жестока, она никогда никого не убивала, тем более не радовалась чужим страданиям. Да, она смотрит на животных сверху вниз, но нельзя же карать за мысли! Это несправедливо.

— Отпустите ее! — просвистел кто-то возле самой стеклянной стенки, и Лера узнала Джонни. — Она настоящий человек! — Вместо слова «человек» он издал какую-то сложную трель, но Лера почему-то поняла, что это означает «дельфин».

— Да будет так! — прогудел баритон. — Есть еще кто-то, кто выскажется в защиту… остальных?

Молчание, повисшее над бухтой, было абсолютным. Даже плеск воды прекратился.

— Да будет так, — повторил белый кит. — Приговор приводится в исполнение немедленно.

Узкая длинная «дельфиниха» с татуировками, взвизгнув, взметнулась свечой над стеклянным бортом бассейна — и рухнула в волны бухты. Рыбы, кальмары, дельфины и прочие морские обитатели шарахнулись от нее как от зачумленной…

— Приветик! — пронзительный девичий голосок раздался, показалось Лере, над самой головой, хотя на самом деле звучал, разумеется, где-то на палубе. — Ты чего так долго? Я соскучилась!

Вода больше не плескалась в борт — так, шелестела тихонько. И мотор не гудел. Похоже, яхта стояла. Интересно, где? Может, браконьеры на берег сойдут и удастся выбраться? Или по каютам разойдутся. Главное — улучить момент, когда на палубе никого не будет. Лера прислушалась.

— Ты мне привез что-нибудь? Ну ты же обещал что-то необычное?

— Привез, привез. Штырь, притащи, — распорядился ледяной голос того, кого прислужник называл Владиславом Ильичом.

— Ой! — завопила через минуту девица. — Большой какой! Ой, зубы острые какие! Он настоящий? А чего грязный такой? И тут… кровь, что ли? Фу, гадость!

— Он недочищенный пока, — хмыкнул Владислав Ильич. — Обработают, будет беленький, красивый.

— Клево! — восхитилась девица. — На стену можно повесить. Ну, знаешь, в гостиной, возле камина. По-моему, ни у кого такого нет. Внутрь надо свечки воткнуть. Или лампочки. Чтоб глаза горели! Круто будет! А еще, — девица сменила восторженный тон на просительный, — я вчера тако-ое гранатовое ожерелье ви-идела…

— Да у тебя бриллиантов полный сундук.

— Подумаешь, сундук! Шкатулочка. Не, я ничо такого, бриллианты — это самое-самое. Гранаты попроще… Но там даже не ожерелье, а целый гарнитур! Такой… ну… нестандартный, в общем.

— Ну пойдем. Поглядим на твой… гарнитур. — Нечеловек с ледяным голосом хмыкнул. — Хмырь, приберетесь тут пока.

Шаги — тяжелые, увесистые Владислава Ильича и легкие, почти неслышные девицыны — затихли, удаляясь. Что-то лязгнуло, и голос Штыря — совсем не такой подобострастный, как в беседе с хозяином, — деловито окликнул:

— Рудик, кончай валяться. Надо марафет навести, а то сам знаешь…

— Может, сперва сгоняем по пивку? — лениво отозвался густой баритон.

— Ну да, а потом он вернется и такое «по пивку» устроит…

— Да ладно, мы быстро, вон за пирсом пивняк, отсюда вижу.

— По кружке — и назад, — буркнул тот, кого называли Штырем.

Две пары ног протопали по палубе — и все стихло.

Лера прислушалась — тихо. Во время высадки на остров браконьеров в шлюпке было больше, человек восемь-десять, но, вероятно, остальные уже на берегу.

Вот он, случай!

Надо выбираться. По крайней мере попробовать. Не дай бог, трюмный люк заперли… Но — авось повезет! Сидеть и дальше в трюме рискованно. Начнут что-нибудь разгружать — или, наоборот, грузить, — а тут здрасьте вам, заяц на судне!

Открыть люк удалось почти без труда, на палубе — Лера воровато огляделась из-под крышки — вроде никого… Согнувшись в три погибели, она выскользнула из люка и так же, пригнувшись, шмыгнула по палубе в сторону перекинутых на длинный дощатый причал сходней…

Уф-ф!

Оказавшись на причале, Лера расправила плечи и независимой походкой — ничего не знаю, «Медузу» впервые в жизни вижу! — направилась туда, где за белой полосой пляжа вздымался город.

Или скорее городок. Груда торчащих под невероятными углами разномастных цветных коробок. Узенькие, вымощенные мелкими камнями улочки то ныряли под их смыкающиеся углы, то огибали их. И, должно быть, «коробки» лежали тут уже давно, зеленые языки мха оплетали всю груду густой изумрудной сетью.

При ближайшем рассмотрении «мох» оказывался то лохматым кустом акации, то пушистой шпалерой вьющихся роз, то прямоугольным тисовым бордюром, а то и растрепанной пальмой.

Вывески были непонятные — какая-то дикая мешанина латиницы и кириллицы, думала Лера, не особо вдумываясь, куда идти — лишь бы подальше от причала, где стояла проклятая «Медуза». «Что это вообще за место? Где я? И что за ободранное косматое чучело в узенькой, до зеркальности промытой витрине маленького магазинчика? — Отшатнувшись, Лера юркнула в переулок. — Это не чучело… Это, наверное, я…»

Сухопарая, дочерна загорелая тетка — впрочем, скорее старуха — в длинной черной юбке и футболке с Микки-Маусом на плоской груди, бросив неодобрительный взгляд, буркнула что-то вроде:

— Пшпрш?

Какой это язык? Чешский? Венгерский? Точно не болгарский — фонетика не та. Сербский? Впрочем, ни одного из перечисленных Лера все равно не знала. Да пожалуй, что и вовсе никакого. В школе и в универе учила английский — как все «учат», только чтоб зачет сдать.

— Пожалуйста, — проскрипела она пересохшим горлом. — Ой, нет, нет! — Видимо, от страха обрывки английских фраз всплыли на поверхность измученного сознания. — Плиз! Хелп ми! Ай нид хелп! — Слабый голос здравого смысла напомнил, что «хелп» слишком абстрактно, попроси пить хотя бы или еще что-то конкретное. — Ай нид рашен консул! — Откуда она вспомнила этого «консула»? Но, кажется, правильно.

Старуха, ухмыльнувшись, выудила из складок юбки бутылку с водой, сунула Лере:

— Пить?

Вода пролилась в горло, оживляя, смягчая, спасая…

— Ай нид рашен консул! Хелп ми! — повторила Лера уже более внятно.

— Руска консул? — усмехнулась тетка. — Ты руска?

— Русская, русская! — Лера закивала так энергично, что в шее что-то хрустнуло.

— Идти со мной, — распорядилась старуха, стремительно двинувшись вправо. Подметки скрытых длинным черным подолом туфель (или что там на ней было?) стучали дробно и удивительно звонко. Как будто по мостовой колотили деревянным молотком. Может, старухины башмаки и были деревянными? Где-то ведь в Европе такие еще продолжают носить, размышляла Лера. Как их там? Сабо?

Слово «Россия», троекратно — на трех языках — повторенное на висевшей у ажурных черных ворот латунной плите, горело ярче, чем стоявшее над головой солнце. И еще — Лера прищурилась — «ambassador», что ли? Ай, пусть! Главное — Россия.

Возле будочки застыл охранник — ужасно похожий на гвардейцев возле королевского дворца в Вестминстере, Лера видела их на картинках. Правда, вместо шотландской юбки охранник был облачен в тяжелые синие галифе и такую же суконную куртку с красными, белыми и золотыми галунами. Зато папаха — высоченная, черная, косматая — оказалась точно, как у лондонского гвардейца. Ему же, бедному, наверное, жарко — как только выдерживает в такой амуниции, посочувствовала Лера. И улыбнулась, как могла, дружелюбно (впрочем, усилий это не потребовало, так рада она была добраться до этого места).

— Ай нид рашен консул! Рашен консул! — затараторила она, задыхаясь от неожиданно острого ощущения счастья — вот, сейчас, сейчас наконец все беды закончатся!

Гвардеец в папахе смотрел прямо перед собой — как будто никакой Леры рядом вовсе не было.

— Ай нид рашен консул! — Она попыталась обойти охранника, но тот перегородил дорогу странным ружьем, очень древним на вид. — Рашен консул! — почти крикнула она.

— Нет консул, — равнодушно буркнул гвардеец.

И на каждое Лерино: «Ай нид рашен консул», — отвечал тем же: «Нет консул». Лера попыталась поднырнуть под перегораживавшее будочную дверцу ружье — там, за будочкой, была ведь территория консульства! А ворота закрыты, значит, пройти можно только здесь!

Косматая черная папаха слегка качнулась, обтянутая белой перчаткой рука нырнула за пазуху жесткой синей куртки, выудила что-то похожее на свисток футбольного арбитра. Презрительно осклабившись, гвардеец поднес свое орудие к губам и дунул.

Звук оказался таким оглушительным, что Лере померещилось: солнце, висящее точно над прогалом узкой улочки, вспыхнуло вдесятеро ярче. Как будто гигантский молоток ударил по голове… в глазах потемнело…

Часть третья

Да-что-же-э-то-та-ко…

Левая рука болезненно саднила. На подушечках ладони резко темнели полукруглые вдавлины.

Комната показалась Лере странно незнакомой, почти нереальной.

Позвольте? Комната? Какая еще комната? Своя? Но как же… как она вообще тут оказалась?

Последнее, что Лера помнила, — охранник в странной форме у ворот российского консульства. Он твердил: «Консул нет», — и прогонял Леру. А потом вытащил свисток… здоровенный, с очень неприятным дребезжащим звуком…

Ни охранника, ни ворот российского консульства вокруг не наблюдалось. Наблюдалась пирамида стираного постельного белья в углу между изголовьем дивана и окном, в которое глядел кусочек неба, а под ним — край стола и торчащая из-за него спинка кресла…

Дребезжание, однако, продолжалось: резкое, пронзительное… удивительно знакомое.

Будильник она, оказывается, не только завела, но и поставила в кастрюлю — чтобы уж точно услышать.

Значит, ничего этого не было? Ни плавания на «Зюйде», ни стычки с браконьерами, ни острова, ни… ни Альфреда, ни Джонни? Это всего лишь… сон?

Лера настороженно взглянула на собственные руки: коротко остриженные ногти, аккуратный свежий маникюр. Ни ссадин, ни царапин, ни заусенцев… Только следы от ногтей на ладони — видимо, во сне она изо всех сил сжимала кулаки. Значит, острова действительно не было… «Зюйд» не терпел крушения…

«Зюйд»!

Она выскочила из постели как ошпаренная. Макс же собирался на борьбу с браконьерами! И совсем скоро, через несколько часов, ее сон может стать страшной реальностью! Быстрее, быстрее, да что же ты копаешься, вон такси уже под окном сигналит!

— Нервничаешь, красавица? Торопишься? А не надо, не надо нервничать, — добродушно бухтел чернявый усатый таксист, чем-то — глазами ли, гортанным ли выговором — напоминавший «Ларису Ивановну хочу!» из советского фильма. «Странно, — подумалось вдруг Лере, — смотрю километры голливудского (ну или парижского-лондонского, не важно) кино, а как до похожести, так непременно что-нибудь из «бабушкиного сундука» всплывает…»

— Опоздать не хотелось бы, — холодно улыбнулась она таксисту, похожему на… ай, все равно не помнила фамилии актера. — Можно побыстрее?

— Можно, — согласился «Ларису Ивановну». — Но не нужно. Тут дня два назад тоже вот торопились. Три машины всмятку. И пикап еще. У того водителя вообще ракета под задницей стреляла. И… Ай! Не надо торопиться, вот что скажу!

Про водилу пикапа с «ракетой под задницей» и запредельным уровнем «посторонних веществ» в крови Лера могла рассказать куда больше, чем этот дружелюбный таксист. Именно в ее дежурство привезли тех, кто «ракете» попался поперек дороги. И маленький Ванечка, за которого Лера так переживала, пострадал именно в той аварии… Так что таксист прав, конечно: торопиться не надо. Вредно для здоровья. Как своего, так и окружающих.

«Зюйд» оказался таким же, как во сне. Ну или таким же, как на фотографии в блоге Макса. Но, так же, как во сне, она увидела убранные сходни и услышала мотор.

— Подождите! Подождите! Я с вами!

Загорелый белобрысый парень ловко втянул Леру на палубу — ее сон и тут продолжал повторяться. И Элли с Алексом так же спорили на палубе… Только во сне у Элли были темные дреды, а у Алекса — белобрысые кудряшки. Здесь же все оказалось наоборот: Алекс, в отличие от ее сна, щеголял шикарными темными дредами, зато Элли, здесь ее называли «Эл», была блондинисто-кудрява.

Поражаясь совпадению со сном, Лера поспешно набрала в стареньком мобильнике, который взяла с собой вместо нового смартфона, номер старшей коллеги.

— Марина Матвеевна, здравствуйте. Вы говорили, что у вас есть кто-то в береговой охране?.. Да, очень нужно… — подтвердила она и принялась записывать телефон на обороте какой-то квитанции.

Пусть это бред и паранойя, но стоит подстраховаться. Лучше выглядеть дурой, чем допустить повторения увиденной во сне истории и гибели дельфинов.

— Хорошо, что ты с нами, — совсем не как во сне Макс, чуть дернув уголком губ, обозначая улыбку, прижал ее к себе и даже, кажется, зажмурился, как будто наслаждаясь.

Покайфовав с минуту, Лера нежно высвободилась:

— Вы все-таки решили плыть?

— Что значит «все-таки»?

— Нет, ну дельфинов действительно жалко и надо что-то делать, — затараторила она, — но самостоятельно воевать с браконьерами — это как-то не выглядит очень умным…

Макс вздернул изумленно брови (ах, какие брови, черт бы вас всех подрал!):

— С чего ты взяла, что мы собираемся с ними воевать? Тем более самостоятельно. Нет, я, конечно, тот еще авантюрист, но неужели я похож на идиота?

— То есть? — осторожно проговорила Лера. — Если не воевать, то… ты хочешь сказать, что я чего-то не поняла?

Он дернул плечом:

— Ой, да какая разница, поняла, не поняла. Ты же здесь? Хотя воевать — это, конечно, чересчур сильно было сказано. Прости. — Макс примирительно улыбнулся. — Ну да, мы сперва собирались в тех бухтах, куда браконьеры собираются, в смысле, где дельфины регулярно кормятся, ультразвуковые излучатели раскидать. Ну, знаешь, такие маленькие штучки вроде поплавков, чтобы они дельфиний сигнал тревоги транслировали.

Да уж, это было совсем не то, о чем рассказывал Лерин сон…

— А-а… откуда… сигнал тревоги? Что это? Как? Разве такое бывает? Вот так… просто?

— Да ладно! — Макс отмахнулся. — Подумаешь, бином Ньютона! Дельфиний язык сложный, конечно, его еще изучать и изучать, но простейшие-то сигналы давным-давно выявлены. И поплавки тревожные достать не проблема. Дешево и сердито.

Лера помолчала. Сейчас планируемая акция выглядела вовсе не столь глупо, как в ее сне… Даже, чего там, очень разумно она выглядела. Ей-то снились петарды и тому подобные… спецэффекты, чуть ли не абордаж. А тут… Тревожные поплавки, дешево и сердито, надо же…

— Хорошая идея… — задумчиво проговорила она.

— Хорошая, — подтвердил Макс. — Для начала. Но есть еще другие варианты. Нужно подождать, пока они начнут действовать, чтобы мы могли их прищучить.

Лера отвернулась и, отойдя к корме, набрала продиктованный номер.

— Добрый день, я от Марины Матвеевны… Пожалуйста, выслушайте меня, дело очень серьезное… — заговорила она в трубку.

До места они, в отличие от Лериного сна, добрались быстро. Только Лера угнездилась на каком-то свернутом брезенте, только успела задремать под ровное гудение мотора, как из-за плеча раздался голос Макса:

— Гляди, вот они!

Из-за берегового выступа медленно выдвигалась яхта. Удивительно знакомых очертаний. Это было странно. Ведь Лера никогда в жизни не видела эту чертову «Медузу»… Вообще не должна была знать, как браконьерское судно называется. Но — да, название оказалось выписано на носу той же затейливой вязью — «Медуза»… мистика какая-то. Да еще Алекс и Эл… Во сне были Элли и Алекс…

Лера считала себя убежденным материалистом и никогда не верила ни в какую чертовщину. Но — Алекс и Эл? И… «Медуза»? Где, в каких источниках она могла встретить эти имена?

И коренастый рыжий тип на палубе этой самой «Медузы»… оказался таким же, как во сне. Как его там звали?.. Кажется, Владислав Ильич? Вдруг и сейчас ей все снится? Иначе бред какой-то получается. Откуда она могла знать, как выглядит один из браконьеров? Где-то в сети видела?

— Эй, на «Зюйде»? Отваливайте!

В реальности рыжий тип оказался куда большим придурком, нежели в Лерином сне. Хозяин жизни, тоже мне! Хозяйчик, разве что… на вид — бугай, а сам — мелкий, злобный и тупой…

Впервые Лера столкнулась с подобным персонажем лет в двенадцать. Ее родители, всю жизнь отдыхавшие то на Курилах, то на Валдае, решили вдруг, как говорил отец, «ознакомиться с прелестями средиземноморских курортов». Начали, естественно, с Турции.

На взгляд юной Леры, Средиземное море не слишком отличалось от Черного. Разве что публика, распластавшаяся по пляжным лежакам, разговаривала вместо русского на всяких непонятных языках. Вот и белобрысый краснолицый тип (он почему-то не столько загорал, сколько краснел), папа называл его «бюргер», на лежак которого с Лериного надувного тигра слетело несколько капель.

— Русиш швайн! — завопил он.

Мама — тихая нежная Лерина мама, — изогнув совершенные губы в акульей улыбке, на чистейшем немецком (какой там акцент считается образцовым? этого Лера не знала, да и суть маминого заявления ускользнула бы, если бы папа не начал шепотом переводить прямо ей в ухо) любезнейшим образом предложила:

— Вы сейчас приносите свои искреннейшие извинения. И мы не станем обращаться в полицию…

Трудно сказать, чью сторону приняла бы турецкая полиция: немцев, как показалось Лере, на курортах любили ничуть не больше, чем русских, возможно, даже и меньше.

Управляющий совершенно точно немцев любил меньше, чем русских. Ну или этого конкретного немца — гораздо позже Лере подумалось, что подоплека ситуации была именно в этом, конкретном немце. Тогда управляющий (или даже хозяин отеля — черт его знает!) оказался бы на их стороне: прижимистый бюргер, каждый день доводивший до слез двух-трех горничных, уже порядком достал весь отель.

— Ноу полис, — проблеял управляющий. — Ноу, сир, уи’д лайк ту сатис…

Немец прервал его пренебрежительным жестом.

— Парле ву… — Управляющий расплылся в улыбке. — Франсе? Эспаньол?

— Найн! — рявкнул бюргер. — Дойч. Дойч! — повторил он с торжеством, переходящим в отчаянье.

Тогда Лера всего этого совсем не понимала.

Управляющий расплылся в вовсе уж безразмерной улыбке:

— Прос-тит-те? Я не говорить дойч. Мод-жеть быть, руски?

Бюргер побагровел.

— Я не парле дойче, — повторил управляющий.

Он вообще-то весьма неплохо говорил по-немецки — Лера, хоть не унаследовала маминых способностей к языкам, все же могла это оценить, — почти идеально по-английски, недурственно изъяснялся по-испански и французски и довольно смешно, однако понятно, по-русски. Как прочитала она — гораздо, гораздо позже — у Асприна, «чтобы языковой барьер помешал торговле? Да никогда!»

— Кто это? — шепотом спросила она у разрумянившейся от неожиданной стычки мамы.

— А! — Та небрежно махнула рукой. — Никто! Теоретически немец, но не обращай на это внимания, такие везде есть. Такие… — мама поморщилась, — убеждены, что они хозяева жизни. Хозяева, ха! Хозяйчики! Шестерки на побегушках возле золотого тельца. Да и золото там… так, самоварное.

Про «самоварное» золото Лера знала от бабушки: так называлась до блеска начищенная медяшка.

Про золотого тельца прочитала в энциклопедии, а потом — в Библии.

Про шестерок объяснил Санька из соседнего подъезда.

Ни разу в жизни больше Лера не боялась «хозяйчиков». Если во сне этот… рыжий ее не пугал, то сейчас тем более. Ей даже не приходилось пользоваться старым способом: если хочешь перестать кого-то бояться, вообрази его голым. Или даже, дабы не нарушать норм приличия, в папуасской юбочке из пальмовых листьев. И с перьями в волосах! Хозяин же «Медузы» не нуждался ни в пальмовых листьях, ни в перьях — он был смешон сам по себе.

Но и опасен, безусловно.

— Штырь! Готовь пушку, быстро! — завопил он невзрачному своему помощнику.

Надо же, и тут — Штырь. Как странно, подумала Лера…

— Может, погодить, пока эти не уберутся?

— Чего годить, чего годить? — Рыжий бугай замахал на помощника обеими руками, даже ногами затопал. Нет, в самом деле, чистый клоун. — Ты учить меня вздумал, что ли? Я тебе за что деньги плачу? Чего годить-то? Чего они нам сделают?

— Да не они… Дельфинов-то все равно ж нет пока…

И тут меж бортов «Зюйда» и «Медузы» выметнулись сразу три темно-серых «ракеты». Невероятная красота, подумала Лера, прикусывая губу: если эти уроды успеют пустить хотя бы один гарпун…

Алекс словно подслушивал ее мысли:

— Макс, ну чего, врубать тревожники?

— Погоди…

Гарпунная пушка, обнажившаяся на палубе «Медузы», выглядела… ну как пушка она и выглядела, показалось Лере. Такая… из фильма про Средневековье, что ли.

— Макс? — Алекс дернул его за футболку.

Макс мотнул головой, сжимая губы. Казалось, он чего-то ожидал…

— Не двигаться! Заглушить моторы! — прогремел над бухтой усиленный мегафоном голос.

Как же вовремя!

Из-за соседнего мыса явились сразу два катера: один серый, почти невидимый на фоне сумрачного моря, второй светлый, с ярко-синей полосой вдоль борта. Серый — наверное, пограничный, рассеянно подумала Лера. А тот, что с полосой… интересно… природоохрана какая-нибудь или кто еще? Неужели ее звонок помог? Вот счастье!

«Медуза», взревев мотором, рванула к выходу из бухты.

— Заглушить, я сказала! — Лере не было видно, кто командует в мегафон, но голос был явно женский, даже, пожалуй, девичий. — Что непонятно?

Неприметный серый катер, легко обогнав браконьерскую яхту, обогнул ее, внезапно потерявшую ход, изобразил перед ее носом издевательскую, как решила Лера, восьмерку…

«Медуза» вдруг, потеряв ход, заплясала на волнах.

— Не, ты понял? — Алекс мотал головой так, что дреды мотались вокруг, как крылья взбесившейся ветряной мельницы. — Они РЭБ врубили! Не, ты понял? Они им всю электронику выключили! Смехота!

— Вовремя они, — заметил Макс. — Хорошо, что мы сами к тем ребятам не полезли. У них, похоже, совсем крышу сорвало. Но интересно, откуда узнали…

— Может быть, из ваших петиций? — спросила Лера, улыбнувшись.

Макс стоял молча, внимательно глядя, как с невзрачного серого катера на борт сверкающей хромом «Медузы» скользят темные фигуры: одна, две, три… Лера сбилась со счета, когда с другого борта к «Медузе» подошел катер с синей полосой. С него к браконьерам перешли всего трое, но…

— Ты снимал?

Макс кивнул:

— И Эл тоже.

— Ну тогда чего, домой? — предложил Алекс. — Тут вроде все, не? А то я со смены, спать хочу умираю…

Домой.

Домой?

Домой!

У борта что-то плеснуло. Дельфин! Лере показалось, что возле его глаза виднеется маленький шрамик…

Эпилог

— Наш самолет совершил посадку в аэропорту Пулково города Санкт-Петербурга. — Губы стюардессы изогнулись профессионально отстраненной улыбкой, но голос звучал почти по-домашнему мягко. — У нас тепло, почти жарко, плюс двадцать четыре, и ясно. К вечеру возможен дождь, если кто-то забыл дома зонтик, киоски аэровокзала будут рады помочь вам исправить это упущение. Также рада вам напомнить, что фестиваль «Белые ночи» еще не завершил свою работу, вас ждет большая, интересная и очень красивая программа. Добро пожаловать в Питер!

«Двадцать четыре — это у вас почти жарко», — мысленно усмехнулась Лера, вытаскивая из сумки припасенную на всякий случай ветровку. Зонт она тоже не забыла, но стюардесса не обманула: снаружи, вопреки всем питерским традициям, сияло солнце. Макса Лера увидела сразу — его фигура, шагавшая через серую бескрайность летного поля, казалась под солнцем сияющей, практически нереальной.

Нет. Она зажмурилась — сзади подталкивали торопящиеся выйти пассажиры, сбоку улыбалась стюардесса, что рекламировала зонтики в киосках аэропорта. А может, и другая.

Нет. Какой еще Максим на летном поле? Кто бы его туда пустил? Ау, девочка. Нет, включи мозг!

Конечно, там был не Максим — всего лишь кто-то из служащих аэропорта. Ну да, фигура похожая, и что? Техник какой-нибудь. С чего она взяла, что там — Максим? С того, усмехнулась она сама себе, что желание его опять увидеть стало почти нестерпимым.

Он стоял в зоне прилета — да, теперь уж точно он — и улыбался. Все солнце, разумеется, осталось снаружи, но Лере опять показалось, что лучи, бьющие со всех сторон, озарили, окутали его фигуру теплым золотистым сиянием. Да что же это, в самом-то деле? Ну Макс, ну… ну и что ж теперь, каждый раз с ума сходить?

После дельфиньего острова — Лере до сих пор трудно было поверить, что все пережитое оказалось лишь сном, — что-то в ней изменилось. Откуда-то взялись силы на то, чтобы заниматься чем-то помимо медицины. Нет, стремление помочь маленьким своим пациентам никуда не делось, разумеется. Но рядом незримо и непрерывно присутствовали теперь они — дельфины. Они не потеснили в ее сознании врача — скорее уж сознание расширилось, впуская их. Быть может, потому что они — тоже как дети? Лера теперь нередко ловила себя на мысли, что воспринимает дельфинов как еще одних пациентов.

И это пугало, честно говоря.

Потому что с Максом они ссорились, как и раньше, ничуть не меньше. Разве так должны выглядеть отношения двоих, которые — Двое? Которые — как в том старом определении любви — смотрят не только друг на друга, но и, главное, — в одном направлении. И при этом — конфликт за конфликтом. И ладно бы из-за чего-нибудь серьезного — из-за пустяков, даже вовсе из ничего.

Как так может быть? У ее родителей, казалось, не случилось ни одного конфликта за всю их совместную жизнь. Если не это — Образец, то — что тогда?

Или… или она просто о том ничего не знала? Черт, ну ведь должны же быть какие-то общие закономерности… любви?

Сейчас она видела абсолютно ясно: жить без Макса кажется ей не то чтобы невозможным, но… как будто… незачем. И частные — даже и глобальные — принципы начинали выглядеть… пустячными, незначащими, что ли? Нужно прислушиваться друг к другу — вот главное, что она поняла на острове.

Лера больше не пыталась убедить Макса отказаться от вегетарианства. Впрочем, она и раньше не пыталась, всего лишь высказала свою, сугубо медицинскую точку зрения на вопрос. Всего однажды и высказала. Макс же, кстати, хотя и продолжал восхвалять соевые бифштексы, легко согласился сделать исключение для молочных продуктов. Нет, ну в самом деле: если уж мы от природы млекопитающие, глупо отказываться от молока на том основании, что это животный белок. Он даже на омлет иногда соглашался. Очень, правда, иногда.

Все это было очень похоже на то, о чем Лера сосредоточенно размышляла в последнее время. Только для Макса вопрос состоял в том, имеет ли смысл отказываться от животной пищи. Да, имеет, отвечал себе Макс (хоть и с оговорками). Для Леры же Вопрос вопросов был куда более общим: жизнь рядом с Максом — да или нет?

Без него становилось… неинтересно. Даже обожаемая медицина превращалась в нечто блекло-серое.

Но и с ним было не легче.

Каждый раз, когда они ссорились, Лера ощущала боль. Такую, как будто она била сама себя. Да и «как будто» ли? Даже во время стычек — доходивших чуть не до драки, ей-богу — там, в глубине души, где и живет истина, она чувствовала: они с Максом — одно целое. И вдобавок точно знала — он чувствует то же самое.

Так почему же? Почему, почему, почему — каждое «рядом» превращается в «чтоб ты провалился»?!! Неужели все открытия дельфиньего острова так и не принесут реальной, видимой пользы?

Пять шагов до… Четыре… три…

Максим схватил ее в охапку, прижал, закружил:

— Это ты солнышко привезла? Признавайся, как у тебя получилось?

Вот что ты будешь с таким делать? Губы сами собой расползлись в глупую улыбку, внутри стало тепло, щекотно… Лера опять зажмурилась.

— Ты чего? — Макс глядел в ее глаза так требовательно, словно пытался там прочесть все на свете тайны, включая ключ к Фестскому диску и место утопления Атлантиды. — Нервничаешь? — и в голосе звучала настоящая забота. М-да. — До твоего доклада еще уйма времени. Поехали в гостиницу. Отдохнешь, успокоишься. Даже поспать успеешь, встала-то ни свет ни заря.

Лера и сама не знала, как Максу удалось уговорить ее сделать доклад на посвященной защите дельфинов конференции. В конце концов, остров дельфинов был лишь сном. Но Центр спасения дельфинов, ради которого Макс готов был даже по чиновничьим кабинетам ходить — не то что с браконьерами бодаться, — являлся реальностью. Проблема не была сном, проблема была реальной — до озноба, до ледяного комка в животе. Настоящая кровь, настоящие смерти… Как в репортаже с места одной из многочисленных локальных войн. Только — как бы кошмарно это ни звучало — еще страшнее. Как жуткая фотография английского генерала на фоне коллекции «трофеев», где распахнутыми глазами смотрели… человеческие головы мужские, женские, детские… Всего сто лет назад…

Оставив Леру в номере, Макс убежал по каким-то срочным организационным делам.

Мог бы и с ней посидеть, сердито подумала она, больше недели не виделись… Хотелось обиженно засопеть, может, даже поплакать. Ужасно глупо. Устала. Вылет был в шесть утра, поспать ночью удалось максимум часа четыре. Ничего удивительного, что сейчас не по себе.

Но почему же все-таки только дельфины, проплыла в голове привычная мысль, почему не киты и кашалоты? Только потому что последние слишком большие? Не может, не должен разум присутствовать в таких громадинах? Но разума слонов — пусть на уровне собак — никто же не отрицает? На уровне собак, да. Ну пусть даже не собак — шимпанзе…

В голове словно что-то щелкнуло. Прислонившись к косяку, Лера нахмурилась, закусила губу. Черт, неужели вот так все просто? О да, может, внезапно пришедшая ей в голову идея гроша выеденного не стоит, но… а вдруг стоит?

Почему не киты? Да потому что, если оценивать сложность социальной организации, киты по отношению к дельфинам — примерно то же самое, что по отношению к человеку — шимпанзе, гориллы и орангутаны.

Она присела на кровать, медленно, точно нехотя, стащила джинсы. Майку решила не снимать — помнется, и черт с ней, все равно перед докладом придется переодеться. Скользнула под тонкое, прохладное на ощупь покрывало. Постель под ней как будто покачивалась. Словно Лера не в гостинице на узкой питерской улочке, а на океанском лайнере. Ну или на шхуне «Зюйд». Пробивающиеся из-за шторы солнечные лучи щекотали сомкнутые веки… Да, вот так. Пусть качает. Может, опять приснится тот остров?

Уже через пару минут стало ясно, что на сон надежды нет. Тогда хотя бы съешь что-нибудь, скомандовал внутренний врач. Она поморщилась. Есть не хотелось совсем. Впрочем, тоже ничего удивительного. Поужинала скудно, не до того было, в самолете, опасаясь дурноты, сделала лишь несколько глотков минералки. Так, чего доброго, вместо чтения доклада недолго и в обморок на трибуне грохнуться. Надо спуститься в холл, хоть бутерброд в гостиничном кафе перехватить. Или шоколадку, что ли…

Через две двери от ее номера стоял кулер. Лера нацедила стакан кипятку, прихватив его, чтоб не обжечься, сдернутым со спинки кровати полотенцем. Вытащила из сумки припасенную банку кофе, насыпала в стакан, решительно поболтала ложкой.

Поднимающийся над коричневой жидкостью запах показался отвратительным. Бр-р. Гадость какая. От недосыпа и волнения — все-таки она побаивалась предстоящего доклада — позванивало в голове и даже подташнивало. Какой уж тут кофе…

Или… или это не от волнения?

Лера взялась за нагретый солнцем широкий подоконник — крепко, обеими руками. Покосилась на истекающий кофейным паром стакан… Нет. Потом. Если она хоть что-то понимает в технологиях, кофе пока пить не стоит.

Постояла еще немного, держась за подоконник — такой теплый, успокаивающий.

Ну, хватит! Нечего тут… страуса изображать.

Решительным движением натянула джинсы. Шагнула в коридор, усмехнулась: если бы дело происходило в телесериале, номер открывался бы ключ-картой. А тут — доисторические замки, а на ключе болтается, чтоб с собой не утаскивали, здоровенная деревянная груша, которой, наверное, сто лет. Вон какая отполированная. В этом тоже было что-то успокаивающее, надежное.

В джинсовый карман груша, разумеется, не влезла. Ну и ладно.

Лера спустилась в холл, где за колонной притулился аптечный киоск. Купила тест, чувствуя себя почему-то очень глупо — действительно, словно героиня «мыльной оперы». Поднялась в номер, вытащила из упаковки палочку, похожую на градусник…

Спустя пару минут, глядя на использованный «градусник», она почувствовала себя еще более глупо. В голове крутился дурацкий сетевой анекдот про две полоски: «Ты что, беременна? — Нет, черт побери, я бурундук!»

Почему-то стало смешно: «Теперь и я… бурундук. Бурундук, который собирается читать доклад!»

Зал, где предстояло этот самый доклад читать, вздымался ввысь многочисленными тонкими колоннами и в то же время почти распластывался по горизонтали так широко, что задние ряды казались окутанными туманом. Еще утром Леру это пугало: встать перед несколькими сотнями людей, что-то говорить — да они же смеяться начнут, чему ты, девчонка, можешь нас научить? Но сейчас, сейчас что-то изменилось. Ей совсем не было страшно. Вот наблюдать за послеоперационными больными в реанимации — это да, это страшно. Когда боишься отвести взгляд от мониторов, на которых бьются сердечные, мозговые и дыхательные ритмы — даже моргнуть, и то боишься: все кажется, что именно твой взгляд удерживает дрожащие линии в живом, колеблющемся режиме. Моргнешь — все, пи-ип, пи-ип, пи-ип — и линии станут безнадежно прямыми…

А сейчас — подумаешь! Что-то вроде экзамена. Даже проще. Слева — папка с тезисами доклада, справа — с текстом. Лера улыбнулась, немного отодвигая папки — зачем? Она и так все помнит. Даже не так: она не «помнит», она — знает, что именно хочет сказать всем этим людям. Девушке в ярких очках справа от прохода, полноватому дядьке, похожему на отставного бухгалтера, тощему длинноволосому парню во втором ряду, зачем-то вскочившему со своего места.

— Наша главная задача — остановить преступный промысел! — Длинноволосый выкрикнул это так громко, что его было отлично слышно и без микрофона. Или это акустика в зале такая отличная? — Безжалостная бойня должна быть прекращена! — Парень одним движением развернул выдернутый из-за пазухи плакат: «кровавая» надпись: «STOP MURDER», под ней — выпрыгивающий из воды дельфин, рядом с ним — перечеркнутый силуэт промыслового судна.

Кто-то из сидящих сзади похлопал длинноволосого по плечу: садись, мол, не ты один тут активист, мы тут все ради одного и того же собрались.

Лера улыбнулась. Да, с этого она и начнет.

— Я очень рада видеть столько единомышленников. Здравствуйте! — Зал отозвался слабым неровным гулом. — Но скажу сразу: мой доклад не затрагивает проблему дельфиньего промысла. В нашей стране он запрещен, повлиять же на другие страны вряд ли в наших силах. Тут мы лишь можем всячески поддержать наших коллег из Дании, Индонезии, Японии. — Где-то в середине зала взметнулось бело-красное полотнище японского флага. — Да, спасибо! И поскольку здесь собрались единомышленники, мне не хочется тратить время на то, чтобы убеждать кого-то в том, что и так очевидно. Лучше поговорить о вещах более конкретных.

Из левой кулисы появилась тоненькая девушка в узкой черной юбке и белой футболке с кувыркающимся дельфином на груди. Поставила на трибунку перед Лерой высокий стакан — по стенкам расползлись веселые пузырьки — и пузатенькую зеленую бутылочку. Улыбнулась краешком губ — и вновь исчезла за кулисами. Лера сделала глоток — в горле и вправду пересохло, все-таки она, наверное, волновалась.

— Сегодня у нас — впрочем, не только у нас, но я буду говорить именно о наших реалиях, — вошли в моду так называемые дельфиньи цирки.

Длинноволосый опять вскочил, крикнул:

— Закрыть все так называемые дельфинарии! Требовать законодательного запрета!

— Первый вопрос, который в связи с этим возникает, — продолжала Лера, — можно ли стричь все дельфинарии под одну гребенку. Начну, если позволите, с хорошего. У нас есть совершенно прекрасные, вот смотрите — дельфины сами не желают их покидать.

Повинуясь Лериному знаку, на экране за ее спиной появилось видео: бухта, огражденная сеткой, дельфин, выпрыгивающий из воды возле этой ограды. К нему присоединился второй, покувыркавшись некоторое время, они принялись прыгать через сетку — то параллельно друг другу, то навстречу.

— Видите? — улыбнулась Лера. — Им нетрудно покинуть территорию дельфинария, но обратите внимание… вот они наигрались и — возвращаются. Возвращаются к людям. К тем, кто их кормит и, что, на мой взгляд, еще важнее, кто с ними разговаривает. Ведь вряд ли кого-то из здесь присутствующих требуется убеждать в том, что не только мы, со своей стороны, пытаемся наладить контакт с дельфинами. Они сами всячески идут нам навстречу. И дельфинарии, — Лера повела рукой на экран, где два дельфина прыгали через ограду — назад, к людям, — именно такие дельфинарии — единственно возможное место для подобного контакта. И в то же время… — она сделала еще глоток, горло опять пересохло, на этот раз от с трудом сдерживаемого гнева, — как ни печально это признавать, подобных мест — сущие единицы. Зато есть десятки, сотни, если не тысячи — других.

На экране поплыли совсем иные кадры. Транспортные цистерны — узкие, не повернуться, а ведь дельфинов в таких возят на сотни километров! Водная «арена», в которой без особого труда угадывался бывший нефтеналивной бак. И еще… И еще… Лера не оборачивалась к экрану — боялась, что голос от волнения сядет, слишком тяжело было на все это смотреть.

— Надо больше пикетов! — опять закричал длинноволосый с плакатом. — Заблокировать все эти…

Лера едва заметно покачала головой:

— Я отдаю должное смелости и самоотверженности тех, кто проводит акции протеста. Но возникает вопрос: кроме того, что организаторы подобных акций нередко оказываются в конфликте с полицией — ну и СМИ это освещают радостно, само собой, но, кроме этого, достигается ли еще какой-то, хоть сколько-нибудь реальный результат? Вот недавно, — на экране за ее спиной возникли кадры из новостных лент, — мы наблюдали, как отважные люди обливают отвратительно красной краской вход в передвижной аквацирк. Недавно, — повторила Лера. — Месяц назад или чуть больше. Раве за это время упомянутый цирк закрыли? Отнюдь! Он по-прежнему работает — если это можно назвать работой. И, знаете, будь я на другой стороне баррикады, я предположила бы, что протестную акцию заказали сами владельцы — ибо именно после нее в этот… с позволения сказать, цирк, люди пошли настоящим потоком. О, — Лера нежно улыбнулась, — я далека от мысли обвинять организаторов протестных акций в том, что они действуют по наводке тех, против кого протестуют. Нет. Конечно, нет. Хотя, возможно, специалисты по рекламе и маркетингу со мной не согласились бы.

Зал загудел.

— Нет-нет, что вы! — Она улыбнулась: мягко, с сочувствием, почти снисходительно. — Я сейчас о другом. О пикетах, плакатах, демонстративных задержаниях и все такое, ну вы сами знаете. Обо всем этом в принципе. Все эти мероприятия, безусловно, эффектны. Они впечатляюще выглядят в новостной подборке. Но разве ради сиюминутного эффекта все затевается? Мне думается, что эффектность должна уступить место эффективности. — Лера сделала короткую паузу, давая возможность оценить смысл противопоставления. — Мы у себя в городе, — она отыскала глазами Макса — видимо, не найдя себе места в первых рядах, он устроился прямо на полу, возле ведущей на сцену лесенки. На коленях — ноутбук, с которого он отправляет на экран «иллюстрации». Глаза прищурены, кулаки сжаты — болеет за нее, за Леру. — Мы готовы поделиться со всеми желающими своими практическими наработками. Стоять с плакатами возле очередного передвижного водного цирка можно до бесконечности. Ни цирк от этого не закроется, ни зрителей там меньше не станет. Если же, как предлагают — и даже делают — некоторые экстремально настроенные наши единомышленники, действовать, как они выражаются, более активно… — Лера отпила воды, сосредоточилась, подбирая слова — как сказать, что вы, ребята, маетесь фигней, но при этом никого, боже упаси, не обидеть? — Я говорю о насильственных акциях. Обливание краской, вонючими маслами по рецепту того же Пола Уотсона, — по залу прошелестел слабый гул, названное имя явно было всем знакомо. — Нападения на… ну, скажем, пусть даже на эти кошмарные передвижные водные цирки. Чем это заканчивается? Конфликтом с правоохранительными органами.

— Мы не боимся! — опять завопил длинноволосый.

Лера подумала, что если бы этого персонажа тут не было, его следовало бы выдумать. Его выкрики сделали доклад гораздо более живым. Любой диалог живее монолога.

— Разве мы тут говорим о страхе? Я, во всяком случае, говорю о другом. Вспомним, к примеру, недавнюю акцию в… — она заглянула в лежащий перед ней текст доклада, хотя помнила все назубок, — в Ростове. Организаторы угодили в СИЗО. Разве это помогло закрыть жуткий передвижной водный цирк? Разве на владельцев хотя бы штраф наложили? Разве эта акция хоть что-то изменила? Если мы действительно хотим прекращать безобразия, то должны использовать правильные инструменты. Если действенны пикеты — давайте проводить пикеты. Но пока вся статистика говорит об обратном. Что хорошего, точнее, какая польза дельфинам от того, что их героические защитники получают сроки за хулиганство? Тем более, и я не могу этого не отметить, это очень важно, организаторы и участники подобных акций редко задумываются о конечном результате своей деятельности. Если какая-то из акций оказывается успешной — в смысле закрытия преступного бизнеса — что происходит с дельфинами? Выпускать их в море? Невозможно. Они, привыкшие к неволе, там погибнут. Фактически получается, что дельфины в итоге меняют одну тюрьму на другую, разве что в другой с ними несколько лучше обращаются. Но пикетчики меж тем готовят следующую акцию, полагая, что их миссия по спасению дельфинов успешно исполнена. Хотя в действительности с освобождения все только начинается. Потому что возвращать дельфинов в естественную среду возможно, — зал зашумел. — Да, думаю, многие из вас об этом слышали. Есть методики реабилитации, которые позволяют восстановить естественный ход вещей. Это одно из основных направлений работы нашего центра, — Лера обвела глазами зал: Эл ходила между рядами, раздавая буклеты, ей улыбались, задавали вопросы… хорошо. — Но о реабилитации дельфинов вам чуть позже расскажет наш главный специалист. Я же сосредоточусь на той работе, без которой тоже никак нельзя обойтись. И это — не плакаты и не пикеты. Если мы хотим, чтобы вот такое прекратилось, — она повела плечом в сторону экрана, на котором застыло изображение переделанного в бассейн нефтяного резервуара, — нужно искать другие инструменты. Может быть, не столь эффектные, но более эффективные, — повторив свое противопоставление, она опять сделала небольшую паузу, пусть уж точно запомнят. — В конце концов, есть соответствующие законы. И более того, существуют люди, непосредственно занятые их соблюдением.

— Да им всем плевать! — крикнул кто-то — на этот раз не тот, с первого ряда. — Чиновник только за себя…

— Не всем, — улыбнулась Лера. — Мы это проверили на собственном опыте. Да, хватает и сребролюбивых, и просто равнодушных. Но если выгнали из одного кабинета, надо идти в следующий — желательно, повыше, но это как повезет. Иногда нижнее звено правоохранительной системы оказывается более… понятливым, нежели верхнее. Знаете, есть потрясающий пример из Приморья — не совсем по нашему направлению, но все же: там человек, получив пять — понимаете, пять! — отказов от довольно-таки высокопоставленных чиновников, обратился напрямую к представителю Президента. И, вы будете смеяться… нет, я не о том, что проситель быстренько получил все, что ему полагалось. Но те пятеро, кто его отфутболил… в общем, лучше бы они этого не делали. Четверых уволили, а против одного заведено уголовное дело. Хотя, повторю, это не совсем по нашей теме, однако же поучительно. То есть наша с вами история о борьбе за права дельфинов — она вовсе не про лоб и непрошибаемую стену, она про лабиринт. Да, поплутать приходится, но если включить мозг, выход можно найти всегда.

Лера отпила еще немного из высокого, тяжелого, с толстым дном стакана.

— Еще один вывод, который мы сделали, — нужно активнее работать со СМИ. Да, журналисты довольно охотно кидаются освещать акции протеста. Но эффекта от этого немного. Однако нельзя забывать, что журналисты неравнодушны к жареным фактам. Особенно если эти факты стопроцентно достоверны. Жанр журналистского расследования — один из самых популярных. Какой репортер откажется, если ему фактуру на блюдечке принести? Надо только выбирать тех журналюг, что с мозгами. Ну и… порядочных. Такие встречаются.

По залу прокатились смешки.

— Фактура для журналистского расследования, о которой я говорю, это отнюдь не жестокое обращение с животными. Подобного рода репортажи ничуть не результативнее протестов с плакатами. Но вдумаемся: почему мы пытаемся вести борьбу исключительно методом лобового столкновения? Возьмем владельцев водных цирков. Если их заботит исключительно собственная прибыль, значит, они наверняка, наверняка замараны не только жестокостью к животным. Наверняка у них и с налогами, и вообще с бухгалтерией, и с безопасностью, и с трудовым законодательством далеко не все в порядке. То есть накопать на этих господ весомый компромат — как правило, не проблема. И тут можно подключать и СМИ, и, кстати, соответствующие органы. Если не выходит прижать плохих парней за то, против чего мы с вами, собственно, боремся, можно ведь прижать за что-нибудь другое. Какая разница — за что? В конце концов, Аль Капоне, у которого руки были в крови не то что по локоть, а по самую шею, посадили не за убийства, ни одного из которых не сумели доказать, а за неуплату налогов. То есть результат налицо. Я уверяю вас, что в полиции сидят вполне вменяемые люди. Ну или в прокуратуре, это и их компетенция тоже.

Лера вздохнула, поменяла зачем-то местами папки. Сказать оставалось совсем немного, но она до сих пор не могла уловить, как, собственно, слушатели реагируют. Вроде правильно, однако черт его знает. Ладно, вперед:

— И да, еще два слова по поводу компетенции. Специально для тех, кто живет и действует возле моря. Вот где уж точно не стоит заниматься самодеятельностью — это в борьбе с браконьерами. В начале доклада я обещала, что дельфиний промысел не будет его темой. Но несколько слов о браконьерах сказать нужно. Это я опять про эффективность. — Она улыбнулась — всем сразу, слегка заговорщически. — Думаю, все слышали о последней антибраконьерской операции? Там и пограничники участвовали. Очень масштабно. И… весьма эффективно. Почему это важно для нас с вами? Собственно, операция проводилась против браконьерских рыболовецких шхун. Но началась она именно с дельфинов. Ведь рыбаки-браконьеры не только ведут незаконный лов во время нереста и миграции осетров, ну и кто там еще плавает. Проблема более глобальная. Понятно, что они, не осетры, а браконьеры, думают только о наживе, и так же понятно, что они всегда очень торопятся, потому что боятся. И когда в их сети попадают дельфины — это обычно афалины, белобочки и азовки, как вы все знаете — эти, с позволения сказать, рыбаки тоже торопятся. Чтобы распутать дельфинов — нет времени, сети портить им, разумеется, жалко, поэтому… — Лера мотнула головой, словно отгоняя от себя страшную картину, — режут не сети, режут дельфинам плавники. Обрекая животных, разумеется, на гибель. Вот, смотрите. — На экране за Лериной спиной возникли страшные кадры: изуродованные тела дельфинов, застрявшие в прибрежных скалах или выброшенные на галечник. — Знаете, когда меньше чем за полгода на берег выбрасывает около семидесяти мертвых дельфинов… это страшно. И сил, чтобы с подобным бороться, нужно много. Никакие зоозащитники с таким не справятся. Но хотя антибраконьерская операция еще не закончена, ситуация значительно улучшилась, это правда. И это нужно запомнить. Потому что нельзя забывать и о тех, кто, невзирая на запреты, охотится непосредственно на дельфинов. Да, любители кровавых развлечений существуют. По сравнению с рыбаками, для которых мертвые дельфины — лишь так называемый сопутствующий ущерб, именно охотников на дельфинов немного. Но именно потому за ними так трудно уследить.

Лера поймала себя на том, что горбится над трибункой — нет, так нельзя. Выпрямилась, расправила плечи:

— Трудно уследить, да. Но, безусловно, можно. Именно здесь мы… мы можем стать настоящими спасителями. Только и спасением надо заниматься… разумно. Вы согласны? Все мы знаем, что некоторые зоозащитники отважно кидаются на борьбу с такими… господами. Хотя никакие они не господа, а обычные преступники — браконьеры, и даже хуже, просто убийцы. Кое-кто из наших с вами коллег делает попытки их остановить — очень героические попытки, все сами, собственными силами… Завершается это нередко печально. Ведь браконьеры вооружены, через закон они уже перешагнули, что им зоозащитники. И даже если никто в итоге не погибнет — а случается и такое, и вам всем подобные случаи известны — браконьеров такими способами не остановить. Притом что останавливать их — безусловно, необходимо. Но человек потому и человек, что у него есть мозг, и было бы неплохо его включать… хотя бы в критических ситуациях. — Ей послышалось, что по залу опять покатились смешки. Хорошо. — Я о том, что глупо — да, глупо, я настаиваю на этом, — глупо кидаться со шпагами на танковый корпус. Фигурально выражаясь. Глупо кидаться с благородными идеями — ну и с кулаками, быть может, — на тех, кто уже не совсем люди, кто тащится от вида чужих страданий. Да и надо ли — переть им в лоб? Для этого существуют специально обученные — и, кстати, специально экипированные и облеченные соответствующими полномочиями люди.

— Да они все продажные!

Лера не успела заметить, откуда донесся возглас — от длинноволосого, что выкидывал плакат в самом начале ее доклада, или еще от кого-то — но возглас был хорош. Вокс попули, так сказать. То бишь типа глас народа. Спасибо, неопознанный «народ».

Она опять слегка покачала головой, на этот раз едва заметно улыбнувшись:

— Могу только повторить — далеко не все. Скорее единицы. Так что все, что надо, это включить наблюдательность и аналитические способности, и найти тех, кто действительно работает, а не свой персональный Эдем строит. Это же видно: тот, кто на «зарплате» у злодеев, наверняка катается на соответствующей машине и домик имеет соответствующий. Если же условный майор или капитан честен… Ну вы сами понимаете. Левых доходов не скроешь. Равно как и их отсутствия. И я вас уверяю, эти вот честные майоры, лейтенанты, капитаны будут вам только благодарны за информацию. Ясно же, чтобы ловить браконьеров или иных нарушителей, нужно знать, где они вылезут. Поэтому нашим оружием в борьбе за безопасность дельфинов должны быть не плакаты и уж тем более не ракетницы, шприцы с краской или петарды, наше оружие — информация. Если ее использовать грамотно, она гораздо эффективнее любых… перформансов.

Лера еще раз обвела глазами зал. Ее слушали, черт побери! Да еще как слушали!

— В завершение своего доклада я хотела бы остановиться еще на одном направлении нашей работы. Полагаю, это тоже будет всем интересно. Мы, — она переглянулась с сидевшим внизу Максом, — мы сейчас ведем переговоры с областным отделом образования. Подготовили цикл лекций и занятий для детей в оздоровительных лагерях. Это пробный шар. Осенью, думаю, сможем запустить то же самое в школах и детских дворцах творчества, у нас они так называются, как по регионам, я не знаю, вам виднее. Но не важно, как называются наши, на мой взгляд, генеральные точки приложения сил, однако именно они должны стать одним из важнейших направлений. И я почти уверена, что со мной согласится большинство присутствующих. Ведь дети вырастают, правда?..

Аплодировали ей так, что стены зала, казалось, готовы были рухнуть. Да что там стены! Бело-голубой навесной потолок с разбросанными там и сям встроенными светильниками тоже как будто шатался. Или, скорее, волновался — как колеблется парусиновое полотнище, с помощью которого на сцене изображают морской шторм.

И ноги у Леры тоже ступали не совсем твердо — точно шагали не по мраморным полам и ступеням, не по диабазу питерских тротуаров, не по асфальту мостовых, а по шатким доскам корабельной палубы.

Снятый для проведения конференции зал находился от гостиницы минутах в десяти неспешной ходьбы, но Лере казалось, что они возвращались после доклада очень долго. Как будто улицы растянулись… Оказавшись наконец в номере, она бессильно рухнула в приткнувшееся у окна кресло.

Вот, наконец, и все. Дома. Смешно. Почему-то именно так она и подумала об этом безликом гостиничном номере — дома. Я в домике, я спряталась ото всех.

Нет, не ото всех.

Макс стоит у двери, словно ждет чего-то. Ушел бы, что ли, уже. Лере хотелось побыть одной. Подумать. Подумать было о чем.

— Перенервничала? — Он улыбнулся победно и солнечно.

Она помотала головой.

— И правильно! Чего нервничать? Я ж говорил, все на ура пройдет, чего переживать. Или просто устала? — Макс казался странно оробевшим. — Ну… то есть… я подумал… может, погуляем? Белые ночи все-таки…

— Нет… да… не знаю.

Смешно, но она сейчас так чувствовала: ни да, ни нет, сплошная неопределенность — черного и белого не брать, да и нет не говорить. Как в давней детской игре. Вы поедете на бал?

— Люк, на тебе что-то лица нет. Случилось что-то?

Люк… Никто не называл ее так. Это ведь тоже Макс придумал: сперва появилось «Лю», после почему-то — Люк. Люк. Дверь? Или тот Люк, что в каком-то модном фантастическом фильме? Вроде как положительный герой… Впрочем, в этом Лера не была уверена. Ей просто нравилось звучание: такое нежное, мелодичное — Лю-ук.

Она опять помотала головой — ничего, мол, не случилось, просто говорить неохота.

— Ну как нет, когда я вижу. Я, конечно, тот еще придурок, упрямый и вообще, но не тупой же! И на тебя мне не наплевать. Потому что… В смысле поэтому… ну то есть, я не могу не видеть, что с тобой что-то…

— Макс, — решительно перебила его Лера, вспомнив киношное «резать, не дожидаясь перитонита!». — Я… у меня…

— Ты собираешься меня бросить? — голос его звучал абсолютно убито.

— Что-о?! — Она действительно изумилась, но внутри какой-то мерзкий голосок шептал: а не удивляйся, сейчас он скажет, что это именно ты решила расстаться, и что тогда станешь делать? Жить, — цыкнула Лера на мерзкий голосок, абсолютно точно не имевший к ней самой никакого отношения, это все идиотские журналы, она их не читала, но… иногда… А! Как бы там ни было, лучше выяснить все раз и навсегда: действительно, «резать, не дожидаясь перитонита». А дальше видно будет. — Я — тебя? Бросить? — повторила она саркастическим тоном. — С чего ты взял?

Макс дернул плечом, хмыкнул недовольно:

— Ну я же не подарок… А у тебя сейчас голос такой… ну типа «нам надо серьезно поговорить», и все такое. Ну как у Гоголя: «Я должен сообщить вам пренеприятное известие».

Ох, как это трудно! Лера зачем-то поднялась из кресла, прислонилась к широкому подоконнику, который так успокаивал ее нынче утром. Господи, всего лишь сегодня утром!

— Макс… мне действительно нужно… я… — повторила она сквозь стиснутые зубы и, как в холодную воду кидаясь, бросила: — Я беременна.

Ноги вдруг ослабли, и Лера, сама не зная как, переместилась с подоконника на стоявший подле стул. Тот поехал, стукнулся о спинку кровати…

— Оба-на! — Макс смотрел непонятным взглядом.

Лера вдруг разозлилась. Ах, он в изумлении, надо же! Сейчас будет рассказывать про глобальные планы, важные для всего человечества… и все такое прочее… Ну, разумеется! Какие могут быть дети, если герой должен спасать человечество? Пусть даже дельфинов… Вот и ладушки! Главное сказано, теперь надо просто выставить его побыстрее. Потом можно позволить себе немножко поплакать… а может быть, и нет… Плакать почему-то не хотелось. Хотелось — жить. С ним, без него — не важно. Это ее собственная жизнь, вот. А теперь — и не только ее. Теперь — Лера спрятала непрошеную улыбку, — когда она — бурундук.

— Ты не думай, — ее голос прозвучал почти холодно, даже не попытавшись дрогнуть. — Тебя это ни к чему не обязывает.

— Да нет… — Макс замотал головой. — Я… я не потому… в смысле… просто…

Она усмехнулась — чуть-чуть, почти незаметно:

— Вот и я — просто. Просто мне подумалось, что ты имеешь право знать. Вот и всё. Ничего больше. Не расстраивайся.

— Да при чем тут… — Он не договаривал до конца ни одной фразы, словно никак не мог сформулировать, что хочет сказать.

Не мог — или не хотел? Лера остро ощутила его растерянность: нет, Макс вовсе не думал, что «внезапный» ребенок помешает его общечеловеческим подвигам. Он действительно… растерялся. Мужики вообще часто теряются, подумалось вдруг ей что-то из репертуара глянцевых журналов, когда сталкиваются с чем-то незапланированным. Хороша или плоха эта «растерянность», глянцевые журналы не уточняли.

А он продолжал зачем-то бить себя по коленке:

— Ничего себе всё! И с чего мне расстраиваться? Что за… Ты не понимаешь…

— Да где уж мне… — Лера презрительно поджала губы.

— Нет, ты действительно не понимаешь! — Он вдруг засмеялся. Легко, освобожденно, словно сбросив с плеч тяжеленный рюкзак. — Говорю же, удачно я момент подгадал!

— Момент? Подгадал? Ты?

— Ну да. Типа белые ночи, романтическая прогулка, ужин с шампанским, все дела. Ну еще веник из роз или орхидеи на завтрак, не помню, чего там полагается. А тебе теперь, небось, и шампанского-то нельзя?

Ужин с шампанским? Что он несет? Что-то совсем не то, что должен изрекать широкоплечий образец маскулинности перед тем, как послать в туман неподходящую героиню. И чего он там за пазухой возится?

— Вот. — Макс наконец перестал ковыряться во внутреннем кармане ветровки и неловко сунул Лере круглую коробочку темно-вишневого бархата.

Что за… Лера едва не уронила коробочку — настолько этот вишневый бархат и странная Максова неловкость не вписывались в сценарий «и он, подлец, немедленно ушел».

Внутри вишневого бархата был шелк. Не классический персиковый — лиловый, пожалуй, темноватый, но ласковый, даже словно бы живой… В шелковых складках покоилось кольцо — совершенно удивительное. Во-первых, не золотое, а… Лера нахмурилась, соображая — она совсем не разбиралась в драгоценностях, а уж тем более в кольцах — рукам врача полагается быть «голыми». Серебро? Нет, тон металла теплее, чем у серебра. Платина? Очень может быть. Впрочем, еще более удивительной оказалась форма кольца. Вместо классического гладкого обруча — согнутая дугой волна, которую замыкала фигурка выгнувшего спину дельфина, лобастую голову которого увенчивала крошечная сверкающая корона…

— Господи! — ахнула Лера. — Красота какая…

Максим залился краской — девушка и не предполагала, что такое возможно — даже уши заполыхали алым. Буркнул, глядя в пол:

— Я когда в Чехию ездил, увидел… сразу купил… только никак все… Ну понимаешь… хотел, чтоб все по правилам…

Лера — неожиданно для себя самой — расхохоталась:

— Ты — и вдруг по правилам? Типа орхидеи на завтрак?

Макс, казалось, еще больше смутился:

— Нет, ну… говорят же, что для девочек всякое такое важно. В смысле не только «что», но и «как». Ну я хотел, чтоб тебе было приятно. Не типа «замуж пошли», а как-то торжественно чтобы… А! — Он махнул рукой, едва не уронив торчавший над тумбочкой светильник. — Все равно не вышло. Наверное, я и правила, по крайней мере такие, и впрямь несовместны. Все испортил, да?

— Да нет, не особенно. А правила… Я их и за двоих могу соблюдать. Очень гармонично может получиться.

— Ты… согласна, да?

Лера сделала серьезное лицо, выпрямилась, приподняла брови и подбородок — «накрахмалилась»:

— Я… обещаю подумать над вашим предложением… — и, не удержавшись, подмигнула.

The end

(абсолютно happy:)

Content

Олег Рой
Зов дельфина

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Эпилог