Криста фон Бернут

Тогда ты молчал

Мы — как Солнце, питающее жизнь на Земле и порождающее все чудесное, странное и плохое.

Лишь осень покажет, что было зачато весной, и лишь вечером станет ясно, что началось утром.

К. Г. Юнг

ПРОЛОГ

1980 год

Это был мальчик с густыми вьющимися белыми волосами и карими глазами, всем окружающим поначалу он казался очень милым, несмотря на легкую хромоту.

Всем, кроме его матери, которая еще до катастрофы предчувствовала что-то, хотя и не хотела задумываться над этим. Для того чтобы угодить ей, ему приходилось притворяться, поскольку он хотел иметь хотя бы одного союзника.

Конечно, его мать была далеко не союзником. Она не выдавала его всему миру только потому, что сама боялась опозориться. Именно поэтому она собиралась молчать и дальше, до тех пор пока он будет соблюдать их неписаный договор, состоящий из одной-единственной фразы: «Не дай Бог, если кто-то что-то заметит».

Его мать и отец были врачами и часто работали по выходным. Сестра, намного старше его, не собиралась тратить свое редко выпадающее свободное время, присматривая за ним. И, таким образом, он в эти волшебные дни оставался совсем один в своем собственном мире, который сам же и создавал, — из кусочков, как мозаику. Когда-нибудь этот мир станет таким же совершенным, как трехмерная картина, когда-нибудь он заполыхает мрачными манящими красками. Когда-нибудь он сможет путешествовать по этому миру, словно по реальному, только в миллион раз быстрее. Он знал (правда, неизвестно откуда), что предназначен для того, чтобы создать нечто небывалое. Иногда он сам пугался своего предназначения, величие которого еще не угадывалось во мраке будущего, но затем, когда он в точности совершал то, что запланировал, его снова охватывало чувство удовлетворения.

Он лишь приступил к выполнению своей миссии — ему исполнилось только восемь лет. Начал он со вскрытия пауков и мух, он тщательно отрывал им крылья и ноги, чтобы потом пристально изучать их беззащитные тела. Чувства, которые он при этом испытывал, были всепоглощающими и неописуемыми, но мальчик не находил в этом полного удовлетворения. Паук-ткач, например, без своих длинных худых ног состоял лишь из головы и совершенно неинтересного тела. А поскольку и то, и другое было очень маленьким, он не мог невооруженным глазом уловить его конвульсии — определить, когда и как паук окончательно умирал. И тогда мальчику захотелось, чтобы у него была лупа и можно было бы в подробностях наблюдать за процессом умирания. Своим родителям он объяснил, что учительница потребовала принести лупу для школьных занятий. Они ему не поверили, к тому же выяснилось, что увеличительных стекол сейчас нет в продаже во всей стране. Но мальчик продолжал настаивать, и в конце концов он получил от бабушки то, что желал, пусть даже и с условием — обязательно написать ей благодарственное письмо.

Это был его восьмой день рождения, и лупа оказалась первым подарком из тех, что он распаковывал. Радость его была огромной и выразилась в том, что его всегда необычно холодные глаза на короткое время засияли. На остальные подарки мальчик даже не обратил внимания. Расстроенные родители только обменялись взглядами, когда он прижал к лицу вожделенную лупу — старую, слегка поцарапанную, принадлежавшую, если верить сопроводительному письму бабушки, еще его неродному деду. Изогнутое стекло приятно холодило лоб. После совместного завтрака мальчик улизнул в сад. Было холодное дождливое июньское утро. Совсем не подходящий день для гуляния на улице.

Мать выследила его, когда он, полностью поглощенный своим занятием, сидел на корточках на каменных ступенях, ведущих в небольшой, заросший бурьяном павильон, куда никто никогда не наведывался. Моросил дождь, когда она медленно приблизилась к нему, у нее под ложечкой возникло какое-то странное ощущение, все чаще появлявшееся в последнее время, как только она начинала думать о сыне. Медленно-медленно мать подошла поближе и очутилась сзади него. Сын не замечал ее. На его сером шерстяном пуловере, словно алмазы, блестели мельчайшие капельки дождя, от влаги его волосы потемнели и слиплись в сосульки. Она наклонилась над его узкой согнутой спиной. Затем она судорожно вздохнула. Перед мальчиком на мокрой от дождя ступеньке лежали две половинки огромного рогатого жука-оленя, тщательно разрезанного вдоль, а рядом — маленький острый кухонный нож. Мальчик взял половинку жука за рог (ножки жука еще еле заметно шевелились) и стал внимательно рассматривать его через лупу. Его дыхание стало прерывистым и напряженным, как будто мальчик выполнял тяжелую физическую работу.

Это было самым отвратительным — его отрывистое, со стоном, дыхание. Казалось, что даже воздух вокруг него превратился в пар. Она могла бы поклясться, что тело сына стало горячим, словно его лихорадило, но она была просто не в состоянии прикоснуться к нему.

Она импульсивно подняла руку, чтобы дать ему пощечину, как привыкла делать всегда, решая какую-нибудь проблему. Но что-то удержало ее. Наверное, страх. Она попятилась назад, в высокую мокрую траву. Мысли странно метались в ее голове, и в то же время они словно застыли. Ей хотелось ударить его за этот ужасный отвратительный поступок…

Почему же она этого не сделала? Почему она убежала?

Мать попыталась успокоиться.

Наверное, это делают все дети. Разве она сама не убивала и не расчленяла насекомых?

Да, конечно. Но у нее это было по-другому. Не так, не с такой молчаливой целенаправленной одержимостью.

Когда мальчика уже не было видно, она бросилась бежать. Не в дом, а, несмотря на холод и дождь, прочь из сада, по незаасфальтированной улице, мимо участков соседей, пока не наткнулась на единственное в поселке кафе. Оно называлось «У поворота», потому что улица здесь резко изгибалась. Она чувствовала себя неважно, это вполне могло быть причиной столь раннего визита. Она попыталась открыть дверь, но вспомнила, что в воскресенье с утра «У поворота» обычно еще закрыто.

Нигде ни грамма шнапса, нигде. Ее муж был против употребления спиртного с утра, поэтому она даже не могла воспользоваться домашним баром. Она медленно поплелась домой, ей не хотелось туда идти, но просто не было другого места, куда бы она могла деться. Никто не хотел находиться здесь. Ни она, ни ее муж, ни дети, ни соседи — никто. Но поселок, в котором они жили, располагался у лагуны, поэтому казалось, что он имел только один вход и ни одного выхода. Так она иногда думала, хотя, конечно, знала, что это полный абсурд (в конце концов, ведь никто ей не мешал каждое утро совершенно спокойно выезжать из этого поселка на работу, в клинику соседнего районного центра).

Только вход, выхода нет. Тот, кого заносило сюда, уже никогда отсюда не выбирался. Она так никогда и не смогла избавиться от этого ощущения.

С того «дня икс» она не спускала глаз с сына, а он — с нее. В принципе, она ничего не предпринимала, даже не устроила ему полагающуюся порку, но он все же знал о том, что произошло. У него был настоящий дар распознавать настроение человека до того, как об этом начинали говорить. Даже в том случае, если об этом не говорили никогда. Иногда он боялся сам себя. Он не был нормальным мальчиком. Ему казалось, что в нем живет еще какая-то личность, не зависящая от первой. Его задачей было кормить эту невидимую тень — он не смог бы объяснить это иначе, если бы его об этом спросили.

Но никто не спрашивал, и уж тем более не мать. Она лишь все чаще странно посматривала на него и при малейшей возможности отбирала у него лупу — это повторялось неоднократно, — и, что совсем уж было на нее непохоже, делала это без единого слова осуждения. Но он всегда находил места, куда мать прятала лупу. Эти укрытия были простыми и плохо продуманными, как будто мать сама хотела, чтобы он продолжал свои странные болезненные игры. Молчаливая борьба между ними продолжалась несколько месяцев, пока он не начал постоянно носить лупу с собой, даже в школу, где не мог найти ей никакого применения.

Никто в школе не знал о его тайном сокровище. У него не было ни друзей, ни врагов. Поначалу некоторые одноклассники дразнили его, потому что он был не по возрасту маленьким и худым. Но потом к нему уже никто не решался подходить. Дети очень тонко чувствуют то, что является причиной боли, а у него это проявлялось очень странно. Несколько раз более сильные одноклассники били его. Он не оборонялся, но смотрел так, что никто не получал удовольствия, мучая его. Скорее, обидчикам становилось страшно.

Часть первая

1

Понедельник, 08.07, 12 часов 10 минут

Когда женщина в последний раз в своей жизни открыла дверь, она была одета в желтую футболку и грязно-серые тренировочные брюки. Она увидела мужчину с газетой в руке и сразу поняла, в чем дело.

— Нет, — сказала она тихо, — это не я, честно.

Однако вся беда была в том, что это сделала она.

Женщина чувствовала себя такой изможденной и разбитой, ей было так плохо и муторно, и все это по ее же вине. Мужчина поднял вверх газету с той злополучной статьей, в которой цитировались ее слова и была полностью указана ее фамилия. Разочарованная пациентка, чье состояние после лечения депрессии у Фабиана Плессена ухудшилось настолько, что она теперь даже боялась выйти из дома. Лучше бы она не давала этого интервью. Вот что из этого получилось — теперь с ней никто не хочет иметь никаких дел. Она посмотрела на мужчину снизу вверх. Ее глаза были мутными, волосы жирными, а в квартире определенно воняло недоеденной пиццей и несвежим постельным бельем, которое не менялось, наверное, целую вечность.

— Так это же вы, — сказал мужчина.

У него был приятный голос, и если он даже и чувствовал отвратительный запах, то по нему этого не было видно.

— Соня Мартинес. Это все же вы.

— Это не я. Я им ничего не рассказывала.

— Да дело не в этом. Господин Плессен — Фабиан — беспокоится о вас. Он пытался дозвониться вам, но вы не берете трубку.

Женщина опустила глаза. Телефон был отключен: она давно уже не платила за него.

— Он хочет, чтобы вам стало лучше. Поэтому он прислал меня.

— Фабиан? Неужели это правда?

— Да. Впустите меня, пожалуйста. Только на минутку.

До нее вдруг дошло, что мужчина все еще стоит в коридоре. Она впустила его. Если он пришел от Фабиана, то беспорядок в квартире его не смутит. Фабиан знал людей и их слабости, он никого не осуждал. Или почти никого. Единственное, что Плессен ненавидел, — это нечестность и упрямство. Его познания были неприкосновенной святыней, и никто не имел права безнаказанно сомневаться в них. Он утверждал, что ее муж и дочь могут быть счастливыми и свободными только без нее. Ее личный путь, как он ей сказал, — это путь одиночества. Она не хотела, не могла в это поверить. Она сопротивлялась этому, и последней попыткой было то самое интервью, она дала его, чтобы укрепить свою защиту от порабощающего влияния Фабиана И вот — расплата. Ей еще никогда не было так плохо, как сейчас.

— Как дела у Фабиана? — спросила она робко, освободив для гостя стул в кухне.

— Хорошо, вот только он беспокоится. О вас У него нет времени, чтобы прийти самому, зато он прислал меня.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Вам нужно лекарство, Соня, — сказал мужчина.

Женщина сощурила глаза (свои очки Соня засунула куда-то уже несколько дней назад, а у нее была сильная близорукость). Она различала только очертания его лица.

— Лекарство? От Фабиана?

Фабиан никогда не работал с медикаментами, наоборот, безоговорочно отвергал их. Он признавал только природные лекарственные средства.

— У меня с собой есть кое-что, что придаст вам сил. Чисто растительное средство. Совершенно природное.

— О, это… это хорошо.

— У вас есть что-нибудь… Чулок или пояс?

— Чулок?

— Да. Чтобы перетянуть руку. Я должен ввести вам лекарство. Оно настолько слабое, что не сможет преодолеть желудочно-кишечный тракт. Поэтому его вводят прямо в вену.

— Ой!..

— Вы что, боитесь уколов?

Она ужасно боялась. И не только уколов, но, прежде всего, этого человека, которого не знала. Но Соня никогда не умела говорить «нет», если с ней разговаривали так ласково, как этот мужчина. Загипнотизированная его уверенностью и дружелюбием, она закатала рукав футболки выше локтя. Последняя попытка уйти от судьбы: «А что, это действительно нужно? Я имею в виду, я не думаю, что это мне действительно нужно, мне, собственно, надо бы только больше спать».

Мужчина держал в руке что-то похожее на ремень.

— Отклонитесь назад, — сказал он.

Его голос стал глубже, он заговорил нараспев, и это напомнило ей Фабиана.

— Просто отклонитесь назад, — звучал его голос. — Сейчас все пройдет. Просто маленький укольчик…

Соня закрыла глаза, безвольно, безнадежно. Она чувствовала, как мужчина чем-то перетянул ее руку выше локтя, слышала, как он попросил сжать руку в кулак. Наконец она почувствовала укол. Почти в тот же миг ей показалось, что она стремительно летит куда-то вниз. Сумасшедшее, смертельное головокружение охватило ее, на нее обрушились видения (муж с дочерью в Испании, у синего моря, они смеются, они счастливы, потому что наконец-то освободились от нее и ее постоянных требований любви и заботы). Она падала в бездну, она стонала, пока перед ней не возникла неумолимо выраставшая стена, в конце концов уничтожившая все, что было в ней живого. «Не сопротивляйтесь». Это были последние слова, которые она услышала перед тем, как ее поглотил мрак одиночества.

2

Вторник, 15.07, 4 часа 00 минут

Они всегда встречались в одной и той же пивной. В этом помещении когда-то был стриптиз-бар с высокопарным названием «Пале»[1], потом из него сделали ночной клуб, однако новый хозяин тоже обанкротился. Сейчас сюда ходят только пьяницы низшей категории. Зато «Пале» была открыта каждую ночь до шести часов утра, то есть до официального окончания рабочего времени.

Этой ночью Давид и его напарник Янош снова распахнули дверь пивной, как они делали каждую ночь, когда были на службе. Как всегда, четыре или пять унылых фигур, сидящих в кабаке, подняли было головы, но снова быстро опустили взгляды на свои стаканы, увидев двоих молодых здоровых мужчин, явно не вписывавшихся в здешнюю обстановку. Они пришли сюда из мира, наполненного силой и энергией, существование которого людям у бара казалось иногда совершенно невозможным, тем более в это время в этом захудалом месте с замызганной стойкой бара и обтрепанной, покрытой пятнами плюшевой обивкой отдельных кабинетов.

Давид и Янош на короткое время остановились, чтобы сориентироваться в сумеречном освещении пивной. У каждого из них в руках был пластиковый пакет, наполненный разноцветными таблетками, в том числе и коричневыми, пахнущими смолой «Pieces», и белыми кристаллами. Вот сейчас они бросят свои пакеты на стол, коллеги будут кричать им «Привет!» и все начнут праздновать: успешно закончилась еще одна ночь, они снова именем закона конфисковали нелегальный товар, предлагавшийся несовершеннолетним и другим клиентам в ночных клубах и возле них. Давид и Янош выдавали себя за потенциальных покупателей и продавцов наркотиков. Этой ночью они обыскали нескольких четырнадцатилетних девиц, размалеванных и одетых, как проститутки, опознали и задержали двоих шестнадцатилетних парней, подозреваемых в преступлении, и, кроме того, сидя в машине с гражданскими номерами, наблюдали за тем, как происходила продажа наркотиков, успев вмешаться в последнюю секунду.

В такие моменты они чувствовали себя настоящими королями улицы, а то, что они выступали на стороне добра, только усиливало ощущение власти. Остальные были просто статистами в спектакле, финал которого определяли Янош и Давид. Вразвалку, с видом людей, знающих, что происходит в этой тусовке, и видящих все насквозь, они прошлись по пивной в поисках коллег.

Однако в этот раз за их столом для постоянных посетителей никого не было. Янош состроил разочарованную мину и отправился в туалет.

Давид заказал два пива — одно себе, другое напарнику — и уселся в одиночестве за дальний столик в глубине пивной.

У него было то странное состояние — некая эйфория, вызванная переутомлением, — когда ему срочно нужно было чего-нибудь выпить, чтобы потом он смог уснуть и поспать хоть пару часов. Глаза жгло, сердце колотилось. На прошлой неделе полицейский врач обнаружил у него нарушение сердечного ритма и предложил Давиду написать соответствующее заключение. Естественно, Давид отказался. Он не хотел идти в вынужденный отпуск, ему нужна была эта работа по многим причинам. Он зажег сигарету.

Пожилой мужчина в потрепанном костюме официанта принес пиво. В тот же момент к столику вернулся Янош. Давид посмотрел ему в лицо: на нем, как в зеркале, отражалось настроение Давида. Янош был бледен, его глаза лихорадочно блестели, а вокруг них обозначились темные круги.

— С тобой все в порядке? — спросил Давид.

— Да. Ничего.

До этого они еще шутили о том о сем, но сейчас лицо у Яноша было серьезным. Он сел за стол и отпил большой глоток пива.

— У тебя еще есть сигареты?

— Конечно.

Давид подал ему пачку. Янош вынул одну сигарету не глядя на Давида. Оба молча курили и пили пиво. Не всегда работа доставляла им удовольствие, иногда она оказывалась напрасной тратой времени. Особенно тогда, когда приходилось долго ждать, например, момента продажи наркотиков или торчать перед домом подозреваемого, за которым установлена слежка. В таких ситуациях они время от времени вели глубокомысленные беседы — о смысле жизни, о будущем, о непонятном глубинном страхе, который не испытывали те, кто вел нормальный дневной образ жизни.

Собственно, они с Яношем были друзьями. Но всегда возникала одна и та же ситуация: как только работа заканчивалась, вдруг оказывалось, что им уже нечего сказать друг другу. Чувствовал ли то же самое Янош? Было ли такое у других коллег с их напарниками? В этом ли состоял тайный смысл их встреч каждой ночью? Встречаться, чтобы вместе нарушить большое молчание? Давид подозревал, что так оно и было, но об этом он никому не смог бы сказать. О таком не говорят.

Давид поерзал на стуле и посмотрел на часы. От усталости резь в глазах усилилась. Вдруг ему захотелось побыстрее очутиться дома, в постели.

— Я могу сегодня взять машину? — спросил он Яноша.

— Конечно. Сегодня ведь твоя очередь.

— Спасибо.

Каждый из них по очереди ездил на служебной машине домой, а другой брал такси за служебный счет. Строго по очереди. Зато тот, у кого была машина, на следующий вечер забирал напарника из дома на ночное дежурство.

— Я уже пойду, — сказал Давид. — Что-то долго нет остальных.

— Никаких проблем. Ты меня заберешь в десять?

— Конечно. Ты еще остаешься?

— Может быть, на пару минут. Я только пиво допью.

В переводе на обычный язык это значило: я закажу еще кружку пива. Давид ухмыльнулся и хлопнул Яноша по ладони.

— Круто, старик.

— Да пошел ты…

Их усталые лица на какой-то миг посветлели.

— Тебе сигареты оставить? — спросил Давид.

— Оставь, я потом себе еще куплю.

Через пару минут Давид сидел в служебном БМВ третьей модели, припаркованном как раз под запрещающим знаком, установленном перед «Пале». Он завел машину, вытащил из пачки уже, наверное, сотую за эту ночь сигарету и нажал на прикуриватель. Улицы в это время были пусты как никогда. Он наслаждался этими последними двадцатью минутами одиночества. Прикуриватель выскочил из гнезда, Давид поднес его к сигарете и глубоко затянулся. Затем машина тронулась и он поставил в проигрыватель новый компакт-диск. Чернокожая поп-дива, по которой уже давно было видно, что она хроническая любительница «крэка», пела о страхе и о мужестве, о том, как все начать сначала, и, конечно же, сама верила в возможность этого, как и все остальные наркоманы. У нее все еще был сильный и красивый голос, но скоро ей и это не поможет. Давид знал и арестовывал многих женщин, которые выглядели похоже и вели себя так же, — исхудавшие, нервные, сжигаемые изнутри дикой болезненной энергией, безнадежно больные, они вскоре заканчивали свои дни в гробу, в психиатрической больнице или в приюте для бездомных. Впрочем, последнего варианта ей опасаться нечего.

Давид выехал из центральной части города на кольцевую дорогу и двинулся в восточном направлении. Он старался не уснуть, но глаза просто слипались. В конце концов он включил приемник. Передавали новости. Диктор сухо сообщил, что количество банкротств среди предприятий в этом году снова достигнет рекордной цифры, впрочем, как и внутренняя задолженность правительства. Давид слушал в пол-уха, он уже давно привык к репортажам, сообщающим о катастрофическом состоянии национальной экономики. Запрещенные сделки распространились повсеместно, несмотря на спад в стране или, наоборот, благодаря ему и страху перед будущим.

Не доезжая до своего дома, он свернул на боковую улицу и въехал на территорию бывшей бумажной фабрики, которую закрыли несколько лет назад и в ближайшее время собирались снести. Ему бросилось в глаза, что здесь было темнее, чем обычно, но почему — он сразу не сообразил. Клуб, в который он хотел зайти, находился в одном из старых фабричных цехов, в глубине территории, и обычно был открыт до восьми утра. Раза два Давиду удалось буквально в последнюю минуту «схватить добычу» (так они называли между собой результат своих облав, как будто речь шла об игре в жандармов и разбойников). С тех пор он частенько заезжал сюда в одиночку, поступая при этом против правил: он был без напарника, да и участок не его. Но в случае удачи на это не обращали внимания.

На бетонированной площадке перед цехом было пусто и темно. Давид остановил машину в нескольких метрах от здания и вышел из нее. Только сейчас он сообразил: что-то тут было не так. Звенели цикады, где-то вдалеке раздался сигнал машины и визг тормозов, и все. Не было слышно ни грохота басов, ни приглушенного стенами многоголосого крика. Очевидно, в клубе выходной день. Давид уже хотел сесть в машину, как вдруг заметил что-то лежащее перед входом в здание.

Давид вытащил пистолет и снял его с предохранителя.

Было очень тихо и темно, только тусклая лампочка перед входом слабо освещала что-то лежащее на земле. Может быть, это просто сверток с одеждой, конечно, ничего опасного. Все же, чтобы в темноте не представлять собой хорошую мишень, Давид не включил фары своего БМВ. Вместо этого, сжав пистолет обеими руками и посматривая то вправо, то влево, он медленно пошел к входу в клуб.

Что-то оказалось молодым человеком, одетым в очень широкие брюки и черную футболку с короткими рукавами и какой-то надписью. Он лежал на боку, отвернувшись от Давида, и, казалось, спал. По крайней мере, Давид надеялся, что парень спит. Он осторожно опустился на корточки, взял пистолет в левую руку, а правой тронул лежащего за плечо. Оно было каким-то странно твердым, словно замороженным, хотя ночь была теплой. Давид приложил два пальца к сонной артерии и не почувствовал ударов пульса. Кожа оказалась холодной и неживой, точно воск.

— Вот дерьмо, — тихо сказал Давид.

Во рту у него пересохло, а в желудке вдруг ощутилась каждая сигарета, выкуренная за нынешнюю нескончаемую ночь. Конечно, это был далеко не первый труп, который ему приходилось видеть, но сейчас он просто не ожидал ничего подобного. Его охватил озноб. Он подумал о Сэнди, которая в данный момент лежала одна в постели, бегом бросился к машине и схватил карманный фонарик — мощный «Маг-лайт». В его холодном свете лицо мертвеца казалось серым и каким-то странным. У Давида не было желания рассматривать его внимательнее. Он обнаружил здесь труп. Это означало, что в ближайшие часы он домой не попадет и даже позже у него не будет никаких шансов отоспаться.

Он вытащил из кармана мобильный телефон и позвонил дежурному в отдел по расследованию убийств. С его точки зрения, здесь все было ясно. Героин, «хайбол» или «крэк». Ночной клуб был местом продажи всевозможных наркотиков, в том числе и сильных. Давид все объяснил дежурному, который пообещал выслать соответствующую группу. Ночь была такой теплой, что во время этого короткого разговора Давид даже вспотел. Наверное, дело было все же не в температуре воздуха.

— Он точно мертв? — спросил дежурный в конце разговора.

— Да. Уже наступило трупное окоченение.

— Я все же вызову «скорую помощь».

— В этом нет необходимости. Точно.

— Это точно?

— Да!

— О’кей. Оставайтесь на месте до приезда коллег. Ясно?

— Нет, — сказал Давид. — Я сейчас пойду домой и завалюсь спать. Вы тут сами без меня разберетесь.

— Ха-ха! — произнес дежурный — в его голосе звучал металл — и отключился.

Давид повернулся к мертвецу и опустился на корточки. Не меняя положения трупа, он внимательно осмотрел его голые застывшие руки. Он избегал смотреть на лицо. Что-то с этим трупом было не так, но ему не хотелось сейчас разбираться, что именно. На руках не было ничего особенного, по крайней мере, на первый взгляд. Никаких шрамов и следов от давних уколов. «Наверное, самоубийство, — подумал Давид. — Но как он это сделал? Принял слишком большую дозу таблеток? Очень маловероятно».

Давид выпрямился и позвонил Сэнди. Уже посветлело, в это время ребенок обычно просыпался и начинал плакать. Тогда Сэнди вставала с постели, а он переворачивался и продолжал спать, хотя не любил, когда она уходила, и каждый раз ему хотелось удержать ее, потому что без нее он чувствовал себя очень одиноким. Несмотря на то, что при этом она оставалась в квартире, совсем рядом с ним. И все же в такие моменты ему казалось, что они неотвратимо отдаляются друг от друга.

Один гудок, два, три, затем послышался сонный голос Сэнди:

— Давид? Где ты?

— Сэнди, извини. Я тут нашел труп. Перед «Вавилоном».

— Что?

— Мертвый юноша. Наверное, наркотики, как всегда. Но мне придется подождать, пока подъедут коллеги.

— Ясно. Ты же важная персона.

— Сэнди…

— И долго ты там будешь околачиваться?

— Не знаю. Пока они приедут. После этого нужно будет составить протокол, а для этого мне придется…

Он услышал ее нервный стон:

— Чудесно!

— Ну я же тут ни при чем. Это же моя…

— Ну хватит!

— Ну я же не виноват, понимаешь? Если обнаруживаешь труп, нельзя же просто…

— Дэбби плачет. Я пошла к ней.

Она бросила трубку, а Давид стоял неподвижно, как идиот, с замолчавшим телефоном возле уха, перед темным, пустым, готовым к сносу зданием, кое-где уже поросшим сорняками. А у его ног лежал мертвый парень, которому на вид было не больше шестнадцати-семнадцати лет, не придумавший в этом возрасте ничего лучшего, чем разрушить свою жизнь. Услышав полицейские сирены, Давид стряхнул с себя оцепенение и медленно засунул телефон в карман брюк. В этот момент на территорию фабрики, где, казалось, уже стало светло как днем, свернули две полицейские машины с включенными сиренами и синими проблесковыми маячками. Они направились прямо к Давиду, который стоял, подняв правую руку, и в этой позе, как представлялось ему самому, имел довольно дурацкий вид. Из машин вышли четыре человека — двое в полицейской форме и двое в гражданском. Одного из них Давид знал. Это был судмедэксперт из института судебной медицины. Он поприветствовал Давида коротким кивком.

— Мергентхаймер, отдел по расследованию убийств, — сказал другой, худощавый мужчина с лысиной и редкими светлыми усиками. Давид пожал протянутую руку.

— Герулайтис, отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, 9-й отдел. Вы, наверное, недавно работаете?

— Уже неделю. Итак, господин…

— Герулайтис.

— Ах да. Так что тут у нас?

«Идиот», — подумал Давид и сказал:

— Мертвый парень, как видите. Наркотики, я думаю.

— Как вы его обнаружили?

— Случайно. Я был на службе и возвращался домой. Клуб находится по дороге, и…

Но Мергентхаймер уже не слушал его. Вместе с медиком он направился к мертвецу, лежавшему позади Давида. Судмедэксперт наклонился над трупом.

— Ограждать тут, пожалуй, нам ничего не нужно, — сказал Мергентхаймер, ни к кому конкретно не обращаясь. — Нигде ни души. А что это за клуб?

Давид шагнул вперед, поскольку думал, что обращаются к нему.

— Хаус, хип-хоп, много черной музыки. Много жестких наркотиков. Сегодня здесь, наверное, выходной. Но обычно тут настоящий ад.

— Мертв, — сказал врач, как будто кто-то в этом еще сомневался.

Он взялся за футболку и осторожно закатал ее вверх, чтобы обследовать живот и спину юноши.

— Один момент, — произнес врач. — Тут что-то есть. На спине. Чувствуется на ощупь. Это рана или еще что-то.

Давид и Мергентхаймер подошли ближе.

— Я могу перевернуть его на живот? — спросил медик.

— Обождите, — сказал Мергентхаймер. — Может, это и есть место преступления, и тут надо все сфотографировать, и…

— Тогда идите сюда и подержите мой фонарь.

Мергентхаймер и Давид опустились на корточки рядом с врачом.

Мергентхаймер послушно взял фонарь и направил его на обнаженную спину юноши. Давид вздрогнул. Кто-то глубоко вырезал на гладкой, слегка загорелой коже слово, из разрезов выступила кровь. Слово можно было легко прочитать, потому что каждая буква была размером не меньше пяти сантиметров. Это было слово «WARST»[2].

— Проклятье! — сказал Мергентхаймер тихо, его усики дрожали. — Он сам себе вряд ли такое сделал бы.

— Тут еще кое-что, — заметил врач бесцветным голосом.

— Где?

— Посветите сюда. На его правую руку. У него что-то в руке. Какой-то… хм… кусок мяса.

— Дерьмо! — сказал Давид, когда луч света упал на руку мертвеца. — Это как будто бы…

— Кто-то отрезал ему язык, — сказал эксперт. — По крайней мере, я так предполагаю.

Он попытался открыть рот трупа, но это ему не удалось. Челюсти были крепко сжаты. Рука трупа мертвой хваткой сжимала что-то окровавленное, по величине не больше мыши.

— Это язык вместе с корнем.

— Почему? — спросил Мергентхаймер слабым голосом, как будто ему стало плохо.

Это уже ваше дело, — сказал врач. — Я тут только констатирую факт. У него в руке язык. Обрывки мяса, выглядывающие из руки, — это корень языка. Его ли это язык, мы узнаем после осмотра патологоанатома, когда пройдет трупное окоченение.

Давид сел на землю и опустил голову. Он пытался отогнать от себя усталость, тошноту, отвращение. Он планировал в будущем перейти на работу в комиссию по расследованию убийств. А раз он туда собирался, это был подходящий случай — уговаривал Давид себя, — это могло бы стать хорошим началом.

3

Вторник, 15.07, 10 часов 00 минут

Начальником комиссии по расследованию убийств, в которую передали дело, была женщина, ее звали Мона Зайлер. Она служила в звании криминал гаупткомиссара[3] (сокращенно КГК). Давид уже видел ее перед «Вавилоном», когда она позже присоединилась к своим коллегам, но говорил с ней мало. У нее был хрипловатый голос, она производила впечатление человека не очень-то любящего много говорить. Давид слышал, что она «пробивная» и без чувства юмора. Но так здесь говорили обо всех женщинах, служащих в полиции и сумевших, к зависти коллег-мужчин, подняться на пару ступенек выше их в полицейской иерархии. Он не воспринимал эти слухи всерьез.

Давид сидел в кабинете КГК Моны Зайлер в 11-м отделе, ожидая вызова. Утреннее солнце светило сквозь открытое окно и нагревало маленькое скромное помещение, вызывая дискомфорт.

У стен стояли металлические полки, забитые папками с делами, но на коричневом лакированном столе из ДСП, наоборот, не было ничего, кроме самых необходимых вещей: компьютера, пластмассового стакана-подставки для ручек и карандашей, маленькой настольной лампы и телефона. Никаких фотографий, никаких цветов на окнах. Ничего личного, на чем мог бы остановиться взгляд и что давало бы пищу фантазии. Таким мог быть кабинет в любой официальной инстанции, в какой угодно стране мира. У Давида это даже вызвало интерес. Этакий международный стандарт кабинета. Он зевнул и потер глаза.

Снаружи доносился уличный шум, такой сильный, что можно было подумать, будто находишься посреди улицы, а не в помещении на третьем этаже. Несмотря на усталость, Давид подошел к окну и посмотрел через запыленные стекла на суету, царящую вокруг центрального вокзала. В воздухе висел запах бензина и расплавленной смолы. Трамвай, звеня, остановился, заскрежетали тормоза — металл по металлу, — и Давиду, как в детстве, захотелось закрыть уши руками. В конце концов он прикрыл окно, несмотря на то, что в комнате было жарко, как в теплице, и снова уселся перед столом.

В коридоре послышались мужские голоса. Давид невольно выпрямился на стуле, но голоса удалились. Снова воцарилась тишина, нарушаемая теперь уже лишь приглушенным шумом улицы. Давид уже в четвертый раз посмотрел на часы. Четыре минуты одиннадцатого. Может, позвонить Сэнди? Но у него не было желания снова выслушивать незаслуженные упреки, а нового он ей ничего не мог сообщить. Давид и сам не знал, насколько все здесь затянется. Труп юноши, личность которого пока не была установлена, уже несколько часов находился в институте судебно-медицинской экспертизы, где производилось вскрытие. На месте преступления — пока еще не было установлено, действительно ли это оно, — эксперт-медик обнаружил на трупе еще несколько колотых ран на спине и животе, нанесенных посмертно. Язык тоже был вырезан, скорее всего тогда, когда парень уже был мертв.

Давида несколько раз расспрашивали разные сотрудники из КРУ 1[4], и он думал, что сказал уже все, что мог сказать, а больше он ничего и не знал. Давид надеялся, что теперь его оставят в покое и ему не надо будет ехать на допрос в отдел, но эта Мона Зайлер настояла на своем.

Может быть, она действительно такая, какой ее обрисовали верноподданные. Педантичная и жесткая… Педантичная и жесткая. Эти слова завертелись у него в голове, голова опустилась на грудь, и он задремал.

В этот момент дверь распахнулась.

Давид проснулся и вздрогнул, КГК Зайлер вошла в кабинет, а за ней, как баржи за буксиром, двое ее коллег, которые уже разговаривали с ним возле клуба. Одному из них было около тридцати лет, он держался довольно раскованно и самоуверенно, другой же казался юным парнем лет восемнадцати, очень чувствительным и ранимым. К тому же, как обнаружил Давид во время разговора перед «Вавилоном», у него еще и нервно подергивался глаз. Давид попытался вспомнить их фамилии, но они выпали у него из головы.

— Привет, не вставайте, — сказала Мона Зайлер, проходя мимо Давида.

Мужчины прислонились к закрытой двери за его спиной, она же села за письменный стол перед ним. Давид сосредоточился. Если он станет отвечать коротко и точно, то через час уже будет в своей постели.

— Разрешите закурить? — обратился он к ней.

Она вопросительно посмотрела на него. У нее были карие глаза и узкое лицо безо всякой косметики.

— Иначе вы уснете, да?

— Да. Я всю ночь был на ногах и…

— О’кей. Патрик, пожалуйста, принеси пепельницу.

Младший из мужчин вышел.

— Вы уже познакомились друг с другом?

— В общем-то…

Это КК[5] Ганс Фишер. Тот, кто только что вышел, Патрик Бауэр. Я — КГК Мона Зайлер. Мы все из КРУ 1. Вас зовут…

— КК Давид Герулайтис. Отдел наркотиков.

— Вы работаете под прикрытием?

Все это он уже рассказывал возле «Вавилона». Один раз этому Гансу Фишеру, а второй раз — тому, с нервным тиком, — Патрику Бауэру.

— Да, — ответил Давид, надеясь, что это прозвучало не раздраженно.

— Вы не знаете умершего парня? Вы когда-нибудь его видели?

— Нет.

— Может, во время одной из ваших облав? Вы его никогда не обыскивали? Может, он — кто-то из дилеров?

— Может быть. Но я его не знаю.

— У вас хорошая память на лица?

— Вообще-то да. Я имею в виду…

— Да?

— Ну, может быть, я его и обыскивал когда-то или где-то видел, но когда и где — я этого не могу вспомнить. В любом случае, парень не крупная рыба. Насколько я знаю, — добавил Давид поспешно, чтобы не подумали, что он хвастун.

— А как насчет вашего напарника?

— Янош Кляйбер. Я не в курсе, знает ли он его.

— О’кей.

Она задумалась. Потом попросила у него сигарету. Затем Мона откинулась на спинку стула, закурила и смолкла на полминуты. Ганс Фишер тоже не произнес ни слова. Патрик Бауэр вошел, держа в руке пепельницу, и осторожно поставил ее на стол между Давидом и Моной.

— Странно как-то, — сказала она в конце концов.

— Что?

— Вы сказали, что вы регулярно перед этим клубом, как его…

— «Вавилон».

— Что вы периодически заглядывали туда и пару раз пресекли продажу наркотиков. Может, вас там кто-то знал.

Давид удивленно посмотрел на нее: «Что вы имеете в виду?»

— Может, труп положили туда специально для вас. В качестве зашифрованного послания. Вам. «WARST». «Был». Это вам ни о чем не говорит?

— Нет.

— Поэтому я и хотела знать, был ли погибший знаком вам. Если нет…

Значит, поэтому она держала его здесь?

— Мне действительно кажется, что я его не знаю. Точно нет. Если бы это было адресовано мне, то тогда это полный промах. А узнали уже, кто это такой?

— Нет. Но скоро узнаем. Тогда поговорим еще раз, о’кей?

— Конечно. Я могу идти?

Она в первый раз за все время улыбнулась и сказала обычную фразу:

— Если вы что-то вспомните, все равно что, позвоните, пожалуйста.

— Да.

Давид с облегчением поднялся, и Мона дала ему свою визитную карточку.

— Патрик отвезет вас домой. О’кей, Патрик?

— Э-э… конечно. Никаких проблем.

— В этом нет необходимости, — сказал Давид. — Я поставил свою машину здесь, я и сам смогу доехать.

— Ничего, Патрику это не сложно сделать.

Она смотрела на него до тех пор, пока он не сдался и не согласился. Патрик уставился в пол, когда открывал перед ним дверь.

— Совещание в час, — объявила КГК Мона Зайлер.

Казалось, это послужило сигналом тому, чтобы все покинули ее кабинет, потому что Ганс Фишер тоже вышел. В коридоре он коротко и не особенно любезно попрощался и пошагал в противоположную сторону.

4

Вторник, 15.07, 10 часов 25 минут

«WARST». Что это — произвольный набор букв? Фамилия? Имя? Сокращение? Инициалы? Код? Или же глагол «sein» («быть») во втором лице единственного числа прошедшего времени имперфект, то есть «был» или «была»? Мона заложила руки за голову. Да, это какое-то послание, в этом можно быть уверенной. Но кому оно адресовано? Зазвонил телефон. Мона бросила взгляд на дисплей. Номер телефона господина Герцога, директора института судебной медицины. Она сняла трубку.

— Фрау Зайлер?

— У аппарата. Ну что?

— Героин, превышение дозы. Однозначно, это причина смерти. Хотите приехать сюда?

— Нет, не сейчас. Просто передайте заключение Форстеру.

— Тогда придется подождать, потому что Форстер уже уехал к вам.

— Ничего, тогда пришлите заключение по электронной почте. Нам все равно сначала придется узнать, кто он такой. Он был наркозависим?

— Я бы так не сказал, но, видимо, это был не первый его укол.

— Он и раньше кололся? Героин?

— Да, пару раз, насколько можно судить по следам уколов. Может, он раньше курил травку, то есть все же принимал наркотики. Значит, у него стаж общения с наркотиками может быть большим, чем это кажется. Да, сейчас многие делают это. В любом случае, я могу сказать, что он, возможно, был на пути к тому, чтобы стать зависимым от наркотика. Но у него нет никаких зарубцевавшихся давних следов уколов, никаких сопутствующих заболеваний, ничего, что подтверждало бы это.

— Значит, он сам себя уколол?

— Никаких следов борьбы. Никаких чужих частиц кожи под ногтями, никаких царапин и прочих повреждений кожных покровов, никаких признаков постороннего воздействия. За исключением, конечно, отрезанного языка и прочих…

— Посмертных ранений?

— Да, его резали уже после смерти. Но все же причиной смерти является чрезмерно большая доза героина. Думаю, что он ввел наркотик себе сам, не зная, какова его концентрация. Скорее всего, он был еще… неопытным. И к тому же, наркотик необычайно чистый.

Мона на какое-то время задумалась.

— Кто-то должен был дать ему наркотик и находиться возле него, когда тот кололся. А потом этот «кто-то» искромсал парня. Иначе все это не имеет смысла.

— Может быть, — сказал Герцог таким голосом, как будто все ее соображения были ему до одного места. — Вы получите заключение в полпервого.

— Спасибо.

Мона положила трубку и тут же позвонила Антону, чтобы сказать, что она сегодня задержится допоздна. В ее жизни кое-что изменилось. У нее до сих пор была своя квартира, до сих пор она официально числилась матерью-одиночкой, до сих пор в 11-м отделе никто не знал о том, что Мона живет с человеком, занимающимся нелегальным вывозом автомобилей в восточные страны. По поводу его занятий уже несколько лет ведется расследование — с переменным энтузиазмом официальных инстанций, потому что ничего и никогда не удавалось доказать. Но все же Антон и Мона делали то, против чего Мона из-за своей работы, никоим образом не совместимой с его подозрительными занятиями, противилась долгие годы: они фактически жили вместе. У них было что-то вроде семьи. Настолько нормальной, насколько она могла таковой быть в силу сложившихся обстоятельств. И у их общего сына Лукаса наконец-то появился настоящий дом.

Таким образом, в ее повседневной жизни наступил относительный покой, который в любой момент мог обратиться в свою противоположность. Как и раньше, Антон ничего не рассказывал о своих делах на грани (или полностью за пределами) закона, а Мона закрывала глаза на возможные последствия, потому как думала: что за смысл представлять себе что-то, если на это в случае чего все равно невозможно повлиять?

Все у нее происходило как обычно: сиюминутные решения заменяли долгосрочную стратегию. А разве не справедлива пословица, что нет ничего более постоянного, чем временное?

— Антон, это Мона, — тихо произнесла она в трубку, поскольку знала, что здесь у стен и дверей были уши.

— Ты придешь позже, — сказал Антон.

Ей нравился его голос, глубокий и нежный одновременно.

— Да, и точно не раньше десяти. У нас новое дело.

— Говори громче, я ничего не понимаю.

— Ты очень хорошо понял. Около десяти. Как дела у Лукаса?

— Сегодня он обедает в школе и придет в два часа вместе со своим другом Деннисом. — Ты будешь дома, когда он придет?

— Конечно. Ты же знаешь.

Мона услышала в трубке его тихий смех. Антон обладал некоторыми неоценимыми качествами: он был любящим отцом и, главное, бывал дома чаще, чем она, потому что его сделки, очевидно, можно было без проблем совершать по телефону. Для работы на местах у него были свои люди, которых Мона не знала да и знать не желала.

— Через две недели у Лукаса начинаются каникулы… — начал Антон.

— …и мы едем в Грецию, — закончила фразу Мона. — Я не забыла.

— Ты только так говоришь. А если ты начинаешь вести новое дело, то все ранее сказанное вдруг отменяется.

— Нет, конечно, не отменяется.

— Запиши себе дату. Среда, 30 июля. Самолет отправляется в девять.

— Антон, заявление на отпуск подано и начальство уже дало разрешение.

— Да-да. Я тебя знаю. Потом будет новый случай, и…

— Пока, — сказала Мона и положила трубку, потому что в дверь постучали, а она знала, что такие люди, как Фишер, принципиально никогда не ждут, пока им скажут «войдите».

— Войдите, — произнесла Мона, когда Фишер уже стоял перед ее столом. Он пропустил ее слова мимо ушей.

— Мы уже знаем, как его зовут.

— О! Хорошо.

— По крайней мере, с достаточной долей вероятности. У нас есть заявка из отдела по розыску пропавших. Возраст, рост, цвет волос, цвет глаз, одежда — все совпадает.

— Кто заявил о пропаже? Его родители?

Фишер бросил взгляд на пачку бумаг формата A4, которую держал в руках, затем уселся на угол письменного стола Моны.

— Смотри: Плессен Фабиан, Плессен Розвита. Наверное, родители. Да, здесь написано. Родители Самуэля Плессена. Пропавшего зовут Самуэль Плессен, возраст — шестнадцать лет, волосы светлые, глаза карие, рост — метр восемьдесят два, проживает вместе с родителями. В любом случае, по тому же адресу. В Герстинге.

— А где это?

— Если это захолустье, о котором я думаю…

— Да?

— Сплошная глухомань. Много коров… Я когда-то проезжал через него.

— Когда он пропал?

— С позавчерашнего утра. Мобильный телефон не отвечает. Родители расспрашивали друзей, но те тоже якобы не знают, где он.

— Часто ли бывало такое, что парень просто так исчезал?

Фишер перелистал страницы.

— Его родители утверждают, что нет. Часто бывало, что он являлся только к завтраку, но если не приходил, то всегда предупреждал.

— Ну ладно, — сказала Мона. — Сейчас мы поедем туда, проверим на месте.

— Ты и я?

Фишер скорчил кислую гримасу.

— Конечно. Если тебе это не подходит, я возьму Патрика. Как хочешь.

Фишер открыл было рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Их подспудная, тихо тлеющая, но иногда шумно выплескивающаяся вражда, с точки зрения Моны, была почти смехотворной. Фишер сам запутался в этой ситуации и уже не знал, как из нее выбраться. Может быть, кому-то было его жалко, может быть, кому-то его стоило бояться, но он ни у кого не мог вызвать и те, и другие чувства одновременно.

— Фотография трупа есть? — спросила Мона, чтобы прервать молчание. — Фотография лица, но такая, чтобы они не сразу упали в обморок.

Фишер ответил с неохотой:

— Да, у нас тут есть кое-что, ну, в общем, презентабельное. По крайней мере, вырезанного языка не видно.

— Хорошо. Хотя бы это.

— А что с совещанием?

— Еще нет и одиннадцати, Ганс. До часу мы снова будем здесь.

5

Вторник, 15.07, 11 часов 45 минут

Герстинг, если смотреть из города, находился на северо-западе от него, в нескольких километрах от автобана А8. Из-за дикой жары Мона и Фишер открыли оба боковых окна в машине. От горячего летнего ветра волосы Моны лезли ей в лицо, а у Фишера покраснели глаза. Он сидел за рулем, уставясь на дорогу, с обычным недовольным выражением лица, Мона смотрела в окно, думая и ни о чем, и обо всем сразу. Они проезжали мимо полей зрелой кукурузы, над которыми, казалось, мерцал воздух, мимо ровных рекультивированных земель, над которыми возвышались мощные мачты высоковольтных линий, уходившие за горизонт. Приятная усталость овладела Моной, и в конце концов у нее сами собой закрылись глаза.

Когда ее голова опустилась на грудь, Мона вздрогнула и бросила взгляд на Фишера. Казалось, он ничего не заметил. Ее мысли постепенно пришли в порядок и сконцентрировались на деле.

Самуэль Плессен. Довольно странное имя для этой местности. Друзья, наверное, называли его Сэмом. Мона представила себе живого Сэма: подобным ему юношей скоро станет ее сын Лукас. Сопливый пацан, очаровательный, неуверенный в себе, высокомерный, плохо успевающий в школе, но иногда неожиданно блистающий умными мыслями, — короче говоря, обычная фатальная смесь комплекса неполноценности и мании величия. Родители таких детей, как Самуэль, быстро достигают пределов своих воспитательных возможностей. Самуэли этого мира были уже слишком большими, чтобы им кто-то мог указывать, и одновременно слишком неопытными, чтобы оценить последствия своих действий, — дьявольски рискованный возраст. «Лукасу — уже четырнадцать лет», — подумала Мона и наморщила лоб, не замечая этого. Очень скоро и он присоединится к какой-нибудь молодежной группировке, и она могла только надеяться, что эта клика будет из разряда неопасных.

Фишер притормозил и свернул с автобана.

— Что же мы им скажем? — спросил Ганс, когда они остановились перед светофором.

Ветер почти стих. Издали доносилось тарахтение комбайна.

— Тебе ведь не в первый раз, — сказала Мона удивленно.

Как будто не расслышав, Фишер продолжал:

— Можем сказать, что мы из отдела по розыску пропавших. А вдруг это не он?

— Может быть. Может, и не он. Мы покажем им фотографию, и все. Но если все же это он, то такой маневр ничего не даст.

— Но тогда они не будут шокированы на всю жизнь. У них будет время подготовиться. Я всегда так делаю. Я имею в виду, при пропаже человека, если это связано с убийством. Всегда.

— Это, э-э, так любезно с твоей стороны. Очень предусмотрительно. — «И не просто любезно, но даже удивительно для такого неотесанного человека, как Фишер», — подумала Мона, а вслух добавила: — Но плохая новость не станет лучше, даже если ты ее красиво упакуешь. Поэтому мы туда и едем. Чтобы они не были одиноки, когда… ну, если окажется, что это правда и жертва — все-таки их сын. Мы должны исходить из этого.

— А что, если их нет дома?

— Посмотрим.

Они съехали с объездной дороги и миновали желтый щит с названием населенного пункта «Герстинг». Фишер, что было для него нетипично, строго придерживался ограничений скорости, но Мона даже не прокомментировала это. Никто из них особо не спешил поставить перед свершившимся фактом родителей, которые все еще надеялись и молились.

Герстинг был очень маленьким поселком и казался забытым всем миром. «Захолустье» — как сказал Фишер. Эта пренебрежительная характеристика довольно точно подходила к Герстингу. По обе стороны главной улицы стояли древние крестьянские дома, соседствующие с бетонными постройками шестидесятых годов, а перед воротами сараев красовались суперсовременные трактора. В центре находились только что построенный филиал большой сети мясных магазинов, магазин модной одежды под названием «Модные времена» и кафе. Нигде никого не было видно. Даже в кафе — ни души. Наверное, из-за полуденной жары.

— Странно как-то здесь, — сказала Мона, и ее слова будто растаяли в воздухе.

Фишер не удостоил ее ответом.

— А сейчас куда? — спросил он вместо этого.

— Сама не знаю. Улица называется Ульменвег, дом № 1. Остановись и спроси кого-нибудь.

— Так никого же нигде нет.

— О Боже! Остановись возле пекарни вот там, впереди!

— Спорим, что там закрыто?

У пекаря действительно уже начался обеденный перерыв Было пять минут первого.

Фишер поехал дальше с выражением отчаяния на лице.

— Это за поселком, — сказал он наконец.

— Так зачем же спрашиваешь, если ты…

Мона прервала себя на полуслове. Безлюдный Герстинг высасывал из них энергию, как черная дыра, создавая странные образы и вызывая страшные мысли.

Они проехали Герстинг, но оцепенение не исчезло. Через километр-два они действительно увидели поперечную дорогу, которая и вправду оказалась улицей Ульменвег, ведущей просто в ближайший лесок. Фишер бросил на Мону торжествующий взгляд и свернул на эту улицу. Она была плохо заасфальтированной, со множеством выбоин. Мона вцепилась в ручку над боковым окном, потому что Фишер именно сейчас решил как следует нажать на газ, будто пытаясь заглушить свой страх ревом двигателя. Они проехали лесок, выехали на просеку, и Фишер затормозил перед крестьянской усадьбой — единственной усадьбой на Ульменвег, потому что улица заканчивалась здесь тупиком.

— Черт возьми, — сказал огорченно Фишер.

По адресу Ульменвег, 1 находилась вилла, подобная тем, какие показывают в американских фильмах: выбеленный известью деревянный фасад, колонны перед входом и несколько веранд. Усадьбе, скорее похожей на парк, довольно художественно был придан запущенный вид. Прибывшие вышли из машины, и Мона нажала на кнопку звонка, расположенную возле кованых железных ворот, ведущих в сад. Они услышали приглушенный стенами дома мелодичный звонок и стали ждать. Было совершенно тихо. Не раздавался даже щебет птиц.

— Плессен, — сказала Мона. — Ты когда-нибудь слышал эту фамилию?

Фишер молча отрицательно покачал головой, но вид у него был не совсем уверенный.

Плессен. Мона вдруг поняла, что эта фамилия ей откуда-то знакома. Может, слышала по телевизору. Какое-нибудь ток-шоу. Может, интервью. Она подняла руку, чтобы позвонить еще раз, но в тот же момент зажужжал зуммер и двери дома открылись, В тени колонн стояла женщина и знаками показывала, что нужно толкнуть ворота.

Мона и Фишер медленно подошли к ней. Они втайне надеялись, что никого не будет дома и страстно не желали того, что им сейчас предстояло.

Женщина была очень худой, выглядела она лет на сорок. У нее были короткие темные волосы, маленькое лицо с крупным прямым носом, полными губами и большими выразительными голубыми глазами. Ресницы были подкрашены тушью. Мона невольно искала поддержку в этих глазах, неотрывно смотревших на нее. Это была, несомненно, не служанка, не экономка, а сама фрау Плессен. И возраст соответствовал описанию. Ее муж, как вычитал Фишер в документах, был намного старше ее. Мона ждала, когда она станет задавать вопросы. Так было легче начать неизбежный разговор.

Женщина производила приятное впечатление.

— Вы из полиции?

— Да, — сказала Мона.

— Я вас там не видела.

— Мы, э-э, работаем в другом отделе.

— У вас есть новости о…

— Вы разрешите нам войти?

— О… Да, конечно. Пожалуйста.

Женщина впустила их в дом и закрыла за ними дверь. Они очутились в полутемной прихожей. Мона поймала себя на желании снять босоножки и пройтись босиком по черному мраморному полу, который, наверное, приятно холодит ноги.

— Вы можете показать нам фотографию вашего сына? — спросила Мона.

— Да, конечно, — поспешно ответила женщина заискивающим тоном, как будто почувствовала облегчение от такой простой просьбы. — Мы не взяли фотографии с собой, когда шли заявлять о его пропаже. Просто забыли.

— Ничего. У вас есть какая-нибудь под рукой? Или…

Женщина поспешно удалилась, а спустя несколько секунд опять стало слышно, как стучат ее каблуки.

— Здорово, — раздраженно прошептал Фишер. — Сейчас она принесет фотографию, мы увидим, что это умерший, а потом? Мы что, ей покажем это…

— Нет, — сказала Мона. — Я передумала. Мы не будем показывать ей нашу фотографию, просто скажем, что, возможно, нашли ее сына, и возьмем ее и ее мужа с собой в город. Тогда у нее будет время подготовиться.

— Здорово… — опять начал Фишер.

— Успокойся, — прервала его Мона.

Она знала, что эта женщина — мать жертвы. Она знала, что через пару секунд мир в этом доме рухнет на долгое, очень долгое время. «Вы появляетесь только тогда, когда все дерьмово. Когда все в порядке, вы не нужны никому». Так или очень похоже выразилась бывшая подруга Патрика Бауэра перед тем, как бросить его. «И она права, — всхлипывал тогда Бауэр в машине Моны. — Никакой нормальной девушке не нужен такой муж, как я». И тем не менее, он продолжал служить в полиции. Как и Форстер, Шмидт, Фишер, Мона и все остальные из комиссии КРУ 1. Невозможно отделаться от этой профессии. Она просто так от себя не отпускает. Она накладывает отпечаток на жизнь, на любовь, она не оставляет тебя во сне, делает человека циничным, печальным и лишает его всяческих иллюзий о вечности. Но без нее чувствуешь себя так, как будто у тебя что-то ампутировали.

— Это просто моментальный снимок, — сказала женщина, которая вдруг появилась возле нее босиком.

Так она казалась еще изящнее и меньше ростом. Может быть, ей стал мешать бодрый деловой стук ее каблуков. Возможно, она непроизвольно готовилась к гробовой тишине, которая, словно мягкая ткань, скоро окутает весь этот дом. Может быть…

Мона взяла фотографию в руки.

На голове парня, в коротких густых светлых волосах небрежно красовались темные очки. Он как-то криво усмехался. На лице отражалась странная смесь интереса и раздражительности. Но, вероятно, причиной этого был просто яркий солнечный свет, заставивший его прищурить глаза. Без сомнения, это был Самуэль Плессен.

Мона, опустив голову, передала фотографию Фишеру. Она почувствовала ладонь женщины на своей руке.

— Возможно, мы нашли вашего сына, — в конце концов сказала Мона не глядя на нее. — Ваш муж дома?

— Что с Сэмом? Скажите, пожалуйста, что с ним?

— Где ваш муж? Он здесь? Мы можем поговорить с ним?

Фрау Плессен схватила теплые руки Моны своими, холодными как лед. Моне стало жарко, но она все же подняла голову и выдержала ее взгляд, в котором отражался с трудом сдерживаемый страх и остаток надежды.

— Расскажите мне о ваших подозрениях. Пожалуйста. Я выдержу все.

Мона не смогла отстранить ее руку.

— Где ваш муж? Где он сейчас? Ему можно позвонить?

6

1981 год

Политика, пытающаяся все взять под свой контроль, почти автоматически порождает, как это ни парадоксально звучит, целые ниши недоступного никому постороннему личного пространства и, таким образом, почти неограниченную свободу личности. Мальчик совершенно спокойно мог предаваться своим наклонностям, потому что не было никого, кто бы заинтересовался изучением и анализом его странного хобби и, следовательно, определил бы его как небезопасное. «Не будите спящих собак» — таким был тайный девиз этого общества, а мать мальчика была настоящей мастерицей в том, чтобы не замечать то, что ей не хотелось замечать. Его отец уже с ранних лет так натренировался в образовании «мертвых зон» восприятия, что действительно ничего не замечал.

Когда мальчику исполнилось девять лет, его отец заболел. Болезнь оказалась неизлечимой. Он умер, вколов себе специально рассчитанную дозу морфия — дефицитного препарата, к которому ему, как врачу клиники, было легче получить доступ, чем остальному населению страны. Как и ожидалось, его коллеги, жена, родные и друзья скрыли факт самоубийства. Но слухи об этом ходили.

Вследствие этого у мальчика развился ненормальный интерес к страшным нюансам убийственной болезни, иногда сопровождаемый пощечинами матери.

— У папы был рак?

— Да. Ты же знаешь.

— Рак его съел?

— Нет. Рак в этом случае не живое существо, а вид опухоли.

— А что делает опухоль?

Он представил себе огромного червяка, поедающего его папу и от этого становящегося толстым и круглым. Эта картина что-то пробудила в нем, вызвала какое-то очарование, граничащее с наслаждением.

— Она вытесняет здоровую ткань. Так! На этом закончим.

— Как выглядит опухоль?

— Ужасно. Ну хватит!

— Как ужасно? Она толстая и красная?

— Нет. Прекрати!

— У нее есть пасть? А зубы?

— Нет!

— Но она же сожрала папу так, что от него ничего не осталось! Только кожа и…

— Прекрати сейчас же свою проклятую болтовню, иначе ты у меня получишь!

Он нашел в книжном шкафу родителей медицинский справочник с картинками и обнаружил в нем очень четкие изображения кровавых злокачественных опухолей. Мальчик углубился в описание функций поджелудочной железы. «Рак поджелудочной железы» — нашел он в конце концов нужный раздел. Так же назывался диагноз, поставленный его отцу. Почти стопроцентный смертельный исход. Это показалось ему ужасно интересным. Он хотел понаблюдать, как это происходит. Найти и изучить процесс.

У насекомых не было поджелудочной железы, значит, пора было заняться другими живыми существами. Его первым, более крупным, чем насекомые, объектом для изучения стала мышь, которую он нашел в уголке сада. Мышь была еле жива. Наверное, ее придушила одна из соседских кошек, а потом по какой-то причине потеряла к ней интерес.

Мальчик осторожно разрезал маленькое мягкое брюшко дрожащей мыши, однако кровь шла так сильно, что внутри живота невозможно было ничего рассмотреть. Когда же мышь наконец умерла и кровь перестала бежать, мальчик взял свою жертву за хвост и осторожно обмыл ее струей воды из садового шланга. Через свою лупу он рассмотрел маленькие, теперь уже навсегда замершие внутренние органы. От волнения его дыхание участилось. Мальчик хотел было осторожно отделить кончиком ножа кишки и желудок, но вдруг его охватило странное чувство, которое он и сам не смог бы описать, и он, как бешеный, начал колоть ножом маленькую мертвую мышь и колол ее до тех пор, пока она не превратилась в однородную серо-коричневую массу.

После этого мальчик почувствовал себя опустошенным и обессилевшим, но удовлетворенным, словно после необходимой физической нагрузки. И тем не менее, впервые в жизни ему в голову пришла мысль, что в том, что он сделал, что-то было не так, неправильно. Эту мысль он отогнал от себя с помощью другой: свои занятия (по крайней мере, сам он так их называл) на какое-то время следовало прекратить. «Может быть, навсегда», — подумал мальчик.

В любом случае, он не нашел никакого удовольствия в том, что объект оказался настолько растерзан, — от него больше не было никакого толку. Он принял решение в будущем держать себя в руках и побежал обратно в дом, где никого не было, потому что мать находилась на суточном дежурстве, а сестра ушла куда-то, где ему совсем не было места. Мальчик включил и тут же выключил телевизор. Не было никого, кто хотел бы его видеть, да и сам он не хотел никого видеть.

7

Вторник, 15.07, около 12 часов

Фабиан Плессен, возраст — семьдесят один год. Свою профессию он назвал словом «врачеватель», и Мона, даже не успев удивиться такому странному обозначению, поняла, откуда знает этого человека. Однажды она смотрела телепередачу, ток-шоу, в которой Плессен разъяснял ведущему свои методы лечения. Мона вспомнила, как ведущий, молодой зазнайка, все время перебивал его, но Плессена это вовсе не выбивало из колеи. Он говорил тихо, медленно, размеренно и в конце концов завоевал симпатии всей публики, находившейся в студии Однако здесь, в комиссии по расследованию убийств КРУ 1, Плессен производил впечатление не харизматической личности, а старого больного человека. Он держал за руку беспрерывно плачущую жену. Плессены сидели на поцарапанных пластмассовых стульях перед письменным столом Моны, и на какой-то момент Мона, к своему стыду, поймала себя на мысли, что эта пара похожа на нашкодивших школьников. Она повернулась к Фишеру, сидевшему на подоконнике в своей любимой позе — со скрещенными на груди руками. Был час дня, и жара становилась почти невыносимой. С улицы доносился выматывающий нервы шум машин. Разгон, торможение, сигналы, звон трамвая. Иногда Мона ненавидела этот шум до такой степени, что ей в голову приходили разные фантазии с применением силы, в которых немаловажной деталью был железный прут, она представляла довольно много погнутых автомобильных крыльев и еще больше — разбитых окон автомобилей.

— Мы можем провести допрос позже, — начала Мона, понимая, что, услышав эти слова, Фишер внутренне скорчился.

Они должны были провести этот допрос как можно быстрее — вот в этом заключалась правда. Разгадка большинства убийств зависила от скорости расследования. Это убийство, с весьма высокой долей вероятности, было как раз из этого разряда.

— Мы готовы, — сказал Плессен.

Его голос звучал хрипло, он как-то неловко откашлялся. Сейчас он не имел ничего общего с мужчиной, которого Мона видела по телевизору и чьей непоколебимой независимостью восхищалась.

— Но может быть, моей жене можно на минутку прилечь? Это возможно?

— Нет, не надо, — сказала фрау Плессен плачущим голосом, но ясно и громко.

— Мы могли бы… — начала Мона.

— Нет! Я хочу видеть все! — фрау Плессен повернулась к мужу. — Я выдержу.

В этой короткой фразе был какой-то тайный смысл, который Мона хотела бы понять. Она подумала, что на этом нужно будет заострить внимание.

Плессены настояли на немедленном опознании Сэма. У Моны возникло какое-то нехорошее чувство, но супруги не дали себя отговорить, при этом они производили впечатление уверенных в себе людей и были настроены оптимистично, словно не сомневались в том, что все происходящее — какая-то ошибка. Итак, до допроса в отделе они поехали в институт судебной медицины и спустились на ужасном бронированном лифте в подвал, где находились эксперты. Фрау Плессен вела себя все тише, тогда как ее муж, к тому времени уже производивший впечатление человека хладнокровного, умеющего держать себя в руках, задавал вопрос за вопросом, на них терпеливо отвечал Герцог — главный патологоанатом.

— Сколько у вас тут, собственно, хранится трупов?

— Это зависит…

— От чего?

— Ну от того, сколько не раскрыто случаев смерти за определенный период времени.

— Ага. Значит, у вас тут только…

— Нераскрытые случаи смерти, совершенно правильно. Все из района попадают… э-э-э… их привозят к нам, и мы тогда проводим экспертизу.

— Вы их разрезаете. От головы до ног.

— Не совсем…

— Ну хорошо, от горла до половых органов. Длинный разрез. Не разрез в форме буквы «У», как показывают в американских фильмах. Правильно?

— Ну да.

— Один сплошной длинный разрез. И затем…

— Да. Зачастую это необходимо, чтобы узнать правду. Сюда, пожалуйста.

А потом они стояли в зале, где проводилась судебно-медицинская экспертиза трупов. Пол и стены зала были покрыты пожелтевшей кафельной плиткой, посредине стояли три каменных ванны для вскрытия. Молодой сотрудник института открыл матово поблескивающие двери холодильника, вскоре он вывез на каталке и поставил перед родителями закрытое простыней тело Самуэля Плессена. Медик приподнял уголок ткани так, чтобы они могли видеть лицо трупа.

По крайней мере, его рот был закрыт.

После этого фрау Плессен стала плакать почти не переставая — по дороге в отдел, в подземном гараже, в лифте, поднимаясь на третий этаж, по дороге в кабинет и уже находясь в кабинете Моны. Она плакала тихо и сдержанно, но не переставая. Было ли это нормальной реакцией или предвещало нервный срыв? Кто смог бы ответить на этот вопрос? Мона подумала: «Не надо ли на всякий случай вызвать врача, чтобы он сделал фрау Плессен успокаивающий укол?» Потом она вспомнила о телевизионной передаче, о том, что, как ей помнилось, Плессен категорически отрицал классическую медицину, за исключением операций, необходимых для спасения жизни.

— У вас есть какие-либо подозрения, кто бы мог это сделать? — спросила она, впрочем, не слишком надеясь на содержательный ответ.

Плессен посмотрел на жену, как бы ожидая помощи. Она покачала головой и высморкалась. Казалось, что ее слезы постепенно иссякают.

— Вы знали, что ваш сын регулярно употреблял наркотики? — Фишер попытался задать вопрос уже более жестким тоном. — Сильные наркотики, а не какие-то разноцветные таблетки, понимаете?

Супруги, шокированные услышанным, теперь уже вместе отрицательно покачали головами, фрау Плессен больше не плакала, но лицо ее стало бледным, несмотря на загар, а блеск в ярко-голубых глазах померк.

— Героин… — начал, было, говорить Фишер.

— Ну ладно, — перебила его Мона и незаметно вздохнула. — Ганс, позвони сотрудникам и предупреди, что совещание переносится на час.

8

Вторник, 15.07, 14 часов 3 минуты

— Серийный убийца, — часом позже сказал Бергхаммер, начальник 11-го отдела. — Похоже на это или нет?

Его глаза с тяжелыми веками посмотрели на всех по очереди, словно он тренировал на них свой взгляд: на Шмидте, Форстере, Бауэре, Фишере, Моне. На каждом.

— Итак, пока что мы знаем слишком мало, — сказала Мона.

В конференц-зале было жарко, как в сауне, еще хуже, чем в ее кабинете. Она чувствовала, что ее затылок под тяжелыми темными волосами взмок.

— Это пока что единственное убийство, и, возможно, кто-то с помощью этого… э-э… всего пытается направить нас на ложный след.

— Может быть, подключить ООСУ? — спросил Патрик Бауэр.

— Пока не надо, — быстро сказала Мона, и Бергхаммер так же быстро с ней согласился.

ООСУ, оперативный отдел по анализу и расследованию серийных убийств, был любимым детищем Бергхаммера, поскольку он непосредственно участвовал в создании этого отдела, но одно-единственное убийство еще не являлось серийным преступлением, пусть даже оно и носило типичный для серийного убийцы ритуальный характер. Но это могла быть отвлекающая уловка. Мона подумала о предстоящем через две недели отпуске, который она собиралась провести вместе с Антоном и Лукасом. Серийного убийцу за такое короткое время не найдешь.

Воцарилось молчание. Дым от сигарет, словно туман, висел в помещении, потому что окна конференц-зала, тоже выходившие на центральный вокзал, лучше было не открывать. Здесь при такой жаре все равно вместо свежего воздуха можно было вдохнуть лишь запахи расплавленной смолы, бензина и жарящегося в киосках люля-кебаба.

— А что родители? — в конце концов спросил Бергхаммер.

Его лицо раскраснелось. Это был крупный мужчина, явно с лишним весом, его синяя рубашка туго обтягивала живот и под мышками была мокрой от пота. Видно, ему приходилось нелегко при такой жаре. Несмотря на это, Форстер зажег уже третью сигарету и никто ему ничего не сказал: бывают привычки, которые, так сказать, по природе своей неподвластны любому воздействию. И поэтому даже некурящему Бергхаммеру не удалось объявить хотя бы конференц-зал зоной, свободной от курения.

— Родители — и он и она — совсем убиты горем, — сказала Мона.

Она взяла в руку свои заметки, радуясь, что есть хоть за что-то зацепиться.

— Самуэль Плессен, звали его Сэмом. Позавчера, в субботу, он завтракал вместе с Розвитой Плессен, ничего особенного не происходило, — продолжала Мона.

— О чем они говорили?

— Ничего важного. Какие-то школьные мелочи. Она говорит, что он вообще никогда ни о чем много не рассказывал.

— Какие у них были отношения?

— Как она говорит, хорошие. У него были друзья, он часто ходил куда-то развлекаться, но мало рассказывал об этом. Я думаю, в таком возрасте это нормально.

— И на протяжении последних недель ничего в нем не изменилось?

— Нет. По крайней мере, она ничего не заметила.

— Да она даже не знала, что ее сын колется, — заметил Фишер. — Замечательная мать.

— Точно такая же, как и твоя, — сказал Бергхаммер, отец двоих взрослых сыновей. — В шестнадцать лет ты своей мамочке наверняка все и всегда выкладывал до тонкостей о том, что происходило в твоей жизни. Или нет?

— Она бы заметила, если бы я…

— Так! И как бы она заметила, если бы ты ей чего-нибудь насочинял? Ведь так, я думаю, ты бы и поступил, если бы припекло. Тогда, когда тебе было шестнадцать лет. Или нет?

Фишер, загнанный в угол, замолчал.

— Во всяком случае, фрау Плессен ничего об этом не знала, — продолжала Мона, как будто бы не слыша этой словесной перепалки. — Ее муж тоже не знал. Для них это было громом с ясного неба. Они в отчаянии. Так вот, продолжаю. Они вдвоем с Сэмом позавтракали в десять часов, потом он вышел из дому и направился к своему приятелю. У него, как она потом выяснила, Сэм был приблизительно до двенадцати часов. Потом он пошел купаться. По крайней мере, так ей сказал друг Сэма, — конечно, мы должны будем все это еще раз проверить — и с того времени — никаких следов.

— Куда он пошел купаться?

— На карьер, недалеко от Герстинга. Если нужно, мы…

— Мы дадим объявление в средствах массовой информации завтра, когда буду в комиссариате, — сказал Бергхаммер. — Может, кто-нибудь его видел.

— Родители дали нам список его друзей и знакомых, по крайней мере тех, кого они знают. Как я уже сказала, их надо будет еще раз опросить. Но раз мать уже это сделала…

— И никто из них ничего не знает?

— Так говорит фрау Плессен. Никто его не видел, никто с ним не говорил.

— Может быть, кто-то из них и является преступником. Может, какая-нибудь история, связанная с ревностью. У него была подружка?

— Никаких постоянных отношений. Так, увлечения.

— Мать знала его подружек?

— Конечно, не всех. Некоторых она нам назвала.

— Правонарушение на почве ревности, — произнес Бергхаммер задумчиво, его пышные усы слегка дрожали. — Такие преступники склонны к маскировочным мерам. Даже задним числом.

— Однако отрезать язык — это довольно крутая маскировочная мера. Я не могу себе представить, что такое можно совершить в состоянии аффекта. Если это действительно было так.

Скорее говоря, все происходило иначе. И тогда — прощай, отпуск.

— Ревность зачастую вызывает состояние аффекта.

— Вот именно. А в этом случае…

— Подожди, Мона. Убить кого-то большой дозой наркотика — это не попытка с чем-то справиться. Жертва ведь сама себе делает «золотой» укол. Нужен только наркотик. Возможно, один из дилеров. Все было спланировано. И никакого аффекта.

— Итак, Мартин…

— У него был с собой бумажник? — перебил ее Бергхаммер.

— Наверное. Дома, как сказали Плессены, его нет. Значит, бумажник забрал преступник. Но убийство только с целью ограбления…

— Исключается.

— Да просто этого не может быть, — встрял в разговор Форстер. — Преступление было совершенно не там, где его нашли. Все происходило в саду или в подобном месте. Может, где-то на природе. У жертвы на футболке обнаружены малозаметные пятна от травы и частички земли.

— Это сказал Герцог? — спросил Бергхаммер.

— Так точно, — ответил Форстер. — А это значит, что преступник после совершения преступления просто сгрузил труп перед этим клубом. Ни один грабитель не будет затевать такую возню, — видите ли, он даже не прячет труп. Должно быть, это был человек, который знал, когда этот, как его…

— «Вавилон», — сказал Фишер.

— …не работает. В какой день недели.

— Время преступления? — спросил Бергхаммер.

— Вчера вечером, между восемью и десятью часами, — ответил Герцог.

— Этот парень, что работает под прикрытием, Давид Герулайтис… — промолвила Мона.

— Это он нашел труп? — спросил Бергхаммер.

— Да. Так вот, Герулайтис часто бывал там, чтобы проверить клиентуру на наличие наркотиков. И он сказал, что в этом клубе вообще-то выходных не бывает. Надо бы еще поспрашивать хозяина.

— Может, это он и был, — предположил Шмидт, который, собственно, никогда ничего не говорил, потому что был медлительным и его всегда сразу перебивали.

— Хозяин? Он ведь навлекает на себя подозрение, выложив труп перед собственным кабаком. Глупости!

— О’кей, — сказал Бергхаммер. — Проверьте хозяина. И друзей.

— Лючия как раз этим занимается, — произнесла Мона (Лючия была секретаршей Бергхаммера). — Она звонит друзьям Сэма и вызывает их сюда, одного за другим. Мы потом распределим, кто кого допросит. Я думаю, до сегодняшнего вечера мы поговорим со всеми.

— Значит, сегодня около семи мы встречаемся здесь еще раз. Хорошо?

— Конечно, — ответила Мона.

Если не случится ничего важного, то сегодня Антон и Лукас дождутся ее не в десять, а уже в восемь или в полдевятого. Это для нее довольно раннее время.

9

Вторник, 15.07, время приблизительно с 16 до 19 часов

Допросы владельца клуба и друзей Сэма принесли мало результатов. У некоторых из допрашиваемых было алиби на время, примерно совпадающее со временем преступления, у других — нет. Действительно подозрительных моментов не выявили. Хозяин «Вавилона» показал, что он дал объявление о внеплановом выходном дне в газетах, распространявшихся в этой среде, он даже принес с собой некоторые объявления. «Кто хотел, тот узнал», — сказал он. Причина выходного — свадьба его сестры и тот факт, что случайно ни у кого из его заместителей не нашлось времени его заменить. Никакого конкретного подозрения против него не возникло.

Около семи часов вечера Мона и Фишер вели допрос последних из вызванных возможных свидетелей. Вечернее солнце залило площадь перед центральным вокзалом золотыми лучами, их отражение попало даже в находившийся в тени кабинет Моны. Поэтому она не включала электрический свет. Фишер на своих допросах делал ставку на нервозность и страх, а Мона — на то, что даже отъявленный лжец теряет осторожность в доверительной атмосфере (она частенько размышляла над тем, какая стратегия была более подлой — ее или Фишера, не приходя, однако, к окончательному выводу).

Девушка — блондинка в возрасте Сэма, с симпатичным ясным лицом — рассказала, что она когда-то даже была влюблена в Сэма, но потом бросила его, потому что он начал принимать «эйч»[6]. Таблетки, считала она, это — о’кей, «кокс»[7] — тоже, но «эйч» — нет.

— Когда точно это произошло? — задала вопрос Мона.

Ни один из друзей Сэма не мог ответить на этот вопрос, но девушка сказала не задумываясь:

— Приблизительно в начале июня.

— Так это же всего шесть недель назад.

— Да.

— Откуда ты все так точно знаешь? — подключился Фишер.

По инструкции к свидетелям в возрасте шестнадцати лет и старше полагалось обращаться на «вы», но Фишер, как известно, никогда никаких правил не придерживался.

Девушка опустила голову.

— Это был мой день рождения. Я пригласила его… Ну вы понимаете… его одного.

— Чтобы заняться сексом? — предположил Фишер хладнокровно.

— Да. Но это…

— Не получилось? — спросила Мона, догадываясь, в чем дело. — Он был под кайфом, и у него не получилось?

Девушка кивнула.

— Он полностью переменился. Только улыбался. А потом он мне это показал.

— Место укола?

— Нет. Этот порошок. К тому времени он еще только нюхал.

— А вы?

— Он сказал, что опять будет делать это и что я тоже должна попробовать, потому что это лучше, чем любой оргазм.

— А потом?

— Я была полностью разочарована. Сказала ему, что брошу его, если он не прекратит.

— Вы не спросили его, откуда у него героин?

— А меня это не интересовало. Его же можно где угодно раздобыть.

— Вы после этого еще виделись?

— Я надеялась, что он бросит это дело. Но Сэм продолжал. А потом я уже не захотела его видеть.

— Когда это было? Когда вы порвали с ним?

— Я точно не помню. Примерно недели две назад. Или нет. Две с половиной. Точно, прошло уже две с половиной недели.

— О’кей, — сказала Мона. — И вы до сих пор не знаете, кто ему продавал героин?

— Нет. Меня это абсолютно не волнует.

— Я тебе не верю, — вмешался Фишер.

— А почему, собственно, вы обращаетесь ко мне на «ты»? Мне уже шестнадцать, даже учителя говорят мне «вы».

— С этого момента мы будем говорить вам «вы», — ответила Мона быстро, не глядя на Фишера.

Но она почувствовала его злость из-за того, что не поддержала его. Он всегда все воспринимал таким образом: кто не разделяет моего мнения, тот против меня. Возможно, Ганс считал девушку привлекательной и расценил ее замечание, как пренебрежение им, что прибавило ему агрессивности. Фишер был очень хорош при допросе упрямых и завравшихся свидетелей, но он не понимал, что человек действительно ничего больше не знает.

Мона сделала последнюю попытку:

— Для нас действительно очень важно узнать, кто его дилер. Подумайте, пожалуйста, еще.

Девушка послушно наморщила лоб и сделала вид, что глубоко задумалась, но, очевидно, безрезультатно.

— Вы знаете клуб под названием «Вавилон»? — прервала Мона затянувшееся молчание.

Солнце исчезло за зданием вокзала, и спустя несколько минут в кабинете Моны воцарились сумерки, поэтому она различала лицо девушки лишь как неясное светлое пятно. Когда Фишер в конце концов включил лампу под потолком, залившую комнату ярким холодным светом, девушка вздрогнула, словно проснулась после долгого сна. Ее глаза покраснели, она была бледной и напуганной. Наверное, до нее только сейчас дошло, что случилось: она больше никогда не увидит своего бывшего друга, которого, может быть, все еще любила. Никогда, нигде. Большинство из родственников жертв убийц только много позже понимают, что смерть — это нечто свершившееся, бесповоротное, и всякой выжимающей слезу романтике здесь места нет.

— Да, слышала, — наконец ответила девушка. — Но я туда не хожу, это заведение только для ничтожеств.

— Ну да, — сказала Мона.

Остальные друзья Сэма тоже якобы никогда не бывали в «Вавилоне». Это могло означать что угодно, но в настоящий момент никак не могло помочь в расследовании. Мона закончила допрос. Было уже почти семь, и у нее слегка разболелась голова.

10

Вторник, 15.07, около 20 часов

Поскольку допросы мало что дали для расследования, день закончился раньше, чем было запланировано. Холостяки Фишер и Патрик Бауэр пошли выпить. Мона поехала домой, то есть на квартиру к Антону. Никто из ее коллег не подозревал, что ее официальный адрес — ужасная трехкомнатная дыра неподалеку от ее места работы — был только «прикрытием». Эту информацию легко было держать в секрете, потому что никто в 11-м отделе не говорил о своей личной жизни, за исключением случаев смерти или развода. Риск заключался единственно в том, что долголетние расследования непростой экспортной деятельности Антона все же однажды могли увенчаться успехом, но Мона намеревалась заняться этой проблемой только тогда, когда наступит соответствующий момент. Она лишь могла надеяться, что к тому времени Лукас уже будет достаточно взрослым и сможет обходиться без отца. О последствиях для себя и для своей карьеры Мона старалась не думать. В случае чего она всегда могла утверждать, что ни о чем не знала и не подозревала, и никто не сможет доказать обратное (на самом деле Мона в это не верила, но таким образом успокаивала саму себя).

На улице было еще светло, когда она припарковала машину перед старым шестиэтажным домом, купленным Антоном несколько лет назад по дешевке, потому что владелец дома разорился. Дом находился почти в центре города, но был очень запущен. Антон отремонтировал комнаты, сдающиеся в нем, а для себя переоборудовал чердак, сделав из него что-то вроде роскошного павильона. На стене, обращенной во двор, был установлен остеклованный лифт, который останавливался прямо перед второй дверью квартиры. Мона не любила пользоваться этим лифтом, подозревая, что за разрешение на него Антон дал взятку кому-то в земельном строительном управлении, но было так жарко, а она настолько устала, что у нее не было никакого желания подниматься пешком по лестнице.

Она прислонилась к стенке лифта и зевнула, запрокинув голову. Через стеклянную крышу лифта было видно небо, на котором появилась легкая ржаво-красная дымка. Поднявшись наверх, Мона почувствовала такую усталость, что готова была еще раз проехаться в лифте, лишь бы не идти пешком. Вместо этого она оттолкнулась от стенки лифта, вынула ключи от квартиры и отперла дверь.

— Хай, мэм, — сказал Лукас.

Он жевал «Донат», положив ноги на кухонный стол. Мона зашла в кухню и, не обращая на него внимания, поставила на стол свою сумку.

— Пап еще в дороге, — поспешно добавил он, как будто оправдываясь.

Впрочем, так оно и было.

— Что? Он тебя оставил тут одного? — Мона почувствовала, что у нее резко меняется голос, — становится высоким, чтобы потом сорваться в низкий.

Она попыталась дышать ровно. Ответ был таким, как и следовало ожидать:

— Ну и что? Ничего особенного.

— Проклятье!

— Ну и ничего такого, — завершая разговор, изрек Лукас авторитарным, почти отеческим тоном. — В конце концов, я уже не грудной ребенок.

Мона ничего на это не ответила. Еще минуту назад ей хотелось есть, но сейчас у нее возникло ощущение, будто она съела три сосиски с соусом карри и два куска торта с кремом. Мона пододвинула к себе стул и уселась напротив Лукаса.

— Как давно он уехал? Только честно!

— Пять минут назад, — ухмыляясь, заявил Лукас.

— Куда там. Вот идиот!

— Пап не идиот! — возмущенно закричал Лукас.

Он убрал ноги со стола и сердито покосился на мать.

— О’кей, — устало сказала Мона. — Ну и как давно?

— Пять минут назад. Я же тебе сказа-а-а-а-а-л!

За последние полгода Лукас сильно подрос. Сейчас он был выше матери, как минимум, на четыре сантиметра, а скоро станет таким же высоким, как его отец. Он был худым, на лице краснело несколько очень заметных прыщей. Лукас носил чересчур широкие брюки, сползавшие на бедра. Мона считала такие брюки идиотскими и непрактичными, впрочем, ему это было до лампочки и лишний раз подтверждало, что ее влияние на сына постепенно уменьшается. Но депрессия, мучавшая его год назад, прошла, по крайней мере, ей так казалось. Ему больше не требовались лекарства, и она, собственно, должна была радоваться каждому новому дню, больше не доставлявшему ей забот о его здоровье.

Но сейчас Моне было не до этого.

— Когда Антон вернется? — спросила она, стараясь оставаться спокойной и хладнокровной.

Мона отказывалась называть Антона при Лукасе папой (или даже «пап»). Это, может, было не совсем корректно по отношению к Антону, но она не могла иначе. Что-то в ней противилось таким милым семейным обычаям. Они казались ей фальшивыми. Как будто это была игра, придуманная Антоном. Как будто она была единственным взрослым человеком в этой троице. Как будто у нее был не один, а два сына-подростка, которые в равной мере безответственно думали и действовали. Только поведение Лукаса было простительным, потому что соответствовало его возрасту, чего не скажешь о поступках Антона.

— Так когда он вернется? — переспросила она, поскольку Лукас так и не ответил на ее вопрос.

Сын сердито посмотрел на нее и ничего не сказал.

— Лукас!

— Не знаю.

— Куда он поехал? И не разваливайся на стуле! Черт знает, на что это похоже.

— Не знаю.

Если это правда, то так оно было и лучше.

Когда через два часа Антон приехал, она уже успокоилась. Мона сидела одна на темной террасе, устроенной на крыше, под безоблачным звездным небом, рядом с ней стоял бокал красного вина. Она курила уже десятую сигарету, когда в квартире зажегся свет и его луч упал на серые деревянные брусья террасы. Мона не обернулась, а ждала, чтобы Антон подошел и обнял ее сзади. Она так устала, что даже не сопротивлялась (не выпендривалась, как сказал бы Антон), а взяла его руку и прижалась к ней щекой.

— Где ты был?

— У Ваничека. У него возникли некоторые проблемы.

Мона закрыла глаза и откинула голову назад. Шум транспорта, теперь уже воспринимавшийся как равномерный гул, убаюкивал ее, но в то же время не давал задремать. Ваничек был правой рукой Антона при решении всевозможных вопросов, о которых она не хотела ничего знать, но которые будут возникать, наверное, вечно. Было слишком жарко, чтобы затевать ссору.

— Лукас тут сидел совсем один.

Промолчать она так и не смогла.

— Я ушел в семь. Он же не грудной ребенок.

«Я уже не грудной ребенок!» Мона вздохнула. Антон взял стул и сел рядом с ней. Она уловила запах его лосьона после бритья и еще чего-то неопределимого, что пробуждало в ней добрые чувства и одновременно навевало меланхолию, вызывая ощущение, что все в мире преходяще.

Мона улыбнулась в темноту:

— Мы же пара, правда?

Это прозвучало вполне безобидно, но в интонации чувствовалась ирония, и в Моне вдруг возник слабый, но вполне ощутимый отзвук своей прежней злости: на Антона, на его непредсказуемость и нежелание подчиняться никаким правилам, кроме собственных. Антон спрятал свое лицо в ее волосах. Она почувствовала его дыхание на своем затылке. Он ничего не сказал. Антон ненавидел разговоры, которые, по его мнению, ни к чему не вели, а лишь портили настроение.

— Ты устала? — спросил он.

— Нет.

— Ну ладно. Будь усталой!

— Нет!

Но она невольно улыбнулась, когда Антон запустил руку под ее футболку.

— Прекрати, — сказала Мона.

— Не притворяйся.

— Нет, честно. Прекрати.

— Да, да! Сейчас прекращу.

11

Вторник, 15.07, 22 часа 10 минут

У Давида Герулайтиса поднялась температура. Позвонив Яношу, а затем и на работу, он улегся в постель. Сэнди заварила ему чай из лекарственных трав, имевший ужасный вкус, но Давид заставил себя проглотить его, потому что Сэнди сидела рядом, на краю кровати, а он не хотел ее злить, раз уж она была такой любезной и в хорошем настроении.

Ребенок плакал целый день, но Сэнди, несмотря на жару, вышла с Дэбби из квартиры всего один раз, да и то за покупками. Давид ничего не сказал, но, по его мнению, причиной того, что к вечеру он заболел, было то, что после бессонной ночи он так и не смог уснуть из-за плача ребенка. Он хотел было попросить Сэнди, чтобы она сходила с Дэбби искупаться или еще куда-нибудь, но точно знал, что за этим последует.

Это и твой ребенок тоже! Сам иди с ней гуляй!

Сэнди, я так устал, а мне сегодня вечером опять надо быть в форме.

Да, конечно. Это все твои дурацкие отговорки.

Кто-то же должен зарабатывать деньги, правда?

Точно! Тогда ты сиди дома, а я пойду работать! Уж какую-нибудь работу я найду!

Будучи парикмахером без свидетельства о присвоении квалификации (роды помешали его получить), она, естественно, не смогла бы найти работу, позволявшую прокормить семью из трех человек. Однако когда он давал ей это понять, Сэнди каждый раз просто бесилась.

Итак, Давид ничего ей не сказал, а вместо этого беспокойно ворочался в кровати, и наконец, устав до смерти, в четыре часа пополудни поднялся, взял дочь на руки, и стал ходить с ней по коридору взад-вперед. Туда-сюда, туда-сюда. Это на какое-то время помогло. Сэнди смогла позволить себе короткий послеобеденный сон. Она тоже устала, и он знал, как сильно. Ребенок просыпался несколько раз за ночь, а его никогда не бывало рядом, чтобы помочь жене. Ей тоже было нелегко.

Нет, ей было даже труднее. У нее не было того, что спасало его: несмотря на дьявольское напряжение, у него все же была работа, которая нравилась ему больше, чем он мог себе в этом признаться. Ему нужна была эта работа. Он бы не выдержал, если бы пришлось сидеть каждый день с девяти до пяти на одном месте — в кабинете. И поскольку он знал это, как и то, что Сэнди об этом, как минимум, догадывалась, его постоянно мучили угрызения совести. И это опять же чувствовала Сэнди, что давало ей возможность одерживать верх почти во всех их стычках. И тем не менее, фактически она оказалась проигравшей стороной. Сэнди была привязана к дому, а не он. И так будет всегда, потому что она не сможет добиться успеха в профессии, чтобы вырваться из этого заколдованного круга: он был тем, кто зарабатывает деньги, он мог приходить и уходить, она — нет. И так будет продолжаться, по меньшей мере, несколько лет, что бы ни случилось.

«Пленница западни, попавшая в нее из-за ребенка», — подумал он в порыве сочувствия и взял ее за руку. Наполовину выпитую чашку чая Давид поставил на пол. Странно, но повышенная температура подействовала на него так, что у него будто появился дар предвидения: он вдруг увидел, какой Сэнди будет через десять-пятнадцать лет. Ее круглые бледные щеки немного обвиснут, линия подбородка уже не будет ровной, а ее маленький изящный носик станет шире, чем сейчас, потому что со временем носы становятся шире, он это видел на примере своей матери. В общем, ее лицо станет грубее и жестче, а уже сейчас обозначившиеся складки, пролегающие от носа к уголкам рта, станут еще глубже. Он закрыл глаза, чтобы отогнать от себя видение.

— Тебе хуже? — сразу же спросила она заботливым нежным тоном, от которого Давиду неожиданно стало очень хорошо.

Он снова открыл глаза и, улыбаясь, отрицательно покачал головой.

— Мне кажется, я просто устал.

— Хочешь спать?

— Так еще рано.

— Ну и что? — она тоже улыбнулась.

Ее длинные светлые волосы мерцали в свете настольной лампы, и она вдруг снова показалась Давиду такой же прекрасной, как тогда, когда они влюбились друг в друга.

— Я в это время не могу спать. Иначе выбьюсь из ритма…

— Да, конечно.

И в тот же момент он почувствовал, как у него — наконец-то! — отяжелели веки. Ребенок спал, возможно, он будет спать еще пару часов, и ему нужно использовать этот шанс. Ему казалось, что его голова тяжелая и весит целую тонну и вместе с тем она была легкой, словно воздушный шарик, но сон, очень желанный гость, все же пришел. Давид уже едва слышал, как Сэнди, убрав его руку со своей, медленно поднялась и на цыпочках вышла из спальни, чтобы, как почти каждый вечер, в одиночестве смотреть телевизор в гостиной.

12

Среда, 16.07, 12 часов 43 минуты

При средней температуре воздуха от двадцати до двадцати пяти градусов тепла должно пройти три дня, прежде чем разложение трупа достигнет такой стадии, что запах будет ощущаться даже за пределами закрытой квартиры. Зачастую проходит еще два-три дня, пока кто-нибудь известит домоправителя, и тот, как правило, сразу же вызывает полицию, потому что вряд ли хоть у одного человека найдется достаточно мужества в одиночку выдержать столь ужасное зрелище.

В данном случае прошло больше времени. Причиной было то, что многие жильцы уехали в отпуск. По случайности именно этаж, на котором ранее жила умершая, на несколько недель почти полностью опустел. Двадцатичетырехлетняя студентка, проведшая недорогие недельные каникулы в Агадире (в стоимость поездки входили расстройство желудка и повышенная температура), возвратясь и поднявшись на свой этаж, ощутила адское зловоние. Так что труп уже много дней пролежал в кухне, до того как двое полицейских вместе с домоправителем зашли в квартиру.

Кроме кухни и ванной, в квартире было три комнаты, две из которых оказались закрытыми на ключ. Единственная открытая комната находилась в неописуемом состоянии. Широкая супружеская кровать была не убрана, грязное белье частично валялось на полу. Телевизор работал с выключенным звуком. Пустые коробки из-под пиццы валялись на ночных столиках, справа и слева от кровати, и возле подоконника: было видно, что здесь неделями не ходили за покупками, а пользовались услугами доставщиков пиццы. Везде лежала грязная одежда, обувь, чулки, даже некоторые украшения. Шкаф для одежды был открыт и наполовину пуст. Похоже, кто-то рылся в оставшейся одежде.

Полицейские и домоправитель прошли в кухню, где вонь была просто невыносимой. Женщина, лицо которой раздулось так, что его черты было невозможно различить, лежала на спине, на серо-белом узорчатом линолеуме, как подрубленная. На ней были потемневшие от трупной жидкости спортивные брюки и слишком широкая футболка, первоначальный цвет которой невозможно было определить. На кухне также высились горы картонных коробок из-под пиццы, а на сковородке лежало что-то, на первый взгляд похожее на черные спагетти. Все, казалось, окаменело от грязи.

— Дерьмо, — сказал один из полицейских.

— Только не трогайте ничего руками, — предупредил второй полицейский бледного как мел домоправителя.

Тот молча замотал головой. Ни за что на свете он не решился бы здесь к чему-либо притронуться.

Когда они, к безграничному облегчению домоправителя, наконец вышли из квартиры, решив пока что не взламывать запертые двери, он спросил одного из полицейских — того, что был повыше ростом:

— А у вас такое часто бывает? Такие, э-э, случаи?

— Конечно.

Полицейский был молод, светловолос и смотрелся очень хорошо, что для человека в полицейской форме могло считаться настоящим достижением. Его лицо побелело вокруг носа, но он держался, на удивление, храбро. Другой полицейский был старше, толще, казалось, что его уже ничто не шокирует.

Они вышли в коридор, и домоправитель поспешно пригласил их в свою квартиру для выяснения подробностей (это выражение он загодя тщательно сформулировал). Его квартира оказалась неубранной, и в обычной ситуации ему было бы стыдно из-за этого перед чужими людьми, но в настоящий момент у него не было желания сильнее, чем как можно быстрее покинуть то ужасное место, не выказывая слабости.

— Ты останешься здесь, — сказал старший младшему. — Я позвоню в службу расследования причин смерти и комиссию по расследованию убийств.

— О’кей, — согласился младший, вид у него был далеко не восторженный.

— До тех пор пока они не приедут, отсюда не отлучайся.

— Да, я знаю.

Домоправитель уже стоял на лестнице, когда старший наконец подошел к нему. Они вместе спустились на первый этаж. Правда, в доме был лифт, но домоправитель боялся, что его желудок использует даже эту короткую поездку для того, чтобы взбунтоваться.

— Хотите шнапса? — спросил он полицейского, когда они благополучно добрались до родных стен его квартиры.

— Нет. Спасибо. Но вы вполне можете выпить. Вам это определенно необходимо.

— Это уж точно. Садитесь сюда, я сейчас вернусь.

Он проскользнул в свою маленькую кухню и достал бутылку грушевого шнапса «Вильямсбирне», своего любимого напитка, который он обычно употреблял только по праздникам. Сегодняшний день вряд ли можно было назвать праздничным, но все же он отличался от других. Если посмотреть с этой точки зрения, случилось событие, которое тоже следовало отметить каким-то образом. Домоправитель, несмотря на свой возраст — а ему было пятьдесят девять лет, — еще не видел мертвецов и надеялся, что и не увидит до тех пор, пока ему самому не придет время сыграть в ящик.

Он тут же, прямо в кухне, налил себе стопку, опрокинул ее в рот, глубоко вздохнул и прихватил бутылку и стопку с собой в комнату, где у окна стоял полицейский и уже о чем-то сосредоточенно говорил по телефону. Спустя одну-две минуты он повернулся к домоправителю, а тот между тем уселся на стул и наливал себе третью стопку. Он уже был чуть-чуть навеселе и чувствовал себя лучше, по крайней мере, тошнота прошла. Однако запах той квартиры до сих пор оставался в носу, впитался в одежду, в кожу. Может быть, от него так и не удастся избавиться никогда. Он налил себе четвертую стопку[8].

— Эта женщина, — приступил к опросу полицейский, держа в левой руке маленький блокнот, а в правой шариковую ручку, замершую над белым листом, — как ее зовут?

— Соня Мартинес, — ответил домоправитель.

— Одинокая?

— Замужем. Муж от нее ушел. Вместе с дочерью.

Это была важная информация, домоправитель не сомневался в этом и все время ждал момента, чтобы наконец выплеснуть ее. Теперь домоправитель являлся свидетелем. Может быть, с ним захотят поговорить журналисты, о нем расскажут в газетах или по телевизору — по крайней мере, хоть что-то приятное в этой ужасной истории.

— Бросил? — спросил полицейский с безразличным видом и нацарапал что-то в блокноте.

— Да, я бы сказал, это произошло недель шесть-семь тому назад. Перед домом вдруг появилась грузовая машина, и я увидел, что Мартинес выносит свои вещи, его дочка уже сидела в машине.

— Они совсем переехали?

— По крайней мере, это так выглядело.

— А вы за это время разговаривали с… э-э… пострадавшей?

— Да, но… вы что, сошли с ума? Я же не мог спрашивать ее об этом!

— А сама она об этом не рассказывала?

Это прозвучало так, будто им не хватало какой-то действительно важной информации, а он был в этом виноват. Однако он не был виноват.

— Я ее почти не видел в последнее время! Она вообще из дому не выходила!

— Ну ладно, — успокоил его полицейский.

Его лицо выражало такую скуку, будто он каждый день находил по одному зловонному трупу.

— А где муж этой?.. Господин… Как его там зовут?

— Роберт Мартинес. Я думаю, он испанец.

— М-м-м… А где он сейчас, этот испанец? Вы знаете?

Домоправитель отрицательно покачал головой.

— Они поддерживали отношения с кем-нибудь из соседей? Он или она?

— Если б это было так, соседи уже давно были бы тут.

Полицейский, казалось, сначала молча проглотил его реплику, затем вдруг задал вопрос:

— А вы ведь тоже могли бы заглянуть на этаж. Как домоправитель. Так или нет?

Домоправитель улыбнулся:

— Я неделю был в отпуске на Канарах. Вернулся вчера. Можете проверить.

Его билет был в спальне, и он мог предъявить его, если вдруг кому-то понадобятся доказательства. Но никто этого не потребовал, потому что в этот момент в дверь позвонили.

— Коллеги, — кратко прокомментировал полицейский — прозвучало это с каким-то триумфом. — Впустите их, они, конечно же, захотят узнать побольше.

13

Среда, 16.07, 13 часов 8 минут

— Где-то восемь-девять дней, я так думаю, — сказал судмедэксперт, один из сотрудников Герцога, фамилию которого Мона постоянно забывала.

Потом она вспомнила, что он также выезжал на место преступления по делу об убийстве Самуэля Плессена. Его звали Вагнер. Вагнер, Вагнер, Вагнер. Нехорошо, когда постоянно забываешь фамилии. Мстительные натуры этого не прощают.

— Если учесть, что была жара, — пояснил Вагнер, — плюс закрытое помещение, пониженная влажность воздуха, которая могла ускорить процесс… Кроме того, дом построен в восьмидесятых годах, то есть плотно закрывающиеся окна, звукоизоляция… Я сказал бы, восемь дней плюс-минус один.

Врач в белой накидке члена бригады, выезжающей на место преступления, и в резиновых перчатках наклонился над трупом. Он начал осторожно сдвигать футболку женщины вверх и вдруг остановился.

— Это просто дежавю, — сказал он тихо.

Мона опустилась на корточки рядом с ним. Она почувствовала, что пот ручьями стекает по вискам. Мона старалась не вдыхать глубоко, чтобы не надышаться страшной вонью. Посмотрев в лицо женщины, она увидела раздутую массу без каких-либо отличительных признаков — можно было лишь с трудом понять, что это женщина. В полузакрытых глазах и ноздрях копошились тоненькие червячки, ничего нельзя было различить из того, что когда-то являло собой тело женщины. Мертвецы все становятся одинаковыми. «Одинаково страшными», — подумала Мона, и мороз пробежал у нее по коже. Смерть в этой стадии оставляла живым лишь веру в невидимую бессмертную душу. Единственно возможное утешение. Надо прибегать к этому утешению, особенно при такой профессии, иначе можно сойти с ума.

— Взгляните-ка сюда! — раздался настойчивый голос Вагнера.

Она посмотрела на него («Какие у него хитрые голубые глаза и светлые, почти прозрачные ресницы», — подумалось ей) и потом бросила взгляд на живот женщины. Он был раздут гнилостными газами почти так же, как лицо, и перетянут темными жилами. Но это было не то, что имел в виду Вагнер.

Кто-то вырезал на коже нижней части живота женщины буквы высотой в пять-шесть сантиметров. Они не так бросались в глаза, как у Самуэля Плессена, поскольку у этой жертвы кожа уже сильно изменила цвет. Кроме того, газы внутри тела так сильно растянули в стороны покрытые корочкой запекшейся крови буквы, что они выглядели почти как трещины. И тем не менее, слово — а это было слово — все-таки легко читалось.

DAMALS[9].

WARST DAMALS[10].

— Так это же, как и у этого, как его…

Правая рука. Она что-то сжимала ею. Мона указала Вагнеру на это. Он осторожно разжал пальцы трупа. В них лежало что-то черное, когда-то, наверное, бывшее языком.

— Да, — сказал Вагнер.

— Да, — повторила Мона тихо и выпрямилась. — Распорядитесь перевезти тело в институт. Я потом позвоню Герцогу.

Вагнер кивнул и тоже поднялся.

Они оставили на месте происшествия следственную бригаду, и, выйдя из квартиры, с облегчением сняли белые одноразовые накидки, и бросили их у двери.

— Вы не поедете на лифте? — спросил Вагнер.

Мона отмахнулась:

— Пойду пешком.

Она пошла вниз, там их ждал домоправитель. От него разило алкоголем, и он категорически отказался второй раз заходить в квартиру, где было совершено преступление. Впрочем, Мона его хорошо понимала. Она видела уже столько трупов, что их трудно было сосчитать, и, тем не менее, так и не смогла привыкнуть к их виду. Поначалу мертвецы даже снились ей по ночам, в страшных снах о преходящем и тщетном. Сейчас после каждого убийства, раскрытого или нераскрытого, оставалось чувство, никогда не исчезающее совсем и трудно поддающееся определению. Оно сковывало движения и замедляло реакцию. Так тень омрачает ясный день и не оставляет места для радости.

Домоправитель — его звали Фридрих Бреннауэр, два года как разведен, детей нет — сидел на бежевой узорчатой софе в своей гостиной. Он обливался потом, мрачно глядя перед собой, его охранял симпатичный светловолосый полицейский. Мона приказала ему не позволять домоправителю пить, пока она не проведет допрос. Очевидно, полицейскому это удалось не на все сто процентов. Лицо Бреннауэра покраснело, тонкие седые волосы приклеились к его крупному черепу. От него разило шнапсом.

«Кандидат на инфаркт, — подумала Мона. — Надо быть осторожной». Она уселась рядом с ним. От софы исходили въевшиеся в нее за десятки лет запахи кухни.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Мона.

Бреннауэр не ответил, все так же глядя перед собой. Его энтузиазм улетучился, и он не знал, что делать. Сейчас ужасное лицо трупа стояло перед его глазами, и ему вдруг стало страшно, что оно и дальше будет мерещиться ему: мертвая женщина, не имеющая никакого сходства с Соней Мартинес, хотя это должна была быть Соня Мартинес.

— Господин Бреннауэр?

Наконец он повернулся к Моне. Его рот был открыт, он тяжело дышал.

— Мне плохо, фрау…

— Зайлер. Главный комиссар полиции. Я…

— Мне плохо…

— Я понимаю. Все же я должна задать вам пару вопросов.

— Обязательно сейчас? Мне…

— В общем, да. К сожалению. Вы знаете, там, наверху, лежит женщина уже довольно давно…

— Только не напоминайте мне об этом! Мне сейчас опять будет плохо!

— Сожалею, однако…

— От вас тоже воняет, как от этой…

— Герр Бреннауэр, я могу вас вызвать к себе. Тогда вам придется специально прибыть в 11-й отдел, который находится у центрального вокзала. Вы этого хотите?

Бреннауэр задумался. Его клетчатая рубашка и бежевые рабочие штаны были мокрыми от пота. Лоб был мокрым, лицо блестело.

— Нет, — сказал он.

— Тогда давайте быстро поговорим здесь. О’кей?

— Мне все равно.

У Бреннауэра был низкий гортанный голос, и он не нравился Моне.

Возможно, он будет вести себя как холерик, если что-то будет идти не так, как ему хочется. Но сейчас он слишком подавлен, и в этом были свои плюсы.

— Я сейчас включу магнитофон. Вы согласны с тем, что наш разговор записывается?

— Мне все равно.

Мона наговорила в микрофон необходимые предварительные данные — дату, время, место, фамилию и возраст свидетеля — и задала первый вопрос:

— Вы знали фрау Мартинес?

— Так, видел. Хорошо не знал.

У Бреннауэра вырвалась отрыжка. Его взгляд переместился к бутылке со шнапсом, стоявшей на столе. Она находилась чуть-чуть за пределами его досягаемости.

— Вам ничего не бросилось в глаза приблизительно десять дней назад? Может, вы видели кого-то незнакомого?

— Где — здесь, в доме?

— Да. В коридоре. Может, здесь кто-то шлялся, кого вы раньше никогда не видели?

— Не могу вспомнить. Нет.

— Муж фрау Мартинес, Роберт Мартинес, бросил ее. Это правда?

— Думаю, да. Там был этот, фургон для перевозки мебели, а в кабине сидела его дочь, потом машина уехала.

— Вы видели его здесь после этого?

— Никогда. Но я его и раньше не так-то часто видел…

— Вы знаете, где он сейчас находится?

— Я уже говорил вашим коллегам. Без понятия.

— Есть ли в доме кто-нибудь, кто может знать, где находится герр Мартинес? Соседи или еще кто-нибудь?

— Да не знаю я! Я эту семью только издали видел!

— Вам ничего не бросилось в глаза в поведении фрау Мартинес за последние несколько недель?

— Это все уже ваш коллега…

— Неважно, герр Бреннауэр, что и кому вы говорили. Нам все это нужно знать, потому что здесь произошло убийство. Вы это понимаете, герр Бреннауэр? Убили человека, и мы должны найти убийцу. И если для этого нам придется допросить вас еще раз, или два, или пять раз, то так и должно быть. Понятно?

— Можно мне глоток?..

— Позже.

— Можно я закурю?

Мона кивнула и вытащила пачку сигарет из своей сумки. Полицейский открыл окно, и поток жаркого летнего воздуха устремился в душное помещение.

Мона услышала крики детей и женский голос, снова и снова настойчиво звавший кого-то: «Борис!» Бреннауэр закурил маленькую сигару с желтым пластмассовым мундштуком.

— Мы можем продолжать? — спросила Мона.

Она взглянула на часы. Как раз сейчас Бергхаммер проводил пресс-конференцию по поводу гибели Самуэля Плессена, призывая тех, кто видел Самуэля незадолго до его смерти, обратиться в полицию. Он еще ничего не знал о ситуации, возникшей здесь.

— Мы можем продолжать? — Мона повторила вопрос.

Бреннауэр сделал затяжку и ничего не ответил. Его лицо сейчас было уже не красным, а бледным, с белым ободком вокруг крупных губ. Его вид свидетельствовал не только о плохом самочувствии в настоящий момент, но и о продолжавшемся десятилетиями издевательстве над собственным организмом — слишком жирная еда, слишком много шнапса и пива, слишком много никотина и слишком мало движения. Мона решила не думать об этом. Если он свалится, придется вызвать врача, но сначала она должна получить от него необходимую информацию.

— Я должна знать… — начала Мона.

— Послушайте, фрау Не-знаю-как-там-вас: я ничего не знаю! Ничего! Вы будете тут еще целый час…

— Точно. Час или больше, если вы не согласитесь помочь нам. А согласитесь — получится быстрее.

Мона затянулась сигаретой. Дым отбивал трупный запах. Она и Бреннауэр будут носить его на себе до тех пор, пока вся одежда, которая сегодня была на них, не попадет в стирку. Запах цеплялся даже к обуви, — так, по-особому, предупреждая о том, что человек не должен забывать об увиденном.

— Когда вы в последний раз видели фрау Мартинес?

— Уже не помню.

— Тогда сосредоточьтесь. Времени у меня уйма.

Бреннауэр посмотрел на нее с ненавистью, а Мона ответила ему бесстрастным взглядом. Может быть, он действительно ничего не знал. Но отпустит она его только тогда, когда это станет абсолютно ясно.

— Итак, когда? — задала Мона вопрос.

Полицейский спросил, может ли он «на минутку отлучиться», и когда Мона кивнула ему, он покинул помещение. Через некоторое время послышался шум спускаемой воды.

— Ну, может, недели две назад, — сказал наконец Бреннауэр и добавил: — Приблизительно.

Его сигара сгорела уже почти полностью, что свидетельствовало о ее плохом качестве, но Бреннауэр упорно сосал ее, словно насыщался дымом.

— Ну, после того, как о ней было написано в газете.

Полицейский вернулся в комнату и снова занял свой пост у открытого окна.

— Что? Какая газета?

— Вечерняя. «Абендцайтунг». Я ее читаю каждый день. И там было написано о ней. И фотография.

— Почему? Я имею в виду, о чем там было написано? В той статье?

— Я уже не помню.

— Но вы же помните, что читали о ней в газете? В вечерней, правильно?

— Да, конечно, помню из-за фотографии. Я сразу ее узнал. А потом я встретил ее в коридоре и заговорил об этом.

— И что она сказала?

Бреннауэр раздавил сигару в пепельнице, было видно, что он старается что-то припомнить. Сейчас он выглядел не таким нездоровым, возможно, оттого, что в эту минуту думал о живой Соне Мартинес, а не о мертвой.

— Уже точно не помню.

— Хотя бы приблизительно?

Бреннауэр опять подумал.

— У нее был какой-то странный взгляд. Так, словно ей было не по себе. Вот это — газета и фотография в ней, и все такое. Она, собственно, ничего не сказала. Или очень мало.

— И вы ни о чем ее не спрашивали?

— Зачем? Если она не хотела разговаривать?

— И то правда, — сказала Мона и решила, что пора прекращать все это.

Найти статью о Соне Мартинес будет несложно.

— Итак, когда это было? Статья? Когда она появилась в вечерней газете?

— Так, недели две назад. Ну, не ловите меня на слове…

— Да ладно.

14

Среда, 16.07, 14 часов 30 минут

Статья была напечатана 4 июля, двенадцать дней назад. Ее поместили на странице, отведенной под местные новости. Заголовок гласил: «Сумасшедший психиатр приказывает женщине бросить свою семью!» «Сумасшедшим психиатром» был Фабиан Плессен. В газете приводилось его заявление о том, что он никогда бы не вынес на суд общественности конфиденциальную информацию о своих пациентах, но упреки, высказанные в его адрес, вынуждают его заявить следующее: фрау Мартинес, очевидно, совершенно превратно поняла его слова, и если это так, то он об этом очень, очень сожалеет. Дальше говорилось о том, что Плессен настоятельно просит фрау Мартинес зайти к нему, чтобы прояснить создавшуюся ситуацию. Под статьей указывались имя и фамилия автора: Штефан Хайтцманн.

— Мы вызовем его к нам, — сказала Мона своим коллегам.

Они сидели в конференц-зале, Бергхаммер в этот раз отсутствовал. Был уже третий час дня, а Мона с семи утра ничего не ела, за исключением двух шариков шоколадного мороженого в вафельном стаканчике. Она зевнула.

15

1983 год

Мальчик хорошо учился в школе, образцово выполнял домашние задания, не высказывался недоброжелательно о республике. Он с энтузиазмом принимал участие во встречах юных пионеров, хотя из-за этого оставалось меньше свободного времени. Он ничем не выделялся, у него не было друзей, даже хороших знакомых, с которыми время от времени можно было бы чем-то заняться; формально он выполнял все, что требовало государство от своих граждан, а больше государство ничем не интересовалось. Мальчик похудел и его лицо потеряло прежнюю миловидность. Его волосы уже не вились, как раньше, они стали густыми, похожими на солому, а глаза постоянно смотрели куда-то в сторону. Он носил в себе желания и страсти, мечты и фантазии, которыми не мог ни с кем поделиться. Довериться кому-то, чтобы, может быть, таким способом найти товарища, было слишком рискованно.

Мальчик уже достаточно вырос, чтобы понять, что в его ближайшем окружении не было никого, кто был бы таким, как он. То, о чем он думал, что чувствовал, остальные считали ужасным и отталкивающим, и он знал об этом. Но для него его чувства были вполне нормальными, он ведь просто не знал, что бывает по-другому. Иногда они пугали его своей силой и способностью молниеносно овладевать и повелевать им. Но ему никогда даже в голову не пришло бы не подчиниться им, — он считал: чему быть, того не миновать.

По выходным дням мальчик отправлялся на природу, наблюдал за цаплями, гнездившимися в камыше у озера. (Если он когда-нибудь пойдет в армию и ему дадут винтовку, он сможет ее украсть. Тогда он мог бы убивать цапель; он радовался такой гипотетической возможности.) В этой местности было много животных, но их так трудно было поймать и убить. До сих пор ему удавалось ловить только мышей и крыс, да один раз он смог поймать щенка. Соседи подарили его своей маленькой дочери, которая горько плакала, когда Даго — так она назвала щенка — исчез. Мальчику понравилось представлять, что все волновались из-за него. Он похоронил щенка, вернее, его останки, в лесу, в труднодоступном месте и тщательно укрыл это место старыми сырыми листьями, мхом и еловой хвоей, так что не осталось никаких следов. После этого он отмыл свой нож в озере и поплелся домой. Он был доволен собой: ему удалось держать себя в руках, он не стал дико и необузданно кромсать труп щенка, а произвел его вскрытие по всем правилам искусства — своего искусства — и получил удовлетворение, к которому стремился.

Иногда он называл себя именами, услышанными по западному телевидению или вычитанными в книгах. Вервольф[11], например. Он видел фильм, в котором обычный человек однажды ночью в полнолуние превратился в разрывающего всех на части страшного оборотня, которого смогла усмирить лишь одна красивая женщина. И мальчику одно время нравилось представлять себя жаждущим крови монстром, вселившимся в ребенка и только ждущим момента, чтобы вырваться на свободу. Потом ему стала больше нравиться новая роль: заказного убийцы мафии, отмечающего все свои жертвы маленьким знаком, являвшимся для его заказчиков свидетельством, что это — именно его хорошо сделанная работа и что никто другой не может так великолепно выполнить заказ. Он хотел делать свою работу чисто и тщательно, а не жестоко и бездумно. Он не хотел стать жертвой своих инстинктов, а наоборот, стремился держать их под контролем.

Но не всегда его фантазии были такими конкретными. Каждое живое существо, которое он убивал, исследовал, а затем потрошил, открывало для него дверь в новый мир видений, которые иногда были лишь сменой красок и форм, но иногда состояли из странных обрывков воспоминаний, производивших впечатление реальности — какой-то прежней, другой жизни, неведомой ему в осознанном состоянии.

Как только он выныривал из этого сомнамбулического состояния, он чувствовал себя одновременно и опустошенным, и грязным, как это бывало с ним иногда ночами, когда ему было плохо и у него возникала рвота. Иногда — но все же слишком часто — перед ним оказывалось убитое им живое, ужасно изуродованное существо, и он даже не мог понять, как же это произошло. Их вид каждый раз вызывал у него страшное отвращение, и он начинал презирать себя за то, что опять не смог взять себя в руки. В такие дни он производил на окружающих впечатление человека в плохом настроении, агрессивного, ведущего себя неадекватно. Но никто глубоко не задумывался над этим.

Год спустя после смерти отца его мать стала иногда встречаться с мужчинами. Как раз тогда его сестра забеременела от парня, жившего по соседству, и больше времени проводила в той семье, чем в своей. Мать наконец-то прекратила наблюдать за ним и вместо этого сконцентрировала свою энергию на получении удовольствия от жизни — так она выражалась. Удовольствие заключалось в контактах с разными мужчинами, с ними она после ужина проводила время в постели. Иногда ночью мальчик слышал их возню, тогда он зажимал уши, скрючивался в своей постели, как эмбрион, и погружался в свой жестокий мир, в котором он уже чувствовал себя лучше, чем там, где протекала его реальная жизнь.

16

Среда, 16.07, 14 часов 43 минуты

После допроса Бреннауэра Мона, вернувшись в отдел, попросила Лючию принести денер-кебаб. Она решила что-нибудь съесть хотя бы для того, чтобы избавиться от проникшего в нос трупного запаха. Когда она проглотила последний кусок, ей все-таки стало плохо, но скорее от этого жирного, щедро приправленного специями мяса, которое нельзя употреблять при такой жаре, лучше было бы есть фрукты и мороженое. Пока она думала, не выпить ли ей стакан воды, в дверь постучали.

— Войдите! — крикнула Мона.

Патрик Бауэр открыл дверь и сказал кому-то, стоявшему позади него:

— Вот она.

За Патриком возник высокий темноволосый мужчина, представившийся Штефаном Хайтцманном.

— Главный комиссар уголовной полиции Мона Зайлер, — назвала себя Мона. — Вы журналист из «Абендцайтунг»?

Хайтцманн кивнул.

— Садитесь, — пригласила Мона и сделала Бауэру знак, что он может уходить.

Патрик послушно закрыл за собой дверь. Мона подумала, что надо бы пригласить Фишера, но потом все же решила, что не стоит. Фишер станет нажимать на бедного парня, и тогда допрос продлится в два раза дольше, поскольку людям ничего не приходит в голову, пока они испытывают страх.

Хайтцманн, однако, не был похож на человека, которого смог бы запугать кто-то вроде Фишера. Мона прикинула его возраст — около тридцати лет. Может, и моложе. Усы делали его старше лет на пять, очевидно, в этом и был их смысл.

— Вы не возражаете, если я включу магнитофон?

— Мне все равно, — недовольно сказал Хайтцманн.

Его лицо и шея слегка покраснели и были мокрыми от пота.

— Курить можно? — спросил он и в тот же момент из кармана брюк цвета хаки вытащил пачку «Мальборо».

— Нет, — сказала Мона, сама не зная почему.

Хайтцманн злобно посмотрел на нее, но сигареты спрятал.

— Вы написали эту статью о фрау Мартинес? — начала Мона.

— Да, ну и что?

— Она мертва. Сегодня мы обнаружили ее труп.

В лице Хайтцманна что-то изменилось, хотя это было сложно заметить.

— Э-э?..

— Убита. Домоуправитель рассказал нам о вашей статье…

— Скажите-ка, милейшая, вы что, хотите повесить на меня это убийство?

Мона подумала, что этому наглецу как раз и следовало бы пообщаться с Фишером.

— Это зависит от того, насколько вы будете с нами откровенны.

Он хотел драки — он ее получит. Хайтцманн встал.

— Знаете что? Позвоните моему адвокату.

— Сядьте! И немедленно!

Хайтцманн застыл, не завершив движения. Потом все-таки сел. Мона выдержала его гневный взгляд, и он опустил глаза.

— Хотите кое-что увидеть? — спросила она спокойным голосом.

Хайтцманн не ответил. Его лицо покраснело еще сильнее, он злился на себя за то, что не устоял под ее натиском. Мона вытащила из ящика стола несколько фотографий, сделанных «Поляроидом», и швырнула их на стол перед Хайтцманном. Тот нехотя взглянул на них. В тот же момент он вскочил и отпрянул к двери. Мона вспомнила, что он — не из полицейских репортеров, привыкших к подобным снимкам.

— Дерьмо! Что это значит?! — его голос срывался.

Мона собрала фотографии и положила их в ящик стола.

— Вот что стало с фрау Мартинес, у которой вы брали интервью. Так она выглядит сегодня. Вы поняли?

Хайтцманн как-то боком, словно испуганное животное, приблизился к столу Моны. Теперь вид у него был уже далеко не такой самоуверенный, как пару минут назад.

— Почему я должен смотреть на это г…но?

— Потому что вы разговаривали с ней. Возможно, вы были последним, кто видел ее до убийцы.

— Что?

— Что она вам рассказала? И сядьте, наконец.

— Она нам сама позвонила, — произнес Хайтцманн.

Он снова сел и подпер голову обеими руками. Пот лил ручьями по его затылку и шее, стекая прямо в вырез рубашки.

— Позвонила вам? Зачем?

— Не мне. Редактору местных новостей. Якобы у нее была история для нас.

— Какая история?

— Да про этого психа-чудака, Плессена. Того, что участвовал в телепередачах, во всех этих ток-шоу. Он якобы сказал ей, что она должна бросить свою семью.

— Она именно так и утверждала? А вы…

— Писать про эту историю только потому, что какая-то придурковатая домохозяйка что-то вообразила? Нет уж!

— И что же?

— Старик Плессен дал ей рекомендации в письменном виде. Дело в том, что он всегда так делает. Пишет от руки на своем бланке. В конце этого… ну, семинара. Что-то вроде итогового заключения.

— Ага.

— Мартинес показала нам его. Она пришла в редакцию и показала нам эту бумагу, и мы посчитали, что может получиться сенсация. Занимательная история, если только это правда. О’кей. Плессен, конечно, не звезда первой величины, но участвовал во всех этих ток-шоу, его сейчас знает много людей, а на его семинарах, или как там их теперь называют, с тех пор яблоку негде упасть. Статьи хватило бы на всю третью полосу, но пришлось выделить место для чего-то срочного.

— И это было правдой? Он действительно…

— Плессен этого и не отрицал. Сказал, правда, что она его неправильно поняла и тому подобное, но на бумаге было написано черным по белому «Ваш путь — одиночество» или что-то в этом роде.

— Там было написано, что Мартинес должна бросить мужа?

— Что-то вроде того: что муж Мартинес и ее дочка — это одно целое, которое она якобы может разрушить, — там так было написано. И что она должна уйти добровольно. Из-за ее семьи. Что-то вроде этого. Я так точно и не понял, что имелось в виду, но…

— Соня Мартинес должна бросить свою семью, потому что…

— Так было написано в той бумаге. Копия есть в редакции. И Плессен, как я уже сказал, этого не отрицал. Он сказал: «Это мой почерк. Но возможно, она неправильно меня поняла». Он даже предложил объяснить ей все еще раз. Но это уже не наше дело.

Мона задумалась.

— Когда это было? — спросила она.

— Приблизительно три недели назад. Статья пролежала пару дней в редакции, а затем попала в газету.

— Чего-то я не понимаю, — сказала Мона. — Она проходит этот… ну, курс, а затем идет к вам в редакцию… Не понимаю. Она же не обязана была ему подчиняться. Могла бы остаться со своей семьей.

— Мартинес пришла к нам, потому что ее бросил муж. Она думала, что муж ушел от нее, потому что она занималась у Плессена.

— Как, разве ее муж запретил ей это?

— Нет, но… Просто ей так показалось, может быть, потому, что это случилось сразу же после семинара. Мы, конечно, сначала подумали, что она говорит глупости. Но затем мы увидели эту бумагу.

— Когда был семинар?

— Я уже точно не помню. Месяц назад или что-то около того. Нет, раньше, шесть или восемь недель назад.

Шесть недель назад, по утверждению домоправителя, Роберт Мартинес вместе с дочерью выселились из квартиры. Может быть, Мартинес за чем-то вернулся. Может быть, ему нужны были деньги. Возможно, мотивом послужила обычная страховка жизни, оформленная его женой на него. Бауэр, Шмидт и Форстер должны были выяснить это. Буквы, вырезанные на животе мертвой Сони Мартинес, могли вывести на ложный след.

Еще один ложный след?

— Вы можете идти, — сказала Мона Хайтцманну, который с облегчением поднялся со своего места. — Я позвоню вам, если нам понадобится еще что-то узнать.

— Да. Я уже заранее радуюсь этому.

Хайтцманн захлопнул за собой дверь, а у Моны в кабинете остался въедливый запах его пота. Она открыла окно, и в комнату ворвался поток влажного, горячего, насыщенного выхлопными газами воздуха. Чертыхнувшись, Мона закрыла окно.

17

Среда, 16.07, 15 часов 00 минут

Мона провела у себя в кабинете совещание в узком кругу. Присутствовали Бауэр, Фишер и она. Форстер и Шмидт еще находились на месте преступления, чтобы допросить соседей. Труп Сони Мартинес отправили в институт судебно-медицинской экспертизы. На мгновение Мона задумалась о женщине, жизнь которой закончилась так трагически. Может, ее некому будет даже оплакать. Возможно, не существовало человека, для которого она хоть что-то значила. Соне Мартинес исполнилось сорок три года, но в конце своей короткой жизни она оказалась одинокой, словно была старухой.

— Что с Робертом Мартинесом? — спросила она Бауэра.

— Он уже едет сюда, — ответил Бауэр. Лицо его было бледным — он как раз приехал с места преступления. Бауэр служил в отделе уже больше года, но все еще не привык к тому, что Бергхаммер любил называть «наши ежедневные отвратительные дела».

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросила Мона, понимая, что честного ответа ждать не приходится. Бауэр больше не мог позволить себе никаких проявлений слабости: его положение в КРУ 1 и без того было не особенно прочным. За спиной коллеги называли его между собой «девочкой». Худшего унижения и не придумаешь, но Мона надеялась, что он узнает об этой кличке не раньше, чем наконец сможет взять себя в руки. Если это когда-нибудь произойдет.

— Все о’кей, — как и ожидалось, ответил Бауэр, игнорируя издевательскую ухмылку Фишера. Чтобы отвлечься от своего самочувствия, он листал блокнот.

— Я говорил с Мартинесом по телефону, его привезет патрульная машина. Я подумал, что будет лучше, если он сначала приедет сюда. Для опознания, в общем…

— …мало что осталось, — перебил его Фишер, формулируя суть дела со свойственной ему грубостью.

— Да, — сказала Мона. — Пошлем ткани на анализ ДНК. Все остальное, в общем, имеет мало смысла. Что сказал Мартинес?

— Он рыдал, — ответил Бауэр. — Для него это ужасно, он в отчаянии.

— И что он сказал?

— Что был с дочкой в Испании и вернулся только позавчера.

— Он не пытался связаться с женой?

— Он говорит, что звонил в дверь, но она не открыла.

— Что за глупости, — сказала Мона. — У него должны же быть свои ключи от квартиры.

Бауэр передернул плечами.

— Он, вообще-то, здесь живет? — спросила Мона. — Я думала, он испанец.

— Да, но живет в Германии уже очень давно, говорит почти без акцента, работает в компьютерной фирме.

— Ты знаешь, в какой?

Бауэр полистал свои записи:

— Ее название «Софтвер Индастриз» или как-то похоже.

— Позвони туда и поезжай на фирму. Поговори с его шефом и коллегами. Я хочу знать, что за тип этот Мартинес.

— О’кей.

— Ганс, ты останешься здесь. Мы допросим его вместе.

Пока Бауэр выходил из комнаты, Мона закурила. Это была уже четвертая сигарета за сегодня, хотя она собиралась ограничивать курение шестью сигаретами в день. Фишер тоже закурил, глядя куда-то мимо нее, как всегда, когда они оставались вдвоем. Мона знала, что Фишер не любил разговаривать с женщинами, за исключением случаев, когда он расчитывал на секс, или на любовь, или на то и другое. В противном случае он просто не находил никакой общей темы для разговора. Это не делалось специально, нет, просто по складу характера он не был способен общаться с женщинами на равных. Возможно, это мучило его самого, а возможно, он этого и не осознавал. Рядом с ним Мона иногда чувствовала себя его матерью (хотя была слишком молода для этого), понимавшей, что ее строптивый сын хочет, чтобы его просто оставили в покое. Может быть, для Фишера существовали только два типа женщин: те, от которых он чего-то хочет, и те, которые от него что-то хотят. Вторые попадали в категорию «играющих на нервах».

Поскольку поговорить с Фишером было невозможно, Мона задумалась над тем, о чем же, собственно, она будет спрашивать Мартинеса. В первую очередь, естественно, следовало установить, существовала ли какая-то связь между Плессеном, сыном Плессена и Соней Мартинес. Если ей повезет и Роберт Мартинес окажется связующим звеном, тогда, возможно, он как раз тот, кто совершил двойное убийство. Правда, мотивы пока абсолютно неизвестны, так что все эти умозаключения можно оставить при себе.

А что, если Соня Мартинес — любовница Сэма Плессена, а убийство из ревности совершил разъяренный муж в состоянии аффекта? Мона попыталась развить эту идею. Безрезультатно. Она видела фотографии живой Сони Мартинес. Симпатичная женщина, но поверить, что она с шестнадцатилетним пацаном?.. Это немыслимо.

— Когда же он приедет? — соблаговолил обратиться к ней Фишер.

— Тебе скучно? — поинтересовалась Мона.

Она положила ноги в тонких спортивных тапочках на стол и закурила еще одну сигарету. Мона наслаждалась моментом: Фишер оказался в одной из самых ненавистных для него жизненных ситуаций — наедине с женщиной, от которой он ничего не хотел.

18

Среда, 16.07, 15 часов 25 минут

Роберт Мартинес, к удивлению Моны, оказался светловолосым и синеглазым мужчиной. Как и рассказывал Бауэр, он свободно говорил по-немецки, чувствовался лишь легкий акцент. У него был вид горюющего, сломленного человека. В его словах не было ничего противоречивого или вызывающего сомнение. Да, ключи от квартиры у него были, но не оказалось ключа от подъезда, и ему никто не открыл. Он решил, что еще раз зайдет к ней завтра вечером, после работы. Да, он пытался дозвониться до нее, но телефон был заблокирован. Да, он беспокоился. Да, он боялся того, что может ожидать его в квартире. Да, наверное, поэтому он не попытался зайти к Соне еще раз.

Нет, он не знает Самуэля Плессена, а про его отца слышал только от Сони, которая посещала этот роковой семинар. Нет, он не чувствовал ненависти к Плессену по этой причине, это не его вина, к тому же он вообще его не знает. Нет, к Соне он тоже не испытывал ненависти, наоборот, она очень много значила для него, но он просто не мог жить с ней вместе.

— Почему? — спросила Мона.

Было уже четыре часа, все изнывали от жары, и она сделала то, что обычно называют «проветривание помещения», но что в этом районе города заслуживало совершенно иного определения. Теперь в ее кабинете воняло не только сигаретным дымом, но и расплавленной смолой и выхлопными газами. Мартинес, казалось, ничего этого не замечал. Его веки отекли, лицо было серым, несмотря на полученный на побережье Коста-Браво загар.

— Почему вы не могли больше жить с ней вместе? — повторила Мона свой вопрос.

— Это было просто невозможно.

— Почему?

— Она… она меня доконала. Меня и Сару.

— Сара — ваша дочь?

— Да, — Мартинес улыбнулся и вдруг показался Моне совсем другим человеком.

Потом он провел ладонью по лицу и снова тихо заплакал. Даже Фишер молчал при виде его глубокой тоски, казавшейся очень искренней. «Такое не сыграешь», — подумала Мона, хотя и знала, что некоторым людям это легко удается. Она вспомнила мужчину, который убил свою жену и закопал ее в саду, а потом несколько недель, устраивая по телевидению шоу «Я-скучаю-по-тебе-прошу-тебя-вернись», дурачил родственников, друзей и полицию. Неужели и Мартинес на это способен?

— Ваша жена: почему она вас доконала? И как?

Судорожный всхлип. Затем:

— Я не хочу говорить о ней ничего плохого. Хотя бы сейчас.

— А придется, герр Мартинес. Мы должны разобраться, что же произошло. И вы обязаны нам помочь.

— Да, хорошо.

Мартинес высморкался. Он был такого же возраста, как и его жена, очень худой, со спортивной фигурой.

— Пожалуйста, скажите, почему вы ушли от нее? Почему вы забрали дочку с собой?

— Соня была… ну… всегда в плохом настроении. Всегда плакала. И пила на глазах у Сары. Вино и шнапс… все подряд. Она ее вообще не воспитывала.

— Это после того, как она побывала у Плессена или еще до того?

Мартинес удивленно посмотрел на нее.

— До того, конечно. Это продолжалось несколько лет.

— Ваша жена была алкоголичкой? — подключился Фишер.

Мартинес поднял на него глаза.

— Я ненавижу это слово, — наконец сказал он.

— Но это ведь так?

— Да. Конечно. Она была несчастна, и поэтому пила.

— Это вы сделали ее несчастной? — спросила Мона.

Она обливалась потом, от жары чувствовала себя плохо, а до конца допроса было еще далеко.

— Да, — сказал Мартинес, и вид был у него такой, как будто он сейчас упадет в обморок. — Я виноват.

— Что вы сделали? Вы изменяли ей?

— Да. И это тоже. Я же человек… Я люблю жизнь, люблю повеселиться. Поначалу Соне это нравилось. Нам было весело вдвоем, мы много смеялись, и нам было хорошо. Но потом… Потом она захотела, чтобы я жил только для нее. Я не тот человек, который может так жить. Мне нужна свобода, иначе я умру.

— Секс на стороне, — предположил Фишер.

— Что?

— То, что вы понимаете под свободой, — это секс с другой женщиной?

— Не только, — сказал Мартинес.

Впервые за весь допрос он выглядел рассерженным. Это было лучше, чем слезы, поэтому Мона не перебивала Фишера.

— А что еще? Секс со многими другими?

— Что за бред!

— Так что же?

Мартинес посмотрел на Мону, словно ожидая, что она защитит его от несправедливых обвинений. Мона ничего не сказала.

— Так что? — спросил Фишер уже более строгим тоном.

Как бы в ответ на его слова Мартинес выпрямился. Он не любил, когда с ним так разговаривали, и собрал все свои силы, чтобы защитить себя.

— У меня был секс с другими… Но… вам этого не понять.

— А вы попытайтесь объяснить.

— Мне это было необходимо. Иначе я бы ушел от нее еще раньше.

— С дочкой или без?

— Ах, вы же понятия не имеете… Сара… Она любила свою мать. Но ее мать напивалась у нее на глазах! Ее не было рядом, когда Сара нуждалась в ней. Поймите же это! Нельзя так поступать с одиннадцатилетним ребенком! Поймите!

— Да, — сказала Мона и подала Фишеру знак, чтобы он замолчал.

Ее собственная мать была такой же сумасшедшей, так что Мона часто в детстве испытывала страх. Уж она-то знала, как можно и как нельзя поступать с детьми.

— Я ушел из-за Сары. Не из-за себя. Я не мог больше оставлять Сару с ней. Я много работаю, целыми днями, поэтому нанял женщину, которая присматривает за Сарой, и они отлично ладят друг с другом. Ее просто нельзя было оставлять наедине с Соней. Но я любил Соню. Я бы остался с ней… Если бы не Сара, я бы остался с ней. Клянусь!

— О’кей.

— Клянусь.

— Ладно.

Они запретят Мартинесу выезжать из города, возможно, допросят его еще раз, а может, и не раз. Они проверят его алиби, как только узнают хотя бы приблизительно, когда наступила смерть, и, конечно, получат информацию о наличии полиса страхования жизни, а может, и завещания в пользу Мартинеса.

Но Моне уже сейчас было ясно, что это пустой номер. Им придется продолжать поиски в другом месте.

19

Среда, 16.07, 17 часов 00 минут

На совещании докладывали Форстер и Шмидт. Из их сообщений явствовало, что никто из соседей ничего не видел и не слышал, за исключением пожилой женщины, живущей напротив квартиры Сони Мартинес. Где-то дней семь-восемь назад — точную дату она уже забыла — через дверной глазок соседка видела перед дверью квартиры Сони Мартинес какого-то мужчину в трикотажной рубашке с капюшоном. Он был довольно высокого роста, худой. Ни его лица, ни цвета волос невозможно было рассмотреть, равно как и определить возраст мужчины, потому что капюшон был наброшен на голову. Цвет рубашки? Хм, скорее темная. Синяя, черная? Без понятия. Как долго он там стоял? Пока Соня не открыла дверь. Когда он вышел от нее? Она не видела, потому что вскоре после этого пошла за покупками. Видела ли она этого мужчину раньше? Нет, не может вспомнить. Контактировала ли она с Соней Мартинес? Нет, не припоминает. «Она же пила, как прорва, неудивительно, что от нее ушел муж», — процитировал Форстер слова соседки.

— Это все? — спросила Мона.

Форстер пожал плечами, захлопнул свой блокнот и вытер рукой пот со лба. В кабинет зашел Бергхаммер и, скрестив руки на груди, стал у двери рядом с Фишером. В маленьком кабинете Моны стало тесно, но конференц-зал был в это время занят отделом КРУ 2. Шмидт сказал:

— Там люди живут рядом, но все же каждый сам по себе. Ничего друг о друге не знают, и так все. Разве что здороваются, встречаясь в коридоре.

Для Шмидта это было необычно длинное предложение. Мона повернулась к Бауэру, который проводил опрос на фирме, где работал Мартинес.

— У тебя есть что-нибудь интересное? — спросила она устало.

Бауэр покраснел, как всегда, когда должен был что-то говорить в присутствии коллег и начальства. Моне нравился Бауэр, он был чутким и умным, но его робость создавала ему проблемы и не способствовала пользе дела.

— Все говорят, что он приятный человек, — в конце концов сказал Бауэр, но так тихо, что вряд ли можно было понять, о чем он говорит.

— Приятный? — переспросил Бергхаммер с едва скрываемым нетерпением в голосе.

Бауэр взял себя в руки:

— Его начальник, коллеги, сотрудники — все считают Мартинеса очень приятным и веселым человеком. Начальник в курсе его отношений с женой. Я имею в виду их развод. Его начальник говорит, что жена Мартинеса пила, он это и сам замечал на корпоративных вечеринках, так что начальник очень хорошо понимает Мартинеса.

— Что понимает?

— Почему Мартинес от нее ушел. Вот это он вполне может понять.

— Ну да.

— Мартинес никогда бы не пошел на убийство. Никогда. Хотя бы из-за дочки. Он бы никогда не отнял у нее мать.

— Проклятье! — сказал Бергхаммер.

— Да уж, — произнесла Мона.

— Причина смерти? — задал вопрос Бергхаммер.

— Установить ее крайне сложно. Смерть наступила, как сказал Герцог, от семи до десяти дней назад. Если это так, то Мартинес ни при чем. Он в это время был с дочерью в Испании.

— Вы с дочерью разговаривали?

— Пока нет. Но я одно тебе скажу: тут искать нечего. Мартинес показал нам свои билеты туда и обратно. С этим все в порядке.

— Откуда тебе это знать? Он мог оставить малышку у родственников и быстренько смотаться сюда на самолете…

— Мы проверим это.

— Что еще говорит Герцог?

— Он пока еще работает по этому делу. До сих пор ясно одно: признаки насильственной смерти отсутствуют. За исключением этих букв на спине и языка в руке. Ты знаешь, что я думаю?

— Героин, — сказал Бергхаммер хмуро, — как и у первого трупа. Так или нет?

Мона кивнула.

— Только дело в том, что тот труп не был первым. Первой была убита Соня Мартинес. Потом наступила очередь Самуэля Плессена. «D-A-M-A-L-S-W-A-R-S-T». Ты понимаешь? «Damals warst…» Следующим будет слово «DU»[12].

— Вот дерьмо! — выругался Бергхаммер.

Его лицо было еще краснее, чем вчера; он выглядел так, словно у него внутри все кипело.

— Нас еще что-то ожидает.

— Сейчас он не перестанет убивать, — сказала Мона. — Он только начал.

Посмотрим, какой длины будет ответная фраза.

— Надо подключать отдел оперативного анализа.

— Да. Потому что в списке убийцы значатся еще, как минимум, две жертвы. После «DU» должно быть еще какое-то слово.

— Что с этим, с Плессеном? — спросил Бергхаммер.

— Плессен — старый человек. Старики редко убивают кого-либо, и уж тем более не своих сыновей. Но по-моему, с ним это как-то связано.

— Ты его сегодня вызовешь на допрос?

— Нет, — сказала Мона. — Я сама к нему поеду. Бауэр поедет со мной. Остальные займутся ближайшим окружением Плессена. Есть что-то связанное либо с методами его лечения, либо с пациентами, или как их там называют. Может быть, в этом направлении и стоит двигаться. И пожалуйста, проверьте алиби Мартинеса. Аэропорт и все остальное.

Если Мартинес убил свою жену, то, по логике вещей, он убил и Самуэля Плессена. Подражание исключалось, потому что об убийстве Сони Мартинес стало известно только сегодня. Это значит, что Мартинесу пришлось бы тайно летать не один, а два раза — сюда и обратно, в то время как все должны были думать, что он не прерывает свой отпуск в Испании. «В принципе, это абсурд», — решила Мона.

Впрочем, ей пришлось повидать и не такое.

20

Среда, 16.07, 18 часов 10 минут

— Нам нужно поговорить, — сказала Мона Бауэру.

Тот вздрогнул, словно сразу понял, о чем будет идти речь. Вполне возможно, что так оно и было. Они стояли в транспортной пробке, жара не спадала, но все же казалось раз в десять приятнее сидеть у открытого окна машины и нюхать бензиновую гарь, чем торчать в отделе с ощущением, что настоящая жизнь проходит где-то в другом месте.

— Ты знаешь, о чем, — продолжала Мона.

Она затормозила перед красным сигналом светофора — казалось, что все светофоры переключились на красный, — и повернулась к Бауэру. Мона вспомнила подобный разговор с ним, состоявшийся уже давно, и тоже в машине. Тогда Бауэр расплакался. Ей было достаточно на сегодня слез, но откладывать этот разговор она больше не могла. Если Бауэр не станет более уверенным в себе, не таким уязвимым, то его нужно будет переводить в другой отдел.

Бауэр смотрел в окно и ничего не ответил.

— Патрик!

Он неохотно повернул голову.

— Мы должны поговорить. О тебе.

— Да, — сказал Бауэр тихо.

Его взгляд буквально приклеился к ее лицу, словно Бауэр искал в ней поддержки.

— Патрик, тебе у нас плохо. Правда?

Сигнал на светофоре сменился на зеленый. Мона посмотрела вперед и включила первую передачу, невзирая на то, что Бауэр продолжал неотрывно смотреть на нее с внушающей опасение настойчивостью. Они проехали несколько метров, и снова пришлось остановиться.

— Почему? Хорошо, — сказал Патрик наконец. — Я считаю, что у нас все так круто.

Он несколько раз кивнул, как бы в подтверждение своих слов. На него было жалко смотреть.

— Честно говоря, я тебе не верю.

— Но это так. Правда.

— Но другие…

— Они — классные! Все!

Мона вздохнула.

— Это неправда, Патрик. Над тобой постоянно насмехаются. Тебе дают какие-то смешные клички. У тебя… э-э… нет с ними контакта.

Их машина медленно пробиралась по среднему городскому кольцу к автобану. Раньше восьми часов они к Плессену не доберутся, автомобильное движение в направлении из города в это время было просто убийственным. Мона закурила еще одну сигарету, уже восьмую. До того как они выехали, Мона позвонила домой Антону, человеку, чьи, возможно, нелегальные сделки могли сломать ее карьеру, и узнала, что Лукас со своим другом сидят на террасе и поедают огромные порции мороженого. Таким образом, сейчас не было причины для беспокойства, даже если она опоздает. Не было причины… Не было…

— Какие клички? — Бауэр беспощадно прервал ее размышления, уведшие ее так далеко от этого места и этого времени.

Его голос стал совсем другим — более тонким, почти истерическим.

— Забудь. Это неважно.

И почему она не придержала язык? Такое ведь просто нельзя говорить.

— Но я хочу это знать.

— Да не в этом дело, Патрик.

Хотя, с другой стороны, может быть, правда будет для него целебным шоком. Может быть, эта пощечина нужна ему, чтобы наконец собраться с силами.

— Я хочу знать. Скажи мне! Что говорят другие обо мне?

Мона помедлила. Зачем она сказала ему это. Патрик Бауэр — «девочка».

Бауэр молчал всю оставшуюся до Герстинга дорогу. Моне очень хотелось спросить его, о чем он думает, но она знала, что он не ответит. По крайней мере, сейчас, когда он потерял перед ней свое лицо. Ведь он должен был воспринять все именно так. Не только как высказанное с хорошими намерениями предложение о помощи, но и как унижение. Но может, так даже лучше. Исходя из опыта Моны, мужчины не любили, когда им помогали, особенно если помощь исходила от женщины. Теперь вопрос заключался в том, как он будет реагировать на эту тяжелую обиду: воспрянет духом или предпочтет сдаться. Единственное, что теперь было невозможно, — продолжать жить как прежде, она захлопнула дверь, позволяющую вернуться обратно.

Иногда Мона думала, что было бы неплохо стать мужчиной. Не навсегда — так, на один день. Чтобы почувствовать то, что чувствуют они, думать, как они, бояться и любить, как боятся и любят они. Разница между мужчинами и женщинами казалась ей настолько огромной, что она часто удивлялась, как вообще могут возникать между ними какие-либо отношения.

Ревнивые мужчины выходят из себя, и это проявляется в гневе. Ревность женщины выражается в страхе. Профессиональный успех мужа — это символ статуса жены, успех жены — угроза для ее мужа. Женщины всегда хотят только любви, мужчины — прежде всего уважения. И так далее.

Для Моны повторная поездка в Герстинг стала каким-то дежавю, хотя сейчас уже наступали сумерки и поселок погружался в нереальный розовато-голубоватый свет. Однако даже сейчас Герстинг казался богом забытым местом. Магазины были закрыты, кафе пустовало, за исключением двух клиентов — молодой пары, сидевшей друг напротив друга и державшейся за руки.

— Как зачарованные, — пробормотала Мона, не ожидая ответа.

Бауэр действительно ничего не сказал.

Возможно, он еще некоторое время будет молчать, а после станет вести себя так, словно ничего не случилось. Может быть, завтра он подаст заявление о переводе в другой отдел. Может, он все-таки попробует бороться. Вариант номер три нравился Моне больше всего, потому что Патрик все-таки хорошо проявил себя на работе. Он быстро соображал, чего требовалось добиться на допросе, хорошо улавливал подтекст и недомолвки. Такие люди им нужны, но лишь при условии, что они будут проявлять свою чувствительность только в профессиональных целях, вместо того, чтобы делать ее смертельным оружием против себя. Сейчас Бауэр слишком мало спал, мало ел, и по нему было чересчур заметно, скольких усилий ему стоит держаться на ногах.

Они проехали Герстинг и направились по узкой проселочной дороге на улицу Ульменвег, куда Мона вскоре и свернула. Пока они тряслись по плохо заасфальтированной дороге, сумерки сгустились. В неверном свете лесок перед ними был похож на сплошную черную стену, силуэты деревьев образовывали зубчатый край, который четко вырисовывался на фоне бледного вечернего неба.

— Что сказал Плессен? — спросила Мона, лишь бы прервать молчание.

Бауэр не ответил, и тогда она добавила:

— Ты ведь с ним говорил по телефону? Перед отъездом?

— Да.

— И что?

— Он сказал: «Мы дома».

— И больше ничего?

— Больше ничего.

— М-да.

— Да. А что он должен был сказать? Я рад, уже и пирог вам испек?

Мона невольно засмеялась. Возможность номер три, как минимум, не исключалась полностью.

Перед усадьбой Плессена стояло много легковых автомобилей и несколько автобусов частных телевизионных каналов, уже плохо различимых в темноте. Один из журналистов, увидев машину Моны, подскочил к ним.

— Уйдите, — сказала Мона.

Она знала его. Это был репортер уголовной хроники из «Бильда».

— Фрау Зайлер, пару слов о состоянии…

— Завтра в комиссариате. О’кей?

— Это слишком поздно!

— По-другому не получится. А сейчас пропустите меня.

Включившийся прожектор осветил ее машину. Мона, ослепленная светом, на секунду закрыла глаза. Затем завела машину и проскользнула мимо остальных автомобилей к воротам. Бауэр позвонил Плессену по мобильному телефону. Ворота распахнулись и сразу же закрылись за ними. Мона раздумывала о том, кто из журналистов сейчас, нарушая закон, спрятался в саду и кто из них первым заполучил свежие семейные фотографии Сони Мартинес и Самуэля Плессена, — от КРУ 1 они добились только паспортных фотографий погибших. Общественность изголодалась по таким страшным историям, несмотря, а может, наоборот, благодаря политическому кризису. Такое отвлекает от собственных проблем.

21

Среда, 17.07, 20 часов 35 минут

Плессен был одет в черные, слегка помятые брюки из льняной ткани и в шелковую рубашку, не заправленную в брюки. На его жене тоже была черная широкая одежда. К удивлению Моны, они были не одни: пять человек, трое мужчин и две женщины, поднялись, когда Плессен и его жена провели Мону и Бауэра в гостиную.

— Это друзья, — сказал Плессен.

— Мы бы хотели поговорить только с вами, — произнесла Мона.

— Конечно. Вы не могли бы…

— Да, конечно, Фабиан, — сказал одни из мужчин. — Позовешь, когда мы понадобимся тебе.

— А вы пока устройтесь поудобней на веранде.

— Никаких проблем.

Они исчезли беззвучно, словно привидения.

Мона обратила внимание на то, что в доме были включены все лампы, не только в гостиной, но и в коридоре: дом освещался так сильно словно затем, чтобы бросить вызов вечной темноте смерти. Гостиная со стороны террасы была застеклена, и Мона невольно прикинула, кто же из журналистов сейчас наблюдает за ней, делает какие-то выводы, а может, пару нерезких снимков. Но она ничего не сказала, чтобы не расстраивать Плессенов еще больше.

— Вы ни с кем из журналистов не говорили? — спросила она Плессена.

— Нет.

— Это хорошо, — сказала Мона. — Я знаю, что некоторые из них предлагают кучу денег за эксклюзивное интервью. Все же было бы лучше…

— Посмотрим, — произнес Плессен решительно и по нему было видно, что он стремится закрыть эту тему.

— Хотите поужинать с нами? — спросила его жена.

Казалось, она стала еще тоньше и бледнее, чем на прошлом допросе в отделе, и выглядела фрау Плессен не только печальной, но и очень испуганной.

— Нет, спасибо, — вежливо сказала Мона, хотя ей очень хотелось есть и она была уверена, что Бауэр тоже голоден.

— Может, кофе? У меня еще есть капуччино и…

— Спасибо, мне черный кофе, — ответила Мона.

— Мне тоже, — поспешно сказал Бауэр. Было заметно, что он робеет от вида роскошной, со вкусом подобранной обстановки этого дома.

Фрау Плессен удалилась на кухню, а ее муж остался с Моной и Бауэром в гостиной. В очень большой комнате было мало мебели, и каждый отдельный предмет производил такое впечатление, будто бы он был специально изготовлен именно для того места, на котором стоял. Мона и Бауэр осторожно уселись на огромную софу, обитую материалом красноватого цвета, на ощупь напоминавшим шелк. Плессен сел в черное кресло напротив них. Между ними стоял блестящий стеклянный стол, под столешницей была видна квадратная опора из зеленоватого металла. Мона осторожно поставила на стол магнитофон, включила его и надиктовала обычные предварительные данные.

Она сама не знала, что может дать этот допрос, и это осложняло ситуацию. Пока для нее было ясно, что Плессен не входил в список подозреваемых. По ее мнению, его жену тоже можно было исключить из этого списка. Что же они знати такое, что действительно могло продвинуть вперед расследование? Неужели на первом допросе они о чем-то умолчали, и если да, то было ли это сделано умышленно или просто по забывчивости, или же она задавала не те вопросы?

— Вы знаете, что убита фрау Мартинес?

— Да, нам сказал ваш сотрудник. Герр…

— Бауэр. Патрик Бауэр. Мой коллега, вот он.

— О, извините, я тогда не совсем четко расслышал вашу фамилию.

— Ничего, — сказал Бауэр.

Мона чувствовала больше, чем видела: Бауэр нервничал, ерзал на софе, чем нервировал и ее. Когда Мона ставила машину перед домом Плессенов, она с Патриком обговорила стратегию допроса. Бауэр — так хотела Мона — должен был молчать, внимательно слушать и ставить вопросы только тогда, когда обнаружит противоречия в показаниях. По крайней мере, одно Бауэр умел делать лучше, чем его коллеги, особенно Фишер, а именно: внимательно слушать. И не смотреть при этом так, будто ему хочется вцепиться в собеседника.

— Фрау Мартинес убита, вероятно, таким же образом, как и ваш сын, — сказала Мона.

Плессен побледнел еще сильнее, как будто только сейчас понял, что между этими двумя убийствами могла существовать какая-то связь. «Неудивительно, — подумала Мона, — мы и сами поначалу не хотели в это верить».

Убийство из ревности или жадности, совершенное мужем, было бы понятнее, оно привлекло бы намного меньше назойливого внимания общественности. Телевидение, радио, пресса — все моментально узнали об этом и сделали свои выводы, каждый хотел получить интервью и комментарии. Бергхаммеру никого не удавалось успокоить информацией о том, что на следующий день назначена пресс-конференция.

— Это пока что еще не точно, — продолжала Мона, — потому что труп очень долго лежал и обнаружить наркотики в теле проблематично. Но…

— Буквы, — прервал ее Плессен. — На животе. Мне ваш коллега уже сказал.

Мона бросила на Бауэра выразительный взгляд, но тот смотрел в сторону. Общим правилом было то, что свидетелям перед допросом сообщалось как можно меньше подробностей. Свидетели должны были говорить то, что знали они, а не сочинять истории, подготовившись заранее. Но сейчас уже было слишком поздно что-то менять.

— Что еще сказал вам герр Бауэр?

— Ничего. Только про буквы.

— Ничего о трупе?

— Нет. А что?

Ну, пусть хотя бы так. У Моны была с собой пара фотографий на тот случай, если Плессен не захочет действовать с ними сообща. Несколько действительно жутких фотографий, по крайней мере, для тех, кто с этим не сталкивается постоянно. Иногда шокирующие эффекты такого рода делали людей намного разговорчивее. Это было не совсем корректно, и часто людей потом преследовали кошмары, но целью таких экспериментов была правда, а в их профессии ради нее можно было использовать даже такие жесткие методы.

— Так что было с трупом? — спросил Плессен.

— Об этом мы еще поговорим. А сейчас мне нужна информация о фрау Мартинес, и как можно более подробная.

— Да. Спрашивайте.

— Она была вашей пациенткой?

— Пациенткой? Нет. Я не врач.

— А кто же?

— Клиенты приходят ко мне, чтобы узнать, почему у них возникли проблемы, сопровождающие их долгие годы, а зачастую и всю жизнь.

— И вы их лечите?

Плессен вдруг улыбнулся, причем так загадочно, что Мона почувствовала себя почти дурой, по крайней мере, бестактной и неловкой. Как будто было бы глупостью задавать эти вопросы такому человеку, как Плессен.

— Нет, это нельзя так называть, — ответил он, и Мона снова вспомнила телепередачу: тогда Плессен без труда переключил разговор на себя, и у публики сложилось впечатление, будто ведущего не было, по крайней мере, в тот момент он там ничего не значил.

— Я «их» не лечу, — сказал Плессен. — Мы совместно пытаемся найти корни их проблем.

— И этим вы занимались также с фрау Мартинес?

— Да. Как и с другими.

Его голос звучал так тихо, что Мона непроизвольно пододвинула магнитофон к нему поближе, но она понимала каждое слово.

— С какими другими?

Плессен снова улыбнулся, словно Мона была упрямой, но многообещающей девицей, которую следовало лишь немного подучить, чтобы можно было общаться с ней на равных. Он наклонился вперед, глядя Моне прямо в глаза, и она почти утонула в этом взгляде, который, казалось, не знал страха, зато излучал почти гипнотическую уверенность.

— С какими другими? — повторила она.

Плессен опустил глаза. Момент был им упущен, и Мона снова видела перед собой старика, согнувшегося от горя. Его голос продолжал звучать мелодично и ласково, но вместе с тем уверенно и четко, словно принадлежал опытному совратителю.

— Я не провожу индивидуальных собеседований, — сказал он. — Мы работаем только в группе. Это, в первую очередь, энергетический процесс. В нем участвуют многие, не только клиент и я.

В комнату вошла его жена и принесла кофе, черный и горячий, как любила Мона. Бауэр взял свой кофе и улыбнулся фрау Плессен. Она улыбнулась в ответ, — машинально, но все же мило. В этот момент у Моны возникла идея. Конечно, это было рискованно, но давало шанс получить, возможно, важную информацию. Такая женщина, как фрау Розвита Плессен, могла рассказать симпатичному, заслуживающему доверия молодому человеку больше, чем женщине вроде Моны.

— Фрау Плессен, — сказала Мона, — я хотела бы, чтобы вы поговорили с моим коллегой. Это сэкономит нам время.

Бауэр изумленно уставился на нее. К счастью, он ничего не сказал. В несокрушимом спокойствии Плессена тоже вдруг что-то изменилось.

— Вы имеете в виду, где-то не здесь? — спросила его жена.

Она слегка покачнулась. Может, в кухне она позволила себе глоток чего-то крепкого? Если это так, то тем лучше.

— Да, — ответила Мона. — Это сложно?

— Да нет. Фабиан?..

У Плессена было такое выражение лица, как будто он хотел возразить, но Мона опередила его.

— Пожалуйста, — попросила она. — Так мы поработаем эффективнее.

Бауэр медленно поднялся. То, что ему разрешили вести допрос самостоятельно, было признаком доверия. Мона не смотрела на него, но очень надеялась, что Патрик справится, что он, даже без предварительной договоренности, поймет, чего она от него ожидает. «Он знает суть дела, — сказала Мона себе. — Он умный и понимает, в каком направлении вести разговор».

— Мы можем пойти в кухню, — наконец произнесла фрау Плессен неуверенным тоном и опять, казалось, покачнулась.

Бауэр осторожно, как само собой разумеющееся, поддержал ее под локоть.

— Итак… — сказал Плессен.

Он тоже почти встал, но потом снова сел.

— Хорошая мысль насчет кухни, — заметила Мона и кивнула Бауэру.

Ты справишься, Патрик. И Бауэр, словно вдруг получив заряд оптимизма, медленно повел фрау Плессен к двери, — это у него очень даже неплохо получилось. Мона надеялась, что он не забудет включить свой магнитофон.

22

Среда, 16.07, 22 часа 51 минута

— Фрау Мартинес… — произнесла Мона, когда они остались вдвоем с Плессеном.

— Да?

— Мы говорили о ней. Вы ее не лечили, но искали вместе с ней корни ее проблем. Как это происходило?

— Любой успех зиждется на познании, — сказал Плессен.

Мона с удивлением отметила, что он с каждой секундой, казалось, все меньше думал о своей жене. Более того, у него был такой вид, будто он снова оказался в своей стихии. Плессен смотрел в одну точку позади Моны, и на его лице возникло даже какое-то одухотворенное выражение.

— На каком познании?

— Мы думаем, что независимы, но это далеко не так, — взглянув на нее, ответил Плессен, и именно тогда, когда Моне показалось, что он ее уже почти не замечает. Его взгляд, казалось, сверлил ее зрачки, словно он хотел заглянуть внутрь Моны. «Это такой трюк», — подумала Мона и все же ощутила легкое головокружение, словно отправилась в какое-то путешествие, не зная, чем оно закончится.

— Мы не одиноки, — продолжал Плессен таким тоном, словно собирался пересказывать балладу. — Мы являемся частью обширной структуры. Только рождаясь на свет, мы уже являемся частью ее.

— Какой структуры?

Плессен снова улыбнулся, и Моне в какой-то миг захотелось, чтобы Бауэр опять был здесь. Затем она взяла себя в руки.

— Нашей семьи, естественно, нашего рода, — сказал Плессен. — Отец, мать, деды, бабушки, сестры, братья, тетки, дядья, двоюродные братья и сестры. Мы все — часть этого. Семья накладывает на нас свой отпечаток.

— И что?

— Каждому из нас отведена своя роль в этом сложно переплетенном комплексе, — пояснил Плессен. — Каждый из нас несет багаж ожиданий, зачастую не осознавая это. Каждый из нас должен выполнить свою задачу, которая ставится семьей как безличным целым. И мы должны понять, в чем заключается эта задача.

— Ага, — сказала Мона, ничего не понимая.

У нее есть сестра, Лин, у которой двое детей. Раньше она часто брала к себе Лукаса, когда Моне приходилось работать сверхурочно. Есть еще мать, которая проводит остаток жизни в психиатрической лечебнице, отец умер много лет назад. Какая задача и откуда она могла взяться? Мона снова постаралась сфокусировать свое внимание на деле, но это было непросто.

— Почему все должно быть именно так? Я имею в виду, почему вы так думаете? Это ваша теория, или…

— Это не теория, — мягко сказал Плессен. — Это просто правда. И я не тот, кто открыл ее. Я просто защищаю ее более радикально, чем кто-либо другой. Некоторые уже осознали правду. Психологи, великие писатели, артисты. Все они чувствуют ее.

— А потом? Что происходит, когда человек почувствует правду?

На этот раз Плессен просто рассмеялся. Но его смех прозвучал не издевательски или неприязненно, скорее дружелюбно. У него было лицо старика, но в его манере подавать себя сквозил молодой дух и, вместе с тем, мудрость. Мона поняла, что таких людей она еще не встречала. От этой мысли Моне стало не по себе.

— Когда человек чувствует правду, — сказал Плессен, — он уже делает большой шаг вперед. А если получается выразить ее словами, то есть осознать ее, — это уже следующий важный шаг к спасению. При этом я помогаю людям выразить их собственную правду, чтобы ее мог понять и ощутить каждый. В этом я вижу свою задачу.

— И каким способом это делается?

— С помощью и под защитой группы людей, которые самостоятельно тоже ищут свою правду. Они помогают другим, сталкивая их с правдой.

— Вот так?

— Да.

Возникла пауза. Наконец Мона сказала:

— Вернемся к фрау Мартинес.

— Соня. Она была таким милым человеком, но находилась на ложном пути.

— Как это «на ложном пути»? Это значит, что она хотела остаться со своей семьей? Что она не хотела оставлять своего мужа и свою дочь?

Мона постепенно приходила в себя, возвращаясь в свою систему ценностей, к своему видению вещей. Она зажгла сигарету, специально не спрашивая разрешения. Плессен ничего на это не сказал. Пару минут они молчали. Из открытой двери на террасу дул прохладный освежающий ветерок, заставляя тихонько шуметь ели, и впервые Мона обратила внимание на то, как здесь тихо, — нет привычного городского шума, слышного даже в самое спокойное время суток, между тремя и четырьмя часами утра.

— Соня Мартинес, — произнесла Мона. — Вы посоветовали ей уйти. Бросить свою семью.

— Да, это было ее предназначение. Оно исходит от ее семьи.

— Что? Ее семья хотела, чтобы она ушла от них? Это же… Извините, но…

— Соне не стоило выходить замуж. Она была старшей дочерью в семье и ее предназначение было в том, чтобы унаследовать фирму своего отца.

— Что?

— Это покажет и ваше расследование, вот увидите. У ее отца была фабрика, которую он хотел передать по наследству. В семье у него были только дочери. Таким образом, Соня, как старшая, должна была унаследовать фабрику. Так задумал ее отец, и так он ее воспитывал. В духе традиций.

— Итак…

— Вы сейчас этого не поймете. Лучше просто слушайте меня. Соня должна была получить в наследство фабрику и управлять ею, но она воспротивилась этому. Она должна была выполнить обязанности старшего сына. Так гласил действующий семейный закон.

— Герр Плессен! Кто придумал эти законы и зачем?

— Сейчас. Сейчас я дойду и до этого. Соня не хотела брать на себя такой груз — выполнять свое предназначение, и вы, конечно же, знаете, как ей было плохо. Она не изучала экономику производства, она не…

— Перестаньте! Это же…

— Поэтому она должна была уйти из семьи. Фирма уже давно продана, но выход для Сони все еще есть, то есть он был. Ей надо было бы жить одной и попытаться организовать что-то собственными силами. Что-то, что она могла бы потом вернуть своей семье. Тому безликому целому, составляющему ее семью.

— Но разве для этого ей надо было бросать свою семью?

— Я говорю не о дочери и муже Сони. На самом деле они к ней не имеют никакого отношения. Я говорю о ее изначальной семье, из которой она происходит и которая теперь расколота, поскольку Соня не выполнила свое предназначение. Поймите, Соня плакала, говорила, что она — плохая мать. А дело вовсе не в этом. Ей вообще нельзя было иметь детей. Ну разве что только от мужа, который мог бы взять на себя роль их воспитателя. Она просто не создана для того, чтобы делать это самой.

— Вы так думаете?

— Поговорите сами с мужем Сони, если вы этого еще не сделали. Он вам скажет, что она как мать оказалась несостоятельной. Я не виноват в том, что у нее была депрессия, возникшая еще до того, как она пришла к нам, и после ничего не изменилось. Я обрисовал ей путь выхода из ситуации, но она не захотела идти по нему. Это ее право, но зачастую последствия такого выбора оказываются губительными. Я всем моим клиентам еще до начала курса сообщаю в письменной форме: «Если вы, узнав правду во время семинара, не начнете жить в соответствии с ней, то это может быть опасным для вашего самочувствия».

— Эти семейные законы…

— Существуют общие законы, которые действительны для всех семей. И существуют индивидуальные традиции, которые тоже следует соблюдать. Это жестокая правда нашего времени, когда каждый зациклен на своем эгоизме и жалуется, что не может реализовать себя как личность. Но это изменить невозможно. Не все поддается нашему влиянию… Мы не являемся полностью свободными.

— Герр Плессен…

— Естественно, существуют семейные предназначения, от которых член семьи может и должен отказаться. Тут нужно очень тщательно отделять одно от другого. «Это мое предназначение, а это — нет». Крайне важно уловить критерий такого разделения.

— Значит…

— Соня была плохой матерью, потому что традиции ее семьи не позволяли ей быть хорошей. Просто ей это было не дано. Так и было сказано: ей нельзя становиться матерью.

Да, именно это и говорил им Мартинес, только не так жестко и категорично.

— Откуда вы все так точно знаете? Как у вас получается, что…

— Естественно, я не знал этого раньше. Мы определили это в течение четырех дней.

— Каких четырех дней?

— Каждый цикл семинара продолжается четыре дня, со вторника по пятницу. Участники семинара приходят в девять утра и уходят в шесть часов вечера. В этот период они обязаны не посещать по вечерам увеселительные заведения и никому не рассказывать о содержании семинаров.

— Соня Мартинес убита. Вы можете сказать, кто бы мог это сделать?

Даже если Плессен и был застигнут врасплох внезапной сменой темы разговора, то по нему этого не было видно.

— Нет, — сказал он.

— Убийца Сони Мартинес, вероятно, тот же человек, который убил и вашего сына.

Второй раз за время допроса Моне удалось вывести Плессена из равновесия. Он вдруг стал проявлять признаки беспокойства, на его лбу появилась небольшая, едва заметная испарина, хотя комнату к этому времени уже наполнила приятная прохлада. Мона удивилась. Неужели он не хотел верить, что это правда? И если нет, то почему? Они-то давно были уверены, что это уже не предположение.

— Я хочу вам показать кое-что, — медленно произнесла Мона.

Не ожидая ответа Плессена, она порылась в своей сумке в поисках фотографий трупа. Найдя их, она выложила снимки перед Плессеном и зажгла новую сигарету.

Плессен взял в руки фотографии, сделанные «Поляроидом», но отреагировал на них совершенно не так, как Хайтцманн из газеты «Абендцайтунг». Он внимательно рассмотрел каждую фотографию в отдельности, и на его лице появилось странное выражение, но это было не отвращение, — нет, ничего подобного! Скорее, в его глазах мелькнуло сочувствие. Мона курила и молча наблюдала за ним. В конце концов он аккуратно сложил снимки и пододвинул их через стеклянный стол Моне. Она не стала их забирать.

— Кто-то убил вашего сына и Соню Мартинес. Мы предполагаем, что эти два убийства — не последние преступления такого рода. Помогите нам, пожалуйста.

— Я не могу вам помочь, — ответил Плессен.

Его голос стал хриплым, совсем не таким, как раньше, но это могло быть связано с тем ужасом, о котором напомнили ему фотографии. Возможно, он испытывал глубокую печаль.

— Ваш коллега… ну, когда он мне рассказал про буквы…

— И про язык, — добавила Мона. — Он был вырезан точно так же, как и у вашего сына.

— Да. Ах да… Я имею в виду, я хотел сказать, что действительно думал о… ну, об этом. Я просто не имею ни малейшего представления, кто бы мог такое устроить. Я знаю, что тот, кто это сделал, должен ненавидеть меня. Но я не знаю, кто это. Понимаете? Я просто не знаю таких людей. Я никогда не думал, что я когда-нибудь… Никогда.

Перед Моной теперь сидел старик, а вовсе не совратитель. Она задумалась. Затем погасила в пепельнице сигарету и взглянула на часы.

— Нам нужны списки всех ваших… клиентов за последние три-четыре года, а также тех, кто записался сейчас. Всех.

— Но эти списки конфиденциальны…

— Нет. Если происходит убийство, то речь уже не идет о конфиденциальности.

23

Среда, 16.07, 22 часа 33 минуты

Когда Мона и Бауэр наконец сели в свою машину, было темно, хоть выколи глаз. И опять репортеры телевидения и газет попытались преградить им дорогу, но безуспешно. Мона осторожно вела машину по неровной дороге, лучи фар, казалось, прощупывали путь сквозь лесок, отделявший дом Плессена от дороги. «Как будто Плессены прячутся, — подумала Мона. — Но от кого и зачем?»

— И что она сказала? — спросила Мона.

— Ничего особенного, — ответил Бауэр, помедлив.

Она бросила на него быстрый взгляд: несмотря на усталость, его лицо впервые за долгое время не было напряжено. Видимо, разговор с фрау Плессен пошел ему на пользу. Конечно же, допрос преследовал совсем другие цели, но неожиданно получился положительный побочный эффект. Был бы из этого хоть какой-то толк!

— Ничего особенного, — повторил Бауэр.

«Значит, нет», — подумала Мона.

— Она какая-то…

— Какая?

— Она несчастлива. Мне так кажется.

Несчастлива. Что ж, неудивительно. И это весь результат…

— Ну да, — сказала Мона осторожно. — Это и так видно. Я имею в виду — сейчас она не очень хорошо себя чувствует.

— Нет-нет. Она вообще несчастлива. Она была такой еще до того, как это случилось с ее сыном.

— Ты имеешь в виду ее брак и все такое?

Лесок остался позади, а впереди простиралась ровная, залитая лунным светом местность. Все казалось белым и застывшим, как лед. Мона притормозила. Когда она выключила зажигание, открыла дверь и вышла из машины, Бауэр удивленно посмотрел на нее. В конце концов он тоже вышел.

Вокруг царила мертвая тишина. Где-то вдали послышался шум быстро мчавшейся машины, а больше — ни звука.

— С ума сойти, — сказал Бауэр приглушенным голосом.

Мона посмотрела на небо — там сияла полная луна. Ее края казались острыми, а свет был таким сильным, что из-за него даже не было видно звезд. Дома ее ждали Антон и Лукас, но Мона о них не беспокоилась. Лукас уже, наверное, давно спит. В его четырнадцать лет мама уже не была нужна ему так сильно, как года два назад. К тому же, у него был хороший отец.

Даже если соответствующие службы…

Она заставила себя не думать в этом направлении. Ей это удалось легко, без усилий. Все показалось вдруг таким далеким… Она оперлась на теплый капот машины, закурила еще одну сигарету и протянула пачку Бауэру. Он тоже прислонился к капоту рядом с ней и взял сигарету. Так они и курили молча, в этой необычной обстановке, когда хочется забыть о повседневной рутине. Представлявшиеся нерушимыми убеждения порождали новые вопросы, и, казалось, открывались новые дороги, о существовании которых они не подозревали.

«Я как будто приняла наркотик», — подумала вдруг Мона. Она бросила сигарету на пыльную дорогу и тщательно растоптала ее.

— Поехали дальше, — сказала она Бауэру.

Тот кивнул и послушно сел на сиденье рядом с водительским. Они медленно поехали по направлению к дороге, которая должна была возвратить их в обычную суетную жизнь.

— Вы хорошо с ней поняли друг друга или как? — спросила Мона безразличным тоном.

— Да, — ответил Бауэр. Мона выехала на шоссе и нажала на газ.

— Ты сказал, что она несчастлива. Во всем. Почему?

— Она сказала, что чувствует себя здесь одинокой.

— Одинокой?

— Да. У Сэма, ее сына, была своя машина, много друзей, и он постоянно куда-то уезжал.

— Но ведь ее муж всегда находился дома. Его семинары, или как там это называется, проходили здесь.

— Да, они проводятся в другом крыле дома. И муж полностью посвящает им все свое время. А ей просто нечего делать. Для домашнего хозяйства у них есть уборщица и повариха.

— Фрау Плессен скучает.

— Да. Она говорит, что тут нет ничего, чем можно было бы отвлечься.

Герстинг казался совершенно вымершим. Местность была красивой, но какой-то мертвой.

— Патрик, она что-нибудь говорила об убийстве? А может быть, про оба убийства? Хоть что-нибудь?

Они ехали по Герстингу, по этому жутковатому, действительно безжизненному месту. Мона нигде не видела света в окнах, хотя было еще не поздно. Наверное, местные жители действительно ложились спать так рано, что это вошло в поговорку.

— Она не знает ничего, кроме того, что уже рассказала нам. Так она говорит. Соню Мартинес она не знает, даже не видела ее. Она не имеет дела с пациентами.

— Проклятье! — воскликнула Мона. — Мне представляется, что это был кто-то из них. Из этих, ну… участников семинара. Но их так много, что мы будем вести расследование до самой смерти.

— Кто-то вроде Сони Мартинес? Один из тех, кто обиделся на то, что сказал Плессен?

— Да. У него довольно странные взгляды. Вполне возможно, что кто-то неправильно его понял.

— И он теперь мстит?

— Мне кажется это логичным. И ты знаешь, что самое плохое? Нам нужно очень спешить, потому что у него большие планы.

24

Среда, 16.07, около 23 часов 30 минут

Давид чувствовал себя еще не очень хорошо, но валяться в кровати он уже больше не мог. Тем более, что Сэнди в этот день уехала с малышкой купаться на озеро Ферингазее, и он смог пару часов подремать в полном одиночестве в душной квартире. Температура у него была уже не очень высокой, и он решил, что в состоянии подняться и позвонить Яношу, — сообщить, что он снова в порядке. Янош удивился и обрадовался такой новости, потому что прошлой ночью его поставили работать в паре с Загштеттером, которого он терпеть не мог.

Сэнди разозлилась, когда, вернувшись с Дэбби домой, увидела Давида в джинсах и футболке, сидящего за кухонным столом. Давид не совсем понял причину такой реакции (зачем же ей больной муж?), но впервые осознал, какой одинокой она себя чувствовала. Они совсем недавно переехали сюда, Сэнди еще никого не знала из соседей, все ее подруги жили на другом конце города. У некоторых из них были маленькие дети, «сидевшие на шее», как выражалась Сэнди, поэтому не было времени ходить в гости, другие были не замужем и вели жизнь, не имеющую ничего общего с их жизнью. С ними у Сэнди не было точек соприкосновения с тех пор, как она лишилась возможности выходить из дому по вечерам. Все, конечно, изменится в лучшую сторону, когда Дэбби подрастет настолько, что ее можно будет оставлять с нянькой. Но сейчас у Сэнди было трудное время.

Давид все это понимал, но ничем не мог ей помочь. Он даже не мог поговорить с ней по душам.

Все эти мысли проносились у него в голове, когда они с Яношем, сидевшим за рулем, ехали к очередной точке сбыта наркотиков. Сегодня ночью они работали не в городе, а в его окрестностях, — там наркотики пользовались спросом не меньшим, а скорее даже большим, чем в крупных городах, где, по крайней мере, были другие возможности отвлечься, кроме как курить, нюхать, глотать или колоть себе наркоту.

25

Четверг, 17.07, 6 часов 58 минут

Моне снилось ее предназначение. Ей представлялось, что это было задание, поставленное перед ней отцом. Во сне отец казался ей огромным. Он говорил слова, которые она хоть и понимала по отдельности, но, тем не менее, не могла связать их в одно целое, имеющее смысл. «Мама и я… мы вас обеих любим, но мы больше не можем… А ты не бойся… Ты останешься с мамой. Для тебя ничего не изменится. Я буду очень часто приходить к тебе в гости».

Ты останешься с мамой.

В памяти сохранилась только эта фраза. Более того, ей казалось, что она с шипением свалилась на нее откуда-то сверху, как нож гильотины. Отец ушел от матери и забрал с собой ее сестру, Лин. А Мона должна была остаться с матерью, чтобы той не было так одиноко. Понимание этого вызревало постепенно, но наконец взорвалось в ней, как мина замедленного действия: она боялась матери, ее непредсказуемых состояний, диких взрывов ярости, побоев и пьянства. А теперь не было больше никого, кто защищал бы Мону от матери.

«Это твоя задача», — повторил отец несколько раз подряд, в то время как у маленькой Моны из глаз градом катились слезы. Его голос был строгим, а лицо, казалось, становилось все больше и больше, пока не стало огромным, словно лицо Бога. Мона могла уйти вместе с отцом куда угодно. Она ни за что не хотела оставаться в этой квартире. Но она должна была выполнить свою задачу, определенную таким образом: «Ты не должна позволить матери что-нибудь с собой сделать».

«Но все же, — подумала Мона во сне, — с этим я справилась».

Бог исчез, и после него осталась пустота, лишенная всяких чувств, даже плохих. Она отдала матери все, но ничего не получила взамен. Мона увидела себя на цветущем лугу. Она нагибалась к цветам, но стоило ей сорвать цветок, он тут же увядал в ее руке, становясь потемневшим и некрасивым: она была слишком плоха для него. Она не вернула матери здоровье. Бог появился снова, и в этот раз у него оказалось лицо матери.

«Маленькая леди», — сказала мать, и вид у нее был такой, как бывало раньше перед приступом: она издевалась над ней и одновременно внушала ужас. Время от времени безумие овладевало ее матерью, разжигало в ней огонь, погасить который никому не было под силу, даже ей самой. «Маленькая леди, это — кара». И Мона плакала не переставая, потому что хорошо знала, за что ее следует карать. Она желала смерти родной матери, и не один раз. Такие грехи нельзя прощать. Мона согнулась в ожидании последнего удара, который должен был ее уничтожить. Однако лицо Бога, ее матери, исчезло за облаками, видение утратило свою власть.

Мона проснулась: она ощущала себя взрослой женщиной, которой больше не надо было никого бояться. Или все же это было не так?

Она посмотрела на электронный будильник, стоявший рядом с ее кроватью. Прошло некоторое время, прежде чем она смогла рассмотреть зеленоватые цифры. Четверг, 17 июля, 6 часов 59 минут. Мона улыбнулась. На ее щеках высыхали последние слезы.

26

Четверг, 17.07, с 8 часов 00 минут до 14 часов 40 минут

В четверг небо было облачным, но воздух стал даже еще горячее. Уже в девять утра на западе начали собираться грозовые облака, и время от времени слышались отдаленные раскаты грома. Мона и остальные полицейские из КРУ 1 продолжали свой марафон допросов. В час дня они собрались, чтобы сравнить полученные результаты. В протоколе совещания были зафиксированы следующие факты и предположения:

1. Оба убийства так или иначе связаны с Фабианом Плессеном, вероятной казалась и их связь с его семинарами.

2. Форстер и Шмидт обзвонили многочисленных клиентов Плессена по его спискам. За четыре часа они дозвонились до тридцати восьми человек. Большинство из них с восторгом отзывались о семинарах Плессена. Многие говорили, что Плессен подарил им новую, ни от кого не зависящую жизнь; при этом речь шла о людях, прошедших у Плессена по три-четыре цикла семинаров. Другие же, наоборот, давали ему совсем иные характеристики. Форстер и Шмидт узнали, что, как минимум, один бывший клиент Плессена покончил жизнь самоубийством. Другой попал в психиатрическую лечебницу. Его жена обвиняла в этом Плессена. Ее вызвали на допрос.

3. Соня Мартинес тоже умерла предположительно от превышения дозы наркотика. Был ли это героин, установить уже не представлялось возможным, но, по крайней мере, на трупе не было внешних повреждений, никаких признаков применения насилия. Естественная смерть не исключалась бы, если бы не раны на животе, нанесенные посмертно.

4. Соня Мартинес добровольно открыла дверь своему убийце. Признаков взлома двери нет. Это означает, что она его либо знала, либо доверилась ему.

5. Соседка Сони Мартинес видела человека, который, возможно, был убийцей. Его рост — приблизительно метр восемьдесят, на нем, возможно, были джинсы и футболка с капюшоном. Его лицо и волосы соседка не могла видеть, о возрасте она тоже ничего не могла сказать. Ей показалось, что он был «довольно худым», но поклясться в этом она не могла. Она не слышала его голоса. Соседка даже не знает, впустила ли его Соня в квартиру: возможно, это был преступник, а возможно, представитель одного из издательств, который хотел продать ей пару абонементов на журналы. Против этого, однако, говорит тот факт, что он никому больше из жильцов в дверь не звонил.

6. Девичья фамилия Сони Мартинес — Нордманн. После нескольких звонков в различные регистрационные ведомства Фишер нашел ее незамужнюю сестру, Лидию Нордманн, проживающую во Фрайбурге. Действительно, оказалось, что семья распалась, как и намекал Плессен. Сестра Сони, имевшая троих детей, не смогла бы руководить предприятием, а поскольку старшая, Соня, не захотела взять на себя управление текстильной фабрикой отца, то это не очень крупное предприятие пришлось продать себе в убыток. Заработанное с таким трудом состояние было растрачено очень быстро. Вскоре после этого отец Сони умер от инфаркта, мать, тяжело больная ревматизмом, жила в доме для престарелых. Лидия Нордманн сообщила, что прервала контакты с сестрой лет семь или восемь назад. Со своей матерью и ее братом Соня Мартинес тоже никакой связи не поддерживала. Итак, эти данные странным образом совпадали с интерпретацией Плессена.

7. Сообщение об убийстве сына Плессенов вызвало большой резонанс в средствах массовой информации, поэтому уже с утра звонило множество людей, которым казалось, что они видели Сэма Плессена до его смерти. Всех звонивших пригласили в полицию, чтобы запротоколировать их показания. С уверенностью можно было сказать только следующее: Самуэль Плессен в последний день своей жизни действительно с двенадцати часов дня на протяжении нескольких часов находился на карьере. Там его видели, как минимум, два человека, узнавших Сэма по фотографиям, появившимся в газетах и на телевидении. Потом его видели на летней площадке пивного бара недалеко от Герстинга. В обоих случаях, скорее всего, он был один. По крайней мере, ни один из свидетелей не помнил, чтобы рядом с ним кто-то находился (что, однако, еще ни о чем не говорит, поскольку память большинства людей избирательна). Где-то часов с 16 или 17 того же дня его следы затерялись. Впрочем, в ближайшее время могут появиться новые свидетели.

8. Можно предположить, что разочарованные журналисты, которые в 11 часов на обещанной пресс-конференции узнали слишком мало нового для себя, станут распускать дикие слухи. Только «Абендцайтунг» могла радоваться, что не упустила возможность приобщиться к «событию года», потому что не каждый день ей выпадала удача в виде истории о женщине, пожаловавшейся именно в эту газету на сомнительного лекаря и вскоре после этого убитой. В том же духе была выдержана и напечатанная в этой газете статья. Теперь Плессен потеряет часть клиентов — в этом можно было не сомневаться.

— Кто-нибудь есть хочет? — спросил Бергхаммер в конце совещания.

Моне не хотелось реагировать на его слова, но она знала, что так делать нельзя. Вопрос Бергхаммера означал не только то, что шеф проголодался и не хотел есть в одиночестве. Это был, скорее, замаскированный приказ, адресованный Моне и Фишеру, подразумевавший необходимость поговорить втроем. Так что и Мона, и Фишер молча кивнули, хотя своей работы было невпроворот, да и говорить, собственно, было не о чем — все уже было обсуждено на совещании.

— Пицца? — спросил Бергхаммер и посмотрел на Мону.

Его лицо вспотело, усы печально свисали. Остальные служащие КРУ 1 быстренько смылись из комнаты.

— Мне все равно, — преданно глядя ему в глаза, сказала Мона и взяла свою сумку. — А тебе, Ганс?

— Пицца — это здорово, — пробормотал Фишер и тоже встал.

Судя по довольному лицу Бергхаммера, их реакция была правильной. Перспектива поесть и попить пивка как будто снова пробудила в нем интерес к жизни. Казалось, у него даже улучшилось настроение.

— Возьмем мою машину, — сказал он и повел Мону и Фишера к лифту в подземный гараж.

Они поехали в пиццерию, расположенную недалеко от центрального вокзала. Бергхаммер был там постоянным клиентом, и поэтому на стоянке ему даже отвели специальное место для машины, — ведь он ходил пешком только в тех случаях, когда избежать этого было абсолютно невозможно.

— У меня для вас сюрприз, — сказал он, выходя из машины.

Мона подняла глаза к небу, которое к этому времени еще больше затянулось дымкой. Горячий, насыщенный выхлопными газами воздух казался спрессованным.

— Что за сюрприз? — спросила она, перекрикивая уличный шум.

— Подожди немного.

Они вошли в пиццерию. Мона не любила эту забегаловку, где стены были облицованы деревом, а под уродливыми вышитыми матерчатыми абажурами тускло светили подслеповатые лампочки, но время от времени приходилось доставлять Бергхаммеру это удовольствие. Бергхаммер приветливо кивнул официанту, и тот проводил троицу к столу, за которым уже сидел какой-то человек. Мона с удивлением узнала в нем Керна, полицейского из оперативного аналитического отдела. Керн стал определенной знаменитостью с тех пор, как с его помощью было расследовано убийство ребенка, произошедшее в окрестностях города. Средства массовой информации принципиально именовали Керна исключительно «профайлером»[13], с чем тот категорически не соглашался, подчеркивая, что он — всего лишь аналитик.

Однако слово «аналитик» СМИ считали, очевидно, недостаточно сексуальным.

— Что, у нас конспиративная встреча? — спросила Мона и уселась на деревянную скамью напротив Керна — худощавого человека лет тридцати с серьезным узким лицом, которое оживлялось только тогда, когда он говорил о работе.

Бергхаммер поместил свое объемное тело на стул рядом с ней. Даже при этом скверном освещении были видны пятна пота на его голубой рубашке, да и запах от него исходил такой, что не возбуждал аппетит. Вообще-то Мона любила и ценила Бергхаммера. Но он, как и все мужчины в отделе КРУ 1, за исключением Фишера и Бауэра, не придавал значения своей внешности и выглядел иногда просто безобразно.

— Это же не случайность, — сказала Мона и чуть отодвинулась от Бергхаммера, — что он тоже здесь. Или нет?

Бергхаммер не ответил. Керн тоже молчал.

— Мартин! К чему все это? Зачем…

Официант принес меню, и расстроенная Мона замолчала. Если Бергхаммер захотел подключить Керна к расследованию, почему он просто не пригласил его на совещание? Зачем они сидели здесь, тратя драгоценное время? Почему…

Когда официант вернулся к ним, она наугад заказала пиццу «Margherita» и колу. Бергхаммер заказал себе «Calzone»[14] и пиво, Фишер — то же, что и Мона, а Керн принял решение в пользу «Penne all’arrabbiata»[15].

Они сидели молча, пока официант не принес напитки.

После того как Бергхаммер отпил огромный глоток пива и вытер рот, он наконец оказался готов разъяснить смысл данной встречи.

— Вы знакомы? — спросил он, переводя взгляд с Моны на Керна.

Они кивнули, недоуменно глядя на него, Фишер сделал то же, хотя Бергхаммер на него и не смотрел.

— Тогда не будем ходить вокруг да около, — продолжил Бергхаммер, по очереди глядя то на Мону, то на Керна. — Итак, у нас однозначно серийный убийца. И он будет продолжать свое дело, пока мы его не остановим. Поэтому я пригласил сюда Клеменса.

— Понятно, — сказала Мона.

Зачем только эти предисловия? Она и раньше работала с Керном, и не возникало никаких проблем.

— Ты же не возражаешь? — Бергхаммер облегченно вздохнул, но вид у него был озадаченный.

— Конечно. А почему я должна возражать?

Наконец до Моны дошло: Бергхаммер думал, что она может подумать, будто он сомневается в ее профессионализме, раз он уже в начале расследования привлекает помощь «со стороны». «Как это типично для мужчин», — подумала Мона.

— Мы всегда так поступаем, когда имеем дело с серийными преступлениями. В конце концов, для этого и существует аналитический отдел, не так ли?

— Ну да, — сказал Бергхаммер. — Правильно. Совершенно правильно.

Он выглядел так, словно у него только что свалилась гора с плеч.

Принесли пиццу, и лицо Бергхаммера расслабилось. Он стал похож на маленького толстого мальчика, каким он когда-то и был. Мона подумала об отпуске. Через тринадцать дней она будет сидеть в самолете, летящем в Грецию. Если все пойдет гладко. Но в настоящий момент ситуация выглядела далеко не так.

27

Четверг, 17.07, 15 часов 40 минут

— Ты в курсе дел? — спросила Мона Керна, когда они отодвинули свои пустые тарелки на край стола.

— Можно сказать, да, — ответил Керн.

Он вытер рот салфеткой и выпил глоток минеральной воды. «Можно сказать, да» у него означало, что он подробно ознакомился с делами, с протоколами осмотра места происшествия, протоколами вскрытия, протоколами допросов, данными о жертвах. И Мона ничего не знала об этом, и только потому, что Бергхаммер считал, что у него должны быть свои секреты. Она подавила в себе злость.

— Ну и как? — спросила Мона. — Что ты об этом думаешь?

— Мне кажется, это кто-то из пациентов. Или клиентов этого…

— Плессена, — подсказал Фишер с недовольным видом. Никто не обращал на него внимания, а он к этому не привык.

— Да. Этого психотерапевта, или как он там себя называет. Это один из его пациентов.

— Ну да, — осторожно начала Мона. Керн очень нервно реагировал, если кто-то начинал критиковать его умозаключения. — До этого, собственно, мы и сами додумались. Я имею в виду…

— Ты не понимаешь, — сказал Керн не глядя на нее.

Он сидел, уставившись в одну точку на красно-коричневой скатерти, покрывавшей стол. В первый раз Мона поняла, что под маской серьезного профессионала скрывается, наверное, довольно робкий человек.

— Чего я не понимаю? — спросила она более резким, чем хотела, тоном.

— Возможно, именно специфическое лечение сделало его желания по-настоящему опасными. И он считает, что виноват в этом Плессен. Для него это очень удобно. Мне кажется, этот пациент где-то уже должен был отметиться. Месть Плессену, кроме всего прочего, могла оказаться этаким надуманным мотивом, чтобы наконец-то начать действовать. Вам, в принципе, нужно только проверить списки пациентов и посмотреть, нет ли среди них тех, на кого уже заводилось дело в полиции.

— Дело? По какому поводу?

— Да, собственно, все равно. Эти типы — серийные преступники — начинают зачастую именно с таких вещей, которые никак не связаны с их настоящими, э-э, потребностями. Воровство, взлом машины и тому подобное. Естественно, могут быть и другие правонарушения, такие как вымогательство, эксгибиционизм, изнасилование. Вам нужно просто ввести их фамилии в поисковый компьютер. Одну за другой.

— Ты молодец, — сказал Фишер. — Но у нас более двухсот фамилий. Да что я говорю, — не менее трехсот. Кроме того, эти списки не систематизированы. Иногда указаны лишь имена пациентов или только начальные буквы фамилии.

— Вот те, которые есть, и прогоните через компьютер. Одну за другой.

— А что, — спросила Мона, — если он указал не свою фамилию?

Керн посмотрел на нее так, словно он в жизни бы до этого не додумался. Насколько он был умен в своей области, настолько же иногда бывал поразительно наивным.

— А разве так можно? — удивился он.

— А как же, определенно. Как было сказано, списки несистематизированные и, несомненно, неполные. Многие фамилии внесены от руки и тому подобное. Понимаешь, Плессену все равно, как зовут клиента. Для него это не существенно. Он же не спрашивает паспорт. Если клиент заплатил, значит вопросов нет.

— Не знаю, что и сказать, — проговорил Керн неуверенным тоном. — Конечно, такое может быть. Тогда это ничего не даст.

— Клеменс, ты просто скажи нам… Очевидно, у тебя есть какое-то представление о том, человека какого типа мы должны разыскивать? Мужчину, женщину?

— Женщины почти никогда не бывают серийными преступниками.

— Я знаю. Но способ убийства… Я имею в виду — совершенно ненасильственный, это же говорит, собственно, не в пользу версии о серийном преступнике. Он же получает наслаждение, применяя насилие. Для него это непременное условие игры.

— Да, — сказал Керн, — но в этом случае… Считается, что у преступников этой категории готовность применить насилие с каждым разом нарастает. Очень медленно, постепенно. Понимаешь?

Его лицо оживилось. Было видно, что он находится в своей стихии.

— Да, — ответила Мона, — однако…

— Я бы сказал, что он только начинает знакомство с этим делом. И наркотик тут — прекрасное средство, чтобы лишить кого-либо способности защищаться. Самому не надо предпринимать активных действий, а морально можно подготовиться к этому.

— Он только начинает? — подключился к разговору Бергхаммер, в его голосе звучала тревога.

— Да, — сказал Керн. — Его жертвы умирают. При этом он наблюдает за ними и для начала запоминает, что он при этом чувствует. Я думаю, что он еще не считает себя убийцей.

— А кем же? — удрученно спросила Мона.

— Он же не предпринимает прямых активных действий, как я уже сказал. Ладно, в случае с женщиной мы этого точно не знаем. Однако мы можем исходить из того, что ей он тоже вколол смертельную дозу героина. Но сделать смертельный укол — это совсем не то, что, например, удушить кого-то собственными руками.

— Но все же почти то же самое, — произнес Фишер, и вид у него был такой, словно он вот-вот взорвется от возмущения.

Он встал со своего места и пошел по направлению к туалету, причем по дороге наткнулся на несколько стульев. Мона задумчиво смотрела ему вслед.

— Нет, — сказал Керн в спину удаляющемуся Фишеру.

Затем он повернулся к Моне и Бергхаммеру. Сейчас у него был спокойный и уверенный взгляд.

— Нет! Это не одно и тоже. Как бывают легкие сигареты, «лайт», так и это, можно сказать, «умерщвление лайт». Более крутой вариант — когда происходит серьезное повреждение кожных покровов. Порезы на коже в наших случаях говорят о том, что он тренируется.

— На будущее, — задумчиво промолвила Мона. — Когда он по-настоящему возьмется за дело.

— Но это не значит, что он не засветился при насильственных правонарушениях.

— Нет? — удивилась Мона.

— Нанесение ранений, изнасилование. Это могло произойти и раньше. Но вероятно, он еще никого не убивал. Я имею в виду, до этих двух преступлений. Он только начинает.

— Он начинает?

— И будет продолжать, — сказал Керн. — Я думаю, что для следующего раза ему уже не понадобится наркотик в качестве промежуточного этапа. Он нанесет настоящий удар ножом и таким способом убьет жертву. Увечий на трупах будет становиться все больше. Я могу представить себе именно такое развитие событий.

— А что в отношении букв? — спросил, тяжело дыша, Бергхаммер, сидевший рядом с Моной.

Свое пиво он уже почти выпил.

— Я не знаю, играют ли они действительно какую-то роль. Как я уже сказал, в настоящее время преступник пытается как-то оправдывать свои действия. Тогда буквы как послание, конечно… то есть за буквами может скрываться какое-то указание на преступника и на его отношения с этим психотерапевтом. Собственно, его интересует умерщвление как таковое.

— Как ты себе его представляешь? — спросила Мона.

Она ощутила легкую тошноту — от прокуренного воздуха, от запаха пищи и пива, от пиццы, которая оказалась не особенно вкусной.

— Он молодой, но не совсем юноша, — быстро ответил Керн, словно давно ожидал этого вопроса. — Он умеет очень хорошо перевоплощаться. Его внешность не бросается в глаза. Он мало контактирует с людьми, скорее, считается индивидуалистом. Возможно, он даже живет вместе с родителями. Ему в районе двадцати пяти — тридцати лет. Может, немного больше.

— Хорошо, мы проверим молодых, но не слишком молодых пациентов. Мужчин.

— Я думаю, это было бы неплохо.

— А еще?

— Возможно, он уже убил пару животных и разделал их. Многие начинают именно с этого. Но люди — совсем другое дело, это не делается так сразу. Насилие — да, убийство — нет. Убийство — это событие совсем иного качества. Но ему это нравится. Не знаю, но мне кажется, он что-то ищет. Так сказать, под кожей. Это своего рода «игра в доктора».

— Он же молод! — возразила Мона. — Что? Ты видишь в этом что-нибудь связанное с сексуальностью? Я имею в виду, эти типы обычно зациклены на каком-то определенном сорте женщин. Но он убивает шестнадцатилетнего юношу, а после него — сорокатрехлетнюю женщину. Они никак не связаны друг с другом.

— Нанесение увечий, — сказал Керн, — или вырезание на теле букв, — совершенно ясно, что это имеет для него какое-то сексуально окрашенное значение, даже если совсем не похоже на изнасилование. Ничего такого не было, ведь так?

— На это не было похоже, — произнес Бергхаммер.

— Следы спермы на трупах?

— Нет. Ничего подобного.

— Может, еще будет. Как только он почувствует себя увереннее.

— Но буквы в нижней части живота женщины…

— Да. Преступник еще очень старается держать себя в руках. Как я уже сказал, на следующей жертве или на той, что будет после нее, вы увидите не только буквы. Тогда он по-настоящему возьмется за дело.

— Ни следующей, ни еще одной жертвы, — сказала Мона, — быть не должно.

Она глубоко вздохнула. Керн ничего не сказал.

— Клеменс! Мы должны предотвратить это. Нельзя дать ему…

Керн впервые за время разговора взглянул ей прямо в глаза, и Мона замолчала. Она закрыла глаза и постаралась отогнать от себя страшное видение разнузданного убийцы, а также запах старого табачного дыма и перекипевшей еды. В следующий раз она настоит на том, чтобы они пошли в светлое уютное кафе, где можно посидеть на открытом воздухе, и…

Керн прервал ее размышления:

— Он воспринимает все это, как своего рода телесериал. Продолжение следует, понимаешь? Он спланировал все довольно хорошо. Убийца оставался рядом с жертвами, он не торопился, у него хватало времени, чтобы вырезать эти буквы. Он все прекрасно продумал. Таким образом, он не идиот и не сумасшедший.

— Он умный? — спросил Бергхаммер.

— Возможно. В обоих случаях он полностью контролировал ситуацию. Он не допустил ни единой ошибки. Это только подтверждает, что он не слишком молод. Я думаю, ему не меньше двадцати пяти лет.

— А Плессен?

— Я действительно могу себе представить, что убийца — его бывший клиент, а также то, что он может захотеть пройти семинар еще раз.

— Сейчас? — недоверчиво спросила Мона. — Я имею в виду, что он может навлечь на себя этим подозрение, он же должен это понимать.

— Он это знает. Но возможно, это входит в правила игры — его игры. Может, опасность — это и есть то, что ему нравится.

— А чего он хочет?

— Он хочет убивать, — медленно проговорил Керн. — Но своим способом. Это доставляет ему наслаждение. Но он хочет еще и внимания. Он хочет, чтобы о нем говорили. Он хочет чувствовать свою значимость. Ему необходимы эти стимулы.

— А он женат? Дети у него есть?

— Может быть, он женат, возможно, у него есть маленькие дети. Я, правда, в это не очень верю, но не исключаю этого. Некоторые из этих типов ведут совершенно обычный образ жизни, имеют нормальную профессию, семью — все, как у всех. Но вы же знаете: трое из четырех серийных преступников в прошлом обращали на себя внимание своим ненормальным поведением. Вот это вы должны отследить. Обращайте внимание на то, что происходило раньше.

— Существует ведь специальная международная компьютерная система, — сказала Мона.

— ViCLAS[16]. Я уже поискал там, поскольку преступления весьма специфичны.

— Ты что-нибудь нашел? Есть что-то похожее?

— До сих пор ничего похожего, я искал даже в других странах. В конце восьмидесятых был один маньяк в Канаде, он тоже резал кожу своих жертв. Однако не после смерти, и это были не буквы, а своего рода клеймо ведьм. Но тот сидит уже двенадцать лет.

— Черт возьми, — произнесла Мона, ни к кому конкретно не обращаясь.

За окном, закрытым шторами с рюшками, послышались далекие раскаты грома. Может быть, они доносились с неба, а может, это был шум проезжавшего грузовика.

28

Четверг, 17.07, 16 часов 48 минут

— Я хотела бы кого-нибудь внедрить к ним, — сказала Мона в кабинете Бергхаммера через полчаса после того, как они попрощались с Керном.

Окна кабинета смотрели на бетонированный двор, поэтому здесь было сравнительно тихо. На улице стемнело, несмотря на то, что было еще рано, поэтому Бергхаммер включил свет.

Наверное, будет гроза, и хорошая погода закончится, хотя она и так держалась необычно долго для этих широт.

— Сядь, пожалуйста, — сказал Бергхаммер из-за своего письменного стола.

В его голосе звучало раздражение. Мона остановилась, потому что и сама заметила, что последние несколько секунд как сумасшедшая моталась по его кабинету взад-вперед. Она медленно взяла стул и уселась на него верхом, лицом к спинке. После длительного разговора с Керном она разнервничалась и рвалась действовать. Кроме того, жирная пицца тоже требовала движения.

— Я хочу внедрить кого-нибудь к Плессену. Кого-то из наших. Он должен принять участие в цикле семинаров, — заявила она. — Что ты думаешь по этому поводу?

Бергхаммер задумался. Раскрытое окно вдруг захлопнулось, и Мона услышала свист резкого порыва ветра.

— Начинается, — задумчиво сказала она.

— Кого? — спросил Бергхаммер.

— Пока не знаю.

Мона встала и снова начала нервно ходить по кабинету. Эта идея просто наэлектризовала ее.

— Я не хочу, чтобы Плессен знал об этом, — продолжала она.

Окно внезапно распахнулось. Мона присела на край стола Бергхаммера. Она точно знала, что он этого не любит, но сейчас ей было все равно. Окно захлопнулось, затем снова распахнулось, и в комнату ворвался свежий прохладный ветер.

— Почему он не должен знать? — спросил Бергхаммер спокойно, вставая, чтобы закрыть окно.

— Встречный вопрос, — сказала Мона. — Ты уверен, что Керн прав?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему мы исходим из того, что Плессен — только жертва? Может быть, он тоже как-то связан с преступлениями. Или его жена. Мы же этого вообще не знаем.

— Керн говорит.

— Керн говорит, что это серийный преступник. Вполне возможно. Но на этот момент у нас — два трупа, и единственное, что указывает на серийного убийцу, — это вырезанные на телах буквы. Это может быть типичным почерком преступника, но не обязательно. Возможно, убийца хочет нам что-то сказать, чего мы не понимаем.

— О’кей, но…

— Поэтому мы должны вести расследование в двух направлениях. А еще лучше — во всех сразу. С одной стороны, есть пациенты, которым Плессен не помог. Пока мы нашли одного — он сейчас лечится в психиатрической клинике. Быть может, оба преступления все же были просто местью. Возможно, Плессен совершенно точно знает, что значат эти два слова и каким должно быть продолжение фразы, но не говорит нам, поскольку боится за себя. С другой стороны, возможно, прав Керн, и преступник будет участвовать еще в одном цикле семинаров — просто так, для удовольствия. В любом случае, было бы неплохо, если бы там был кто-нибудь из нас, чтобы присмотреться к дому и к Плессену во время его работы.

— О’кей.

— О’кей? Можно считать, что ты согласен? Мы могли бы…

— Почему у тебя такое лицо? Что особенного в том, что я считаю твою идею правильной?

— Ничего особенного. Я просто рада этому.

Дождь забарабанил по оконным стеклам. На улице было уже градусов на десять холоднее, чем пятнадцать минут назад. Мона вскочила со стула, подошла к двери и, скрестив руки на груди, прислонилась к ней.

— Я уже знаю, кого мы пошлем туда, — сказала она и голос ее звучал так, словно их команда только что выиграла футбольный матч.

29

1985 год

Когда мальчику исполнилось тринадцать лет, в его организме произошли первые изменения особого рода, начиналось половое созревание. Его половые органы увеличились, голос начал ломаться, походка стала тяжелее, он стремительно рос и постоянно хотел есть. На некоторое время его необычные опыты с животными прекратились, и он чувствовал почти облегчение: его тело причиняло ему намного больше неудобств, чем когда-либо, и это на какое-то время отвлекло его от странных занятий. Оглядываясь назад, можно сказать, что это был его второй шанс к возвращению в реальный — чистый и простой мир, в котором существовали иные удовольствия, дружба и любовь.

Пусть даже и не в его ближайшем окружении.

Мать мальчика после многочисленных связей с мужчинами, заканчивавшихся разочарованиями, иногда очень болезненными, нашла себе нового друга. Он был немым, но прекрасно понимал, что ей требовалось тепло, расслабление и наслаждение. Он всегда был под рукой и никогда не уходил под благовидным предлогом. Он не орал на нее. Множество принадлежащих ему бутылок со спиртным лежали в морозильной камере холодильника, и каждый вечер часть их опустошалась. Иногда им составлял компанию еще один пьяница. Эти отношения оказались приятными и простыми, прочными и предсказуемыми, потому что люди, у которых все перегорело в душе и теле, как правило, намного снижают уровень своих запросов в эмоциональном плане.

Наступил период обманчивого спокойствия. В клинике ее продолжали считать придирчивым, аккуратным старшим врачом, и даже побаивались, и никто не подозревал о ее второй жизни в состоянии постоянного алкогольного опьянения. Лицо ее было чистым, без следов порочных занятий. Днем, разумеется, она всегда была трезвой.

Сестра мальчика теперь постоянно жила у отца ее маленького ребенка и лишь изредка наведывалась к матери и брату. Мальчику уже давно не было до нее никакого дела, потому что они никогда не относились друг к другу с теплотой и душевностью. Однако в последнее время он стал ощущать одиночество — новое, до сих пор не знакомое ему чувство, — именно он, никогда не интересовавшийся другими людьми. Мальчик поймал себя на том, что у него появилось желание, чтобы вне школы с ее жесткими установками и помимо общения с юными пионерами, пусть даже время от времени, возле него находились люди, с которыми можно было бы поговорить и обсудить кое-что. Он искал человека, который бы его понимал и, возможно, даже разделял бы его увлечения. В детстве мальчик был уверен, что другого такого человека, как он, просто не существует. С одной стороны, ему льстило сознание того, что он — своего рода гений, интересующийся очень своеобразными вещами. С другой стороны, ему так хотелось поделиться некоторыми своими радостями с кем-нибудь и, таким образом, не чувствовать себя одиноким. Иногда он мечтал о девочке, которую он мог бы посвятить в свое искусство. Она стала бы его ученицей, а он был бы ее учителем, ему нужна была спутница, близкая ему по духу. Эти мечты иногда возбуждали его до такой степени, что ему казалось, будто его разрывает изнутри.

Постепенно он начал «протягивать свои щупальца» в сторону противоположного пола. Его сексуальный аппетит рос. Но его способность завязывать контакты и нравиться другим людям заметно отставала от потребности в общении. Он никогда не учился тому, как сближаться с людьми, и его первые попытки делать это оказались, скорее, неудачными. На остальных людей он производил впечатление рассеянного и неприветливого человека. Его светлые, как солома, волосы были вечно растрепанными, выражение лица — всегда серьезным, а уголки рта — опущенными вниз. Все это вместе взятое производило малопривлекательное впечатление.

Однако мальчик не осознавал этого. У него никогда не было друзей, потому что с ровесниками ему было неинтересно. Что уж было говорить о девочках! Правда, сейчас отношение к ним изменилось, но остальному миру до этого не было никакого дела. Ни одна девочка не реагировала на его попытки сближения, ни одна не хотела с ним долго разговаривать. Мальчик не понимал этого. Он спрашивал себя: почему они его не принимают? Что он делает не так? Он с удовольствием спросил бы у кого-нибудь совета — у матери или учителя, но не знал, как это сделать. Он не знал, как рассказать о своей проблеме, вокруг не было никого, кто смог бы заметить, что происходило у него в душе. В обществе о таком не говорили. Повседневная жизнь в этой стране обрастала массой проблем, и у людей оказывались дела поважнее, чем заниматься чьими-то неврозами. Даже близкая дружба была во многом обусловлена какими-то меркантильными целями. Дашь мне винты — я принесу тебе гайки. Купишь мне шнапс — я позабочусь о приличной закуске.

Мальчик и дальше вел себя до крайности неумело, пребывая в своем эмоциональном мире, не понимая чувств других людей. Он ни с того ни с сего хватал девочек и удивлялся, если они его отталкивали, — некоторые со злостью, некоторые с выражением страха в глазах — и это возбуждало его так, что он снова и снова повторял свои попытки. Некоторые одноклассники заметили его странные поступки и с возмущением потребовали объяснений. Однажды его за это отлупили, но он даже не защищался. Он как будто не чувствовал ударов. В тот день он пришел домой с царапинами и синяками на теле, но побои были для него менее болезненными, чем возникшее после этого чувство полной растерянности. Раньше его сторонились и не обращали на него внимания. Сейчас же он стал в классе козлом отпущения, жертвой издевательских шуток и поневоле центром внимания, вокруг которого образовывалась аура ненависти.

Он не мог понять причин этого. Однако в нем пробудилась воля к выживанию — он понял: чтобы добиться успеха, необходимо присматриваться, как ведут себя другие. Его значительные успехи в учебе — а все предметы давались ему легко — до сих пор избавляли его от нападок. Его не трогали и потому, что он никого не раздражал своим поведением. Теперь же ситуация изменилась. Он обнаружил, что мальчики, которые обращались с девочками свысока или равнодушно, странным образом как раз и пользовались их повышенным вниманием. Он попытался имитировать такое же поведение. Но успех был равен нулю. Ночами он фантазировал о мягкой, гладкой, неповрежденной коже девочек. Он представлял себе острие ножа, осторожно проникающее в кожу, и пурпурно-красные капли крови, вытекающие из раны. Теперь никто уже не смог бы объяснить ему, на какую опасную дорожку он ступил. Ему стало жутко. Животные — это животные, но люди — совсем другое дело. Он каждую ночь, закрыв глаза, проделывал то, что окончательно отделяло его от остального мира. Видения его детства вернулись с новой силой. Черные фигуры с крыльями прилетали к нему и нашептывали слова искушения, говорили о крови и познании, о том, что скрывается за улыбчивыми масками, под шелковистой кожей. О правде. Он сопротивлялся недолго.

В выходные он снова вышел на охоту. Так он для себя это называл, хотя речь шла совсем не о том, чтобы принести домой какую-нибудь съедобную добычу.

Он подружился с одним стариком, жившим на самом краю лагуны, в доме, который стоял прямо перед густыми зарослями камыша и постоянно был сырым и затхлым. У старика имелось очень старое ружье и даже патроны к нему. И то, и другое было еще довоенного выпуска, но первоклассного качества. Старик научил мальчика стрелять. Иметь оружие частным лицам ни в коем случае не разрешалось, но в глухой провинции проживало много таких людей, как этот старик. Никто не переживал по поводу вкусного жаркого из кролика, не зная, откуда оно взялось.

Мальчик оказался ловким в стрельбе, и старик, глаза которого видели все хуже, в конце концов отдал ему свое оружие. Мальчик ходил на охоту и убивал косуль, цапель, диких кроликов, крыс. При виде убитых зверей его охватывало желание тут же вскрывать их совершенные тела и смотреть, что там, внутри. Дикое желание кромсать все подряд, овладевавшее им, как только нож попадал ему в руки, он со временем научился очень хорошо контролировать.

Ночью он вспоминал об этом и даже стонал от возбуждения. Воспоминания о животных перемешивались с видениями белой человеческой кожи. На следующий день он снова рыскал по лесу, чтобы отогнать эти ужасные картины. Они были не просто страшными, но казались настолько запретными, что об этом нельзя было даже говорить вслух. Ночью освободиться от условностей реального мира было просто, но днем все представлялось в ином свете. В моменты прозрения мальчика охватывал страх, притом с такой первобытной силой, что его всего трясло. Он знал, что его фантазии — это фантазии изгоя, но он не мог избавиться от них. Иногда ужас перед тем, что таилось в нем, охватывал его ночью, и тогда часа в два ночи он становился под холодный душ, после этого выбегал на улицу и валялся в колючей траве, пока все тело не начинало болеть. Иногда он пробегал сотню метров через селение к берегу тихого черного озера и бросался в ледяную воду.

Но он не тонул. Он снова и снова возвращался, выходил из воды. Потом шлепал по заболоченному берегу, усыпанному коварными острыми камешками, но боль была желанной, потому что она заставляла его забыться, загоняла его дикие, искушающие мысли на задворки сознания, как солдат загоняют в строй. Получив долгожданное облегчение, трясясь от холода, он несся в темный родительский дом, поспешными движениями вытирал свое тело, и только тогда ему наконец удавалось заснуть глубоким сном без сновидений. Как правило, на следующий день он чувствовал себя отдохнувшим и был рад достигнутому эффекту, понимая при этом, что таким способом ему удалось обуздать свои чувства лишь на какое-то время. Когда-нибудь они вернутся и в чем-то окажутся сильнее. Бледная рука с тонкими светлыми волосками, худая беззащитная шея, крепкие голые ноги под облегающими шортами — он казался очень хрупким, при этом нужно было совсем немного, чтобы пробудить спящего в нем зверя. Он выставит свои клыки, заполнит весь его мозг своим жадным рычанием. Он овладеет им полностью, и наступит момент, когда он, лишенный воли, поддастся ему, потому что он сильнее его разумного «Я».

Утро, одно из многих. Он еще лежал в постели, где чувствовал себя в относительной безопасности. Он закрыл глаза, понимая, что нужно вставать. Мальчик знал, что сейчас услышит голос матери, а затем начнется новый трудный день. Глубоко вздохнув, он представил: что будет, если перестать дышать? Он умрет. И это так легко сделать. Нужно лишь сейчас — вот сейчас — сейчас — задержать дыхание. Или выдохнуть и больше не вдыхать.

Он услышал шаги у своей кровати.

— Просыпайся, — сказала мать. — Пора в школу.

Он открыл глаза и снова начал дышать. Она стояла перед его кроватью, глядя на него усталым взглядом, полным отвращения. Он от всей души ответил ей таким же взглядом. Ее глаза заплыли, стали видны седые корни крашеных рыжих волос, а кожа у нее была как у горького пьяницы: дряблая, пятнистая и старая. Даже рот казался глубоко запавшим. Но через полчаса она будет выглядеть так, как привыкли ее видеть в клинике: стремительной и безжалостной к любой слабости или невнимательности.

Только его она не могла обмануть. Он хорошо знал, какой она была на самом деле. Он медленно стянул с себя одеяло, зная, что она ненавидит, когда он появляется перед ней голым, затем медленно встал и пошел прямо на нее, а ростом он был уже почти как она. Устланный темно-коричневым ковром деревянный пол скрипел под его ногами. Мать опустила голову, словно побежденная, и уступила ему дорогу, отойдя к спинке кровати. Очевидно, причиной этого был его рост. Скоро он будет смотреть на нее сверху вниз, и что может случиться, если она и дальше будет так обращаться с ним, нельзя было даже представить.

Он прошел мимо нее в ванную. Его тело еще горело от холодного купания прошлой ночью. У него возникла эрекция. Он закрыл за собой дверь на защелку и стал покорно тереть член, обреченно, словно осужденный к казни, ожидая болезненного семяизвержения, которое не принесет ему облегчения.

30

Четверг, 17.07, 16 часов 53 минуты

— Господин Герулайтис?

— Да?

— Это криминалгаупткомиссар Зайлер. Вы меня помните?

— Да, конечно. Но я уже не помню всего, о чем мы говорили. Поэтому я и не звонил.

— Ничего. Сейчас это уже неважно. У вас найдется время зайти к нам в отдел? Прямо сегодня?

— А зачем?

— Я потом вам расскажу. В семь у меня в кабинете?

— Э-э…

— В полвосьмого?

— Нет. В семь годится. Буду.

31

Пятница, 18.07, 4 часа 10 минут

Она называла это камуфляжем. Здесь как в армии: решающим фактором успеха в их работе были подходящий вид и одежда. Маскировкой Яноша стала прическа, состоящая из множества мелких косичек, которые он связывал в одну, похожую на куст косу. Его наряд, соответственно, был пестрым и потрепанным. Поэтому его и назвали Бобби М. М. — как Марли. Густые черные волосы Давида были острижены коротко, до миллиметра, он носил широкие модные фирменные джинсы и футболки, на которых красовались надписи «Boss», «Armani» или «Dolce&Gabbana», а также кожаную куртку, уже вид которой говорил о ее высокой цене. Его звали Чико. Все работающие под прикрытием полицейские из их подразделения, насчитывавшего шесть человек, имели клички. Карате-Кид, Ковбой, Гринго, Тигр. Только сотрудники, работавшие в паре, называли друг друга настоящими именами. Семь ночей подряд они были обществом заговорщиков, а затем в связи с ночной службой по установленным правилам получали целую неделю отгулов, на протяжении которой чувствовали беспокойство, нервничали и не знали, куда себя деть.

Это было их постоянной проблемой.

С длинными ночами на улице, в орущих забегаловках и прокуренных клубах, где музыка была такой громкой, что просто сносила уши с головы, их обычная повседневная жизнь — подруги, семья, неоплаченный дом на пустынной мирной окраине города — просто не могла конкурировать. Их настоящая жизнь проходила в совсем ином, сияющем огнями мире, где они чувствовали себя как дома, хотя в действительности они не имели права принадлежать ему. Их жены снова и снова вываливали им на голову эту правду, но они, их мужья, скорее отказались бы от семьи, чем поставили бы перед собой вопрос: что они, собственно говоря, делают и почему они себя при этом так прекрасно чувствуют?

В принципе, все должно утрястись само собой, это было лишь вопросом времени. Веский аргумент, к которому нечего прибавить. Эту работу действительно нельзя было делать вечно. Когда-нибудь, может, уже через пару лет, они станут слишком старыми для клубов, где тусуется молодежь, будут бросаться в глаза, станет заметно, что они — не свои. А потом…

Они очень редко всерьез задумывались о «потом»: о работе за письменным столом, маячившей впереди, если не сумеешь вовремя куда-нибудь перейти — возможно, встрянешь в очередную авантюру с очень неопределенным исходом. Но сейчас — это сейчас.

А сейчас было четыре часа утра, как раз перед рассветом. Вчерашняя послеобеденная гроза прошла, и воздух стал намного прохладнее, чем предыдущими ночами. Янош и Давид сидели в машине перед одним из клубов в северной части города. Они медленно ехали вдоль рядов припаркованных автомобилей и тренированным взглядом проверяли номера машин — двадцать-тридцать комбинаций букв и цифр номеров «засветившихся» в полиции наркодилеров и их клиентов постоянно хранились у них в голове. Это входило в их работу. Два номера из сотни увиденных они в конце концов узнали. Машины с этими номерами стояли к тому же рядом, что нельзя было расценить, как случайное совпадение. Янош поставил их БМВ метрах в десяти, в таком месте, откуда они через лобовое стекло могли держать в поле зрения обе подозрительные машины.

Затем они стали ждать, сидя в машине. Больше чем полчаса это не протянется, так как клуб закрывался обычно в полпятого. Давид зажег сигарету и выпустил дым через приоткрытое боковое окно. Его грипп прошел, осталось лишь легкое недомогание. Янош потянулся к пачке сигарет, которую Давид положил под стекло. Он мог не спрашивать разрешения взять сигарету. Они делились всем. Давид посмотрел сбоку на Яноша. Ему хотелось рассказать напарнику о разговоре с главным комиссаром Зайлер, состоявшемся вчера вечером и не выходившем у него из головы.

Пока он не слишком стар для такой службы, это был уникальный шанс, чтобы перейти на работу в комиссию по расследованию убийств. Правда, следующая неделя пригодилась бы ему для отдыха, но сейчас уже было поздно это обсуждать.

— Я хотела бы, чтобы вы поработали в качестве нашего тайного агента, герр Герулайтис. Как пациент Плессена.

— Этого психа-чудака?

— Да. Мы не думаем, что Плессен — преступник, но он как-то связан с преступлениями.

— Что я должен там делать?

— Участвовать в семинаре как обычный пациент… вернее, клиент. Плессен называет их клиентами. И вообще, осмотреться в его доме. Понаблюдать за остальными клиентами. Запомнить их истории.

— Вы думаете, что один из клиентов…

— Может быть. Но до сих пор это только теория. Так или иначе, я хочу знать, что происходит во время этих семинаров. Один бывший клиент покончил жизнь самоубийством, другой сейчас находится в психиатрической клинике. Что-то там не совсем чисто.

— О’кей.

— Что?

— О’кей. Я согласен. Когда я должен быть там?

— Хорошо! Запишитесь на следующий вторник, на 22-е. От вашего начальства я узнала, что следующая неделя у вас свободна.

— Да.

— Тогда все в порядке. Значит, вы запишитесь к Плессену совершенно обычным образом. Вот его номер телефона. У него точно будут свободные места после этой истории с убийствами. Определенно, не меньше половины ранее записавшихся пациентов отказались. Таким образом, Плессен будет рад каждому новому клиенту.

— Да.

— Семинар будет продолжаться только до пятницы, до 25-го числа. Четыре дня. Так что у вас будет не слишком много времени, чтобы там осмотреться.

— О’кей. Никаких проблем.

— Вы когда-нибудь что-то подобное делали? Такое…

— Я что, похож на психа?

— Не в этом дело. Я имею в виду, что эти… эти семинары могут на что-то повлиять, понимаете? Это не просто разговоры. Вам придется там выкладываться.

— Выкладываться? Как это?

— Вы — клиент. У вас проблемы — с собой, с семьей, с женой — все равно. Вам придется это изображать. У вас это получится?

— Конечно.

— Вы думаете, что это легко, но вы не сможете придумать абсолютно все. Для совершенно новой легенды у нас просто нет времени. Вам придется ну хотя бы частично говорить правду. Но не слишком много. Участвовать в процессе, но при этом сохранять ясную голову.

— Я справлюсь. Я натренирован в таких вещах и умею довольно хорошо играть.

— Поэтому я и предложила вас. Наши люди… Во-первых, Плессен знает уже половину людей из КРУ 1 по допросам, и кроме того…

— Я все понял.

Он понял. КГК Зайлер был нужен такой человек, как он, — хорошо справляющийся с работой, потому что уже привык врать, обманывать других. Человек, который в момент может изобразить из себя трясущегося наркомана, а через минуту — прожженного торговца наркотиками. Который за секунду усвоит жаргон любой тусовки. Который, внутренне не меняясь, как хамелеон, будет представляться таким, каким его должны увидеть другие. Который никогда не забудет, что он делает и кто он на самом деле. Это было мучительное занятие, рискованная балансировка между двумя реальностями. Почему-то он вспомнил своего коллегу, который, сидя в машине у наркодилера, разоблачил себя только потому, что на перекрестке воскликнул: «Осторожно, пэкавэ!»[17]

Ни один человек, кроме полицейского, не назвал бы машину «пэкавэ». Работа нескольких недель была напрасной.

Этот проект был строго секретным, он не имел права рассказывать о нем Яношу, что было для него непривычно и казалось неправильным. Но он дал обещание молчать. Давид выбросил выкуренную до фильтра сигарету из окна, и она дотлела на асфальте.

— Ты сегодня какой-то тихий, — сказал Янош.

Сырой ночной воздух проник в машину. Давида пробрал озноб.

— Я еще не совсем пришел в себя, — ответил он. — Грипп был приличный и…

Он замолчал, потому что Янош толкнул его и знаком показал, чтобы он сидел тихо. Янош поспешно раздавил сигарету в пепельнице и поднял боковое стекло со своей стороны. Давид сделал то же самое и взял с заднего сиденья бинокль. К припаркованным автомобилям, за которыми они наблюдали, шли двое. Давид посмотрел в бинокль. Его руки не дрожали, когда он наводил резкость. Это были мужчина и женщина. Они шли быстро и не смотрели друг на друга.

— Лидия, — сказал Давид приглушенным голосом.

— А другой? Эрве?

— Кажется. Да.

Давид опустил бинокль. Они молча наблюдали, как пара уселась в машину Эрве — крутой черный «мерседес» класса G с затемненными стеклами. Давид снова поднес бинокль к глазам. Эрве, специализирующийся на героине, обычно снабжал своих клиентов на дому. Проворачивать дела в машинах или в клубах вообще-то было не в его стиле. Лидия сама была наркоманкой и понемногу приторговывала наркотиками в кругу своих знакомых, в основном, чтобы обеспечивать свои потребности. Таким образом, интерес представляла не столько она, сколько человек, называвший себя Эрве, албанец из Косово с родственными связями в высшей лиге албанских оптовых наркоторговцев.

— Дай-ка мне, — прошептал Янош, и Давид неохотно передал ему бинокль.

Оба были взволнованы. Эрве относился к крупным дельцам, которые очень редко попадались, потому что они были со всеми на дружеской ноге, но не доверяли никому, кроме членов своих семей. К ним невозможно было никого внедрить. Они работали только с людьми, которых знали с рождения.

— Ты что-нибудь видишь? — прошипел Давид, беспокойно двигаясь из стороны в сторону.

— Она делает ему… — сказал Янош разочарованным голосом.

— Что?

— Да. Мне кажется, что они просто исполняют номер.

— Вот задница!

Но мысль о том, что Лидия находилась в ногах у Эрве, а ее губы — на его члене, возбудила Давида против его воли. Лидия, молодая женщина в возрасте чуть более двадцати лет, все еще была красивой, несмотря на наркозависимость. Она была из очень приличной семьи и всегда имела достаточно денег на наркотики, пока родители не прекратили всякие контакты с ней и не перекрыли денежный источник. Сделала бы женщина такого класса с ним то же, что она сейчас делала с Эрве, — так, как будто бы в этом не было ничего особенного? «Если да, то только за укол», — подумал Давид и прогнал от себя эти постыдные мысли.

— А сейчас что они делают? — спросил он.

— Она сейчас сидит рядом с ним. Ага! Мне кажется, они курят shit![18]

— Ты уверен?

Янош передал ему бинокль, и Давид поднес его к глазам. Он видел лишь тлеющую точку, которая перемещалась от одного неясного силуэта к другому.

— Эрве ведь вообще не торгует гашишем, — сказал он Яношу.

— Ну и что? Это роли не играет, передача тоже запрещена.

Давид минуту помедлил. Какое-то неясное предчувствие овладело им, как будто они что-то прозевали. Но что бы это могло быть? В любом случае стоило попытаться. И он сказал: «О’кей!» Они открыли двери машины и потихоньку опустились на асфальт, затем поползли по-пластунски между машинами, пока не оказались позади «мерседеса» Эрве. Затем оба вскочили как по команде. Прохлада рассеяла все сомнения, горизонт постепенно светлел. Давид почувствовал адреналин в крови и желание рассмеяться. Эрве! Схватить его с поличным, да еще таким легким способом, — вот это была бы сенсация! Он и Янош поняли друг друга без слов, по выражению глаз, и быстрым шагом подошли к машине, вооруженные служебными пистолетами и полуметровыми мощными фонарями. Они синхронно рванули на себя двери со стороны водителя и пассажира и направили лучи фонарей прямо на сидящих внутри. При мощном освещении лица находившихся в машине казались почти белыми. Давид наслаждался триумфом.

— Полиция! Руки вверх! Выйти из машины! — заявил он прямо в окаменевшую физиономию Эрве.

Тот заложил руки за голову и вышел из машины. Его движения были спокойными, даже небрежными, словно он подвергался такой процедуре уже тысячу раз. Возможно, так оно раньше и было, когда он, тогда еще мелкий дилер, постоянно находился в переездах. Затем он сумел укрепить свое положение в семье, получить от нее часть постоянных клиентов и таким образом стать более или менее недосягаемым для полиции.

— Подойдите, пожалуйста, к капоту машины. Обе руки на капот, ноги расставить.

Янош стоял за Лидией, на ней были серные сатиновые шаровары и черная прозрачная блузка. Длинные светлые волосы, словно занавес, закрыли ее лицо, когда она послушно оперлась на капот. Давид заметил, что она дрожит, и на какой-то момент позавидовал Яношу, которому досталась приятная часть работы, — произвести ее поверхностный обыск. Затем он повернулся к Эрве и довольно резко потянул его руки по капоту. Ноги, руки, плечи, пояс, застежка пояса, джинсы, которые на ощупь были жесткими, как новые или недавно постиранные. Эрве терпел все это, не произнося ни слова Давид приказал ему снять туфли и проверил, нет ли тайников в каблуках. Он не обнаружил ничего.

— Есть! — сказал Янош, когда Давид возвращал Эрве его туфли.

У Давида снова возникло то же неясное чувство, будто они допустили роковую ошибку. Но Янош с победной улыбкой поднял вверх пластиковый пакетик с коричневым содержимым. Вокруг них вдруг забурлила жизнь: люди рассаживались по машинам. Давид слышал хриплый смех мужчин, хихиканье девушек, звук запускаемых стартеров, но он не обращал на это внимания. Никого, казалось, не интересовало то, что происходило сейчас у машины Эрве.

— Хорошо, — произнес Давид без особого энтузиазма.

Лидия была не тем человеком, кого они действительно хотели арестовать. Они начали обыск машины Эрве. Его «мерседес» был огромным, и понадобилось много времени, чтобы обыскать его изнутри. Результат был равен нулю. Они не нашли даже необходимых наркоману принадлежностей — ни аскорбиновой кислоты для разбавления наркотика, ни лимонного сока для кипячения, ни закопченных ложек, ни шнура для перетяжки руки выше локтя. Даже пепельница была пустой и чистой. Остаток сигареты с наркотиком найти тоже не удалось. Возможно, Эрве проглотил его, возможно, бригада, вызванная для осмотра места происшествия, нашла бы крошки травки на запыленном коврике под ногами. Если, конечно, вызывать эту бригаду, — в сложившейся ситуации сделать это было довольно сложно и, пожалуй, не стоило это затевать.

В машине Лидии тоже ничего не удалось найти. Оставался только пакетик с героином.

— Вы можете повернуться, — обратился Янош к Лидии, которая, как и Эрве, все еще стояла, согнувшись над капотом.

Лидия выпрямилась, потянулась, откинула голову назад. Пряди ее длинных осветленных волос упали на плечи, как плети. И лишь затем она обернулась. Глаза ее были красные, зрачки сужены. Это последствия курения гашиша. Давид видел, что она слегка дрожала, но это была не героиновая ломка. Может, ей просто холодно, как и ему. Он на секунду задумался. Постепенно облачное небо посветлело, рассвет окрасил все вокруг в серый цвет.

— Эрве продал вам наркотик, не так ли? — наконец спросил Давид.

Лидия опустила голову и посмотрела на него исподлобья. Она уселась на капот машины и болтала правой ногой над фарой. Было видно, что она старалась держать себя в руках.

— Нет, — ее голос прозвучал высоко и как-то сдавленно.

— Да ладно, говорите, — сказал Янош. — Эрве продает наркотики, в том числе и вам. Это все знают. И мы можем это доказать.

— Не можете.

И это было правдой.

— Не ухудшайте ваше и без того плохое положение, — сделал последнюю попытку Давид.

Но он знал, что Лидия слишком хорошо разбиралась в этих играх, чтобы попасться в ловушку. Ее уже часто задерживали. Ее заберут в тюрьму, но адвокат ее родителей вытащит ее оттуда под обещание, что она пройдет курс лечения, а она его не будет проходить никогда. Болтовня. Все время одно и то же.

С другой стороны, возможно, они найдут в ее квартире еще наркотики, и тогда против нее можно будет выдвинуть обвинение в торговле ими. Давид не очень-то верил в это, но попытаться стоило.

Гораздо хуже обстояло дело с Эрве. У него с собой ничего не было, это факт, а поскольку Лидия и дальше отказывалась давать против него какие-либо показания, им пришлось отпустить его после пятиминутного разговора.

— Дайте мне ключи от вашей машины, — устало сказал Давид Лидии после того, как машина Эрве с ревом исчезла в облаке пыли.

— Почему?

— Потому что мы сейчас поедем на вашу квартиру. Все ясно?

Между тем огромная стоянка машин почти опустела. Пара ласточек пронеслась низко над головами. Лидия не сказала больше ни слова и стала рыться в своей крохотной вышитой сумочке. В утреннем свете ее лицо казалось крайне изнуренным. Давиду бросилась в глаза ее невероятная худоба. Он нетерпеливо ждал, засунув руки в карманы. Он не испытывал к ней жалости. Она сама выбрала такую жизнь и сама во всем виновата. У нее были такие шансы, каких никогда не выпадало другим. Давид вдруг почувствовал к ней глубокое презрение, так что еле смог удержаться, чтобы не высказаться по этому поводу. Он сжал зубы, ожидая, пока волна злости схлынет.

— Вот, — наконец проговорила Лидия и протянула ему связку ключей.

Ее губы посинели, рука тряслась. Ей действительно надо было уколоться, это было совершенно ясно. Факт, который они могли использовать. Янош взял ее за руку и открыл заднюю дверцу БМВ. Она вырвала руку и с угрюмым выражением лица села в машину. Янош натренированным движением скрестил ей руки на животе и защелкнул наручники. Затем, невзирая на ее протесты, с силой захлопнул дверь.

— Я поеду следом за вами, — сказал Давид Яношу.

Янош кивнул и сел в БМВ. Давид сел в машину Лидии — новенький, что называется с иголочки, «мини». Так, друг за другом, они и поехали на квартиру Лидии.

32

Пятница, 18.07, 6 часов 13 минут

Дом — отреставрированное старое здание в стиле модерн — находился в прекрасном месте, в центре города. Лестничные пролеты были широкими, дверь лифта украшали кованые железные планки с узорами, изображающими растения. Давид так все себе и представлял. Родители купили дочке квартиру, возможно, даже обставили ее мебелью и чувствовали себя свободными от дальнейших обязательств. За это время, наверное, квартира не только пришла в запустение, но в ней вряд ли осталось что-нибудь из мебели, за исключением разве что пары шкафов из прессованной плиты. Лидия была наркоманкой уже несколько лет и, конечно же, обратила в деньги все, что только можно. Лидия, Янош и Давид молча зашли в лифт.

Янош снял с Лидии наручники — она очень ослабела, и можно было не опасаться побега. Таким образом, поверхностный наблюдатель мог бы принять всю троицу за друзей, если бы не угрюмое, исполненное ненависти лицо Лидии с темными кругами под глазами да усталые и в то же время странно угловатые движения, когда она пыталась в тесном лифте избегать малейшего прикосновения к Яношу и Давиду.

Лифт остановился на пятом этаже. Янош и Давид пропустили Лидию вперед. Давид отдал ей связку ключей, чтобы она смогла открыть дверь, и потом забрал их назад. Как он и предполагал, в квартире — роскошных трехкомнатных апартаментах со старинным паркетным полом и широкими белыми лакированными дверями — почти не было мебели. На паркете лежал слой пыли. Давид нечаянно вступил в какую-то клейкую массу, которую ему еле удалось отодрать от подошвы. Воняло старым мусором. «Проклятье, — подумал он. — Она опустилась еще сильнее, чем можно было судить по ее виду».

— Так, вот мы и здесь, — сказала Лидия.

Голос ее был слабым, сухим и походил на шепот. Лидия явно с трудом держалась на ногах.

— Устраивайтесь поудобнее, — добавила она подчеркнуто иронично, но ее лицо больше выдавало испуг, чем агрессивность.

Янош пошел в одну из комнат, а Давид запер дверь квартиры изнутри и спрятал связку ключей в карман своих джинсов.

— Я могу пойти в ванную? — спросила Лидия. — Я хотела бы принять душ и вообще…

Давид, прислонясь спиной к стене коридора, смотрел по сторонам и умышленно ничего не отвечал. Лидия медленно, шатаясь, побрела от него. Он не спускал с нее глаз. Наконец она нажала на створку одной из дверей, пытаясь быстро скрыться за ней. Одним прыжком Давид очутился рядом с ней.

— Вы можете делать все, что угодно, — мочиться, срать, принимать душ, — сказал он. — Можете даже уколоться. Но при условии, что мы будем при этом присутствовать.

— Вы идиот… вы… задница!

— Лидия, мы можем сократить эту процедуру. Вы скажете нам, где наркотики, а мы разрешим вам предпринять кое-что от вашего… недомогания.

У Лидии медленно выступили на глазах слезы:

— У меня тут ничего нет.

— Мы вам поверим только тогда, когда закончим обыск. Конечно, это может затянуться. Квартира вон какая большая.

Лидия села, как побитая, на край ванны, дрожа всем телом и тихо плача. Давид проверил зеркальный шкаф, обнаружив там массу медикаментов, продаваемых только по рецепту, но среди них не было ничего наркотического. Затем он прощупал кафельные плитки, бежевые, с голубой каемкой, но не нашел ни одной, которая была бы плохо закреплена, чтобы можно было бы за ней что-то спрятать. Он надел одноразовые перчатки, заглянул под раковину умывальника, опустился на колени, осмотрел пространство за унитазом и ощупал сливную трубу. Все было покрыто грязью, а кое-где даже плесенью. Легкое, но въедливое зловоние, исходившее от грязи и чего-то еще более гадкого, мучило Давида. Больше всего ему хотелось ни к чему тут не прикасаться. Он выпрямился, и в этот момент его позвал Янош.

— Сейчас, — крикнул в ответ Давид.

Он взял Лидию за руку, причем крепче, чем это было необходимо. Она безвольно дала вывести себя обратно в коридор, а затем в комнату, обыском которой как раз занимался Янош. Это было помещение, выходившее окнами на восток, через них в комнату уже проникали первые лучи солнца. Янош сидел за уродливым коричневым столом, очевидно, служившим Лидии письменным, сделанным из прессованной плиты. На столе стоял ноутбук, выглядевший как новый. Янош включил компьютер. Давид отпустил Лидию и встал рядом с ним. Лидия просто опустилась на пол там, где стояла.

Давид уже не обращал на нее внимания.

— Что у тебя? — спросил он Яноша.

— Пока не знаю, — ответил тот, внимательно глядя на цветной экран. — Я попробую открыть один из файлов.

Он занялся мышкой и клавиатурой. Давид взглянул поверх головы Яноша на стенку над столом, украшенную фотографиями. Лидия на вечеринке в окружении краснолицых друзей; Лидия на лодке, бледная и серьезная; Лидия в шляпке рядом с сияющей невестой. И еще одна фотография справа вверху.

Давид подался вперед. Его бросило в пот, и он почувствовал, как его сердце начало биться в неровном отрывистом ритме. Кровь зашумела у него в ушах, когда он взял фотографию в руки, чтобы получше ее рассмотреть.

Теперь уже сомнений быть не могло. На фотографии были запечатлены три человека. Одна из них — Лидия, рядом с ней — Эрве, а рядом с Эрве — младшая сестра Давида Даная, она была моложе его на четыре года. Эрве обнимал Данаю рукой, а Даная прижималась к нему, как будто это было для нее самым естественным делом на свете. В голове Давида словно что-то взорвалось, будто столкнулись и слились два мира, которые не должны были никогда соприкасаться. Давид сделал глубокий вдох и выдох.

Это может ничего не значить.

Они просто стояли друг возле друга.

Может быть, Даная даже и не знала его.

Рука на талии его сестры — но так делали многие парни, когда фотографировались, само по себе это ничего не означало. Абсолютно ничего.

А если все же?..

— Давид! Давид, что с тобой? Эй, ты тут?

Давид поднял взгляд медленно, словно просыпаясь от кошмарного сна. Перед ним стоял Янош. Он держал Давида за обе руки и тряс его.

— Что? — спросил Давид чуть слышно.

— Ты совсем бледный. Тебе плохо?

— Нет, все в порядке.

— Но выглядишь ты далеко не так! — Янош озабоченно смотрел на него.

Давид опять опустил взгляд на фотографию в своей руке. Ему казалось, что сейчас во всем мире не существовало ничего, что могло бы разрушить кокон отчаяния, образовавшийся вокруг него. Он протянул Яношу фотографию, будто бы она могла объяснить все, но слишком поздно вспомнил, что Янош не знает его сестру.

— Кто это? — спросил Янош, но в тот же момент тень догадки упала на его лицо. — Твоя…

Давид не произнес ни слова. Янош усадил его на стул, стоявший за письменным столом, и подошел к Лидии, которая безучастно сидела на полу, опершись спиной о стену. Он опустился на корточки напротив нее и попытался поймать ее бегающий взгляд.

— Кто это? — властным голосом произнес он.

Лидия вздрогнула. Она взяла фотографию, но, казалось, не могла сконцентрироваться ни на чем. Ее веки дрожали, лицо посерело, на лбу выступили бисеринки пота.

— Моя сестра, — сказал наконец Давид, поскольку Лидия так ничего и не ответила. — Она рядом с Эрве. Это моя сестра.

Янош повернулся:

— Ты уверен? Мне кажется, снимок довольно нечеткий.

— Это Даная. Я… я не знаю, что она там делает.

Янош встал и подчеркнуто небрежным движением бросил фотографию на стол.

— Давид, это всего лишь фотография. Вовсе необязательно, что она знает Эрве, возможно, она была случайно в том же клубе и кто-то их сфотографировал.

— Вполне вероятно.

— Мы все узнаем. О’кей? Так или иначе, мы все разузнаем. А потом посмотрим, что можно сделать.

— Да. Спасибо.

— Мы можем сейчас продолжать работу?

— Да, конечно. Конечно. Я снова в норме. Это было просто…

— Это всего лишь фотография. Помни это. Я сейчас…

— Да. Я… я займусь сейчас кухней.

— Супер! — воскликнул Янош, но в его взгляде осталась тревога.

Через полчаса Давид нашел в спальне Лидии наркотики на сумму не менее десяти тысяч марок. Она спрятала героин между пластинами решетки кровати и в ее пружинах. Его количества вполне хватало для обвинения Лидии в торговле наркотиками. Давид подумал про себя, что она, наверное, только начинала вести дело с профессиональным размахом, иначе квартира была бы в гораздо лучшем состоянии. Они забрали Лидию с собой в отдел по борьбе с незаконным оборотом наркотиков. Они приехали туда в шесть утра. Пока закончили бумажную волокиту, было уже полвосьмого. И опять Давид пришел домой с опозданием. И опять был скандал, в этот раз еще хуже прежнего, потому что он рассказал Сэнди, что на следующей неделе он будет работать днем и они не смогут, как он обещал, поехать вместе к ее матери в деревню.

— Поезжай одна, с Дэбби, — попытался успокоить ее Давид.

— Засранец! Женился бы на своей работе! Как тебе это?

— Сэнди, ну прекрати!

Он закрыл глаза. Давид не имел права рассказать ей о своем новом задании ничего, абсолютно ничего. Опять лоб горел, словно при температуре. А между тем сегодня была суббота. У него еще оставалось время уговорить Сэнди, успокоить ее. Потом нужно будет позвонить родителям и, как бы между прочим, спросить у них о Данае.

Мысль позвонить ей самой ему в голову не пришла.

По крайней мере, до сих пор Даная не попадала ни в какие полицейские акты, ни в связи с наркотиками, ни по другим причинам; она не значилась в списках разыскиваемых лиц ни в одном полицейском компьютере. «Это хорошая новость», — убеждал он сам себя.

Ночью ему снилась Даная, его сестра, которую он любил, но почему-то не мог с нею говорить.

Тот факт, что очень многие погибают на своем пути, ничего не значит для того, у кого есть предназначение. Он должен повиноваться собственным законам, как если бы это был демон, соблазняющий его новыми, странными путями.

К. Г. Юнг

Часть вторая

1

Понедельник, 21.07, 9 часов 00 минут

Началась новая неделя, но они знали не намного больше, чем раньше. Мона с пятницы вела переговоры с психиатрической клиникой, находившейся в маленьком городке под названием Лемберг, чтобы добиться возможности допросить пациента Фрица Лахенмайера. По утверждению его жены, непосредственно после прохождения терапии у Плессена у него проявились настолько сильные параноидные симптомы, что по настоянию семьи он был помещен в лечебницу. Его лечащий врач сначала противился намерениям Моны, но в конце концов согласился дать разрешение на допрос, однако при условии, что он состоится лишь в следующий понедельник, чтобы он мог подготовить своего крайне нестабильного пациента к новому стрессу. Мона подчинилась данному решению, поскольку ничего не соображающий пациент, который от страха не в состоянии сказать что-либо связное, вряд ли мог помочь следствию.

После того как криминал-комиссар Давид Герулайтис дал свое согласие на неофициальное внедрение в группу участников семинара Фабиана Плессена, они приняли решение создать особую комиссию и официально привлечь к работе отдел оперативного анализа. В субботу этот отдел на основании протоколов осмотра места преступления, а также протоколов допросов и актов вскрытия трупов составил так называемый профиль предполагаемого преступника. Такое развитие событий дало возможность Моне в выходные расслабиться и пойти искупаться вместе с Лукасом и Антоном, хотя ей и пришлось постоянно держать мобильный телефон в пределах досягаемости.

Шмидт и Форстер попеременно с Фишером и Бауэром постоянно вели наблюдение за местностью вокруг виллы Плессена, но никаких стоящих внимания событий там не происходило. Журналисты и телевизионщики частично разъехались после того, как стало известно, что Плессен в эксклюзивном порядке продал свою историю вместе с сопутствующими деталями одному иллюстрированному журналу, чтобы его наконец оставили в покое. Бергхаммер, правда, попытался отговорить его от этого, но аргументы Плессена были вполне убедительными: лучше пусть под дверью будет находиться одна пила, действующая на нервы на протяжении обозримого периода времени, чем сто таких же пил на протяжении многих недель.

В понедельник утром, 21 июля, на первом совещании Мона и Бергхаммер роздали заключение отдела оперативного анализа, напечатанное на многих страницах, членам особой комиссии по делу Самуэля Плессена. В нее входили теперь уже тринадцать человек, в частности, Бергхаммер, Мона, сотрудники КРУ 1, по одному человеку от каждой из четырех комиссий по расследованию убийств, а также Керн и его коллега Зигурт Виммер, тоже из отдела оперативного анализа, и, кроме того, двое коллег из ведомства по уголовным делам федеральной земли. После еще одной грозы в воскресенье вечером установилась ясная солнечная погода, хотя и не такая жаркая, как раньше. Со времени убийства Самуэля Плессена прошло уже семь дней, и шесть дней назад был обнаружен труп Сони Мартинес. Заключение отдела оперативного анализа в основном соответствовало тому, что в общих чертах набросал Керн во время их первой неофициальной встречи:

1. Преступником был, предположительно, мужчина в возрасте от двадцати до тридцати лет.

2. Оба убийства были тщательно спланированы, так что преступник мог после смерти жертв не торопясь сделать все, что ему хотелось в соответствии со своими представлениями. Он тщательно все организовал, так что ему не пришлось спешить, он не был в панике.

3. Исходя из этого, преступник был, как минимум, человеком обычного склада ума, но, вероятно, его умственное развитие даже выше среднего уровня. Тот факт, что он, очевидно, без всякого труда смог зайти к Соне Мартинес (хотя ни один из результатов расследования не подтвердил даже малой вероятности того, что жертва знала убийцу), доказывал, что его социальные способности были нормальными, а возможно, даже выше нормы.

4. Вероятно, уже в детстве проявлялись некоторые отклонения в поведении преступника, как, например, умерщвление животных с их последующим вскрытием. Его, очевидно, возбуждал процесс разрезания покровов и рассматривания внутренностей живых существ. Содержание послания в виде вырезанных на коже букв Керн считал важным моментом, но, по сравнению с настоящими потребностями преступника, второстепенным.

5. Преступник, вероятно, не бросающийся в глаза одиночка, и, по причине определенной тяги к сексуальной практике садомазохистского характера, ему, предположительно, оказалось трудно найти себе подругу. Возможно, он проявлял активность в соответствующих легальных кругах, но, быть может, он обходился совсем без секса. Возможно, но не очень вероятно, что он был женат, даже имел детей, но был склоннен к определенным тайным порокам. Может быть, у него была вторая квартира или находящийся в удалении загородный дом, о котором никто ничего не знал.

6. Преступник оставался совершенно вменяемым. Ни один шизофреник в состоянии обострения заболевания не может выполнять такие действия строго по плану.

7. Если оба убийства — своего рода послания, то их смысл таков: преступник хочет обратить внимание на себя, а возможно, и на какое-то свое внутреннее состояние, чем-то мешающее ему.

8. Преступник выполнял начальный этап своей программы; совершенными убийствами, очевидно, его действия не ограничивались, но если его не задержать, то уж точно они станут не последними преступлениями такого рода. В следующий раз преступнику, вероятно, уже не нужно будет прибегать к помощи наркотиков, чтобы убить свою жертву бескровным способом. Скорее всего, он наберется достаточно мужества, чтобы нанести жертве смертельные колюще-режущие удары, а после этого вынуть из нее внутренности. Это входит в программу серийного преступника: раздражитель должен быть с каждым разом сильнее, а порог торможения — ниже.

9. Не исключена сексуальная подоплека преступления, которая может в последующем проявиться более четко.

Мона, Бергхаммер и Керн, которые уже знали содержание этого документа, сидели в конференц-зале в торце стола и наблюдали за своими коллегами, занятыми чтением. Мысли Моны в этот момент опять были далеко. Учительница немецкого языка, она же классный руководитель Лукаса, звонила ей утром, до начала уроков: видимо, Лукас опять начал прогуливать школу. Мона уже несколько раз встречалась с этой учительницей. Ее звали фрау Хелльварт. Когда она улыбалась, были видны ее длинные желтые зубы. Похоже, ее волновало и то, что Мона работала целыми днями, да еще и работа ее была «напряженной, требующей массу времени», как выразилась учительница. Мона не выдержала и спросила однажды: разве лучше было бы, если бы они с Лукасом сидели на социальной помощи и она была бы свободна целыми днями, правда, за счет денег налогоплательщиков? Но не получила ответа, не считая желтозубой улыбки. Зато с тех пор учительница к этой теме не возвращалась.

Однако то, что Лукас прогуливал школу, все же оставалось фактом. Сегодня вечером ей придется поговорить с ним.

— Вопросы? — сухо спросил Бергхаммер присутствующих и таким образом прервал размышления Моны.

Десять голов синхронно кивнули, один палец поднялся вверх. Он принадлежал одному из двух сотрудников земельного ведомства по расследованию уголовных преступлений, лысому мужчине с жиденькими светлыми усиками, которого звали Даниэль Радомский.

— Да? — тон Бергхаммера был недружелюбным.

Он не любил, когда к делу подключались еще какие-то высшие официальные инстанции. Он больше всего любил решать все проблемы со своими сотрудниками (к коим относились и работники отдела оперативного анализа). Но в этом случае высшая инстанция проявила настойчивость.

— Преступник проживает здесь?

Керн ответил со свойственной ему осторожностью:

— Обстоятельства преступления не дают однозначного подтверждения этому.

— И что это значит? — вцепился в него Радомский, которого Мона сразу же невзлюбила.

Но вывести из себя Керна было не так-то легко.

— Скорее всего, нет, — ответил он после короткой паузы. — Преступники, живущие недалеко от жертвы, действуют зачастую поспешно и нервно. Они боятся, и справедливо, что их кто-то узнает. Преступники из другой местности, из другой среды не озабочены этим. А этот преступник был, по-видимому, очень спокоен.

— Означает ли это, что он живет где-то в другом месте, а сюда появляется, ну, так сказать, в гости?

— Вполне возможно. Но я бы скорее полагал, что он живет здесь, в этом городе, но не там, где было совершено убийство, и не там, где был найден труп юноши, а где-то в другом месте.

Воцарилось беспомощное молчание. Наконец слово снова взял лысый:

— Так это может быть где угодно.

— Правильно, — ответил Керн. — Таким образом, в настоящий момент мы не можем пригласить сюда полмиллиона мужчин на проверку их слюны. Такой возможности в большом городе просто нет, не говоря уже о том, что у нас нет следов ДНК, однозначно принадлежащих преступнику. Мы должны вести поиски дальше, пока не сможем больше локализировать местонахождение преступника.

Шмидт попросил слова:

— Что конкретно сейчас следует предпринимать? Каковы наши действия?

— Сегодня я с Патриком поеду в Лемберг, чтобы допросить в психиатрической лечебнице пациента Фрица Лахенмайера, — ответила Мона Шмидту. — А вы с Карлом опять отправитесь на виллу. Ганс и Патрик сменят вас сегодня вечером. Кто-нибудь из присутствующих знаком с садомазохистской средой? С некоммерческой и коммерческой? Садисты и тому подобное? Иначе нам придется подключать кого-нибудь из полиции нравов.

Слово попросил криминал-комиссар Марквард из отдела КРУ 3:

— Я до прошлого года служил в полиции нравов, — сказал он. — Я мог бы позвонить некоторым людям, которые разбираются в этих вопросах.

— О’кей, — сказала Мона. — У тебя есть аналитические данные. Спроси насчет типа, который любит игры с ножами, может, есть какая-нибудь проститутка, которая жаловалась на какого-то грубого клиента со странными запросами, в общем, что-то в этом роде.

— Да, — прервал ее Марквард с таким выражением на лице, как будто он уже все понял и не нуждается в дальнейших пояснениях.

— Остальные… — Мона помедлила, — остальные изучают заключение аналитического отдела и другие документы. И как только кто-нибудь заметит что-то особенное, что-то новое — немедленно информировать всех.

— Еще вопросы есть? — подключился Бергхаммер, который прекрасно знал, что сотрудники крайне недовольны сложившейся ситуацией.

Но ничего не поделаешь, в настоящий момент все они были обречены на бездеятельность. Следствие по обоим убийствам зашло в тупик. Сотрудники КРУ 1 на прошлой неделе допросили всех, кто хоть краем уха мог что-то слышать. Были проверены алиби всех допрошенных — больше уже просто ничего нельзя было сделать.

До следующего убийства.

Бергхаммер на какое-то мгновение закрыл глаза. Следующее убийство обязательно будет, в этом он не сомневался. Они не смогут его предотвратить, потому что до сих пор не знают, кого искать. Пока каждый след оказывался ложным. Он со вздохом закрыл совещание и назначил следующее на полчетвертого — к тому времени Мона, предположительно, уже должна вернуться из Лемберга.

— Ты думаешь, это что-то даст? — спросил он Мону под шум сдвигаемых стульев.

— Что ты имеешь в виду?

— Допрос пациента Плессена в психушке.

Мона передернула плечами:

— Нам придется перепробовать все. Возможно, поездка не даст никаких результатов, но я же не могу просто ограничиться телефонным звонком этому человеку. Если я позвоню, он, может быть, не скажет ничего или выдаст что-то совершенно невразумительное. Кроме того, при допросе должен присутствовать врач.

— Удачи, — сказал Бергхаммер и легонько потрепал ее по плечу.

Мона улыбнулась, хотя рука Бергхаммера, как это часто бывало этим летом, была мокрой от пота, а ее футболка и без того уже прилипла к телу. Когда она направилась к Бауэру, поджидавшему ее возле двери, Фишер вдруг преградил ей путь. Она, неприятно удивленная, остановилась.

— В чем дело? — недовольно спросила она.

— Почему ты, собственно, берешь с собой Девочку? У вас что, девичьи разговоры? Как лучше краситься или тому подобное?

Моне потребовалось некоторое время, пока она сообразила, кого Фишер назвал «девочкой». Она недоуменно посмотрела на него, затем громко заорала ему прямо в разозленное лицо:

— Скажи-ка, в чем, собственно, твоя проблема?

Фишер уставился на нее, сжав зубы. Он ничего не ответил. Ему было все равно, что другие коллеги уже обратили на них внимание и искоса посматривали на них, собирая бумаги в папки.

— Я думаю, — сказала Мона медленно, но так же громко, — что ты какой-то больной. Ты ведешь себя, как будто ты не в себе. Я тебя не понимаю. Что с тобой случилось?

Фишер собрался было что-то сказать, но Мона в ту же секунду легонько накрыла его рот своей ладонью. Это произошло совершенно спонтанно, она не собиралась этого делать. Просто чувствовала, что с нее уже хватит. Мона слишком долго закрывала глаза на то, что Фишер настраивал других сотрудников против нее, где и когда только мог. Тем более, что причин для этого не было, по крайней мере, понятных ей. Она ничего не делала плохого, старалась ко всем относиться ровно, в том числе и к нему. Не она, а Фишер был тем, кто вел себя неправильно.

— Возьми наконец себя в руки, — сказала Мона, казалось, что слова взрываются у нее во рту.

Она испытала чувство освобождения: наконец-то дала сдачи Фишеру так, как он того заслуживал. Мона убрала свою руку и какое-то мгновение наслаждалась огорошенным, почти глупым выражением его лица.

— Возьми себя в руки, Ганс. А то ты здесь не задержишься.

2

Понедельник, 21.07, 11 часов 13 минут

— Что сказал Ганс? — спросил Бауэр, когда они сидели в машине Моны и ехали из города в северном направлении.

— Ничего важного, — отмахнулась от него Мона.

— Однако выглядело это совсем не так…

— Патрик! Это не твое дело!

Короткая пауза. Казалось, Патрик о чем-то размышлял. Дай Бог, чтобы о расследовании, а не о словах Фишера, потому что об этом Моне как раз и не хотелось говорить. Ни с ним, ни с кем-либо другим. Фишер — это проблема, которую она должна решить сама.

— Ганс удивляется тебе. Он не может этого выдержать, — вдруг сказал Бауэр.

Мона оторопело посмотрела на него. Бауэр согнулся в кресле пассажира, словно хотел спрятаться от нее.

— Что ты имеешь в виду? — в конце концов спросила Мона и направила взгляд снова на дорогу.

Бауэр ничего не ответил. Возможно, из страха, что и так зашел слишком далеко. Мона нервно прикрыла глаза.

— Патрик! Я хочу знать, что ты имеешь в виду. Тебе не нужно бояться. Разговор останется между нами.

— О’кей.

— Ну давай.

— Ганс… — Патрик запнулся и попытался начать фразу еще раз. — Он бы все делал не так, как ты. Но успех на твоей стороне. И он не понимает, почему. И потом… В общем…

— Ну?

Они свернули на автобан. Мона прибавила газу и закрыла боковое окно со своей стороны. Солнце теперь светило им в спину, и температура в машине стала более приятной.

— Ты ему очень четко показываешь, что не ценишь его. Любого другого ты хвалишь больше, чем его. Даже меня, — добавил Патрик, не замечая, какое жалкое место он сам отвел себе этим заявлением.

— Правда? — удивленно спросила Мона.

Это было правдой, она редко отзывалась о работе Фишера, даже тогда, когда он показывал хорошие результаты. Никто не любит хвалить человека, который открыто ведет себя довольно строптиво. Строптиво… Она невольно вспомнила Плессена и его теорию. Возможно, их отдел и, вообще, каждая фирма, каждое бюро — что-то вроде семьи, по крайней мере, по своей структуре. Возможно, в семье каждому отводится своя роль. «Если бы это было так, — внезапно подумала Мона, — то я была бы матерью! Матерью, от которой ждут, что она станет воспитывать своих детей».

Возможно, некоторые из ее проблем с Фишером возникали оттого, что она в его присутствии вела себя, скорее, как старшая сестра, в то время как Бергхаммер… Да, он однозначно был олицетворением отца. Все равнялись на него, все доверяли ему. Возможно, Моне как раз следовало выбрать себе правильную роль, чтобы ее слова имели вес.

— Странно, — сказала она больше себе, чем кому-то другому, — чего только не придумаешь, когда…

Бауэр посмотрел на нее так, словно до него ничего не дошло.

— Ничего, ладно, — произнесла Мона.

Ее мобильный телефон зазвонил, и она переключила его на автомобильный динамик.

— Да? — сказала она.

Из динамика послышался слегка искаженный голос Давида Герулайтиса:

— Я только хотел сказать, что все получилось. С завтрашнего дня я участвую в семинаре.

— Супер! Я имею в виду — хорошо, что вам так быстро удалось устроиться на курсы. Прекрасно!

— Плессен, вообще-то, хотел отменить семинар. Было очень много отказов из-за истории с его сыном, и теперь людей будет совсем мало — всего семь человек, включая меня. Обычно, говорит Плессен, у него бывает от двадцати до тридцати участников. Но я убедил его, что семинар все же стоит провести.

— Хорошо, — проговорила Мона, — это действительно хорошо. Позвоните мне не позже завтрашнего вечера.

— О’кей. До завтра.

Герулайтиса она могла хвалить, а Фишера — нет. Возможно, все-таки дело было не только в нем.

— Кто это был? — спросил Бауэр.

— Ничего важного.

Герулайтис был ее человеком, Бауэра это не касалось.

Мона размышляла дальше. Возможно, Фишер напоминал ей кого-то, чье имя начиналось на «А» и заканчивалось на «н», кто тоже не придерживался никаких правил. Может быть, она завидовала им иногда. Возможно, поэтому она не могла избавиться от него. Возможно, любовь, хоть и не в полной мере, но все же не что иное, как зависть к вещам или качествам, которых не хватает тебе самому.

Мона включила радио и сделала музыку поп-радиостанции погромче, не обращая внимания на Бауэра. Сейчас у нее не было желания с кем-либо разговаривать. Ей нужно было думать, а в машине под громкую музыку это получалось лучше всего.

3

Понедельник, 21.07, 12 часов 10 минут

Районная психиатрическая клиника в Лемберге состояла из нескольких приземистых домов, построенных еще в семидесятые годы. Даже при ярком полуденном свете они производили мрачное впечатление.

— Как же тут можно выздороветь? — спросил Бауэр, когда они вдвоем с Моной сидели, ожидая директора, в похожей на ящик комнате с полом, покрытым серым линолеумом, и выцветшими стенами.

Мона ничего не сказала в ответ. Она думала о матери, доживающей свои годы в подобном заведении. На нее махнули рукой, как на «устойчивую к лечению», и навсегда успокоили с помощью лекарств. Одинокий солнечный луч проник в комнату, и Мона, погруженная в свои мысли, смотрела на танцующие в воздухе пылинки, ставшие видимыми в его свете. «Здесь, наверное, происходит много такого, чего мы обычно даже не замечаем», — подумала она.

В комнату вошел директор, высокий худой мужчина с коротко остриженными седыми волосами стального оттенка. По его растерянному взгляду Мона поняла, что это, наверное, не тот врач, с которым она разговаривала в субботу по телефону. Он нервничал, в то же время вид у него был отсутствующий. Они представились, и директор сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Чудесно, прекрасно, ну что ж, займемся.

Он уселся за письменный стол и позвонил кому-то, кого назвал Альфонсом:

— Альфонс, тут приехали полицейские по поводу Фрица Лахенмайера. Ты можешь прийти сюда?

Когда он закончил разговор, воцарилось неловкое молчание. Все сидели и ждали Альфонса, кто бы он там ни был. Директор, судя по всему, не был любителем поговорить, и его не мучило любопытство: зачем, собственно, двое полицейских проделали полуторачасовой путь, чтобы поговорить с одним из его пациентов? Вместо этого он смотрел перед собой и вертел в худых, покрытых старческими пятнами пальцах шариковую ручку, на его лице застыло жуткое выражение. Бауэр и Мона посмотрели друг на друга.

— Кто такой Альфонс? — в конце концов спросила Мона.

— Доктор Баум, лечащий врач Фрица Лахенманера. Вы же с ним вчера говорили по телефону! — неприязненно сказал директор, словно удивляясь их непонятливости.

— Да, все верно, — подтвердила Мона, — но он не назвал своего имени. Поэтому я и спросила.

Директор ничего на это не ответил. Он вполне соответствовал этому заведению.

— Как давно господин Лахенмайер находится у вас? — Мона сделала еще одну попытку поговорить.

Директор, явно захваченный врасплох ее вопросом, какое-то время беспомощно смотрел на нее. Затем он поднялся и подошел к шкафу с документами. Покопавшись в них, он выудил коричневую папку и положил ее на стол перед Моной.

— Я предполагаю, что вы хотите забрать ее с собой.

— Да, — сказала Мона, удивленная, что это получилось быстро и без проблем.

Папка была довольно толстой. Мона раскрыла ее и вытащила первую страницу из большой пачки отдельных листов. Ей был знаком этот лист еще по болезни матери — это был формуляр, заполняемый при доставке больного в лечебницу. Судя по нему, Лахенмайер находился в клинике уже без малого три месяца. Она пробежала глазами формуляр: «Пациент считает, что его умерший дед снова ожил и преследует его, чтобы отравить.

Пациент приходит в состояние крайнего возбуждения, когда перед ним ставят стакан с водой, потому что он верит, что в этой воде находится дух его деда».

— Как у него дела сейчас? — задала вопрос Мона.

— Об этом вы сможете спросить доктора Баума. Он — лечащий…

— Да, я уже это поняла. Но начальник здесь вы. В конце концов, вы тоже должны располагать такой информацией. И времени у нас — не целый день. Итак, как он себя чувствует сейчас?

Директор опустил глаза.

— Есть определенный прогресс, — наконец сказал он.

В этот момент в кабинет зашел мужчина, выглядевший слишком молодо для врача, но он представился как доктор Баум. Мона облегченно вздохнула.

4

Понедельник, 21.07, 12 часов 33 минуты

Доктор Баум провел их в свой кабинет, который был еще меньше и темнее, чем у его шефа, к тому же здесь было душно. На окне стояла пара комнатных растений в горшках. На одном из них красовались ярко-розовые цветы, похожие на цветы олеандра.

— Итак, — сказал он, открыв окно и подождав, пока Мона с Бауэром уселись. — Что вы хотели бы узнать, пока мы не привели пациента?

— В каком он состоянии сейчас? — спросила Мона. — Он…

— Можно ли с ним говорить? Да, правда, смотря как… Мы его уже подробно расспрашивали о семинаре у этого…

— Плессена. Фабиана Плессена.

— Да, правильно. Мы, естественно, спрашивали Фрица об этом. Вы найдете обобщенные протокольные записи бесед с ним в его истории болезни. Но по этой теме там не слишком много информации. Я думаю, травматичным для него был не сам семинар, а то, что он вызвал в нем. Очевидно, там шла речь о его дедушке…

— …которого он боится?

Доктор Баум передернул плечами. У него было открытое приветливое лицо и очень молодые глаза.

— С тех пор, по утверждению его жены, у Фрица внезапно возник параноидный бред, что его дед прямо из могилы хочет с ним что-то сделать. Жена говорит, что до семинара он был относительно нормальным человеком. Очень осторожным, иногда даже слишком. Но все же более-менее нормальным.

— И вы этому верите?

— Да, а почему бы нет? Фрицу сорок три года. Бывает такое, что у душевно здорового человека случается как бы сбой. Как гром с ясного неба. Не то чтобы часто, но такое все же бывает. Но, как правило, подобные приступы длятся недолго. Фриц уже три месяца настаивает на том, что к нему приходит его дед и угрожает ему.

— Вы думаете, что с ним и раньше такое было? Он и раньше был болен?

— Необязательно. Видите ли, некоторые виды психотерапии подходят не всем людям. Многие психотерапевты, ну… как бы это сказать… утверждают, что когда человек больше узнает о себе и своей семье, то это становится как бы освобождением для него. Но для некоторых пациентов такая нервная нагрузка может оказаться просто не по силам, особенно если после терапии рядом не будет человека, который смог бы его понять. Насколько я знаю концепцию Плессена, он не проводит последующей индивидуальной терапии. Его клиенты после этого оказываются предоставленными сами себе. Я считаю, что это опасно.

— Понятно, — сказала Мона. — Мы можем поговорить с пациентом?

Доктор Баум встал.

— Конечно, я сейчас распоряжусь, чтобы его привели. Вы хотите что-нибудь выпить? Кофе, чай, вода?

— Вода, — в один голос произнесли Мона и Бауэр.

— И чем холоднее, тем лучше, — добавила Мона.

5

Понедельник, 21.07, 12 часов 26 минут

Фриц Лахенмайер оказался человеком среднего роста, полным, с толстым, оплывшим, очевидно, от лекарств лицом. Едва успев сесть на стул, он неловким, но казавшимся обычным движением залез в карман халата доктора Баума и вытащил оттуда зеленую одноразовую зажигалку. Он зажег свою сигарету и протянул пачку Моне и Бауэру. Мона взяла сигарету, и Лахенмайер дал ей прикурить. Ей пришлось взять его за руку, потому что она дрожала так, что он не мог ровно держать зажигалку (ее мать тоже очень много курила, когда была более-менее в сознании, и у нее тоже постоянно тряслись руки из-за медикаментов).

Лахенмайер с благодарностью посмотрел на нее. Она заметила брошенный на нее задумчивый взгляд доктора Баума и сразу же отвернулась.

— Вы знаете, кто мы? — спросила она Лахенмайера.

— Полиция, — сразу же сказал Лахенмайер.

У него был глубокий гортанный голос и очень нечеткое произношение. Он начал слегка раскачиваться из стороны в сторону. Мона поняла, что нужно торопиться. Он не в состоянии сосредоточиться надолго.

— Вы можете вспомнить Фабиана Плессена?

Раскачивание усилилось. Но все же он ответил:

— Да.

— Каким было лечение? Вы хорошо восприняли его?

— Да.

— Как хорошо? Что делал герр Плессен?

Возникла пауза. Лахенмайер перестал раскачиваться и, казалось, напряженно к чему-то прислушивался.

— Он всегда прав, — наконец сказал он. — Возражения бесполезны.

Последние слова прозвучали почти с иронией, словно он хотел кого-то передразнить.

— Кто это сказал? — вмешался Бауэр.

Лахенмайер непонимающе уставился на него.

— «Возражения бесполезны», — процитировал его Бауэр. — Это Плессен сказал вам или кому-то другому?

— Не сказал. Сделал. Говорил до тех пор, пока не начнешь ему верить во всем. Потом невозможно было от этого избавиться. Из головы. Потому что это внутри.

— Что внутри вашей головы? — осторожно спросила Мона.

Лахенмайер поднял руки и приложил их к ушам. И снова стал раскачиваться.

Взад-вперед, взад-вперед.

— Герр Лахенмайер? Что у вас в голове?

— Мой дед. Он опять живой. Фабиан оживил его. А теперь он не хочет возвращаться назад в могилу. Оно и понятно.

Лахенмайер начал судорожно хихикать.

— Он пугает меня, — вдруг сказал он.

— Кто? Дед?

— Да. И все остальные. Там их много.

— Много? Кто бы это мог быть?

— Товарищи. Крепкие ребята. Шутить не любят.

— Какие еще товарищи? — спросила Мона и в тот же миг у нее промелькнула догадка.

Она прикинула в уме — время совпадало. Взгляд Лахенмайера блуждал по комнате, он начал делать судорожные вдохи-выдохи, на его верхней губе появились капельки пота. Доктор Баум успокаивающе легонько сжал его руку, но не вмешивался.

— Товарищи вашего деда, — настойчиво сказала Мона, — они что, служили в СС?

— Нет!

— СА? Гестапо?

— Нет! Нет!

Но Лахенмайера, казалось, уже невозможно было унять. Он начал стонать, протяжно, хрипло и отчаянно. Мона посмотрела на доктора Баума, который, обняв своего пациента, баюкал этого крупного мужчину, словно малого ребенка.

— Фабиан Плессен, — сказала Мона, полная решимости вытащить из этого человека максимум информации, пока он окончательно не погрузился в свой бредовый мир.

— Я его ненавижу! — слова были произнесены нечетко, но достаточно понятно.

— Кого вы ненавидите? Фабиана Плессена?

Мона нагнулась вперед, пытаясь поймать ускользающий взгляд больного. Лахенмайер смотрел в потолок и казалось, что он пытается разглядеть там какой-то узор.

— Я был счастливым человеком, пока Фабиан не раскопал могилу у меня в голове, — наконец сказал он.

— Вы боитесь Фабиана?

— Его друзей.

— Друзей? Кто они такие?

И в тот же миг Мона вспомнила пятерых человек, находившихся в доме, когда она и Бауэр допрашивали Плессенов.

— У Плессена есть друзья. Они звонят и ругают меня.

— Как? Что они говорят, когда ругаются?

— Они не хотят никакой критики.

И это была, очевидно, его последняя связная фраза на сегодня.

— Никакой критики? Вы критиковали Фабиана?

Испуганный взгляд снизу вверх:

— Нет!

— Но его друзья звонили вам?

— Нет! Нет! Нет!

Мона попыталась зайти с другой стороны:

— Если вы были счастливы, пока не попали на консультацию к Плессену, то зачем вы туда пошли? Зачем вы участвовали в его семинарах?

Лахенмайер начал плакать — тихо, почти беззвучно. Он не ответил ни на этот, ни на последующие вопросы. Через несколько минут безуспешных попыток они оставили его в покое. Доктор Баум подал знак санитару, молча ожидавшему у двери. Лахенмайер все еще плакал, когда санитар осторожно помог ему встать со стула и бережно вывел из комнаты. Моне тоже хотелось сразу же попрощаться и уйти. У Бауэра был такой вид, будто он сейчас упадет в обморок.

— Как вы себя чувствуете? Все нормально? — участливо спросил доктор Баум после небольшой паузы.

— Да, — ответила Мона. — Конечно.

Она уже взяла себя в руки:

— Его дед служил в СС или в подобной организации?

Доктор Баум кивнул.

— Войска СС. Вы можете посмотреть протоколы бесед с больным. Этот Плессен во время терапии, очевидно, пробудил в нем воспоминания раннего детства. Дед Фрица был фотографом и служил в войсках СС в Варшаве, когда там было гетто. В шестидесятые годы он показал Фрицу, которому было тогда шесть или семь лет, некоторые из своих фотографий. На них были засняты расстрелы еврейских бойцов сопротивления. Сделано это было, вероятно, в педагогических целях: «Так будет с теми, кто плохо себя ведет».

— Боже мой, — произнесла Мона, — это же…

— Фриц был совсем еще ребенком, — сказал Баум. — После этого случая он не мог спать ночами. Потом он забыл об этом, вытеснил из памяти эту информацию, назовем это так, и возможно, что и к лучшему. Он, правда, остался пугливым и заторможенным, даже став взрослым. Но все же у него были работа, жена, две дочери… В семинаре он участвовал только потому, что хотел стать, ну… мужественнее, что ли, пробудить в себе больше интереса к жизни, — доктор Баум вздохнул: — Да, вместо этого он разбудил в себе целую стаю спящих собак.

— А что случилось потом? — спросила Мона.

— Фриц начал вести розыски, как одержимый. И его опасения более чем подтвердились. Он даже нашел эти страшные снимки — в ящике, стоявшем в чулане, в доме его родителей. Потом началась мания преследования. Фриц регрессировал.

— Регре?..

— Сейчас Фрицу шесть лет и его дед угрожает ему, потому что он не был послушным. И это происходит снова и снова.

— Он ненавидит Плессена, — утвердительно сказал Бауэр.

— Вряд ли его можно за это винить.

— Он в закрытом отделении? — спросила Мона.

— Нет. Но под постоянным наблюдением. Исключено, что он мог быть как-то связан с этими преступлениями.

— Легко сказать. Бывают случаи…

— В его деле находятся ежедневные планы семинара. В те дни у него была один раз групповая терапия и один раз — индивидуальная. И у него даже нет машины.

— Убийство Самуэля Плессена произошло ночью. Теоретически вполне вероятно, что он ночью тайно выбрался отсюда. В конце концов, есть же поезд.

Но Мона и сама понимала, насколько мала такая вероятность. Нужно скрупулезно все спланировать, учесть все тонкости — в своем теперешнем состоянии Лахенмайер был просто неспособен на это. Если, конечно, он не великолепный симулянт. Но кто бы смог притворяться три месяца подряд, день за днем, — это же почти вечность!

— Кого он имел в виду, когда говорил о друзьях Плессена? — в заключение спросила Мона.

— Без понятия, — ответил доктор Баум. — Он никогда раньше не говорил о них.

— Он боится чьих-то угроз?

— Только своих химер. Ему не угрожают реально существующие люди, если вы это имеете в виду.

Мона встала, и тут же подскочил со своего стула Бауэр. По нему было видно, с каким огромным облегчением он покидает это заведение. Они поспешно попрощались с несколько удивленным доктором Баумом. В голове Моны вырисовывалась неутешительная картина.

6

Понедельник, 21.07, 15 часов 30 минут

Несмотря на то, что они попали в пробку на автобане А8, на совещание в отдел Мона и Бауэр прибыли вовремя. Мона доложила о результатах посещения клиники и добавила:

— Я думаю, что мы вышли на правильный след. Преступник, вероятно, бывший пациент Плессена. Семинары Плессена, несомненно, хороши для здоровых людей со стабильной психикой. Но допустим, у каждого сотого человека они вызывают непредсказуемую реакцию. Пациенты либо сходят с ума, либо впадают в депрессию. Они убивают себя или убивают кого-то другого. Например, того, кто близок Плессену.

— Соня Мартинес не была для Плессена близким человеком, — возразил Бергхаммер.

— Соня Мартинес была его пациенткой и стала первой жертвой. Таким образом, в определенном смысле, она — близкий Плессену человек. Затем последовал его сын — совершенно ясно, что он более близок Плессену, чем Соня Мартинес. И что? Кто для него ближе, чем сын, или, по крайней мере, так же дорог? Его жена! Мы с самого начала должны были обратить на это внимание. Следующей будет она.

Мона замолчала. В душной, прокуренной комнате воцарилась мертвая тишина.

— Его жена, о’кей, — медленно проговорил Бергхаммер. — Значит, по логике преступника, она должна стать следующей жертвой.

— Да, потому что у Плессена нет других родственников, — заявил Форстер и перелистал свой блокнот. — Его родители, естественно, давно умерли, а братья или сестры…

— Так что с ними? — спросила Мона.

— Момент… Его единственная сестра умерла три года назад. Она была на пять лет старше него.

— А двоюродные братья, сестры?

— Без понятия, — ответил Форстер. — Да это и неважно. Даже если бы таковые существовали, все равно они для него не такие близкие люди, как жена и сын. Им, определенно, опасность не угрожает.

— Остается его жена, — сказала Мона. — Исходя из того, что мы знаем, она может оказаться следующей жертвой. Мы должны взять ее под охрану. Ей нужна защита полиции.

— За домом установлено наблюдение, — заметил Бергхаммер.

— Этого недостаточно. Особенно если учесть, что речь идет о преступнике, который умеет все так хорошо организовать. Ей нужен кто-то, кто будет сопровождать ее в магазин, в город, к подругам. Куда бы она не шла.

— О’кей, — сказал Бергхаммер. — Мы пошлем двух полицейских, они не будут от нее отходить. Карл, ты можешь распорядиться насчет этого? Хорошо, тогда на сегодня все.

Все встали, отодвигая стулья, а Мона подошла к Фишеру и кивком пригласила зайти в ее кабинет.

7

Понедельник, 21.07, 16 часов 34 минуты

— Нам нужно поговорить, Ганс.

— Мне нечего сказать.

— Хорошо, тогда я скажу тебе кое-что. Ты — хороший полицейский. Ты умный, быстрый и не трус. Нам нужны такие люди, как ты. Но это не помешает мне убрать тебя отсюда, если ты будешь продолжать вести себя в том же духе.

— Делай то, что считаешь необходимым.

— У меня такое впечатление, что ты не хочешь признавать ничей авторитет. Если не исправишься, я тебя уволю. Это делается очень быстро.

— Это все?

— Да, Ганс. Это твоя жизнь, твоя карьера. Подумай хорошо, как ты хочешь этим распорядиться. Желаю хорошего отдыха. И закрой дверь за собой, когда будешь уходить.

8

Понедельник, 21.07, 20 часов 19 минут

— Лукас, ты прогуливаешь занятия. Твоя учительница…

— Старая желтозубая дура!

— Все равно, какой бы дурой ты ее не считал, прогуливать ты прекратишь. Ясно?

— Дурная корова. Старая ябеда.

— ЛУКАС, ТЫ ПРЕКРАТИШЬ ПРОГУЛИВАТЬ ШКОЛУ! Я ПОНЯТНО ВЫРАЗИЛАСЬ? ЕСЛИ НЕТ, У ТЕБЯ БУДУТ НЕПРИЯТНОСТИ!

— Не ори так.

— Я БУДУ ОРАТЬ НАМНОГО ГРОМЧЕ, ПОТОМУ ЧТО ВИЖУ, ЧТО ТЫ МОИ СЛОВА НЕ ВОСПРИНИМАШЬ ВСЕРЬЕЗ! ТЫ ПЕРЕСТАНЕШЬ ПРОГУЛИВАТЬ! МЫ ПОНЯЛИ ДРУГ ДРУГА?

— Да.

— Обещаешь?

— Да.

— Я проконтролирую. И буду держать связь с твоими учителями.

— Боже!

— А сейчас отправляйся спать.

— Мам! Только девятый час!

— Правильно. Я хочу, чтобы завтра в школе ты был бодрым. Спокойной ночи.

— Это… тошнотворно!

— Спокойной ночи.

— Боже! Я же не устал!

— Хорошего тебе сна. Вон отсюда. Марш в свою комнату!

9

1986 год

После перенесенного страха мальчику стало нравиться, что мир, который можно видеть, слышать и чувствовать, оказался для него не единственным. Он научился поверхностно воспринимать действительность и отключать все чувства, чтобы не расстраиваться и не пугаться.

Начался третий этап его развития. На первом этапе он почти не воспринимал людей: казалось, что они ничего не значили для него и вообще в его жизни. В последующий период он хотел стать одним из них — не из симпатии или признательности, а просто от одиночества, и это чувство он, уже задним числом, заклеймил как постыдную слабость. На третьем этапе он окончательно отвернулся от людей, но для самозащиты перенял подсмотренные у них способы поведения, о которых он знал, что они не только хорошо воспринимаются окружающими, но и избавляют от множества проблем. В конце концов, именно такой человек, как он, не должен был привлекать к себе внимание. На протяжении года он даже оформлял стенгазету, на праздники наклеивал на нее фотографии и интервью, причем делал это в свободное время. Особого удовольствия это ему не доставляло, зато он быстро достиг своей цели. Просто удивительно, насколько легко оказалось дурачить людей. Они видели лишь то, что хотели видеть, то, что лежало на поверхности. Можно было рассказывать им все, что угодно, лишь бы это соответствовало их представлениям. Они воспринимали окружающее в пределах своего жалкого воображения. У них не было никаких фантазий, они оказывались неспособными видеть хоть что-то, кроме предписываемого свыше. Они смеялись, когда в стране кое-что явно отличалось от лозунгов, но ничего не предпринимали. Мальчик презирал их.

К этому времени он начал считать людей некими «призраками». Они существовали, но в его действительности не играли никакой роли, однако были важны в настоящей, реальной жизни. Он должен был считаться с ними и стал прибегать к некоторым уловкам. Поскольку он, например, понял, что «призраки» не терпят возражений, то приучил себя во время разговора постоянно кивать головой, будто соглашаясь, при этом не забывая заглядывать в глаза собеседникам. Он обращался ко всем «призракам» по имени: он заметил, что это льстило их самолюбию, а также научился отвечать им успокоительными общими фразами, которые по принципу кубиков подходили почти ко всем ситуациям, провоцирующим недоверие или разногласия, чего он всячески старался избегать. («Мы ведь все хотим одного и того же» — это была одна из фраз, а другая звучала так: «У каждой медали есть две стороны».) Он не скупился на похвалы и ничего не критиковал. Такая стратегия плюс его феноменальная память помогали ему в присутствии посторонних скрывать постоянно возникавшее чувство, что он — чужой среди них. Правда, таким способом он не смог найти подход к девочкам, которые ему нравились. Зато его тактика идти по пути наименьшего сопротивления принесла свои плоды: его любили учителя и другие авторитетные взрослые, и, как следствие этого, даже желавшие ему зла одноклассники наконец оставили его в покое.

Одна лишь мать не верила внезапному превращению сына в послушного и заботливого мальчика. Слишком резким был переход от недоступного одиночки с жестким, отрешенным выражением лица к обходительному соглашателю, гибкому, как резина, но в результате такому же непредсказуемому. А так как у нее самой было слишком много тайн, чтобы представлять для него опасность, мальчику было в конце концов все равно, что она думает. И ей, честно говоря, в основном, тоже. Она следила за тем, чтобы сын выполнял школьные и общественные обязанности, а в прочих вопросах просто игнорировала его, словно неприятного квартиранта, от которого никуда не денешься. Именно поэтому она перестала готовить ужин по вечерам, а вместо этого просто покупала какие-нибудь подвернувшиеся под руку продукты, клала их на стол и предоставляла ему возможность самому готовить себе еду. Сама же она вследствие своей тесной связи с высокоградусным шнапсом, который, на ее счастье, можно было купить всегда и где угодно, почти никогда не испытывала голода. Зачастую уже в шесть вечера она исчезала со своей подругой-бутылкой в родительской спальне, которая теперь безраздельно принадлежала лишь ей одной.

Это тоже не волновало мальчика. Еда для него ничего не значила. Иногда он целыми неделями питался только обедами в школьной столовой и черствым хлебом дома. Для него это не было проблемой. Его действительно ничего не интересовало. Если бы кто-нибудь спросил его, о чем он мечтает, то мальчик не знал бы, что ответить. Он не хотел ничего и не скучал ни о чем. Не было никого, кого бы он любил, и не было никого, кого бы он ненавидел. Его заполняла эмоциональная пустота; пустоты в голове и сердце оккупировали видения таинственного происхождения, которые с каждым месяцем становились все конкретнее и настойчивее. Он больше не предпринимал попыток избавиться от этих привлекательных и одновременно угрожающих картин. Они всегда оказывались сильнее, и он не мог освободиться от их влияния.

Затем случилось то, что впоследствии он называл пренебрежительно «происшествием». В один дождливый день после обеда мальчик с ружьем старика на плече отправился на охоту; он шел через густые заросли вербы вокруг озера, окружавшие его так плотно, что водной поверхности издали почти не было видно. Через два часа безуспешного хождения, когда даже ни одна мышь не перебежала ему дорогу, он устало прислонился к стволу дерева, а ружье положил на отходивший от ствола корень. В этот момент кто-то внезапно схватил его сзади за плечи.

Мальчик не мог бы испытать большего страха. Здесь, в его угодьях, никто не имея права приблизиться к нему, здесь он был человеком совершенно иного сорта, чем на людях, и это мог бы обнаружить каждый, кто тайно следил за ним. Парализованный страхом, он медленно попытался обернуться и тут же получил такой сильный удар в затылок, что упал на колени.

— Что… — хотел было сказать он, но тут же почувствовал, как его шею обвивает веревка, толстая и крепкая, как лодочный канат. Он инстинктивно схватился обеими руками за шею и почувствовал жесткие неподатливые волокна каната. Канат был затянут так сильно, что ему не удавалось просунуть пальцы между ним и шеей. Он открыл рот, чтобы закричать, но петля затянулась еще туже, и вместо крика из горла вырвался лишь сдавленный стон.

— Заткнись, задница! — прошипел хриплый мужской голос, незнакомый мальчику.

Он продолжал бороться до тех пор, пока не стал задыхаться. Его охватил страх смерти, но вместе с тем он ощущал что-то странное в себе, что делало наслаждением боль и неописуемый ужас. Затем он упал и перестал сопротивляться. На какие-то секунды он потерял сознание. Ему казалось, что его череп стал огромным и словно наполненным газом. Он подумал, что сейчас поднимется в воздух и что так было бы лучше.

— Вставай! Нагнись! — приказал тот же шепчущий голос.

Мальчик, ошеломленный происходящим, сделал то, что ему приказали. Шатаясь, он стоял и смотрел вниз, на влажную, пахнущую грибами и гниющими растениями лесную землю. Мужчина грубо схватил его за бедра и развернул так, что его лицо очутилось прямо перед деревом.

— Руки на дерево!

Мальчик повиновался. Целый град дождевых капель упал ему на голову, когда его руки коснулись ствола. Мужчина сорвал с него брюки. Затем мальчик услышал, как мужчина так же нетерпеливо срывает с себя брюки и трусы. На какую-то секунду он отпустил мальчика, затем снова схватил его. Страшная, нескончаемая боль пронзила мальчика, когда мужчина воткнул ему что-то горячее и толстое в задний проход. Он закричал.

— Тихо, а то убью!

Но мальчик не мог перестать стонать. Он чувствовал себя так, словно его сажали на кол, который все глубже входил в его тело с новыми и новыми толчками. Ему казалось, что он умирает. Его тошнило, и он почувствовал, как по ногам потекла горячая жидкость — наверное, кровь или моча. Его голова ритмично билась о дерево, руки судорожно цеплялись за ствол, а неизвестный продолжал свое дело. Прошли бесконечные минуты, возможно, даже часы, прежде чем его отпустили. Он рухнул, словно кукла-марионетка, собранная из отдельных частей, — такую он видел в кукольном театре, куда давным-давно ходил вместе с родителями и сестрой.

— Не оборачивайся! Не дай бог, свиненыш, обернешься!

Шепчущий голос, казалось, удалялся, но мальчик не двигался. Вжав голову в лесную почву так, что запах земли и коры буквально забивал ему ноздри, он не открывал глаза, будто надеялся повернуть вспять то, что с ним произошло. Наконец боль заставила его сдвинуться с места. Он с трудом перевернулся на спину. Тело в области заднего прохода горело огнем, но он уже знал, что не умрет от этого. Он осторожно посмотрел по сторонам, но его мучитель исчез.

Он снял обувь и брюки, болтавшиеся, как веревки, на щиколотках. Его ноги были испачканы кровью, воняли мочой и чужой спермой. Мальчик медленно, словно робот, поднялся и снял с себя влажный грязный пуловер. Затем медленно пошел под дождем к воде. Земля на берегу была топкой, его ноги погружались в грязь, было холодно, но он ничего этого почти не чувствовал. Он знал лишь одно: никто не должен узнать о том, что случилось. Он был не из тех людей, которые могли позволить каким-то образом привлечь к себе внимание. Он повторял стучавшие в мозгу слова, как мантру, которая должна была сделать его сильным.

Я не должен бросаться в глаза.

Я не должен бросаться в глаза.

Я не должен бросаться в глаза.

Вода несла его тело, и он заплыл далеко. Нырнул, чтобы смыть с себя все: отвращение, страх, отчаяние. Капли дождя барабанили по его мокрой голове; порывы ветра проносились над серым озером, покрывая рябью поверхность воды. Начинало смеркаться. Он посмотрел на часы. Было полседьмого. Мать, наверное, уже скрылась в своей комнате. Она ничего не заметит. Никто ничего не заметит, если он все сделает как надо. Он поплыл назад, к берегу, надел свои мокрые ботинки, натянул на себя грязные брюки, мокрый от дождя пуловер и побрел домой.

Его мать ничего не заметила. А если бы даже заметила, то он ничего не сказал бы ей и молчал бы до тех пор, пока она не перестала бы его спрашивать. Но и тогда она сделала бы вид, будто все в порядке. Как всегда.

Не существовало никого, кому бы он мог рассказать об этом «происшествии».

10

Вторник, 22.07, 9 часов 00 минут

Во вторник, перед первым занятием, все участники семинара сняли обувь, и Плессен, несмотря на жару, раздал всем носки. Затем присутствующие уселись на пол по-восточному, скрестив ноги и подложив под себя подушки. После все представились. Сабина, Гельмут, Рашида, Франциска, Фолькер, Хильмар, Давид. Плессен тоже назвал только свое имя: Фабиан. Вот так. Давид чувствовал себя неловко в своих фирменных джинсах и футболке от Армани. Все остальные участники семинара были одеты в удобные тренировочные костюмы, выглядевшие ужасно дешево и неаккуратно. «Психи» — так Давид раньше пренебрежительно называл людей, прошедших курс психотерапии, поскольку просто не представлял себе, что это такое. Эти люди не были похожи на психов, наоборот, выглядели очень даже нормально. Почему-то при виде их он вспомнил некоторых своих учителей — тех, кого в школе вечно дурачили ученики.

Пока Плессен, вернее Фабиан, рассказывал, как делать так называемое вступительное упражнение, по сути заключавшееся в том, что каждый участник должен был сидеть, закрыв глаза, и представлять свой «внутренний сад», Давид сквозь полуприкрытые веки рассматривал участников семинара, одного за другим. Никто ничем не выделялся. Большинству было уже далеко за тридцать, то есть они были значительно старше того, кто, по предположению отдела оперативного анализа, мог быть убийцей. Взгляд Давида остановился на Фабиане. Хрупкий седоволосый человек с многочисленными морщинами на слегка загоревшем лице. Его узкие губы, казалось, всегда слегка улыбались. Его голос был тихим и монотонным. «Теперь войдите в свой внутренний сад. Подумайте, сияет ли там солнце или, может быть, идет дождь. Есть ли там деревья, цветы или даже дом?» В нем не было ничего примечательного, и Давид в первый раз подумал, что здесь он понапрасну тратит время.

Четыре дня он будет вынужден провести с этими людьми здесь, в затемненном синими шторами помещении. На улице стояла прекрасная для купания погода, в ночных клубах города бушевала жизнь, а он сидел тут — и только из-за ничем не подтвержденного подозрения какой-то главной комиссарши полиции, считавшейся педантичной и лишенной чувства юмора. Его взгляд вернулся к Фабиану, который по-прежнему сидел с закрытыми глазами, не моргая.

— Опиши нам свой сад, Давид, — вдруг произнес Фабиан, словно почувствовал не только взгляд Давида, но и то, что он, единственный из группы, вообще не занимался упражнением.

Давид вздрогнул, как невоспитанный ребенок, которого поймали на краже. Он сразу же закрыл глаза.

— Там, э-э, дом, — сказал он, судорожно соображая. Что же там еще могло быть? — Дом с синими свертывающимися жалюзи и с коричневой дверью.

— Он стоит в твоем саду? Дом? — ласково спросил Фабиан.

— Да. И цветы, конечно.

— Ага. Какие цветы?

— Розы, — ответил Давид, потому что ему ничего другого не пришло в голову. — Красные розы. Целый куст. Прямо у стены.

Он представил себе розы: красные, очень-очень красные. Пышный куст красных роз, в полном цвету. Несколько увядших скрюченных листов лежали на земле.

— Стены, — сочинял он дальше, — очень белые. Солнце печет, и…

— Чудесно, — сказал Фабиан. — Вернемся к дому. Посмотри на него внимательно. Теперь тебе не нужно больше рассказывать нам о том, что ты видишь. Но посмотри еще раз внимательно.

— Да, — послушно произнес Давид.

Он вдруг заметил, что его голос стал глубже, чем обычно. Ему показалось, что он словно бы сходит вниз по лестнице неизвестно куда.

— Очень белые стены, — сказал он. — Как известь. И на ощупь как известь.

Голос Фабиана, казалось, звучал у него прямо в ушах:

— А сейчас подумай, о чем напоминает тебе этот дом. Ты не должен ничего говорить. Но я уверен, что ты уже видел этот дом или похожий на него.

— Нет, — ответил Давид, но в тот же момент понял, что это неправда.

Он откуда-то знал этот дом, это была…

…фотография. Она висела на стене в маленькой тесной квартире его родителей, выходящей окнами на север, на большую улицу с оживленным движением, — шум машин не прекращался никогда, даже ночью. «Улица Верди», — подумал Давид и вдруг словно очутился в этой квартире, он видел и чувствовал ее, ощущал ее запахи. Он слышал ее. Здесь всегда было шумно и темно. А в столовой висел большой плакат с изображением этого дома, под фотографией было написано: «Санторини».

Насколько он себя помнил, этот постер всегда висел в столовой, как выражение несбыточной мечты о…

— Ты о чем-то вспомнил, Давид? — снова раздался голос Фабиана, вкрадчивый и вместе с тем твердый.

Давид открыл глаза. Вдруг он почувствовал, что все тело покрылось потом и его охватила глубокая печаль. Он посмотрел на Фабиана, который совершенно расслабленно сидел в той же позе, со скрещенными ногами, закрытыми глазами и отрешенным лицом.

— Закрой глаза, Давид, — сказал Фабиан. — Тебе не нужно бояться того, что ты видишь. Мы здесь, мы уберем твой страх перед тем, что ты ощутишь как настоящее.

И вдруг действительно напряжение ушло. Давид действительно в мыслях снова был там, в родительской квартире, когда он жил там вместе со своей матерью и сестрой Данаей, потому что отца неделями не бывало дома, а когда он был дома, тогда…

…тогда…

…было не очень приятно. Давид снова стал ребенком, и отец снова орал на него, а Давид упрямо смотрел в сторону, на этот плакат, на котором была изображена лучшая жизнь в теплой стране, в которой все равно они никогда не бывали, потому что его отец…

— Давид, — произнес кто-то.

Голос прозвучал совсем рядом. Давид словно вернулся из дальнего путешествия. Его лицо, все его тело были мокрыми от пота. Перед ним на коленях стоял Плессен.

— Тебе плохо? — спросил Фабиан, но его голос вообще-то не был озабоченным, наоборот, странным образом в нем звучала уверенность, что Давид находится на правильном пути и что все будет хорошо.

Давид улыбнулся. Он чувствовал себя удовлетворенным.

— Прекрасно, — сказал, улыбаясь, Фабиан.

Одним легким, не соответствующим его возрасту движением, он поднялся и отправился на свое место. Остальные участники семинара тоже начали открывать глаза, выпрямляться и потягиваться. У Давида сложилось впечатление, что все они, за исключением его самого, уже не впервые здесь, и он снова удивился: разве Плессен, то есть Фабиан, не обещал, что за четыре дня под его руководством они освободятся от всех проблем? Или же тут существовали курсы для начинающих и для продвинутых, и он по ошибке попал на последние? Он тоже потянулся, чтобы не отличаться от остальных.

— Сабина, — произнес Плессен. — Я помню, что на последнем занятии ты должна была упорядочить свою семью, но мы не успели это сделать. Ты хочешь сегодня использовать этот шанс?

Сабиной оказалась пухленькая блондинка, на вид, как прикинул Давид, лет сорока.

— Но нас сегодня мало, — помедлив, ответила Сабина.

— Да, правильно, — сказал Фабиан. — Не мне вам рассказывать, почему так произошло, вы обо всем, конечно, уже прочитали в газетах. Таким образом, нам придется сегодня ограничиться самым близким семейным окружением. То есть родителями, дедушками, бабушками, братьями и сестрами. Дяди-тети в расчет не принимаются. Очень жаль, но ничего изменить нельзя.

— Да, — согласилась Сабина с разочарованным видом. — Ну ничего.

— Ты хочешь установить расположение?

— Да.

— Тогда начинай.

Давид ничего не понял. Какое расположение? Что сейчас будет? Он спрашивал у КГК Моны Зайлер, существуют ли книги или брошюры по методикам психотерапии Плессена, но она и сама этого не знала. Потом он побывал в двух книжных магазинах и поспрашивал там. И действительно, книги о том, что делал Фабиан, существовали, их даже было много, но ни одной в тот момент не оказалось в продаже, а времени на то, чтобы получить их по заказу у Давида уже не было.

Однако все остальные участники семинара, казалось, знали, о чем пойдет речь, и неспеша начали вставать со своих мест. Затем, словно сговорившись, все направились в правый угол комнаты. Давид последовал их примеру. Его правая нога онемела от долгого сидения в непривычной позе, да и у остальных дела, похоже, обстояли не лучше. Сабина указала на одного из мужчин, Фолькера, и сказала:

— Ты — мой отец. Стань, пожалуйста, туда.

Потом указала пальцем на Давида:

— Ты — мой брат, встань, пожалуйста, рядом с Фолькером. Нет, ближе. Еще ближе. И я хочу, чтобы ты смотрел на него.

Затем Сабина расположила свою «мать» чуть подальше от «отца» и заставила ее смотреть в другом направлении, не на «отца». Далее Сабина выбрала Франциску, которая должна была изображать ее саму. «Сабина», как ни странно, была поставлена в такое место, что, казалось, у нее нет вообще никакого контакта со своей «семьей». И в этом, очевидно, и состояла ее проблема, потому что когда Сабина по указанию Фабиана внимательно посмотрела на эту, ею самой же составленную группу, она начала плакать.

И в этот момент с Давидом произошло что-то странное. Он внезапно почувствовал себя не то чтобы уж совсем другим человеком, но уже и не самим собой, Давидом. Близость к «отцу» стала мешать, и ему захотелось отодвинуться, отойти куда-нибудь. И Фолькеру тоже было не по себе в роли отца Сабины. Он переступал с ноги на ногу и нервно кусал себе губы. Фабиан подошел к группе, изображавшей семью Сабины.

— Как ты себя сейчас чувствуешь? — спросил Фабиан Давида.

— Не очень хорошо, — ответил Давид, что вполне соответствовало действительности, и, тем не менее, он не мог избавиться от чувства, что он произносил слова, сказанные другим человеком, которого он не знал и никогда не будет знать.

— Почему? — спросил Фабиан.

— Здесь… э-э… тесно. Он стоит слишком близко от меня. Я вообще не могу двигаться. Он постоянно наблюдает за мной. Я это просто ненавижу. Ненавижу, — повторил он. Все это было очень странно — он уже не ощущал себя самим собой. Он был другим. Братом Сабины.

— Ты — брат Сабины, — подтвердил Фабиан. — Не бойся, это нормально. Сейчас ты ее брат. Тем самым ты помогаешь ей. О’кей?

— Да, — сердце у Давида стало биться ровнее.

— О’кей. Ты чувствуешь себя плохо в этом положении. Что было, если бы ты стоял там, ближе к твоей сестре?

— Не знаю. Может быть, так будет лучше.

— Тогда стань просто рядом с ней. Вон туда. Ну как? Как тебе сейчас?

— Лучше, — сказал Давид.

— Но все равно еще не очень хорошо?

— Я бы лучше…

— Да?

— Лучше бы я стоял рядом с ней. Но не смотрел бы на нее. Был бы предоставлен самому себе.

— Значит, давайте попробуем сделать так.

В конце концов сложилась наилучшая ситуация для Давида, игравшего роль брата Сабины. Странно, но «заместительница» Сабины тоже сказала, что ей лучше, когда брат находится рядом с ней, а родители — напротив.

Закончилось все тем, что «родители» оказались рядом и смотрели на «детей», стоящих напротив. Настоящая Сабина выглядела счастливой, когда группа составилась таким образом. Она несколько минут стояла перед группой, пока Фабиан не дал указание разойтись. Все снова заняли свои места в кругу.

— Ты себя хорошо чувствуешь, Сабина? — спросил Фабиан.

— Да. Очень.

— Прекрасно. У тебя счастливый вид. Ты была не единственной в твоей семье, кто страдал.

— Я…

— Твой брат не только находился в центре внимания твоей семьи, оно было для него также и обузой. Два восторженных человека, постоянно ожидающие от третьего только самого лучшего, — это уже обуза.

— Да, но… Он был их любимцем. Все готовы были разорваться ради него. Я же, наоборот…

— Да. Никто не обращал на тебя внимания, и тебе приходилось бороться с этим всеми доступными средствами.

— Да. Так оно и было.

— И ты всегда пыталась привлечь их внимание.

— Да. Да!

— Ты спала с кем попало, пила.

— Да… Да, я действительно так делала.

— А теперь, Сабина?

— Я… я не знаю.

— Теперь в этом нет необходимости. Твоя семья теперь расположена так, как ты хочешь и как тебе нужно. Она образует гармоничное целое.

— Да, но только здесь, у тебя. Но на самом деле… Ведь моя семья даже не знает, что я — у тебя. Я имею в виду…

— Ничего не останется таким, как было. Я тебе обещаю. Положение изменится. Это — закон природы. Мы восстановили баланс, и все подчинится новому порядку. Можешь быть в этом уверена.

— Да.

— А теперь давайте обедать. Потом очередь Фолькера. О’кей, Фолькер?

— Да, прекрасно, — Фолькер сиял.

У него были толстые губы, маленькие глаза и растрепанные светлые волосы, в которых уже пробивалась седина. Волосы, пожалуй, казались длинноватыми для его возраста, поскольку ему было уже под пятьдесят.

— Хорошо. Розвита, моя жена, приготовила нам обед. Мы расположимся на свежем воздухе, на террасе.

Давид подумал, что если он спросит о цели этого упражнения, то произведет на присутствующих странное впечатление. Может быть, после обеда он поймет больше. Теряясь в догадках, Давид последовал за остальными.

11

Вторник, 22.07, 12 часов 10 минут

В это время Мона неохотно пилила ножом жесткий кусок мяса, который ей принесла в кабинет Лючия, секретарша Бергхаммера. Бергхаммер ел сосиски с салатом, выглядевшие намного лучше, чем отбивная Моны, а Клеменс Керн пил яблочный сок. Жара буквально давила на запыленные окна, которые сегодня невозможно было открыть, поскольку во внутреннем дворе работала бетономешалка и грохотали отбойные молотки. Мона опустила глаза, пытаясь проглотить кусок мяса. Она знала, что Бергхаммер ожидает хороших новостей по делам Самуэля Плессена и Сони Мартинес, но новостей не было — ни хороших, ни плохих. Вторник, 22 июля. Завтра исполняется ровно неделя с того дня, когда был обнаружен труп Сони Мартинес. Раскрыть дело по горячим следам не удалось, и теперь они знали не больше, чем неделю назад.

— Мона, — начал было Бергхаммер и замолчал.

Последний кусочек сосиски, имевшей только цвет мяса, исчез у него во рту. Теперь он жевал сыр, но глазами уже показывал, что после обеда им необходимо поговорить начистоту. Мона сконцентрировалась на картошке фри.

Но и это не помогло.

— Мона, — повторил Бергхаммер.

Мона вынуждена была поднять глаза.

— Я бы хотел услышать от тебя хоть о каких-то результатах, — сказал Бергхаммер, промокнул усы и отодвинул от себя на угол стола тарелку, в которой гора луковых колец утопала в водянистом на вид маринаде.

Мона положила вилку и решила перейти в наступление.

— Я знаю, что у тебя сейчас пресс-конференция и ты хочешь кое-что рассказать журналистам, — произнесла она. — Но ничего не выйдет, мы до сих пор не продвинулись дальше. Сейчас мы топчемся на месте. Мне очень жаль, но именно так оно и есть, — добавила она.

Бергхаммер пару секунд молчал.

— А что у Маркварда? Как его поиски с помощью полиции нравов?

— Ничего, — ответила Мона. — Кажется, сейчас у них нет ни одного извращенца — любителя проституток. Но он продолжает искать.

— Так, — сказал Бергхаммер.

Кажется, его тело начало привыкать к постоянной жаре: он теперь меньше потел и лицо у него было не таким красным, как обычно.

— Ничего нет, — продолжил он.

И затем, повернувшись к Керну:

— Какая ситуация у вас?

Керн посмотрел на него с обычным серьезным выражением лица, при виде которого Мону иногда подмывало рассмеяться. Керн был постоянно таким абсолютно деловым, серьезным и прямолинейным, словно он всегда все делал правильно.

— Нам не хватает информации, — сказал он. — Следов ДНК и тому подобного просто нет, нет ничего, за что мы могли бы зацепиться. У нас есть «профиль» преступника, но одной его характеристики недостаточно, пока нет аналогичных преступлений.

— Ты же сказал, что он только начинает.

— Это только предположение, Марти, и ты сам это прекрасно понимаешь. Я думаю, он стоит в начале серии убийств, но он мог уже совершать изнасилования. Ты же знаешь, что система «VICLAS» пока что не охватывает даже всю республику. Канаду — да, США — да, но не Бранденбург или Берлин, например.

— Но к этому идет, — сказал Бергхаммер.

— Это хорошо, но пока мы не можем сделать столько, сколько необходимо. Мы связались со всеми инстанциями, передали все наши данные, и они сейчас ищут в своих компьютерах. Федеральное ведомство уголовной полиции, земельные ведомства…

— Ну это уже кое-что, — ответил Бергхаммер.

Но Керн, наморщив лоб, отрицательно покачал головой.

— Пока что это ровно ничего, Мартин. Мы в настоящий момент не в состоянии локализировать преступника, и это первая проблема. Сейчас он, конечно, живет в этом городе, но город большой, и в нем полно молодых мужчин с разными отклонениями. Мы не в состоянии проконтролировать каждого. В сельской местности это было бы легче сделать.

— Сейчас это все равно, — вмешалась Мона. — У нас нет даже следов ДНК, поэтому массовые проверки ничего не дадут.

— Проклятье, — проговорил Бергхаммер. — Что же мне сказать журналистам? Что мы ожидаем следующего убийства, которое даст нам следы ДНК класса 1а?

— Нет, но… Мы в настоящее время охраняем Розвиту Плессен и делаем это так незаметно, как только возможно. Может быть, таким образом преступника…

— Момент, — сказал Бергхаммер. — Вы что, используете ее как приманку?

— Нет! Но полиция получила приказ немедленно докладывать обо всем, что в окружении Плессенов покажется подозрительным, и постоянно держаться в засаде. В этом же нет ничего… Я имею в виду, это все-таки шанс.

— Ну да.

— Мартин, я и… — Мона посмотрела на Керна, — и Клеменс с удовольствием рассказали бы тебе о чем-то более существенном, но пока что это все.

— Что с анализом материала?

— У Сони Мартинес нет никаких следов, по понятным причинам.

Преступник, вероятно, лишь прикоснулся к ее руке, чтобы сделать инъекцию. На футболке и брюках Самуэля Плессена обнаружены волокна материала, применяемого для внутренней отделки легковых автомобилей. Получается, что его везли в легковой машине.

— Ну хоть что-то! А марка машины?

— Может быть одной из нескольких. БМВ, «мерседес», «ауди»… Эксперты дальше не продвинулись.

— Проклятье!

— Мне очень жаль.

— Модель автомобиля вполне может дать определенные данные о преступнике, — заявил Керн.

— Я это тоже знаю, — ответила Мона. — Но, вероятно, мы ее не определим. Кроме того, он мог взять машину напрокат. Необязательно это его собственная.

— Даже если и так…

— Ну ладно, можно попытаться, — сказала Мона, но она вовсе не была убеждена в том, что из этого что-то получится.

12

Вторник, 22.07, 12 часов 25 минут

После этого разговора Мона пошла в свой кабинет и снова в одиночестве стала изучать документы. Она еще раз перечитала все протоколы допросов, один за другим.

Молодая девчонка, которая сначала была влюблена в Самуэля, но потом его разлюбила, потому что он начал принимать героин, а не только гашиш или таблетки.

Почему Самуэль перешел на героин, если никто в его ближайшем окружении не принимал тяжелых наркотиков? Делал ли он это по своей воле? Маловероятно, это даже не соответствовало обычной карьере наркоманов. То есть был кто-то, кто посадил его на иглу? Может, этот «кто-то» и есть убийца?

Вопросы, которые она уже задавала себе и другим. Никто не знал дилера, поставлявшего наркотики Самуэлю. Они заслали информаторов, чтобы собрать слухи, бродившие в среде наркоманов, во все клубы и кабаки, где бывал Плессен. Безрезультатно. Однако это как раз могло подтверждать, что дилер Сэма является и его убийцей. Сэм раньше знал его, встречался с ним, общался, но почему-то абсолютно никому ничего о нем не рассказывал. Потому что не хотел, чтобы в кругу его друзей стало известно, что он принимает героин? Нет, ведь его, кажется, не смутило то, что его тогдашняя подруга узнала об этом. И не только узнала — он ведь даже попытался и ее втянуть.

Единственное, что утаил Сэм, так это имя человека, снабжавшего его наркотиком. Но с другой стороны, его бывшая подруга особенно и не допытывалась — похоже, ее это не интересовало. Мона перелистала другие протоколы. По словам друзей Сэма, незадолго до смерти он вел себя как обычно, за исключением того, что перешел на более тяжелый наркотик. Один из друзей рассказал, что в последнее время Сэм несколько раз отрицательно отзывался о своем отце, называл его «старым лицемером» или кем-то в этом роде, однако на более подробные расспросы не отреагировал. Поводом для этих высказываний было то, что Плессен часто выступал по телевидению и друзья Сэма восхищались им как новой телезвездой.

Старый лицемер. Тот допрос проводили Форстер и Шмидт и, так же, как и Мона и Бергхаммер, не придали значения этим словам.

— Все подростки часто-густо заявляют, что их родители — лицемеры, — так прокомментировал тогда Бергхаммер это заявление.

Но даже если бы они и усмотрели в этом что-то важное, все равно не приблизились бы к дилеру Сэма, к человеку, с которым Сэм общался перед смертью. Никто его не знал. Ни Плессен, ни его жена, ни учителя. Никто. Это был какой-то призрак.

Однако Сэм доверял ему.

И уже по этой причине, как и говорил Керн, этот человек должен быть молодым. Может, того же возраста, что и Самуэль, старавшийся выглядеть, как хиппи. Но и в этом не было уверенности. Может быть, это кто-то совершенно другой, намного старше, и, несмотря на это, Сэм восхищался им по какой-то причине, которой они не знали. Или же он был просто дилером, и с Сэмом их больше ничего не объединяло. Может быть, они даже не говорили ни о чем личном.

Что-то тут было не так. Этот преступник почему-то нигде и никак не проявлял себя.

Призрак.

Соня Мартинес. Мона открыла ее дело и стала читать. Ее влажные пальцы оставляли на тонкой бумаге пятна, похожие на жирные.

Соня Мартинес стала, предположительно, случайной жертвой. Для преступника главным было не то, кто она такая, а то, что она — клиентка Плессена. Ее фамилию он узнал из вечерней газеты и, поскольку в городе не было больше никого с такой фамилией, без труда вышел на ее след. Из газеты же он узнал, что Соня Мартинес живет одна, с тех пор как ее муж и дочь оставили ее. Под каким-то предлогом — ведь там не было никаких следов борьбы — он беспрепятственно вошел в квартиру.

Форстер высказал идею, что преступник пришел под видом врача. Моне это предположение показалось весьма убедительным. Соня Мартинес до своей смерти чувствовала себя плохо не только душевно, но и, по словам ее мужа и множества других свидетелей, физически тоже была истощена. Может быть, преступник представился врачом, оказывающим срочную помощь, которого кто-то — возможно, муж Сони, в то время находившийся в Испании, — обеспокоенный здоровьем Сони послал к ней. Соня находилась в таком состоянии, что не заподозрила неладное. Она чувствовала себя несчастной, отчаявшейся и, предположительно, была рада каждому, кто заглянул бы к ней в гости. Ей можно было сказать что угодно, и она всему поверила бы.

Завоевать ее доверие оказалось нетрудно.

Объект для тренировки.

У Моны мороз пробежал по коже. Преступники такого типа встречались редко. Серийные убийцы были либо полностью свихнувшимися, либо глупыми, либо теми и другими одновременно. Но были и другие. Они достигали вершин своего страшного мастерства, а полиция долгое время не могла выйти на их след. Конечно, когда-нибудь почти все попадались. Но к сожалению, к тому времени за некоторыми из них уже тянулся до ужаса длинный кровавый след. И это были дела, расследования которых продолжались неделями и месяцами, а иногда и годами, они наводили страх на общественность, будоражили средства массовой информации и всех лишали покоя. Убийство — вещь чертовски привлекательная для телевидения. Заразные заболевания можно, рано или поздно, обуздать. Рак тоже когда-нибудь удастся победить, но убийства будут всегда. От отчаяния, жадности, подлости, из-за низменных потребностей. Убийство всегда было самым драматичным, но одновременно и самым эффективным способом решить конфликт раз и навсегда.

Людям нравятся простые решения. А убийство — дело нехитрое.

У нее осталось ровно девять дней. Через девять дней рейс самолета, на который у нее заказан билет, чтобы лететь отдыхать.

Если дела так пойдут и дальше, у нее еще очень долго не будет отпуска.

13

1988 год

У нее были длинные гладкие темные волосы. Ее зубы сверкали, когда она улыбалась, а груди были большими и упругими. Она недавно появилась в десятом классе, где учился мальчик, теперь уже юноша. Она носила облегающую одежду и фирменные джинсы, по которым сразу было видно, что они с Запада. Взгляд юноши буквально прикипал к девушке, к ее подрагивающей груди, совершенным бедрам и прекрасному загорелому лицу, как только она входила в класс (именно из-за нее он стал приходить на занятия сверхпунктуально). Когда она садилась и забрасывала на спину свои прекрасные волосы одним и тем же быстрым резким движением, ее футболка сдвигалась кверху и становилась видна узкая полоска кожи.

Мальчик не замечал, что он выбрал девушку, в которую влюбились все остальные мальчики их класса. Казалось, что классная комната вибрировала, когда она находилась там. Несмотря на то что он был очень внимательным наблюдателем, это далеко не маловажное обстоятельство осталось им незамеченным — то, что она могла выбирать. Ни одна из девочек, если у нее были варианты, никогда не выбирала его. Он уже получил горький опыт отвергнутого и уже сделал соответствующие выводы. С девочками второго или третьего сорта он не хотел иметь дела даже мысленно. Поэтому для себя тему «девочки» он, собственно говоря, закрыл.

Но на этот раз чувства нахлынули на него с такой силой, что его хитроумная оборонительная стратегия не сработала. Он должен был находиться вблизи Бены, слышать ее голос, смотреть на нее, впитывать каждое ее слово и жест. Для него не имело значения, замечают это «призраки» или нет: она стала первым человеком, которого он воспринимал как живого. Она существовала в его сознании, как реальная девушка. Она была нужна ему.

Когда пошла вторая неделя нового учебного года, он заговорил с ней. Она отреагировала дружелюбно, к тому же оказалось, что она живет недалеко от него. Итак, они стали вместе ходить из школы домой, тем самым мальчик создал себе значительное стратегическое преимущество, которое нельзя было недооценивать. Несколько недель все шло хорошо, и мальчик уже начал мечтать: о ее бедрах, открывающихся перед ним, о ее грудях, между которыми он спрячет свое лицо, о ее совершенной коже цвета карамели. При этом он даже в мечтах не решался поцеловать ее.

Бена, казалось, доверяла ему, хотя едва знала его. А почему бы и нет? Она рассказала, что приехала из столицы, что они переехали сюда, потому что ее отец, ученый высокого ранга, во время поездки на Запад остался там, бросив ее, ее мать и младшего брата. Бена приглашала его к себе домой, он даже пару раз ужинал вместе с ее семьей, теперь казавшейся ему какой-то обделенной. Мать девочки стала работать врачом в той же клинике, где работала его мать. Она была человеком совсем иного склада, чем его мать, — приветливой, сердечной, веселой, иногда даже немного суетливой. Лишь в двух вещах женщины были похожи: обе пили больше, чем следовало, и обе имели одну и ту же склонность: когда алкоголь развязывал им языки, они щедро оплакивали свою судьбу и свою жизнь.

Когда он засыпал, то думал о Бене, когда просыпался, ее имя уже было у него на устах. Аура Бены ниспадала на него, словно покров, завладевала его жизнью, его мечтами, даже когда ее не было рядом. Бена успокаивала его и одновременно ужасно возбуждала. Его фантазия снова начала играть с ним злые шутки. Целыми ночами он ворочался в постели, а по выходным опять шел на охоту, хотя все еще боялся мужчины, изнасиловавшего его. Но даже убийство животных не успокаивало его кипящую кровь. Теперь в его фантазиях важную роль играли женские «призраки». Обнаженное тело без волос, груди, бедра, нижняя часть живота. У этих фигур не было лиц, они существовали только как тела и только в этом качестве казались привлекательными.

Чтобы ничего не сделать с Беной, вызывавшей в нем безумные желания, юноше нужна была замена. Осознание этого пришло к нему настолько естественно, что вовсе не шокировало его. Бена была женщиной, принявшей его сторону, его спутницей навсегда, с ней он хотел делиться всем. А остальные казались ему очень далекими. Он едва слышал их голоса, их запахи действовали на него отталкивающе, а то, что они говорили, думали, чувствовали, его не интересовало. Но их тела, служащие лишь заменой тела Бены, запретного для него, скрывали тайны, которые он должен был вырвать у них. Он мечтал увидеть бьющее сердце, подержать эти сильные мышцы, этот центр жизни в своей руке и ощутить его агонию. С животными ему никогда не везло, они умирали слишком быстро.

В рабочей комнате отца, которая после его смерти осталась почти нетронутой, он нашел книгу по анатомии и забрал ее в свою комнату. Он углубился в изучение книги, чтобы все сделать правильно, потому что у него не будет нескончаемого числа возможностей для выработки определенных навыков. Он должен научиться действовать молниеносно. Быть ловким даже в стрессовых ситуациях. Он не имел права поддаваться никаким чувствам, в частности ненасытности и эйфории. Он должен оставаться хладнокровным. Сильным.

«Я — сильный, — сказал он сам себе. — Я смогу».

Он с удовольствием посвятил бы Бену в свои смелые планы, но ему все казалось, что еще не наступил подходящий момент, и пока что он оставил все, как есть.

14

Среда, 23.07, около 6 часов

В ночь со вторника на среду, 23 июля, Давид спал плохо, как это часто бывало с ним. Постоянные ночные дежурства расшатали его нервную систему, вследствие чего он ощущал постоянную усталость и никогда не чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим. Но сейчас это было не единственной причиной того, что он ворочался в постели, словно в горячке, пока Сэнди не прогнала его на неудобный диван в гостиной. Лежа на нем, он час за часом переключал различные телеканалы, передававшие музыку и новости.

Когда наконец рассвело, он все же погрузился в неспокойный сон. Ему снилась девушка с темными кудрявыми волосами. Она шла впереди него, грива спадала ей на спину и блестела в невероятно ярком свете солнца. Давид чувствовал себя так, словно его запечатлели на старой выцветшей фотографии, но его как раз и не запечатлели, потому что он мог двигаться, — он бежал вслед за девушкой. Давид протянул руку, чтобы прикоснуться к ней, но как он ни старался, ему это не удавалось. Вокруг нее словно образовался невидимый защитный слой, сквозь который он не мог прорваться. Может, он совсем этого и не хотел.

Эта мысль заставила его остановиться: может, так и следовало поступить. Он остановился, а девушка удалялась от него с невероятной скоростью, словно на ногах у нее были семимильные сапоги. Он смотрел ей вслед и вдруг понял, кто это. Сильное возбуждение охватило его тело, от вожделения его начало трясти, ему казалось, что он умрет, если сейчас же не заполучит ее. Но она исчезла, оказалась вне досягаемости. Он пытался звать ее по имени, но у него пропал голос.

Даная. Он проснулся с ее именем на устах. Утреннее солнце ярко освещало комнату, и его эрекция фатальным образом напомнила ему о его сне, которого не могло быть, не должно быть.

15

Среда, 23.07, 6 часов 5 минут

Мона тоже лежала в постели без сна, но совершенно по другой причине. Рядом с ней храпел Антон, мужчина, который вместе с их общим сыном был ее семьей, потому что другой у нее просто не было. Так происходит, когда нет выбора. Мона вспомнила о Лин, своей сестре, которая всегда ей помогала, но с самого начала восприняла Антона в штыки. Фокус заключался в том, что Лин выросла не рядом с тяжело больной матерью, в квартале разбитых витрин, а у их общего отца, в красивом месте, где не существовало молодежных банд. Она могла позволить себе отвергнуть такого, как Антон. Тогда Антон защищал Мону. Он был одним из предводителей в их квартале, а она была его подругой, и поэтому никто не имел права прикасаться к ней, и это было хорошо. Благодаря этому Мона выдержала и сложный период своей юности, и болезнь матери, которой становилось все хуже и хуже, свое чувство вины, потому что она не могла помочь матери, а вместо этого хотела находиться далеко-далеко отсюда. Лин не знала, что это такое. Она имела возможность выбрать себе мужа сама, совершенно свободно, без давления извне.

Мона и Антон никогда не будут свободны друг от друга.

Вчера Мона и Лин разговаривали по телефону. Лин позвонила ей на мобильный, хотя у нее был номер их с Антоном домашнего телефона. Она сделала это специально.

— Ты все еще живешь у этого?

— Прекрати, Лин. Ты прекрасно знаешь, что его зовут Антон, и у тебя есть наш номер телефона.

— Антон, — Лин почти выплюнула его имя. — Он тебя угробит своими махинациями.

— Он нужен Лукасу. И мне.

— Лукасу нужно совсем другое. Стабильность.

— Да ладно, — отмахнулась Мона. — А совершенных отцов просто не бывает.

После этого Лин кисло попрощалась, и впервые за все время их общения Мону не грызла совесть. Конечно, они с Антоном далеки от совершенства, но кто совершенен? Во всяком случае, они оба любили Лукаса, а это уже много значит. Это гораздо больше, чем Мона когда-либо получала от своих родителей.

Мона заворочалась и потянулась, Антон повернулся на другой бок, так и не проснувшись. На будильнике было шесть часов десять минут. Слишком поздно, чтобы засыпать снова, слишком рано, чтобы вставать.

Мы что-то упустили.

Мона выпрямилась, протерла глаза. В комнате было хорошо, прохладно и тихо. Шум транспорта на Шляйсмайер штрассе здесь был слышен лишь как отдаленный то усиливавшийся, то затихавший шорох, который через какое-то время уже вообще переставал восприниматься. Мона осторожно опустила голые ноги на деревянный пол и встала с постели. Она босиком проскользнула в кухню, приготовила себе кофе, взяла свою куртку со стула и вышла на террасу, уже согретую первыми лучами солнца. Мона села в защищенный от ветра угол и маленькими глотками выпила горячий черный кофе.

Мы что-то упустили.

Но что? Она вчера вечером перечитала все протоколы и ничего не заметила. Они правильно ставили вопросы, нажимали в нужных местах, проверили все важные алиби. И тем не менее, что-то прозевали. Она почти не сомневалась в этом. Что-то было не так. Подул слабый ветерок, и Мона почувствовала, как у нее появляется гусиная кожа. Она закуталась в куртку. День опять будет жарким, но на вечер синоптики обещали сильную грозу и похолодание. Она медленно встала и вернулась в квартиру. Приняла душ, а затем приготовила завтрак Антону, Лукасу и себе. Даже тогда, когда они все вместе сидели за столом и завтракали, Мона была погружена в свои мысли, пока Лукас и Антон не начали подшучивать над ее строгим замкнутым выражением лица.

— Через неделю мы будем сидеть в самолете, — сказал Антон, и в его голосе угадывалось ожидание.

— Ну, конечно, — ответила Мона.

Что будет через неделю? Она не имела ни малейшего понятия.

Кода она ехала в машине в отдел, у нее зазвонил мобильный телефон. Она переключилась на громкую связь. Это был Герцог, главный патологоанатом.

— В чем дело? — рассеянно спросила Мона, пытаясь перестроиться в другой ряд.

— Я даже не знаю, с чего начать, — сказал Герцог.

Голос у него был робкий и неуверенный, совсем не такой, как обычно. Мона моментально встревожилась.

— Что случилось? — спросила она.

— Ну, в общем… короче, Плессен… Я сравнил его ДНК с ДНК якобы его сына.

— Что?

— Его ДНК. Я сравнил их.

Моне все еще казалось, что она ослышалась. Но Герцог был не из тех, кто любит шутить на эту тему.

— Вы…

— Да.

— Черт возьми… Что это вам взбрело в голову? И почему я об этом ничего не знаю?

— Да, это было… Я тут немного… самовольно. В порядке исключения. Вы помните, вы были с Плессеном в патологии?

— Да. Конечно. И что? — Мона обогнала грузовик, который отомстил ей продолжительным сигналом. Поэтому она плохо слышала, что говорил ей Герцог.

— …он никак не похож…

— Кто? Кто на кого не похож?

Она слышала, как Герцог вздохнул.

— Отец на сына. У меня уже было много таких случаев. Отец думает, что он отец, а на самом деле — нет. Я сразу это замечаю. Имеется в виду наследственное сходство. Я могу это видеть по строению костей, по структуре лица. А там ничего подобного нет. Ничего.

— Этого не может быть. Вы просто…

— Да. Достаточно пары волосков.

Мона была вне себя от ярости.

— Вы взяли у Плессена волосы на анализ? Без его согласия? Ничего не сказав нам?

— Ну… да. И пока вы совсем не вышли из себя, я хочу сказать вам, что Фабиан Плессен не является отцом Самуэля Плессена.

— Этого не может быть, — произнесла Мона.

— Делайте с этой информацией, что хотите. Но…

— Что хотим? Молодец! Если это окажется важным, мы же не сможем использовать это в суде! Почему вы предварительно не поговорили со мной? Мы бы могли Плессена…

— Да, да, да. У этого Плессена такое горе… В тот момент, я считаю, нельзя было ни о чем таком спрашивать. Так что…

— Вы просто сняли у него с пиджака пару волосков и сделали анализ ДНК. Это же… И этот анализ стоит очень много денег!

— Да. Но я просто был уверен. Понимаете, я просто был уверен в этом!

— Почему же вы не поговорили со мной? Я просто не могу понять этого!

Герцог тоже хотел быть детективом. «С мужчинами такое случается», — подумала Мона. Иногда они переставали выполнять свои обязанности и включались в игру — ради риска, разумеется, иначе ведь пропадало удовольствие. Наверное, иногда это оказывалось не таким уж плохим качеством. Как бы там ни было, но в этот раз оно привнесло динамику в их расследование. Мона вынуждена была остановиться в пробке в Пауль-Хайзе-туннеле. Кругом стояли шум, вонь, а в этом старом раздрызганном служебном автомобиле, естественно, не было кондиционера. Еще и этот Герцог запросто делает анализ ДНК, который никак нельзя применить, разве что…

…пойти официальным путем и попросить согласия Плессена на анализ. А отказаться от проведения анализа ДНК он не сможет, не возбудив подозрения. Конечно, это не совсем этично, но и не слишком незаконно. Нет, все же это было против правил, но…

Мона лихорадочно размышляла, а на лбу и шее у нее собирались капли пота.

— Герцог? Вы еще на связи?

— Да, — прохрипел динамик.

— Кто-нибудь еще знает об этом?

— Нет, я…

— О’кей, значит так: сохраните эту информацию при себе. Пока что. Мы проверим, был ли Самуэль Плессен официально усыновлен Плессеном. И если да, то нам не нужно будет оправдываться. Я имею в виду анализ ДНК. Тогда мы о нем никому не скажем.

— Хорошая идея, — ответил Герцог и сказал что-то еще, но Мона не расслышала его слов, потому что машина все еще стояла в туннеле и слышимость была отвратительной.

— Я позвоню вам, — сказала Мона и отключилась.

Ее предчувствие, что в этом деле что-то не так, оправдалось. Почему Плессен ничего не сказал об усыновлении? Или он вообще не знал, что Самуэль — не его сын? Им придется еще раз проверить Плессена — его личность, его окружение, его прошлое. Вдруг она вспомнила Форстера. «Сестра Плессена умерла», — сказал Форстер на совещании, но он не знал, есть ли у Плессена двоюродные братья и сестры, а также племянницы и племянники. Это означало только одно: Форстер получил информацию непосредственно от Плессена, но не проверил ее по официальным каналам, потому что считал ее несущественной.

Плессена второй раз не допрашивали, да и зачем ему врать?

Да, зачем?

Они все сделали правильно, ничего не пропустили, проверили непосредственное окружение Плессена и все его непрямые контакты. И тем не менее, каждый след вел в никуда. Ясно было лишь одно: кто-то ненавидел Плессена настолько сильно, что убивал людей из его близкого окружения. Значит, этот «кто-то» должен хорошо знать Плессена. И Плессен должен знать его. Иначе все остальное оказалось бы нелогичным. Однако же Плессен утверждал, что не имеет ни малейшего понятия, кто бы мог быть преступником. Собственно говоря, это было невозможным. Он должен был что-то знать или хотя бы предполагать, по крайней мере, о чем-то догадываться. О том, о чем он не сказал им, хотя ему было ясно, что этим он ставит под угрозу жизнь своих близких.

Да, это было как раз то, чего не хватало в деле, и Мона готова была надавать себе пощечин за то, что раньше об этом не догадалась. Плессен, на удивление, не горел желанием помочь им, не проявлял никакого энтузиазма. Даже ни разу не позвонил по своей инициативе в отдел, чтобы спросить, как идет расследование. Все родственники жертв убийц всегда спрашивали об этом, а некоторые из них оказывались даже очень настырными. Только не Плессен. Да, по Плессену было видно, что у него горе и это горе, насколько она могла судить, было искренним. «Чего не хватало в нем, — так это ярости», — подумала Мона. Всех близких погибших рано или поздно охватывала бессильная, разрушительная ярость. Их терзали сомнения в смысле жизни, в справедливости мира, они чувствовали, что судьба немилостива к ним, они отчаянно протестовали против этого.

Мона вспомнила допрос. Жена Плессена Розвита ужасно плакала, а ее муж был бледен и молчал. Весь в горе, но не в гневе из-за пережитой боли.

Это могло быть связано с тем, что Плессен все же знал, что он не был отцом Самуэля. Приемный сын никогда не мог стать родным, сколько ни старайся — существовала разница в эмоциональном восприятии своих и чужих детей, и прежде всего тогда, когда не оба родителя были согласны с усыновлением, а особенно если кто-то из них имел ребенка от предыдущего брака. Но если Плессен знал правду, то почему он им ничего не сказал? Такую информацию не скрывают, во всяком случае, когда речь идет об убийстве. В конце концов, нельзя было исключить, что настоящий отец Самуэля тоже играл в этом деле какую-то роль. Мона заехала в подземный гараж и поставила машину на стоянку. В лифте с ней поздоровался коллега из отдела 14, и она кивнула ему с отсутствующим видом. Ей надо было проверить протокол допроса, который вел Форстер. И потом лично поговорить с ним.

Плессен о чем-то умолчал. В этом Мона была уверена.

16

Среда, 23.07, 9 часов 00 минут

Сегодня, на второй день семинара, Давид чувствовал себя уже почти как дома в полутемном, завешенном синими шторами помещении. С утра они еще поговорили о Сабине и ее семье; Давид понял не все, однако, в общем, сделанный Фабианом анализ проблем Сабины показался ему логичным и точным, и Сабина, очевидно, так же восприняла его. По крайней мере, сегодня она казалась более расслабленной, у нее было хорошее настроение.

Теперь Фабиан делал с ними другое инициализирующее энергию упражнение, которое он называл «подъем кундалини». Он поставил компакт-диск с записью барабанной музыки и приказал ученикам закрыть глаза и сотрясаться в ритме музыки. Сотрясаться? Давиду показалось, что он ослышался, но, прежде чем он успел задать вопрос, упражнение началось.

— Сосредоточьтесь на себе! — крикнул Фабиан, и снова Давиду показалось, что все, кроме него, поняли эту команду.

Он снова полуприкрыл глаза и тайно наблюдал за тем, как другие двигали своими конечностями. Все, казалось, полностью ушли в себя, хотя их движения оставались все же скованными и угловатыми. Он и не собирался дурачиться таким образом.

Для виду он переступал с ноги на ногу и поочередно смотрел на присутствующих: Фолькер, Сабина, Гельмут, Рашида, Франциска, Хильмар, из них трое мужчин: Фолькер, Гельмут, Хильмар. Фолькер: редкие светлые волосы, местами седые, возраст — около пятидесяти лет. Хильмар: за тридцать лет, долговязый, лысина с узким ободком волос, на лице застывшее выражение, будто он съел что-то несвежее. Гельмут: возможно, ему около тридцати лет, чрезмерная полнота, жирные темные волосы, заплетенные на затылке в тонкую косичку, толстые губы, подпорченные зубы. По возрасту он наиболее подходил под описание предполагаемого преступника, каким его рисовала главный комиссар полиции Зайлер. Правда, она посоветовала не считать имеющуюся характеристику единственно возможной, понаблюдать за всеми присутствующими мужчинами и узнать их фамилии.

Последнее оказалось самым трудным, поскольку все звали друг друга исключительно по имени. Если бы Давид стал задавать вопросы, это навлекло бы на него подозрения. Очевидно, ему придется под каким-нибудь предлогом отпроситься выйти и поискать бюро Плессена, где, как он надеялся, находился список участников нынешнего семинара. Все трое мужчин, как узнал Давид вчера за обедом, уже участвовали в одном из семинаров Фабиана, а теперь хотели углубить свои познания. Фолькер был терапевтом, а сейчас как бы повышал свою квалификацию. Хильмар был старшим учителем школы для детей из трудных семей. Гельмут умело уклонился от ответа на вопрос о работе, вместо этого он наплел что-то об изучении психологии в институте, то есть, предположительно, он был безработным. Давид решил держать всех их в поле зрения, особенно Гельмута. Он очень надеялся, что в сегодняшнем построении семьи наступит очередь кого-то из мужчин.

Дробь барабанов становилась все громче и быстрее, и в конце концов навязчивый ритм захватил и Давида. Он полностью закрыл глаза и отдался музыке, в которой не осталось больше мелодии, лишь задающая ритм дробь бонго[19], конга[20] и чего-то металлического, что Давид не смог определить. Это были совсем другие звуки, не похожие на электронные ритмы хип-хопа, которые Давид привык слушать по ночам. Эти барабаны были живими и дикими, они каким-то образом опьяняли, причем не приглушали восприятие, а наоборот, казалось, делали все ощущения более острыми и четкими, так что Давид мог различить звучание каждого отдельного инструмента.

Затем музыка внезапно оборвалась. Давид разочарованно открыл глаза. Его тело могло бы выполнять это упражнение еще несколько часов.

— Ты себя хорошо чувствуешь? — спросил Фабиан, повернувшись к нему, и уже не в первый раз Давида охватило неприятное чувство, что Фабиан точно знает, с какой целью он находится здесь: уж слишком он отличался от обычных клиентов.

Но ведь никто не мог знать об этом заранее, и главный комиссар Зайлер — тоже. Сегодня он, по крайней мере, надел тренировочные брюки и самую старую футболку, которую только смог найти у себя в шкафу.

— Да, — ответил он на вопрос Фабиана.

— Ты хочешь сегодня поговорить о твоей проблеме?

Проклятье! Этого следовало ожидать! А он оказался абсолютно неподготовленным. «Вам придется там выкладываться, — сказала КГК Зайлер. — Вы не сможете придумать абсолютно все. Для полностью новой биографии у нас просто нет времени. Вам придется хотя бы частично говорить правду. Но не слишком много. Участвовать, но сохранять ясную голову».

Теперь он понял, что обещать было очень легко, но вот после сегодняшнего кошмарного сна и, прежде всего, после того, что он узнал о Данае несколько дней назад… Его родители не хотели говорить ему об этом, потому что он служил в полиции, в отделе по борьбе с наркотиками, но в конце концов он выпытал у них правду: Даная, очевидно, уже глубоко погрязла в пороке, так как несколько месяцев вращалась в той среде, и это было просто чудо, что он ее до сих пор не задержал.

Что же теперь делать? Он не мог отказаться, чтобы не выдать себя. Он не мог отсрочить разговор (и придумать за обеденный перерыв какую-нибудь историю), не вызывая подозрений.

— О’кей, — сказал он охрипшим голосом.

18

Среда, 23.07, 9 часов 00 минут

— Ты это официально не проверял, правда? — спросила Мона Форстера, стоявшего перед ее столом с опущенной головой.

Она отпила глоток кофе. Это была уже третья чашка за последний час. Черный крепкий кофе. Мона зажгла сигарету и втянула дым глубоко в легкие.

— Почему же, проверял, — ответил Форстер, но в его голосе было больше упрямства, чем убежденности.

— Карл, ты даже не знаешь, была ли замужем сестра Плессена и носила ли она другую фамилию. Ты не знаешь, где она живет или жила.

— Ну…

— Ты понадеялся на слова Плессена и не проверил их. Это ясно, и спорить больше незачем. Пожалуйста, проверь это сейчас, пройди по ЗАГСам, регистрационным отделам, — ты сам знаешь, что нужно сделать. Проверь, жива ли она и есть ли у Плессена другие братья и сестры, племянники, племянницы и так далее — все равно, кто.

— Зачем Плессену врать? С этим нельзя согласиться! Я имею в виду, что даже если его сестра жива, то это не имеет значения, она же не могла стать убийцей!

Мона на мгновение закрыла глаза. Было слишком жарко и душно, чтобы спорить.

— Карл, я хочу, чтобы ты сейчас же проверил это. Немедленно. И чем быстрее, тем лучше. Я просто хочу подстраховаться, и больше ничего.

— Невозможно же проверить каждое задрипанное показание. И ничего не значащие глупости, которыми они нас потчуют.

— И еще я хочу, чтобы ты проверил, действительно ли Плессен является отцом жертвы.

— Что?

— Да. Я хочу знать, был ли Самуэль Плессен официально усыновлен. И как только ты это установишь, я хочу, чтобы ты сразу же зашел ко мне.

— Не понимаю, что все это значит, Мона. Почему его должны были усыновлять? Что это тебе в голову пришло?

— А сейчас иди, Карл. И поторопись.

Форстер повернулся на каблуках, но дверью все же не хлопнул.

19

Среда, 23.07, 9 часов 34 минуты

— Хорошо, Давид, — сказал Фабиан. — Тогда мы займемся твоей историей сегодня после обеда. Гельмут, ты хотел бы начать прямо сейчас?

— Я?

— Да. Мы могли бы… У нас в прошлый раз осталось недостаточно времени для тебя, и я об этом очень сожалел. А теперь в нашем распоряжении вечность!

— Да. О’кей. Прекрасно!

— Так, хорошо, тогда, пожалуйста, все отойдите назад. Встаньте так, чтобы Гельмут вас хорошо видел.

Все послушно, как овцы, отправились в угол комнаты, где они уже стояли вчера, пока Сабина не начала формировать структуру своей семьи. До Давида постепенно доходил смысл происходящего. Задача состояла в том, чтобы проанализировать структуру семьи, и…

— Речь идет о том, чтобы проанализировать структуру семьи, — сказал Фабиан. — Многие из вас теоретически уже уяснили подоплеку процесса. Для тех, кто еще никогда не участвовал в семинарах, я сейчас дам краткие пояснения.

Давид спросил себя, почему Фабиан не сделал этого еще вчера.

— Я специально ждал сегодняшнего дня, потому что, наблюдая, можно научиться большему, чем получая объяснения, — сказал Фабиан, и Давид с удивлением отметил, что Плессену опять удалось прочитать его мысли.

Затем он попытался убедить себя, что это, должно быть, чистая случайность. Он внимательно посмотрел на Фабиана. Этот человек выглядел так, словно ничто не могло вывести его из равновесия, — даже смерть единственного сына. Несмотря на тщедушную фигуру и кроткую улыбку, его окружала аура непоколебимости и защищенности. Фабиан был самодостаточен. Ему не требовались любовь, богатство (хотя в доме было полно роскошных вещей), даже общество, кроме разве что общества своих учеников. Он мог жить в этом уединенном месте, на лоне природы, вблизи странного поселения, жителей которого, казалось, никогда не бывало дома. Очевидно, ему всего хватало.

От его жены, которая вчера готовила им обед, исходила совсем другая аура, и причина была, наверное, не только в том, что она намного моложе своего мужа. У нее был отсутствующий вид, и, казалось, она держится на ногах только усилием воли.

— Каждая семья, — сказал Фабиан, — представляет собой сеть, в которой все имеют свои места: родители, родители родителей, двоюродные братья и сестры, тети, дяди, дети. Живые и мертвые. Каждая сеть имеет свою особенную структуру, но вполне логичное построение. Основываясь на этом сплетении, моделируются поведение членов семьи, ожидания и требования к каждой ее ячейке. Иногда кажется, что некоторые составляющие сети уже существуют сами по себе, потому что они либо заклеймены, как паршивые овцы, либо умерли. Но это предположение ошибочно. Они и дальше существуют в связке. Их нельзя ни забыть, ни игнорировать. Они играют свою роль, хотим мы этого или нет.

— А почему нас это интересует? — спросил Давид.

Фабиан улыбнулся и снова бросил на него открытый ласковый взгляд, каждый раз приводивший Давида в смущение, — возможно, потому что еще никто на него так не смотрел. Вероятно, Фабиан обладал всеобъемлющим пониманием всех жизненных коллизий Давида, которые — и Фабиан, казалось, был в этом глубоко убежден — можно будет свести в единое ясное целое. Раскрытые тайны, которые уже никого не мучают, — было ли это достижимо?

— Поскольку каждый член сообщества занимает в нем свое место, то каждый из них соответственно получает и целый ворох задач. Эти задачи редко воспринимаются как таковые. Тем не менее, каждый член сети интуитивно понимает, чего от него ожидают. Теперь нам нужно научиться различать: какие задачи служат всему сообществу, то есть являются предназначением, а какие являются лишь побочными продуктами неправильно связанной сети.

— Можно ли связать сеть по-новому? — спросила Франциска, которая, очевидно, тоже была здесь впервые и до сих пор почти ничего не говорила, даже во время совместных обедов.

Но сейчас в ее голосе слышалась настойчивость.

— Да, — сказал Фабиан и посмотрел на нее так же, как раньше смотрел на Давида, что вызвало у Давида некоторое разочарование. — В каждой семье существуют определенные правила, они являются священными и изменить их мы не можем. Вы здесь находитесь для того, чтобы понять эти правила. Но существуют правила, которые потеряли смысл внутри семьи, поскольку они не укрепляют семью, а мешают ее членам. Эти правила в будущем не будут действительными для вас. Это я вам обещаю. Еще вопросы?

— Да, — ответил Давид. — Почему мы здесь изображаем других людей? И почему…

— Почему это срабатывает? Это, дорогой Давид, является тайной, разгадки которой даже я не знаю. Как только в этой комнате кто-то из участников избирает тебя своим «заместителем», в действие вступает магический процесс, дающий нам возможность на короткое время жить жизнью другого человека. Мы должны быть благодарны за то, что получаем такую возможность, поскольку этот процесс ведет нас к познаниям, которые невозможно получить иным путем. Еще вопросы?

— Да, — сказал Давид. — А что, если этот «заместитель» ошибается? Я имею в виду, что речь здесь идет о чувствах. А чувства могут быть и ошибочными. Можно, например, просто вообразить себе, что…

— Такое случается редко, но если и случается, то я это замечаю, — произнес Фабиан тоном, не терпящим возражений.

— Всегда?

— Можешь не сомневаться.

Давид скептически умолк. Или он ошибся, или действительно в мягком тоне Плессена звучало легкое раздражение? Никто не сказал больше ни слова.

— Тогда начнем, — предложил Фабиан и вскочил.

И снова Давиду бросилась в глаза гибкость его движений, странно контрастирующая с морщинистым лицом Плессена. «Он одновременно и старый, и молодой», — подумал Давид.

Фабиан отступил на пару шагов назад, словно стараясь держать всю группу в поле зрения, и сказал:

— Гельмут, расположи свою семью сегодня еще раз. Как вчера делали Сабина и Фолькер, тебе необходимо ограничиться своей первоначальной семьей, потому что в этот раз нас слишком мало.

Гельмут вышел вперед. У него был смущенный вид. Его пухлое лицо покраснело, а движения стали неуклюжими. Затем повторилась процедура вчерашнего дня, но в этот раз Давид был «отцом» Гельмута. Он стоял спиной к «матери» Гельмута, роль которой досталась Сабине. Хильмар, игравший роль Гельмута, стоял в таком месте, где его не могли видеть родители, — позади «матери», чуть наискосок от нее. «Мать» смотрела «отцу» в спину, а тот уставился куда-то в пространство, не желая замечать свою семью.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Фабиан Давида.

— Я хочу вырваться отсюда, — сказал Давид.

У него снова появилось чувство, что кто-то чужой завладел его голосом, его жестами, его мимикой. Было жутко и одновременно интересно: он ощущал возникшее в нем желание уйти настолько сильно, как будто оно было его собственным, и одновременно понимал, что эти чувства ничего общего не имеют с ним, настоящим Давидом. Это были чувства другого человека и возникали они только благодаря особой расстановке людей. Возможно, они были следствием неправильного выбора схемы расположения людей. Неужели все было так просто?

— Ты хочешь уйти, — проговорил Фабиан безучастным тоном. — Ты можешь мне сказать, куда?

— Прочь отсюда, — ответил Давид. — Куда подальше. Все равно куда.

Он вдруг ощутил себя крепким мужчиной с широкой грудью и жесткими каштанового цвета волосами; он даже почувствовал, что у него на щеках топорщатся бакенбарды. Его семья состояла из боязливой глупой жены и трусливого зажатого ребенка, которого травили в школе, потому что он был слишком толстым и медлительным, чтобы участвовать в играх одноклассников. Мужчина вообще не хотел иметь семью, а вот такую — и подавно.

— Почему ты просто не уйдешь? — спросил Фабиан.

Вопрос заставил Давида задуматься: что его удерживало? Факт оставался фактом: он все еще был здесь. Как это могло случиться?

— Значит, есть еще кто-то, — сказал он наконец.

— Кто-то, кто тебя удерживает?

— Да.

— Кто это? Твоя жена?

— Нет.

— Моя бабушка, — вдруг произнес настоящий Гельмут, стоявший позади.

Фабиан повернулся к Гельмуту:

— Я не вижу здесь бабушки. Где она?

Гельмут взял Рашиду за руку и поставил ее прямо перед Давидом. Давид отшатнулся: он оказался как бы внутри сэндвича. Он не мог вырваться наружу. Теперь все было ясно. Чтобы выбраться отсюда, ему пришлось бы убить эту женщину. У него просто чесались руки сделать это. Его желание каким-то образом отразилось на лице женщины, стоявшей перед ним, — на лице Рашиды. На нем ясно читались попеременно то страх, то дикая, с трудом сдерживаемая ярость. У Давида потемнело в глазах, и он медленно опустился на колени.

— Мы сделаем короткий перерыв, — успел он услышать голос Плессена и потерял сознание.

20

Среда, 23.07, 11 часов 13 минут

— Она жива.

— Сестра Плессена? Которая якобы умерла?

— Да. Плессен солгал. Не спрашивай меня почему. Она жива и получает пенсию. Ее фамилия уже не Плессен, она сейчас Хельга Кайзер, замужем за Людвигом Кайзером. Правда, он умер два года назад. Ей семьдесят шесть лет, проживает в Марбурге.

— Боже мой, Карл…

— Вот я тебе и говорю: это была настоящая проблема. Плессен родом из какого-то городишка на востоке, называется Лестин. Свидетельства о рождении пропали во время войны. Но к счастью, мать Плессена — а это, скорее всего, была она — снова вышла замуж в 1961 году. Сибилла Плессен. Ее детей звали Фабиан и Хельга. Возраст также соответствующий.

— Это означает, что она к тому времени была вдовой.

— Так записано в семейной книге 1961 года, в то время еще никто не разводился. Ее первый муж вроде бы погиб на войне.

— Хм-хм.

— Итак, вдова Плессен выходит замуж во второй раз в Берлине за некоего господина Дагусата, это произошло в 1961 году. Нам просто повезло, что книги регистрации семей ввели с 1958 года. В этой семейной книге записана Сибилла Дагусат, ее новый муж, ее сын Фабиан Плессен и его сестра Хельга. Хельга действительно, как Плессен сказал, на пять лет старше его.

— Ну и что?

— Она вышла замуж в 1961 году. В том же году, что и ее мать. Весело, да?

— Дети?

— Нет.

— У тебя есть ее адрес?

— Да, тот, по которому она зарегистрирована.

— Номер телефона?

— Да.

— О’кей, Карл, мы больше не будем вспоминать твою халатность. Есть ли другие братья или сестры, кроме нее? Племянники, племянницы, еще какие-нибудь родственники?

— Об этом ничего не известно.

— А что с отцовством Плессена?

— Ты и в этом оказалась права. Самуэль был официально усыновлен Плессеном сразу же после того, как они с Розвитой поженились. Тогда Самуэлю было три года.

— Это значит, что они…

— Поженились тринадцать лет назад. Но он сказал мне…

— …семнадцать лет назад. Я знаю, я вчера еще раз перечитала протокол допроса, который ты вел.

— Зачем он соврал? Я этого не понимаю.

— Без понятия, Карл. Дай мне номер телефона этой Хельги Кайзер и иди себе. Давай, иди и не думай больше об этом. Через час совещание.

— Я знаю.

— Карл, я сказала: все останется между нами. Обещаю.

— Я…

— Да ладно. Каждый может что-то прозевать и…

— Я обязан был это проверить. Еще на той неделе…

— Ну ничего.

— Еще вопрос.

— Да?

— Откуда ты узнала про усыновление? Я имею в виду, что просто так эта мысль в голову не могла прийти, — тебе кто-то намекнул, или…

— Просто интуиция, — сказала Мона и улыбалась до тех пор, пока у нее не заболела челюсть, а Форстер наконец исчез за дверью.

21

Среда, 23.07, 11 часов 14 минут

— Давид? Давид! — Давид услышал свое имя и открыл глаза.

Какое-то время он не соображал, где он и кто эти люди, склонившиеся над ним с озабоченными лицами. Затем он вспомнил о мужчине с угрюмым выражением лица и бакенбардами.

— Эй? — произнес он слабым голосом.

— Он пришел в себя, — сказал кто-то. — Не волнуйтесь, такое иногда случается.

Давид повернул голову, увидел Фабиана Плессена и сразу вспомнил все. Он… он слишком глубоко погрузился в чужую жизнь, и в какой-то момент ему не хватило воздуха. Но сейчас ему стало лучше. Он медленно сел и огляделся по сторонам. Плессен сидел на корточках перед ним и смотрел на него, только уже не ласково и понимающе, а озабоченно и испытующе.

— Такое иногда бывает, — протяжно сказал он, не спуская глаз с Давида. — Но не так уж и часто.

— Что? — спросил Давид.

Что-то раздирало его легкие. Он закашлялся.

— Ты забыл сам себя. Как хороший медиум. Это, естественно, небезопасно. Но мы с этим справимся.

Давиду стало обидно. Фабиан обращался с ним, словно он был слабым, слабее, чем другие. А он не был слабаком. Он чувствовал себя хорошо.

— Как тебе, Давид? — спросил Плессен. — Как сейчас ты себя чувствуешь?

— Хорошо!

— Хочешь, сделаем перерыв?

— Нет, я в порядке. Мы можем продолжать.

Они находились внутри жизни Гельмута. Возможно, жизнь Гельмута и была ключом ко всему. Возможно, Гельмут сделал то, что не удалось его отцу. Убить, чтобы освободиться от любой зависимости. Давид встал на ноги, правда, это удалось ему сделать с большими усилиями, чем обычно, и голова еще немного кружилась. Но у него было твердое желание немедленно взять себя в руки. Фабиан тоже поднялся. Остальные члены группы стояли полукругом возле них и смотрели на Давида молча и — хотя, возможно, Давид это лишь вообразил себе — с некоторой завистью.

— У Давида есть особый дар, — сказал Фабиан, словно провоцируя у других чувство зависти или даже умышленно разжигая его. — Он может перевоплотиться в другого человека, на короткое время стать кем-то другим. Для нашей работы это очень важно, но, с другой стороны, таким людям, как он, нельзя перенапрягаться.

Остальные закивали, и Давид совершенно ясно почувствовал, что они думают: он тут в первый раз, как же это получилось, что он лучше, чем мы?

— Давид, ты уверен, что хочешь продолжать?

— Да, я чувствую себя хорошо.

— Тогда, пожалуйста, встаньте точно так, как вы стояли раньше. Вместе с Рашидой, пожалуйста.

Все сделали так, как он сказал. И снова Давид ощутил, правда, уже не так мучительно, безвыходность «своей» ситуации. Сзади «сын» и «жена», которых он ненавидел, а перед ним — «мать», не выпускавшая его из своих когтей.

— Это она не отпускает тебя, не дает тебе уйти, правда? — спросил Фабиан Давида.

— Да. Я не могу уйти, пока она стоит тут.

— Моя бабушка… — начал было Гельмут, но Фабиан тут же перебил его умоляющим тоном:

— Подожди, Гельмут. Пояснения мы будем давать потом. А сейчас я хочу использовать энергию, заключенную в такой схеме.

— Да.

— Ты согласен, Гельмут?

— Да. Конечно.

— Хорошо. Тогда помолчи.

Гельмут замолчал, но его подавленная злость наполнила помещение, как ядовитое облако.

— Ты не можешь уйти, Давид?

— Нет. Нет, пока она тут.

— Ты можешь отодвинуть ее в сторону. Она же просто женщина, старше, чем ты, и слабее.

— Я не могу.

У Давида на лбу выступил пот, но он взял себя в руки.

— Почему нет?

— Она… — и опять у него закружилась голова. Он укусил себя за язык и щеку, чтобы боль вернула его в сознание. — Она…

— Да. Скажи это нам.

— Я — что-то — сделал…

— Ты сделал то, что знает только она и никто другой?

— Да.

— Ты у нее в руках.

— Да.

— Нет.

— Но она…

— Нет. Что бы ты ни сделал. Она может лишить тебя финансовой помощи. Она может посадить тебя в тюрьму. Но твоей внутренней свободы она не может у тебя отобрать. Ты можешь уйти в любой момент.

Давид посмотрел на Рашиду, которая играла роль его матери, и вдруг увидел ее такой, какой она была на самом деле. Обычной женщиной, не имеющей над ним никакой власти, кроме той, какую он сам ей давал. Ни один человек не имеет власти над другим, за исключением той, которую дает ему сам. Давид почувствовал, что в его душе воцарился полный покой. Он расслабился. Он чувствовал себя хорошо — как отец Гельмута, которого он и не знал и, в то же время, знал о нем так много.

— Гельмут, — сказал Фабиан. — Сейчас твоя очередь.

— Да?

— Иди сюда, Гельмут. Сейчас ты можешь поставить свою бабушку на другое место. Но только ее, не остальных.

— Да.

И Гельмут взял Рашиду за руку и поставил ее рядом со своим «отцом».

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил Фабиан Рашиду.

— Лучше, — ответила она.

— Ты тоже была пленником такого расположения фигур.

— Да. Я могу теперь отпустить моего сына. Если хочет, пусть уходит. Я могу заниматься другими вещами…

— О’кей, Рашида, достаточно. Давид?

— Да. Мне тоже лучше.

— Ты все еще хочешь уйти?

Давид прислушался к своим ощущениям.

— Да, — сказал он наконец.

— Ты хочешь создать новую семью?

— Нет.

— Ты хочешь жить сам для себя?

— Я вообще не хочу никакой семьи. Я…

— Лучше бы ее у тебя никогда не было?

— Да, — сказал Давид и ему показалось — он почувствовал, — что это правда.

Но что ощущает Гельмут? Каково это для сына — понимать, что его существование оказалось своего рода ошибкой, которую никогда нельзя было допускать?

— Хорошо, но все же оставайся там, где стоишь. Уйти ты всегда успеешь, даже позже. Сабина, как дела у тебя?

Сабина, «мать» Гельмута, ответила:

— Мне не нужен муж, которому я не нужна.

— Ты можешь отпустить своего мужа?

— Да. Все равно его уже нет. На самом деле его никогда не было со мной.

— О’кей. Как ты, Хильмар?

— Я… мне грустно, — сказал Хильмар, игравший роль Гельмута, тихим, каким-то детским голосом.

— Больно знать, что ты появился на свет по ошибке, — произнес Фабиан. — Одной матери недостаточно. Семья без отца — неполная.

— Да.

— Но ты же все время это знал, правда?

— Да.

— Ну и как ты себя чувствуешь сейчас? Опиши нам поточнее.

— Я тот, кто не имеет права быть.

— Да. Как это для тебя?

Возникла пауза. Настоящий Гельмут, казалось, оцепенел от тоски. Остальные замерли чуть дыша.

— Ужасно, — сказал Хильмар все тем же тихим подавленным голосом.

— Да, ужасно. Жизнь не всегда сладкая как сахар, это правда. Иногда она горькая словно желчь. Но мы здесь не для того, чтобы чувствовать себя только хорошо. Мы здесь для того, чтобы учиться и жить во имя своего предназначения, и это само по себе позитивно.

— Я этого не понимаю, — сказал Гельмут тихо.

— Это очень просто. Загляни в себя. Ты же чувствуешь себя не только ужасно, правда? В тебе есть еще что-то. Скажи нам об этом.

— Я не знаю.

— Нет, ты знаешь. Скажи нам.

— Может быть, свобода?

— Да! Ты понял это!

— Свободен? Я свободен?

— Да! Ты свободен. Ты — это что-то особенное, ты больше не связан семейными структурами. Ты можешь делать все, что хочешь и где хочешь, — во всем мире.

— Но…

Фабиан взял Гельмута за руку и подвел его к Хильмару.

— Станьте друг против друга. Возьмите друг друга за руки и посмотрите друг на друга.

Хильмар и Гельмут взялись за руки, как дети в хороводе, посмотрели друг на друга. Оба заплакали. Давид уже полностью пришел в себя, и эта ситуация показалась ему ужасно неловкой: двое взрослых мужчин так ведут себя, — теряют свое достоинство!

— Ты свободен, — снова сказал Фабиан и положил одну руку на вздрагивающее плечо Хильмара, а другую — на плечо Гельмута.

Давид внутренне поежился: вдруг все показалось ему лживым и ненастоящим. Он в замешательстве закрыл глаза. Еще несколько минут назад он полностью растворился в роли отца Гельмута, а сейчас спрашивал себя: как такое с ним могло произойти? Он что, потерял рассудок? Вдруг он начал сомневаться во всем: в Фабиане, в группе, в себе самом. Кто здесь кого обманывал и зачем? Или все это было правдой? И если да, то что вытекало из обретенной Гельмутом свободы, и мог ли он делать все, что только захочет? А что, если он уже реализовал это знание? «У нас в прошлый раз было недостаточно времени для тебя», — сказал Фабиан Гельмуту. Это же значило, что Гельмут уже один раз делал расстановку своей семьи, но по какой-то причине привычная процедура была прервана. Может, в Гельмуте инициировалось нечто и он оказался не в состоянии это контролировать?

Давид решил разузнать подробности за обедом. Подумав так, он вдруг понял, что сильно проголодался и очень устал от всех этих стрессов. Но пока что Фабиан еще не отпустил остальную «семью» Гельмута: Сабина, Хильмар, Рашида и Давид все еще стояли на своих местах, не решаясь двинуться. Тем временем Гельмут ушел в угол, сел скрестив ноги на пол и закрыл лицо руками. Его всхлипывания становились все громче и мучительнее. Фабиан сидел рядом с ним, положив руку ему на плечо, и в чем-то тихонько его убеждал.

22

Среда, 23.07, 12 часов 10 минут

Мона уже в третий раз за это утро набирала номер сестры Плессена. Хельге Кайзер уже исполнилось семьдесят шесть лет. После смерти мужа она жила одна, автоответчика, естественно, у нее не было, а мобильного телефона — и подавно.

Ей просто нужно было, как в прежние времена, звонить беспрерывно.

А что, если она стала третьей жертвой? Что, если она уже лежит в своей квартире мертвая, в таком же состоянии, как и Соня Мартинес? Мона видела много трупов в стадии разложения: и такие, как труп Сони Мартинес, и другие, выглядевшие и вонявшие еще ужаснее, трупов, которые уже совсем не походили на человека, но она привыкла к этому. В противном случае она не смогла бы работать в полиции. Но все же она совершенно сознательно старалась не соотносить увиденное со своей жизнью, не думать о своей смерти или о смерти своих близких. Все же для себя она сделала необходимые приготовления: поставила условие, чтобы ее кремировали. Пожалуйста, никаких погребений! Она не хотела стать кормом для червей и личинок.

После десятого гудка она, расстроенная, положила трубку.

Криминалист-биолог-энтомолог, оказывавший ей помощь в расследовании одного из последних дел (он должен был на основании вида мух, личинки которых преобладали в трупе, определить длительность пребывания трупа в том месте, где его нашли), однажды признался ей, что ему нравилось представлять свой труп лежащим где-нибудь в лесу, медленно поедаемый личинками мух, жуков-оленей и гнилостными бактериями. «Земля к земле», — произнес он тогда и еще сказал, что мы таким образом просто превращаемся в другую материю и в этом смысле, если можно так выразиться, живем дальше. Мону эта идея оставила равнодушной. «Мертвое есть мертвое», — подумала она. И если уж исчезать, так лучше быстро, чисто и полностью — до состояния приятной, удобной в обращении и не имеющей запаха кучки пепла.

Она посмотрела на часы: сейчас начнется совещание. Мона обещала не упоминать о промахе Форстера, но сделать это оказалось труднее, чем она думала. Если она сейчас не дозвонится Хельге Кайзер, то молчать об этом станет почти невозможно. «От фактов никуда не деться», — подумала она. Фактом было то, что она уже три часа пытается дозвониться до этой старухи, но вполне возможно, что этой женщине — старой, с не очень здоровыми ногами, не имеющей никого, кто мог бы помочь ей, — нужно именно столько времени, чтобы сходить за покупками. А может, она как раз в отъезде. Пожилые люди в наше время много путешествуют.

Мона заметила, что стала нервничать. Это было плохим знаком. Если не она, то кто же тогда будет спокойным?

«Ничего не получается из запланированного», — подумала она.

Плохо было не то, что у них не хватало одной или нескольких частей мозаики, чтобы в конце концов получить целостную картину преступления. Плохо было то, что они вообще не знали, какие детали искать, — они даже не знали, сколько их, этих деталей. Было ли важно то, что Плессен усыновил своего сына и ничего не сказал об этом на допросе, или же он просто постеснялся и поэтому промолчал? Было ли важно то, что он соврал им, говоря о своей сестре, или же он просто хотел уберечь пожилую женщину от марафона допросов, которые, с его точки зрения, были излишними и мучительными? Мона закурила еще одну сигарету, уже шестую за этот день. Когда все это закончится, ей придется сократить количество выкуриваемых сигарет. Вкус вот этой, к примеру, она даже не почувствовала. Ей нужно довести количество сигарет до пяти, максимум до шести в день. С этим она справится без труда, как только доведет дело до конца.

Да, да, Мона, так оно и будет.

Так должно быть.

Да, да. Успокойся.

Несмотря на то, что державшаяся жара была редкостью в этих широтах, все просто истосковались по прохладе. Дождь — да, пожалуйста! Прохладный воздух, который за несколько часов выгонит удушливые испарения из бюро, — прекрасно! Сегодня вечером обещали грозу, а через два дня — падение температуры в тридцать градусов ровно наполовину.

Дай-то Бог!

Мона погасила сигарету и открыла окно. Она взяла документы, необходимые для совещания, и уже хотела выходить из комнаты, как зазвонил телефон. Раздавались двойные звонки, а это означало: звонят не из отдела, а из города. Мона еще подумала, брать или не брать трубку, потом вспомнила желтозубую учительницу, поймавшую Лукаса на прогуливании школы, почувствовала укоры совести, вернулась к столу, закрыла окно и сняла трубку.

— Криминалгаупткомиссар Зайлер, 11-й отдел. Чем могу вам помочь?

Властный женский голос в трубке спросил:

— Это вы только что звонили мне?

Мона посмотрела на дисплей. Длинный номер с междугородним кодом. Это был тот номер, который она безуспешно набирала на протяжении нескольких часов.

— Фрау Кайзер? — спросила она, боясь поверить, что звонила действительно сестра Плессена.

У пожилой дамы есть цифровой телефон с определителем номера, но без автоответчика?

— Да. Вы несколько раз звонили мне. Я ходила по магазинам, а потом, наверное, не слышала звонка. Но я увидела ваш номер на этой штуке и подумала: дай-ка позвоню, а вдруг что-то срочное.

— Да… Очень хорошо, что вы позвонили, фрау Кайзер. Я — главный комиссар уголовной полиции Мона Зайлер. У вас найдется сейчас немного времени? Речь идет о вашем брате.

— О Фабиане? С ним что-то случилось?

В ее голосе не слышалось особого волнения. По крайней мере, такого, с каким говорила бы сестра о любимом брате, когда ей звонят и полиции.

— Да, — сказала Мона. — Это как посмотреть. У него-то все в порядке. Но…

— Слава Богу. Я имею в виду, что рада за него. Знаете, мы, собственно, почти не поддерживаем отношений. Я даже не знаю, чем он занимается.

— Ну он…

— Правда, прошло много лет с тех пор, когда я хоть что-то слышала о нем. Я совсем… Он давно не давал о себе знать, все последние годы. Словно исчез из этого мира.

— Нет, не исчез. Но есть кое-что, в чем вы, наверное, могли бы мне помочь. Пожалуйста, не кладите трубку, мне тут как раз кто-то звонит по внутреннему телефону.

Мона переключилась на внутреннюю линию. Звонил Бергхаммер, желая знать, почему ее нет на совещании. Она ответила, что опоздает на десять-пятнадцать минут и потом объяснит причину задержки. Бергхаммер согласился с этим и положил трубку.

— Фрау Кайзер? Вы еще здесь?

— Напомните, как вас зовут?

— Мона Зайлер, главный комиссар уголовной полиции. Я…

— Вы не могли бы мне объяснить, что все это означает? Вы говорите, с Фабианом все в порядке, однако хотите поговорить со мной. Что случилось, ради Бога?

Мона сделала глубокий вздох и перешла к medias res[21], пока женщина ее опять не перебила. Если Хельга Кайзер действительно много лет не поддерживала никаких отношений со своим братом, то она как-нибудь переживет неприукрашенную правду.

— Сын Фабиана Плессена, ваш, э-э, племянник. Он погиб. Насильственная смерть. То же самое случилось с одной из пациенток господина Плессена. Поэтому мы должны с вами поговорить.

— О Боже! Это ужасно!

— Да, это так, и поэтому нам обязательно надо…

— Мне так жаль Фабиана. Это ужасно. Бедный мальчик.

О ком она говорила? О Фабиане Плессене, своем брате, или о его приемном сыне? Да все равно, однако, их разговор складывался как-то трудновато.

— У вас есть под рукой его номер телефона? — спросила женщина. С трудом верилось, что ей уже семьдесят шесть лет. — Я хочу выразить ему свои соболезнования.

— Да, конечно, я вам его сейчас дам, только нам сначала нужно…

— Ах, прошу вас, дайте мне номер немедленно. Это действительно очень важно, и…

— Фрау Кайзер, — сказала Мона. — Сначала нам с вами нужно кое о чем поговорить. Потом вы получите номер телефона.

— Да, но о чем? Видите ли, я действительно ничего не знаю. Я же не видела моего брата уже много лет.

Как Мона могла сказать ей это? Что фрау Кайзер, вероятно, тоже находится в списке будущих жертв убийцы? Как это можно сказать кому-либо? И действительно ли существовала такая вероятность? Они с братом, как оказалось, вообще не поддерживали отношений. Она жила очень далеко, и, возможно, убийца даже ничего не знает о ее существовании. Стоило ли из-за весьма мнимой опасности наводить страх и ужас на старую женщин?

«В настоящий момент она — это все, что у нас есть», — подумала Мона, и понимание этого совсем не ободрило ее.

— Я хотела бы приехать к вам ненадолго, — услышала себя Мона — и почти одновременно представила, как будет сокрушаться Бергхаммер, рассуждая о том, все ли у нее в порядке с головой, раз она швыряется деньгами налогоплательщиков, чтобы слетать в Марбург лишь из-за какого-то весьма смутного подозрения.

— Это возможно? — все же спросила она. — Вы разрешите мне сегодня зайти к вам? Ненадолго?

— Ах так, я даже не знаю… Мы можем ведь все обсудить по телефону, и вам не надо будет специально приходить.

— Нет, все же это очень важно.

— Я считаю, что в этом нет никакой необходимости. У меня и в доме-то ничего нет. Мне даже и предложить вам нечего.

Моне пришлось подавить улыбку.

— Да ничего не нужно, — ответила она.

— Ну и прекрасно, — но в голосе старухи не было восторга.

Поняла ли она вообще, что Мона из комиссии по расследованию убийств?

— Я сегодня после обеда загляну к вам. Вам подходит время?

— Ну да. Я же все равно буду дома.

Сегодня после обеда. Времени оставалось мало. Может быть, Моне все же следовало предупредить ее? Попросить, чтобы она никого к себе не впускала? Мона отказалась от этой мысли.

Предположение было слишком неопределенным. Не стоило делать это.

Но зачем же она тогда вообще собралась к ней ехать?

— Значит, увидимся после обеда, — сказала Мона и решила оставить все, как есть, хотя что-то в ней говорило о…

Но в принципе, Мона не верила в интуицию. Интуицию приходилось привлекать тогда, когда не было понятно, что делать дальше.

А они не знали, что делать.

Бергхаммер. Она должна ему сказать. А потом попросить Лючию, его секретаршу, заказать билет на самолет.

И надо снова вызвать Плессена. Не позже сегодняшнего вечера, когда она уже будет знать больше.

23

Среда, 23.07, 12 часов 10 минут

— Я хочу, чтобы ты поблагодарил своих родителей, — сказал Фабиан.

То же самое он говорил вчера Сабине: что дети должны быть благодарны родителям, все равно, причинили они им страдания или нет. Давид не принимал такую норму поведения: с его точки зрения, существовали ужасные родители, которые были виноваты перед своими детьми и заслуживали чего угодно, только не благодарности.

— Я не могу, — плакал Гельмут.

Давид наблюдал за ним, исполненный презрения: толстое лицо, покрывшееся красными пятнами, жирные волосы, неуклюжие движения. Гельмут был неудачником от рождения.

Серийные убийцы тоже часто оказывались неудачниками. Вернее, почти всегда. В сексуальном, социальном, профессиональном плане. Это Давид изучал еще в полицейской школе.

Воздух был влажным и спертым, как в тропиках, воняло потными ногами, и Давиду захотелось оказаться как можно дальше отсюда. А это был всего лишь второй день, впереди оставалось еще больше половины времени, а сегодня после обеда была его очередь расставлять свою семью. Что Фабиан будет с ним делать? Сердце Давида начало колотиться, уровень адреналина поднялся, и он чувствовал себя как перед опасной операцией. Он попытался спокойно и размеренно дышать животом — это был прием из антистрессового тренинга. Не было причин для беспокойства — слава Богу, он ведь не какой-то слабак с кучей комплексов, как Гельмут. И он, естественно, поостережется давать Фабиану пищу для его странных теорий о родителях, братьях, сестрах и детях. С другой стороны, он не мог делать вид, что между ним и его семьей просто великолепные отношения, иначе зачем тогда он здесь?

Ему нужно было что-то придумать. Обрисовать какую-то проблему, которая на самом деле не имела к нему отношения, но казалась бы правдоподобной. Если Фабиан что-то заподозрит, то он может отстранить Давида от занятий, и на этом его задание для КРУ 1 закончится. Он должен что-то придумать, что-то такое, к чему не подкопаешься.

— Твои родители произвели тебя на свет, они делали все возможное, чтобы воспитать тебя. Они имеют право на твою благодарность, и ты знаешь это. Это правило действительно во всех случаях. Поблагодари их. Поклонись их усилиям, иначе ты никогда не будешь свободным.

Они все еще стояли на своих местах: Рашида в роли бабушки, Давид — отца, Сабина — матери, Хильмар — Гельмута. Давид предполагал, что настоящий Гельмут должен сначала поблагодарить своих создателей, а потом уже будет обед.

Он исподтишка посмотрел на часы, которые он, собственно, не имел права держать при себе. Все остальные сдали их в гардероб. Но он не был готов к такому тотальному контролю над собой.

У него начал урчать живот. Все же он мог бы использовать то время, пока Фабиан занимался исключительно Гельмутом, для того, чтобы придумать свою семейную историю.

Но главный комиссар полиции оказалась права — он не сможет сочинить историю полностью, это не удастся сделать даже ему. Он должен основываться на чем-то реальном, но при этом не рассказывать слишком много. И прежде всего — не о своих отношениях с Данаей. Даная — его младшая сестра, и только, их отношения не должны стать темой для обсуждения, этого не должно произойти. У нее все в порядке, они прекрасно понимают друг друга, — вот и все.

Она употребляла героин, ей было плохо, и виноват в этом, наверное, был он, Давид.

Он не имел права думать здесь об этом, и уж тем более не сегодня после обеда. Даная была его «скелетом в подвале», но он ее там и оставит. Ему это будет нетрудно сделать. Он ведь сказал КГК Зайлер, что умеет хорошо притворяться.

К нему подошел Гельмут. Этого еще не хватало!

— Спасибо. Спасибо, папа, что ты сделал все, чтобы я вырос.

Видеть зареванное лицо Гельмута прямо перед собой — это было действительно трудно выдержать. Давид попытался изобразить улыбку. Изо рта Гельмута исходил неприятный запах, а у Давида был чувствительный нос. Давид очень надеялся, что эта сцена скоро закончится.

— Поклонись своему отцу, — сказал Фабиан, стоявший позади Гельмута.

Гельмут поклонился Давиду, хотя, казалось, что ему это стоило огромных усилий.

— Прекрасно, — произнес Фабиан. — Как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — ответил Гельмут.

Это прозвучало весьма неубедительно, однако Фабиана, судя по всему, вполне устраивало. Давида чуть не стошнило. От Гельмута воняло алкоголем, полупереваренным завтраком и табачным дымом.

— Теперь иди к матери. Скажи ей спасибо за все, что она сделала для тебя.

Давид вздохнул.

Через пять минут вся группа гуськом прошествовала через дом, наполненный приятной прохладой, на террасу, где Розвита Плессен уже, наверное, поставила обед на стол. Давид чувствовал себя изможденным, словно после долгого ночного дежурства, но нервозность не проходила. Постепенно у него возникало ощущение, что здесь что-то было не в порядке, что все это не имело никакого отношения ни к нему, ни к его проблемам. Он осторожно посмотрел по сторонам. Больше всего ему хотелось отделиться от группы, чтобы осмотреть дом, но пока это казалось невозможным. Может быть, ему удастся улизнуть после обеда, если он будет очень осторожным. Вчера после обеда им устроили часовой перерыв, который можно было использовать по своему усмотрению. Они могли погулять в саду, подумать. Разрешалось вернуться в дом, но не в апартаменты Плессенов, а в помещение, где занималась группа, туалет находился рядом с ним. У Давида сложилось впечатление, что Фабиан очень внимательно следил за тем, чтобы никто не вздумал зайти в запретную зону.

Как и вчера, стол, установленный на приятной, теневой стороне террасы, был уже накрыт. Легкий ветерок гулял по террасе. «Здесь что-то должно произойти», — вдруг подумал Давид. Он поднял голову, словно почуявшая что-то собака. Его руки охватила легкая дрожь, как всегда, когда он чувствовал приближение опасности. Он осторожно осмотрелся, но не заметил ничего необычного. Как правило, он мог положиться на свои инстинкты, но в этот раз вроде бы ничего не могло случиться. В конце концов, дом охраняют — сегодня утром он видел перед воротами особняка две патрульные машины.

С другой стороны, две машины — не так уж много, если учитывать размеры поместья.

— Садитесь, — сказал Фабиан, и Давид постарался сесть рядом с Гельмутом.

— Дайте мне ваши тарелки.

В этот раз жена Плессена не появилась, и Давиду очень захотелось спросить, где же она, однако причин для такого вопроса не было. Фабиану лучше знать, что и как должно происходить в его доме. Давид молча протянул ему свою тарелку, и Фабиан шлепнул на нее коричневатую лапшу с соусом. Вид у нее был не слишком аппетитный, однако Давид ведь не отправлялся в путешествие для гурманов. Его ближайшей задачей был разговор с Гельмутом. Он посмотрел на сидевшего сбоку Гельмута. Его губы были сжаты в одну тонкую линию, лоб судорожно нахмурен, словно лицо могло взорваться, если он позволит себе расслабиться хотя бы на миг. Казалось, он ничего не воспринимает. Попытаться расспрашивать его в таком состоянии? Это было невозможно.

«Свободен, — подумал Давид. — Значит, так выглядит тот кто свободен».

24

Среда, 23.07, 17 часов 23 минуты

Хельга Кайзер жила в блочном доме, построенном в шестидесятые годы. Вся улица была застроена одноэтажными блочными постройками с небольшими зелеными квадратами садиков перед домами, так что номеров домов почти не было видно за зеленью деревьев. Таксисту пришлось изрядно покружить, пока он нашел нужный адрес.

Мона расплатилась, попросила квитанцию и вышла из машины. Конечно же, прямого рейса до Марбурга не было, и ей пришлось добираться сюда из Франкфурта на полицейском вертолете. Это было неудобно и очень, очень дорого, и Бергхаммер не на шутку рассердился, но Мона все же настояла на своем. Возможно, Хельге Кайзер не угрожала опасность, но она была единственной, кто хоть как-то был связан с Плессеном и пока что не был допрошен.

— Она не видела его уже несколько десятков лет, — ворчал Бергхаммер. — То есть вообще не имеет никакого представления о его жизни. Ты просто напугаешь женщину, к тому же без причин.

— Вот это и странно, — ответила Мона. — Почему она больше не виделась с братом? Почему она даже не знает своего племянника? Пусть даже он и неродной.

— Это ты можешь спросить у нее по телефону. Для этого и существуют телефоны. И если этого окажется недостаточно, мы пошлем к ней одного из наших коллег из Марбурга, который допросит ее столько раз, сколько будет нужно.

— Послушай, я хочу составить свое представление о ней. Мне кажется, что это важно. Я не хочу, чтобы с ней что-то случилось, мы не все сделали для ее безопасности. А по телефону зачастую люди не рассказывают важных вещей.

— Мона! Преступник, определенно, даже не знает, что у Плессена есть сестра! Эта женщина не имеет для него ни малейшего значения!

— Почему ты так уверен, Мартин? Вполне может быть, что Плессен соврал только нам, а другим говорил правду.

— А зачем ему это делать? Не вижу смысла.

Теперь, когда она стояла перед дверью — вычурным деревянным страшилищем, покрытым коричневым лаком, — ей самой стало казаться, что Бергхаммер прав.

Она нерешительно подняла руку и нажала кнопку звонка. Резкий пронзительный звук ввинтился в уши и заставил ее нервно вздрогнуть. Где-то с полминуты не происходило ничего. Мона позвонила снова. Женщина должна быть дома. Возможно, она наполовину глухая, и поэтому звонок специально настроен на такую громкость.

После второго звонка Мона услышала нерешительные шаги, приближающиеся к двери. Кто-то возился с дверным глазком, который уставился на Мону, словно чей-то злобный глаз. Мона терпеливо смотрела на него, пытаясь выглядеть любезной и добропорядочной, хотя на самом деле ей было не до этого. Правда, полет на вертолете длился всего полчаса, но трясло очень сильно, о чем еще перед вылетом, жуя жевательную резинку, предупредил пилот: «Надвигается непогода. Будет довольно тряско. Хотите пакет на случай тошноты?» Этот вопрос, казалось, доставил ему огромное удовольствие, но Мона в ответ гаркнула на него, заявив, что летает на вертолете не в первый раз и что даст ему знать, если ей что-то понадобится. На счастье, она перенесла полет без постыдного происшествия.

Погода до сих пор не испортилась; здесь было еще жарче, чем дома.

— Главный комиссар уголовной полиции Мона Зайлер, — сказала она прямо в дверной глазок. — Мы с вами говорили по телефону. Вы можете открыть мне?

Раздался лязг замка. У Хельги Кайзер на двери было, наверное, не менее трех задвижек, которые ей всучил какой-нибуть хитрый продавец. Он, очевидно, хорошо знал, что одинокие старые женщины боятся взлома или еще чего пострашнее, хотя такая опасность, с точки зрения статистики, была невероятно мала.

Дверь открылась. Мона не увидела никаких задвижек, перед ней стояла худая пожилая женщина с белыми волосами, при ближайшем рассмотрении оказавшимися париком, сидевшим к тому же криво. Под париком — маленькое морщинистое лицо с жесткими чертами. Хельга Кайзер была всего на пять лет старше брата, но казалось, что она принадлежит к совершенно другому поколению. Не было никакой семейной схожести, и Мона больше не удивлялась, что они с братом не поддерживали никаких отношений.

— М-да, — сказала женщина, недоверчиво осматривая Мону с ног до головы, но не впуская в квартиру. — Я даже не знаю, имеет ли это вообще смысл.

Настроение у Моны было весьма неподходящим для дальнейшей дискуссии. Если разговор будет продолжаться так же тяжко, как начался, то ей придется взять другой тон. В конце концов, речь шла о жизни этой женщины.

— Вы разрешите мне зайти? — вежливо спросила Мона, но при этом впилась таким взглядом прямо в маленькие голубые глаза женщины, что та должна была понять: любые возражения бесполезны.

Женщина бесстрашно выдержала взгляд и не сдвинулась с места.

— Фрау Кайзер, я не хочу вас путать, но я могу вызвать коллег из городской полиции на машине с синей мигалкой, и все такое. И тогда об этом, естественно, узнают соседи. Так будет лучше?

Угроза насчет соседей подействовала: Хельга Кайзер с выражением недовольства на лице отступила од дверного проема и пропустила Мону, прижавшись спиной к стенке коридора и втянув живот. Несмотря на жару, она была одета в длинную серую шерстяную куртку и черную юбку из какого-то толстого, похожего на войлок материала. Первое, что ощутила Мона, когда Хельга Кайзер провела ее по узкому коридору в обставленную древней мебелью убогую гостиную, — запах. Причем в нем не было ничего особенного. Мона знала его по бесчисленным, похожим на эту, квартирам старых людей. Он был сильным, и его нельзя было ни с чем спутать. Он состоял из запаха тела одного и того же человека, запахов средства для чистки ковров, политуры для мебели, пыли, испарений разных домашних животных и той тайной грязи, которая за многие годы набивается в углы и щели и против которой бессильны самые эффективные чистящие средства. У Моны не было другого варианта, кроме как связывать такой запах с запустением и смертью.

Несомненным являлось то, что фрау Кайзер жила здесь уже давно, очень давно.

— Хотите кофе? — не слишком любезно спросила фрау Кайзер.

— Может быть, у вас есть минеральная вода?

— Минеральная вода? Нет.

— Тогда ничего не нужно, спасибо, — сказала Мона.

Она была уверена, что старуха врет. У кого сейчас в холодильнике нет минеральной воды?

— Прекрасно, тогда я приготовлю кофе себе, если вы не возражаете.

— Конечно, — согласилась Мона. — У меня есть время.

Это было не совсем так. Ей, правда, придется провести эту ночь, скорее всего, в Марбурге, поэтому она не торопилась побыстрее попасть в свою ужасную комнату в гостинице возле центрального вокзала. Но ей до девяти часов нужно будет позвонить Бергхаммеру, чтобы сообщить ему самую свежую информацию. На девять часов Бергхаммер вызвал Плессена. Да еще и Давид Герулайтис, который не давал знать о себе уже два дня. Ему тоже надо будет позвонить, хотя особых надежд на этот разговор она и не возлагала. С тех пор как она узнала, что Плессен не сказал правды о своем сыне, она стала настороженно приглядываться к нему.

Если говорить честно, именно по этой причине Мона непременно хотела встретиться с его сестрой. Не то чтобы она всерьез верила, что Плессен мог убить своего приемного сына или свою пациентку. Но должна же быть причина, по которой Плессен солгал, она была в этом уверена, и эта причина каким-то образом была связана с обоими преступлениями.

Правда, пока у нее не было никаких идей относительно этой связи.

Хельга Кайзер вышла из комнаты. Мона посмотрела ей вслед и заметила, что женщина слегка хромает. У нее были худые, казавшиеся очень твердыми ноги. Мона закурила сигарету, специально не спрашивая разрешения, потому что фрау Кайзер лучшего обращения не заслужила. Она встала и подошла к двери террасы, ведущей в маленький тенистый садик. Если бы она не была такой упрямой по отношению к Бергхаммеру, то уже через два, самое позднее через три часа сидела бы с Антоном на террасе на крыше дома, выпив пару бокалов вина, и смотрела бы ежедневное шоу. Но ей непременно хотелось попасть сюда. Мона открыла дверь, выпуская дым в сад. Там щебетала пара птичек, а в остальном царила абсолютная тишина. Из-за куста появилась пятнистая черно-белая кошка и неспеша затрусила к Моне, очевидно хорошо знакомая с местными нравами.

— Так, моя дорогая, мы можем начинать, — раздался за спиной голос хозяйки.

Она обернулась. Фрау Кайзер уже удобно расположилась на софе, не оставив Моне другого варианта, кроме как усесться напротив нее на узенький стул. Она мелкими глотками пила кофе из пестро разрисованной чашки, которую, наверно, прихватила во время одной из автобусных экскурсий, путешествуя вместе с другими стариками. «Фрау Кайзер должна любить такие поездки, — подумала Мона, — но, скорее всего, она не из тех, кто позволяет врулить себе сверхдорогое кухонное оборудование или якобы улучшающие кровообращение мешалки для ванн. Эта женщина, несмотря на возраст, не даст себя провести. Наоборот, она казалась очень ушлой особой.

— Ну, садитесь же.

Моне почудилась насмешка в ее голосе. Кошка, похоже, приняла это приглашение на свой счет и прыгнула на софу, с нее — на пол, а затем пересекла комнату и проскользнула мимо Моны, — скорее всего, в кухню. Хельга Кайзер не обращала на кошку никакого внимания.

Странная особа.

Мона села на стул, оказавшийся таким же неудобным, каким и выглядел, и вынула из сумки магнитофон. Она огляделась — гостиная казалась весьма негостеприимной. «Чего-то не хватает в этом помещении», — подумала она и в следующую секунду поняла, чего — семейных фотографий. Сувениров из различных поездок и, вообще, различных безделушек. Не было фотографий на стенах, никаких личных мелочей, которые обычно имеют свойство накапливаться с течением времени, как с этим ни борись. Ничего подобного у фрау Кайзер не было. Все, что окружало ее, не менялось, наверное, десятилетиями, и ничего нового не прибавлялось.

«Женщина без прошлого, — подумала Мона. — Или, как минимум, женщина, в жизни которой лет сорок подряд ничего не менялось. Неужели такие люди вообще бывают?»

— У вас дети есть? — спросила Мона, устанавливая магнитофон на блестящую зеркальную поверхность стеклянного стола, стоявшего между ними.

В тот же момент она вспомнила, что Форстер уже наводил справки об этом.

— Нет, — ответила женщина. — А это важно?

— Как посмотреть, — сказала Мона и включила магнитофон.

Она наговорила дату и время записи, данные фрау Кайзер.

— Вы согласны с тем, что я запишу этот разговор?

— А что, у меня есть выбор?

— Отвечайте просто «да» или «нет».

— А если я скажу «нет», что тогда?

— Тогда мы можем пригласить вас повесткой, и дело затянется не на один день. Если вам так удобнее, то можно поступить таким образом.

Женщина глубоко вздохнула и с громким стуком опустила свою чашку на стеклянный стол.

— Ну ладно, спрашивайте уж, ради Бога!

По крайней мере, старческим маразмом она не страдала, а при сложившихся обстоятельствах уже это стоило многого.

25

Среда, 23.07, 17 часов 23 минуты

Бегающий взгляд Давида остановился на глазах Плессена. Они были синими, с коричневато-оранжевыми ободками вокруг зрачков. «Самые старые и мудрые глаза в мире», — подумал Давид. Он чувствовал на щеках горячие слезы. Подавленный всхлип распирал его грудную клетку: он снова был шестилетним мальчиком, в то холодное хмурое осеннее утро отец влепил ему пощечину, потому что Давид не нашел свой правый носок. Отец хотел отвести его в школу: у него был выходной день. Вообще-то для Давида это было радостное событие, но без носка он не мог выйти из дома. Впервые после стольких лет Давид чувствовал унизительную боль. Кроме того, к ощущению боли добавилось чувство крайней безысходности: его отец предстал перед ним грозным, непредсказуемым и бесконечно могущественным божеством, в основном невидимым, но от этого не менее сокрушительным в своем гневе. Высокий, худой и красивый, преисполненный ненависти, обрушившейся на Давида, потому что матери рядом не было.

— Где была твоя мать? — спросил Фабиан. — Где она была? — повторил он вопрос.

Группа за его спиной хранила гробовое молчание.

Давиду показалось, что он не сможет сказать ни слова. Он снова посмотрел Плессену в глаза, надеясь почерпнуть в них силу. Но от них не исходило ничего. Плессен глубоко вздохнул.

— У нас достаточно времени, Давид, не торопись, здесь никто не должен торопиться, — сказал он и запрокинул голову назад.

В углу высокой комнаты стояло что-то вроде постамента, который Давид заметил впервые за эти два дня. На нем возвышалась скульптура, изображавшая трех обезьян. Одна лапами закрыла глаза, другая — уши, а третья — рот. Третьей обезьяной был он.

— Твоя мать. Ты не хотел бы поговорить о ней? — голос Фабиана был одновременно и хриплым, и нежным, но при этом несгибаемо твердым.

Он говорил очень медленно, но ему не нужно было говорить громко, чтобы заставить слушать себя. Наоборот, в его присутствии даже большие любители поболтать умолкали. Их лица, обычно искаженные нервными гримасами, расслаблялись, когда болтуны слушали Плессена.

Давид замотал головой, потому что перед его внутренним взором появлялись все новые картины. И слезы текли с новой силой, словно он открыл внутри себя водопроводный кран.

Сегодня у матери был приступ мигрени, поэтому отец решил отвести его в школу, несмотря на то, что собирался делать что-то другое. Такое случалось раза два-три в месяц, хотя иногда у матери бывало и по несколько приступов в неделю. Ее мучали ужасные головные боли, а возле кровати стоял тазик, куда она время от времени рвала. Это звук доносился даже в его комнату. Давид снова видел перед собой эту картину: белые голые стены, его кровать в углу, застеленная покрывалом в красно-коричневую клетку, напротив — два близко расположенных друг к другу окна, через которые вместо неба была видна глухая стена соседнего дома.

Он сидел на своей кровати, закрыв голову руками. Перед ним стоял отец, одетый в форму, уперев руки в бока, с дубинкой у пояса. Он казался Давиду огромным, очень худым и жилистым. Отец тяжело дышал. Затем медленно и четко произнес: «НОСОК ПРОСТО ТАК НЕ ИСЧЕЗАЕТ. ОН ГДЕ-ТО ЗДЕСЬ. А СЕЙЧАС ПОТОРОПИСЬ, ИНАЧЕ…»

— Давид, — голос Фабиана пробился через бурю в его голове. — Давид, поговори с нами. Ты сейчас где-то далеко. Возвращайся к нам. Сейчас же!

Давид ощутил, как оживают его застывшие конечности, как в похолодевших руках начинает циркулировать кровь, как высыхают слезы. Он благодарно улыбнулся и переменил позу.

— Где ты был?

— Дома. Мой отец… Он бил меня. Я уже не помню, за что.

Ему было стыдно при всех рассказывать историю про носок.

— А твоя мать? — спросил Плессен.

Он наклонился вперед, — старик с пышными белыми волосами, сидящий перед ним по-восточному. Он поймал взгляд Давида, сфокусировал его и успокоил.

— Моя мать… была больна.

Мигрень. Это тоже звучало смешно. Похоже на обычные женские отговорки.

— Она часто болела?

— Да. Часто.

— Значит, она не могла тебе помочь, когда отец плохо обращался с тобой. Она не могла быть рядом с тобой и защитить тебя от его гнева.

— Нет.

— Ты был совсем один.

— Да. Совсем один.

Слова отдавались эхом в его голове, проникали глубоко в сознание. Давид больше не плакал. Его охватила страшная слабость, и ему показалось, что он сейчас потеряет равновесие. Он находился в аду. И в этом аду существовал один-единственный человек — его отец. Давид помнил, как на его глазах сломался Гельмут, а он тогда посчитал, что Гельмут — придурковатый слабак. Давид думал, что он лучше Гельмута, хладнокровнее, сильнее, но это оказалось не так. Он был в еще худшем положении, потому что никто и никогда не готовил его к тому, что он сейчас переживал.

Все еще находясь в своем индивидуальном аду, Давид думал: «Даже хорошо, что можно выпустить все из себя. Может, однажды так и должно было случиться, чтобы я мог спустить пар, как перегретый котел». Так, по крайней мере, утверждал и полицейский психолог, с которым все сотрудники отдела по борьбе с наркотиками обязаны были регулярно проходить собеседование, в связи с тем, что, как гласил приказ, «их работа требует крайнего напряжения душевных сил». Полицейский психолог, мужчина с лысиной и потными руками, заметил нервозность Давида и высказал по этому поводу свое мнение: Давид подавляет в себе целую кучу проблем, и однажды это ему аукнется. «Вам нельзя все подавлять и носить в себе», — сказал он и предложил пройти короткий курс лечения, в ответ на что Давид поднял бедного мужика на смех. Никого не касалось, что происходило с ним, никто не имел права бросить хотя бы беглый взгляд в его душу, но факт оставался фактом: Фабиана этот запрет не остановил.

Фабиан вообще считал неприемлемыми какие бы то ни было запреты. Если уж на то пошло, он просто устанавливал собственные правила, и теперь эти правила опутали Давида, как паутина муху.

Давид уставился на свою «семью», которую он сам расположил в таком порядке. Гельмут был его «отцом», Франциска — «матерью», Сабина — его «сестрой», Хильмар — «Давидом». Он расставил их, не замечая, что тем самым выдал некоторые свои тайны. Намного больше, чем ему хотелось. Даная находилась слишком близко от него. Его родители стояли друг возле друга и смотрели вперед, мимо детей, — их Давид расположил значительно левее, родители не могли их видеть. Родители, которые не могут видеть своих детей, несостоятельны как родители. Почему он так сделал? Он любил своих родителей и не считал, что они что-то делали не так, воспитывая их с сестрой, и, тем не менее, в его душе бушевала такая буря, какой он не испытывал никогда в жизни.

Его отец стоял перед ним, бледный от гнева. В этот раз не из-за носка, а… Давид не знал почему. Да и все равно. Отец казался ему великаном, хотя на самом деле он был скорее невысокого роста, жилистый. Гнев делал его таким огромным. У отца в руке была полицейская дубинка, которой он наносил удары. Давид освободился от своего тела, его взор упал на плакат с изображением белого дома с голубыми ставнями и кустами красных роз у двери. Санторини. Он всматривался в эту картину, пока отец бил его, и это помогало ему почти ничего не чувствовать. Его дед был родом с этого острова, и его отец хотел однажды вернуться туда, но затем, будучи молодым человеком, влюбился в мать, а потом пошел в полицейскую школу и стал полицейским. А потом на свет появились Давид и Даная. Вдруг их стало четверо, а отпуск на Санторини для четверых был очень дорогим, так и получилось, что они никогда там не были. Ни разу.

Вместо этого его отца перевели работать в другое, почти идиллическое место — маленькое патриархальное селение, в богом забытый край. Здесь возводилась установка по переработке отработанного ядерного топлива, и полицейские, в том числе и его отец, должны были охранять строительство от демонстрантов, которые по непонятным и совершенно надуманным причинам выступали против создания здесь рабочих мест и не хотели, чтобы селение разбогатело. Так, по крайней мере, жители села говорили полицейским и были рады им, как своим защитникам. Мясник угощал их бесплатными обедами, в местном кафе для них всегда оставляли места.

А затем были четыре долгих года, двести восемь недель, а если двести восемь умножить на, как минимум, пять рабочих дней, для молодого человека, каким был его отец в то время, получалась целая вечность. Его отец даже много позже мало рассказывал о том времени, но Давиду довелось как-то самому побывать в тех местах, уже много лет спустя, и тогда он узнал, что происходило там на самом деле. О том, что демонстранты не хотели подчиняться властям, что полицейские, в силу новой директивы министра внутренних дел, были вынуждены действовать против демонстрантов с такой жестокостью, что постепенно все селение встало на сторону демонстрантов. И что мясник отказался обслуживать полицейских, и что в кафе им отказывались давать поесть. Но ничего не помогало.

«Ненависть, — сказал его отец тогда, — очень трудно переносить. Ее вряд ли можно выдержать». И это было все, что он сказал. В остальное время он молчал и сразу же переключался на другой канал, если по телевизору снова и снова показывали жутковатые эффектные кадры с ярким светом прожекторов, мощными водометами и жалко выглядевшими среди мокрой холодной грязи юношами и девушками, проявлявшими столь удивительное упрямство.

Его отец ничего не мог поделать. Он получал решительный отказ на свои просьбы о переводе в другое место, что неудивительно, потому что все его коллеги хотели убраться из этого пекла, все до единого.

Итак, его отец, мирный, дружелюбный человек, которого любили все соседи, отыгрывался за свои мучения на детях. Никогда раньше и никогда позже он этого не делал, но в возрасте от шести до десяти лет отец избивал Давида почти каждую субботу, и всегда — полицейской дубинкой. С Данаей он обращался не так жестоко, но пощечины доставались и ей. Давид закрыл глаза, увидев перед своим мысленным взором ее нежное, заплаканное личико. Их мать плакала тоже и страдала от мигрени вдвое чаще, чем раньше, но никогда не спешила на выручку детям. Она не хватала мужа за руки, она не защищала своих детей.

А после этого семью уже невозможно было склеить. Дети смотрели в одном направлении, родители — в другом.

А перерабатывающая установка так и не была построена. Все оказалось напрасным.

Давид, теперь уже совсем взрослый, стал пленником временной дыры. Он провалился в 1983 год и не мог выбраться оттуда, как ни старался. Он все еще смотрел на плакат с видом прекрасного солнечного острова, который они уже никогда не увидят, потому что его отец зарабатывал слишком мало, чтобы хотя бы раз провести там отпуск всей семьей. С опозданием на двадцать лет Давид почувствовал боль, которую ощущал тогда, — реальную физическую боль. Вся его спина болела. Он испытывал ощущение, будто ему сломали все позвонки. Согнувшись, он стоял перед своей «семьей», которая смотрела мимо него, и каждый из его родных был заключен в ловушку своего положения. И Фабиан не давал ему покоя, ни минуты отдыха от этого чудовищного путешествия в его прошлое. До тех пор пока Давид не рассказал все, что знал.

А теперь он думал, что, раз он все выдержал, может быть, когда-нибудь исчезнет эта ужасная боль из прошлого. Вдруг он услышал голос Фабиана:

— А твоя сестра? Какую роль играет она?

Давид сделал глубокий выдох, так что в легких не осталось ни глотка воздуха. Затем он лег на пол, тело ощутило приятную прохладу. Он услышал, как на улице загремел гром. Это была желанная гроза.

Он был слишком слаб, чтобы оказать Фабиану хоть какое-то сопротивление. Он лишь мысленно твердил как заклинание: «Нет, я и не знал, какая энергия высвобождается при этом, как обнажаются все внутренние хитросплетения, какая сила начинает управлять человеком, словно он — разумная, но бестелесная и бездушная машина». Давид улыбнулся, вспомнив, что еще недавно он считал себя свободным человеком. Он, конечно же, был каким угодно, только не свободным. Он бился в сети, охватывавшей несколько поколений, где каждому было отведено свое место и вырваться из которой не мог никто.

Ему было все равно. Он мог сказать Фабиану любую правду. Это уже не имело никакого значения. Он все равно никогда не станет таким, каким был раньше.

На улице лил дождь.

26

Среда, 23.07, 20 часов 54 минуты

Мона сидела, вытянув ноги, на жесткой кровати и щелкала переключателем каналов древнего телевизора. Как только она добралась до гостиницы, началась буря и гроза. Сейчас резкие порывы ветра швыряли в оконные стекла миллиарды дождевых капель со звуком, похожим на приглушенную пулеметную стрельбу. Было девять часов вечера, Мона только что позвонила Антону и узнала, что у Лукаса все в порядке. Сейчас она не чувствовала ничего, кроме усталости. Усталости от споров с Бергхаммером утром, от болтанки в вертолете после обеда, от старухи, с которой она провела несколько часов, так и не добившись от нее толку. А ей срочно нужен был результат, чтобы хотя бы позднее оправдать эту дорогую поездку. Все же она надеялась, что поездка была не напрасной.

Она выключила телевизор, зажгла сигарету, откинулась на спину и выпустила дым в потолок, усеянный многочисленными трещинами. Вокруг — ни звука, только шум непогоды, то усиливавшийся, то затихавший. Настольная лампа мигала. В комнате стоял запах пыли и старой материи. Гостиница была неописуемо ужасной. Лючия, секретарша Бергхаммера, нашла ей, наверное, самый дешевый отель из всех имеющихся в этом городе. В наказание за то, что таки переспорила Бергхаммера.

Мона взяла сумку и вытащила из нее магнитофон. Затем поставила его на кровать и нашла первую кассету. Надела наушники и перемотала пленку вперед.

— Ваш брат, каким он был в детстве?

— А каким он должен был быть? — прозвучал молниеносный ответ, причем это было сказано таким недружелюбным тоном, что Мона даже сейчас вздрогнула.

Она снова испытала неприятное ощущение, что попала впросак, — как говорят, села не на тот пароход. А потом возникло чувство, заставившее ее спрашивать дальше. Дать ей выговориться. Некоторые свидетели любят начинать издалека. И если уж им давали возможность высказаться, то потом их было не так уж трудно направлять в нужное русло.

По крайней мере, так гласила теория. Но в случае с Хельгой Кайзер теория оказалась справедливой лишь частично. История Хельги Кайзер — или, по крайней мере, та, которую она сейчас собралась рассказать, — начиналась в пятидесятых годах Тогда ей было около тридцати лет. Война закончилась, и она жила с матерью «не в той части столицы».

— Что вы хотите этим сказать?

Старуха сочувственно посмотрела на нее.

— Ну, в восточной части. Там, куда не долетали «бомбардировщики с изюмом»[22]. Это была неправильная часть города. А я хотела попасть в правильную.

— М-да… В то время вы еще поддерживали контакты с вашим братом?

— Нет. Он уже был по другую сторону границы.

— На Западе?

— Точно.

— Ну хорошо, но это же не причина… Берлинскую стену построили намного позже, и…

— Да. Я была по одну сторону, он — по другую.

— Фрау Кайзер…

— Больше мне нечего сказать. Откровенно говоря, я искала мужчину, который вывез бы меня оттуда. Фабиан жил на Западе и прекрасно проводил время, не вспоминая о сестре.

— Да… Фабиан — он что, всегда был таким?

— Каким?

— Ну, эгоистичным.

— Чего вы снова от меня добиваетесь?

Мона слышала в наушниках свое собственное дыхание.

— Послушайте, фрау Кайзер. Вы сейчас намекали, что ваш брат бросил вас в беде. Тогда такой вопрос: он что, всегда так делал? Склонен ли он к тому, чтобы блюсти только свои интересы?

Короткий смех, больше похожий на лай:

— Да, моя дорогая. Можно сказать, что так.

Молчание, во время которого Мона ожидала, что женщина скажет больше. Даст хоть какое-то пояснение к такой уничтожающей характеристике. Но та молчала. Вместо этого фрау Кайзер сжала губы, словно стараясь не позволить себе сказать больше самого необходимого.

Мона нажала на кнопку «пауза» и задумалась. Немного позже Хельга Кайзер действительно разговорилась и потом даже не хотела останавливаться. К сожалению, она больше не говорила о своем брате, а исключительно о мужчине, с которым она в пятидесятые годы жила в гражданском браке, и об их совместном сыне.

— Так у вас есть дети?

— Уже давно нет. Мой сын умер.

— О… Давно?

— Уже не помню. Может, лет пятнадцать тому назад? Он был… болен.

— Соболезную.

Они еще раз вернулись в пятидесятые годы. Хельга Кайзер, тогда еще Хельга Плессен, сумела-таки уговорить своего сожителя уйти на Запад, но однажды он просто взял и вернулся вместе с их общим сыном на Восток. Бросил ее одну. Скрылся в «зоне»[23], а тамошние «свиньи», как сказала Хельга Кайзер, не давали ей никаких сведений о его местонахождении. Никто не хотел ей помочь, и в конце концов она сдалась и вышла замуж за другого. Лишь намного позже, уже когда давно была построена Берлинская стена, ее сын позвонил ей оттуда. Тогда ему было десять лет, и она смогла более-менее регулярно посещать его.

— Почему ваш сын… отчего он умер?

— Рак поджелудочной железы. Я… мне самой пришлось в то время лечь в больницу. У меня… да это неважно. Так что я его больше не видела. До его смерти.

— Вы не могли больше приезжать к нему?

— Нет. Мы с ним говорили пару раз по телефону. Знаете, он был врачом. Он знал, что его ожидает. И это было так… жестоко.

Лицо старой женщины смягчилось, стало доступнее, приветливее. Моне было не по себе от с трудом подавляемой нервозности, и все же она решила еще раз спросить о брате. Может, ей удастся воспользоваться изменившимся настроением старухи. Но надо было начать по-умному.

— Расскажите мне что-нибудь о вашем детстве.

Это была уже третья попытка, в этот раз удачная, может, потому что она не упомянула имени Плессена.

— Что же вы хотите знать? — спросила Хельга Кайзер, будто с трудом соображая, что от нее требуется, хотя прекрасно понимала, о чем и, прежде всего, о ком шла речь, однако Мона решила, что пусть все идет, как идет, и не стала уточнять.

— Все, — ответила Мона. — Где и как вы жили? Каким было ваше детство?

— И чем вам поможет то, что вы узнаете об этом?

— Пока что не могу сказать. Я разберусь потом, когда прослушаю эти записи.

— Я этого не понимаю. Вы предприняли такую дальнюю поездку, чтобы я рассказывала вам истории незапамятных времен?

К счастью, Мона вовремя поняла, что эта перебранка была, что называется, отступлением с боем. Что эту старуху на самом деле просто распирало от желания говорить о себе. Она уже много лет жила тут в одиночестве, и наконец-то появился кто-то, желающий что-нибудь узнать о ней. Не успела Мона подумать это, как до нее дошло и все остальное. Все и всегда интересовались только Фабианом. И никто — маленькой Хельгой. Так что придется идти в обход, используя тему «Хельга», чтобы добраться до цели ее расспросов и получить информацию о Фабиане. Обходные дороги ведут к потери времени, но уже ничего нельзя было изменить.

— Как вам жилось в детстве?

И Хельга Кайзер действительно клюнула на ее уловку. Она откинулась на спинку софы и начала рассказывать: о бедном селении под Бранденбургом, называвшимся Лестин, где они выращивали овощи и держали кур, двух коров и, таким образом, более-менее неплохо жили. О своем отце, попавшем на войну, и о матери, которой самой пришлось обеспечивать семью.

— Сколько вас было — я имею в виду — сколько детей?

Короткое молчание. Потом ответ:

— Только двое. Фабиан и я.

Только двое детей. Сравнительно мало для двадцатых — тридцатых годов двадцатого века. Но может, были выкидыши, может, кто-то умер в первые годы жизни от распространенных тогда заболеваний, вылечить которые можно было только с помощью антибиотиков. Мона подумала, что все это несущественно для расследования.

— Как долго вы жили в этом селении?

— Почти что до конца войны. Затем пришло извещение о смерти моего отца.

— А отчего?..

— Он погиб. В России. Незадолго до конца войны. Затем мы… Затем нам всем пришлось уйти.

— Уйти? Куда?

— Все равно, куда, — старуха насмешливо посмотрела на нее. — Русские наступали. Они уже были в Восточной Пруссии и вели себя там как дикари. Говорили, что в некоторых селениях они поубивали всех. Всех подряд, понимаете? Некоторых повесили, некоторых прибили гвоздями к воротам сараев.

— Откуда вы об этом узнали?

— Это знали все. Появлялись беженцы из Восточной Пруссии, а такие слухи распространяются сами по себе. Все, у кого было хоть немного ума, бросились бежать.

— Куда?

— Ну, побросали на деревянные повозки все пожитки и отправились на Запад. Вы что, никогда не слышали о колоннах беженцев?

— Так что, вся семья отправилась…

— Да, конечно же! — Хельга Кайзер злобно взглянула на нее, и Мона была потрясена внезапной агрессией, прозвучавшей в ее голосе.

— Ну да. И…

— Вы же понятия не имеете, что тогда творилось! Был январь, стояла самая холодная зима за последние годы. Все дороги были забиты, ни пройти, ни проехать. Вермахт[24] заблокировал дороги, мы целыми днями не могли двинуться ни вперед, ни назад. Вокруг полуголодные солдаты. А по обеим сторонам дороги — трупы погибших от воздушных налетов! Грудные младенцы замерзали от холода, их невозможно было похоронить, они лежали тут же, кучей, как куклы! Глубокий снег, в котором застревали колеса!

— Да, это, конечно…

— Ах, оставьте! Вы себе этого даже представить не можете! Тогда… тогда действовали совсем иные законы, тогда…

— Да? Какие же законы тогда действовали?

И тут произошло что-то странное. Старуха приподнялась, ее глаза сверкали, лицо напряглось так, что разгладились все морщины, и Мона ясно представила, какой была тогда Хельга Кайзер, — молодой энергичной женщиной с широким лбом и резко очерченным подбородком. Но вдруг видение исчезло. Хельга глухим голосом сказала:

— Законы джунглей. Каждый против каждого. Это было тогда нормальным.

Затем она села на свое место, как-то сразу ушла в себя, и вдруг снова стала старой, смертельно больной женщиной.

Мона не сдавалась, пока что не сдавалась:

— И как сказались эти законы на вашей жизни? Я имею в виду вас, вашу семью.

Мона специально не упоминала имени Плессена.

— А, это… Вы все равно не поймете. И это к делу не относится.

— Ну почему же! Ответьте мне, пожалуйста.

— Это не ваше дело.

— Прошу вас. Это может оказаться важным.

— Нет, — и усталым, безжизненным тоном добавила: — Прошу вас, оставьте меня сейчас в покое.

Да, тогда что-то случилось, и, возможно, очень важное. Проклятье! Мона отбросила всякую осторожность:

— Я оставлю вас в покое, если вы расскажете больше о вашем брате.

— Боже мой…

— Фрау Кайзер! Произошло два убийства, и может случиться третье, и очередной жертвой можете стать вы! Вы меня поняли? Пожалуйста, сейчас же расскажите все, что знаете. Иначе мы не сможем защитить вас!

Пару секунд Моне казалось, что старуха у нее в руках. Однако затем она увидела насмешливую отстраненную улыбку:

— Меня этим не напугаешь. Я за жизнь не держусь. Больше не держусь. Просто она не стоит этого.

— Да, многие так думают. А потом…

— Как вы сказали, умерли жертвы?

Мона, на самом деле, этого не говорила, но это не было тайной, в конце концов, об этом писали все газеты.

— Героин. Смертельная доза.

— Героин, — задумчиво промолвила Хельга. — Разве это не прекрасная смерть? Ласковая и приятная?

Мона, ничего не понимая, посмотрела на нее. Через открытую дверь террасы ворвался первый порыв холодного ветра — предвестника грозы.

— Все же лучше, чем рак, вы не находите?

Мона моментально все поняла:

— Вы больны?

— Да. И у меня, собственно говоря, нет желания закончить свою жизнь на больничной койке.

А потом она рассказала еще кое-что, но о Фабиане Плессене Мона ничего нового не услышала. Семья Плессенов так и не добралась до Запада и после длительных блужданий нашла пристанище у каких-то дальних родственников в «неправильной» части столицы, потому что в «правильной» части у них не было знакомых. Хельга Кайзер долго рассуждала об этих родственниках, с которыми она явно была не в ладах, и Мона с трудом сдерживала зевоту. В конце концов она еще раз попыталась осведомиться о судьбе Фабиана.

— Ах да, Фабиан. Он вскоре, задолго до строительства Берлинской стены, смылся на Запад, начал изучать там философию и прекратил всякие контакты со своей семьей.

— Вы имеете в виду — психологию.

— Нет. Философию. Фабиан — не психолог.

— Нет? — изумленно спросила Мона.

— Нет.

И снова у Моны появилось ощущение, что Хельга Кайзер знает больше, чем говорит. Но никакие настойчивые расспросы не помогали.

— Как вы думаете, почему он оборвал контакты с вами? — все-таки Моне было важно знать это.

— Об этом вы должны сами спросить его. Я в то время мало общалась с ним.

— Вы поссорились?

— Спросите его сами. Мне все равно.

Мона сняла наушники, своей перемычкой неприятно давившие на темя. Какое-то мгновение ей казалось, что она подобралась к истине близко, очень близко. Завтра с утра ей срочно нужно будет поговорить с Плессеном, и в этот раз так просто он от нее не отделается. Она сидела на кровати, по-восточному скрестив ноги, закрыв лицо руками. Ей, вообще-то, нужна была команда местной полиции для наблюдения за Хельгой Кайзер, но Бергхаммер, судя по результатам сегодняшнего допроса, вряд ли поддержал бы ее в этом, а ей самой писать прошение вряд ли имело смысл.

И это было правдой. До сих пор не было доказательств, что Хельга Кайзер знала что-либо важное, позволявшее ускорить расследование дела. До сих пор только у Моны складывалось впечатление, что два человека умерли из-за чего-то, случившегося в семье Плессена. Чего-то нехорошего, что…

Вот именно — что?

«Если там что-то и было, то с того времени прошло почти шестьдесят лет, а преступник убивает сейчас и здесь, и к тому же он определенно не стар», — сказал бы Бергхаммер, и с ним было бы сложно не согласиться.

А почему бы, собственно, и нет? Не требуется слишком напрягать силы, чтобы воткнуть кому-то шприц с героином, особенно если жертва даже не сопротивляется. Это мог бы сделать каждый, даже пожилой человек, даже маленькая девочка.

Но шестьдесят лет спустя? Кто бы мог так поступить? И почему именно сейчас?

Может, произошло что-то, что, так сказать, выманило преступника из засады?

Но что же это могло быть?

Мона взяла телефон и позвонила Бергхаммеру, заранее не обдумав, что же она ему скажет. Но это уже не имело никакого значения, потому что Бергхаммер не дал ей произнести ни слова.

— Классные новости! — закричал он, казалось, прямо Моне в ухо.

— Что?

— Мы его нашли.

— Что? Кого?

— Мона! Преступника. Мы его нашли, скажем так, с большой долей вероятности.

Моне захотелось швырнуть трубку в угол комнаты. Не может такого быть! Она проделала утомительное путешествие черте куда, позволила водить себя за нос какой-то старухе (потому что Мона именно так восприняла их разговор), а дома произошло самое главное.

— Кто он? — слабым голосом спросила она.

— Врач. Он — швейцарец. Имел доступ к героину, выписывая на него рецепты для самых тяжелых наркоманов.

— Ну и что?

— Он был раньше пациентом — клиентом — Плессена. Вчера он умертвил себя при помощи героина, предварительно выцарапав у себя на руке послание. Его нашла бывшая жена в пансионате, здесь, в городе. Она сообщила нам.

— Итак…

— Никто не знает, чем он здесь занимался. Он был зарегистрирован в пансионате на протяжении всего времени, когда происходили убийства. Все время. Никакого алиби. И еще: он вырезал из газет все заметки по этим убийствам. Они лежали в его комнате, подшитые в папку.

— Что написано у него на руке?

— Больше не могу. Вырезано аккуратно, острым ножом.

— Как у предыдущих жертв?

— Почти. Буквы на предыдущих были покрупнее. Да ладно, на себе так точно не вырежешь.

— Мартин! А ты не подумал, что он мог только подражать убийце? Я имею в виду все эти статьи…

— Да, да. Теоретически это возможно, и мы пока что не прекратили расследования. Но я думаю, что это — он.

— Мартин…

— Да?

— Ты уже… отменил вызов Плессена?

— Да, конечно, Мона. Здесь дела поважнее. Я этого Плессена могу пригласить и в любое другое время.

— Конечно.

— Возвращайся домой. Когда у тебя вылет?

— В восемь.

При мысли, что завтра снова придется лететь вертолетом, ее уже сейчас затошнило. Когда она положила трубку, в сумке зазвонил ее мобильный телефон. Она посмотрела на дисплей: незнакомый номер чьего-то мобильника.

— Зайлер, — устало сказала она.

— Давид Герулайтис. Я не помешал?

Что-то в его голосе встревожило ее.

— Нет, вовсе нет. Я сама только что хотела вам позвонить.

— Да?

— Давид, э-э… простите, господин Герулайтис. Что случилось?

— Я не знаю.

— Вы не знаете?

— Вы могли бы…

— Да?

— Мы могли бы с вами встретиться? Прямо сейчас, где угодно? Я немного… в общем…

— Я, к сожалению, не в городе. Мы могли бы поговорить сейчас, и вы мне просто скажете, что случилось.

Его голос. Он был какой-то… странный. Словно Давид был не в себе.

— Пожалуйста, господин Герулайтис Мы можем поговорить сейчас, у меня есть время.

— У меня… у меня нет новостей. В том смысле.

— Но что-то же у вас случилось, я же слышу!

— Фабиан Плессен. Он — маг. Черная магия.

— Что?

— Он все выуживает из людей. А затем бросает их. Как пустые оболочки.

Мона поняла.

— Он вас… э-э… лечил?

— Если можно так сказать.

Мона закрыла глаза. Да, она предупреждала Герулайтиса, но, в конце концов, он показался ей психически уравновешенным и достаточно опытным для такой работы. Умный молодой мужчина, который работал под прикрытием в отделе по борьбе с наркотиками и производил впечатление вполне хладнокровного и уверенного в себе человека, которого никто и ни в чем не может упрекнуть. Что сделал с ним Плессен? Ее охватила ярость. Плессен в ее глазах стал таким подозрительным, что она пожалела, что не занималась им раньше более настойчиво.

— Спокойно, господин Герулайтис. Где вы сейчас?

— Я… в одном кафе.

— Почему вы не едете домой? К своей семье?

— Нет! Я не могу туда сейчас! Я — развалина.

— Именно поэтому, — мягко сказала Мона. — Дома вы успокоитесь, восстановите силы. Вас сможет успокоить жена.

Он же женат или нет? Мона не могла вспомнить это со стопроцентной уверенностью.

— Нет, все это дерьмо! Я даже не могу рассказать Сэнди, что случилось! Как я могу успокоиться, если я не имею права сказать ей, что случилось?

— О’кей, — сказала Мона. — Тогда расскажите мне.

— Сейчас? По телефону?

— Конечно. А почему нет? Скажите мне, а потом мы вместе подумаем, что делать. О’кей?

Долгая пауза. Затем:

— У меня был секс с моей сестрой. Сейчас об этом знает Фабиан.

— Ого!

Она и не подозревала, какие его мучили проблемы. Конечно, нет. Если бы она хотя бы догадывалась, то ни за что не послала бы его на это задание.

— Мне было восемнадцать, ей — четырнадцать.

— Так что…

— Я до сих пор люблю ее. И буду всегда любить только ее. Сейчас она — наркоманка. Наркозависимая. Это моя вина.

Телефон щелкнул. Герулайтис отключился. Мона сразу же набрала номер, указанный на дисплее, но Давид или вышел из зоны покрытия, или отключил свой мобильный телефон. Была активирована только голосовая почта. Она подумала, стоит ли оставлять ему сообщение. В конце концов Мона сказала:

— Пожалуйста, позвоните мне, Давид! Нам нужно об этом поговорить. Пожалуйста!

Она слышала свой голос и звучавшее в трубке эхо. Затем стала ждать его звонка. Нужно было срочно отстранять его от выполнения задания. Но если она правильно его оценила, он этого не допустит. Он не тот, кто сдается. Давид будет настаивать на том, чтобы ему позволили довести дело до конца.

Между тем было уже пол-одиннадцатого. Она поднялась и открыла окно. Холодный дождь ударил ей в лицо, и за секунду вся передняя часть футболки промокла насквозь. Мона закрыла глаза и открыла рот. Вода щипала ей язык, она была приятной на вкус и прохладной.

«Что же, что же мне теперь делать?» — думала она.

27

1988 год

В прошлом для мальчика слово «любовь» было пустым звуком, оно служило ему для того, чтобы скрывать свои истинные намерения и одновременно создавать у других впечатление, будто он понимал, о чем говорил, что он один из тех, кто знает, что это такое. Сейчас он начал смутно догадываться, что такое любовь на самом деле: опасный хаос в голове, захватывавший его до такой степени и доводивший его до такого состояния, что в некоторые дни — он называл их «днями Бены» — на него нападал нескончаемый понос, и он не мог ничего есть. Когда Бена приближалась к нему, ему казалось, что все его чувства фокусировались только на ней, словно она была властной богиней, не терпящей никаких иных чувств. Тем не менее, ему и в голову не приходило даже прикоснуться к ней. Таким, как он, это запрещалось само по себе, и, вопреки всякой логике, он думал, что Бена это понимала и одобряла: «Бене и мне, — думал он, — не нужны телесные контакты, потому что наши души уже вместе». Так было вплоть до того дня — воскресенья в середине августа, — когда она ему изменила.

Так он это воспринял.

Позже — слишком поздно — он понял, что Бена ни секунды его не понимала. Общность их душ была лишь плодом его воображения. Бена не была особенной, она не обладала какими-то дарованиями, она не была его сестрой по духу. Наоборот. Она ничем не отличалась от остальных, была лишь более привлекательной, чем остальные идиотки, суетящиеся вокруг него. Иногда, в минуты горького разочарования, он громко смеялся над собой и своей безграничной глупостью, которая чуть было не заставила его проявить легкомыслие.

До этого лето было холодным и мокрым, можно сказать, не состоявшимся. Однако затем, где-то двадцатого августа, погода день ото дня стала улучшаться, отяжелевшая от дождя песчаная почва моментально просохла, температура доходила до тридцати градусов, и на третий жаркий день мальчик отправился в один из своих походов в лес, хотя такое времяпрепровождение все меньше и меньше удовлетворяло его. Бену он видел этим утром. Они вместе посмотрели комедийный сериал по западному телеканалу, потом она села на велосипед и поехала домой обедать. После обеда она хотела делать домашние задания. Якобы!

Ему это было на руку. Его уродливые маленькие демоны — он теперь их так называл: уродливые маленькие демоны, и это название делало их обманчиво более безобидными — уже несколько дней бушевали у него в голове. Его видение окружающего мира изменилось кардинальным образом: мир казался ему словно бы освещенным невыносимо ярким светом, обнажавшим его тонкие острые контуры и делавшим ощутимой его хрупкость. Для того чтобы положить конец этому неприятному ясновидению, надо было что-то предпринять, что ублажило бы демонов. Он, недолго думая, отправился в свою комнату и взял ружье. Мать была на воскресном дежурстве в клинике, и он был полностью предоставлен себе. Старый дом, казалось, трещал и раскалывался от иссушающей жары, пыльный воздух проникал в легкие. В кухне он выпил большой стакан воды, затем вскинул ружье на плечо и отправился в путь.

Он медленно продирался через заросли лозы на берегу, направляясь к густому лесу. Вокруг него жужжали комары, а больше не было слышно никаких звуков. Казалось, природа погрузилась в послеобеденный сон. Собственно говоря, это было неподходящее время для охоты, особенно летом. Но демоны не придерживались определенного распорядка. Они кричали и нашептывали что-то, пытаясь заставить его двигаться в определенном направлении, и, после нескольких попыток не подчиняться им, он сдался. Вскоре он уже двигался вперед, шаг за шагом, словно в трансе. Под его ногами трещали ветки, пот заливал лицо. Даже тени пихт и сосен не спасали от жары.

Внезапно он остановился, услышав какой-то чужеродный для леса звук. Тихий стон, потом приглушенное хихиканье. Он замер, пытаясь не дышать. Ружье сдавливало нерв на спине, и мальчик тихонько перевесил его на другое плечо. Дятел отбивал монотонную телеграфную дробь на стволе дерева, а в зарослях раздавался какой-то шорох. Мальчик стоял неподвижно, весь обратившись в слух. И снова он услышал тихий стон, где-то совсем близко от него. Он доносился… спереди, слева. Мальчик снял ружье и беззвучно положил его на землю. Затем опустился на землю и пополз, стараясь производить как можно меньше шума, к месту, откуда доносились эти странные звуки.

Через одну-две минуты он наткнулся на полянку, там на траве лежала Бена с каким-то парнем из их школы, насколько помнил мальчик, его звали Пауль и он был на два класса старше их. Мальчик отпрянул назад, ему не удалось сделать это тихо, но парочка была слишком занята собой, чтобы заметить его. Они лежали на узорчатом шерстяном одеяле коричневатого цвета, Бена склонилась над Паулем, ее темные волосы свешивались на одну сторону и, казалось, гладили ее щеку. Она была полностью голой. Мальчик впервые увидел белые груди Бены, резко контрастировавшие с ее загорелым животом (она не хотела купаться голой, как это часто делали другие, а всегда оставалась в купальнике, и это тоже нравилось мальчику). Пауль потянул ее вниз, его губы словно слились с ее губами, и в конце концов Бена, как само собой разумеющееся, уселась на него верхом и ввела его твердый член в свою… свою…

Мальчик закрыл глаза и увидел огненные колеса. Затем снова посмотрел на поляну. Он не мог заставить себя не смотреть на них.

Бена медленно двигалась вверх и вниз, подняв лицо к небу. Казалось, она ничего не замечала вокруг. Пауль громко постанывал.

Мальчик не мог двинуться с места от отчаяния и возбуждения.

Прошло некоторое время, показавшееся ему вечностью, прежде чем он наконец осторожно пополз назад. В этот момент парочка дошла до громкого и буйного финала, так что ему даже не нужно было соблюдать осторожность. Бена все равно бы его не заметила, а на Пауля ему было наплевать. Когда он оказался уже достаточно далеко от участников убийственной сцены, он поднялся на ноги. Все его мышцы дрожали, он машинально отряхнул землю и сосновые иголки с брюк. Лицо и одежда были грязными и мокрыми от пота. Он поспешно занялся мастурбацией, чтобы избавиться от невыносимого чувства напряжения, и в конце концов, исходя в судорогах, извергся на высохший мох.

Затем он прислонился к стволу сосны и уставился в пространство перед собой. Он ни о чем не думал. Не было о чем думать, нечего было решать. Он знал лишь одно: начался новый отрезок в его жизни. Новое летоисчисление.

Когда Бена хотела вечером зайти к нему в гости, разгоряченная, счастливая и не подозревающая, что она натворила, он молча захлопнул дверь у нее перед носом. Он даже не сердился на нее, не ревновал. Просто с этого времени она перестала для него существовать.

Через два дня, в такой же жаркий день, заставлявший предположить, что жара, видимо, продержится до сентября, мальчик увидел незнакомую женщину и сразу понял, — это та, которая изменит его жизнь. Это случилось, когда он ехал на велосипеде домой со встречи юных пионеров. Женщина шла, спотыкаясь, по середине плохо укрепленной дороги, ее шаги были неуверенными, как у пьяного человека. Это и сыграло решающую роль. Мальчик разглядел в сумерках тяжелый сук, лежащий дороги, затормозил и подобрал его. Затем он медленно поехал следом за женщиной. Он знал, что метров через пятьдесят будет место, где на столбе не горит фонарь, и сдерживал свое нетерпение, пока женщина не дошла до погасшего фонаря. Потом, казалось, для него остановилось время. Мальчик перестал нажимать на педали, и велосипед беззвучно подъехал к ней.

— Эй! — сказал он.

Он был в том возрасте, когда голос не зависит от воли хозяина и звучит иногда пискляво, как у мальчишки, а иногда грубо, как у мужчины. Он с облегчением услышал, что его «эй» оказалось по-мужски грубым. Женщина вздрогнула и, не оборачиваясь, ускорила шаги. Мальчик знал, что у него мало времени. От темного места уже было недалеко до первых домов селения, а при такой температуре многие сельчане сидели в садах, жарили мясо на гриле, пили и наслаждались теплым вечером. Он снова нажал на педали, затем резко затормозил рядом с женщиной и схватил ее за длинные волосы. У нее были такие же длинные волосы, как у Бены и почти такая же фигура, но, насколько он мог судить, она была значительно старше. Женщина издала странный гортанный крик, и он ударил ее суком сбоку по голове.

Она не издала ни звука и свалилась на землю, словно камень. Он, видимо, случайно попал по нужному месту. У него закружилась голова от счастья и от страха: он сам не ожидал такого быстрого успеха. Он положил велосипед на краю дороги, где было темнее, и бросился к женщине. Она лежала как мертвая. Мальчик приложил указательный и средний пальцы к сонной артерии, как было показано в его книге, и почувствовал, что ее сердце бьется сильно и ритмично, то есть она была просто без сознания. Он подхватил ее под руки и потащил, неожиданно оказавшуюся тяжелой и громоздкой, к велосипеду. Он полностью отдавал себе отчет в том, насколько рискована эта операция и насколько плохо он к ней подготовлен: обычно в это время дорога была пуста, но в такую теплую и лунную ночь все могло происходить по-другому.

Теперь уже все равно. Отступать было поздно.

Он поспешно сделал из своего носового платка кляп и затолкал его женщине в рот. Куском тонкой веревки, которую он постоянно возил с собой, он связал ей руки и ноги. Затем он задрал ей юбку на голову и связал ее вверху узлом, так что даже если бы она и пришла в сознание, то все равно ничего бы не увидела. Он стащил с нее трусы и в лунном свете увидел ее бледный живот, который все же был не таким совершенным, как у Бены.

Бена.

Теперь он стоял, словно исполнитель какой-то программы, которая, казалось, срабатывала без его участия, и смотрел на свою жертву сверху: живот, черный треугольник внизу, бездвижные связанные ноги. Руки и голова скрыты под платьем. Вот так он себе это и представлял. Теперь это стало действительностью. Сегодня его демоны будут льстить ему, называть своим магистром и вообще оставят в покое на ближайшее время. Сейчас они затихли, как и весь мир вокруг него. Он схватил свой член левой рукой и начал его тереть, но ничего не получалось. Он вынул свой нож из велосипедной сумки и опустился на колени рядом с женщиной. Его рука дрожала, а член теперь возбудился.

Он осторожно начал делать неглубокий надрез на коже между пупком и пахом и обрадовался, когда появилась кровь, казавшаяся в лунном свете черной. Она выступала крупными каплями. Женщина начала биться, как рыба, и издавать глухие звуки, но он не прекращал резать. Он осторожно стал углублять надрез, второй раз проводя ножом по тому же месту. Женщина билась в своих путах, извивалась, словно змея, а крики, заглушаемые носовым платком, стали уже достаточно громкими, чтобы можно было их игнорировать. Мальчик оставил ее в покое: становилось слишком опасно. В следующий раз он сделает все умнее. Он вскочил на ноги, прежде чем она смогла ему помешать, схватил свой велосипед и поехал прямо домой кратчайшим путем.

Он не боялся. Он знал, что женщина, если ей удастся самостоятельно развязать свои путы, никому ничего не скажет. В социалистической республике официально якобы не было преступлений, а что касается изнасилований, то, как правило, женщины сами в этом были виноваты (хотя об этом не говорилось вслух, но большинство людей думали именно так). А ведь даже этого не произошло. Он сделал неглубокий и не слишком кровоточащий надрез, который настоящим ранением и назвать трудно. Никто не поверит женщине, поскольку серьезных доказательств у нее не будет. И она сама, наверняка, решит, что лучше забыть об этом, чем подвергаться неприятному допросу, который неизвестно к чему приведет. Здесь очень неохотно обращались в полицию, за исключением случаев, когда нужно было насолить соседям.

И действительно, ничего не случилось. Мальчик никогда больше не видел эту женщину и не узнавал, как ее звали и откуда она. Но он перешел рубеж. В дальнейшем он станет совершенствоваться. Маленькие уродливые демоны ожидали этого от него, но это было не единственной причиной. Настоящей причиной было то, что он чувствовал себя после этого так хорошо, как уже давно не чувствовал. Очистившимся и успокоенным. Он почти вырвал у женщины ее тайну. Правда, пока еще не совсем совершенным способом: грубое насилие ему не понравилось, да и смысл был в другом. Зато в этот раз он держал себя в руках, не кромсал тело дико, разрушая его, словно берсерк[25], как это раньше случалось у него с животными, а наоборот, был спокоен и работал планомерно, будто хирург. Эстетично, а не варварски.

Однако через пару дней его настроение изменилось. И снова наступил теплый вечер, у матери было ночное дежурство, никого, кроме него, не было в доме, вдруг показавшимся ему очень большим и пустым. Бена больше не общалась с ним, в школе она избегала его, а вместо этого сдружилась с компанией Пауля, и Пауль то и дело обнимал ее за плечи, что означало официальное признание их отношений. Может быть, причина еще была в том, что этим вечером его мучило что-то вроде укоров совести. В любом случае, ему внезапно стало ясно, что он навсегда закрыл для себя путь назад, в нормальный мир. Он чувствовал себя уродом, инопланетянином, чужаком. Его ощущение, что он не от мира сего, материализовалось весьма необычным образом. Ярким доказательством этого была женщина с белым голым животом и черным треугольником внизу его, когда она, беззащитная, лежала перед ним в лунном свете. Он себя уже ни в чем не укорял: все равно, рассказала что-нибудь эта женщина или нет, все равно, поверил ей кто-нибудь или нет, — он нарушил табу, такое могущественное, что он даже не мог сформулировать это словами.

Теперь каждый приличный человек будет глубоко презирать его за то, что он сделал. Никто не поймет его.

Это было великолепно и жутко — теперь он окончательно остался один. И это уже никогда не изменится.

28

Среда, 23.07, 23 часа 11 минут

Давид ходил по улицам города. Он снял туфли, потому что они намокли и отяжелели и только мешали ему идти куда глаза глядят. Гроза бушевала уже несколько часов подряд, словно сопровождая его, будто предназначалась лично Давиду Герулайтису, человеку, который опозорил и обесчестил свою сестру и наконец-то получил за это заслуженную кару. Вспыхивали молнии, гремел гром, дождь лил так, словно открылись бесконечные шлюзы, и потоки воды устремились сквозь решетки ливневой канализации. Редкие машины, проезжавшие мимо, выплескивали на тротуары целые лужи. Давида несколько раз окатило водой. Но ему было все равно. Его губы посинели и тряслись.

Дома сидела Сэнди с их общим ребенком, она, наверное, разозлилась до белого каления, потому что было уже поздно, а он еще не пришел домой, и ему это было не все равно, действительно нет, но он не мог вернуться домой и, наверное, уже не вернется никогда. Он должен выполнить свое задание до конца (он не позволял себе даже думать о том, что может разочаровать КГК Зайлер и всю команду из КРУ 1), но потом он уйдет со службы, разведется с Сэнди и остаток жизни посвятит тому, чтобы снова сделать Данаю счастливой женщиной. Он сделает все на свете, лишь бы увидеть, что она снова смеется, и, если ценой этого будет то, что он никогда больше не встретит ее, он готов и на это: он уедет куда-нибудь в Тимбукту, чтобы не было искушения позвонить ей, увидеть ее, поцеловать и…

Он остановился и заплакал. Его слезы смешивались с дождевой водой. Он попытался позвонить Сэнди, но она не взяла трубку, а автоответчик был отключен (иногда она так делала, когда предвидела, что он позвонит, лишь бы сказать, что опаздывает). Попытался позвонить Яношу, но попал на автоответчик. В конце концов он набрал номер своих родителей. Трубку взял отец. Голос его был таким сонным, что Давид поспешно отключился. Он не мог говорить с отцом. Слишком многое произошло за это время. Он вспомнил родителей, свою разрушенную семью и, в конце концов, Фабиана, который не хотел оставлять его в покое, а продолжал терзать дальше. До тех пор пока правда, так сказать, уже подперла Давиду под горло и ему не оставалось ничего другого, кроме как выплеснуть ее из себя. Медленно, урывками, слово за словом, она покидала кладовую его памяти и вот наконец вышла на свет. Теперь есть свидетели того, что раньше было тайной только его и Данаи. Сабина, Рашида, Хильмар, Гельмут, Франциска, Фолькер расскажут ее кому-то еще (а почему бы и нет?), а значит, эта история будет преследовать Давида до конца жизни. Из-за нее его смогут оскорблять, возможно, даже шантажировать. Он никогда не освободится от нее, что бы ни случилось.

— Твоя сестра тоже этого хотела?

— Не знаю.

— Нет, Давид, ты совершенно точно знаешь. Она этого хотела? Она тебя к этому принудила?

— Я…

— Потому что если она сделала это, Давид, значит она — шлюха, и ты свободен от всякой вины. Так было?

— Нет!

— Нет?

— Я хотел этого. Не она.

— Ты уверен?

— Я уговорил ее. Она…

— Я понимаю, Давид.

О да, Фабиан понял. Понял то, что теперь Давид полностью в его руках.

Им, человеком с ослабленной психикой, можно манипулировать как угодно.

Давид резко остановился: новая мысль поразила его. Может быть, это выход из дьявольского замкнутого круга его отчаяния? Предположим, Фабиан узнал откуда-то про задание Давида, будучи как-то связан с преступлениями. Разве такое положение вещей не является идеальным для него? Разве КГК Зайлер или любой другой коллега из КРУ 1 поверят человеку, у которого так явно «поехала крыша», как у Давида? Разве таким образом он не подыграл Фабиану?

«Я снова должен взять себя в руки», — подумал Давид. Он медленно двинулся дальше, в этот раз — по направлению к улице, где несколько часов тому назад оставил свою машину и пошел бродить, не разбирая дороги. У него вызрело решение, и его учащенное дыхание немного успокоилось. Он подумал, что сумеет исправить ошибку. Завтра он перевернет весь дом Фабиана, но так, что ни Фабиан, ни кто-либо другой этого не заметит. Он добудет необходимый трофей, и положит его к ногам КГК Зайлер, и таким образом заставит всех забыть о том, что с ним случилось, Давид вдруг понял, что существуют истины настолько неоспоримые, что имеют силу порождать иные истины. То, что час назад казалось таким важным, позже оказывается несущественным. На мокром лице Давида появилась улыбка, и он пошел дальше, на поиски своей машины. Вид у него был слегка безумный, и просто здорово, что он никого не встретил. Наконец, почти выбившись из сил, он уселся за руль и поехал домой.

29

Четверг, 24.07, 3 часа 57 минут

Мона проснулась в ужасе. Какое-то мгновение она не могла понять, что она делает в этой маленькой затхлой комнате. Ей приснился сон: огромная колонна укрытых брезентом повозок, пробивающихся через грязь и снег, замерзшие грудные дети, лежащие на краю дороги, потому что их невозможно было похоронить в промерзшей земле.

Что же случилось тогда и почему сестра Плессена не хотела об этом рассказывать?

В чем можно было подозревать Плессена, умолчавшего об усыновлении? Родного сына не убивают. А приемного?

Мона встала с постели и подошла к окну. Дождь прекратился. Она открыла окно, и свежий прохладный воздух ворвался в комнату. Было четыре часа утра, и на улице еще не раздавался шум машин. Мона пару минут наслаждалась тишиной, затем закрыла окно и снова легла в постель.

30

Четверг, 24.07, 10 часов 43 минуты

Бывшую жену врача, которого Бергхаммер считал преступником, звали Клаудиа Джианфранко. Она была женщиной довольно высокого роста, не меньше метра восьмидесяти, широкоплечей, как профессиональная спортсменка. У нее было загорелое, несколько угловатое для женщины лицо и прямой взгляд. Мона вынуждена была признать, что Клаудиа — не из тех, кто придумывает дикие, фантастические истории, чтобы показать свою значимость. Наверное, Бергхаммер действительно прав, поэтому Мона могла больше не думать о версии «Хельга Кайзер» и обо всех своих измышлениях в связи с этим.

Был четверг, 24 июля, первая половина дня, на часах — без четверти одиннадцать. Мона устроилась рядом с Бергхаммером и Фишером за столом Бергхаммера, а женщина сидела перед ними. Она не выглядела нервной или испуганной, зато оказалась очень любопытной. Даже тот факт, что ее допрашивали уже во второй раз, казалось, не волновал ее. Мона представилась начальником отдела КРУ 1 и попросила ее рассказать свою историю еще раз, поскольку накануне не могла присутствовать на допросе.

— Нет проблем, — спокойно ответила Клаудиа Джианфранко.

Она говорила на правильном литературном немецком языке с легким швейцарским акцентом.

— Можно курить?

— Конечно, — сказала Мона и пододвинула ей пепельницу.

Клаудиа Джианфранко вынула из своей сумочки серебряный футляр, открыла его и протянула Моне. Та, пораженная непривычной для этих мест вежливостью, взяла из футляра сигарету и прикурила от поднесенной Клаудией зажигалки.

— Ваш муж, я имею в виду — ваш бывший муж… — начала Мона.

— Мы развелись год назад, — перебила ее женщина.

— И как шли дела у вашего мужа потом?

— Плохо. Он не хотел развода. Мне тоже было его очень жалко, но такова жизнь, не так ли?

Клаудиа Джианфранко посмотрела на Мону таким взглядом, словно в комнате не было двух мужчин. Мона непроизвольно улыбнулась.

— Насколько плохо? — продолжала задавать вопросы Мона.

— Ну… Так плохо, что ему пришлось лечиться.

— Вы имеете в виду, что ему пришлось пройти курс психотерапии?

— Да, правильно. Он считал, что это было необходимо.

— А вы так не считали?

— Я, честно говоря, не воспринимаю такие вещи всерьез. Взрослый человек должен уметь сам решать свои проблемы. Я считаю, что именно это и делает его взрослым.

— Ну это как посмотреть, — сказала Мона, удивленная таким решительным заявлением Клаудии.

— Это так и есть, — заявила женщина таким тоном, будто ей уже часто приходилось вести подобную дискуссию и она считала эту тему несколько скучноватой.

— Фабиан Плессен был первым психотерапевтом у вашего мужа?

— Нет, третьим. Первых двух он посещал у себя дома, в Цюрихе. Мне кажется, ему это нравилось.

— Что ему нравилось?

— Ну, ковыряться в своей душе. Постоянно заниматься собой и своими мелкими болячками, — улыбаясь, ответила женщина, и в этот раз ее презрение было уже явным.

Наступила короткая пауза.

— О’кей, — наконец произнесла Мона. — Мне сказали, что вы вчера обратились в комиссию по расследованию убийств.

— Да, правильно. Я говорила с одним господином…

— Фишером, — недовольно подсказал Фишер, явно оскорбленный тем, что она не запомнила его фамилию.

— Правильно, — сказала женщина, игнорируя недружелюбный тон Фишера. — Так вот, я говорила с господином Фишером и сказала ему, что я нашла своего мужа мертвым в этом пансионате.

— Вы нашли своего мужа мертвым и сразу же…

— Конечно же, нет, — перебила ее женщина, в этот раз в ее голосе звучало явное нетерпение. — Вы же сами знаете, как это бывает. Я имею в виду, что, конечно, это было ужасно. Сначала мне пришлось поставить в известность хозяина пансионата, затем он позвонил в полицию, а потом приехали эти люди из…

— Из отдела по расследованию причин смерти, — помогла ей Мона.

— Да, и мне пришлось выйти из комнаты и пойти в пустое соседнее помещение, просидеть там несколько часов на кровати, пока наконец не пришел один из этих людей и не ткнул мне под нос эти статьи, спрашивая, знаю ли я, зачем мой муж вырезал эти статьи. А потом я сказала ему, что он уже давно не мой муж, и…

Клаудиа Джианфранко замолчала. Ее глаза были сухими, но рука, державшая почти до конца выкуренную сигарету, дрожала.

— Не торопитесь, — мягко сказала Мона.

Поскольку она сидела рядом с коллегами, то не могла видеть лиц Фишера и Бергхаммера, но оба сидели тихо, как мыши, что, вообще-то, для них было не очень характерно, особенно для Фишера. Поэтому Моне было очень приятно видеть такое поведение коллег.

Женщина глубоко затянулась и погасила сигарету о пепельницу. Ее движения снова стали спокойными и уверенными.

— Извините, — произнесла она.

— Ничего, — сказала Мона. — Вы ведь попали в исключительную ситуацию. Вам не нужно стараться держать себя в руках. Просто сложилось так, что нам все же необходимо получить от вас кое-какую информацию.

— Да, конечно. Поэтому я здесь.

— Ничего, если мы продолжим?

— Мне уже лучше. Спрашивайте, пожалуйста. Паоло позвонил мне. Он был в отчаянии и просил меня приехать. Он не сказал, зачем, но я подумала, что мне следует это сделать. Он заявил, что я перед ним в долгу.

— О’кей. Наш коллега из отдела расследования сказал вам, чтобы вы обратились к нам?

— Да.

— Из-за статьи об убийстве Самуэля Плессена и Сони Мартинес, которая была у вашего мужа?

— Да. Паоло, мой бывший муж, вырезал из газеты эту статью. И еще несколько других на эту же тему.

— Когда вы видели вашего бывшего мужа в последний раз?

— Вы имеете в виду до позавчерашнего дня? Это было приблизительно… точно не помню, где-то с месяц назад. Он приехал в Цюрих вскоре после семинара у этого Плессена.

— И как прошла ваша последняя встреча?

— Он позвонил мне. Было уже довольно поздно, наверное, полдвенадцатого или двенадцать. Я уже лежала в постели. Зазвонил телефон, я взяла трубку, а он… Я услышала, как он плачет. Он рыдал так, что сначала даже не мог говорить.

— Это было сразу после семинара?

— Да. Он вернулся в Цюрих поездом и позвонил мне прямо с вокзала.

— И что он сказал?

— Он сказал, что не может сейчас возвращаться в пустую квартиру, что он просто этого не выдержит, и попросил разрешения, в порядке исключения, переночевать у меня. Я, конечно, была далеко не в восторге, но согласилась. Через четверть часа он уже стоял перед дверью, и я его еле узнала.

— Почему? — спросила Мона. — Что с ним случилось?

Клаудиа Джианфранко закурила еще одну сигарету и втянула дым, словно он давал ей живительную силу. Ее лицо стало бледнее, но она все еще держалась очень хорошо.

— У него на лице была трехдневная щетина, щеки запали, словно он за последние три-четыре дня ничего не ел. А глаза… Не знаю… они были такими затравленными, такими испуганными.

— Вы до этого знали, какого рода семинар он посещает? Господин Джианфранко говорил с вами об этом?

— Да, мне кажется, да. Немного. Он сказал, что речь идет о его семье. Какие-то структуры. Как я уже сказала, меня в то время это не интересовало. Я всегда считала, что эти люди делали его лишь еще слабее, а он и без того был очень слабым. Я…

— Итак, — прервала ее Мона, чтобы ускорить процесс, — когда он приехал к вам ночью, что он рассказывал о семинаре? Что там, по его мнению, происходило?

— Ну, там было приблизительно человек двадцать, мужчины и женщины, и…

— Извините, я не это имела в виду. Мне кажется, что сам ход семинара интереса не представляет. Я имела в виду, что там происходило с Паоло Джианфранко? Какие, по мнению Плессена, у него были проблемы? Что получилось в результате?

Женщина помолчала несколько секунд. На улице к шуму моторов и скрежету трамвая добавился новый звук — шипение автомобильных шин, катящихся по мокрому асфальту. Дождь, поначалу теплый, за последние часы превратился в ледяной, температура упала не меньше чем на пятнадцать градусов, и июльская жара неожиданно превратилась в стылую октябрьскую непогоду. Лишь в плохо проветриваемых кабинетах еще задержались остатки тепла. Мона с шести утра была на ногах и примчалась в отдел прямо из аэропорта. Перед тем как сесть в вертолет, она позвонила Антону и он взял с нее обещание, что она будет дома не позже девяти вечера. Дела у Лукаса шли хорошо, он написал классную работу по математике на тройку с плюсом — это было просто сенсацией. Антон позвал Лукаса к телефону, чтобы Мона могла поздравить его, и она щедро похвалила сына и пообещала, что они сегодня вечером поужинают в «Макдональдсе». В ответ прозвучал радостный вопль. Антон заявил, что присоединится к ним, и это понравилось Лукасу еще больше. Он любил, когда они были втроем, «как настоящая семья». Антону следовало отдать должное: при всех его явных недостатках не могло быть лучшего отца и «домохозяина», чем он.

Мона подавила зевок. Клаудиа Джианфранко спросила:

— Я должна об этом рассказывать? Я имею в виду, что это настолько личное… Я даже не знаю, одобрит ли его семья…

— К сожалению, это сейчас не имеет значения. Произошло убийство, значит, личного больше не существует.

Бергхаммер или Фишер уже говорили ей, наверное, об этом. Или они вообще не задавали соответствующих вопросов? Мона даже не успела прочитать протокол предыдущего допроса, Бергхаммер только коротко проинформировал ее о самых важных результатах. Мона повторила свой вопрос:

— Что рассказал господин Джианфранко о семинаре?

Клаудиа Джианфранко глубоко вздохнула и обхватила себя руками, словно ей стало холодно. Такой поворот в беседе ей был, очевидно, неприятен, что Мона посчитала хорошим признаком. Свидетели, которые слишком поспешно и слишком подробно углублялись в детали, были склонны заменять факты своими выдумками. В принципе, действовало железное правило: чем глаже лился рассказ, чем точнее состыковывались отдельные детали, чем правдивее выглядела история, тем настороженнее следовало к этому относиться. Хорошие рассказчики всегда оказывались очень способными выдумщиками.

— Ну хорошо, — сказала женщина. — В принципе, можно опустить некоторые подробности. Паоло был наркозависимым. Героин. Уже давно, как минимум, года два. Это началось, когда он как врач стал участвовать в программе, которая предусматривала обеспечение самых тяжелых наркоманов героином, чтобы им не приходилось добывать его на улицах, заражая других СПИДом.

— Когда он сам начал принимать наркотики?

— Где-то через полгода после того, как начал работать в программе. Для себя он обосновывал это тем, что ему, мол, хочется знать, что чувствуют его пациенты. Он принял героин раз, затем еще раз… Сначала из интереса. Затем стал принимать его каждый раз, когда хотел чувствовать себя лучше или когда дела шли неважно.

— Какие дела?

— Например, наша семейная жизнь.

В глазах Клаудии Джианфранко появилось выражение безысходности и, возможно, чувства вины.

— Ваша семейная жизнь складывалась не очень удачно, и поэтому ваш муж утешал себя наркотиками, — сказала Мона подчеркнуто деловым тоном.

Она не хотела проявлять свои чувства, по крайней мере, сейчас. Иногда эмоции оказывались полезными, но зачастую они способствовали искажению фактов и наводили на ложный след.

— Да. Приблизительно так и было. Тогда, конечно, я ничего об этом не знала. Потом я нашла героин в его тумбочке в спальне.

— Ладно, ваш муж был наркозависимым, ваш брак — неудачным, вы развелись. Но какое отношение к этому имела семья господина Джианфранко?

— Я, собственно, тоже думала, что никакого. Я ведь даже не поняла смысла этой психотерапии. Но Паоло, с подачи этого психотерапевта, считал, что семья формирует определенный тип поведения. Паоло был первенцем в семье, как и его отец и дед со стороны отца. Все эти мужчины стали заложниками успеха. Они во что бы то ни стало должны были совершить нечто выдающееся, потому что когда-то какой-то предок что-то такое совершил. И все они не смогли выполнить это культивируемое требование, очевидно, их считали неудачниками. Дед покончил жизнь самоубийством, отец Паоло стал алкоголиком и умер от цирроза печени, и Паоло ждало то же самое. Он так это представлял. На семинаре он осознал, что он приговорен к смерти.

— Ну да, — по интонации Моны можно было предположить, что ей мало что понятно. — И что ему посоветовал Плессен?

— Очень простую вещь. Он посоветовал ему отказаться от определенной ему задачи, — ответила Клаудиа Джианфранко. — Если я правильно поняла, он провел с ним какой-то ритуал. В любом случае, речь шла об отказе от предназначения, чтобы в результате избавить его от «давления успеха».

— Но это вполне разумно.

— Да, но ритуал не… Я даже не знаю, наверное, что-то не сработало.

— Вообще?

— Мне кажется, что во время семинара все было в порядке. Там Паоло чувствовал себя хорошо, он как бы освободился и был безумно благодарен Плессену. Но потом у него появились страхи, настоящие приступы панического страха. Обычно это случалось по вечерам, когда он был один в своем гостиничном номере.

— Почему?

— Он не мог объяснить мне этого. Страх инфаркта у него проявлялся лишь на физическом уровне: внезапно выступал пот, появлялось страшное удушье. И кроме того, его преследовала идея-фикс: что он умрет от своей наркозависимости или от своей никчемности, как его отец и дед. Когда Паоло сказал об этом Плессену, тот повторил ритуал на следующий день, то есть на третий день семинара. Но после этого ночью состояние Паоло снова ухудшилось, и на следующий день он решил прервать семинар.

— И после этого приехал к вам.

— Да, он сел в поезд, оставив свою машину на стоянке, потому что думал, что не сможет вести ее в таком состоянии. Всю ночь он был у меня, он не мог спать один, опасаясь, что с ним может что-то случиться. Он был совершенно подавлен. Я боялась за него, но мне не хотелось, чтобы он постоянно оставался со мной.

— И вы на следующий день отправили его домой.

— Да. Я не хотела вообще оставаться с ним. Я… Мы же были уже разведены. Он изменяя мне, я изменяла ему, мы ссорились, и однажды наша любовь умерла. Я хотела начать новую жизнь, без него. У меня уже был другой мужчина, я снова чувствовала себя хорошо. В конце концов, я же не нянька для больных!

— Да, действительно, — сказала Мона мягко.

— Я же не могу всю свою жизнь ухаживать за ним! — это прозвучало как крик души.

— Нет, — успокоила ее Мона. — Этого никто не может от вас потребовать.

И все-таки женщина начала плакать. Мона зажгла сигарету, нагнулась к ней и вставила сигарету ей в губы. Женщина улыбнулась сквозь слезы и сделала затяжку.

— Извините, — сказала она во второй раз.

— Может быть, сделаем перерыв? — спросила Мона.

— Нет. Уже ничего, — Клаудиа Джианфранко вытащила носовой платок из сумочки, вытерла слезы и высморкалась.

У нее под глазами слегка размазалась тушь для ресниц, но никто из присутствующих не указал ей на это.

— Что произошло потом? — спросила Мона. — Я имею в виду, вы еще говорили с ним по телефону, связывались по электронной почте или как-то еще?

— Да, мы часто созванивались. Он… он рассказал мне, что хочет, чтобы Плессен повторил этот ритуал с ним. Это была его очередная идея-фикс. Но Плессен…

— Что Плессен? — Мона насторожилась.

— У него, наверно, для Паоло не оказалось места на семинаре. Ну я могу понять это, у него все расписано, а тут еще состоялась телевизионная передача, после которой его терапия стала широко известна у вас.

— Да, — Мона снова вспомнила передачу, невозмутимый вид Плессена и суетливого ведущего с его неловким бормотаньем.

И вдруг, словно в ее голове открылась дверь, она вспомнила кое-что еще.

Восторженная публика. Поворот камеры, восторженные лица публики. Ее что-то смутило в этом, и она тогда подумала: «А может, это не обычная публика? Может, Плессен приказал своему фан-клубу явиться в студию?»

— Таким образом, Плессен мог записать Паоло лишь на осень.

— М-да-а, — Мона размышляла о своем.

— И Паоло ужасно расстроился по этому поводу.

— Да, я могу это понять. Вспомните поточнее, что он сказал?

— Что считает это свинством. Что нельзя так обращаться с людьми. И тому подобное.

— Был ли он склонен к насилию?

— Нет. Вообще-то, нет.

— Высказывал ли он какие-либо угрозы в адрес Плессена?

— Угрозы? Нет, этого не было. Но он был просто одержим этим человеком.

Он точно звонил ему два или три раза, упрашивая Плессена включить его в группу раньше. Но ничего не получилось.

— Это было типично для него? Я имею в виду то, что он не смирился с отказом? Он часто так реагировал на «нет»?

Женщина задумалась. Затем сказала:

— Он мог быть очень настойчивым. А с отказами вообще не умел смиряться.

— Проявлял ли он когда-либо агрессивность?

— Да. Он мог… Он иногда бывал коварным и склонным к интригам.

— Может быть, он уже проявлял насилие? Я имею в виду — физическое?

Клаудиа Джианфранко опустила голову. Бергхаммер дернулся, и Мона скорее почувствовала, чем увидела это движение.

— Фрау Джианфранко!.. — настаивала Мона.

— Да… Я вчера уже вашим коллегам…

— Расскажите об этом еще раз.

Из уст Клаудии Джианфранко вырвался такой звук, будто она пыталась выдохнуть весь воздух, собравшийся в легких.

— О’кей, — сказала она, словно человек, не имеющий больше сил сопротивляться. — Он бил меня несколько раз. Не часто — раза два или три.

Бергхаммер и Фишер чуть ли не вскочили на ноги. Мона все же посмотрела на своих коллег — сначала налево, на Фишера, затем направо, на Бергхаммера. Лица обоих были непроницаемы, но, глядя на их напряженные позы, Мона поняла: вчера женщина им этого не рассказывала. Мона почувствовала легкий триумф, у Бергхаммера ее акции ощутимо поднялись, хотя такое заявление, как бы оно заманчиво ни звучало, все же ничего не доказывало. Абсолютно ничего, за малым исключением: Паоло Джианфранко вполне мог применить силу.

— Извините, что спрашиваю об этом, — сказала Мона. — Но как он вас бил? Как это происходило?

— Один раз дал пощечину. Один раз швырнул меня на стенку. Я, знаете, сама довольно сильная. Но мужчины всегда сильнее. Всегда.

— Да, я знаю.

— Это унизительный опыт.

— Знаю.

Обе женщины замолчали, словно кроме них в комнате никого не было. Наконец Мона спросила:

— Может, хотите что-нибудь выпить или съесть? Освежиться?

— Нет.

— Может, вы… — это был просто инстинкт, не более того, — хотите сказать что-то? То, о чем здесь не говорилось?

Тихий вздох. Затем:

— Да… вот…

— Да?

— Раз я уже начала об этом… Я просто вчера не успела сказать.

Клаудиа Джианфранко виновато посмотрела на Фишера и Бергхаммера.

— Так о чем же?

— Я… я не знаю, действительно ли Плессен — только жертва.

— Что вы хотите этим сказать?

— Он… Когда Паоло было плохо, я поискала немного в Интернете. Я нашла фрагменты его выступления на телевидении. Мне кажется, что он — весьма сомнительная личность сочень подозрительными намерениями.

— Насколько подозрительными? — спросила Мона.

Она понимала, что они упустили именно это: не пытались разобраться в теориях, являвшихся базовыми в работе Плессена. Когда Мона допрашивала Плессена, он рассказал лишь в общих чертах о теоретических основах, а этого оказалось явно недостаточно. «Было слишком мало времени» — это не аргумент. У них было слишком мало желания углубляться в незнакомые материи, читать толстые, трудные книги, поэтому они поняли лишь долю того, что должны были понять, — это было вернее.

Из-за надвигающейся грозы в кабинете стало темно, и Фишер поднялся, чтобы включить свет.

— Так насколько? — повторила Мона вопрос, видя, что Клаудиа Джианфранко явно подбирает нужные слова.

— Вы знаете случай с женщиной, больной раком, которую Плессен пытался избавить от всяческих надежд, потому что якобы только ее смерть могла спасти семью?

— Нет, — сказала Мона и тут же вспомнила Соню Мартинес.

Похоже на ее случай.

— Смерть — это что-то прекрасное. Примите неизбежное.

— Это Плессен так сказал?

— Да. Вы должны знать, что в Швейцарии о Плессене узнали раньше, чем здесь. Кроме групповых, там он проводил и публичные семинары. Я присутствовала на одном из них в Цюрихе, в качестве зрителя. Женщина плакала. Она надеялась выжить, а ей говорили: умри, ты тут только мешаешь.

— Неужели Плессен действительно так сказал?

— Никто же его за язык не тянул! И так все было понятно!

— Что вы еще раскопали?

— Теории, которые он считает верными, крайне консервативны. Чти родителей своих, независимо от того, как они относились к тебе, потому что они являются частью Великого Целого, — так звучит одна их них. Другая: мужчинам в возрасте нельзя жениться на молодых женщинах, как и женщинам постарше нельзя выходить замуж за молодых мужчин. И еще: мужчинам нельзя переселяться туда, где живут родители жены, зато наоборот — можно.

— Почему?

— Потому что это якобы нарушает природную семейную динамику. Кто-то возразил, и он крикнул в публику: «А как было с принцессой Анной и ее мужьями, из которых не удержался ни один?» Все рассмеялись, забыв при этом, что, согласно его теории, у принцессы Дианы и Чарльза все должно было быть хорошо. Но этот брак тоже ведь не сложился.

— Э-э… нет, не сложился.

— К тому же, его всегда окружают эти люди. Они вроде как… апостолы. Например, в серьезных газетах публиковались статьи про него, подготовленные и написанные его людьми. А ведь редакторы этого даже не заметили!

— Да уж, — Мона снова вспомнила телепередачу с участием Плессена и удачно задействованными клакерами[26] (или она это только сейчас вообразила?).

— Я могу вам дать эти материалы.

— Да. Спасибо.

— Я ненавижу этого человека, — сказала Клаудиа Джианфранко. — Я бы сделала все, чтобы…

— Фрау Джианфранко!

— Паоло — его жертва. Я в этом абсолютно убеждена.

— Вы могли бы подумать, что Паоло… вы могли бы подумать, что он способен на убийство?

— Я думала об этом всю ночь. Еще вчера я бы сказала — нет, никогда в жизни. Никогда.

— А теперь? — спросила Мона.

— Он очень сильно изменился за последние недели… Я просто не знаю.

— Как вы думаете, что с ним случилось?

— Я думаю — я уверена, что он стал жертвой «промывания мозгов».

«Может быть, — подумала Мона, — но это еще не делает его убийцей».

— Знаете, — сказала Клаудиа Джианфранко — ее голос зазвучал громче, она начала говорить быстрее, и теперь стало понятно, что она много и упорно занималась этой темой, — люди приходят к Плессену или к кому-то другому, занимающемуся, как и он, семейными историями. У них нет ничего, кроме пары кусочков мозаики. Их можно дополнить чем хочешь: никто не знает всей правды, потому что у нее столько индивидуальных граней, что можно сойти с ума уже в процессе поиска! А затем эти бедняги ждут, что кто-то снова склеит куски этой неполной мозаики и заполнит пустые места новыми знаниями для создания цельной картины законченной истории. И вдруг эти люди начинают видеть свою жизнь как драму — с завязкой, кульминацией и концом. Сейчас мне понятно, что многие этого хотят. Это делает их кем-то. Личностью с индивидуальной историей. Я это понимаю.

— Фрау Джианфранко…

— Они хотят этого, они нуждаются в этом, чтобы чувствовать себя полноценными. Вы понимаете, что я имею в виду? Но в конечном итоге все это — иллюзия. Мы никогда не узнаем всей правды, а создадим лишь свою индивидуальную версию правды. И некоторые дорого платят за эту иллюзию.

— Вы имеете в виду вашего бывшего мужа.

— Да. Паоло не следовало идти туда.

— Вы основательно этим занимались.

— Да, пару недель. Затем я оставила это занятие. Я пыталась вытащить Паоло оттуда, но он не захотел уйти. Наоборот…

— Понятно.

— Можно делать, что хочешь. Люди не меняются. Если у человека есть идея-фикс, то его переубедить невозможно.

— Конечно, это действительно так. Фрау Джианфранко…

— Да?

— Спасибо, вы нам так помогли!

Женщина посмотрела на Мону. Ее большие глаза наполнились слезами. Мона не могла поступить иначе: она протянула свою руку через стол и взяла Клаудиу Джианфранко за руку:

— Вам столько пришлось пережить, — сказала она. — Может, мы могли бы сделать для вас что-нибудь?

Клаудиа Джианфранко вытянула свою руку из руки Моны. Она, казалось, проснулась и в одно мгновение снова стала волевой, уверенной в себе женщиной, какой привыкла быть на людях, даже если в душе ей и хотелось иногда быть слабой и беззащитной. Но это навсегда останется для нее несбыточной мечтой, потому что она относилась к тому типу женщин, которым казалось, что быть слабыми нельзя. Они постоянно пытались со всем справиться самостоятельно. И поэтому снова и снова встречали таких мужчин, как ее бывший муж, чью жизнь ей пришлось брать в свои руки, который даже после развода продолжал держаться за женскую юбку.

Какая же семья была у нее самой? Какое «предназначение» сделало ее жизнь столь трудной?

Вопросы, на которые не было ответа. А сам допрос дал что-нибудь?

Мона сомневалась в этом.

Клаудиа Джианфранко поднялась со стула и с некоторой торжественностью пожала всем троим руки. Фишер и Бергхаммер даже встали. Насколько Мона заметила краем глаза, у них были довольно смущенные лица. Они молча смотрели, как она, выпрямившись, уверенной походкой вышла из кабинета и тихо закрыла за собой дверь.

31

Четверг, 24.07, 13 часов 00 минут

Дневное совещание проводилось в присутствии всего состава особой комиссии: Бергхаммер, Мона, сотрудники КРУ 1, по одному человеку из остальных четырех комиссий по расследованию убийств, Клеменс Керн и Зигурт Виммер из аналитического отдела и двое сотрудников из ведомства по уголовным делам федеральной земли — Даниэль Радомский и Михаэль Шютц. Мона нервно ерзала на своем стуле. Ей не нужны были никакие совещания. Ей хотелось еще раз допросить Плессена, созвониться с Давидом Герулайтисом (сегодня утром его мобильный телефон тоже был отключен, на домашнем телефоне был включен автоответчик, правда, на мобилке работал режим речевой почты). Короче говоря, надо было действовать, а не болтать. Мона ничего не имела против особых комиссий, теоретически это были замечательные структуры. Особенно они оказывались нужными тогда, когда наседали журналисты с требованиями результатов расследований, которые они могли бы опубликовать или запустить в эфир. Особая комиссия великолепно справлялась с ними. Однако правдой было и другое: чем больше людей занимались каким-то делом, тем сложнее было координировать результаты их работы, тем труднее шли внутренние процессы, тем меньше места оставалось для спонтанных решений. И многие необходимые совещания затягивались и поэтому превращались в пустую трату времени.

Но о таком вслух не говорилось. В качестве начальника КРУ 1 Мона не могла себе позволить просто не явиться на совещание, а вместо этого заниматься своими розыскными делами. Тем не менее, она была склонна к тому, в чем ее неоднократно упрекал Бергхаммер: в глубине души ей хотелось быть кем угодно, только не игроком команды. А расследование — это работа коллектива, а не бойца-одиночки, имеющего в этом какой-то свой интерес. Вот так-то.

— Мне бы хотелось, чтобы на пресс-конференции мы услышали кое-что существенное, — начал Бергхаммер.

Это в переводе означало: дайте же мне хоть что-нибудь, люди! По возможности результат, который пошел бы нам в зачет. Форстер поднял руку. Мона дала ему слово. Форстер выглядел победителем.

— Этот Джианфранко когда-то обвинялся в домогательстве, — сказал он, постукивая шариковой ручкой по своему открытому блокноту.

— И что? — спросила Мона. — Он был осужден?

— Да нет, — ответил Форстер и посмотрел на Мону, как на зануду, сбивающую его с толку. — Обвинение не смогло ничего доказать. Не было доказательств.

— Кто его обвинял?

— Некая Сильвия Шмидт из Цюриха. Мы ее пока что ищем. Дело в том, что все это случилось десять лет назад, и…

— Десять лет?

— Ну и что? Домогательство все-таки…

— Ну ладно, — сказала Мона. — Значит, он пытался принудить ее вступить с ним в связь.

— В то время он был студентом-медиком, а эта, Сильвия Шмидт, — его, э-э, однокурсницей, или как там это называется. Он якобы неприлично прикасался к ней и угрожал.

— Как угрожал?

— Скорее шантажировал, чем угрожал. У нее в то время что-то было с профессором, и она не хотела, чтобы это стало известно. Он сказал, что если она… — Форстер сделал однозначный жест руками, что вызвало одобрительные ухмылки присутствующих, — тогда он ничего не скажет. Это Сильвии не понравилось, так и дошло до обвинения.

— Чем все это закончилось?

— Он все отрицал и утверждал, что на самом деле она была в него влюблена. Как я уже сказал, обвинение было снято из-за отсутствия доказательств. Против него никто не дал показаний.

— Довольно туманная история, — заметила Мона, за что получила сердитый взгляд Бергхаммера.

Бергхаммер зациклился на этом преступнике, это ей было ясно, и она знала, почему. Но проблема была в том, что она-то вообще во все это не верила. Ни секунды, особенно после допроса Клаудии Джианфранко. При этом Мона считала, что она не оставляла без внимания ни единого факта: Паоло Джианфранко действительно был несчастным, возможно, довольно нервным человеком, во время совершения преступлений он находился в городе, алиби у него не было, он имел доступ к героину и сам был наркоманом, и, в конце концов, у него была причина ненавидеть Плессена. И тем не менее, почерк обоих преступлений, психограмма преступника, блестяще разработанная Клеменсом Керном, никак не состыковывались с фактами по делу Паоло Джианфранко.

«С другой стороны, это тоже необязательно аргумент», — признала Мона про себя.

— Клеменс, — обратилась она к коллеге, — что ты думаешь об этом?

И Керн, к ее облегчению, сказал именно то, что она и ожидала, пусть даже чересчур осторожно формулируя свои умозаключения.

— Он… Его характеристики не совпадают с нашим профилем. Естественно, не обязательно, что это не он, однако…

— Вот именно, — сказал Бергхаммер, это было сказано с интонацией упрямого ребенка.

Вообще-то, это было на него не похоже и лишь демонстрировало, насколько это дело сидит у него в печенках. «Но не только у него нервы на пределе, — подумала Мона, — а каждое ложное подозрение отнимает больше времени, чем было позволительно».

— Мы, — продолжал Керн, — предполагаем существование серийного убийцы, ты знаешь об этом так же хорошо, как и я, Мартин, а он не подходит к этой схеме.

— Серийные убийцы могут производить на свое окружение впечатление совершенно нормальных людей…

— Да, — сказал Керн, — но Патрик, — он посмотрел на Бауэра, который мгновенно покраснел, — переговорил с семьей Джианфранко и его друзьями, он говорил по телефону с его матерью и обеими сестрами, и то, что они рассказали…

— Да? И что же такое они рассказали? — спросил Бергхаммер недовольным тоном и направил на Бауэра такой враждебный взгляд, словно Патрик хотел испортить ему все дело.

И сразу же на Бауэра с его пылающим лицом обратились взоры всех присутствующих. Он стал дрожащими пальцами лихорадочно листать свой блокнот. Надвигалась катастрофа, а Мона ничем не могла ему помочь. В этот раз — нет. Однако Керн — и за это Мона была безмерно ему благодарна — сразу же снова взял слово.

— Если ты разрешишь, — сказал он, обращаясь к Бауэру, — я просто подытожу твои результаты, как я это себе представляю.

Бауэр с облегчением кивнул, Бергхаммер скорчил такое лицо, словно ему очень хотелось поставить Керна на место, а Бауэра — опозорить перед всем честным миром, но, на счастье, его природная доброта одержала верх, и он кивнул Керну.

— Этот Паоло Джианфранко был в детстве дружелюбным и контактным, — начал Керн. — В подростковом возрасте его все любили. В студенческие годы у него было много друзей. Он был в определенной мере… э-э… избалованным и чувствительным, и он действительно вел себя скверно, если что-то происходило не так, как он хотел. Он был импульсивным типом, не очень дисциплинированным, не всегда вел себя корректно. Но, по рассказам членов его семьи, все изменения его характера в отрицательную сторону приходятся на то время, когда он уже стал наркоманом. Давайте пока не будем говорить о домогательстве, — в конце концов, его не осудили. Тогда получается следующее: в последние полтора года у него проявлялась типичная симптоматика наркомана: он стал эгоцентричным, нервозным, у него случались приступы беспричинного страха. Психотерапия Плессена действительно что-то пробудила в нем, но это… Я думаю, что этого недостаточно для мотивации такой изощренной, хорошо продуманной мести.

— Если это действительно так, — заметил Фишер. — До сих пор мы считали это только предположением. У нас есть лишь два убийства и…

— Да, конечно.

Керн замешкался.

— На данный момент, как было сказано, у нас есть два убийства. Они могут быть серийными, но не обязательно.

Мона подключилась к разговору:

— Я тоже не верю, что это Джианфранко, — сказала она.

Ей было все равно, что этими словами она может довести Бергхаммера до белого каления (это, собственно, и происходило, судя по его лицу). Она еще подлила масла в огонь, потому что время, черт бы его побрал, поджимало, а они топтались на месте:

— Я думаю, что мы вообще идем по ложному следу, — я имею в виду Джианфранко. Я думаю, что нам нужно было с самого начала больше внимания уделять Плессену.

— Мона, — прервал ее Бергхаммер, — ты…

— Нет, теперь послушай ты, Мартин. Ты хочешь видеть результаты, и я это прекрасно понимаю, но Джианфранко — не результат. Джианфранко — ошибка. Он — не из тех людей, которые тщательно все продумывают, изучают все детали и так далее. Все эти скрупулезные приготовления, необходимые для такого преступления, — это почерк не Джианфранко. Он был слишком импульсивным и эмоциональным для этого. Если бы он хотел убить Плессена, то он просто поехал бы к нему и схватил бы его за горло. И еще неизвестно, удалось бы ему это, потому что не будем забывать, что у него была депрессия и состояние панического страха. Он, возможно, вообще не в состоянии…

— Ты, наверно, забыла одно: в каком виде мы его нашли!

Это был Фишер, он демонстративно встал на сторону Бергхаммера, чтобы позлить ее и, конечно, чтобы навредить ей.

— Нет, — сказала Мона и повернулась к нему, чтобы Фишер не мог нападать на нее сбоку. — Классическое подражание преступлению. Больше ничего. Возможно, он даже не хотел убивать себя, возможно, ему просто понравилась идея с буквами. Может, и дозу он превысил лишь по ошибке.

— Чушь!

— Потому что, — продолжала Мона, — вы все, как и я, прекрасно знаете, что доза была превышена незначительно. Если бы его нашли вовремя, то его можно было бы спасти. Так это или не так?

Воцарилось молчание. Да, действительно, за пять минут до совещания Герцог подтвердил: «Это могло быть просто ошибкой, и тогда…»

— Чушь, — перебил ее Фишер во второй раз, и он не позволил бы себе этой грубости, если бы не знал, что Бергхаммер его поддержит. — Никто не будет вырезать себе буквы на коже, чтобы затем…

— Да, — сказала Мона, — чтобы сделать что? Убить себя? Подготовить все так тщательно и даже не подумать о прощальном письме?

— Буквы на его руке — это и было прощальное письмо. Это же…

— Да, это возможно, — ответила Мона. — Возможно, Ганс, но не более того. Все остальное — пустые рассуждения. Я остаюсь при своем мнении. Конечно, этот вариант нам бы подошел, но я считаю, что Джианфранко — не преступник. Убийство в состоянии аффекта — это может быть. Но не коварство. Не акт мести, требующий длительной подготовки. Это не тот человек, который долго готовится, ждет подходящей возможности и действует строго по плану, прежде чем нанесет удар.

— Прекрасный анализ, Мона. Действительно, глубокий. Ты общалась с психами, или я что-то пропустил?

— Прекрати, — произнес Бергхаммер.

Он делал вид, будто его это не особенно задевает, но Мона слишком хорошо знала его и понимала, что у него внутри все кипит.

— С удовольствием, — Мона сказала неправду.

В конференц-зале установилась гробовая тишина. Не позднее чем сегодня вечером враждебное выступление Фишера против Зайлер станет достоянием всего отдела, и в этот момент Мона ненавидела Фишера так страстно, что ей пришлось взять себя в руки, чтобы не перейти к рукоприкладству. Она уставилась на Фишера, нет, она просто впилась в него взглядом и смотрела до тех пор, пока он с угрюмым видом не отвернулся. Пусть маленькая, но победа. За ней должны последовать другие: ей нужно было нейтрализовать Фишера раз и навсегда, пока он не принес большего вреда. Не получится у нее сотрудничать с этим человеком, она слишком долго не хотела это признавать.

— Есть лучшее предложение, — сказала она Бергхаммеру, пока он не придумал что-нибудь еще, что вылилось бы в еще большие потери времени, чем история с Джианфранко.

— Мона…

— Я продолжаю расследовать версию, имеющую отношение к Плессену, Патрик будет помогать мне. А вы сконцентрируйтесь на Джианфранко.

— Значит…

— На пресс-конференции ты скажешь, что мы в настоящее время занимаемся расследованием самоубийства врача, который ранее был пациентом Плессена и, возможно, каким-то образом связан с другими преступлениями. Может быть, средства массовой информации уже сами обнаружили эту взаимосвязь.

Бергхаммер ничего не ответил. Он рассматривал ее с непонятным выражением лица, но что-то подсказывало ей, что она выиграла.

Пока что.

— О’кей? — Мона вопросительно взглянула на Бергхаммера.

— Делай, что хочешь, — в конце концов сказал он.

Трудно было определить, чего в его тоне было больше — отчаяния или сдерживаемой ярости. Все присутствующие замерли от неожиданности и обратились в слух, потому что еще никто никогда не слышал от него ничего подобного.

32

Четверг, 24.07, 13 часов 00 минут

В детстве время исчисляется минутами, у взрослых — часами, а у старых людей оно движется по кругу. У Хельги Кайзер была превосходная память, однако для нее время больше не являлось потоком с четко обозначенным направлением, скорее, она воспринимала его как озеро, в которое погружалась, когда ей этого хотелось. Тогда прошлое и настоящее проникали друг в друга, словно были одним целым, и вдруг оказывалось, что совершенно не важно, произошло ли событие пять минут назад или с того момента прошло уже пятьдесят лет, — интенсивность воспоминаний больше не менялась. Существовали и другие феномены, которые она наблюдала в себе с тех пор, как перешагнула семидесятилетний рубеж и осталась вдовой. К чему она, однако, не могла привыкнуть, так это к всевозрастающей немощи, только усиливающейся в результате операций и последующего мучительного лечения. Каждый день, просыпаясь, она злилась на свое тело, которое все чаще подводило ее. А это совсем не соответствовало тому ощущению жизни, которое сформировалось у Хельги Кайзер где-то между пятьюдесятью и шестьюдесятью годами и было одной из немногих все еще позволительных иллюзий, потому что как можно признать, что тебе скоро восемьдесят? Тогда уж, думалось ей, лучше сразу послать персональное приглашение старухе с косой!

Неужели так чувствуют себя все старики? Она этого не знала, да это ее и не интересовало. Она лишь изредка разговаривала с пожилыми людьми, ну разве что по необходимости, например, в магазинах или во время еженедельных обследований в больнице. Ее соседка из дома справа, с которой она была в неплохих отношениях на протяжении многих лет, умерла несколько недель назад, дом по левую сторону от ее жилья был выставлен на продажу еще с тех пор, как его владелец переселился в дом для престарелых. Хельга Кайзер никогда не была робкой особой, но сейчас, с возрастом, у нее не возникало ни малейшего желания завязывать новые знакомства. Она достаточно пережила, хорошо знала людей, больше уже некуда. С нее хватит!

Утро четверга было, как это часто случалось, сплошным мучением. У нее болела почка, в моче опять появилась кровь, а что это значило — она знала лучше все этих так называемых специалистов. И тем не менее, она решила идти в клинику не сегодня, а только завтра с утра, в свой обычный день. Она не знала, придется ли ей отменить данное решение, — если плохо себя чувствуешь, одиночество переносится вдвойне тяжело, — но одна только мысль о ее враче с беспомощным выражением лица отбивала у нее всякую охоту обращаться к нему. Медицина, как везде писали, совершила невиданный скачок вперед, болезни, названия которых сто лет назад звучали как смертный приговор, сегодня излечивались в два счета.

В чем же причина, что современные врачи намного неувереннее любого дилетанта в медицине?

В ее молодости это была престижная профессия! Господин доктор, как она помнила, всегда мог рассчитывать на безоговорочное уважение со стороны своих пациентов и вел себя соответственно: самоуверенно, с авторитетным видом всезнающего дядюшки, что уже само по себе помогало лучше любых медикаментов. Сейчас врачи даже не утруждали себя советами, не объясняли, например, как следует питаться их пациентам. «Принимайте ваше лекарство, ешьте то, что вам нравится, а если вы этого не переносите, тогда не ешьте» — твердили они в унисон, что означало следующее: что бы вы ни делали, пытаясь своими силами справиться с болезнью, ничего не поможет. Возможно, таким образом просто проявлялась типичная фрустрация онкологов? Это и неудивительно, ведь, несмотря ни на что, шансы на выздоровление именно при той болезни, которой они посвятили жизнь, не увеличивались. В любом случае, Хельге Кайзер прямо и беспощадно сообщили, что в ее случае никакой надежды нет. Но ей можно рекомендовать курс лечения. Это предложение Хельга Кайзер безоговорочно отклонила. Она категорически не хотела мучить себя лицезрением других обреченных на смерть пациентов в прогрессирующих стадиях болезни, на примере которых она могла бы изучать свое состояние в ближайшем будущем.

Сегодня утром она оделась с большим трудом — боль не отпускала, тупая и монотонная, — и попыталась позавтракать, хотя аппетита не было. Тщательно намазанный маслом и медом бутерброд все же остался не тронутым на ее тарелке. Она лишь выпила свой любимый кофе со сливками, щедро сдобренный сахаром. И вот уже несколько часов она сидела на диване в своей гостиной и смотрела на улицу, на дождь, а общество ей составляла одна лишь боль, не оставлявшая ее в одиночестве ни на секунду.

Когда она была еще молодой, то, естественно, время от времени задумывалась над тем, что будет делать, если вдруг заболеет неизлечимой болезнью, но всегда была уверена, что сможет сама прекратить свою жизнь в нужный момент. Но когда сама попала в ситуацию, которую, если честно говорить, никогда не считала возможной, — ведь казалось, что такие катастрофы случаются только с другими людьми! — то к варианту добровольного ухода из жизни стала относиться совсем по-другому. Что бы ни говорила она вчера этой комиссарше, но факт оставался фактом: несмотря на все свои телесные проблемы, умирать она не хотела. Воля к жизни, как поняла она в один из моментов просветления, умирает последней, и этот инстинкт был, естественно, наследием древних времен, когда выживал лишь тот вид, который наиболее отчаянно сражался за свое существование.

Она взяла старый журнал из стопки прессы и полистала его, чтобы как-то скоротать время, пока можно будет включить телевизор. С утра и до обеда показывали только бульварные новости и ток-шоу, в которых люди с ужасными зубами орали друг на друга на плохом немецком языке, а она в ее состоянии этого не выносила. Было очень тихо, только шелестел дождь за дверью террасы. Сегодня она еще не выходила из дома, даже не открывала окно, но на улице, конечно, сильно похолодало, и может, поэтому начала болеть почка, — предположила она. Безо всякого интереса она пробегала глазами объявления, в которых говорилось о хитроумной экономии при уплате налогов, совершенном уходе за машинами и о новейших данных психологических исследований. Женатые мужчины живут дольше, чем холостые, — было, например, написано в журнале, — а вот на продолжительность жизни женщин брак ощутимого влияния не оказывает.

Так-так.

Она незаметно задремала, и ей приснился ее муж. Он сидел на чем-то похожем на кресло со спинкой из черных перьев. Муж был похож на Бога, он велел ей вызвать сантехника, потому что слив опять забился. Он махал своим указательным пальцем у нее перед носом, и она хотела отклониться, но ничего не получалось, потому что позади нее было что-то вроде стены. Его голос звучал намного настойчивее, чем тогда, когда он был жив. Она поймала себя на том, что действительно зауважала его. Раньше этого нельзя было даже представить, потому что в семье однозначно командовала она. «Поторопись, я хочу, чтобы ты была здесь», — гремел его голос, и вдруг, к своему изумлению, она услышала себя: «Да, дорогой, я скоро приду к тебе». Вдруг раздался приятный звон колокольчиков, пара облачков, похожих на овечек, проплыли мимо, солнце ярко осветило сияющий зеленый луг, и у нее стало тепло на сердце.

Колокольчики не переставали звенеть, и она наконец-то проснулась: кто-то настойчиво звонил в дверь. Еще не прийдя в себя ото сна, она прошлепала к двери и посмотрела в глазок. Перед дверью стоял какой-то мужчина. На нем был синий халат. Мужчина громко сказал:

— Почта, служба доставки посылок.

Она моментально насторожилась. Уже много лет ей никто не присылал посылок.

— Я ничего не жду, — крикнула она в прорезь для почты на двери.

— Так это не вам. Я хотел вас спросить, могли бы вы принять посылку, — сказал мужчина. Он тоже нагнулся к прорези на двери, и она увидела его рот. Она вздрогнула и выпрямилась.

— Это для фрау Смольчик, — расстроенным тоном сказал мужчина.

Семья Смольчик, состоявшая из пяти человек, жила напротив, и Хельга Кайзер почти не поддерживала с ними контактов, потому что их дети вели себя нагло и по выходным дням громко орали на улице. Она медлила. Ее рука придерживала крышку, закрывающую глазок, когда им не пользуются, не давая ей опуститься.

— Это было бы очень мило с вашей стороны, — сказал мужчина.

Он снова выпрямился — так, чтобы она могла его хорошо рассмотреть. В принципе, он выглядел нормально, довольно прилично, однако кто его знает?..

— Но вы должны оставить им извещение. Я не буду специально идти к ним!

— Конечно. У меня есть извещение, я вброшу его… э-э… фрау Смольчик в почтовый ящик. Забрать свою посылку у вас — это уже их дело.

Хельга Кайзер открыла дверь, взяла посылку и положила ее на полочку возле двери. Она не обратила внимания на то, что на марках, наклеенных на посылку, штемпелей не было.

— Можно, я зайду на минуточку? — попросил разрешения мужчина.

Он был довольно молод, на лице — кривая улыбка.

— Мне в туалет нужно… Позвольте мне зайти в ванную.

— Нет, — сказала Хельга Кайзер.

О таких просьбах постоянно предупреждали в соответствующих телевизионных передачах, а она всегда следовала их советам: говорили, что стоит только впустить таких парней, и они вынесут все из квартиры, как только зазеваешься. Иногда же случались вещи значительно хуже. Кроме того, этот мужчина был ей неприятен. Она вспомнила о предупреждении комиссара полиции.

— Пожалуйста, — сказал он, и это прозвучало как мольба.

Ей бросилось в глаза, что у него было бледное лицо. Может, ему действительно плохо, а она… Но нет, у нее были свои принципы:

— Я принципиально не впускаю чужих людей в свой дом.

— Ну ладно, — сказал он, и было похоже, что он смирился с ее отказом.

Он даже, как ей показалось, шагнул назад, повернулся, нагнулся и…

В следующую секунду она внезапно оказалась лежащей на спине, а мужчина очутился на ней. У него было очень большое лицо, она видела расширенные поры и пару красных прыщиков на спинке носа. «Угри», — подумала она, словно это сейчас имело какое-то значение, а потом почувствовала, что он прижал ее руки к полу.

— Спокойно! — прохрипел он. — Тогда с вами ничего не случится.

Но она не верила ему, она уловила опасность, исходящую из его глаз, в которых отсутствовало какое-либо другое выражение, от его лихорадочно пульсировавшей голубоватой жилке на правом виске. Она вообще различала удивительно много подробностей, — много, как никогда в жизни: его ярко-красные губы вблизи выглядели, словно покусанные; желтые зубы казались длиннее и шире, чем это обычно бывает у людей; она чувствовала запах из его рта, выдававший в нем любителя кофе. Его глаза. Они были серыми, словно галька, а зрачки маленькими, как острия стрел. Она знала, что если хочет остаться живой, то нужно защищаться. Она открыла рот, чтобы закричать, но оттуда вырвалось лишь испуганное хрипение. Мужчина выпрямился — он был гибким, как хищный зверь. Затем он нагнулся над нею, подхватил под мышки и поволок в дом, словно она была легкой, как ребенок. И пока она лихорадочно пыталась вновь обрести голос, ее голова ударилась о ступеньку, а дверь захлопнулась на замок. Вокруг стало темно. Она с трудом попыталась подняться, но мужчина придавил ее грудную клетку коленом и этим полностью обездвижил ее. Она почувствовала спиной холод от каменного пола в коридоре, и впервые в жизни ее охватил животный страх смерти. Она посмотрела вверх, на него, хотела что-то сказать или спросить, но он даже не смотрел на нее. В правой руке он держал шприц, а левой снимал с иглы прозрачный защитный колпачок. И теперь она поняла, что ее ожидает.

Героин. Комиссарша была права. Героин. Ласковая смерть, если она не будет защищаться. Это то, о чем она себе говорила: об этом можно было только мечтать. Но момент смерти она хотела выбрать сама, и наверняка уж это должно произойти не здесь и не в такой недостойной, постыдной ситуации. Боль в почке прошла, ее из-за шока как рукой сняло. А кто знает, может, она относится к тем исключениям, о ком часто писали, что они победили рак и много-много лет спустя спокойно уснули навсегда в своей постели…

Она прокашлялась. Может, если с ним спокойно поговорить…

— Кто вы? — прохрипела она.

Мужчина посмотрел на нее сверху вниз с издевательской ухмылкой.

— Привет, бабушка, — и Хельга Кайзер сразу же поняла, что он долго готовился к этому моменту истины, чтобы сейчас наконец-то бросить ей в лицо эти слова. — Я — твой маленький внук. Ты меня помнишь?

Она закрыла глаза. О да, она помнила свои приезды — тогда еще существовала Берлинская стена. Она вспомнила и его сестру, у которой в четырнадцать лет уже были манеры проститутки, и, конечно, его — угрюмого, сторонящегося всех ребенка. Нет, ради Бога, она не могла себя заставить проявить хоть какие-то бабушкины чувства по отношению к этому выродку. Да еще невестка, которая вообще не подходила ее сыну, как и эта несимпатичная молодая поросль. Хельга Кайзер даже никогда не могла себе представить, что этот ребенок — от ее сына (это было глупо, потому что чисто физическое сходство, по крайней мере, невозможно было отрицать).

— Боже мой, — сказала она слабым голосом.

Да, она виновата, это правда.

После смерти сына она просто прекратила всякие контакты с его семьей. Это было некрасиво, и она признавалась себе в этом. Правда, еще пару лет после того она посылала им обычные рождественские посылки, и они становились год от года все меньше и меньше, а под конец в них были лишь шоколад и кофе. Но после того как эта семья не написала в ответ даже благодарственного письма, она прекратила и это.

Мужчина взял ее за руку выше локтя и перевязал чем-то вроде тряпичного пояса. Эти движения были привычны Хельге Кайзер по клинике, она должна была признать, что он действовал умело, словно врач или санитар.

— Сейчас все закончится, — сказал он деловым тоном, и в эту секунду Хельга Кайзер сдалась.

Колено мужчины, упираясь в ее грудь, не давало ей дышать, снизу ее старое, измученное тело пронизывал холод, почка опять начала болеть (это была единственная, оставшаяся после операции почка, без нее она была бы прикована к аппарату диализа), и вдруг она почувствовала, что у нее больше нет сил сопротивляться. Она смотрела своему мучителю в глаза, искала в них что-то — нет, конечно, не любовь, но хотя бы успокоение, что-то вроде награды за то, что она так хорошо себя ведет, так покорна судьбе и не мешает выполнению его планов, — но он смотрел на нее, словно на безжизненную вещь, — вещь, лишенную человеческих признаков. Для него она уже была трупом.

— Теперь все, — сказал он.

Она ощутила укол иглы и стала внушать себе, что у нее берут кровь на анализ, а потом дадут что-то обезболивающее, и это были последние сознательные мысли в ее жизни. Затем она почувствовала, что тело пронзила молния, и сразу же после этого наступило всеобъемлющее блаженство.

Затем — удушье.

Затем — больше ничего.

33

Четверг, 24.07, 13 часов 00 минут

Гельмута не было на семинаре. Это сразу бросилось Давиду в глаза, как только он зашел в комнату для занятий. Он спросил находившихся там Фабиана, Франциску и Рашиду, но никто ничего не знал, и в конце концов он прекратил расспросы. За обедом все сидели молча. Давид не терял бдительности. Сегодня ночью он узнает больше.

34

Четверг, 24.07, 13 часов 18 минут

— Мне необходимо поговорить с вашим мужем, — сказала Мона. — Это срочно.

Она услышала в трубке испуганный голос Розвиты Плессен и нервно прикрыла глаза.

— Я не могу сейчас ему мешать. У него… Он работает с клиентами.

— Ну и что? Значит, ему придется сделать перерыв на час!

— Это… Он этого не сделает. Никогда! Я не имею права ему просто так мешать.

Она не позовет, она слишком… уважает своего мужа. Уважение? Или страх? Мона глубоко вздохнула.

— Речь идет о вашем сыне, фрау Плессен, — сказала Мона. — Я имею в виду Сэма, вашего сына, вы меня понимаете?

Молчание на другом конце провода. Затем испуганное:

— Что вы этим хотитете сказать?

— Чем этим, фрау Плессен?

— Я…

— Я говорю о вашем сыне Сэме, которого усыновил Плессен. О чем и вы, и он запамятовали нам сообщить. Это непростительно, особенно если учесть, что его настоящий отец, возможно, имеет отношение к преступлению.

— Его настоящий отец мертв. Иначе бы мы…

— Нет, фрау Плессен, вы бы все равно ничего не рассказали об этом. Потому что ваш муж не хотел, чтобы кто-то узнал, что Сэм ему не родной. Разве не так?

— О’кей, — сказала Розвита Плессен после долгой паузы. — Я позову его.

— Спасибо.

Мона положила трубку на стол и включила громкую связь. Она зажгла сигарету — уже третью за сегодняшний день — и задумалась о Плессене, о том, как он воздействует на людей, о Давиде Герулайтисе, которому она так и не смогла дозвониться, и поэтому даже не знала, выполняет он ее задание дальше или куда-то исчез.

— Плессен, — прогремело из динамика телефона, и Мона взяла трубку в руку.

— Мона Зайлер, комиссия по расследованию убийств, — назвалась она. — Я должна поговорить с вами. И лучше всего немедленно.

— Это, разумеется, невозможно.

— Почему вы скрыли от нас, что ваша сестра жива?

— Что?

— Вы сказали моим коллегам, что ваша сестра умерла. Это неправда, она жива. Зачем вы это сделали?

— Боже мой, — это прозвучало несколько успокаивающе.

— Почему? — настаивала Мона.

— Мы можем поговорить об этом сегодня вечером?

— Нет, я хочу поговорить с вами об этом сейчас! Немедленно!

— Тогда вызывайте меня повесткой. У меня клиенты, и я за них отвечаю. Мы в процессе, я не могу сейчас оставить их одних.

— Вы же можете сделать перерыв!

— Нет! А сейчас оставьте меня в покое! Сегодня вечером после девяти я свободен. Тогда мы и сможем поговорить.

Он бросил трубку. Когда Мона позвонила второй раз, телефон уже был переключен на автоответчик. Она посмотрела на часы: было ровно два. Может, послать за Плессеном, чтобы его привезли сюда, или все же подождать до вечера?

Он ничего ей не скажет, давить на него бесполезно.

Мона решила подождать.

35

Четверг, 24.07, 20 часов 03 минуты

Бергхаммер позвонил, когда Мона с Лукасом и Антоном сидели в «Бургере Кинге» и Лукас набивал себе живот гамбургерами и картошкой фри, выглядя при этом на редкость счастливым. Он был довольно рослым для своего возраста, у него уже начинал ломаться голос, и уже поэтому Моне казалось трогательным и удивительным, что он до сих пор любит бывать с родителями. Хотя она точно знала, что причиной такой детской привязанности Лукаса были ее упущения в воспитании сына. Ведь Антон и она годами вели свои нескончаемые споры, разгоравшиеся каждый раз с новой силой из-за того, что Антон никогда не станет человеком, с которым Мона могла бы показаться в обществе. Все это сказывалось на Лукасе.

«Лукас нам благодарен», — думала Мона, откусывая от яблочного пирога и поглядывая на Антона. Прекрасно выглядящий, загорелый Антон ничего не ел из этих «отходов», как он называл подобную еду. Он все же пришел сюда с ними, хотя ненавидел рестораны фаст-фуд, и не только еду в них, но и саму шумную и дешевую обстановку. Он был хорошим отцом, но, в случае чего, ни ей, ни Лукасу это не поможет.

— Как у тебя прошел день? — спросил он.

— А у тебя? — ответила она вопросом на вопрос, прекрасно зная, что он ничего не расскажет.

«Что, сегодня снова загнал пару БМВ в Украину?» — вот что хотелось ей спросить больше всего, и она не задала этот вопрос лишь потому, что с ними был Лукас (он ведь однажды все равно поймет, чем его отец зарабатывает так много денег!).

— Хорошо, — невозмутимо ответил Антон, но хорошо было прежде всего то, что зазвонил ее мобильный телефон и не дал начаться тому разговору, который они вели между собой сотни раз и который всегда заканчивался безрезультатно.

— Да? — сказала она в трубку.

— Это Мартин Бергхаммер.

Мона почувствовала недоброе.

— Да?

— Старуха… сестра этого Плессена. Она…

— Что? — Мона вскочила.

Антон и Лукас, неприятно удивленные, смотрели на нее снизу вверх, пара человек уже обернулись и поглядывали на нее.

— Она мертва, Мона. Убита.

— О нет. Нет!

— Мы полетим туда уже сегодня. На вертолете. Ты, Ганс и я. Все уже организовано. Встречаемся в десять на аэродроме.

— Да. Ясно, — она вспомнила о своем разговоре с Плессеном и о допросе, который теперь придется отложить еще на один день. Но поездка была важнее. Как он воспримет известие о том, что его сестра теперь действительно мертва?

— Мне… мне очень жаль, Мона, — сказал Бергхаммер. — Я был… я был не прав с этим…

— Да, Мартин, но теперь это нам уже не поможет, правда?

Становление личности — это риск. И трагично, что именно демон внутреннего голоса представляет собой одновременно и величайшую опасность, и необходимую помощь.

Необъяснимым образом зачастую бывают смешаны самое низкое и самое высокое, самое лучшее и самое гнусное, самое истинное и самое ложное, распахивая бездну смятения, обмана и отчаяния.

К. Г. Юнг

Часть третья

1

Четверг, 24.07, 20 часов 10 минут

В четверг вечером Давид, как и все остальные, ушел из дома Плессенов. Дождь закончился, но воздух все еще был влажным и прохладным, когда они все вместе прошли через парк поместья к кованым воротам. Было около восьми вечера. Давид шел позади всех и, пока шедший первым Хильмар открывал ворота, спрятался за кустами рододендронов.

Согнувшись, он смотрел на мощные темно-зеленые листья. В мокрой траве его кроссовки быстро напитались водой, а это было плохо, потому что из-за этого он мог оставлять хорошо видимые следы. «Надо не забыть разуться, прежде чем снова войти в дом», — приказал он себе мысленно. Он напряженно прислушивался к голосам удаляющейся группы, пытаясь определить, не хватились ли его. Непохоже. Даже полицейские, охраняющие поместье, как знал Давид из своего опыта, никогда не пересчитывали людей, находившихся днем в доме, чтобы проверить, все ли вышли из него вечером. С утра они учиняли целую бучу с проверкой удостоверений личности и тому подобного, а вечером даже внимательно не смотрели, кто вышел, а кто нет. На второй день семинара он хотел доложить Моне Зайлер об этом упущении, но забыл. А теперь это ему пригодилось.

Давид услышал пару прощальных фраз, глухие хлопки закрывающихся дверей автомобилей, затем звук нескольких одновременно заводимых моторов и шорох гравия под колесами машин. Вскоре все затихло. Помня о полицейских, дежуривших в двух патрульных машинах перед воротами, Давид оставался за кустами еще минут пять, пока не убедился, что его никто не ищет.

Он осторожно выпрямился. Было все еще довольно светло, и Давид решил найти себе более падежное убежище, чтобы укрыться там до наступления сумерек. Пригнувшись, он перебежками пересек сад и добрался до огромного куста сирени высотой с человеческий рост, за которым он мог оставаться незамеченным и откуда можно было вести наблюдение за террасой Плессена. За сиренью находилась каменная ограда усадьбы. Давид протиснулся между нею и кустом и, уже основательно промокший, опустился на корточки. Ему было холодно, но он мысленно поблагодарил небеса за сырую прохладную погоду, которая должна удержать Плессена или его садовника от полива сада и не дать им обнаружить его.

Медленно ползли минуты. Давид попытался не думать о сегодняшнем, предпоследнем дне семинара. Сабина надеялась получить возможность еще раз выстроить свою семью, потому что предыдущий результат сделал ее жизнь мучительной. Она плакала и, насколько понял Давид, была не согласна с позицией брата. Она хотела, чтобы брат смотрел на нее. Чтобы был ей, как она выразилась, «настоящим братом». Но Плессен ни на йоту не изменил свою оценку ситуации и отказался повторить процедуру расстановки семьи.

— Что было правдой, правдой и останется, — объяснил он ей тихо, терпеливо, но, на удивление, твердо.

— Не имеет смысла подделывать правду лишь потому, что она нам неудобна, Сабина.

— Но я так не могу.

— Можешь. Однако мы сегодня упрямимся, да?

— Нет, но…

— Сабина! Только потому, что ты не хочешь видеть правду, найдутся люди, готовые рассказать тебе святую ложь. Тебе нужно лишь обратиться к ним.

— Что… Что ты хочешь этим сказать?

— Мужчины и женщины в сотый раз слушают твою историю — ту, которую ты любишь рассказывать снова и снова, — легенду о бедной Сабине.

— Фабиан…

— И они дадут тебе отпущение грехов, которое ты примешь с радостью, они тебе скажут, что твоя семья очень плохо относилась к тебе, и поэтому тебе ничего другого не оставалось, кроме как бегать за мужчинами и выпрашивать у них любовь.

— Нет!

— Но они тебе не помогут. Если бы это помогло тебе в прошлом, ты бы сюда не пришла, правда?

— Я…

— Сабина, запомни раз и навсегда: я — не из этих людей. От меня ты услышишь только правду и ничего, кроме правды, и если сможешь принять ее — ты спасена. Если нет — ты останешься такой, какая ты есть. Вечной упрямицей с телом перезревшей женщины, которая выставляет себя на посмешище своим детским поведением. Ты этого хочешь?

Сабина заплакала и не смогла ничего ответить, а Давид почувствовал себя плохо, чуть ли не хуже, чем вчера, когда речь шла о его родителях и Данае. Прямо перед обедом Сабина сгребла свои вещи и просто ушла, тем самым прекратив свое участие в семинаре в предпоследний день. Давиду очень хотелось последовать ее примеру, и он так и сделал бы, если бы у него не было задания, которое он непременно должен выполнить. Времени у него оставалось мало — лишь сегодняшняя и завтрашняя ночи. Он вытащил мобильный телефон из кармана и прослушал голосовую почту. Было множество звонков от Моны Зайлер, она просила обязательно позвонить ей, но отсюда сделать это было почти невозможно. Сэнди не звонила. Когда он сегодня утром, около четырех часов, пришел домой, ее не было, и Дэбби тоже. Ее половина шкафа для одежды оказалась пуста. Она оставила записку, в которой ее детским почерком с завитушками было написано, что она с Дэбби побудет у родителей, «чтобы подумать». Он позвонил ее родителям в восемь утра, трубку взяла ее мать и сказала, что Сэнди не хочет подходить к телефону. Давид переключил мобилку на виброрежим и засунул ее в карман брюк.

Время шло, минута за минутой, и каждую из них Давид ощущал, как очередной кусок свинца, впивающийся в его тело. Он сел на мокрую землю. Грязь и влага уже не волновали его. На сад медленно опускались сумерки. Давид вынул свой маленький складной бинокль и направил его на террасу. Стеклянная дверь, ведущая в гостиную, была закрыта, и, насколько он мог видеть, в большой комнате никого не было. Через четверть часа, в десять минут десятого, в доме зажглись пара окон. Значит, они были дома. По крайней мере, Фабиан — его жену Давид и сегодня не видел. Так же, как и Гельмута.

— Где Гельмут? — в очередной раз спросил Давид Фабиана за обедом, и Фабиан снова ответил ему, что не имеет ни малейшего понятия.

— Тебя это не беспокоит? — спросил Давид, и Фабиан посмотрел на него своим непонятным отстраненным взглядом, словно пытаясь заглянуть внутрь Давида и в то же время как бы не видя его.

— Нет, — сказал он наконец с такой интонацией, словно это его слегка позабавило, и отвернулся, очевидно, считая разговор законченным.

Давид еще раньше обратил внимание на то, что Фабиану не нравилось, когда его клиенты очень подробно обсуждали что-либо за обедом. Но Давид проявил настойчивость и, словно капризный ребенок, потянул Фабиана за рукав футболки, продолжая спрашивать:

— Почему нет? Я имею в виду… Он же, в конце концов…

— Да? Что? — Фабиан снова повернулся к нему, теперь уже с выражением явной иронии на лице, а Давид не нашелся, что еще спросить.

Он просто продолжал смотреть на Фабиана, не давая ему уйти от ответа. В конце концов Фабиан глубоко вздохнул и громко, так чтобы было слышно всем сидящим за столом, заявил, обращаясь ко всем и одновременно завершая разговор с Давидом:

— Я знаю, что есть так называемые психотерапевты, которые берут на себя своего рода ответственность за своих клиентов. По крайней мере, они так утверждают. Звучит красиво, признаю. Но тем самым они замахиваются на то, чтобы взять на себя функцию родителей. Я этого не делаю. Я пытаюсь найти правду. Вашу правду, правду ваших семей. Как вы с ней поступите дальше — это уже ваше дело. Я не ваш отец, потому что один отец у вас уже есть. Я не ваша мать, потому что у вас уже есть мать. Я — катализатор. Большего я на себя не беру.

После этого Фабиан объявил, что обед закончен, и они послушно гуськом отправились в групповую комнату — впятером, потому что Сабина и Гельмут отсутствовали. Послеобеденные занятия прошли относительно спокойно. Они обсуждали конфликт Рашиды с ее бабушкой, потом наступила очередь Франциски, и теперь оставался только Хильмар, семью которого собирались разбирать завтра, в последний день семинара.

Уже совсем стемнело, и Давид решился выйти из своего укрытия. Ему было холодно, футболка и джинсы промокли, и он пожалел, что не взял с собой непромокаемую куртку. Он осторожно ступил на лужайку перед террасой. Не раздался звук сирены, датчик движения не включил прожектор и тревожное освещение усадьбы. Уже хороший знак. Из комнаты, расположенной сбоку от гостиной, пробивался свет, очевидно, там находилась кухня. Он подкрался к окну. Оно было приоткрыто, и он услышал доносившиеся изнутри голоса — мужской и женский. Однако, как он ни старался, ни слова разобрать не удалось. Мужской голос был похож на голос Фабиана, женский голос звучал тише, и Давид не смог определить, кому он принадлежит.

Он отошел на пару метров от дома, стараясь не попасть в луч света из окна, выпрямился и посмотрел в комнату. Плессен и его жена сидели друг напротив друга, вероятно, за кухонным столом. Давид мог различить их профили, но не видел стола, не видел, накрыт ли он. Розвита Плессен часто подносила к губам бокал с красным вином. Она явно нервничала, постоянно меняла позу, и Давид отодвинулся дальше в темноту, на тот случай, если она неожиданно посмотрит в окно. Было видно, что Фабиан ничего не пил. В отличие от своей жены, он сидел совершенно спокойно, но его лицо в ярком свете лампы показалось Давиду очень бледным.

Ему придется подождать: нельзя проявлять активность, пока они не отправятся спать. И только тогда можно будет определить, существует ли вообще возможность попасть в дом, не взламывая замков. У Давида был с собой соответствующий инструмент, а его натренированные глаза сигнализации так и не обнаружили. Казалось, что тут нет даже надежных замков. А что, если в доме находятся полицейские? Такой вариант нельзя было исключать — вполне возможно, эту пару охраняли круглосуточно. Правда, он никого не видел, но это еще ничего не значило.

Давид снова прижался к стене дома рядом с окном кухни. В конце концов ему все же удалось разобрать пару слов.

«Я хочу…», дальше неразборчиво, «…уехать». Это был голос Фабиана. Его жена что-то ответила, но Давид не расслышал ее слов. Затем Фабиан сказал: «Самое позднее — завтра вечером. Это… хорошо для нас». И снова Давиду не удалось понять ответ жены, но ему показалось, что она возражала. Он был удивлен. Фабиан хочет уехать? Сразу же после семинара? Он уловил еще пару обрывков фраз, в том числе прозвучало название «Цветочная ривьера», которое ему ни о чем не говорило, после чего он услышал звяканье посуды и звук шагов. Затем — или это просто показалось Давиду? — раздался чей-то третий голос, мужской, но не Фабиана. Значит, в доме все же, возможно, находилась полиция. Давид напряг слух. Ему очень хотелось заглянуть в окно кухни, но он не решился.

Спустя пару минут свет в доме погас. Давид посмотрел на свои электронные часы. Было пол-одиннадцатого. Он решил подождать еще полчаса, и лишь затем предпринять попытку. Он сел, оперевшись спиной на стену дома.

Между тем стало темно, хоть глаз выколи. Давид, дитя города, и не подозревал, насколько темно может быть в сельской местности, особенно когда небо закрыто облаками, как было этой ночью. Хорошо, что он догадался взять с собой карманный фонарик, не свой «Маг-лайт», а маленький. Он включил фонарик и прикрыл его луч рукой. С фонариком в руке он медленно крался вокруг дома, теперь казавшегося массивным, безжизненным, бетонным монолитом. Давид не нашел ни единой незапертой двери, ни единого незакрытого окна. Ему ничего не оставалось, кроме как воспользоваться одной из своих отмычек. Если бы дом Фабиана был оснащен охранной техникой, ему пришлось бы рисковать намного больше, сразу же после семинара спрятавшись в доме. Но казалось, что Фабиан, несмотря на то, что его дом был расположен в уединенном месте, в лесу, вообще не боялся грабителей.

«Это похоже на него, — подумал Давид, возясь с входной дверью. — Фабиан не боится никого и ничего».

Против своей воли Давид восхищался его смелостью.

Однако открыть входную дверь Давиду не удалось: замок оказался сложнее, чем можно было предположить по его виду. Он попытался открыть дверь террасы. После долгой возни опять ничего не получилось. Он еще раз осторожно обошел вокруг дома. В конце концов он нашел какое-то небольшое окно, ведущее либо в туалет для гостей, либо в продовольственную кладовку. Давид не был уверен в том, что ему удастся пролезть туда, но решил попытаться, потому что у него все равно не было другого выхода. Он поискал острый камень, нашел его на цветочной клумбе, снял свою футболку, завернул в нее камень и разбил им стекло. Ткань лишь чуть-чуть приглушила звук удара, и шум показался Давиду очень громким, однако за этим ничего не последовало. Он осторожно просунул руку в выбитое им в стекле отверстие с острыми краями и открыл окно. Хотя и с большим трудом, но все же ему удалось протиснуться внутрь.

2

Пятница, 25.07, 0 часов 30 минут

Дождь прекратился, на чистом небе сияли звезды, однако, когда вертолет приземлился на маленьком аэродроме под Марбургом, над летным полем стелился плотный туман. Мона чувствовала, что устала до смерти, но голова была ясной. Они вместе с Бергхаммером и — к ее огорчению — Фишером, игнорировавшем ее все время, пока они были в полете, вышли из вертолета. Лопасти винта производили адский шум, ветер, поднятый ими, растрепал длинные волосы Моны, так что ее голова стала похожа на горящий факел. Не успели они пройти несколько шагов к ожидавшей их патрульной машине, как вертолет, величественно мигая огнями, поднялся и через пару секунд исчез в тумане.

Тишина, наступившая после почти двухчасового грохота двигателя вертолета, против которого мало помогали даже наушники, была благодатной, но и обманчивой. Моне потребовалось несколько секунд, чтобы прийти в себя. За это время полицейский в форме вышел из машины и поприветствовал всех прибывших. Бергхаммер сел в авто на переднее сиденье, Фишер и Мона — на заднее, стараясь держаться друг от друга как можно дальше.

— Как прошел полет? — спросил полицейский, разворачиваясь на маленькой посадочной площадке и направляя машину к низкому, слабо освещенному зданию.

— Хорошо, — сказал Бергхаммер и прокашлялся. — Довольно спокойно.

А ведь еще пять минут назад он был бледен как мел и попросил у пилота гигиенический пакет. Если у мужчин и было качество, которому завидовала Мона, то это их забывчивости в отношении собственных слабостей. Полицейский затормозил перед зданием и попросил Бергхаммера пройти с ним.

— Чистая формальность, — сказал он. — Мне нужно, чтобы вы расписались за использование вертолета.

Бергхаммер, тихо постанывая, выбрался из автомобиля, Мона и Фишер остались в машине одни. Проходили минуты, но никто из них не сказал ни слова. В конце концов Мона вышла из машины и облокотилась на открытую переднюю дверь. Она зажгла сигарету и курила ее медленно, с наслаждением. Потрясающий момент! Мона знала, что ожидает ее в последующие часы: много суеты, страшный вид трупа, обыск помещения, разрешение на который ее коллегам из Марбурга пришлось в срочном порядке получать у судьи, и ни минуты сна в течение всей ночи. Но это мгновение покоя у нее не мог отнять никто: оно принадлежало только ей, и это было замечательно.

3

Пятница, 25.07, 0 часов 43 минуты

Пару минут спустя вернулись Бергхаммер и полицейский. Мона опять села в машину. Она увидела, что Фишер, открыв окно со своей стороны, выпускал дым сигареты в прохладный ночной воздух. Наверное, он тоже хотел выйти из машины, но отказался от этой затеи, чтобы не повторять то, что до него первой сделала Мона. «Наше сосуществование происходит по правилам, установленным еще в песочнице, потом они никогда не меняются», — сказал как-то Бергхаммер, возможно, кого-то цитируя. И добавил: «Не имеет смысла ни расстраиваться из-за этого, ни даже смеяться над этим. Просто это есть, как оно есть, и все». Если верить этим правилам, Мона одержала маленькую победу, потому что ей первой пришла в голову мысль выйти из машины, из-за чего Фишер вынужден был оставаться в ней. А маленькие победы постепенно складываются в выигранную битву.

4

Пятница, 25.07, 0 часов 56 минут

Мона была воспитана в католическом духе, насколько в ее случае можно было говорить о воспитании (понятие «духовная пытка» было бы более точным). Ее мать была кем угодно, только не добропорядочной верующей и истовой посетительницей церкви, но в некоторые моменты своей болезни она рыдала от страха перед адским огнем, которым Бог мог наказать ее за грехи. От нее Мона унаследовала неискоренимый страх перед суевериями и магическими ритуалами, но в этом она обычно не признавалась даже сама себе. Тем не менее, она была уверена, что место, ставшее местом убийства, теряло свою невинность навсегда. Оно осквернялось самым тяжким преступлением, которое только могли совершить люди.

Естественно, Мона никому и никогда не сказала бы об этом убеждении, а своим коллегам — и подавно. Ко она ничего не могла с собой поделать, и каждый раз ей приходилось преодолевать себя, свой страх, чтобы идти туда и смотреть на жуткую картину убийства.

Поселок блочных жилых домов, где проживала Хельга Кайзер, — пока была жива — казался ярко освещенным островом в море темноты. Везде были установлены прожектора, в общей сложности шесть машин с прожекторами блокировали улицу, вся прилегающая к дому Хельги Кайзер территория была закрыта для проезда, транспорт отправляли в объезд. Хотя было уже почти полвторого, казалось, что все соседи не спали. Перед красно-белой лентой, обозначавшей границу оцепления, толпились не меньше тридцати человек, некоторые из них были в пижамах и халатах. Телевидение и пресса тоже были здесь. Мона увидела съемочную группу и нескольких фотографов.

Мона, Бергхаммер и Фишер в сопровождении водителя подошли к одному из полицейских из следственной группы, высокому толстому мужчине, представившемуся как КОК[27] Ферхабер. Тот с видимым неудовольствием прервал интервью с журналистом из местной прессы. Журналист, казалось, знал какие-то важные подробности, потому что он тут же уцепился за Мону.

— Правда ли, что вы допрашивали эту женщину непосредственно перед тем, как произошло убийство?

— Нет, — ответила Мона.

— Правда ли…

— Нет. Я имею в виду, что мы можем переговорить потом. Не сейчас.

— Оставьте нашу коллегу в покое, — недовольным голосом вмешался Ферхабер, не столько для того, чтобы помочь Моне, сколько потому, что рассердился, вдруг оказавшись не в центре внимания.

Это было явно видно по нему, словно написано на лбу жирными буквами. Мона на какой-то момент закрыла глаза.

— Ну ладно, — сказала она. — Давайте зайдем в дом.

Ферхабер, нахмурив брови, некоторое время смотрел на нее, затем он по-отечески взял Мону за руку, что она с удовольствием бы не допустила, потому что он был ей неприятен. Но она не знала, как поступить, чтобы не выглядеть невежливой. Фишера и Бергхаммера нигде не было видно, наверное, они уже вошли в дом, чтобы спокойно осмотреться, пока она тут отделывалась от этого Ферхабера.

— Специалисты по фиксации следов уже были здесь? — спросила она.

— Естественно. Соседка сообщила нам о том, что случилось, еще в полвосьмого вечера. Здесь уже все практически сделано.

— Хорошо, — сказала Мона.

— Труп, естественно, тоже еще здесь. Специально для вас.

— Что?

— Ну, мы подумали о вас. Что вы должны увидеть труп в том же виде, как его нашли. Иначе ваше присутствие здесь не имеет смысла.

Это что, намек? Если это так, то Мона решила сделать вид, что не поняла его. Все расследование теперь находилось исключительно в компетенции КРУ 1 и особой комиссии, названной ими «Самуэль».

К коллегам из Марбурга дело уже не имело отношения, они теперь могли лишь оказывать помощь, независимо от того, нравилось им это или нет. Когда они дошли до входа в дом, Мона выдернула свою руку из руки Ферхабера и вошла первой.

Труп старухи лежал между коридором и гостиной. Соседка из квартиры напротив, фрау Смольчик, обнаружила ее, потому что убийца не только оставил дверь открытой, но даже засунул книгу между дверью и дверной коробкой. Значит, он хотел, чтобы Хельгу Кайзер обнаружили, и поскорее.

Зачем такая спешка?

Придется спрашивать об этом у Клеменса Керна.

Хельга Кайзер лежала на спине, ее руки были прижаты к телу, ноги раздвинуты. Парик ровно сидел на ее голове, но, в отличие от трупов Самуэля Плессена и Сони Мартинес, она была совсем голой. Мона несколько секунд смотрела на беспомощное, старое, страшно изуродованное тело и внутренне прощалась с Хельгой Кайзер, которую она не смогла защитить. Возможно, пожилая женщина все равно вскоре умерла бы — без одежды, скрывавшей ее тело, было видно, каким нездоровым и исхудавшим оно было, — но это совсем не утешало. Задачей Моны было не допустить этого убийства, а она с ней не справилась. Слишком просто обвинять во всем Бергхаммера, который против воли Моны переключился на ложного подозреваемого. Правда заключалась в том, что Мона при допросе Хельги Кайзер спасовала. Пожилая женщина что-то знала, но ничего не сказала, потому что Мона спрашивала ее не так, как следовало. Недостаточно чутко. Недостаточно настойчиво. Может быть, и недостаточно требовательно.

Мона осторожно опустилась на корточки рядом с трупом. Бергхаммер и Фишер стояли спиной к ней перед открытой дверью на террасу и о чем-то тихо спорили, не вовлекая ее в разговор, но сейчас ей было все равно. Это дело стало сейчас ее делом, только ее, и никто, не говоря уже об этих ее коллегах, не заберет его у нее. Она посмотрела на открытый рот жертвы и подумала, что убийца хотел заставить ее молчать даже после смерти. Она притронулась к бледной морщинистой коже, к нижней части живота, изуродованного множеством небольших зияющих ран, нанесенных, видимо, острием ножа. Клеменс Керн был прав. Жестокость убийцы возрастала. Она осмотрела пол вокруг трупа. Крови было относительно немного, и это означало, что преступник наносил ранения жертве уже после ее смерти. Почерк серийного убийцы проявился на сто процентов.

«Чрево, которое вынашивало…»

Что это было? Мона покачала головой, пытаясь прогнать странную мысль.

«Еще плодоносить способно…»

«Убийца, — вдруг подумала она, — имеет родственную связь с жертвой».

Он молод, он думает, что она… Мона решила не развивать эту мысль до нужного момента. Она запомнит эту — ну, скажем, идею, — она, которая вообще не верила в такие вещи, как интуиция! Завтра она обсудит ее с Клеменсом Керном. А сейчас более важным было другое. Например, две буквы, вырезанные на теле.

D-U[28]

Это не было неожиданностью. Фраза должна была продолжаться именно так, если изначально в нее вкладывался смысл D-A-M-A-L-S W-A-R-S-T D-U…[29]

Кто «был» или «была» — и когда? И почему? Кто может быть следующей жертвой — не считая Фабиана и Розвиты Плессен?

Две патрульные полицейские машины стояли перед их усадьбой, один полицейский лично охранял Плессена и его жену. Этого, по мнению Моны, все равно было недостаточно, учитывая огромную территорию и отдаленность усадьбы, но на большее разрешения добиться не удалось. Не хватает людей. При любых неблагоприятных обстоятельствах в первую очередь экономят на персонале. Неудивительно, что никто сейчас не хочет идти на эту работу.

Мона повнимательнее рассмотрела обе буквы. И эти ранения были нанесены после смерти. Мона взяла руку погибшей и повернула ее. Внутри локтевого сгиба и с тыльной стороны кисти осталось множество следов уколов — Хельга Кайзер из-за болезни, видимо, постоянно вынуждена была получать инъекции. Один из следов был свежее, чем остальные. Наверное, у Хельга Кайзер в крови тоже будет обнаружена чрезмерная доза героина.

Они могли бы спасти эту женщину. Моне просто надо было остаться возле нее — ничего больше. Даже если бы это сказалось невозможным, то следовало затребовать скрытую охрану. Они бы уже схватили убийцу. Этого не произошло, потому что у Бергхаммера не хватило терпения. И потому что Мона не отстояла свою точку зрения. Он ее начальник, но он допустит ошибку, и ей надо было более настойчиво указать ему на это.

Такое с ней больше не повторится. Никогда.

— Мартин, — обратилась она к нему, все еще сидя на корточках возле трупа.

Бергхаммер повернулся и посмотрел на нее, не говоря ни слова.

— Нам сейчас следует провести обыск в доме.

— Конечно, — наконец ответил он и подошел к ней.

Его массивное лицо было серым от усталости. Мона встал и посмотрела ему прямо в глаза.

— Мы сделали огромную ошибку, — сказала она.

Бергхаммер опустил глаза. Впервые, с тех пор как она его знала, она заметила, как он сдал. Во всех отношениях.

— Да, — подтвердил он и несколько раз кивнул головой, словно пытаясь убедить себя, что это действительно так.

— У нас мало времени, — произнесла Мона. — Этот… он только и ждет следующего шанса.

— О’кей. Начнем.

— Плессенам сообщили?

— Да.

— Полицейским, которые их охраняют?

— Да, — он отвечал ей, словно школьник своей учительнице.

5

Пятница, 25.07, 2 часа 18 минут

Найти кабинет Фабиана было непросто, но Давиду повезло. Во-первых, потому что кабинет находился на первом этаже, а не на втором, рядом со спальнями. А во-вторых, пол всего первого этажа был выложен мрамором. Давид не забыл снять обувь, а ходить босиком по такому полу можно было почти беззвучно. Кроме гостиной, кухни и уже знакомого ему блока, состоявшего из комнаты для групповых занятий, маленькой кухни и ванной, он обнаружил еще три комнаты. Одна из них была заперта, вторая оказалась похожей на большой чулан и, очевидно, не использовалась для чего-либо другого. Рядом с ней располагалась третья комната. И здесь находилось то, что искал Давид: в свете своего карманного фонаря он увидел убранный письменный стол из отполированного до блеска светлого дерева, на нем — старенький компьютер, а под ним — маленький контейнер на роликах.

Давид вспотел — не только от волнения, но и потому что в помещении было тепло, даже душно. Пахло пылью. Он осторожно закрыл за собой дверь. Окно напротив двери было оснащено наружными жалюзи. Давид осторожно опустил их, и окно оказалось полностью закрытым: теперь свет уже не пробивался наружу. Давид включил верхнее освещение. Даже если жалюзи где-то имели щели, все же ровный постоянный свет был менее подозрителен, чем мечущийся туда-сюда луч карманного фонарика.

Он осмотрелся. Особой ухоженностью кабинет не отличался. Пол был покрыт дешевым ковролином коричневого цвета, перед письменным столом стоял складной стул из черного пластика, с правой стороны от Давида находились хрупкие на вид металлические полки с книгами. Давид бросил взгляд на названия. Вирджиния Сатир. Никогда не слышал. Жан-Поль Сартр, «Смерть в душе». Фамилию автора он откуда-то знал, наверное, еще со школы, но название было ему незнакомо. Затем шел ряд книг, написанных самим Фабианом. Давид нашел не менее пяти различных названий, все они издавались неоднократно, и это его впечатлило.

Он повернулся к столу, открыл ящики, но нашел в них лишь кучу старых шариковых ручек, старые тюбики с клеем, маркеры, определенно уже высохшие, копировальную бумагу, очевидно, предназначенную для принтера, находившегося под столом. Он закрыл ящики, опустился на колени и открыл контейнер. Здесь он кое-что нашел. Отдельные папки в подвесной картотеке были помечены датами, разница между которыми составляла четыре дня. Это могли быть только документы, касающиеся семинаров. Давид вынул папку, находившуюся ближе всех. Вторник, 22.07 — пятница, 25.07. Действительно, в папке находился список их группы, но больше там ничего не было, тогда как другие папки казались значительно толще. Давид вытащил наугад одну из них. Кроме перечня фамилий он обнаружил написанные четким почерком заметки, касающиеся каждого из участников. Почему же не было таких заметок по последнему семинару? Возможно Плессен писал их уже по окончании занятий.

Он изучил список участников своей группы. Были записаны все, с адресами и телефонами. Давид переписал данные Гельмута, не явившегося сегодня на семинар. У Гельмута была неблагозвучная фамилия Швакке[30].

«Она ему подходит», — подумал Давид. Он подвесил папку обратно в картотеку. Результат был не особенно выдающимся по сравнению с усилиями, затраченными на то, чтобы забраться сюда. Он уселся на раскладной стул, включил компьютер и стал с нетерпением ждать, пока загрузится этот аппарат, страдающий старческой немощью. Наморщив лоб, Давид просматривал перечень инсталлированных на компьютере программ и обнаружил, что он даже не подключен к Интернету. Давид попытался открыть один из файлов, но они были защищены паролем. Он ввел слово «Розвита», затем «Фабиан», но оба пароля оказались неверными. Потом он набрал «Самуэль», затем «Сэм», затем «Плессен».

Ничего не подходило.

Давид, разнервничавшись, выключил компьютер.

Гельмут Швакке. Тот ли это человек, на которого следовало обратить внимание? Он вспомнил перекошенное лицо Гельмута, каким оно было во время обеда, после того как он расположил свою семью с такими катастрофическими для себя результатами. Что чувствует человек, которому говорят, что было бы лучше, если бы он вообще не родился? Печаль? Тоску? Отчаяние? Ненависть? Или это зависит от ситуации? Давид вспомнил его застывшие глаза, деланное безразличие. Ну и что из этого? Он вздохнул.

Постепенно на него навалилась усталость. Прошлой ночью он почти не спал, и теперь это сказывалось. Давид зевнул. В стекле закрытого жалюзи окна он увидел нечеткое отражение своего бледного лица с открытым ртом. Несмотря на переутомление, надо было продолжать поиски, потому что второго такого шанса не будет. Завтра Фабиан, или его жена, или кто-то из полицейских увидят разбитое окно, и после этого бдительность охранников удвоится. Он должен хоть что-нибудь найти! Просто невозможно, чтобы он ушел отсюда с пустыми руками, с одним только адресом Гельмута Швакке, который главный комиссар Зайлер могла бы получить и официальным путем, если бы ее заинтересовал этот тип.

Чуть прикрыв глаза, он еще раз пробежал взглядом по комнате. Она была маленькой, все на виду, и тут вряд ли можно было что-то спрятать. Он поднялся и еще раз подошел к книжным полкам. Давид заглянул за каждый ряд книг в надежде обнаружить тайник. Ничего. Он еще раз посмотрел на заглавия, открыл наугад пару книг, перелистал их: может, какая-то из них была внутри пустой? Постепенно он сам себе начал казаться смешным.

Вдруг он замер. Между двумя книгами, за рядом толстых словарей, стояло что-то черное, не бросающееся в глаза, сделанное как будто из пластмассы. Видеокассета. Почему она находится на полке среди книг? Наклеенная на нее этикетка не имела никаких надписей. Это было, по меньшей мере, странно. В комнате не было даже телевизора, не говоря уже о видеомагнитофоне. От перенапряжения Давид опять вспотел. Он засунул кассету за пояс джинсов, под футболку. Стул он аккуратно поставил на место, убедился, что не забыл выключить компьютер и что в комнате не осталось прочих следов его пребывания. Затем он вышел из кабинета, забрал свою обувь из гостевого туалета и прокрался ко входной двери, все же не исключая вероятности того, что она была закрыта на защелку, а не на ключ. Ему не хотелось второй раз протискиваться через окно туалета.

Входная дверь действительно не была заперта на ключ. «Как будто Фабиан специально так сделал», — с удивлением подумал Давид. Его сердце колотилось, колени слегка дрожали, при этом всю его добычу составляла одна-единственная видеокассета, притом на вид такая новая, что могла оказаться вообще пустой. «Никакой сенсации не будет», — говорил он сам себе, но что-то в нем не соглашалось с таким утверждением. Пригнувшись, он крался по темному саду, расположенному параллельно вымощенной камнями дорожке, ведущей к воротам. По ней он и ориентировался. Подул легкий ветер, он слышал шорох деревьев у себя над головой, казалось, что их верхушки шептались между собой.

Наконец он увидел обе патрульные машины, стоящие прямо перед воротами. Он бросил взгляд назад, на дом. Там сейчас светилось одно окно, но не то, где, по предположению Давида, находилась спальня Плессенов. Давид снова спрятался за кустами рододендронов, растущих возле ворот, и стал наблюдать за окном. Возможно, это были охранники, которые, как и положено, несли службу в соседней со спальней Плессенов комнате. Давид смотрел на ворота и размышлял, как отсюда выйти незаметно. Усадьба была обнесена высокой каменной стеной, и преодолеть ее без посторонней помощи было невозможно. Вообще-то он собирался провести эту ночь здесь, а утром незаметно присоединиться к остальным участникам семинара. Но тогда он не знал, что ночь выдастся такой холодной и сырой.

Давид задумался. Он вспомнил, что где-то около помещения, в котором проходили семинары, был сарайчик, построенный, очевидно, для хранения разного садового инвентаря. Давид осторожно прокрался туда мимо террасы дома. Глаза с трудом привыкали к темноте. Через несколько минут поисков он-таки увидел очертания сарая и направился туда. Он двигался на ощупь вдоль его стены, сколоченной из грубо обработанных досок, пока не наткнулся на дверь. Она была заперта. Давид беззвучно выругался и вынул из кармана брюк свою коллекцию отмычек. Прошло несколько минут, прежде чем ему удалось открыть замок. Он включил карманный фонарик. Внутри он действительно обнаружил лопату для копки торфа, садовые рукавицы, электрическую газонокосилку и стремянку. Ее длина — неполных три метра — казалась достаточной. Давид зажал фонарик в зубах и с трудом вытащил стремянку из сарая.

Она была деревянной и очень тяжелой. Давид взвалил ее на плечи и, шатаясь, поплелся к забору. Он уже так устал, что ему становилось все равно, застукают его за этим занятием или нет. «Не хочу знать, как я выгляжу», — подумал он, чувствуя, что деревянный брус больно врезается в его плечо. Наконец Давид добрался до забора, правда, он не знал, в каком его месте, впрочем, это его уже не волновало. Он просто был рад, что наконец-то выберется отсюда. Давид прислонил лестницу к стене и на трясущихся ногах взобрался по ней на ограждение. К счастью, стремянка действительно доставала почти до верхнего края стены. Давид уселся верхом на стену и попытался втащить туда лестницу.

Он сразу понял, что у него ничего не выйдет. Она была слишком громоздкой и тяжелой. Давид посмотрел вниз, на другую сторону, но ничего не увидел. Все скрывала темнота. Значит, придется совершить прыжок в неизвестность. Оставалось надеяться, что на этом месте не окажется чего-нибудь такого, — он даже боялся себе представить, чего, — что сделало бы его прыжок неудачным. Он подождал пару секунд, надеясь, вопреки здравому смыслу, что темнота несколько прояснится. Но этого не произошло. Тогда он просто спрыгнул вниз.

7

1988 год

Через две-три недели мальчику начали сниться сны о его первой настоящей человеческой жертве. Это был один и тот же, повторявшийся, будто бесконечная лента, сон, из которого невозможно было вырваться. Темноволосая женщина без лица приближалась к нему, завлекала соблазняющими жестами, снимала с себя всю одежду и протягивала ему нож, словно требуя повторить то, что он уже однажды сделал. Он брал нож из ее руки и начинал надрезать ее кожу, наслаждаясь видом крови, медленно стекавшей густой струйкой из раны, и все это время женщина смотрела на него ласково и молча, но недвусмысленно требуя не останавливаться сейчас, когда это по-настоящему начинало приносить наслаждение. И мальчик решался, собирал все свое мужество и вгонял острие ножа в глубину ее плоти, прямо туда, где находились жизненно важные органы, и тогда кровь начинала бить фонтаном. Мальчик терял самообладание и дико тыкал ножом в ее тело, в ее лоно, скрывающее в себе все зло мира, и потом, попозже, он смотрел на это чудовищное… свинство и плакал от злости на самого себя, а женщина смеялась над ним, потому что он снова не справился, не смог сделать работу чисто…

Он ненавидел этот сон. Он думал, что есть только одно средство стереть его из памяти: в следующий раз сделать все правильно и дойти до конца, но чистым способом. Демоны в его голове замолчали, но они посеяли в нем навязчивую идею — и она дала всходы. Жажда убийства теперь неотделимо жила в нем и приносила свои страшные плоды в форме извращенных фантазий. И только сейчас он ощутил настоящее раздвоение: на хорошего мальчика и на плохого мальчика. Так, во всяком случае, воспринимал он себя — как двойственную личность, со светлым и темным началом.

Он смирился с этим. Старался функционировать в мире «призраков» и понял, что все его усилия направлены исключительно на то, чтобы защитить свое «темное Я». Почему он такой? Почему он не мог быть таким, как остальные? Или другие были такими же, как он, только никто не признавался в этом? Нет. Никто из тех, кого он знал, не был таким, как он. Это он видел на их простых, как «один — плюс — один — равно — два» лицах. В них просто не было места для тайн. По западному телевидению он иногда смотрел фильмы, в которых зло находило телесное воплощение. Он чувствовал в себе родство с Дартом Веддером, Фредди Крюгером, Керри. Как бы там ни было, но они существовали, как и он, только они были выдумкой, идеей зла. А он, в отличие от них, — реальностью.

Был ли он реальностью? Этот, казалось, абсурдный вопрос, пробуждал в нем страхи, мучившие его до такой степени, что он по ночам боялся уснуть.

Потом снова бывали спокойные дни, периоды, когда он иногда мог верить, что он все-таки нормальный, может быть, странный, но не урод или больной. Это длилось до тех пор, пока его «темное Я» не одерживало верх, сначала путая все его мысли, затем фокусируя их на одной-единственной цели. Тогда мальчик повиновался ему, как марионетка, с давящим чувством: чему бывать — того не миновать. И таким образом, его первая жертва не стала последней.

Следующее нападение произошло через три месяца после первого. Мальчику между тем исполнилось шестнадцать. Его успеваемость в школе ухудшилась, но он входил в число пяти лучших учеников класса. Учился он без напряжения, с домашними заданиями и экзаменами справлялся как бы мимоходом. Иногда Бена пыталась заговорить с ним, но он делал вид, что вообще ее не замечает. Когда он встречал ее на улице (часто держащуюся за руку Пауля, с которым она теперь «ходила»), то сразу переходил на другую сторону. Когда он видел ее, то у него зачастую возникала взрывоопасная смесь чувств, состоявшая из вожделения и отвращения, и в такие моменты он ненавидел власть, которую она до сих пор имела над его чувствами. Он не хотел, чтобы эта власть длилась.

Однажды он встретил ее перед продуктовым магазином в соседнем селении, куда приходили за покупками все проживающие в округе. Она выходила из двери, а он как раз хотел войти. В этот раз избежать встречи было невозможно. Бена смотрела прямо на него, и в какой-то момент он позволил себе утонуть в ее прекрасных карих глазах. Затем он, покраснев, протиснулся мимо нее, почти что оттолкнув ее, не слыша ее зова, полностью игнорируя ее, когда она бежала за ним, хватала его за рукава и говорила что-то вроде: «Мы же когда-то хорошо понимали друг друга, я не знаю, что случилось, поговори же со мной». Он молча вырвался, оставив ее стоять на месте. Две продавщицы удивленно смотрели на него, и это привело его в еще большее смущение. В тот вечер он почувствовал, что снова настало время. «Время убивать», — подчеркнуто деловито подумал он, как будто речь шла о какой-то банальной обязанности.

Мальчик больше не ходил в лес. Животные потеряли для него всякую привлекательность. Еще летом, купив новые шины, с помощью огромного количества масла (по случайности, его как раз было в избытке) он снова привел в порядок свой старый дребезжащий велосипед. С тех пор он при любой погоде ездил на велосипеде по ближайшим и дальним окрестностям, неутомимо разыскивая места, пригодные для совершения преступления. Неделю спустя после постыдной сцены с Беной, тепло одевшись, чтобы защититься от влажного ноябрьского воздуха, он ехал на велосипеде по грязной лесной дороге и вдруг остановился: где-то метрах в пятидесяти впереди он увидел маленькую фигурку, одетую в слишком просторную для нее серую куртку с капюшоном. С такого расстояния ему показалось, что это ребенок, но он не мог понять, мальчик это или девочка. Ребенок, конечно, хуже, чем женщина, но лучше, чем ничего.

Он остановился, натянул шапочку поглубже на лоб и обвязал лицо платком так, чтобы он закрывал подбородок и рот. Затем он снова сел на велосипед и нажал на педали. Ветер дул ему навстречу и бросал в лицо мелкие капельки тумана. Это было неприятно, зато ребенок не мог ничего слышать. Не доезжая до ребенка, он остановил велосипед и бросил его, не обращая на него никакого внимания. Ребенок повернулся, и мальчик увидел маленькое испуганное лицо, упакованное в шарф и капюшон. На какой-то миг он пришел в замешательство. Это была девочка. Она побледнела от страха, и мальчик схватил ее. «Ложись!» — закричал он и тут же швырнул ее на грязную землю. Дело было среди бела дня, но шансов на то, что кто-то при такой погоде будет идти мимо, почти не было. Девочка, как парализованная, лежала на спине. «Перевернись!» — заорал он. На удивление, девочка послушно перевернулась на живот и начала тихо плакать. «Время убивать», — снова подумал мальчик, но все-таки в нем возникло чувство, что он еще не созрел для этого. Пока что нет.

Он связал ей руки за спиной и перевернул ее на спину. Под капюшоном у девочки на голове была шапочка из тонкой хлопчатобумажной ткани. Он натянул ее девочке на глаза. После этого он затолкал ей в рот свой носовой платок. Все шло как по маслу. Он был рад, что никогда раньше не видел этого ребенка. Это облегчало выполнение его дела. Ведь тут шла речь о деле, и его задача не носила личностный характер, она никак не была связана именно с этой девочкой. Ребенок просто случайно оказался тут, в это время и в этом месте. Но он не собирался объяснять ей это здесь и сейчас.

Он поспешно распахнул ее куртку, снял с нее обувь и брюки и задрал рубашку и пуловер как можно выше: открылась белая кожа, которая что-то скрывала под собой. Белая кожа, сейф, который он сейчас взломает. Он связал ее брыкающиеся ноги, не обращая внимания на крики, заглушенные кляпом. Теперь все нужно делать очень быстро. Он вытащил из кармана брюк свой недавно заточенный нож и выполнил первый поверхностный разрез поперек нижней части живота. Приглушенные крики девочки стали громче и отчаяннее, ее тело извивалось, как змея, когда мальчик, впав в эйфорию от вида крови, сделал второй разрез. Он накрест пересекал первый. «Теперь, — подумал он, — куски кожи можно будет поднять. Раскрыть, как страницы книги».

Но все было не так-то просто. Точнее говоря, совсем не получалось так, как он себе это представлял. Прежде всего из-за того, что девочка ни секунды не лежала спокойно, так что он не мог приставить к ее телу нож, чтобы сделать еще один точный надрез. Это привело его в возбуждение, и чуть было не произошло свинство, но тут начался проливной дождь, и мальчик очнулся от своего почти транса и увидел, что он чуть не натворил. На какой-то миг его охватил пронзительный страх от того, что таилось в нем, и он едва не сделал огромную глупость чуть не отпустил девочку. В этом случае у него были бы большие неприятности, потому что ребенок молчать не будет, а наоборот…

Все же он не смог убить ее, он просто еще не созрел для этого. Вместо этого он просто оставил ее лежать на земле, что в эту пору года и при такой погоде было равносильно убийству. Поднимая велосипед, он бросил последний взгляд на связанную девочку с кляпом во рту, которая так разочаровала его и до сих пор дико дергалась, залитая кровью, вместо того, чтобы просто пару секунд полежать спокойно. Затем он рванул на велосипеде туда, откуда приехал, и помчался сквозь ледяной дождь навстречу сумеркам. «Нужен наркоз, — думал он, — такой, как в фильмах о животных: в зверей стреляют, и они тут же отключаются». Вот то, что нужно ему, но такого средства здесь он не смог бы раздобыть.

Девочку нашли той же ночью, но она все равно умерла. Не от ран, нанесенных ей мальчиком, а от переохлаждения. Мальчик узнал об этом не из газеты, а от матери. В один из следующих вечеров она сидела в гостиной с одним из ее друзей-выпивох из этого же селения. И пока они выпивали, мать заплетающимся языком рассказала о девочке, которая слишком поздно попала в их клинику, и что ее не удалось спасти.

— Свинья, — сказала она.

— Больной парень, — подтвердил мужчина, сидевший рядом с ней, и принялся расстегивать пуговицы на ее блузке.

Мать начала плакать. Пьяные слезы.

— Кто же это творит? — спросила она, обращаясь в пространство, а не к кому-то конкретно, но мужчина все равно ответил, думая о чем-то другом, потому что уже добрался до бюстгальтера.

— Он просто больной, — пьяно пробормотал он, неумело стараясь расстегнуть застежку. — Больная свинья. Зарезать бы его, как свинью.

Мальчик удалился в свою комнату, он слышал, как они с громкими стонами занимались сексом. Преступление не принесло ему в этот раз желанного облегчения. Наоборот. Сны не прекратились, напротив, они стали длиннее и подробнее. И снова его стали мучить вопросы, на которые он не находил ответа. Просто он был таким, каким был. Другого объяснения он не находил. Он должен был делать то, что делал, и так будет всегда. Это навязчивое состояние будет держать его за горло всю его жизнь.

Но почему он был таким?

Ответа не было. Он даже не знал, с чего нужно начинать поиски. Он пошел в ванную, где его мать хранила снотворные таблетки в неподписанных баночках, открыл одну из них и высыпал все содержимое — около сорока таблеток — себе в рот. Разжевал ужасно горькие таблетки до состояния кашицы с ужасным вкусом и, как ни в чем не бывало, запил все это стаканом воды. Затем посмотрел на себя в зеркало, висящее над раковиной умывальника. Когда он почувствовал сонливость, то улегся в пустую ванну, вооружившись зеркальцем своей матери, потому что хотел видеть себя во время процесса наступления смерти. Он ни на секунду не пожалел о том, что сделал. Вместо этого он с интересом наблюдал, как его лицо постепенно становилось все бледнее. Его руки похолодели, лоб заблестел от выступившего пота. Вскоре его зрачки расширились так, что он уже не мог ничего четко видеть, и его слегка затошнило. Это было последнее, о чем он позже мог вспомнить.

Часов через десять он пришел в себя в больнице, где работала его мать. Ему было ужасно плохо, желудок болел, пищевод горел огнем, но сомнений не было: его попытка уничтожить себя провалилась. Он был жив. Его организм оказался сильнее желания умереть. Его тело вскоре поправится, и его дух ничего не сможет сделать против этого. Мальчик закрыл глаза.

Когда он снова открыл их, его мать в халате врача сидела рядом с его кроватью и смотрела на него с ненавистью, словно хотела сказать: «Ты даже этого сделать не можешь!»

8

Пятница, 25.07, 2 часа 38 минут

Давид прыгнул в темноту и через миг, показавшийся ему очень долгим, приземлился на пружинящую, мягкую, слегка покатую лесную почву. Однако радовался он недолго, потому что сразу после приземления, невольно сделав шаг в сторону, он подвернул левую ногу. Острая боль пронзила его щиколотку, как удар тока. Давид почувствовал, даже не прикасаясь к ноге, как буквально за секунду щиколотка опухла. Он ругнулся, на глазах у него выступили слезы. Он медленно опустился на землю и немного отдохнул. Ощупал свою щиколотку, которая действительно сильно отекла. Затем Давид со стоном встал, подбадривая себя мыслью, что его машина, спрятанная между кустов, стоит всего в ста метрах отсюда.

Он передвигался с черепашьей скоростью, хромая в ночи, раз за разом спотыкаясь об острые сучья, держась одной рукой за каменную ограду усадьбы, чтобы не заблудиться. Как только он приблизится к воротам, ему придется сделать крюк, чтобы обойти лесом патрульные машины и добраться до своей. Таким был его план. Он шаг за шагом пробирался вперед, его шумное дыхание отдавалось в ушах. Наконец он добрался до конца участка. Рука соскользнула с ограды. Он видел, что до патрульных машин, стоящих перед воротами усадьбы, оставалось метров тридцать, и как раз обдумывал, как обойти их, не будучи замеченным, как что-то привлекло его внимание.

Он инстинктивно присел, за что и был немедленно наказан приступом боли в лодыжке. Давид со свистом втянул воздух сквозь зубы. На глаза опять навернулись слезы, он со злостью их вытер. Еще раз внимательно всмотрелся. С полицейским в первой машине что-то было не так. Он сидел абсолютно неподвижно, словно окоченев, с неестественно повернутой головой. Давид задумался. Может, он ошибался? С места, где он находился, можно было различить лишь очертания машины. Если Давид подойдет посмотреть, в чем дело, а с полицейским окажется все в порядке, то он попадет в ту еще переделку. Он нерешительно стоял на месте, мечтая попасть в свою машину и при этом не испытывая ни малейшего желания создавать себе дополнительные проблемы. Он напряг слух, но, кроме обычного шума леса, ничего не было слышно. Где-то вдалеке раздался крик какого-то зверя, ему вторил другой. Издалека донесся собачий лай, перешедший в протяжный вой. Ночь становилась все холоднее. Давид совсем замерз в своих грязных шмотках.

Он поискал на земле, что бы можно было бросить в машину. Лучше всего для этого подходил маленький камешек. Однако камешка Давид не нашел, под руку попался лишь крепкий кусок сучка сантиметра четыре в диаметре. Лучше, чем ничего. Давид бросил его в направлении передней машины и попал по ее крылу. Щелчок от удара получился довольно громким. Давид быстро пригнулся, но ничего не произошло. Полицейский все так же неподвижно сидел за рулем, хотя он должен был услышать этот удар. Полицейский из второй машины, которую Давид отсюда не мог видеть, тоже, судя по всему, не отреагировал. В любом случае, ничего не было слышно. У Давида пробежал мороз по коже. Он забыл о боли в щиколотке и выпрямился. Потом медленно пошел к машинам. Ничего не двигалось, даже лес, казалось, в этот миг перестал издавать звуки.

Полицейский в первой машине или уснул, или… Давид не решился думать в том же направлении. Он подошел к дверце водителя и увидел через открытое окно неестественно бледное лицо полицейского. Его глаза были наполовину открыты и смотрели в никуда. Он не спал, он был мертв. Его фуражка лежала у него на коленях, затылок был измазан чем-то темным, а на рубашке виднелась масса черноватых брызг. Давид вдруг услышал тихий, едва слышный стон и вздрогнул от неожиданности. Стон доносился не из этого, а из другого автомобиля. Давид обогнул капот первой машины и бросился к другой. Полицейский во второй машине лежал на руле. Рана на затылке кровоточила. Давид только положил ему руку на плечо, как почувствовал, что сзади него кто-то есть. Он не успел повернуться на какую-то десятую долю секунды, как сам получил удар по голове, заставивший его упасть на колени. Он инстинктивно ухватился рукой за оконный проем автомобиля и попытался уклониться от следующего удара, и тут услышал женский голос — кто-то тихо выкрикнул: «Дерьмо!» Второй удар пришелся по крыше машины, совсем рядом с ним. Давид повернулся. Его голова была тяжелой, как пушечное ядро, и он с трудом смог поднять ее. Он сползал на землю, его спина была прижата к машине, и что-то — наверное, дверная ручка — впивалось ему в почки, затем в позвоночник, затем в затылок. Давид сидел на земле и смотрел на женщину, которая стояла, выпрямившись, перед ним и размахивала бейсбольной битой, которую держала обеими руками. Она прикрыла волосы чем-то вроде платка, ее лицо блестело от пота, губы искривились. И тем не менее, Давид сразу же узнал ее. Это была Сабина, та самая Сабина, которая вчера в обед из чувства протеста покинула семинар.

— Сабина… — произнес Давид, чувствуя, как слабеет его голос, превращаясь в хриплый шепот.

— А ну-ка тихо!

И Сабина опустила биту прямо на его голову. Он услышал свист рассекаемого воздуха и внутренним взором со странной безучастностью представил, как этот последний удар раскалывает его череп. Из него наружу выльются кровь и мозговая масса, что сразу же приведет к смерти. Как бы там ни было, но, с гарантией, никто не захотел бы испытать и не смог бы пережить такую боль. Давид еще успел почувствовать, как его голова валится набок, словно мышцы шеи были полностью парализованы, а потом все вокруг почернело.

9

Пятница, 25.07, 4 часа 8 минут

— Вот письма, — сказал Фишер и бросил пачку на кухонный стол, за которым сидела и курила уставшая до смерти Мона.

Было уже больше четырех часов утра. Вместе с тремя коллегами из полиции Марбурга они несколько часов подряд переворачивали все в доме Хельги Кайзер, не находя ничего сверх того, что, наверное, собирается за много лет в любом доме. Папки с бумагами, хранившие пожелтевшие страховые договора, документы на аренду дома и древние, давно уже никому не нужные налоговые декларации. Горы черно-белых фотографий, преимущественно снимков высохших деревьев, сделанных против света, и контрастных фотографий заснеженных ландшафтов, — вероятно, таким было хобби покойного господина Кайзера, потому что лабораторию без окон, фотоувеличитель и принадлежности для проявки пленки они тоже нашли. В подвале оказались тонны чистой старой одежды, собранной за последние четыре или пять десятилетий. Она была без видимой цели аккуратно сложена в семь огромных картонных коробок, какие обычно используются при переезде.

— Письма? — спросила Мона. — Откуда они у тебя?

В любом случае, ни в одном из письменных столов их не было — они обыскали их в первую очередь. Фишер торжествующе посмотрел на нее. Казалось, что он на пару минут забыл об их вечно тлеющей вражде.

— Идем со мной, — сказал он.

Мона молча погасила сигарету и последовала за ним. Он провел ее в подвал, в комнату с полом, устланным деревянными панелями, где хозяин, очевидно, занимался своим хобби.

— Не может быть, — недоверчиво произнесла Мона, когда увидела тайник.

Это была тщательно замаскированная под панелями выемка в бетонном основании, сантиметров семьдесят в длину и ширину, с полметра глубиной. Тайник производил почти трогательное впечатление. Здесь на протяжении многих лет Кайзеры хранили свои пожитки, казавшиеся им наиболее ценными. Ей стало любопытно, и она подошла поближе.

— Шкатулка с украшениями, — перечислял Фишер, заглядывая ей через плечо. — Старые монеты по пять марок, не меньше тридцати штук, скорее, даже больше, лань из… не знаю, фарфора или чего-то подобного. Затем еще пачка дойчмарок. Тридцать купюр по сто марок.

— Как ты на него наткнулся?

— Когда я прошел здесь, на этом месте был такой звук, словно внутри пусто, — ответил Фишер подчеркнуто невозмутимо. — Вот я и подумал, что там что-то есть, и нашел это углубление.

— Хорошо, — сказала Мона. — Прекрасная работа. Действительно хорошо, — повторила она, и, к ее удивлению, Фишер обрадовался ее похвале.

Она опустилась на колени и принялась рассматривать находки. В тайнике оказалось немного вещей, и большинство из них были старыми, за исключением украшений (два золотых кольца с настоящими или фальшивыми бриллиантами, цепочка с блестящим сердцем), — все это были сувениры, имеющие ценность только для их владельца. И вот теперь они лежали перед ней — жалкие трофеи двух жизней. Мона взяла мешочек с монетами в руки. Она вспомнила, что, пока не были введены новые деньги, многие собирали монеты, надеясь, что позже они все еще будут чего-то стоить.

— М-да, — произнесла она. — Вот так мы все закончим свою жизнь.

— Что? — спросил Фишер, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Ничего, — ответила Мона и положила мешочек к остальным вещам.

Но ее мучила одна мысль: герру Кайзеру, тогда еще молодому человеку, стоило немалых усилий сделать этот тайник, а ведь уже тогда существовали весьма надежные сейфы. Но для этой пары смысл, наверное, заключался в другом. Скорее всего, для них была важна общая тайна, которую никто, кроме них, не знал. «Они тоже когда-то были молодыми, и они любили друг друга», — подумала Мона. Она поднялась.

— Давай просмотрим письма, — сказала она Фишеру.

Он пошел за ней вверх по лестнице, его лицо казалось еще более непроницаемым, чем раньше. В кухне Мона пододвинула ему стул и села сама. Она взяла пачку писем — их оказалось всего штук двадцать, не больше, и все они были старыми и помятыми, — разделила их на две приблизительно равные части и пододвинула одну из них Фишеру. Затем она посмотрела на адрес отправителя и почтовые штемпели на письмах в ее пачке. Некоторые конверты были грязными, с нечитаемыми адресами. Все остальные датировались 1979 годом. Отправитель всегда был один и тот же: Франк Шталлер из Маркхайде, Германская Демократическая Республика.

— Маркхайде, — сказала Мона, и Фишер поднял взгляд от своей пачки.

Его глаза покраснели от усталости.

— Ну и? — спросил Фишер.

— Пока ничего, — ответила Мона. — Я сейчас прочту одно из писем. Я думаю, что оно — от ее сына.

— У фрау Кайзер есть сын?

— Да. От ее первого мужа. Сын умер в середине восьмидесятых. Рак. Подожди-ка.

Мона вытащила из своей сумки распечатку протокольной записи разговора с Хельгой Кайзер и пролистала ее:

— Вот здесь написано: отец ее сына ушел с сыном на Восток, когда еще не было Берлинской стены. И ее сын, вероятно, обосновался в Маркхайде. Кажется, это небольшой населенный пункт.

Она вытащила письмо из конверта. Линованная бумага была серой и дешевой на вид, выцветшие синие буквы было сложно разобрать. Фишер молча подсунул ей остальные письма. Она даже толком не заметила этого.

2 января 1979 года.

Дорогая мама,

Извини, пожалуйста, что я пишу только сейчас, но перед Новым годом и сразу после него в клинике много работы. Люди пьют слишком много, или болеют, или становятся агрессивными… Здесь это, конечно, точно так же, как и у вас. У меня и у детей все хорошо. У нас все в порядке, спасибо. Ты не спрашивай все время об этом, в конце концов, мы живем не в какой-то развивающейся стране. Мы не голодаем, правда, у нас есть все, что нужно на каждый день (если даже и ненамного больше того, но все изменится к лучшему в ближайшие годы!). Спасибо за посылку, она дошла хорошо, ее не проверяли, шоколад и кофе очень вкусные. Но я все же не хочу, чтобы ты из-за нас постоянно тратила деньги…

Письмо было коротким и не содержало, насколько могла судить Мона, ничего важного. Она открыла второе письмо, датированное восьмым марта того же года.

…Наш маленький Фердинанд уже умеет довольно хорошо ходить, спасибо за вопрос. Он часто цепляется за ножку стола, подтягивается вверх, выпрямляется и сияет от гордости, если у него это получается. И вообще он очень милый ребенок, не то что наша Ида, которая с самого начала была упрямой и настолько тяжело подчиняется порядку, что мы иногда по-настоящему беспокоимся за нее. Ханнес же, наоборот, развивается хорошо, и мы ожидаем от него многого.

Мы вдвоем работаем очень много, поэтому необходимо, чтобы дети находились под присмотром в школе или в яслях. Здесь это принято, за матерями сохраняется работа, и у меня не сложилось впечатление, что детям вредно находиться вместе с другими детьми.

Я знаю, ты думаешь, что детей тут «воспитывают в духе доктрины». Я не знаю, откуда у тебя взялись эти предрассудки. Ты же вообще не знаешь, что происходит у нас в стране, ты же никогда не жила здесь. Но давай не будем спорить об этом. Ты счастлива там, где ты есть, а я счастлив здесь. Тогда, когда ты потеряла меня, конечно, тебе было трудно, мы ведь часто говорили об этом, и ты часто об этом рассказывала. Не думай так много о прошлом. Мне и сейчас жалко тебя за то, что мой отец исчез, забрав меня с собой. Я могу хорошо представить себе твое отчаяние, но вот уж так получилось, и в конце концов для меня все обернулось к лучшему — поверь, пожалуйста, это действительно так! И тем не менее, у меня не сложилось впечатление, что вам там в целом живется намного лучше, чем нам. Есть вещи важнее, чем земные блага. Есть идеи, стимулирующие наше настоящее, есть много надежд на будущее, и оно определенно не обманет нас в том, что обещает сегодня. У вас же, наоборот, все «уже готово», если ты понимаешь, что я имею в виду. Совершенство несет в себе что-то безжизненное, непривлекательное…

30 апреля 1979 года

Дорогая мама.

Да, это ужасно больно. Я не знаю, как с этим справиться, я не знаю никого, с кем случилась такая же беда.

Фердинанд был таким милым ребенком, доверчивым, таким сияющим, и этот несчастный случай для нас — как очень жестокое наказание — если бы мы знали, за что! Как может совершенно здоровый ребенок задохнуться в своей собственной постели? Причин для этого вообще нет. Ферди уже давно вышел из того младенческого возраста, когда существует вероятность внезапной смерти, я не знаю, что случилось, я даже не могу себе этого представить.

Было проведено вскрытие. Наши коллеги из клиники сделали все, что могли, они очень старались, но ничего не помогло. Жизнь кажется мне такой серой и пустой, что мне очень хочется покончить с ней, но я не могу сотворить такое моей семье, я даже не могу ни с кем поговорить об этом. Поэтому я рад, что у меня есть ты. С тех пор как умер отец, ты — единственный человек, которому я доверяю. Если бы не ты, у меня не было бы сил жить дальше…

Мона уже давно сидела одна в кухне и упорно разбирала письма, тогда как Фишер, Бергхаммер и остальные проводили обыск на верхнем этаже и чердаке.

6 сентября 1979 года

…Говорят, что время лечит все раны, но, вероятно, для нас оно делает исключение. Мы до сих пор убиты горем, но это обстоятельство, кажется, не объединяет нас, а необратимо разъединяет. Каждый из нас страдает по-своему. Ида каждую свободную минуту шляется где-то с недорослями, живущими по соседству, и это уже в двенадцать лет! Она очень выросла за последние месяцы, у нее развилась грудь, и большинство людей определенно думает, что она старше, чем на самом деле. Я не хочу знать, какого опыта она уже набралась. Я не буду пытаться это узнать, потому что Ида ничего нам не скажет, не доверит своих тайн. Ханнес, наш симпатичный нежный Ханнес, который, несмотря на свою хромоту, все же был хорошим мальчиком, теперь почти ничего не говорит, и в свои семь лет иногда производит впечатление дебила. Он приносит домой вполне приличные оценки, но у него совершенно нет друзей. Разве это нормально в семь лет? Или друзья появятся позже? Я не имею понятия.

Почему горе не сплачивает семьи, а наоборот, разбивает, ты можешь мне сказать? С тобой такого не было? Я знаю, ты уже не молода, у тебя свои проблемы, и я не донимал бы тебя своими вопросами, если бы у меня был кто-нибудь, с кем бы я мог поговорить. Но мое окружение… Мне кажется, что они просто хотят мне помочь, когда говорят, что у нас есть еще двое хороших детей, на которых мы должны сосредоточить внимание, и что мы должны оставить прошлое в покое. Но прошлое видится мне таким настоящим, что кажется, будто оно повторяется каждый день снова. Я вижу перед собой нашего Ферди, милого, веселого. Мне он снится, а потом я просыпаюсь, и у меня есть пара секунд, когда сон еще преобладает над явью, и мне кажется, что все вокруг — как раньше. Понимание того, что ничего уже не будет таким, как раньше, каждый раз потрясает меня до глубины души, и тогда мне хочется умереть, лишь бы видеть и дальше этот сон.

Как ты можешь догадаться, для нашего брака это несчастье тоже не принесло ничего хорошего. Сузанне еще хуже, чем мне. Она очень сильно пьет, намного больше, чем следует. И когда она напивается, то становится агрессивной и выдвигает мне совершенно абсурдные упреки в каких-то упущениях, употребляя выражения, которые я даже не решаюсь повторить. Мы с ней очень рады, что у нас есть работа. Спланированная повседневная работа дает нам возможность отодвинуть от себя то, чему нет имени, то, что мы воспринимаем, как неопределенную опасность. И тогда боль становится уже не острой и невыносимой, а тупой, неконкретной и такой всеобъемлющей, будто мир потерял свои краски и стал серым. Бывают даже часы, когда я забываю о Ферди. И тогда мня мучает совесть, потому что я чувствую, что воспоминания — это действительно единственное и последнее, что я могу сделать для него. Это моя обязанность, пусть даже и мучительная: он заслужил наше сочувствие, потому что никто не мог дать нам больше радости, чем он.

У нас было прекрасное лето. Ферди мог бы ему порадоваться. Так жаль, что он никогда больше не увидит солнца…

10 октября 1979 года

…Я просто потрясен тем, что ты сообщила мне, мама. Я не могу и не хочу верить этому. Это действительно…

Извини, просто не могу больше писать. Я сначала должен подумать над этим. Не думай, что я не ценю твое доверие, но я…

Я могу…

Я пошлю сейчас это незаконченное письмо, потому что ты, наверное, ждешь ответа после того, что ты, как тебе не было больно, доверилась мне. Это не твоя вина, что я до сих пор был в таком шоке, что не мог писать тебе.

Дай мне просто еще немного времени.

Всего тебе хорошего,

Твой Франк.

28 декабря 1979 года

…Сожалею, что ты рассердилась на меня, я прекрасно могу тебя понять. Я очень долго не давал о себе знать. Но что я могу сказать тебе? Эти события уже в далеком прошлом, в 1945 году были такие обстоятельства, которых я себе сейчас даже представить не могу, и поэтому я не решаюсь ставить вопрос о том, кто виноват. То, что я тебе так давно не писал, связано также и с тем, что я ничего не могу сказать по этому поводу, кроме как «ужасно!» Я не могу дать тебе отпущения грехов, я не священник, я даже не верующий. И тем не менее, я уверен, что ты сделала все, что могла, чтобы избежать этой трагедии. Ты написала мне об этом, и я тебе верю. В конце концов, ты была тогда еще очень молодой! Тебе не нужно было принимать никаких решений. Тогда повиновение еще что-то значило, и у тебя ничего другого не оставалось. Повиновение. В страшное время…

Это было последнее письмо. Мона схватила его и помчалась наверх. Бергхаммер стоял, засунув руки в карманы своего плаща, в спальне Кайзеров, и у него был вид вещи, которую заказали, но не забрали из магазина. Окно было открыто, прохладный ночной воздух проникал в помещение. «У лета короткий перерыв», — заявил диктор новостей еще вчера утром, так оно и было. Перевернутый матрац лежал на полу, шкаф для одежды был полностью опустошен, ящики комода выдвинуты. Вещи и белье были кучей свалены на стуле и маленьком ночном столике, остальная одежда валялась просто на полу. Бергхаммер неподвижно стоял посреди этого хаоса, уставившись в пространство перед собой.

— Мартин, — позвала Мона.

Он вздрогнул.

— Что? — спросил он раздраженным тоном, не глядя на нее.

— Вы не находили ничего похожего на дневник?

— Что? Нет!

— Ничего?

— Нет. Такие люди, как эти Кайзеры, не ведут дневников. Письма — да, может быть, и пишут, но дневник… Ты-то, собственно, должна знать об этом.

— Кстати, о письмах…

— Да? — в голосе Бергхаммера все еще звучало недовольство, но, по крайней мере, он повернулся к ней, и теперь они смотрели друг на друга — Бергхаммер, стоявший возле кучи одежды на полу, и Мона, застывшая в дверном проеме, потому что зайти в эту комнату, ни на что не наступив, было просто невозможно.

— Зайди, пожалуйста, в кухню, — попросила она.

В комнате рядом что-то двигали, слышались тихие ругательства. Наверное, сдвигали в сторону шкаф или полки, чтобы посмотреть, не было ли чего под ними. Бергхаммер, помедлив, осторожно перешагнул через гору одежды. И, как назло, зацепился ногой за большие мужские кальсоны в синий рубчик, когда-то, наверное, принадлежавшие господину Кайзеру. Мона повернулась и пошла впереди него вниз по скрипящей деревянной лестнице.

— Вот, — сказала она, указывая на письма, рассортированные по датам и разложенные на разрисованном серо-белыми узорами обеденном столе с пластиковым покрытием из резопала.

— И что это? — спросил Бергхаммер.

— Письма, — сказала Мона. — От сына Хельги Кайзер. Ну от того, который умер в начале восьмидесятых.

— Да, ну и что?

— В одном из писем есть ссылка на то, что ему написала мать. О чем-то, что случилось в прошлом.

— Мона, честно говоря, я понимаю только…

— Эти преступления, убийства, — перебила его Мона, — они как-то связаны с прошлым. Я уверена в этом. Я имею в виду, что никто не вырезает на трупе слово «тогда» ни с того ни с сего. Понимаешь? Он этим словом намекает на что-то.

— Значит…

— Сядь сначала сюда, — сказала Мона и силой усадила Бергхаммера на один из мягких кухонных стульев.

Бергхаммер скривился: в кухне неприятно пахло заплесневелым хлебом и разными сортами колбасы, но они ничего не нашли в холодильнике, кроме начатой литровой пачки молока, пары стаканчиков с натуральным йогуртом и нетронутого бутерброда, намазанного маслом и медом. У Хельги Кайзер явно не было аппетита. Наверное, этот запах прижился здесь на протяжении десятков лет и его невозможно было удалить, даже если проветривать комнату целый день.

Мона села за стол напротив Бергхаммера.

— Мартин, — настойчиво сказала она, — я уверена, что что-то произошло, когда Плессен и его сестра были еще детьми. Она почти уже готова была рассказать мне это.

— Ну и? — равнодушно буркнул Бергхаммер.

Мона задала себе вопрос: что это с ним? У него был совершенно незаинтересованный вид. Как будто его ничего не касалось. Зачем же он вообще тогда прилетел вместе с ними в Марбург? Зачем ему нужен был этот стрессовый полет на вертолете среди ночи, во время которого ему еще и стало плохо?

Ему, как начальнику комиссии по расследованию убийств, не было необходимости так напрягать себя. Для таких заданий у него были подчиненные.

Хотя, с другой стороны, это никогда его не удерживало от желания в интересующих его случаях самому быть на месте событий.

— Я не знаю, — сказала Мона. — Мне кажется, что у преступника с ней… какая-то родственная связь. Мне кажется, тут какая-то давняя семейная история.

Бергхаммер смотрел мимо нее. Он сидел на кухонном стуле, засунув руки в карман плаща, как случайный гость, заглянувший на минутку и как раз собиравшийся попрощаться.

— Мартин? — осторожно обратилась к нему Мона, сомневаясь, что он вообще ее слушал.

Бергхаммер слегка вздрогнул, словно был в мыслях где-то далеко. Он зевнул:

— Сделай мне кофе, пожалуйста, — попросил он.

— Что?

— Кофе, — прохрипел он.

Мона смотрела на него, внезапно почувствовав тревогу.

— Что-то не так? — спросила она. — Тебе плохо?

Бергхаммер открыл рот, чтобы ответить. У него на лбу выступил пот, и он расстегнул ворот рубашки. Он страшно побледнел, а вокруг его губ образовалось странное белое кольцо.

— Мартин, что…

Не успела Мона договорить, как Бергхаммер упал со стула, будто какая-то невидимая сила снесла его на пол. Мона вскочила и обежала вокруг стола. Бергхаммер распростерся на полу как мертвый, а возле него лежал опрокинутый стул.

10

Пятница, 25.07, 5 часов 6 минут

После того как приехала «скорая помощь» и санитары забрали Бергхаммера с собой, — он уже снова задышал, после того как Мона сделала ему массаж сердца и искусственное дыхание «рот в нос», но все равно его состояние было неважным, как сказал один из санитаров, — Мона и Фишер остались в кухне одни. Перед ними лежали письма сына Хельги Кайзер, Обыск в доме шел к завершению, полицейские из Марбурга удалились, удалось даже избавиться от несимпатичного обер-комиссара Ферхабера. Труп Хельги Кайзер увезли, и через пару часов он будет лежать у Герцога, на одном из столов для вскрытия. Дом, после того как его покинула армия полицейских, казался одиноким и пустым. За окном рассветало, и миллиард птичек распевал во все горло, радуясь наступающему дню.

— Как насчет завещания Хельги Кайзер? — спросила Мона без особой надежды.

Она уже много часов не спала и не ела, но в данный момент ей это было все равно.

— Ничего не нашли, — ответил Фишер.

Учитывая его нрав, можно было считать, что он вел себя почти приветливо, по крайней мере, наконец-то соответственно своему положению. Инфаркт Бергхаммера — а врач «скорой» подтвердил, что это инфаркт, — казалось, подействовал на Фишера отрезвляюще.

— Совсем ничего? Даже написанного от руки?

— Одно только завещание ее мужа. Он оставил ей все. Дом и пятьдесят тысяч марок в банке. Ее завещания нет.

Фишер взял сигарету «Мальборо» и — о, чудо! — протянул Моне свою пачку, она вытащила сигарету, Фишер дал ей прикурить. Она глубоко затянулась и выпустила дым под потолок.

— Это, наверное, означает, что у нее больше никого нет, — сказала она.

— Ты имеешь в виду каких-то наследников?

— Совершенно верно. Сын Хельги Кайзер умер, а с ее внуками она не поддерживала никаких контактов. Я так предполагаю. Иначе она бы оставила какое-нибудь распоряжение. Хоть что-нибудь. Вы тут ничего не находили письменного, где были бы указаны имена… подожди, сейчас скажу… — она заглянула в одно из писем: Ида, Фердинанд, Ханнес или Сузанна Шталлер?

— Нет. Это что, ее внуки?

— Ида и Ханнес Шталлер — внучка и внук. Фердинанд был внуком, но умер в детстве. Так написано в этом письме. Их отец, Франк, был сыном Хельги, и он тоже умер. Их мать, то есть невестку Хельги Кайзер, зовут Сузанна. Понял?

— Да. Ну и что?

— В числе вещей, оставшихся после сына Хельги Кайзер, должно находиться одно письмо. И это письмо мы обязаны заполучить, потому что в нем идет речь о каком-то происшествии. Что-то там случилось. Понимаешь, слова «Тогда ты был(а)…» адресованы тому, кто «тогда» присутствовал при этом. Я предполагаю, что речь идет о Плессене.

— Однако Клеменс говорит…

— Я знаю, что говорит Клеменс. Я ведь тоже не утверждаю, что преступник — не серийный убийца, а у серийных убийц не бывает обычных мотивов, таких как ревность, месть или жадность, они функционируют совсем по-другому. Все это я знаю. Но Клеменс говорил также, что серийные преступники иногда оставляют целые послания, чтобы, так сказать, узаконить для самих себя свою жажду убийства.

— Значит, все эти послания — этакое шоу?

— И да, и нет. Да — потому что для преступника важным является сам факт его деяний. Нет — потому что он для этого… Я имею в виду, что шоу вряд ли требует таких больших усилий. Значит, у него есть мотив, который выходит за рамки обычного серийного преступления. Настоящий мотив, не предлог. Я бы так сказала.

— Но…

— А решение загадки может находиться в письме, которое Хельга Кайзер когда-то написала своему сыну и на которое он ответил. К сожалению, по его ответу ничего невозможно понять. Значит, нам нужно найти это письмо. Письмо Хельги Кайзер своему сыну.

— Понимаю.

— Это значит, что мы должны найти эту женщину и ее детей.

Мона замолчала. Она припомнила свою догадку, и сейчас ей казалось вполне вероятным, что преступник мог быть родственником своей последней жертвы. Может быть, один из внуков? Особо заботливой бабушкой, судя по всему, Хельга Кайзер не была. По словам Фишера, не было никаких доказательств того, что она после смерти сына поддерживала контакты с его женой и детьми. Никаких полученных ею писем, ничего. Придется проверить ее телефонные звонки за последние месяцы, но Мона не верила, что это что-то даст.

Почему она была такой? Такой холодной и неприступной по отношению к своей семье? Или стала такой, как только умер сын?

Мона встала и тщательно собрала письма. Фишер тоже поднялся и провел рукой по своим коротко стриженым волосам. У него был не совсем уверенный вид, когда он спросил:

— И что теперь?

Мона, не сдерживаясь, зевнула, затем сказала:

— Надо возвращаться, и чем быстрее, тем лучше. Пусть нас кто-нибудь отвезет на аэродром, а там мы воспользуемся вертолетом.

— А Мартин?

— Говорят, Мартин нетранспортабелен. Он пока останется здесь. Мы по дороге заедем в клинику, чтобы узнать, как он себя чувствует. Я сообщу его жене.

— О’кей.

— Ты организуешь вертолет?

— Да.

Фишер исчез в гостиной, и вскоре она услышала, как он говорит по телефону.

Мона облокотилась на подоконник открытого окна в кухне. Щебетание птиц, казалось, становилось все сильнее, а горизонт окрасился в красноватый цвет. Небо было безоблачным, и, насколько она могла судить, после короткого интермеццо дождя день снова обещал быть жарким. Летний перерыв закончился. Мона взяла свой мобильный телефон и принялась разыскивать в его памяти номер домашнего телефона Бергхаммера. Она знала жену Бергхаммера и знала, что разговор с ней будет нелегким. Но это необходимо было сделать, и не стоило слишком много размышлять над тем, что она ей скажет. Так будет лучше для всех.

11

1988 год

Мальчик, на удивление, быстро поправился после своей первой попытки самоубийства. Он и на самом деле уже вечером того же дня в клинике не мог вспомнить, почему он, собственно, хотел убить себя. Но это не значило, что он был благодарен своей судьбе (в образе матери, нашедшей его в ванной, куда она отправилась помочиться). Скорее всего, он принял без эмоций тот факт, что он теперь и дальше будет оставаться на этом свете, а раз уж так получилось, то он теперь будет строить жизнь по своему разумению. На следующий день его пришла проведать Бена, узнавшая, что у него «произошел срыв». Ему было крайне неприятно ее присутствие, а поскольку в этой ситуации он не мог никуда деться, то он нашел спасение в натренированной вежливости, которая быстро свела на нет все попытки Бены найти подход к нему. Через полчаса она попрощалась с ним, печальная и совершенно растерянная, и это был их последний разговор.

Прошло несколько месяцев, в течение которых не случилось ничего существенного. Осень и зима оказались не особенно холодными, но такими дождливыми, что дальнейшие попытки прекратились сами по себе. И без того смерть маленькой девочки обросла такими слухами, что официальные инстанции были вынуждены опубликовать хотя и выдержанное в очень общих тонах, но все же явное предостережение от убийц и извращенцев. В этих советах хотя и было мало пользы для потенциальных жертв (например, каждый мог додуматься и сам избегать безлюдных мест), но, в любом случае, мальчику в будущем придется быть поосторожнее.

Итак, он проводил свободное время в основном в своей комнате, лежа на кровати и предаваясь фантазиям. То факт, что теперь и другие люди, по крайней мере, теоретически знали, что среди них живет кто-то чужой и опасный, с одной стороны, пугал мальчика, а с другой — льстил его самолюбию. Щекотливое положение: теперь он воспринимал себя как искатель приключений, находящийся в рискованной экспедиции. Единственное, чего ему сейчас не хватало, так это цели. Все искатели приключений — все равно, шли они пешком к Южному полюсу или путешествовали по диким джунглям Африки — делали это не просто так. У них у всех была цель, по крайней мере, они хотели что-то узнать о местах, где им приходилось бывать, о пределах своих возможностей.

Он же убил маленькую девочку. Вернее, он не убил ее на самом деле, но без него она бы еще жила, это было фактом. Другие люди такого не делали, и это тоже было фактом. Почему именно он? Откуда у него эта склонность, которую другие могли истолковать, как извращение? Почему у него не возникло ни капли сочувствия, когда, например, его учительница русского языка дрожащим от слез голосом рассказывала классу об «ужасном преступлении, жертвой которого стала беззащитная маленькая девочка»?

Девочка относилась к «призракам», а в отношении «призраков» у него не было никаких чувств. И не только это. Он не верил, что у «призраков» бывают настоящие чувства. Они слишком часто и слишком много говорили об этом. «Ты всегда такой выдержанный, — сказала ему как-то Бена, когда они еще много общались, — словно ты ничего и никого не хочешь подпускать к себе. Расслабься, раскрепостись! Будь самим собой!» Самим собой? Мальчик ничего не ответил на это, лишь неопределенно усмехнулся, — так он всегда улыбался, уже год или два, когда нужно было скрыть свое настоящее «я», свою темную суть. В тот раз он понял по смущенному выражению ее лица, что это не помогло. Бену, единственного человека, который когда-либо что-то значил для него, он не смог ввести в заблуждение, обмануть, хотя она и не догадывалась, что на самом деле скрывалось в нем.

Однажды вечером его мать куда-то ушла. Она надела платье, не особенно хорошо сидевшее на ней, поскольку за последние годы мать сильно похудела. Все же в нем она выглядела лучше, чем в пузырившихся на коленях брюках и слишком широких футболках, в которых она обычно валялась на диване, держа бутылку в пределах досягаемости. Но сегодня она старательно красилась перед зеркалом в кухне, пока с улицы не донесся сигнал машины. Не прощаясь с мальчиком, молча сидевшим за кухонным столом и наблюдавшим за ней, она взяла свою сумочку и вышла из дома. Он инстинктивно почувствовал, что это первое за много лет настоящее свидание может многое изменить не только в жизни его матери. Он ощутил что-то похожее на легкую панику.

Он подошел к письменному столу своей матери, стоявшему в ее спальне, и методически начал обыскивать его, стараясь найти хоть какой-то намек на то, кем мог быть этот мужчина, очевидно намеревавшийся вторгнуться в их жизнь. Во время поисков он наткнулся в глубине ящика на толстую пачку писем. Он вытащил ее из ящика и, к своему разочарованию, обнаружил, что это — старые письма его бабушки, адресованные его отцу. Он бросил их на пол позади себя и еще с полчаса продолжал поиски, так и не найдя ничего интересного для себя.

В конце концов он снова затолкал все вещи в ящик (его мать так неаккуратно относилась к своим вещам, что она вряд ли что-нибудь заметила бы) и выпрямился. Его взгляд упал на неубранную постель. В выемке между подушками и одеялом лежало что-то имевшее нежный и шелковистый вид, нечто цвета лосося, и это «нечто» было явно из «Интершопа»[31]. Мать не имела необходимой для посещения такого магазина валюты, значит, это был подарок, значащий больше, чем десяток любовных писем. Мальчик подошел к кровати и поднес короткую ночную рубашку, которую он никогда не видел на своей матери, к лицу. Она имела легкий специфический запах тела матери, который притягивал и отталкивал его одновременно. Он с презрением бросил рубашку на кровать и уже хотел выйти из спальни, когда увидел письма бабушки, оставленные им на полу.

Он нагнулся и поднял их, чтобы выбросить. Мать определенно ни разу не читала их и даже не заметит их пропажи, а выбросить письма будет проще, чем снова выгружать ящик стола, чтобы засунуть эту пачку туда, где он ее нашел. Потом он подумал, что, наверное, будет слишком заметно, если он просто выбросит письма в мусорный контейнер: если мать их там обнаружит, то сразу поймет, что он рылся в ее вещах. Поэтому он отнес письма в свою спальню и спрятал под одеяло. Он сделал себе бутерброд с маслом и колбасой и поспешно съел его стоя, при этом крошки, которых он не замечал, падали на пол. Затем он влил в себя поллитра холодного молока. Он нервничал так, что у него чесались ноги дать кому-нибудь пинка. Очень трудно было все время держать себя в руках. Иногда он сам себе казался собакой, которая день и ночь сидела на цепи и даже не имела права лаять. На улице лил дождь, причем с таким упорством, словно пытался затопить окрестности хотя бы наполовину. Это означало, что сегодня вечером он не сможет ничего предпринять. Его чувства неприятным образом обострились, как всегда, когда бывало «пора». Он открыл окно, надеясь, что холодный, пахнущий лесом воздух успокоит его, но все получилось как раз наоборот. Он надел свой анорак[32] и пошел бродить вдоль берега озера, казавшегося призрачным в дождливых сумерках. Он смотрел вдаль, на поверхность воды, поглощавшую мириады капель, уступавших место все новым и новым, словно по мановению волшебной палочки. Он побежал вдоль топкого берега, не обращая внимания на то, что обувь у него совсем не подходила для этой погоды. Вскоре он промок насквозь и начал дрожать.

Чтобы сократить путь домой, он пошел через лес. Естественно, он никого не встретил, не говоря уже о потенциальной жертве. Все же он чувствовал себя лучше, напряжение немного спало, когда он распахнул покосившуюся от ветра калитку в сад и в кармане брюк под анораком нащупал ключ от дома. В ванной он стянул с себя мокрую одежду и принял горячий душ. Потом он стащил у матери сигарету, закурил и отправился в свою спальню. Было всего лишь девять часов, слишком рано, чтобы ложиться спать. Под одеялом он нашел пачку писем. Он размотал тонкий шнурок, которым были наскоро связаны письма, наугад взял одно из них и открыл конверт. Почерк его бабушки был крупным и очень разборчивым. Это обстоятельство, как и то, что он не знал, чем ему заняться сегодня вечером, привели к тому, что он прочитал полпачки бабушкиных посланий.

Через двадцать минут он наткнулся на письмо, которое, как стало казаться ему позже, объясняло все — даже его чужеродные желания и вожделения.

Но это он понял потом. А сейчас он со всевозрастающим напряжением читал одну из тех историй, которые, наверно, присутствуют подспудно в каждой семейной легенде и по всем правилам подлежат всеобщему забвению. Больше чем когда-либо он осознавал, что совершает сейчас нечто запретное, и наслаждался этим. Закончив чтение, он сложил письмо и спрятал его в один из своих школьных учебников. Остальные письма он завернул в старую газету и все-таки выбросил в мусорное ведро.

Ночью он проснулся от звуков нетвердых шагов. Он услышал громкий шепот своей матери и чей-то мужской низкий голос. Он уже сейчас ненавидел этот голос. Мальчик злобно уставился в темноту и принялся фантазировать о связанном и каким-то образом приведенном в беспомощное состояние мужчине, которого он медленно-медленно убивает. Постепенно у мальчика закрылись глаза, и он уснул… Он стоял на широкой серой дороге, прямой лентой уходящей к самому горизонту. Мальчик, приблизительно восьми лет, с очень светлыми волосами, такими, как когда-то были у него самого, подошел к нему мелкими неуверенными шажками и сказал: «Идем со мной. Я знаю самые лучшие игры на свете». У него тоже отсутствовал указательный палец на левой руке и его ступня тоже была слегка повернута вовнутрь. Мальчику показалось, что этот сон является каким-то особым посланием ему, но каким — он так и не смог разгадать.

Пока что нет.

12

Давид потерял всякое ощущение времени, и, наверное, это была совершенно правильная и даже спасительная защитная реакция его тела и духа: его муки достигли такой степени, что он уже не воспринимал их как таковые. Он спрятался в самого себя, в потайное место своего сознания, где его не могли достать самые жестокие пытки, — Давида Герулайтиса не стало. Было существо без имени, мыслящее образами (это были дикие пестрые картины!), опустившееся до уровня самых примитивных потребностей. Голод и жажда были слишком сложными ощущениями для этого существа. Оно было довольно уже тем, что хотя бы на время исчезли тошнота и боль и пришло благословенное состояние, иногда достигаемое сведением до минимума любых движений, в том числе и изменений положения тела. Оно, это существо, старалось как можно меньше замечать окружающую действительность: долгую поездку по дороге, покрытой гравием, — боль! Запах извести в затхлом подвале — тошнота!

А потом — больше ничего.

Затем — женский голос, который был знаком существу, но тут же оно снова забыло его.

Потом — тишина.

Медленное пробуждение в мире, в котором правили бал горе и мучения. Существо закрыло глаза. Оно не хотело жить в таком мире. Оно попыталось вернуться в свое маленькое пристанище глубоко в себе, но это больше не получалось. Против своей воли оно двигалось по длинному страшному коридору назад, в действительность. Существо снова стало Давидом, у него было тяжелое неподвижное тело (которое все равно ни на что не годилось, так как руки и ноги были связаны), оно видело перед собой полную темноту.

— Эй, — сказало существо по имени Давид, но Давид не услышал ничего.

Сознание вернулось к нему, лихорадочные видения исчезли. На какое-то время ему стало легче. Спустя несколько секунд он обнаружил, что во рту у него что-то есть, мешающее дышать. Он почувствовал вкус мокрой хлопчатобумажной ткани. В нем проснулись воспоминания об отце, который вытирал ему слезы хлопчатобумажным платком, когда Давид был еще совсем маленьким. Он попытался шевельнуть губами и почувствовал, что рот чем-то заклеен. «Без паники, — подумал он и старательно задышал носом. — Спокойно. Вдох — выдох, вдох — выдох». Голова болела ужасно, страшно тошнило, но об этом нельзя было и думать, потому что рвота означала для него немедленную смерть.

Лучше всего — не двигаться. Он когда-то был на семинаре для полицейских, где учили тому, как справляться с ситуациями, «опасными для здоровья и жизни». В опасной ситуации, в которой он сейчас очутился, лучшим выходом было ничего не делать. Освободиться он не мог. Давид лежал на боку, прижавшись щекой к холодному каменному полу, и это была единственно возможная поза, поскольку руки у него были связаны за спиной. Ноги тоже были связаны, то есть он оказался полностью беззащитным. Он был не в состоянии сопротивляться. Главным для него сейчас должен стать отдых. Спать, а не думать, чтобы не создавать предпосылок для возникновения панических чувств. Давид закрыл глаза и попытался думать о Сэнди и Дэбби. Он изо всех сил пытался оживить в себе воспоминания о мирных и прекрасных моментах своей жизни с женой и дочерью. «Чего уж там, — подумал он с некоторым оттенком кладбищенского юмора, — все равно в последнее время было не так уж много таких моментов». Гораздо проще оказалось вспоминать о ссорах и многочасовом детском плаче, чем о любви и гармонии.

Ну и прекрасно, значит он будет думать об этом. Главное — отвлечься.

Но как только он принял такое решение, в памяти всплыли совершенно иные картины. Сэнди — молодая, светловолосая, красивая и безумно влюбленная в Давида — первая женщина, которая оказалась в состоянии уничтожить его запретное чувство к сестре. Сэнди, тактично закрывающая дверь в ванную, когда ее тошнило во время беременности, потому что она знала, что Давиду была противна ее постоянная рвота. Счастливая Сэнди с толстым животом на последнем месяце беременности, не подозревающая, что ее ожидает после родов.

Затем Дэбби. Дэбора. Давид хотел назвать ее Данаей, но Сэнди по какой-то причине — может, что-то предчувствовала — была против. Она и Даная находились не в очень хороших отношениях. В определенном смысле они всегда были соперницами. Давид закрыл глаза. Да, а почему ему нельзя сейчас думать о Данае? Ведь ему уже не надо подавлять в себе тоску по ней, он почти был уверен, что живым отсюда не выйдет. Никто не знал, где он сейчас. Его жена находилась у своих родителей, следовательно, скучать по нему не будет. На работу ему выходить только в понедельник вечером, значит, если он не ошибается, через три дня, а за это время он умрет здесь от жажды. Хорошо, если главный комиссар Зайлер заметит его отсутствие. Но вряд ли она объявит его в розыск. После их последнего телефонного разговора она, вероятно, думает, что у него не все в порядке с головой.

Он подумал, знает ли Фабиан Плессен, что он находится здесь. Сабина — его сообщница, или Фабиан — тоже ее жертва? Может, его вообще уже нет в живых? Так или иначе, Давид все равно этого никогда не узнает. Она определенно оставит его подыхать здесь. Он постепенно снова погрузился в полубессознательное состояние. Перед его внутренним взором появилась Даная, улыбнулась ему и сказала: «Оставь меня наконец в покое», но при этом она выглядела так соблазнительно, что Давид просто не в состоянии был выполнить ее просьбу. И вдруг она очутилась в его объятиях, как это часто бывало в его мечтах, теплая, пахучая, и снова было так прекрасно чувствовать, как ее тело прижимается к нему, а потом кто-то что-то прошептал ему на ухо, но это были не слова любви, а вопрос:

«Разве это очень неприлично — мечтать о запретной любви?»

Давид резко вздрогнул, и его тело тут же скорчилось от боли Ему казалось, что каждый квадратный сантиметр его кожи покрыт потом. Пот, пахнущий солью, ручьями стекал с него, обжигал глаза, намочил всю его одежду. Это был приступ лихорадки, вскоре его начало трясти от холода. Сейчас он полностью пришел в себя и понял, что у него высокая температура. Страшно хотелось пить: если никто его в ближайшее время не освободит, он умрет от жажды. Совершенно один, в этой воняющей затхлостью темноте. Представив это, он испытал дикий ужас, вызвавший выброс адреналина в кровь, что придало ему обманчивую бодрость. Чтобы использовать этот настрой, он начал тренироваться в целенаправленном оптимизме. Главный комиссар Зайлер не бросит его так просто в беде, наоборот. Как любой другой грамотный полицейский, она обеспокоится его внезапным исчезновением и приведет в действие все рычаги, чтобы разыскать его, потому что для любого здравомыслящего человека само собой разумеется, что его исчезновение определенно связано с расследуемым делом. Давид заметил, что ему стало немного лучше, и активно начал разрабатывать программу позитивного мышления, потому что это имело все же больше смысла, чем унизительное полусознательное существование и болтанка вверх-вниз на волнах подступающей тошноты.

Итак: не позже чем сегодня после обеда, в четыре часа, когда семинар официально закончится, она снова попытается позвонить ему. Затем спросит Фабиана, где он есть, выяснит, что в последний день он отсутствовал, затем… Давид задумался. Она приведет в движение весь полицейский аппарат. Эта формулировка так ему понравилась, что он мысленно повторил ее еще раз. «Привести в движение полицейский аппарат» — это звучало так, будто речь шла о хорошо смазанном, стопроцентно эффективном механизме, который срабатывает при первом нажатии на кнопку, что, правда, не совсем соответствовало его фактическому опыту, но выполнило свою задачу, подбодрив его Дело в том, что теперь не имело смысла спать и отключаться Слишком много покоя только ослабит его, а ему нужно быть сильным, чтобы оставаться живым как можно дольше. Нет, он не сдастся, он будет бороться до последнего вдоха, потому что только так он сможет выиграть.

Давид, несмотря на тесные путы, попытался двигать руками и ногами, чтобы они не онемели полностью. Ног он почти не чувствовал, поэтому попытался поочередно напрягать и расслаблять хотя бы пальцы ног. После нескольких слабых попыток у него все же появился зуд в правой ноге. Руки, казалось, были в порядке. Он чувствовал все десять пальцев и даже мог шевелить ими без особых усилий. Это было уже хорошо. Хуже было то, что его сразу же стало ужасно тошнить. Он тут же затих. Никаких движений. Тихо и ритмично дышать через нос. Не допускать рвоты ни в коем случае.

Тошнота прошла, но головная боль стала почти невыносимой. Снова на лбу выступил пот, он снова ощутил себя измученным до смерти и очень одиноким. На глазах появились слезы — так жалко ему стало себя. Наверное, лучше всего было хотя бы мысленно попрощаться сейчас со всеми людьми, которые были ему дороги. Он подумал о родителях, об отце, потерявшем желание разговаривать, о запуганной матери. Каким счастливым он был в детстве, до тех пор пока его отец, вернее, его гордость, достоинство и любовь к жизни не оказались необратимо разрушенными и он не стал вымещать свою боль на семье. Даная…

Он почувствовал, что ему не хватает воздуха, и тут же перестал плакать. Изо всей силы Давид высморкался прямо на каменный пол под собой и глубоко вздохнул. Ему вдруг показалось, что он что-то увидел. Это было что-то почти призрачное — какой-то светлый квадрат, постепенно выделившийся на фоне полной темноты. Он уставился на квадрат, как на видение, но тот не менялся, не становился ни светлее, ни темнее. В непосредственной близости от себя он, как и раньше, ничего не видел. Его охватила сонливость, словно кто-то дал ему наркотик. Наверное, этот медленный уход из осознанного восприятия и был началом долгого путешествия к смерти.

13

1989 год

Незадолго до своего семнадцатого дня рождения мальчик совершил первое настоящее убийство. Со времени истории с маленькой девочкой прошло уже полгода, и воспоминания о ней постепенно улетучились из памяти людей. Это было возможно потому, что в этой стране не существовало средств массовой информации, часто и с наслаждением подогревавших интерес к страшным историям такого рода, чтобы даже самые равнодушные натуры воображали, будто страна кишит убийцами-извращенцами.

В этот раз мальчик хотел сделать все правильно. Лучше всего, чтобы жертвой стала женщина, а не ребенок. Однако проблема с наркозом не была решена, поэтому сам акт снова должен будет совершаться довольно насильственно, что мальчику не нравилось, но, в силу сложившихся обстоятельств, изменить он ничего не мог. Идеальный сценарий в его представлении реализовывался без применения силы, потому что только тогда становилась возможной чистая работа. Поскольку у мальчика так и не было доступа ни к снотворным, ни к наркотикам, то ему, очевидно, придется использовать целенаправленный удар, который должен был «выключить» его «особую цель» (он называл свою жертву «особой целью», как в западных телевизионных детективах, прекрасно зная, что там имелось в виду совершенно другое).

В первые же теплые дни и вечера он, вооружившись молотком, мотком липкой ленты и ножом, выходил на охоту за людьми. Он знал, что ему следует полагаться только на случай (если не найдет женщину, то пусть и в этот раз будет ребенок), потому что у него не было ни машины, ни даже достаточно свободного времени, чтобы тратить на охоту часы и дни. Но все в этот раз действительно должно было пройти как надо. Его возможности были ограничены, поэтому он хотел использовать их по максимуму. Он стал уже большим и довольно сильным, намного мускулистее, чем в прошлом году — хоть в этом кое-что изменилось к лучшему.

Теперь важнее всего было терпение. В этот раз все должно получиться.

Прошло три недели, в течение которых ничего не случилось, за исключением того, что мальчик разодрал себе руки и ноги о камни и сучья, наезжая на велосипеде километры по тем местам, где надеялся встретить одиноко идущую женщину. И вот однажды вечером пробил его час. Погода была прохладной, днем несколько раз шел дождь, зато теперь небо прояснилось. Мальчик ехал по проселочной дороге со множеством выбоин, асфальтовое покрытие дороги было испещрено такими широкими трещенами, что в них росла трава. Он проехал крутой поворот и увидел женщину, быстро, торопливо и не совсем уверенно шагавшую метрах в пятидесяти впереди него. На ней было тонкое летнее пальто. Свою правую руку она согнула, видимо, придерживая пальто, а левая как-то неловко и резко болталась из стороны в сторону в ритме ее шагов. Это выглядело странно, и мальчик подумал, не инвалид ли она. Эта мысль заставила его притормозить. Он перестал крутить педали и отстал метров на двадцать-тридцать. Фигура женщины становилась меньше и меньше. Мальчик медлил. Он не хотел иметь дело с инвалидом, ему была нужна настоящая взрослая женщина.

С другой стороны, у него уже больше не было терпения дожидаться идеальной жертвы.

«Ее себе не испечешь», — подумал он и поехал быстрее, пока не смог снова ясно рассмотреть женщину. Затем он пустил велосипед катиться по инерции и стал ждать, сам не зная чего. Было семь часов вечера, солнце садилось и заливало все вокруг золотисто-красным светом. Затем медленно подкрадывающиеся сумерки стерли контуры яблонь, росших по обеим сторонам дороги, образовывая аллею. Он снова увеличил скорость. Женщина не оборачивалась, но мальчику показалось, что она идет быстрее по мере его приближения к ней, словно она что-то чувствовала, но не желала этого знать поточнее, как это делают дети, когда им страшно: крепко закрывают глаза, свято веря, что любая опасность улетучится, если не обращать на нее внимания.

Мальчик ухватил левой рукой молоток, спрятанный в глубоком кармане его плаща. Воздух все еще был холоден и влажен, и от его дыхания подымался пар. Он притормозил и наконец остановился рядом с женщиной. «Извините», — крикнул он ей, улыбаясь своей самой вежливой из натренированных улыбок, которая не раз обманывала самого строгого учителя и самого упорного «фенхенфюрера»[33].

Но не обманула ни Бену, ни его мать, ни эту женщину. Она, казалось, ясно почувствовала: что-то здесь не так, и отступила на пару шагов. Женщина не была похожа на инвалида, однако на очень умную — тоже. Она была худощавой, лет под пятьдесят, с маленьким серым мышиным лицом, обрамленным короткими жесткими волосами. Мальчик встал с велосипеда, успокаивающе махнул рукой и остался на месте. Она сама должна подойти к нему: охота с преследованием и громкими криками о помощи была для него очень рискованной. Он подождал пару секунд, и женщина действительно подошла к нему, однако она остановилась в нерешительности слишком далеко от него, так что он не мог до нее дотянуться.

— Вы не могли бы мне сказать, который час? — спросил он самым вежливым в мире голосом.

Женщина стояла, не двигаясь, вцепившись правой рукой в отворот своего пальто и ничего не отвечала, словно была парализована страхом. Мальчик взял свой велосипед за руль и медленно пошел к ней.

— Я хотел просто узнать время, — сказал он. — В половине восьмого я должен быть дома.

— Так, — произнесла женщина, видимо, прилагая все усилия, чтобы сохранять самообладание.

Она все еще не двигалась с места.

— Да, — сказал мальчик. — Вы не могли бы… У вас есть часы?

Он и сам толком не знал, что делать дальше. Хватит ли у него мужества напасть на женщину спереди и смотреть ей в глаза, когда он придавит ее коленями, левой рукой сожмет горло, а правой рукой с зажатым в ней молотком размахнется для нанесения финального удара? Он не знал этого, но понимал лишь одно: сегодня у него выбора не было. В случае чего ему придется убить ее, она хорошо видела его и позже сможет узнать. Его охватило странное чувство, нечто среднее между возбуждением и страхом. Если сейчас проедет машина или пройдет пешеход, то ничего не случится. Ничего. Женщина, может, на секунду удивится, может, сегодня вечером расскажет об этом своему мужу, а потом забудет его. В какой-то момент эта мысль показалась мальчику привлекательной. Ему можно ничего не делать с ней. Пусть все остается как было. Он уставился на женщину и из чистого любопытства перестал прикидываться. Улыбка сползла с его лица, зубы оскалились, как у волка, и он зарычал. Ему стало очень хорошо, будто его подхватили какие-то посторонние силы и собрали его энергию в один пучок, словно луч лазера.

В ту же секунду с женщины слетело оцепенение. С коротким жалобным криком она повернулась и побежала по дороге в ту сторону, откуда пришла. Мальчик швырнул велосипед на дорогу и кинулся за ней. Сейчас он превратился в машину, запрограммированную на убийство, сильную и безжалостную. Он уже ничего не видел, кроме своей жертвы. На бегу он вытащил из кармана молоток и взял его в левую руку. Догнав женщину (конечно, у нее не было никаких шансов против него), он протянул правую руку и схватил ее за воротник пальто.

— Стоять! — заорал он своим самым красивым басом, как у полицейского.

Но она и не собиралась этого делать, наоборот, отчаянно пыталась вырваться, и в конце концов они упали на твердый разбитый асфальт. Она оказалась, на удивление, сильной для женщины такого маленького роста, но все же мальчик повалил ее лицом вниз, на асфальт, и уперся коленом ей в затылок. Он схватил молоток в правую руку и, поскольку в таком положении не мог хорошо размахнуться, ударил ее молотком в висок. Женщина закричала изо всех сил и забилась под ним, как сумасшедшая. Он ударил ее еще раз, стараясь поточнее попасть в то же место, но в этот раз получилось еще хуже. Вместо того, чтобы потерять сознание, женщина заорала, от боли и страха, как резанная, а мальчика при этом охватил такой гнев, что он теперь уже был не в состоянии выполнять работу чисто.

Он отбросил молоток и подсунул руку ей под горло, сдавив его так, что она умолкла. Она даже была не в состоянии хрипеть. Вместо этого он услышал отчетливый щелчок (из своих медицинских книг он знал, что это значит, — вероятно, он сломал ей подъязычную кость). Он задрал ее голову назад и резко повернул влево. Второй щелчок, и ее тело окончательно обмякло.

Это было потрясающее чувство. Мальчику захотелось вскочить и орать о своем триумфе на весь мир. Если бы его кто-то сейчас увидел, он бы даже не смог убежать. Эта жертва была его, ЕГО, и он мог делать с ней все, что захочет. Он ни за что не отдал бы ее без боя никому. Он перевернул мертвую на спину. У нее были ссадины на подбородке, на носу и на левой щеке, потому что он очень сильно прижал ее к асфальту. Глаза и рот были раскрыты в немом крике. Мальчик поднял свою добычу и потащил ее с дороги к близлежащему лесу. Между тем стало почти темно. Хорошо, что он продумал все и не забыл взять карманный фонарик. Он посмотрел на небо и улыбнулся. В первый раз он был уверен, что на все сто процентов действует в соответствии со своим предназначением, и даже если это прекрасное чувство пройдет, он сохранит это ощущение эйфории от того что сейчас предстояло сделать. Он поклялся себе в этом.

Труп был тяжелее, чем он думал. В конце концов он взвалил труп себе на плечи, как мешок картошки, и, тяжело дыша, сбросил его за кустами в сотне метров от дороги. Листья надежно закрывали его от дороги, даже если ему придется включить фонарик. Но в принципе, ему было все равно — что-то в нем даже хотело, чтобы его сейчас увидели. Что-то в нем тосковало по зрителям, он чувствовал себя собакой, положившей палку к ногам хозяина и вилявшей хвостом от гордости за свою работу. Одновременно ему, как никогда раньше, стало ясно, что этот поступок обрек его на полное одиночество — навсегда, на вечные времена. Мальчик отогнал от себя эти мысли, включил фонарик и положил его на пенек, направив луч на нижнюю часть живота трупа. Он расстегнул пальто женщины и разрезал недавно наточенным ножом юбку и блузку, затем бюстгальтер и трусы. Теперь женщина, имени которой он даже не знал, лежала перед ним совершенно голая. И в этот раз он сможет сделать с ней все, что только захочет. Она уже не будет сопротивляться, никогда больше не будет. Его сердце билось в бешеном ритме. Он глубоко вздохнул. Затем медленно склонился над ней и сделал первый разрез. В нем бушевало желание, направленное на полное разрушение, но он надеялся удержать его под контролем, пока не закончит свою работу.

14

Пятница, 25.07, 8 часов 5 минут

Вертолет с Моной и Фишером на борту приземлился. Бергхаммер остался в клинике в Марбурге, там боролись за его жизнь. Они еще успели заехать в клинику и попытались увидеться с ним, но их в реанимацию не пустили. Женщина-врач, дежурившая возле него, сообщила, что он сейчас в коме и в настоящее время невозможно сказать, выйдет ли он из нее вообще, а если да, то когда. «Дела обстоят неважно», — добавила она. За все время полета ни Мона, ни Фишер не сказали друг другу ни слова, хотя можно было разговаривать по внутренней связи. Говорить было не о чем, они перед этим уже все обсудили. Мона на полчаса уснула, несмотря на грохот лопастей винта, зная, что на сегодня отдыха больше не предвидится.

На аэродроме, когда они вышли из вертолета с занемевшими руками и ногами и с болью в шее, их ждали сразу две патрульные машины. Фишер сел в одну машину, Мона — в другую.

— Поехали, — сказала она полицейскому, сидевшему за рулем. — Я сейчас объясню, куда надо ехать.

Но полицейский из патрульной службы не слышал ее, потому что в этот момент по радиосвязи назвали номер его машины. Он ответил, указав свою фамилию и местонахождение. После этого и Мона, и он услышали, что произошло.

15

Пятница, 25.07, 10 часов 3 минуты

Розвита Плессен лежала в ванной, ее смерть была насильственной. В этот раз не было передозировки наркотика, которая позволила бы ей уснуть. Розвиту Плессен застрелили, как и полицейских, приставленных ее охранять. Двое мертвых полицейских сидели в патрульных машинах, один лежал перед ванной, широко открытыми немигающими глазами уставясь в потолок. Плессен уже находился в больнице, когда Мона приехала на его виллу. Его состояние, как сказал врач «скорой помощи», критическое, но какая-то надежда все-таки есть.

Для четверых человек уже не было никакой надежды. РОМ[34] Прассе, РОМ Дельбрюкк, РОМ Кратцер были убиты прицельными выстрелами в голову, как и Розвита Плессен. Место преступления представляло собой страшное зрелище. Старослужащий полицейский из патруля заплакал, когда увидел своих убитых молодых коллег, у двоих из которых были семьи, а еще один недавно обручился. Мона взяла его за руку, он склонился на ее плечо, и ее футболка тут же намокла от его слез и соплей. Мона чувствовала себя такой усталой и слабой, как никогда в жизни, но знала, что пройдет еще много времени, прежде чем ей удастся отдохнуть.

16

Пятница, 25.07, 10 часов 6 минут

— Что-то случилось, — сказал Клеменс Керн из аналитического отдела.

Он нагнулся над трупом Розвиты Плессен. Убийца полностью раздел ее (белая окровавленная ночная рубашка валялась, скомканная, на полу в ванной) и на коже внизу живота вырезал слово «S-T-I–L-L»[35]. Тело в области половых органов было изрезано многочисленными ударами ножа, язык был вырезан. Убийца вложил его в руку жертвы.

— Что-то случилось, — повторил Керн.

— Очень остроумно, — сказала Мона, заглядывая ему через плечо.

— Перестань, Мона. Ты знаешь, что я имею в виду. — Керн выпрямился, и Мона сделала пару шагов назад, из этой маленькой, полностью оскверненной ванной.

Несмотря на ранний час, жара нового летнего дня уже проникала через открытые окна. Запах пролитой крови был подавляющим — страшно подавляющим. Керн и Мона остановились в коридоре, Мона протянула Керну сигарету, а он дал ей прикурить. Они стояли рядом, прислонившись к окрашенной в теплый желтоватый цвет стене, и курили не глядя друг на друга.

— Дерьмо тут случилось, — сказала Мона наконец.

— Ясное дело. Но я не это имел в виду.

Мона повернула голову и посмотрела на резкий профиль Керна.

— Да, знаю я. И что же ты хотел сказать?

Керн уставился в какую-то точку на противоположной стене.

— Убийца… Что-то выманило его из засады. Что-то или кто-то.

— Все это здесь… значит, это не было запланировано?

— Совершенно точно — нет. До сих пор все шло по плану, я имею в виду, по его плану; он всегда опережал нас на какой-то шаг. Совершенно хладнокровно. А здесь — настоящая бойня.

— Ты хочешь сказать, что он этого не хотел?

— Нет. Кто-то помешал ему, поэтому он и устроил это здесь.

— Кто же это мог быть, Клеменс? Я думаю… мы же послушно танцевали под его дудку. Всегда опаздывали к месту преступления. Точно так же, как и сейчас.

Мона глубоко затянулась, слишком поздно заметив, что у нее уже горит фильтр.

Теперь к запахам смерти примешалась еще и противная вонь горелого фильтра. Она расстроено бросила сигарету на пол и растоптала ее. Люди из отдела по осмотру места преступления уже побывали здесь, так что теперь это было неважно.

— Не знаю, — сказал Керн и оттолкнулся от стены. — Когда совещание?

Мона посмотрела на часы:

— Через два часа. В двенадцать. До того я еще хочу заглянуть в клинику к Плессену.

Внезапно она поняла, что болезнь Бергхаммера неожиданно сделала ее руководителем расследования. Не было никого, кроме нее, кто мог бы возглавить его. ЕКГК[36] Кригер уже полтора года болел, и на его место никого не брали, потому что собирались сокращать эту должность. Бергхаммер заодно выполнял и его обязанности. А теперь наступила ее очередь замещать Бергхаммера, по крайней мере, в рамках особой комиссии «Самуэль».

— В двенадцать часов, — повторила она.

Если они сейчас не поторопятся, то об отпуске втроем можно будет забыть, и она точно знала, что такие соображения любой мужчина назвал бы несущественными. Но для нее это очень существенно. Отпуск был единственной возможностью круглые сутки находиться рядом с сыном. Как сыну хочется быть рядом с матерью, так и мать постоянно стремится к нему.

Они просто обязаны были довести дело до конца.

— В двенадцать, — повторил Керн.

Он вернулся в ванную, бросил окурок сигареты в унитаз и нажал на смыв. Казалось, его не смущает труп в ванной и красно-коричневая кровь на ее стенках.

Мона какое-то время смотрела на него, думая о своем, затем пошла вниз, на первый этаж, чтобы найти своих людей — свою команду, которая была далека от совершенства, но сейчас в ее распоряжении больше никого не было. На лестнице она столкнулась с Патриком Бауэром, который сидел спиной к ней на третьей ступеньке снизу и что-то старательно царапал в своем блокноте.

— Ну и как? — спросила Мона у него за спиной. — Нашел что-то важное?

Бауэр подскочил и встал по стойке «смирно», как новобранец, затем повернулся. Его лицо покраснело:

— Я… э-э…

— Ладно, — сказала Мона, ободряюще потрепав его по плечу, и прошла мимо него вниз. — Подождем до совещания.

— Извините, — сказал Бауэр смущенно.

— Да ладно уж, — Мона пошла дальше, к выходу из дома.

Что-то с ним было опять не так, но сейчас она не могла заниматься еще и проблемами Бауэра.

— Кстати, совещание в двенадцать. Можешь передать это остальным?

— Да, я…

— О’кей, — Мона открыла дверь, и луч утреннего солнца осветил коридор. — Пока.

— Мона, подожди… Ты можешь секунду подождать?

Этого еще не хватало. Мона обернулась, держась за ручку двери.

— Ну что там? — нетерпеливо спросила она.

— Я… Тут была повариха. Или домработница. Она все это пережила. Я только что говорил с ней. Случайно. Она сидела в своей комнате, а я случайно зашел, и…

— О! Вот как!

Стоп! Что-то не так. В этом было что-то важное. Мона медленно и тщательно закрыла дверь. Коридор снова погрузился в прохладные сумерки. Бауэр все еще стоял на лестнице. Она подошла к нему.

— Давай сядем, — сказала она и села первой, как бы подавая ему пример.

Он, помедлив, сел на ступеньку рядом с ней.

— Какая еще домработница? — спросила Мона, чувствуя в этот момент, что они на пороге разгадки.

Единственная надежная свидетельница могла бы значительно продвинуть дело.

— Она уже целую вечность работает у Плессенов, — сказал Бауэр, роясь в блокноте.

— Что значит «целую вечность»?

— Не менее десяти лет, она сама уже точно не помнит. Когда убили Самуэля Плессена и Соню Мартинес, она была в отпуске. У своей матери в России, — добавил Бауэр.

— Так, — сказала Мона.

Значит, вот почему не был проведен допрос женщины, которая могла рассказать о семье Плессенов больше, чем члены этой самой семьи. Ее просто не было здесь. И естественно, Плессен ничего не сказал о ее существовании — именно тогда, когда они могли еще что-то предотвратить. Можно было бы доставить ее из России самолетом, можно было бы…

Ничего этого не было сделано, потому что Плессен ничего не сказал.

— Что она рассказала? — спросила Мона, чувствуя, что на нее наваливается слабость от злости на Плессена, человека, который сейчас боролся со смертью, чья семья теперь была полностью уничтожена, кто был единственным, способным предотвратить эту трагедию. Она была убеждена: Плессен мог своевременно вмешаться. Ему стоило лишь рассказать всю правду. О сестре, о детстве, о своей работе, клиентах и о результатах психологических исследований. Таким образом они бы, вероятно, вычислили бы его — душевнобольного человека, который смог натворить столько зла, потому что они, по сути, не имели ни малейшего понятия о том, что им двигало и как его можно было остановить.

— Ее зовут как-то вроде Ольга Вирмакова, — сообщил Бауэр.

— Русская?

— Да, из Санкт-Петербурга. Там живет и ее мать. Я думаю, она тут нелегально, то есть только по туристической визе. Поэтому она и не вызвала полицию.

— О’кей. Ну и?

— Я туда случайно зашел. Она… Ну, в общем, она сидела на кровати, словно ей было плохо или что-то вроде этого.

— Где она сейчас? — спросила Мона.

— Один из врачей «скорой помощи» занимается ею.

— Это ты организовал?

— Я, — сказал Бауэр таким тоном, словно не был уверен, правильно ли он поступил. — Ты была наверху с Клеменсом, вот я и подумал…

— Да все в порядке. Ты имеешь право принимать такие решения. А ты с ней до этого…

— Да.

— Что?

— Я говорил с ней. До прихода врача.

Мона посмотрела на него.

— Хорошо, — только и произнесла она. — И что она рассказала?

— Сначала она была, ну… очень взволнована. Но мне удалось успокоить ее. Она довольно хорошо говорит по-немецки.

— Хорошо, Патрик. Так что она сказала?

— Она вчера вечером рано отправилась спать, около девяти. Ее комната с ванной и прочим находится рядом с кухней. Убийца, очевидно, этого не знал, поэтому он и не нашел ее.

— Ну и? Что же произошло?

— Плессен и его жена около десяти часов поужинали и сами убрали со стола.

— Это нормально? Они часто так делали?

— Да. Но Плессену еще раньше кто-то позвонил по телефону, и он выглядел потрясенным, как она сказала. Он сильно побледнел. Однако она не знает, кто звонил, а он ничего ей не сказал.

— Наверное, звонил Бергхаммер, — предположила Мона. — По поводу его сестры.

— Может быть. В любом случае, с ее слов, он был очень бледным. Потом он отправил ее спать. Среди ночи — она не знает точно, во сколько, — она проснулась от звука, похожего на выстрел. И сразу же услышала крики и топот ног над головой. Потом она встала и прокралась наверх. Она взяла нож на кухне и поднялась по лестнице, и там она увидела убийцу. Он стрелял. Она видела, как он застрелил полицейского, который должен был охранять Розвиту Плессен. Это было перед ванной.

— Женщина разглядела его лицо? Лицо убийцы?

— Не совсем. Но это был молодой человек, в этом она уверена. Худощавый крепкий молодой человек.

— Цвет волос, рост? Или было слишком темно?

Патрик с сожалением оторвался от своих заметок.

— Нет, было светло. Как она сказала, в доме было чуть ли не праздничное освещение. Но она очень боялась. Она от ужаса толком не рассмотрела его. Худощавый, короткие светлые волосы, и больше она ничего не помнит.

Мона вспомнила соседку Сони Мартинес. Она тоже видела в день убийства мужчину, который стоял перед дверью квартиры Сони. Правда, он был в футболке с капюшоном.

— О’кей, — сказала она. — Дальше.

— Затем она побежала по лестнице вниз, в свою комнату. Закрыла дверь на ключ, молилась и плакала.

— Убийца видел ее?

— Она точно не знает. Кто-то, возможно, преступник, ходил по всему дому. Она слышала, как он ходил, и думала, что он искал ее. Но он не пытался открыть дверь ее комнаты. Может быть, он ее просто не нашел, комната не очень заметна. Дверь узкая, можно подумать, что она ведет в кладовую для продуктов. И потом, она не уверена, что он видел ее.

— Что она делала дальше?

— Просидела остаток ночи на кровати, потому что была сильно напугана.

— У нее в комнате нет телефона?

— Нет.

— Мобильный телефон?

— Говорит, что нет.

— Я ей не верю. У нее он, конечно же, есть, экономка или домработница должна иметь мобильный телефон. Скорее всего, дело обстоит так, как ты сказал: она здесь нелегально, поэтому и не вызвала полицию.

— Может быть, — сказал Патрик.

Его голос звучал увереннее и бодрее, чем прежде, и казалось, что за последние минуты он стал выше ростом.

— Где она сейчас? — спросила Мона.

Ей надо было двигаться, что-то делать, чтобы снять сковывающую усталость.

— Только что была в гостиной с врачом.

— О’кей, я сейчас пойду туда. А ты поставь остальных в известность, что совещание в двенадцать. И Патрик…

— Да?

— Ты молодец. Я надеюсь, что это позволит нам сделать огромный шаг вперед.

— Спасибо, — Бауэр поднялся и, казалось, опять не знал, куда девать свои руки.

Он засунул их в задние карманы джинсов. Выглядело это довольно комично, особенно когда он двигался, и Мона с трудом подавила смех, хотя, конечно, обстановка к этому не располагала, совсем наоборот. Тяжело, словно старуха, она подтянулась к перилам из черного полированного дерева. В голове промелькнула мысль о том, кто же унаследует теперь виллу, если Плессен тоже помрет, и что если бы она была наследницей, то ни за что бы не согласилась сохранить за собой этот дом. «Даже принять в подарок», — подумала она и пошла в гостиную к единственной стоящей свидетельнице, которой располагала особая комиссия «Самуэль».

17

Пятница, 25.07, 10 часов 47 минут

Ольга Вирмакова, или как там ее звали, оказалась маленькой толстой женщиной в возрасте около пятидесяти лет. Она лежала на одном из обтянутых белой кожей диванов. Первое, что бросилось Моне в глаза, были огромные желто-голубые кеды, торчавшие над боковиной дивана, наверное, потому, что врач посоветовал ей положить ноги повыше. Больше в гостиной никого не было, лишь выдвинутые ящики, снятые со стен картины и сдвинутая со своих мест мебель говорили о том, что тут уже побывало множество людей, искавших следы, которые мог оставить преступник. Но к этому времени люди из отдела по фиксации следов, выезжавшие на происшествие, уже уехали, «скорая» — тоже. Вместо них в ближайшие минуты должна подъехать машина для транспортировки трупов, которая заберет мертвецов в институт судебной экспертизы. Фишер сейчас разговаривал с клиентами Плессена, которые с восьми часов стояли перед воротами, напуганные видом мертвых полицейских. Шмидт, Форстер, Бауэр и оба сотрудника из федерального ведомства по уголовным делам, наверное, еще находились в этом огромном доме, в то время как Клеменс Керн уже, скорее всего, был в городе и сидел за своим компьютером, пытаясь найти почерк преступника, похожий на почерк того, кто побывал в этом доме, и таким образом идентифицировать убийцу.

Керн был суперклассным специалистом в своем деле, в этом Мона не сомневалась, как не сомневалась в смысле и цели всеобъемлющего анализа преступления. Но старую, добрую, тяжкую и утомительную, часто ведущую в тупик работу следователя он не мог заменить. А эта работа состояла, прежде всего, в том, чтобы задавать вопросы — себе, прямо или косвенно причастным к делу лицам — всем тем, кто думал обойтись одной теорией, а всего лишь сотрясал воздух; и всем тем, кто с твердостью скалы верил, что ничего не знает, — это иногда было правдой, а иногда и нет. Задавать вопросы, именно правильные вопросы — вот в чем состояла их работа. Даже самые лучшие, самые откровенные свидетели были как поезда, которые следовало ставить на соответствующие рельсы, потому что иначе они отправлялись не в том направлении.

— Фрау Вирмакова? — сказала Мона и подошла к дивану, на котором лежала женщина в огромных кедах, вообще не подходивших к ее простому серому платью и толстым ногам, обтянутым нейлоновыми чулками телесного цвета. Женщина повернула голову и посмотрела на Мону, и та, к своему удивлению, увидела светлые, очень голубые глаза, в которых был уже не испуг, а скорее, лукавство: совершенно очевидно, что она уже вполне оправилась от шока. Мона села на краешек дивана и улыбнулась женщине:

— Вы — госпожа Вирмакова?

Женщина кивнула, не сводя глаз с Моны.

— Мы можем поговорить, или вы еще не очень хорошо себя чувствуете? — спросила Мона.

Она сразу же после разговора с Бауэром позвонила в клинику, где лежал Плессен, и узнала, что его состояние — без изменений. Плессен был без сознания, его состояние оценивалось как критическое. В него попали две пули — одна в колено, другая — ниже сердца. Сами по себе раны были не очень опасны для жизни, но Плессен потерял много крови и был далеко уже не молодым человеком, способным легко перенести такие ранения. «Вполне возможно, что он больше не придет в себя, — сказал врач. — Может быть и такое, что он полностью поправится. В нынешнем его состоянии мы даже не можем оперировать его, а это уже плохо». Мона сказала: «О’кей», — и сразу же позвонила обоим охранникам, дежурившим у двери в палату Плессена. Они пообещали ей позвонить, как только с Плессеном можно будет разговаривать.

— Я чувствую себя хорошо, — ответила Ольга Вирмакова.

У нее был глубокий, слегка надтреснутый голос. Она говорила с сильным восточноевропейским акцентом. Женщина положила свою теплую, чуть потную руку на руку Моны и попыталась сесть.

— Как ваши дела? — спросила она Мону, словно речь шла о простом визите вежливости. Наверное, у нее была более сильная душевная травма, чем можно было предположить по ее виду.

— Хорошо, спасибо, — произнесла Мона, решив не терять напрасно времени. — Лежите спокойно, не надо вставать только потому, что я здесь.

— А можно? Я очень устала.

— Конечно, это ничего. Я слышала, вы уже говорили с моим коллегой, Патриком Бауэром.

— Да. Он очень приятный человек.

— Да, это правда. Фрау Вирмакова, как сказал мне господин Бауэр, вы не смогли четко рассмотреть преступника, и…

— Нет. Нечетко. Слишком взволнована, слишком много страха. Сразу же побежала вниз по лестнице, чтобы он меня не видеть.

— Вы могли бы узнать его?

На лице женщины появилось выражение страха. Она ничего не ответила.

— Пожалуйста, фрау Вирмакова. Этот человек убил людей.

— Может быть, узнаю. Я надеюсь.

— О’кей. Вы сказали господину Бауэру, что это был молодой человек. Это правда?

— Да. Я уверена. Молодой человек, не старый.

— Теперь меня, собственно, интересует только то, почему вы уверены в этом? Если вы даже толком не разглядели его?

Ольга Вирмакова задумалась, на ее лбу появились глубокие морщины.

— Движения, — сказала она наконец.

— Движения?

— Да. Они были молодые. Не старые, не скованные. Молодые.

— В смысле — гибкие, сильные, спортивные, у него хорошая фигура? Вы это имеете в виду?

— Да, все это тоже, но еще что-то… Я не знаю слова.

Мона задумалась.

— Может, вы имеете в виду… отработанные?

— Отработанные? Я не знаю, что это значит. Извините…

— Отработанные — это значит, привычные, как если бы кто-то такое делал часто.

Правильные вопросы иногда появлялись будто ниоткуда.

— Да! — согласилась Ольга Вирмакова и просто засияла. — Как будто он каждый день это делает. Как будто он много упражняется это делать. Каждое движение точное. Понимаете?

— Да.

— Очень… э-э… профессионально. Как в телевизоре, когда показывают полицию.

Руки и ноги Моны стали тяжелыми, как свинец, и больше всего ей захотелось лечь рядом с пожилой Ольгой на диван. Но это был бы уже конец всему. Мона вытащила пачку сигарет из своей сумки, вытряхнула одну сигарету и закурила. Никотин сейчас был единственным средством, которое поддерживало ее в нормальном состоянии. Она осознала, что приток адреналина, нужный ей, чтобы сделать все необходимые распоряжения, она получила с опозданием.

Он — один из нас.

Это, как минимум, было возможным и, действительно, не таким уж неожиданным. Собственно, они и раньше могли бы додуматься до этого. Преступления, какими бы сумасшедшими они не были, показали, что в части планирования и исполнения почерк убийцы был почерком профессионала. Не успела Мона побывать у сестры Плессена, как она уже на следующий день умерла насильственной смертью, и это случилось, несмотря на то, что Мона ее предупреждала. Такое совпадение по времени не могло быть случайным. Кто-то наблюдал за нею, и так, что она этого не замечала. Кто-то играл с ней, тот, кто знал, как идет расследование. И поэтому он всегда оказывался на шаг впереди.

Давид Герулайтис. Единственный, на кого она подумала.

Нет, это невозможно!

Или все же?..

Давид Герулайтис был молод. Работая под прикрытием, он привык вводить других людей в заблуждение. Натренирован в обращении с огнестрельным оружием. Без проблем мог, например, подслушивать телефон той же Хельги Кайзер. Не успела Мона по телефону сообщить ей, что приезжает, как он тут же заказал себе билет на поезд до Марбурга. Она вспомнила о своем последнем телефонном разговоре с ним, когда она была в этой затхлой гостинице в Марбурге. Он звонил ей с мобильного телефона. Это он мог сделать откуда угодно, в том числе из Марбурга. Он играл с ней в свою игру с самого начала. Из-за трупа, который Давид нашел и сам доложил об этом, он автоматически был исключен из круга подозреваемых…

Неужели можно себе такое представить? Или она заблуждается, подобно Бергхаммеру с его швейцарским героиновым врачом?

— Фрау… э-э… полицай?

Это напомнила о себе Ольга Вирмакова, о которой она совсем забыла. Мона посмотрела сверху вниз на женщину с широкоскулым усталым лицом и чистыми голубыми глазами.

— Извините, я совсем забыла, где я.

— Я могу идти в моя кровать? Очень устала.

Мона задумалась.

— Нет, вам надо будет поехать с нами, — сказала она. — В этом доме вам находиться опасно.

— Что? Нет, пожалуйста, я…

— Иначе нельзя, — объясняла Мона. — Убийца может вернуться. И тогда он найдет вас.

— Я…

— Не думайте ничего такого. Речь идет не о вашем разрешении на пребывание в стране. Лишь о вашей безопасности.

— У меня только туристическая виза. Каждые три месяца новая.

— Мы так и думали.

— Я получать наказание?

— Не думаю. В худшем случае вам просто придется вернуться в Россию.

— Да. Это было бы худшее наказание.

Ольга Вирмакова, тихо постанывая, но с удивительной легкостью, сняла свои ноги в нелепых кедах с боковины дивана. Теперь она сидела рядом с Моной. От нее исходил легкий запах пота и дешевых парфюмированных гигиенических средств. Мона на всякий случай дала ей свою визитную карточку.

— Мона Зайлер, — сказала она женщине и показала на свою напечатанную фамилию, надеясь, что та сможет ее прочитать, — ведь в России используются совсем другие шрифты. Но Ольга Вирмакова кивнула.

— Мона Зайлер, — повторила она и провела указательным пальцем по выпуклым буквам. Затем спросила:

— Вы — шеф?

Мона на какой-то момент задумалась, прежде чем ответить. Затем она сказала:

— Да, в настоящий момент я — шеф.

Ощущение оказалось приятным, этого нельзя было отрицать.

Она привела одного из сотрудников охранной полиции, который должен был доставить Ольгу Вирмакову в децернат, и вышла в коридор, пытаясь дозвониться Давиду Герулайтису уже второй раз за сегодняшнее утро, и опять безрезультатно. На его домашнем телефоне работал автоответчик, приветствие которого Мона за это время уже выучила наизусть, а когда она набрала номер мобильного телефона Давида, снова прозвучали слова: «Абонент временно недоступен».

Мона размышляла обо всем этом, стоя в коридоре с мобильником в руке, как вдруг откуда-то появился Фишер.

— Ты поговорил с клиентами Плессена? — спросила она.

— Да, со всеми, кто был здесь сегодня, — сказал Фишер.

Его лицо было бледным и небритым, глаза запали. Он выглядел, как минимум, таким же изможденным и опустошенным, какой чувствовала себя Мона, но голос его звучал четко и бодро.

— Они что-нибудь знают?

Фишер отрицательно мотнул головой, схватил единственный стул, стоявший в коридоре перед столиком с зеркалом, рядом с гардеробом, и буквально рухнул на него, словно никогда больше не собираясь с него вставать.

— Плессен работал с ними — все, как всегда. Вчера. Они не заметили ничего необычного, ничего не видели, ничего не слышали. Это всегда так. Однако вчера не было двоих. А сегодня утром отсутствовали трое.

Мона вся обратилась в слух.

— Кто? — спросила она.

— Участники семинара знают друг друга только по именам, но я нашел список участников. Одного зовут Гельмут Швакке, другую — Сабина Фрост, третьего — Давид Герулайтис. Это тот, который не явился сегодня утром. Здесь их данные.

Фишер помахал листом формата A4, наверное, это был список участников.

— Странно, — сказала Мона. — Сегодня ведь последний день семинара. Так или нет?

— Вчера произошла какая-то размолвка или нечто подобное, — ответил Фишер и полистал свой блокнот. — Во всяком случае, эта Сабина Фрост вчера в обед просто убежала. Вся в слезах, как говорят остальные. Плессен вроде бы выставил ее перед остальными кем-то вроде проститутки.

— Так.

— А этот Гельмут Швакке со вчерашнего дня уже больше не приходил.

— Давид Герулайтис был тут до вчерашнего вечера.

— Все время? — спросила Мона как можно равнодушнее.

— Как — все время?

— Этот Давид, как его там. Был ли он все время здесь? За исключением сегодняшнего утра?

Она с беспокойством заметила, что Фишер начал о чем-то догадываться. Он всматривался в список.

— Этот Давид, как его там, — а скажи-ка, почему мне эта фамилия кажется чертовски знакомой…

Когда-нибудь ему все равно придется это узнать.

— Ты, наверное, уже догадался.

Фишер развалился на стуле и уставился на Мону снизу вверх.

— Это же тот, кто нашел первый труп. Полицейский, работавший под прикрытием.

— Правильно, — сказала Мона.

Фишер задумался, перебирая факты в своем усталом мозгу.

— Ты заслала его сюда в качестве участника семинара?

— Правильно.

— Он должен был заниматься с остальными и определить, нет ли тут убийцы?

— Да.

Фишер больше ничего не сказал.

— Может быть, — медленно произнесла Мона, — он в бегах.

— Что?

— Я не могу дозвониться до него со вчерашнего дня.

— Что это значит?

— Ты слышал, что я сказала. Если он участвовал в семинаре каждый день, с утра до вечера, то, по крайней мере, относительно убийства Хельги Кайзер у него есть алиби. Есть оно у него?

— Почему ты мне ничего не сказала? Перед допросом этих людей? Ты меня так подставила!

— Не начинай снова, все это глупости, Ганс. Я имею право поступать так, как считаю нужным, даже если ты не дашь мне разрешения. Ясно?

— Мона…

— Был ли Герулайтис тут вчера, то есть на момент убийства Хельги Кайзер, или нет?

Фишер опустил голову. Он слишком устал, чтобы продолжать спор с присущим ему боевым духом.

— Он был здесь, — наконец ответил он. — Все время. Вчера все были здесь, за исключением этого Гельмута Швакке. И этой, Сабины Фрост, которая смылась в обед.

— И все же, — сказала Мона, — что-то тут не так. Я не могу дозвониться до Герулайтиса со вчерашнего утра. Мобильный телефон недоступен, на городском телефоне все время только автоответчик. Его жены тоже, кажется, нет дома. Чего-то я не понимаю.

— Может, с ним что-то случилось.

— Так или иначе, — решила Мона, — я объявляю его в розыск.

18

1989 год

После своего первого убийства мальчик сделал перерыв на несколько месяцев. Не потому, что его мучила совесть, — за прошедшее время он уже понял, что его призванием было убивать, и он просто запретил себе задумываться над этим фактом, — а потому, что удовлетворение от содеянного было настолько глубоким, что сохранилось гораздо дольше, чем это происходило после его детских игр с животными.

Наступило лето, и он чувствовал себя довольно беззаботно, учитывая сложившиеся обстоятельства. Он, к своему удивлению, сблизился с некоторыми своими школьными знакомыми. Среди них была девочка — не Бена, — которая проявляла к нему повышенный интерес. Он не считал ее особо привлекательной, но и не отталкивающей — она казалась ему достаточно симпатичной, чтобы принять ее в их компанию, состоявшую из еще двух девочек и двух мальчиков его возраста. Они назвали себя «шайкой шестерых» и занимались обычными вещами: плавали ночью, курили, напивались, целовались взасос. Мальчику не то чтобы действительно нравились эти занятия, но раз уж такой была цена общения, то он согласен был ее платить. Девочка — ее звали Ренатой, — казалось, была довольно опытной в сексуальном плане. Она часто рассказывала о своих приключениях с пожилыми мужчинами и о навыках, которые якобы приобрела благодаря опытным любовникам. При обсуждении таких тем, мальчик понимал, в чем было дело, и для вида поддакивал, причем шутливо преувеличивал ее привлекательность. Это на некоторое время хорошо помогало ему скрывать отсутствие вожделения к ней.

— Ты, конечно, заполучишь каждого, кого захочешь, — шептал он ей при свете костра, в то время как остальные две пары уже резво занимались любовью. Он немного выпил, это было приятно, и он чувствовал себя расслабленным.

— Можешь мне верить, — прошептала она в ответ.

— Покажи мне, что ты умеешь.

Рената с готовностью нагнулась, схватила его за плавки, не позволяя ввести себя в заблуждение расслабленным состоянием их содержимого, сняла плавки и начала гладить его член. Мальчик лег на спину и стал смотреть на звездное небо. Ночь была теплой, и его мысли блуждали далеко от этого места, он забыл о Ренате — и вот его член уже отвердел. К счастью, Рената не требовала, чтобы он трогал ее — иначе его эрекция моментально исчезла бы, — а действительно старалась изо всех сил, демонстрируя, какими эротическими способностями она обладает.

И действительно, пока он не думал о Ренате, он мог наслаждаться тем, что она с ним делала. Его член становился все тверже и тверже, мальчик начал стонать, перед его мысленным взором появлялись и исчезали картины, не имеющие ничего общего с тем, что здесь происходило. Он рывком приподнял свой таз навстречу ее рту, потом прибегнул к помощи ее руки и тер, тер свой член до тех пор, пока его стон не превратился в крик и он разрядился в ее руку.

И сразу после этого его затошнило. Он поспешно вскочил, снова надел плавки и побежал к озеру, где его вырвало. Рената стояла позади него, нежно и заботливо похлопывая его по спине, и не замечала, что ее прикосновения вызывали у него новые приступы рвоты. Мальчик не решился сказать ей об этом, просто промолчал. Он знал, что нужно взять себя в руки, иначе он потеряет не только Ренату, но и остальных. На протяжении этих недель он привык к обществу настолько, что вдруг ему разонравилось одиночество. Он не смог бы объяснить, почему ему нравилось находиться вместе со своими одногодками, которые, очевидно, признавали его.

Факт оставался фактом — он не хотел отказываться от их общества. Во всяком случае, пока. Но это означало и другое: ему надо было каким-то образом находить общий язык с Ренатой. Она ни в коем случае не должна понять, что ему не нравится прикасаться к ней, тем более — он внутренне содрогнулся — переспать с ней, как это делала Бена со своим приятелем.

Когда ему стало лучше, он нежно поцеловал ее в губы и поблагодарил ее глубоким взглядом, и это пока ее удовлетворило.

— Извини, — прошептал он.

— Ничего. Тебе уже лучше?

— Да, спасибо.

Остальные парочки ничего не заметили из их интермеццо, настолько они были заняты друг другом. Мальчик смотрел на них сверху вниз. На человека не из их мира, каким он был, вид переплетенных тел действовал не возбуждающе, а отталкивающе. Мальчик взял Ренату за руку, и они совершили романтичную прогулку по берегу озера. Через час, где-то в четыре утра, он попрощался с ней, нежно обняв ее.

— Ты — особенная, — прошептал он ей на ухо, и эти слова подействовали так, как он и предполагал.

— Спасибо, Ханнес, — прошептала Рената и прижалась губами к его губам.

Ханнес с отвращением открыл рот и позволил ее языку играть в своем рту, потому что знал, что так нужно, чтобы она и дальше хорошо относилась к нему. И что значительно важнее, чтобы казаться ей и другим нормальным человеком.

НОРМАЛЬНЫЙ. Какое абсурдное слово.

19

Пятница, 25.07

Давид просыпался, снова засыпал, видел дикие страшные сны и окончательно проснулся оттого, что услышал шорох. Настоящий шорох, а не отзвук своих бредовых видений. Он раскрыл глаза и уставился в темноту. Кто-то спускался по лестнице вниз, судя по звуку. Лестница была из камня или бетона, потому что не было слышно скрипа, а лишь глухое «топ-топ-топ-топ». Судя по всему, на спускавшемся была обувь на мягкой подошве. На резиновой подошве. Кроссовки или кеды. Резиновая подошва. Кроссовки.

Давид уцепился за эти понятия, которые, казалось, служили ему опорой в этом шатком мире, в котором так внезапно исчезло все, что создавало ощущение безопасности, словно его никогда и не существовало. И вдруг это состояние показалось ему само собой разумеющимся, словно он десятилетиями жил в иллюзии и только сейчас столкнулся с действительностью. Действительность же была таковой, что в любой момент могло случиться все, что угодно. Самое лучшее и самое плохое. Самое лучшее и самое плохое.

Сначала шаги звучали не ритмично, скорее нерешительно, потом вдруг стали тверже и быстрее, затем затихли на пару секунд. Достаточно долго для того, чтобы Давид засомневался, не ошибся ли он. В той ситуации, в какой он очутился, можно было вообразить себе все, что угодно.

Затем раздался скрежет, словно отворялась тяжелая металлическая дверь. Загорелся свет под потолком: там висела голая лампочка. Давид непроизвольно закрыл глаза, хотя до этого страстно мечтал, чтобы стало светло. Какое-то время он не видел ничего, затем наконец заставил себя открыть слезившиеся глаза. Он мог видеть. Наконец-то. Его настолько переполняло чувство благодарности за эту ничтожную радость, что ему захотелось заплакать, если бы это было можно сделать без риска за какую-то секунду задохнуться в собственных соплях. Хлопчатобумажный кляп крепко сидел у него во рту. Давид старательно задышал носом. Он рассматривал неравномерно окрашенный потолок над собой.

Он находился, как и предполагал, в каком-то подвальном помещении. Рядом с ним — он осторожно повернул голову — размещалась какая-то огромная ржавая штука, окрашенная в буро коричневый цвет, — наверное, котел обогревательной системы. Значит, таки подвал. Давид с трудом поднял голову. В углу напротив него сидела какая-то фигура. Он напрягся, чтобы рассмотреть ее. Фигура безмолвно разглядывала его. Давид видел ее глаза, остальное — рот, подбородок, шея, лоб — было скрыто под черной лыжной шапочкой с вырезом, такие сейчас не увидишь на лыжне, зато сколько угодно — на мероприятиях с применением насилия или на видеокассетах, увековечивших ограбления банков. Рядом с этой фигурой стоял черный рюкзак.

Когда фигура увидела, что Давид пришел в себя, она встала и подошла к нему. Она была невысокой, округлой, в джинсах и красной футболке с короткими рукавами, с пятнами от пота под мышками, которые хорошо были видны Давиду с его места. Однозначно, это была женщина, и уже не юная. Ее фигура показалась Давиду знакомой, но он не развивал дальше эту мысль. Тот факт, что она старалась замаскироваться, позволял Давиду надеяться, что он может выйти отсюда живым. Поскольку он все равно не мог ничего сказать, то попытался хотя бы расслабиться.

Женщина стояла у него в ногах и молча рассматривала его. Ее глаза были серо-голубыми, с очень маленькими зрачками. Давид выдержал ее взгляд. Хотя он и не видел ее лица полностью, все же чувствовал угрозу, исходившую от нее. Давиду казалось, что если он произнесет хоть слово, то она выйдет из себя. И он ждал, не дергаясь и не издавая ни звука.

Но он не мог помешать тому, что к нему начали медленно возвращаться воспоминания. Он снова стоял возле машины второго полицейского, который лежал на руле. Он снова нагибался над ним, снова слышал шорох и снова видел это лицо. Лицо женщины. Сабина. Это была Сабина. Она сбила его с ног. Она привезла его сюда и, наверное, оставит умирать здесь.

«Боже, — подумал он, — Сабина Фрост». Та самая, на которую он с самого начала обращал меньше всего внимания, прежде всего потому, что ему была поставлена задача искать мужчину. Мужчину в возрасте от двадцати до тридцати лет. Сабине уже около сорока лет, и она, само собой разумеется, была женщиной. Давид пытался сохранять спокойствие, но тошнота, с которой он до сих пор справлялся, опять начала мучить его. Одновременно с этим он почувствовал, что его снова бросает в жар, пусть даже не такой сильный, как раньше, — несколько часов назад? Или минут? Он этого не знал. Давид знал лишь одно: он был болен, и ему нужен врач или хотя бы кровать, в которой он мог бы отлежаться.

Не сводя с него глаз, женщина вынула пачку сигарет из кармана брюк. С удивительной грацией она уселась, по-восточному скрестив ноги, и сдвинула край выреза шапочки себе под подбородок. Это действительно была Сабина. Она постучала пальцем по пачке и одна сигарета высунулась из нее. Сабина зажала ее во рту. Затем закурила и выпустила дым прямо на Давида. У него зачесалось в носу, и он вынужден был чихнуть — очень неприятная процедура, потому что он не мог двигаться. Сабина хрипло рассмеялась. Давид почувствовал свое тело, свои скрученные липкой лентой руки, онемевшие ноги. И все же он начал двигаться, вне себя от ярости на свою беспомощность, принуждавшей его быть пленником этой сумасшедшей идиотки. Зачем она все это сделала? Что она вообще тут делает? Хочет посмотреть, как он будет умирать? Он перевернулся на спину, затем, когда боль в руках стала невыносимой, на другой бок. Потом повернулся в прежнее положение, чтобы видеть Сабину, которая невозмутимо курила и, казалось, вообще не обращала на него внимания.

Наконец она потушила сигарету о пол и швырнула окурок мимо Давида под котел. Затем присела и наклонилась над лицом Давида. Глаза и губы у нее были старыми и опухшими. Одним движением, причинившим ему сильную боль, она сорвала липкую ленту с его губ. У Давида на глазах выступили слезы, но он побоялся издать хотя бы звук до тех пор, пока она не вынула у него кляп изо рта.

— Пить, — тихо сказал он хриплым голосом, боясь, что она снова заткнет ему рот. Это она все равно рано или поздно сделает. В этом он был уверен, как и в том, что добровольно она его отсюда не выпустит. Никогда. Она сняла маску, словно ей уже было все равно, узнал он ее или нет, а это могло означать лишь одно: его смерть была решенным делом.

Его единственный шанс состоял в том, чтобы оставаться в живых как можно дольше, пока кто-нибудь не обратит внимание на его отсутствие. Пока кто-нибудь не начнет его искать. Пока кто-нибудь его не найдет.

— Кстати, можешь орать так громко, как тебе хочется, — сказала Сабина, будто прочитав его мысли. — Тут тебя никто не услышит.

Если это так, то зачем она заткнула ему рот? Давид не спросил ее об этом.

Может, просто чтобы помучить его. Сабина небрежным жестом стащила с себя шапку полностью и бросила в угол — туда, где стоял ее рюкзак. Стало хорошо видно, что она очень бледная, волосы растрепаны, губы ненакрашены, вообще не было никакой косметики. Последнее особенно бросилось в глаза Давиду, потому что во время семинара она всегда была тщательно накрашена.

— Где я? — прохрипел он, чтобы она не ушла и не оставила его опять одного.

Если она уйдет, значит, он приговорен к смерти, он знал это точно. Сабина встала и поплелась к своему рюкзаку. Какое-то мгновение Давид боялся, что она просто взвалит этот черный мешок себе на плечи и исчезнет, и у него чуть было не вырвался протестующий крик. Но вместо этого Сабина нагнулась и стала рыться в рюкзаке. Наконец она вытащила из него бутылку с водой и вернулась к Давиду.

— Открой рот!

Давид послушно открыл рот, и Сабина приложила бутылку к его губам. Давид стал жадно пить, а поскольку он лежал на боку, то много воды пролилось мимо рта, его футболка намокла, но ему это было все равно. Если она дала ему попить, то значит, пока что оставляет его в живых. «Хорошая примета», — думал Давид, глотая имевшую привкус затхлости воду с таким наслаждением, как будто это было шампанское. «Хорошая примета, хорошая примета, хорошая…»

Сабина отняла у него бутылку, хотя он далеко еще не утолил жажду.

— Пожалуйста, — прошептал Давид.

Его губы были еще мокрыми, и он стал жадно облизывать их.

— Пожалуйста, еще.

Сабина, словно ничего не слышала, закрыла бутылку синей пластиковой крышкой с резьбой, но Давид не сдавался.

— Пожалуйста, дай еще, пожалуйста!

Для него эта полупустая бутылка, которую небрежно держала в руке Сабина, словно какую-то абсолютно второстепенную мелочь, стала вдруг самой важной вещью на свете. Красный туман клубился перед глазами Давида, в горле было такое ощущение, будто через него протащили колючую ветку, а то единственное, что ему могло сейчас помочь, Сабина только что спрятала в свой рюкзак. Сухое всхлипывание сотрясло Давида, смесь ярости и отчаяния.

Нет! Так просто он не умрет!

— Сабина! — услышал он свой голос.

Сейчас он уже звучал громче.

Она повернулась к нему с презрительной улыбкой на лице. В руке у нее была видеокассета, новая на вид, словно на ней ничего не было записано. Надписей на ней тоже не было. Она была похожа на ту, что Давид взял в кабинете у Фабиана.

— Что это? — спросил он, прикидываясь простаком.

— Ты, задница, ведь точно знаешь, что это!

— Не знаю. Без понятия.

— Он хотел, чтобы ты это посмотрел.

— Что? Видео?

Лицо Сабины вдруг сразу стало угрюмым. Она ничего не ответила. Просто стояла посредине подвала, словно не зная, что делать дальше.

— Кто он? — настойчиво продолжал спрашивать Давид.

Жажда сменилась страстным желанием не оставаться одному. Только бы не быть одному. Тем более, в темноте.

— Кто он? Что на этой кассете?

Он просто не мог остановиться.

— Тихо!

— Сабина…

Это было ошибкой — назвать ее по имени, а он сделал это уже во второй раз. Это было ошибкой — подчеркивать, что он ее знает, что может выдать ее, — из этого следовало, что он должен умереть, если она не хочет попасть в тюрьму по обвинению в тяжком преступлении. Какова мера наказания за похищение человека? Не менее десяти-пятнадцати лет тюрьмы, насколько он помнил. Потом он вспомнил мертвых полицейских и на секунду закрыл глаза. Похищение. Это преступление, с точки зрения Сабины, уже ничего не значило.

Сабина швырнула ему кассету под ноги. Он непонимающе смотрел на нее.

— Сейчас я смываюсь, — сказала она.

Выражение, которое вообще не подходило робкой плаксивой Сабине, какой он ее знал по занятиям у Плессена.

— Нет! Нет! — тут же закричал Давид и задергался в своих путах. — Не уходи! Останься здесь!

Он снова был маленьким ребенком, которого оставили одного в темной спальне. Он боролся с этим унизительным страхом, но в таком состоянии — связанному, промокшему от пота, измученному — ему просто-уже не удавалось сохранять хладнокровие.

— Мамочка скоро придет, — цепляя рюкзак на плечи, сказала Сабина нараспев издевательским тоном. — Мамочка оставит тебя одного совсем-совсем ненадолго, это я тебе обещаю. Совсем на короткое время. Только чтобы принести кое-что для моего маленького сокровища.

Ее лицо появилось просто над лицом Давида. Она ухмылялась. Ее дыхание отдавало луком. И снова Давида затошнило, но, слава Богу, она не собиралась опять заталкивать ему в рот этот противный кляп.

— Мое маленькое сокровище, — сказала она, и в этот раз ее голос звучал почти нежно. — Приятного отдыха!

Свет погас. Дверь с глухим стуком закрылась на защелку.

20

Пятница, 25.07, 11 часов

Поскольку служебная машина Моны стояла в гараже децерната 11, полицейский из охранного отделения предложил подвезти ее в город. Как только Мона заняла место рядом с водителем, она сразу же уснула, прислонив голову к закрытому окну, не обращая внимания на яркое солнце, обещавшее жаркий день. Без пятнадцати двенадцать она проснулась от того, что кто-то тряс ее за плечо. Она вздрогнула и увидела склоненное над собой встревоженное лицо водителя.

— Вам плохо? — озабоченно спросил он.

Машина уже находилась на стоянке перед зданием децерната, во втором ряду. Мона была заспанной, пропотевшей, и ей казалось, что от нее плохо пахнет. Нет, ей было нехорошо, совсем нехорошо. Во рту чувствовался отвратительный вкус выкуренных сигарет. А когда она в последний раз меняла одежду? Она уже и не помнила.

— Спасибо, все в порядке, — ответила Мона, поспешно открывая дверцу автомобиля.

Шум машин и бензиновая вонь явно не улучшили состояние, но она вышла из машины, потянулась и пожала руку полицейскому, который из вежливости тоже вышел из авто. Когда он снова сел в машину, она помахала ему рукой и через стеклянную дверь вошла в уродливое здание, построенное еще в шестидесятые годы, в котором уже много лет размещался их децернат, несмотря на обещание городских властей построить для этого и для других децернатов новое, современное здание. Она нажала на кнопку вызова лифта, и в лифтовой шахте что-то задрожало, словно начиналось землетрясение.

Все, как всегда.

И в этом было что-то успокаивающее.

Прибыл лифт, и Мона зашла в него. У нее было еще десять минут до начала совещания, и она хотела использовать их, чтобы попросить секретаршу Бергхаммера Лючию привезти ей свежие футболку и нижнее белье. Нет, нельзя. Лючия, как и остальные коллеги, не знала, что старая квартира нужна Моне только для маскировки, а на самом деле она живет у Антона. Нельзя, чтобы Лючия увидела квартиру, в которой не было ничего, кроме старой мебели. Ей нужно было как-то достать свежую одежду. Неподалеку хватало магазинов, где продавались джинсы и футболки, и за десять-двадцать евро можно было купить любую. Мона вздрогнула, когда лифт резко остановился на четвертом этаже. Она задремала стоя. Зевая, она оттолкнулась от стенки и нажала на дверь лифта. Взгляд ее усталых глаз остановился на висевшем на окрашенной зеленой краской стене коридора плакате с надписью: «Нет — власти наркотиков!», на котором в черно-белом цвете была изображена девушка меланхоличного вида. Плакат так долго висел на этом месте, что у него уже совершенно выцвели края.

«Когда не бываешь здесь долго, замечаешь, как тут все ужасно выглядит», — подумала Мона, упустив из внимания тот факт, что не далее как вчера она провела в децернате целый день, то есть длительное отсутствие исключалось. Но за последнюю ночь и это ужасное утро произошло так много всего, что ей казалось, будто прошла целая вечность. Она зашла к Лючии и дала ей задание купить футболку и белье, придумав неубедительную отговорку, что дома ужасный беспорядок и она не может никому позволить видеть это. Лючия посмотрела на нее странным взглядом, затем передернула плечами, взяла деньги и свою большую сумку и сразу же отправилась в магазин. Мона пошла к себе в кабинет, чтобы найти хотя бы свежий носовой платок. Нашла один, почти чистый, и умылась над умывальником, используя найденный обмылок. Вода, на счастье, была ледяной, несмотря на жару. Она подставила лицо под струю воды и держала его так, пока более-менее взбодрилась. Затем позвонила Антону.

— Ты когда появишься домой? — это был его первый вопрос.

— Не знаю. Мы как раз в работе.

— В работе? Ты уже почти две недели в работе!

— Да. Извини. Как дела у Лукаса?

— А кто это — Лукас? Я никакого Лукаса не знаю.

— Очень смешно. Он в школе?

— Нет, я послал его в бар за пивом.

— Антон, ну не злись. Я должна довести дело до конца.

— Ты вообще дома не бываешь.

— Это — моя работа. Как только у тебя будет престижная работа, я уволюсь. Тогда я всегда буду дома.

— Прекрати свои глупости.

Но она слышала, что он ухмылялся, и облегченно вздохнула Только сражений на домашнем фронте ей еще не хватало.

— Пока, — сухо сказала она и, чтобы он не успел опомниться, положила трубку.

Какую-то минуту она посидела за своим столом, запустив руки в свои мокрые волосы и прокручивая привычную карусель своих мыслей. Антон в качестве спутника жизни далек от совершенства, зато он неплохой отец. Она знала, что на него можно положиться. И она знала, что это гораздо важнее, чем многие достоинства других мужчин, имевших вполне респектабельную работу. В конце концов, самое главное — это то, что у них был общий сын.

Или… Или что?

В дверь постучали, вошла Лючия, держа в руках огромный пакет.

— Как ты быстро, — удивленно сказала Мона.

— Товары со скидкой. Тут рядом, за углом, — пояснила Лючия и поставила пакет на стол. — Я взяла три штуки, можешь выбрать себе одну. Плюс трусы и лифчик. Обошлось в пятьдесят евро шестьдесят центов. Спишем на служебные расходы. Я что-нибудь придумаю, — она подмигнула Моне и сунула ее банкноту в сто евро ей в руку.

— Супер. Спасибо.

— Никаких проблем. Может, что еще нужно?

— Нет. Как дела у Мартина?

— Не очень. Он все еще в Марбурге.

— Нетранспортабелен?

— Нет. Жена сейчас у него. Она мне недавно звонила.

— Как у нее дела? Как она, держится? — Мона видела госпожу Бергхаммер за все эти долгие годы, может, раз пять-шесть. Маленькая нервная женщина со тщательно накрученными волосами и бдительным взглядом. Она выглядела так, словно жила в постоянном ожидании несчастья.

— Не особенно, — сказала Лючия. — Она очень плакала.

— Хм. Да. Могу понять.

— По крайней мере, старший сын сейчас с ней.

— Это хорошо.

— Да, — согласилась Лючия. — Я считаю, что это хорошо. По крайней мере, она не осталась одна перед лицом того, что случилось. Совещание в двенадцать?

— Да, — Мона посмотрела на часы. — Я только переоденусь, и начнем. Остальные пусть уже собираются в конференц-зале. Передашь им?

— Да, конечно. Пока.

Лючия вышла из кабинета.

Мона поспешно сменила всю одежду, за исключением джинсов. В следующий вторник у Лукаса начинаются каникулы. До того времени надо завершить следствие, потому что они в среду уже должны вместе поехать в отпуск. Вот так. Они уезжают в отпуск, поэтому дело нужно срочно заканчивать.

Мона взяла необходимые документы и вышла из кабинета.

21

Пятница, 25.07, 12 часов 30 минут

После того как Мона доложила особой комиссии «Самуэль» о случившемся с Бергхаммером и на нее обрушились первые вопросы о его состоянии, на которые она ответила так подробно, насколько это было возможно, слово получил Клеменс Керн. Зажглись первые сигареты. Керн, по существу, повторил то, что он уже говорил Моне на месте преступления в Герстинге. По его мнению, что-то произошло, что вывело преступника из себя.

— Это, однако, не означает, — подчеркнул Керн, — что он никого больше не хотел убивать. Наоборот, убийство Розвиты было, конечно, спланированным.

— Буквы на ее животе… — начала Мона, но Керн перебил ее:

— Я к этому и веду. Фраза закончена, она звучит так: «DAMALS WARST DU STILL»[37]. Это значит, что имелась в виду именно Розвита Плессен. Только этот невероятный по своей жестокости сценарий преступления как-то не вписывается в серию. Поэтому я думаю, что кто-то в чем-то помешал преступнику. У него появилось чувство… Мне кажется, что он решил, что следует поторопиться.

— Кто или что это могло быть? — спросила Мона.

Она подумала о Давиде Герулайтисе, но в настоящий момент об этом было рано говорить. По крайней мере, она вспомнила, что собиралась объявить его в розыск.

— Как ты уже сказала, Мона, — ответил Керн, — не мы помешали ему.

— Кто же тогда? Плессен?

— Возможно. Но почему именно сейчас?

— Может, он заметил что-то.

Но Мона сама не верила в это. Плессен, конечно, уже давно подозревал о существовании какой-то взаимосвязи между ним и убийствами, ничего не предпринимая. Но сейчас дело коснулось его жены, которую, насколько могла судить Мона, он любил больше, чем кого-либо. Может быть, он все-таки решился что-то предпринять, может быть…

— Теперь, в любом случае, нам нужно сконцентрироваться на вопросе: кого преступник имел в виду под словом «ТЫ»? — сказал Керн.

— Ну нет! — пробурчал кто-то, может, Шмидт, а может, Форстер.

— …потому что, — невозмутимо продолжал Керн, — если мы будем знать, кто этот «ТЫ», мы узнаем также, кто убийца.

— Преступником, — медленно проговорила Мона, — может быть человек по имени Ханнес Шталлер. Но пока что это только предположение.

— Что? — изумленно спросил Керн. — У тебя есть конкретное подозрение? Так почему…

И вдруг он стал совершенно спокойным. Мона подождала пару секунд, пока взгляды всех присутствовавших не сконцентрировались на ней. Она закурила сигарету и выпустила дым в завесу дыма, образовавшуюся в конференц-зале уже в первые пять минут совещания. Исходя из опыта, по ходу совещания она сгустится настолько, что присутствующие вряд ли смогут различать лица сидящих напротив.

— Я нашла письма, которые написал сын Хельги Кайзер, — сказала Мона. — Поскольку преступник, вероятно, как-то связан с каким-то событием, произошедшим очень давно, то я очень внимательно их прочла.

— Ну и? — спросил Керн, явно раздосадованный тем, что она утром ничего ему об этом не сказала.

Мона специально повернулась лицом к нему и продолжала говорить. Такой человек, как Керн, был незаменим, даже если некоторые его выводы временами казались банальными. Нельзя было позволять себе обманывать его.

— Сын Хельги Кайзер Франк Шталлер жил в Восточной Германии. Он умер в начале восьмидесятых от рака. Остались жена и двое детей. Одно из его писем, написанное в семидесятых годах, особенно заинтересовало меня. Оно… оно, к сожалению, только является ответом на письмо, полученное им от матери. В нем, скорее всего, речь шла о чем-то, что случилось во время бегства семьи Хельги Кайзер от русских. Сын, очевидно, был очень шокирован тем, что мать написала об этом событии.

Керн сидел, опустив голову, но Мона точно знала, что он слушал очень внимательно.

— Еще раз, чтобы напомнить, — сказала она. — Хельга Кайзер — это старшая сестра Плессена, о которой он умолчал в начале нашего расследования. Более того, он соврал Форстеру, сказав, что она умерла. Поскольку там, где родились Плессен и Кайзер, нет никаких документов, касающихся их…

— А почему нет? — спросил Шмидт.

— Утеряны во время войны — так сообщили в тамошнем ЗАГСе. В этом нет ничего необычного, принимая во внимание хаос, царивший в 1944–1945 годах. Но сестра Плессена вышла второй раз замуж в Берлине, и в этих документах снова появляется девичья фамилия Хельги Кайзер — Плессен. Так мы ее и нашли.

Это были факты, уже известные особой комиссии, но никогда не мешает освежить воспоминания.

— Теперь об этом письме, — Мона заглянула в свои записи, — и вообще о всех письмах. Из них следует, что у Франка Шталлера, сына Хельги Кайзер, было трое детей. Младшего звали Фердинандом, он умер при невыясненных обстоятельствах. Среднего зовут Ханнес, а его старшую сестру — Ида. Ханнесу сейчас около тридцати лет. По возрасту он — единственный, кто соответствует профилю преступника. Он знал всех жертв. И у него, возможно, был мотив.

— Или у его сестры, — вставил слово Фишер.

— Преступник — мужчина, — возразил Керн.

— Этого ты вообще не можешь знать.

— Нет, это мы знаем, — сказала Мона. — У нас есть свидетельница, которая видела, как совершались последние убийства, по крайней мере, кое-что видела. Патрик нашел эту свидетельницу, он говорил с ней. Ее зовут Ольга Вирмакова, она работала домохозяйкой у Плессенов. Она тоже находится здесь, для ее же безопасности, поскольку видела преступника. Он довольно молод. В этом нет никаких сомнений. Убийца — молодой мужчина.

— Однако этот Ханнес Шталлер… — перебил ее Фишер.

— Естественно, мы не знаем, был ли это он, — продолжила Мона. — Мы даже не знаем, где он сейчас. Но ясно одно: мы должны найти его и поговорить с ним. Мы также должны найти его мать, Сузанну Шталлер, потому что она тоже, вероятно, что-то знает. Проблема состоит в том, что мы не знаем, где она сейчас живет. Где находится ее сын Ханнес — тоже не знаем. Единственное, что мы о них знаем, — это то, что написано в письмах. А они датированы 1979 годом.

Тишина.

— А что с Плессеном? — в конце концов спросил Форстер.

С тех пор как он запорол дело с сестрой Плессена, он вел себя примерно.

— Плессен в больнице. Его состояние без изменений. Как только он сможет отвечать на вопросы, нам сообщит об этом охрана и мы допросим его. Пулю, попавшую в него, пока что даже нельзя удалять: он слишком слаб для операции. Пули, которыми убиты полицейские и Розвита Плессен, уже в лаборатории.

Версию, что преступника нужно искать среди полицейских, Мона пока оставила при себе. Кто-то открыл окно, и уличный шум заполнил прокуренное помещение. Пару секунд никто ничего не говорил, затем Бауэр закрыл окно.

— И что теперь? — спросил Фишер, который уже немного успокоился.

— Сузанна Шталлер и Ханнес Шталлер. Мы должны найти их, — сказала Мона.

— Я могу сделать это, — вызвался Форстер.

— Хорошо, — согласилась Мона. — Как только у тебя будет список фамилий, Патрик поможет тебе всех обзвонить.

Бауэр кивнул.

— Теперь я должна вам сообщить еще кое-что.

И Мона рассказала о задании Давида Герулайтиса, участвовавшего в расследовании дела Плессена под прикрытием.

— Проблема в том, что он со вчерашнего утра не отвечает ни по мобильному, ни по домашнему телефону. Сегодня утром он не появился. Значит, нам придется объявить его в розыск. Ганс, возьмешь это на себя?

— Как ты думаешь, где он? — спросил Фишер таким спокойным тоном, какого Мона давно уже от него не слышала.

— Без понятия, — ответила она. — Честно говоря, вполне вероятно, что с ним что-то случилось.

— Может быть, преступник его…

— Возможно. Может быть, Герулайтис, не предупредив меня, что-то предпринял на свой страх и риск.

Мона ничего не сказала о своем телефонном разговоре с ним тогда, в Марбурге. Каким взвинченным он был тогда, каким подавленным! Вполне могло быть, что он в таком состоянии поддался на провокацию преступника и таким образом стал ему поперек дороги. Могло быть, что он тоже мертв. Тогда Мона долго не сможет спать спокойно.

После совещания Мона отвела Фишера в сторону.

— Мы должны найти его, — сказала она. — Понимаешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты уже все понял. Он, выполняя задание, подвергался опасности. Мы за него в ответе. Поезжай на место последнею преступления, поговори с людьми из отдела по фиксации следов. Может быть, они нашли что-нибудь, что указывает на Герулайтиса.

— Он был на месте преступления? Ночью?

— Не знаю, — нетерпеливо ответила Мона. — Но он исчез, и у меня нет другого объяснения этому. Ах да, еще: у него есть партнер, с которым они вместе работают под прикрытием. Я без понятия, как его зовут, но его фамилия записана в протоколе допроса Герулайтиса. Ну ты знаешь, за предпоследний вторник, когда мы нашли сына Плессена.

— О’кей.

— Позвони напарнику Герулайтиса. Может быть, он что-то знает.

— Хорошо, сделаю. А ты?

— Поеду в клинику. Посмотрю, как дела у Плессена. Я уверена, что он что-то знает. И сейчас он все расскажет.

— Если он еще жив, — сказал Фишер, усиливая опасения Моны на этот счет.

Если Плессен умер, то они, возможно, так никогда и не раскроют эти преступления.

21

Когда Сабина закрыла за собой дверь, Давид подождал еще пару минут, а затем начал кричать и звать на помощь. Конечно, это было рискованно, потому что Сабина, возможно, еще находилась в этом доме и могла его услышать, но ему нужно было делать все возможное, чтобы его могли найти. Добровольно Сабина его не отпустит, это он знал точно. Ему было плохо. Он снова лежал в полной темноте, в помещении стояла абсолютная тишина. Когда свет еще горел, он увидел, что в подвале нет ни единого окна, было только маленькое зарешеченное четырехугольное отверстие, за которым, вероятно, находилась вентиляционная шахта. Он попытался сфокусировать зрение на этом четырехугольнике, и постепенно его серые контуры стали просматриваться на темном фоне. Это мало что давало, но все же было лучше, чем ничего. Давид снова и снова звал на помощь, время от времени прислушиваясь, но ничего не происходило.

Ничего.

Он сделал следующий вывод: дом, в подвале которого он находился, или стоял в безлюдной местности, или был окружен садом. В обоих случаях он мог орать, пока душа не отделится от тела, — все равно его никто не услышит. С другой стороны, у него не было другого шанса выбраться отсюда. К тому же, наверное, у него было мало времени. Он придумал две фразы, которые постоянно повторял. Они звучали так: «Меня зовут Давид Герулайтис и меня тут удерживают насильно! Пожалуйста, вызовите полицию!» Он кричал эти две фразы громко, как только мог, не особо, однако, надеясь на результат, но сознавая, что лучше кричать, чем молча отдаться на волю судьбы.

Сколько было времени? Какой сегодня день? Будет ли КГК Зайлер разыскивать его? Может быть, на месте преступления остались следы, по которым можно будет его найти. Да, конечно, следы были: мельчайшие частички, по которым можно было сделать анализ ДНК, а затем сравнить с анализом его волос или чешуек кожи (в его доме, в его ванной их было полным-полно). Другие следы — на машине убитого полицейского, — без сомнения, покажут, что на этом месте происходила борьба: рано или поздно правда выяснится, в этом можно не сомневаться. Но пока это выяснят, он уже будет мертв. Нет, Сабина не оставит его в живых, раз он узнал ее.

— Меня зовут Давид Герулайтис и меня тут удерживают насильно! Пожалуйста, вызовите полицию!

Его голос стал хриплым, жажда усилилась. Он попытался прокашляться, чтобы прочистить дыхательные пути, но его кашель был сухим от пыли, и, начав кашлять, он не мог больше остановиться. В отчаянии он высморкался, чтобы избавиться от першения в горле и легких. Когда он затем попытался закричать еще раз, то обнаружил, что у него пропал голос. Он сделал еще две попытки, а потом сдался.

Прошло еще с полчаса, и Давид чувствовал, как приходила, замирала и уходила каждая секунда. В его фантазии время материализовалось и превратилось в вязкое непроницаемое вещество, казалось, двигающееся с убийственной инертностью, хотя на самом деле оно почти стояло на месте. После этого получаса нервозность Давида усилилась, он затосковал от темноты и одиночества и был бы рад любому обществу, пусть даже это означало бы смерть для него. Он был бы рад любой перемене, лишь бы она нарушила эту мучительную неподвижность. Несмотря на боль, которую причиняло ему любое движение, он переворачивался со спины на живот и снова на спину, чтобы чувствовать свое тело, которое, казалось, все меньше и меньше ему повиновалось. Он вспоминал истории о людях, которых держали в заточении в полной темноте. Они зачастую через три дня оказывались на грани потери рассудка и рассказывали своим палачам все, что те хотели услышать.

Человеческое достоинство неприкосновенно.

О да, теперь Давид знал, что это — правда. Пребывание его в нынешнем состоянии меняло все, в том числе и его сущность, его ощущение самого себя. Оно разрушало такие важные человеческие качества, как гордость и мужество, оно коренным образом изменяло характер, и, возможно, навсегда. Его мысли начали жить своей собственной жизнью, перед его мысленным взором проносились картины, превращающиеся в бесконечный поток воспоминаний, запомнившихся сцен из фильмов и просто химер. Его стали преследовать черные глаза одного мальчика, албанца, которого Давид арестовал пару месяцев назад. Он был одной из мелких рыбешек, которых проживающие в Германии семьи дилеров пытались протащить в страну для замены тех, кто попал в сети полиции.

Его мать изнасиловали и убили сербы, отец пропал без вести. Он рассказывал об этом Давиду, Давид смотрел в его глаза. Они были пустыми, как глаза человека, которому нечего больше ждать от себе подобных и которому больше нечего им дать. Человеческое достоинство неприкосновенно. Мысли Давида спутались, он на секунду потерял сознание и снова пришел в себя.

Вокруг все еще было темно. Но он что-то услышал. «Топ-топ». Шаги по лестнице перед дверью. Его охватил страх. В его жизни не было ничего хуже, чем эти последние полчаса. Кто-то, ругаясь, возился с дверью. Наконец она распахнулась, снаружи в подвал проник свет и под потолком загорелась лампочка. Давид увидел, что в дверь вошла Сабина, неся что-то перед собой. Это был маленький телевизор со встроенным видеомагнитофоном. Она, отдуваясь, поставила телевизор у ног Давида и стала искать розетку, куда можно было бы его подключить. Наконец нашла и включила телевизор. На Сабине были те же джинсы и та же пропотевшая красная футболка. Шапочки на лице не было. Ее лицо стало еще более помятым и бледным, со странным, почти болезненным выражением.

— Он хочет, чтобы ты посмотрел это, — сказала она сухо.

— Зачем? Что? — прошептал Давид, потому что его измученный голос не был способен на большее. Он почувствовал, что его снова бросило в жар, пот выступил на всем теле. Его начало трясти, хотя в подвале было тепло.

— Молчи и смотри! — она включила телевизор и нажала кнопку пульта дистанционного управления. Пустой экран, короткое шипение. Затем Давид увидел силуэт человека, сидящего перед окном в незнакомой комнате. Изображение увеличилось. Солнечный свет падал в комнату, и против яркого света рассмотреть лицо человека было невозможно. Но Давид сразу понял, кто это, хотя он не мог и не хотел этому верить.

22

Пятница, 25.07, 14 часов 3 минуты

Здание клиники, где врачи боролись за жизнь Плессена, окружал небольшой залитый солнцем сад, хотя клиника находилась в центре города. Мона легла на одну из скамеек в тени каштана и сразу же уснула. Ей снился Плессен, его мягкий взгляд, тихий голос, при этом он казался человеком с непререкаемым авторитетом. Ей снилось, что она видит его перед собой и погружается в его гипнотический взгляд.

«Ты не такая, как твоя мать, и никогда не будешь такой», — сказал он ей, потому что умел читать мысли и знал, чего она боялась больше всего в жизни, — сойти с ума, как мать. Быть навсегда оглушенной лекарствами и дотлевать в психиатрической больнице, как мать. «Такого не будет» — так сказал Плессен. Она даже всплакнула с облегчением, но вдруг он сказал: «Но твой сын несет в себе огонь разрушения».

Ей показалось, что она падает, она услышала свой громкий стон и открыла глаза. Один из полицейских, охранявших Плессена, стоял перед ней. Мона вскочила так резко, что у нее потемнело в глазах и ей пришлось прислониться к спинке скамьи. Какая же она горячая!

— Он что?..

— Он пришел в себя, — сказал полицейский, пот заливал его загорелый лоб. — Он может разговаривать. Идемте быстрее!

Они торопливо прошли по длинному коридору к лифту и поднялись на пятый этаж — там находилась реанимация.

— Он не сможет долго говорить, — предупредил в лифте полицейский. — Его сразу же будут готовить к операции, пока он чувствует себя лучше.

— У него… есть что-то в горле? Какая-нибудь трубка или что-то подобное?

— Ничего, но, возможно, врачи уже там…

— Да все равно, — произнесла Мона, — нам хватит и двух минут. Он знает преступника, я в этом уверена, Он должен только назвать его имя.

Подошвы ее туфель скользили по вымытому до блеска линолеуму, больничный запах пота, страха и дезинфекции перехватывал горло. Когда они очутились перед палатой Плессена, Мона не стала тратить время на то, чтобы постучать в дверь.

Плессен был один. На фоне белых простыней он казался маленьким и старым. Как и говорил полицейский, он не был подключен к аппарату искусственного дыхания. Только от его руки тянулась тонкая трубка к пластмассовому флакону с прозрачной жидкостью, висевшему на хромированной стойке. Мона взяла стул и уселась рядом с кроватью. Плессен действительно находился в сознании. Его синие глаза следили за каждым ее движением. Губы запеклись и были совершенно бледными.

— Как вы себя чувствуете? — тихо спросила Мона.

Плессен попытался ответить, но не смог издать ни звука. Мона наклонилась к нему:

— Не старайтесь громко говорить, можете тихонько шептать. Я слышу вас.

Она наклонилась так, что ее ухо почти касалось его губ.

— Кто это был? — тихо спросила она.

— Я не знаю, — прошептал Плессен.

— Но вы видели преступника, это же правда?

— Да. Он молодой. Очень сильный.

— Итак: кто это был?

— Я его не знаю. Правда.

Мона выпрямилась:

— Это неправда, — сказала она громко, может, даже слишком громко.

Плессен был ее последней надеждой. Не может быть, чтобы он не знал преступника. Только не это. Плессен был ее последней надеждой. Он что-то пробормотал, и Мона снова наклонилась к нему. Она расслышала:

— Это был тот самый мужчина, что и на видеокассете.

— На какой видеокассете? Где она?

— В моем бюро. Он меня шантажировал. Я дал ему много денег. Но он постоянно хотел больше.

— Денег за что? Чтобы он чего-то не делал?

— Это долгая история.

— Поэтому вы сказали, что ваша сестра умерла, хотя она была живой? Чтобы она не рассказала эту историю?

Плессен не ответил, но отвел взгляд. У него были глаза смертельно больного человека. Но это все же был ответ. В этот момент в дверь постучали, и вошла женщина-врач с гладко причесанными светлыми волосами. Мона подняла руку, и врач непроизвольно остановилась. Мона понимала, что сейчас счет пошел на секунды. Ей не дадут спокойно поговорить с тяжелораненым человеком, и, с точки зрения врачей, это было вполне понятно. Она ломала себе голову над последним вопросом, который заставил бы его сказать правду, пока его не увезли в операционную.

Мона повернулась к Плессену.

— Где находится Ханнес Шталлер? — спросила она.

На лице пожилого человека отразилось полнейшее непонимание, и уверенности у нее поубавилось.

— Ханнес Шталлер, — повторила она настойчиво. — Внук вашей сестры. Сын невестки Хельги Кайзер — Сузанны Шталлер. Где он?

И тут что-то изменилось, и не только в лице Плессена. Казалось, в палате посветлело.

— Сузанна… — прошептал Плессен.

— Да?

— У нее теперь другая фамилия. Теперь она… уже не помню… Она мне один раз звонила, пару месяцев назад…

— Где она сейчас?

— Ей нужна была помощь, деньги. А я…

— Вы ей отказали?

— Я же ее не знаю. Я…

В палату вошли две медсестры. Врач подошла к кровати и сказала:

— Слушайте, фрау… как там вас, немедленно прекращайте. Мы должны готовить пациента.

— Да, — сказала Мона. — Еще один вопрос: пожалуйста, вспомните, какая сейчас фамилия у Сузанны Шталлер? Пожалуйста, господин Плессен, подумайте. Где она сейчас?

— Она живет где-то тут, в городе. Фамилия… Что-то на «К» — Кайлер…

— Кляйбер? — переспросила Мона, сама не зная, почему.

— Да! Правильно, Сузанна Кляйбер.

Докторша отодвинула ее в сторону, и Мона больше не сопротивлялась. Она вышла в коридор и села на скамейку у окна.

Кляйбер. Чья же это фамилия? Что она ей напоминала? Она вытащила мобильный телефон, чтобы позвонить в децернат. Дверь палаты Плессена распахнулась, и мимо Моны проехала каталка. Она увидела лицо Плессена, его синие глаза, которые смотрели на нее так, словно он что-то хотел ей сказать. Она бросилась следом за врачом и медсестрами, увозившими его на операцию, которую, возможно, он и не переживет.

Догнав каталку, она пошла рядом с ней и взяла Плессена за бледную, очень изменившуюся руку. Он все еще смотрел на нее, как ребенок смотрит на мать: он боялся, она это чувствовала. Это был страх, что он больше никогда не проснется, никогда. Они остановились перед дверью лифта Врач нажала на кнопку. Дверь лифта бесшумно раскрылась.

— Все, сюда вам уже нельзя, — энергично произнес врач.

Но Плессен уцепился за руку Моны.

— В моей спальне, — сказал он вдруг громким и чистым голосом.

— Да?

— Там вы найдете письмо.

Мона среагировала моментально.

— Письмо вашей сестры ее сыну?

— Оно… в моей тумбочке. Копия. Он меня этим шантажировал.

— Кто? Кто шантажировал вас?

— Я… я его не знаю. Я не знаю, кто это. Я не знаю, откуда у него это письмо. Он сказал, что купил его у кого-то.

Купил? Что-то невероятное!

— У кого он его купил?

— Я… Я не знаю.

— О’кей. Я… мы это узнаем.

Но Плессен все еще не отпускал ее руку.

— Мне очень жаль, — сказал он. — Так жаль. Я…

— Да, — проговорила Мона. — Мне тоже жаль. Удачи вам.

Рука Плессена обмякла, и Мона осторожно уложила ее на тонкую простыню. Врач толкнула кровать в лифт, и дверь закрылась.

23

«Янош», — произнес Давид. Янош, его напарник, которому он доверял, как доверяют лишь лучшим друзьям. Янош был его лучшим другом. И вот оказывается, что он — тайный злой гений преступлений, которые не укладывались даже в буйную, впитавшую многолетний опыт фантазию Давида.

— Привет, Давид, — сказала фигура у окна, и если у Давида и были какие-то сомнения по поводу ее идентичности, то теперь они исчезли. Это был голос Яноша, его тихий смех, который был Давиду знаком, как его собственный. В этот момент освещенность кадра изменилась. Кто-то включил фонарь, и его луч медленно, чтобы создать еще большую напряженность, стал двигаться в направлении Яноша, пока не осветил его лицо, так что теперь его легко было узнать: пепельно-светлые очень коротко подстриженные волосы, острый орлиный нос, не очень чистая кожа, хотя ему было уже за тридцать, тонкие губы, крепкий подбородок. Слегка повернутая левая нога — недостаток, который Янош устранил путем длительных упражнений, так что он был заметен только тогда, когда Янош сильно уставал.

— Ты, конечно, удивлен, что видишь меня здесь, Давид, — сказал Янош, и это прозвучало так, словно он читал готовый текст или словно он выучил его наизусть специально для этого случая. — Но ты должен знать, что ты был единственным человеком, которому я доверял, и поэтому я хочу, чтобы ты знал обо мне все до того, как я исчезну. Давай начнем, ну хотя бы с «перелома»[38].

Тогда мне было семнадцать, и там, откуда я родом, произошли, скажем так, некоторые вещи, побудившие меня искать счастья в другом месте. Все началось…

24

1989 год

…с Ренаты, этой проклятой сучки, этой проститутки, которая не могла оставить мальчика в покое, до тех пор пока одной октябрьской ночью, когда у него в сексуальном плане не получилось то, что она себе представляла, он совершенно безобразно и совершенно незапланированно задушил ее. И как раз теми трусиками из «Интершопа», которыми эта дура так гордилась. По телевизору один старый западный политик с заметно оттопыренными ушами произнес перед тысячами людей несколько слов, которые должны были изменить все, а в это время у мальчика в постели лежала мертвая женщина, и он к этому был не готов. Его злость на Ренату, на себя самого, на свою неспособность хотя бы для вида заниматься сексом с женщиной, не имела пределов. Постель была единственным местом, где он не мог врать.

Мальчик вскочил с постели и оделся, не зная, что делать дальше. К счастью, он был дома один, потому что его мать со своим женихом пошла в гости к коллеге по работе (мальчик возненавидел этого мужчину, какого-то герра Кляйбера, который после нескольких недель знакомства предложил матери выйти за него замуж). Он бросил взгляд на смятую постель. Одеяло наполовину прикрывало правую ногу Ренаты, ее левая нога, ее бедра, грудь, посиневшее лицо были открыты. Взгляд мальчика не мог оторваться от черного курчавого треугольника между ее ногами. Почему она так возбуждала его сейчас, когда была уже мертва? Этот вопрос он себе не задавал, потому что не хотел знать на него ответ.

Просто все было так, как было, и в этом он никогда и ничего не сможет изменить.

Однако он слишком нервничал, чтобы смочь реализовать то, что соблазнительно подсказывала ему его фантазия. Он пошел в кухню и выкурил сигарету, которую нашел в комнате своей матери. Потом, словно тигр, бродил по дому, не зная, что делать. В конце концов он посмотрел на часы и с ужасом обнаружил, что уже половина первого ночи. Матери завтра предстоял долгий рабочий день, она не позже чем через час будет дома, и до того времени нужно избавиться от Ренаты. Нужно ее спрятать. Может быть, зарыть. Может быть, утопить в озере. И это нужно сделать быстро, очень быстро. Нужно что-то придумать, немедленно.

Он вспомнил о лодке, принадлежавшей их соседке. Она была просто привязана канатом, развязать который не составит труда. Летом он с Ренатой и своими новыми друзьями иногда тайком по ночам плавали на лодке по озеру, пили и купались при лунном свете. Мальчик взвалил труп Ренаты на плечи. Мертвое тело было неуклюжим и тяжелым, словно свинец. Он, шатаясь, вынес труп из дома. Полная луна заливала его своим холодным светом, когда он тащился со своим грузом к причалу соседки. Когда он бросил тело Ренаты на толстые доски причала, отливавшие перламутром в лунном свете, раздался глухой стук. Видел ли его кто-нибудь? Вдруг ему стало абсолютно все равно. Он пошел обратно к дому, просто так, не скрываясь, не пригибаясь и не прячась в тени деревьев, взял в сарае старый коричневый мешок из-под картошки и быстро набил его камнями так, что еле смог унести.

Он втащил мешок на причал, обливаясь потом, несмотря на ночной холод, бросил короткий взгляд на мертвое искаженное гримасой лицо Ренаты, натянул мешок на труп и завязал его куском шнура для посылок. Он не испытывал ни печали, ни сожаления — собственно, он ее никогда особенно не любил.

Проводить время вместе с ее друзьями доставляло ему удовольствие, но влюбленность Ренаты он всегда принимал с оттенком презрения. В принципе, он был рад, что все это закончилось: его слащавые любовные клятвы, его ложь о якобы существующем родстве их душ — все эти словеса, призванные нарядить в красивые одежды то, что он на самом деле не ощущал. А кроме этого, отговорки, которые приходилось придумывать, лишь бы не очутиться с ней наедине в одной комнате, где была кровать или диван. И не в последнюю очередь, усиливающееся нежелание общаться с ней, граничащее с отвращением.

Все закончилось. Наконец.

Он перекатил мешок вместе с содержимым в лодку, которая закачалась, но не потеряла равновесия. Затем отвязал лодку и поплыл на середину озера. Луна молча наблюдала, как он с трудом перевалил мешок через борт в озера Мальчик с чувством удовлетворения смотрел, как мешок, отягощенный телом Ренаты и кучей камней, исчез под водой, поверхность которой сразу же разгладилась, словно ничего и не случилось. Как будто Ренаты и не существовало. Он чувствовал облегчение и свободу, когда греб назад, к берегу. Затем он тщательно привязал лодку. Прежде чем заснуть, он подумал о том, что он скажет полиции, которая определенно захочет поговорить с ним, — ведь в этой местности люди просто так не пропадали. И вообще нигде люди просто так не исчезали. Но он что-нибудь придумает.

Так оно и было. Полиция пришла через два дня, когда его мать была в больнице, и мальчик, сделав честное лицо, сообщил, что в тот вечер он расстался с Ренатой и что она заплакала и выбежала из дома, и с тех пор он ничего о ней не слышал. Он изобразил чувство вины и озабоченности тем, что она, возможно, что-то сделала с собой. В их маленьком городке все были взбудоражены. Он некоторое время находился под подозрением, но против него не было никаких доказательств. Вспоминали женщину, найденную мертвой ранним летом. Но в конце концов, волнение опять улеглось. Труп Ренаты не был найден, потому что никто особенно не старался искать ее. Время было переломное, и Ренату, у которой не было никого, кроме тяжелобольной матери, долго не разыскивали.

Через восемь месяцев его мать снова вышла замуж. У нее и у мальчика теперь были новые фамилии. Его старшая сестра уже несколько лет была замужем за пропойцей, который к тому же избивал ее. Но несмотря на это, она все же его не бросала. Вскоре после свадьбы мать и ее новый муж, Андреас Кляйбер, решили попытать счастья на Западе, где можно было заработать намного больше денег, чем в здешнем захолустье. Естественно, мальчик решил уехать с ними, тем более, что его могли вызвать на новый допрос. На родине его не держало ничего, кроме воспоминаний о детстве и юности, полных мучений и загадочных навязчивых состояний. «Может, — думал он, — на новом месте можно будет начать новую жизнь». Потом он забыл об этом.

Получилось так, что именно ему представилась возможность учиться в полицейской школе в новом большом городе, и это оказалось правильным решением. Там дела у него пошли в гору. Он нашел себе маленькую однокомнатную квартиру, старательно учился и готовился к экзаменам. Он закончил курсы патрульно-постовой службы. Затем закончил высшие курсы подготовки для повышения звания, работал под прикрытием, познакомился с Давидом. Ему было хорошо в обществе молодых мужчин, которые не требовали от него проявления несуществующих чувств, а лишь мужественных поступков и умения много пить. И на то, и на другое его способностей хватало. О том, что ему было уже под тридцать, а у него не было даже подруги, не знал никто, даже Давид. Жизнь складывалась удачно. Даже отношения с матерью, к которой он теперь часто ездил в гости, стали лучше, чем были когда-либо. Мать нашла себе работу врача в больнице, ее новый муж работал начальником бюро на экспедиторском предприятии.

Больше десяти лет у него в жизни все было в порядке.

Затем Кляйбер, эта свинья, бросил мать из-за женщины помоложе. Мать потеряла работу и снова начала пить. Теперь у нее не было распорядка дня, который мешал бы ей уже с утра выпивать первую бутылку водки. Денег стало не хватать. Она обратилась за помощью сначала к его бабушке, затем к его дяде. И она, и он отказали. Яношу — так он теперь называл себя, чтобы окончательно отмежеваться от прошлого, — приходилось постоянно слушать ее пьяные рыдания, убирать в ее маленьком доме с садом, наводить там порядок, стирать ее вещи, вытирать блевоту, относить ее в постель, когда она была не в состоянии передвигаться самостоятельно.

Однажды вечером он увидел по телевизору своего дядю, того самого, который не хотел ничего знать о своих родственниках. Он разглагольствовал о семейных связях и их странных хитросплетениях, вещал о закодированных задачах, таинственных барьерах и страхах. Той же ночью Яношу впервые за столько лет снова приснилась мертвая женщина, ее белый девственный живот и нож, вдруг оживший в его руке.

Сон этот был совершенно некстати: он успешно работал, пользовался уважением коллег и дружеским расположением своего напарника. Вдруг оказалось, что ему есть что терять, и даже очень многое. Но от сознания этого кошмары, преследовавшие его теперь каждую ночь, не пропадали. Они манили его прекрасным и одновременно ужасным зрелищем смерти и власти, и однажды он осознал себя снова рыщущим ночами в поисках подходящего объекта для своего странного вожделения, он уже был почти не в силах совладать с ним, и в этом был…

25

«…виноват он», — сказал Янош.

Он наклонился вперед, и его лицо опять оказалось в тени. Луч фонаря отражался в оконном стекле позади него, и стало видно еще одну фигуру, похожую на призрак. Наверно, это была Сабина.

— Кто и в чем виноват? — спросил Давид, пораженный увиденным, не обращая внимания на то, что Янош не мог его слышать.

Он не получил ответ на свой вопрос, прозвучали лишь несколько заключительных фраз:

— Когда ты будешь слушать это, Давид, я уже буду далеко, очень далеко. Когда ты выберешься отсюда, — а ты выберешься, не бойся, — я уже буду в безопасности. У меня есть все необходимые документы. Спасибо тебе, Давид, что ты был моим единственным другом.

Опять послышалось шипение. Сабина с помощью пульта дистанционного управления отключила видеомагнитофон и уставилась на черный экран, словно ожидала большего. Как будто там должно было появиться что-то, что касалось ее самой. В подвале было очень тихо, и Давида опять начал охватывать страх. Возможно, Янош действительно не хотел, чтобы с Давидом что-то случилось. Что касается Сабины, то тут дело обстояло совершенно иначе. Давид чувствовал это по ее взгляду, по напряженным движениям, по ауре многолетней фрустрации, которую она носила в себе и которая окружала ее, словно душный, тяжелый и опасный запах. Сабина его не отпустит, по крайней мере, по доброй воле.

Давид знал, что ничего говорить нельзя, нельзя ни о чем спрашивать. Его спасение было лишь в хладнокровии, а нервозность могла убить. Сабина, щелкнув суставами ног, встала и унесла телевизор из подвала, в этот раз громко, обеспокоенно постанывая, словно телевизор весил теперь вдвое больше, чем раньше. Когда она вернулась, Давид пытался избегать ее взгляда и делал вид, что он очень устал и не все понял. Сабина села рядом с ним и начала говорить, словно его тут не было или же ей было глубоко плевать, был он тут или нет. Но на самом деле она хотела, чтобы он выслушал ее, чтобы он задавал вопросы, интересовался ею, ее переживаниями и мыслями. Пока он будет делать это, пока и будет жить. Поэтому он должен был сделать все, чтобы она начала рассказывать, пусть даже, если понадобится, это будет длиться тысячу и одну ночь.

26

Пятница, 25.07, 14 часов 32 минуты

— Янош Кляйбер, — сказал голос Фишера прямо Моне в ухо, — это напарник Герулайтиса. Так сказал Герулайтис на допросе. Прочитать тебе это место?

— Нет, спасибо, не надо. Я все равно сейчас приеду.

Мона на ходу отключила мобильник и опустила его в сумку. Янош Кляйбер на самом деле был Ханнесом Шталлером. Из Ханнеса он стал Яношем, а Кляйбер — это, скорее всего, потому, что его мать вышла замуж второй раз. Она была права: преступник — полицейский, и неудивительно, что он действовал так профессионально. Она снова позвонила Фишеру.

— Слушай Ганс, только не задавай вопросов. Янош Кляйбер и есть преступник. По крайней мере, с достаточной долей вероятности. Я хочу, чтобы ты вызвал его к нам.

— Прямо сейчас?

— Да, но так, чтобы у него не возникло подозрений. Скажи, что речь идет о его коллеге Герулайтисе. Сделай вид, что нам нужна его помощь. О’кей?

— Да.

— Я сейчас приеду. Минут через пятнадцать. Если его нигде не будет, попробуй найти его у матери, Сузанны Кляйбер. Ее тоже нужно вызвать. Если ты его нигде не найдешь, объявляй в розыск.

— А его мать?

— Пока не надо. Что-нибудь слышно о Герулайтисе?

— Ничего.

— О’кей. Пока. Нет, подожди. Пошли патрульную машину к Плессену домой. В его спальне, в тумбочке, есть копия одного письма. Она нам нужна. Поторопись, Ганс. У нас мало времени.

— Да.

— Ну хорошо. Спасибо. Я сейчас выезжаю.

Мона вышла из клиники, в которой оперировали Плессена, и направилась к стоянке, где оставила свою машину. Это был самый жаркий день, который ей пришлось пережить. Воздух был сухой, словно в пустыне, легкий ветерок не приносил облегчения. Наоборот, ощущение было такое, будто он дул прямо из духовки. Машина стояла на солнцепеке, потому что места в тени уже не было. Мона открыла дверь, волна жара ударила ей в лицо, и она чуть не задохнулась. Сиденья из искусственной кожи нагрелись так, что она чуть не обожгла себе руку, когда оперлась ею на сиденье. Руль тоже раскалился, и за него было трудно держаться. Мона вытащила из бардачка свои старые кожаные перчатки и представила себе, на кого она сейчас похожа: женщина, которая носит черные кожаные перчатки среди лета, самого лучшего за все времена. Она открыла все окна, выругалась уже в который раз за эти несколько недель по поводу отсутствия кондиционера и нажала на педаль газа.

Через четверть часа она уже сидела за своим столом в децернате и звонила Лючии, чтобы та собрала срочное внеочередное совещание в ее кабинете. Она уже часов тридцать не спала. Когда ела в последний раз — тоже не могла вспомнить. При такой жаре есть все равно не хотелось. Она разорвала зубами целлофан на новой пачке сигарет. Пришли Керн, Фишер, Бауэр, Форстер, Шмидт. Оба полицейских из федерального управления извинились, что не могут прийти. Моне было все равно: от них не было никакой помощи.

Мона доложила особой комиссии «Самуэль» о показаниях Плессена, если можно было так назвать бормотание тяжелораненого человека.

Скептическое молчание присутствующих Мона проигнорировала.

— Что с письмом? — спросила она Фишера.

— Один из полицейских только что позвонил. В тумбочке Плессена нет никакого письма. И в спальне его тоже нигде нет. Ничего похожего на письмо.

— Проклятье! Неужели спальню обыскали? Я имею в виду — убийца?

— Вполне вероятно. Полицейский сказал, что ящик тумбочки наполовину выдвинут, вещи валяются на полу.

— А что насчет Яноша Кляйбера?

Фишер покачал головой:

— Не отвечает ни мобильный, ни домашний телефон.

— Он что, в отпуске? Он у кого-нибудь отпрашивался?

— Да нет. По крайней мере, его начальство не знает, где он. У него эта неделя свободна, и их не интересует, что…

— Да-да. Что с Сузанне Кляйбер?

— Она не Сузанне, а Сузанна. «А» в конце. Ничего. По-видимому, ее нет дома. Мобильного телефона у нее нет. По крайней мере, зарегистрированного на ее имя.

— Он у тебя правильно записан?

— Номер и адрес я получил на службе у Кляйбера. Она входит в круг лиц, подлежащих извещению, если с Кляйбером что-то случится. Ты довольна?

— О’кей. Тогда…

Мона в последний раз затянулась сигаретой и раздавила дымящийся фильтр. Ее команда стояла вокруг ее стола и не знала, что делать. У них был довольно жалкий вид. Но других людей у нее просто не было.

— Патрик, — сказала она, — сейчас мы с тобой поедем на квартиру Кляйбера. После — к его матери. Ганс, раздобудь разрешение на обыск в обеих квартирах.

— Сейчас?

— Сейчас. Сегодня пятница, обычный рабочий день…

— Спорим, что при такой погоде ни одного судьи не будет на месте?

— Мне до лампочки. Значит, найдешь кого-нибудь на его яхте. Мне нужен ордер на обыск. Герулайтис исчез, а Кляйбер, возможно, сбежал. У нас больше нет времени.

— А что я им скажу?

— Что мы подозреваем Кляйбера в убийстве.

— Но…

— Это — он. Ответственность я беру на себя. Если кто-то захочет узнать подробности, пусть звонит мне.

— Кляйбер — это лишь наш главный подозреваемый, — сказал Фишер, и было видно, что в нем снова просыпается былой упрямец. — И больше ничего. Ты сама это прекрасно знаешь.

— Раздобудь мне ордер, а там посмотрим.

Мона встала и кивнула Бауэру.

— Дай мне адрес Кляйбера и его матери, — обратилась она к Фишеру.

Фишер вырвал листок из своего блокнота и подал его Моне.

— И что ты с ним будешь делать? — спросил он, но так, вроде бы уже знал ответ.

— Достань мне ордер, и тогда все будет в порядке. Задним числом никто не будет поднимать шум, — сказала Мона.

Вместе с Бауэром, следовавшим за ней, словно гончий пес, она вышла из кабинета, оставив там четверых мужчин в состоянии полной растерянности.

27

Казалось, что в подвале становилось все жарче, но, возможно, все дело было в том, что у Давида держалась температура и его мучила жажда. Сабина уже влила в него целую литровую бутылку воды, но он все еще испытывал такую жажду, словно прогулялся по пустыне. Проблема состояла в том, что он не мог послать Сабину за водой. Если она сейчас выйдет, то их связь прервется, и она снова поймет, что ей нужно делать: убить Давида, чтобы он не мог выдать ее.

Сабина все говорила и говорила, и до сих пор Давиду не пришлось предпринимать слишком много усилий, чтобы не дать иссякнуть этому бесконечному потоку откровений. Такие, как Сабина, проходили терапию, и даже, очевидно, не одну, только по одной-единственной причине: чтобы снова и снова выкладывать свои проблемы людям, которые обязаны были ее выслушать и дать ей то, что она не получала от других, — любовь, сочувствие, заботу. Так она хотя бы на короткое время чувствовала себя самой собой — человеком, личностью.

Таким образом, они с эпическими подробностями прошли детство Сабины, которое она провела в тени старшего брата. В юности у Сабины появились прыщи, она потолстела, из-за чего ее стали любить еще меньше, чем в детстве. Вот Сабина — молодая женщина, открывшая для себя секс как возможность хотя бы на короткое время привязывать к себе мужчин. А вот Сабина в возрасте под тридцать лет, когда она поняла, что мужчины, которых она хотела, не любили ее, а лишь пользовались ее чрезмерной готовностью отдаться. Сабина в возрасте за тридцать лет, бросившая хорошую работу на государственной службе в министерстве финансов, потому что один из психотерапевтов внушил ей, что она призвана быть человеком искусства. Сабина в возрасте под сорок лет, когда до нее постепенно дошло, что этот совет был плохим: никто не хотел покупать или выставлять ее произведения искусства, а вся окологалерейная тусовка оказалась сплошь продажной. И вот Сабине уже слегка за сорок лет, она почти разорилась, родители с неохотой присылали ей деньги, чтобы она не умерла с голоду, — каждый месяц, причем всегда такую сумму, которую она считала слишком маленькой для удовлетворения своих потребностей. А теперь медленно, но верно они приближались к настоящему времени или, точнее говоря, к ее недавнему прошлому.

Янош. Как она познакомилась с ним? Как ему удалось сделать ее орудием в своих руках? (Давиду сразу стало ясно, что она никогда не была для него чем-то большим.) Сабина в роли серийного убийцы, тщательно планирующая каждый свой шаг, не оставляющая никаких следов, по которым можно было бы ее обнаружить? Для этого у нее просто не хватило бы ума.

— Янош, — сказал Давид, горло у него было словно наждачная бумага. — Как вы с ним…

Сабина сидела рядом, скрестив ноги. Он смотрел на нее снизу вверх, хотя лежа на боку делать это было затруднительно (она, несмотря на оказанное ему доверие, даже не ослабила его путы), чтобы она не подумала, что его интерес к ней ослаб хотя бы на секунду. Она не ответила, очевидно, раздумывая, что можно ему говорить, а что нет. Потом ей, наверное, пришло в голову, что он все равно отсюда живым не выйдет. Странная самодовольная улыбка вдруг появилась на ее губах.

— Это было, когда я впервые пришла на семинар, — начала она, и ее губы сжались.

Она уставилась в пространство перед собой.

— Он заговорил со мной в городской электричке, в Герстинге, когда я возвращалась домой в последний день семинара. А почему ты хочешь это знать? — спросила она, наморщив лоб.

Затем Давид с облегчением заметил, что ее лицо смягчилось, и внутренне облегченно вздохнул. Желание рассказать о себе и Яноше победило.

28

2003 год

Дело было весной. Тогда Янош почувствовал, как в нем опять растет желание и что подавлять его становится все труднее. В это время он напал на одну полячку, путешествовавшую автостопом, сбил ее с ног, усыпил наркотиком, который теперь, благодаря своей работе, мог доставать без особого труда, и изрезал ее. Путешественница выжила, но обращаться в полицию не стала. Ему еще раз повезло. Но облегчения он не почувствовал — он больше его не чувствовал, потому что к тому времени уже слишком хорошо знал, что все это означает. Он уже не мог вводить себя в заблуждение. Теперь он знал, как называют людей, подобных ему, знал, что в тюремной иерархии они считались подонками из подонков и к ним относились почти так же, как к насильникам детей. Он не хотел быть таким, он хотел быть нормальным, хотел, чтобы у него была подруга и, может быть, когда-нибудь даже дети.

К несчастью, нормального полового акта у него не получалось, а он знал, что молодые женщины ждут от него именно этого. Его ненависть к ним росла. Однажды к нему в руки снова попало письмо его бабушки к его отцу, то самое письмо, которое он припрятал много лет назад, и вдруг ему показалось, что он знает, почему он стал таким, каким стал. Это было «задание» его семьи — искать правду через столько лет лжи и молчания. Его навязчивая идея — вскрывать людей — была обусловлена тем, что он хотел видеть их внутреннюю сущность, правду, которую они не могли бы отрицать, потому что она была видимой, явной, облеченной в плоть. Он считал, что его отец стал хирургом потому, что тоже подсознательно искал правду. И ему показалось, что он нашел виновного: это был его дядя, проповедующий правду, а сам живущий во лжи.

Однажды ему в голову пришла идея тайно понаблюдать за участниками семинара, который проводил его дядя. Каждый вечер, когда они собирались отправляться в обратный путь, домой, он стоял за кустом у ворот виллы. Сабина сразу бросилась ему в глаза, потому что она с каждым днем выглядела все несчастнее, постоянно была заплаканной. В конце семинара она испытывала к Плессену почти такое же чувство ненависти, как и он, хотя и по другим причинам. Фабиан был первым психотерапевтом, который отказался сочувствовать ей. Он обращался с ней строго, не давал никаких поблажек, а она к этому не привыкла. Он натолкнул ее на мысль, что вся ее жизнь была сплошной цепью ошибок, а теперь ей надо было их определить. Проблема, однако, состояла в том, что Сабина чувствовала, что она не в состоянии этого сделать. Для нее намного легче оказалось стать орудием в руках Яноша, чем серьезно и последовательно заниматься своим будущим. Она могла лишь оставаться такой, как была: убежденной в том, что в ее судьбе виноваты все, кроме нее самой.

Янош распознал это и обратил в свою пользу ее неудержимое тщеславие, желание, чтобы ее постоянно хвалили, ее неудовлетворенное честолюбие. Заполучить Сабину в качестве помощницы было легким упражнением на клавиатуре инструмента под названием «манипуляции», которым он за это время овладел так, как никто другой.

29

— А как вы это делали? — спросил Давид, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как можно естественнее, но его рассудок лихорадочно работал, складывая из разрозненных кусочков правды общую картину, даже независимо от слов Сабины.

Янош был дилером Самуэля Плессена — понятно, что у него всегда были лучшие наркотики, присвоенные при конфискациях. Смертельные дозы, которые нужны были ему для Самуэля и для других жертв, он смог просто украсть, и никто ничего не заметил.

И Давид тоже не заметил. Он думал, что знает Яноша, но даже не мог себе представить, каким человеком тот был на самом деле.

— Это было просто, — сказала Сабина.

И потом рассказала последнюю историю — отведенное ему время пока не закончилось. Как Янош пришел к пациентке Плессена Соне Мартинес, выдав себя за посланца Плессена. Как он заманил Самуэля Плессена в дом своей матери, которая в то время находилась в клинике, проходя свой первый курс лечения от алкоголизма. Как он наблюдал за Самуэлем, когда тот вколол себе смертельную дозу, а после этого отвез его к клубу, который по случайности в ту ночь был закрыт и пустовал. Давид вспомнил о том, как его допрашивала главный комиссар Зайлер и как она его спросила, не могло ли само место, где он нашел труп, являться неким посланием, адресованным ему, а он решительно ответил «нет», поскольку не знал умершего.

Но это все-таки было послание, адресованное ему. Может быть, даже своего рода извращенный крик о помощи.

Давид закрыл глаза, а Сабина продолжала рассказывать. О шантаже Плессена, принесшего им много, очень много денег, потому что Плессен настолько боялся потерять свою репутацию, что тут же перевел всю требуемую сумму на анонимный зашифрованный счет за границу. Туда, где Янош будет ждать ее, чтобы они вместе смогли начать новую жизнь. «Не сделает он этого», — подумал Давид, но благоразумно промолчал. Он думал о том, который сейчас час. О том, ищут ли его уже или еще нет. Если нет, то скоро его время закончится. Он был в каком-то странном настроении, почти в состоянии эйфории. Подробностей убийств Сабина не знала, потому что при этом не присутствовала. Она лишь «все организовывала» — как она выразилась. Например, поездку в Марбург, к сестре Плессена. Даже убийство полицейских перед домом Плессена тоже было делом рук Яноша. Она была соучастницей, но не убийцей.

До сих пор.

— Зачем ты меня оглушила?

— Ты мешал.

— Чему мешал?

Она улыбнулась опять не глядя на него. И тут до него дошло. Розвита Плессен была следующей и последней жертвой. Янош довел свою месть Плессенам до конца. Давид просто подвернулся под руку, не желая этого, почти случайно.

И тогда он задал завершающий вопрос — тот, который мог стать последним, предшествующим верной смерти:

— Почему он все это делал?

Сабина, казалось, ждала этого вопроса.

— Ты хочешь это видеть?

— Видеть?

— Ну да.

Она снова включила телевизор и перемотала пленку в начало. Снова появилось изображение Яноша, но теперь он сидел спиной к камере, а волосы у него были еще длинными и спутанными. Значит, эти съемки сделаны раньше, чем те, которые уже видел Давид. Сабина нажала кнопку стоп-кадра и повернулась к Давиду.

— Это вся правда, — сказала она. — После этого ты умрешь.

— Я так не думаю, — от двери прозвучал женский голос.

Давид моментально перевернулся, хотя это причинило ему адскую боль. Он увидел, что у двери стояла главный комиссар Зайлер с пистолетом в руке. Она медленно зашла в подвал, за ней — ее коллега, у которого дергался левый глаз. Он тоже был вооружен пистолетом, но на вид казался таким же медлительным и неуклюжим, каким его запомнил Давид во время последнего допроса. Сабина молниеносно прыгнула за телевизор, словно у нее был шанс, что ее за ним не найдут. Несмотря на боль и свое весьма плачевное состояние, Давид чуть не рассмеялся. Вместо этого он вдруг начал плакать, как ребенок, когда КГК Зайлер поспешно развязывала его и кровь с мучительной силой устремилась в его онемевшие руки и ноги.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она его, и в этот момент он просто любил ее, ее спутанные темные волосы, запавшие от бессонной ночи карие глаза, озабоченное лицо, не подходившее этой женщине, которую он знал как главного комиссара уголовной полиции Зайлер.

— Очень… хорошо, — услышал он собственный каркающий голос.

— Машина «скорой помощи» сейчас будет здесь.

— Да, — слезы неудержимо катились из глаз, но ему было все равно.

— Они вылечат вас.

— Да. И… спасибо. Мне очень жаль…

Два выстрела и взрыв не дали ему договорить. Сабина лежала на полу, сжимая слабеющей рукой пистолет. Из телевизора шел дым. И это было последнее, что он увидел, — дымящийся телевизор. Сам не замечая этого, он крепко зажмурил глаза. На ближайшие недели трупов с него хватит.

— Проклятье, Патрик, — услышал он голос КГК Зайлер, а перед его закрытыми глазами клубился красный туман. — Зачем ты стрелял?

— У нее… у нее было оружие. Она целилась в меня. Она хотела…

— Она еще жива?

— Я… я думаю, что нет.

— Проклятье! — сказала Мона Зайлер еще раз, прямо в ухо Давиду.

Он еще успел подумать: «Кассета! Она точно сгорела!»

Затем он потерял сознание.

30

Четверг, 01.08, около 17 часов

Солнце Греции пекло так жарко, что находиться на открытом воздухе можно было только в тени. Мона дремала в шезлонге под большим зонтом. Перед ней расстилалось море, гладкое, словно зеркало. Сзади возвышалось здание пятизвездочной гостиницы. Ее разбудил какой-то шорох.

— Я подумал, что это будет тебе интересно, — сказал Антон. Он положил ей на голые ноги газету, которую можно было купить на любом курорте.

«Жестокий серийный убийца заявляет:

«Это был не я».

Мона села и прочитала статью под заголовком.

— Ну и как? — спросил Антон, сидевший рядом с ней.

— Они написали «серийный убийца» вместо «предполагаемый серийный убийца». Определенно будут неприятности.

— Я не это имел в виду, — нетерпеливо сказал Антон.

— Знаю. А с каких это пор ты интересуешься моей работой?

— А чего? Интересно.

Мона покосилась на него:

— Ну вот, здесь же написано: «Янош К. отказался от своих признаний».

— А почему?

— Мне не разрешается говорить об этом. Ты же знаешь, — Мона встала. — Давай, идем поплаваем.

Когда они через два часа забирали ключи от своего номера, дежурный подал ей листок бумаги с незнакомым номером телефона. Рядом была написана фамилия «Бергамар».

— Он просил, чтобы вы позвонили ему, — сказал дежурный по-английски.

— О’кей. Я подойду попозже, — произнесла Мона, глядя на Антона.

Тот пожал плечами и потащил Лукаса к бару возле бассейна, где Лукас вознамерился выпить колы, а Антон — пива. Мона поднялась на лифте, зашла в номер и позвонила по номеру, указанному на листке. Уже после второго гудка Бергхаммер снял трубку. У него был голос еще не совсем здорового человека, но, по-видимому, он чувствовал себя уже значительно лучше.

— Судя по голосу у тебя все хорошо, — сказала Мона.

Она улеглась на кровать, прижав трубку к уху. Свежее постельное белье приятно пахло, в комнате, оснащенной кондиционером, было приятно — не слишком тепло, не слишком холодно. Комфорт имел множество положительных сторон.

— Да ничего, — голос Бергхаммера звучал прямо в ее ухе. — Меня посадили на диету.

— Бедный ты, бедный!

— Послушай, Мона, я хочу услышать это от тебя.

— Что? — спросила Мона, хотя прекрасно понимала, о чем речь.

— Янош Кляйбер. Я хочу услышать это от тебя. Остальные стараются меня щадить, ты — единственная…

— Да ладно тебе. Что ты хочешь знать?

— Прокуратура упрямится, они мне ничего не говорят, а потом я узнаю всю эту лажу из газет!

— Ну и прекрасно, — сказала Мона.

— Что мы сделали не так? Я не понимаю.

— Я знала, что так и будет, — ответила Мона.

— Что? Что знала?

— Когда мы арестовали Кляйбера в аэропорту, то нигде не нашли его фальшивого паспорта, по которому он зарегистрировался на рейс. Скорее всего, он подсунул его в багаж какой-нибудь иностранке. Нет, даже раньше.

— Что раньше?

— Я даже раньше знала, что он уничтожит все следы, как настоящий профессионал.

Мы ведь до того побывали в его квартире.

— А следственная бригада?

— Ничего, Мартин. Tabula rasa[39].

— Что, квартира была пустой?

— Вот в том-то и дело, что нет. Мебель на месте, одежда в шкафу — все так, словно человек просто ненадолго уехал. Совершенно беспричинно, просто так. Так он нам все это и преподнес. А все остальное он уничтожил. Все доказательства. Ни клочка бумаги. Никаких наркотиков. Ничего.

— Да быть этого не может.

— Сказано — профессионал.

— А что с этим греком? Геру… как его?

— Согласно показаниям Герулайтиса, Кляйбер записал на видеомагнитофон свое полное признание.

— Ну и?

— Признание Кляйбера было записано на видеокассете, вероятно, вместе с историей, которой Кляйбер шантажировал Плессена. Кассета сгорела при перестрелке в подвале дома Сузанны Кляйбер. Сообщница Кляйбера Сабина Фрост была… ну…

— Патрик застрелил ее, — подсказал Бергхаммер.

— Да. Это была необходимая оборона.

— Да-да. Так что с показаниями этого… Герулайтиса? Их же можно пустить в дело.

— Это как посмотреть. Герулайтис уволился. Из-за пережитого стресса. Он не уверен, что хочет продолжать работать в полиции. Я его понимаю, но на суд это производит неблагоприятное впечатление, сам знаешь. Хороший адвокат выставит Герулайтиса человеком с психическими проблемами, и тем самым его показания станут, ну… не то чтобы совсем недостоверными, но…

— Дерьмо!

— Кляйбер действительно хорош. Он просто ничего не сказал. Прокуратура, тем не менее, настояла на том, чтобы явить его общественности в качестве преступника. Она потребовала посадить его в следственную тюрьму, хотя обвинение строится лишь на косвенных уликах. Нет ни единого доказательства. У нас была первоклассная свидетельница, домохозяйка Плессена, — русская, которая видела убийцу в доме Плессена. Но она не опознала Кляйбера. По крайней мере, она так утверждала. Она русская, и…

— Русская?

— Да. Она тут нелегально.

— Значит, побоялась, — сказал Бергхаммер разочарованно. — Все русские способны наложить в штаны, когда речь заходит об убийстве.

— Просто она не хотела мне верить, что Кляйбер действовал в одиночку. Она думала, что это дело мафии или чего-то подобного. Как бы там ни было, но на очной ставке она его не опознала. Я считаю, что это разрушит любое обвинение. Хороший адвокат легко вытащит Кляйбера из тюрьмы.

— А ты?

— Официально я устранилась от этого. Я знала, что Кляйбер никогда и ни в чем не признается. Он так устроен. Он не даст себя запугать. Он такой… хладнокровный.

— Понимаю.

— Теперь очередь за прокуратурой, Мартин. Сами виноваты, если так подставляются. Мне все равно.

Возникла пауза.

Она слышала дыхание Бергхаммера на другом конце провода. Он не верил ей, да и она себе тоже. Такое зависшее окончание дела не могло оставить ее равнодушной. Это очень даже задевало ее. Но она уехала в отпуск, потому что Лукас был важнее — должен быть важнее — для нее, чем работа. Не было бы Лукаса, она, сцепив зубы, вела бы расследование дальше и, возможно, когда-нибудь и сдалась бы. Без Лукаса и без Антона, как Мона вдруг поняла, она стала бы одной из тех, у кого не было ничего, кроме своей работы. Без своей семьи она ощущала себя старой и одинокой.

Ее решение было правильным.

— У меня есть семья, — сказала Мона, подразумевая не только Лукаса, но не видя необходимости открывать Бергхаммеру правду. — Я нужна ей. И она мне тоже.

— Мне можешь не рассказывать. Я лежу тут потому, что забыл об этом. Но теперь все будет по-другому.

— Ах, Мартин, я так рада, что тебе стало лучше.

— Пока, Мона. Хорошего тебе отпуска. Не отказывай себе ни в чем, себе и твоему… э-э… сыну?

Мона улыбнулась:

— Да.

— Как…

— Его зовут Лукас.

— Когда вернешься, подумаем, как быть.

— Да. Спасибо, Мартин. Выздоравливай скорее! — Мона положила трубку и еще пару минут спокойно полежала на кровати. В номере царила тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием кондиционера.

Сабина Фрост была мертва, Плессену после операции на короткое время стало лучше, но через пару часов он впал в кому и вряд ли уже из нее выйдет. Домохозяйка Плессена Ольга Вирмакова не захотела опознать подозреваемого, а Герулайтис, у которого возникли проблемы с психикой, узнал обо всем из теперь уже не существующей видеозаписи и от женщины, которую даже близкие родственники считали психически больной. Таким образом, почему бы настоящему профессионалу, каковым является Янош Кляйбер, не настаивать на своей невиновности? Какие есть доказательства против него?

Хорошо, существовали косвенные улики. Было несколько подобных преступлений в той местности, откуда он приехал, — это разузнал Керн. Но эти преступления были совершены очень давно и при другом режиме, доказательства вряд ли сохранились, не говоря уже о следах ДНК, пригодных для опознания. До того как Плессен впал в кому, Мона еще раз успела поговорить с ним, но разговор был очень коротким. По его словам, после убийства Сони Мартинес и перед убийством его приемного сына он перевел полмиллиона на безымянный счет за границей, который, вероятно, открыла Сабина Фрост. Они нашли счет и деньги, но, поскольку счет был анонимным, толку от этого было мало. А поскольку письмо Хельги Кайзер к ее сыну исчезло, то они, вероятно, так никогда и не узнают, какое происшествие, случившееся в далеком прошлом, напугало Плессена настолько, что он молчал даже тогда, когда связь между шантажом и убийствами стала очевидной.

Кляйбер — не первый убийца, который будет освобожден за недостатком улик. И с этим придется смириться. Абсолютная и всеобъемлющая справедливость оставалась иллюзией. Если верить выводам Керна, Кляйбер будет убивать и дальше, потому что он не может жить по-другому. Убивая, он получает удовольствие, и он не сможет долго обходиться без этого удовольствия. Когда-нибудь он попадется, но для его жертв уже будет слишком поздно.

Так устроен мир. Жестоко и несправедливо.

Но сейчас у Моны отпуск. Она действительно заслужила его, она нуждалась в отпуске. Вернувшись на работу, она опять займется делом Яноша Кляйбера. Но не сейчас. Сейчас она будет наслаждаться жизнью, потому что очень долго ждала этого отпуска. Мона встала с кровати, приняла душ, переоделась, накрасилась и спустилась вниз на лифте. К своей семье.

ЭПИЛОГ

Газета «Zeitung für Märkisch-Oderland»[40]

Труп женщины более 10 лет находился в озере

Маркхайде. — Найденный в озере Фрайлендер Зее скелет был исследован судебными медицинскими экспертами. Результат — это была женщина. Труп пребывал в озере на протяжении 10–13 лет. Убийство — или самоубийство — вот в чем вопрос? «Состояние трупа таково, что не позволяет сделать никаких выводов по этому вопросу», — заявил Маркус Дюффген, судебный медэксперт из Берлина. Поэтому водолазы из полиции (см. фото) обследуют озеро в надежде найти свидетельства, могущие пролить свет на это давнее событие…

Газета «Zeitung für Märkisch-Oderland»

«Русалка» была убита!

Маркхайде. — Утопленницу, которую жители Маркхайде поэтично назвали Русалкой, удалось идентифицировать с помощью анализа ДНК. Это — бесследно пропавшая в 1989 году Рената Виллемзен. И еще одно удалось выяснить: Рената Виллемзен была убита. Водолазы нашли на дне озера Фрайлендер Зее нагруженный камнями мешок, который, вероятно, со временем развязался. На этом мешке были найдены следы ДНК погибшей…

Газета «Zeitung für Märkisch-Oderland»

Первый след в деле «Русалки»

Маркхайде. — Очевидно, полиции по уголовным делам удалось выйти на горячий след убийства Ренаты Виллемзен, которой было всего лишь восемнадцать лет. Как заявил главный комиссар Вальтер Эдер на пресс-конференции, он ведет «на юг»…

Дорогой мой Франк!

Мне хотелось бы верить, что Бог очень рано забирает к себе таких детей, как Фердинанд, чтобы мир не мог их испортить. Я знаю, для тебя это слабое утешение, но для меня это — надежда.

Моего самого младшего брата звали Карл. И в нем тоже не было лжи, ничего фальшивого, ничего расчетливого. Может ли ребенок быть добрым? Карл улыбался всем людям, он улыбался и своим убийцам. Я убеждена, что он улыбался, и я надеюсь, что его улыбка преследовала их в кошмарных снах. Я надеюсь, что их смерть будет долгой и мучительной, а кара — ужасной. Я последний раз в моей жизни плакала, когда его забирали, а он повернулся к нам, не понимая, почему мы отпускаем его с этими чужими мужчинами, хотя постоянно твердили ему, чтобы он не показывался чужим людям. Чтобы оставался в своей комнатке, особенно во время приступов. Его ласковое личико навечно врезалось в мою память, и мое единственное утешение состоит в том, что ему, наверное, не пришлось принять много мучений.

Нам долго удавалось прятать Карла от этих палачей, но когда мой отец, а твой дед, погиб на фронте, Карл потерял своего самого главного защитника. Мой отец учил нас любви и заботе, а другие вынуждали нас быть безжалостными. Может быть, и Фабиан был бы иным, если бы не было этих других людей. Они заморозили его душу, и он стал таким, как они, а это — необратимый процесс.

Они забрали Карла незадолго перед тем, как нам пришлось бежать. Фабиан заявил на него и попросил его забрать. Фабиан сказал, что Карл с его ужасными приступами во время бегства будет как колода на ноге, что нас могут задержать и даже вернуть обратно, если обнаружат его с нами, и что уж лучше пожертвовать одним Карпом, чем всей семьей. Семья как единое целое важнее, чем Карл, которому все равно уже ничем не поможешь; он всегда будет нам только обузой и дорого нам обходится, нам и так едва хватает еды на троих. Фабиан сказал, что о Карле позаботится правительство. Именно то правительство, которое до самого горького конца тащило с собой в небытие как можно больше невинных людей. Когда пришли люди в белых халатах, чтобы забрать с собой Карла, Фабиан отдал им салют. А потом он замолчал. Он замкнулся, словно дверца сейфа. И когда он спустя несколько месяцев снова стал говорить, казалось, что он стал совершенно другим человеком.

Нет, я не сделала ничего, чтобы помешать ему. Мне было восемнадцать лет, я была на пять лет старше Фабиана и на самом деле взрослее, и, тем не менее, я ничего не сделала, чтобы спасти жизнь Карла. Я была измучена бесконечными бомбардировками и словно загипнотизирована страхом — страхом перед русскими, перед будущим, перед многочисленными врагами в собственной стране. Я поддалась этому страху.

Я, словно жена Лота, обратилась в камень. Я не плачу и не смеюсь. Никто не любит меня, и когда я перестану существовать, никто не пожалеет обо мне. Хорошо, что ты вырос вдали от меня. Вина выедает душу и уродует чувства. От нее никуда не денешься, и то, что маскируется под чистосердечное раскаяние, на самом деле является эгоистичным порывом вызвать сочувствие. Не существует кары, соизмеримой с моим грехом.

Но я, Франк, передаю еще кое-что дальше, в будущее, и я должна предостеречь тебя: береги своих детей, воспитывай их в духе любви и прощения. В Библии сказано, что вина передается до седьмого колена, но я думаю, что она на самом деле не умирает никогда.

Ты видишь копию? Оригинал вместе с копией этого письма я передам нотариусу, который опубликует его после моей смерти.

Твоя мать.

Анкета 1

Дело № 81243

Наименование психиатрической лечебницы: психиатрическая лечебница земли Бранденбург

Местонахождение: Бранденбург

Имя и фамилия пациента: Карл Плессен

Дата рождения: 01.06.1935 Урожденный(ая)……………………………..

Последнее место жительства: Лестин

Населенный пункт: Лестин

Холост (не замужем), женат (замужем), овдовевший(ая), разведен(ая): холост

Конфессия: евангелическая

Раса[41]: немецкой крови

Гражданство: немецкое

Дата поступления: 01.02.1945

Адрес ближайших родственников: Лестин, Бауэргассе, 10

От кого поступило заявление: от Фабиана Плессена (брат), проживающего в Лестине, Бауэргассе, 10

Пребывание в других психиатрических больницах, местонахождение и длительность пребывания: нет

Близнец (да/нет): нет

Наличие душевнобольных кровных родственников: нет

Диагноз: в результате неврологического, энцефалографического и психиатрического обследования установлено, что пациент имеет выраженное органическое состояние тяжелой эпилепсии. В этой связи пациент полностью зависит от ухода. Со стороны психической сферы наблюдается, кроме картины значительного снижения умственного развития (возраст по умственному развитию на уровне 5,8 лет при фактическом биологическом возрасте 9,6 лет на момент обследования), также органическая деменция (тяжелейшее нарушение концентрации внимания) и т. д.

Возможна ли выписка из больницы в ближайшем будущем: нет

Примечание: даже незначительного улучшения вышеуказанного состояния не ожидается. Пациент никогда не будет в состоянии самостоятельно выполнять даже самую легкую работу или любые социально полезные действия. На этом основании надлежит поступить с пациентом в соответствии с приказом Имперского Министерства внутренних дел.

Подпись: Эрнст Хубер, лечащий врач

Место нахождения: психиатрическая лечебница Бранденбурга

Дата: 06.02.1945

БЛАГОДАРНОСТЬ

Без помощи следующих лиц эта книга никогда не была бы написана, поэтому я выражаю сердечную благодарность:

Вольфгангу Шнебелю за его ценные идеи и честную критику,

Маттиасу Шраннеру за его захватывающую историю,

Барбаре Хайнциус за ее компетентную редактуру,

Хагену Шнауссу за информацию об исчезнувшей стране.

Мне удалось почерпнуть важную информацию из книги Эрнста Клее «Эвтаназия в нацистском государстве» (издательство «С. Фишер Ферлаг»). Спасибо!

Немецкая писательница Криста фон Бернут родилась в 1961 году.

В 1999 году вышел ее первый роман «Женщина, потерявшая совесть» («Die Frau, die ihr Gewissen verlor»). Вторая книга — «Голоса» («Die Stimmen») — положила начало серии увлекательных детективных романов, объединенных ключевым персонажем — женщиной-комиссаром полиции Моной Зайлер. Все романы этой серии, в том числе предлагаемый вниманию любителей остросюжетного детектива роман «Тогда ты молчал», были экранизированы и получили восторженные отклики публики и прессы.

«…Это дело стало сейчас ее делом, только ее, и никто не заберет его у нее. Она посмотрела на открытый рот жертвы и подумала, что убийца хотел заставить ее молчать даже после смерти. Она притронулась к бледной морщинистой коже, к нижней части живота, изуродованного множеством небольших зияющих ран, нанесенных, видимо, острием ножа. Клеменс Керн был прав, убийца становился все более жестоким. Она осмотрела пол вокруг трупа. Крови было относительно немного, и это означало, что преступник наносил ранения жертве уже после ее смерти. Почерк серийного убийцы проявился на сто процентов».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Дворец (фр.). (Здесь и далее — примечания переводчика.)

2

Слово «warst» означает «был» или «была» (нем.). В немецком языке глаголы в прошедшем времени не имеют рода.

3

Главный комиссар уголовной полиции. В современной немецкой уголовной полиции отменены звания, аналогичные воинским. КГК соответствует званию капитана милиции.

4

Комиссия 1 по расследованию убийств.

5

Криминалкомиссар. Соответствует званию младший лейтенант милиции.

6

«Эйч» — название английской буквы Н, на жаргоне немецких наркоманов означает героин (по первой букве английского слова heroin).

7

Кокаин.

8

Крепость шнапса «Вильямсбирне» — 32°, обычно немцы пьют примерно по 20 мл шнапса за один раз.

9

Тогда, в то время (нем.).

10

Был (была) тогда (нем.).

11

Волк-оборотень (нем.).

12

Ты (нем.) — в немецком языке после глагола «быть» во втором лице прошедшего времени («warst») обязательно следует местоимение «du» («ты»).

13

Профайлер (англ. profiler) — специалист, который по совокупности различных, даже самых незначительных деталей и улик составляет психологический портрет потенциального преступника.

14

«Calzone» (um. штаны) — пирог с начинкой из взбитых яиц, ветчины и сыра.

15

«Penne all’arrabbiata» (um. бешеные перья) — блюдо из макарон.

16

Violent Crime Linkage Analysis System (англ.) — система комплексного анализа тяжких преступлений.

17

Пэкавэ (нем. PKW) — сокращение от Personenkraftwagen — легковой автомобиль.

18

Дерьмо (англ.). На жаргоне немецких наркоманов — гашиш.

19

Бонго — небольшой сдвоенный барабан.

20

Конг — афро-кубинский барабан.

21

Суть дела (лат.).

22

Название Rosinenbomber (дословно: бомбардировщик с изюмом) дало население Западного Берлина американским самолетам, доставлявшим после окончания войны продовольствие в американский сектор города.

23

«Зоной» жители Западной Германии называли бывшую советскую зону оккупации, ставшую ГДР.

24

Название армии гитлеровской Германии.

25

У древних скандинавов — воин, приводящий себя перед битвой в состояние безумия путем употребления галициногенов (грибов).

26

Claqueur (фр.) — лицо, оплачиваемое или специально приглашаемое для аплодирования и скандирования с целью поддержки (или провала) определенного номера, выступления или выступающего.

27

Криминалоберкомиссар — старший комиссар уголовной полиции.

28

Ты (нем.).

29

Тогда ты был(а)… (нем.).

30

На одном из немецких диалектов «слабый».

31

Сеть магазинов в ГДР, где товары продавались за свободно конвертируемую валюту.

32

Куртка с капюшоном.

33

Фенхенфюрер — так назывались командиры молодежных групп в «Гитлерюгенде» в фашистской Германии. В ГДР старались избегать любого слова, связанного с понятием «фюрер».

34

Polizeiobermeister (нем.) — полицайобермайстер, соответствует званию старшего сержанта.

35

Безмолвный, молчаливый (нем.).

36

Первый главный комиссар полиции (нем.) — соответствует званию капитана или, в зависимости от должности, майора милиции.

37

Тогда ты молчала (нем.). Читателю следует учитывать, что состоящая из четырех слов фраза «DAMALS WARST DU STILL» на русский язык переводится тремя словами.

38

Die Wende, перелом (нем.) — период, предшествовавший объединению Германии.

39

Чистая доска (лат.).

40

«Газета для Меркиш-Одерланда» (нем.). Меркиш-Одерланд — название района в федеральной земле Бранденбург, а также местности к востоку от Берлина до польской границы.

41

Немецкой или родственной крови (немецкой крови), еврей, помесь 1-й или 2-й степени, негр (помесь), цыган (помесь) и т. д.

Content

Криста фон Бернут
Тогда ты молчал

ПРОЛОГ

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

Часть третья

1

2

3

4

5

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

ЭПИЛОГ

Анкета 1

БЛАГОДАРНОСТЬ

Примечания