Евгений Лукин

Чушь собачья

Найдёнышу

Пси и человецы — единое в свирепстве и уме.

Иван Бунин

Возьмём, например, хоть такие простые вещи, как конура, арапник, цепь и намордник, — вещи, я думаю, всем вам, господа, небезызвестные?.. Предположим, что мы, собаки, со временем и додумаемся, как от них избавиться…

Александр Куприн

Глава 1

Сукин сын

С собаками в Капитолий не пускали.

Ратмир сидел на привязи рядом с шершавым бетонным столбом, время от времени пытаясь избавиться от намордника. Делал он это без особого старания. Давно уже ставшая привычной ременчатая снасть не причиняла ему особых неудобств — просто надо было хоть чем-то себя занять. Утро выдалось душноватое, зато спокойное. Никто не толпился на асфальтовом пятачке и на полого восходящих ступенях, не требовал справедливости, не вздымал картонок с коряво начертанными лозунгами. Врождённое чутьё подсказывало Ратмиру, что свора шумных двуногих существ если и сбежится сегодня к Капитолию, то позже — за полдень, в самую жару.

Людских скоплений Ратмир побаивался — и не без причины. Не далее как вчера на этом самом месте его старому знакомцу Рыжему Джерри рассекли ухо спёкшимся комком земли, по твёрдости не уступавшим камню.

Несомненно, прискорбное это происшествие не на шутку встревожило собаковладельцев, поскольку лечить — ещё дороже, чем держать. Во всяком случае, на привязи Ратмир пребывал в гордом одиночестве, что уже само по себе слегка тревожило. Пять машин у парапета — и никого рядом. Ни двуногих, ни четвероногих. Вдобавок хозяин, уходя, впервые предложил псу остаться в салоне, каковое предложение тот, естественно, с презрением отверг. Возможно, зря.

В безоблачном небе время от времени раздавалось некое громоподобное ворчание, на которое давно уже ни одна собака в городе внимания не обращала. Гремит — и пусть себе гремит.

— Кутька, фас! — послышался сзади звонкий детский голос.

Ратмир оставил в покое намордник и, приподняв брыластую морду, перекатил круглый коричневый глаз туда, где, отделённая от проезжей части узким тротуаром, лениво колыхалась за чёрной чугунной решёткой перистая листва акаций.

Возможно, озорной возглас был адресован вовсе не ему. Тем не менее возникло нехорошее предчувствие. Ратмир наморщил выпуклый лоб и, тихонько заскулив, уставился на высоченные дубовые двери — за ними недавно скрылся человек, которого пёс чтил, как бога. И хотя хозяин каждый раз благополучно выходил из недр розовато-белой громады с куполом и колоннами, беспокойство всегда терзало Ратмира до того самого мига, когда послышатся знакомые шаги, грубоватая сильная рука потреплет небрежно по холке, открепит поводок от столба, и единственный в мире голос прикажет негромко: «Ратмир! Место!» После чего можно будет, ни о чём уже не заботясь, метнуться стремглав в открытую дверцу машины и, повизгивая от радости, взгромоздиться на заднее сиденье.

Тяжёлая дубовая дверь приоткрылась медленно и бесшумно, но к великому разочарованию Ратмира на крыльцо ступил всего-навсего юный охранник с неподвижным хмурым лицом. Вытянул зубами сигарету из пачки, достал зажигалку, хотел прикурить — как вдруг увидел собаку. Замер. Затем, недобро прищурившись, двинулся вниз по ступеням.

Ратмир скучающе поглядел ему в глаза и с вызовом почесал за ухом. Охранников он не боялся. Рослые парни в пятнистой униформе, несмотря на такие грозные с виду резиновые палки у пояса, обычно опасности не представляли. Но этот был новенький. Вдруг его забыли предупредить, что зарегистрированных трогать нельзя!

Вскоре лицо юноши выразило лёгкую досаду — он наконец-то заметил намордник, бляшку и поводок. Расслабился, прикурил — и, недовольный, вернулся к дубовой двери, возле которой стояла урна с государственным гербом.

Ратмир проводил пятнистую униформу надменным взглядом и подумал вдруг, что Джерри — при всех его достоинствах — пёс, между нами говоря, скверный. Того и гляди выкрутит голову из ошейника да ударится в бега. Вроде и мастью взял, и экстерьером, а комком бросили — завизжал, закрутился, как последняя шавка. Ты пёс! Умей за себя постоять! Рявкни, оскалься или вот, как сейчас, лениво поглядев в глаза, почешись с независимым видом…

Следует добавить, что первое знакомство Ратмира и Джерри ознаменовалось грандиозной дракой, в которой Джерри потерпел решительное поражение, что и позволяло теперь Ратмиру думать о своём бывшем противнике с ленивым превосходством.

Нехитрые собачьи мысли были прерваны частым шарканьем и отрывистым злым стуком палки. Со стороны «Будки» быстро приближался маленький ссохшийся старикашка в пыльно-чёрном костюме, на лацкане которого тускло отсвечивали крестообразные и звездовидные регалии. То ли проскочит мимо, то ли привяжется.

В небе опять громыхнуло. Старикашка приостановился на миг и погрозил громыханию палкой. «Вредный», — безошибочно определил Ратмир, спешно принимаясь вылизываться. Главное в подобных случаях — держаться понеприметнее.

Стук и шарканье поравнялись с Ратмиром — и смолкли. Пёс нехотя поднял голову. Плохо дело. Вредный старикан стоял перед ним, стискивая набалдашник с такой силой, что даже костяшки пальцев поголубели. Морщинистое личико била судорога.

— У, с-собака! — с ненавистью произнёс старикан и гневно ткнул палкой в асфальт.

Ратмир с надеждой взглянул на охранника. Тот погасил окурок о край герблёной урны и, как бы ничего не заметив, скрылся за тяжёлой дубовой дверью. Сволочь!

— Для чего же я за родной Суслов кровь свою проливал? — рыдающе продолжал старикан. — Чтобы ты, кобель здоровый, перед бывшей Государственной Думой в наморднике сидел?!

Ратмир наморщил выпуклый лоб и виновато понурился. Ну, кобель… Ну, здоровый… Что ж теперь делать-то? Всем нелегко: и вам, и нам.

Разжалобить старичишку, однако, не удалось.

— А морду-то, морду наел! Поперёк себя шире! — с этими словами престарелый орденоносец судорожно перехватил палку, словно собираясь отянуть наглую псину вдоль спины.

Пугнуть его, что ли?

Ратмир поднялся и, обнажив клыки, издал низкое горловое ворчание — наподобие того, что временами раздавалось с ясного неба. Старикашку отбросило к шеренге голубых елей — справа от крыльца. Даже на палку опереться забыл.

— Ты ещё рычать? Сукин сын! — взвизгнул он, сам, видно, не сознавая двусмысленности оскорбления. Огляделся, ища комок земли поувесистей. Таковых под елями имелось превеликое множество. В панике Ратмир рванулся изо всех собачьих сил. Столб, к которому он был привязан, естественно, устоял, зато в машине хозяина включилось противоугонное устройство. Ошейник передавил горло, в глазах потемнело.

Но всё же есть на свете собачье счастье. Снова отворилась тяжёлая дубовая дверь — и на крыльцо Капитолия ступили трое: мужчина, обильно украшенный шрамами, высокий круглолицый юноша и (Ратмир задохнулся от радости) вальяжный лет сорока шатен с тронутыми инеем висками. Он!

Заслышав истошные вопли противоугонки, хозяин немедля обратил внимание, что верный его Ратмир стоит в напряжённой позе, и, проследив направление собачьего взгляда, быстро оценил обстановку. Слегка изменил маршрут и, неспешно сойдя по ступеням несколько наискосок, оказался за спиной престарелого ненавистника городской фауны.

— Какие проблемы, отец?

Произнесено это было мягко, с участием, и всё же старикан вздрогнул. Обернувшись, он к облегчению своему узрел перед собою отнюдь не тупорылого отморозка из Общества охраны животных (эти пощады не знают), а крупного интеллигентного мужчину, кажется, настроенного вполне благожелательно. Снова задохнулся от злости и, не в силах выговорить ни слова, потряс палкой в сторону Ратмира.

— Понимаю тебя, отец, понимаю… — представительный незнакомец, благоухая импортным одеколоном и контрабандным коньяком, приобнял старичишку и продолжал интимно: — Ну вот скажи: кому это всё мешало? Кому мешало единое, сильное Суслове? Тебе? Мне? Зачем нужно было всё ломать по-новой? Что, не было свободы у нас? Была… А теперь? Теперь беспредел! Ты со мной согласен, отец?..

— Гранату!.. — прохрипел старикан, вновь потрясая палкой, но уже в сторону бело-розового здания с колоннами. — Гранату им туда, сукиным детям!..

— Конечно! — подхватил незнакомец. — Гранату! Давно пора, отец, давно пора… Вот давай завтра встретимся, прикинем, где раздобыть… — и, обаятельный, как сорок тысяч братьев, повернул собеседника за хрупкие плечики, вывел его из-под елей на тротуар и, придав нужное направление, вернулся к машине, вытирая руки одноразовым платком.

Очень вовремя, нужно сказать, поскольку Ратмир был уже вне себя. Поведение хозяина показалось ему предательством. Как? Потрепать по холке — кого?! Того, кто чуть не запустил в него комком земли? Будучи откреплён от столба, пёс просто обезумел: огрызнулся на украшенного шрамами шофёра-телохранителя, чуть не вырвал из рук поводок.

— Ратмир! — угрожающе рявкнул громила — и был облаян.

Вдвоём с молодым человеком они кое-как уговорили разъярённого пса занять своё место в машине.

— Я с ним рядом не поеду! — решительно предупредил молодой. — Рванёт через намордник — лечись потом… Гля! Аж белки кровью налились! Вот зверь! А прикус у него — видел?

Телохранитель не ответил. Был занят, распахивал переднюю дверцу перед хозяином. Тот, усевшись, оглянулся с улыбкой и, безбоязненно протянув широкую ладонь, с грубоватой лаской потрепал ощерившегося Ратмира по загривку.

— Хор-роший пёс, хор-роший… Так его, падлу старую… Ишь! Гранату ему…

И Ратмир чуть не описался от счастья — как щенок.

Убедившись, что зверь настроен теперь вполне миролюбиво, молодой человек, вопреки недавнему зароку, расположился рядом с ним на заднем сиденье — даже рискнул осторожно почесать за ухом. Ратмир ему это позволил, но особой радости не выказал. Не принадлежа к так называемым собакам волчьих пород, он тем не менее свято чтил иерархию, ставя выше себя лишь хозяина — вожака стаи. Ко всем прочим в лучшем случае относился как к ровне, а кое-кого (старушку уборщицу, например) просто третировал.

— Совсем народ одичал, — молвил со вздохом молодой. — На собак бросается…

Автомобиль катил по бетонной набережной Сусла-реки мимо недостроенной высотной гостиницы — в данный момент тихой, но вообще имевшей обыкновение при малейшем ветерке устрашающе грохотать листовым железом.

— Ну а как ты хочешь? — не оборачиваясь, задумчиво откликнулся хозяин. — На владельцев-то бросаться боязно… А собака — тварь безответная. Она ведь по нашим временам — как ни крути, а признак социального статуса. Предмет роскоши… — он всё-таки слегка наклонил торс влево и одарил Ратмира благосклонным взглядом через плечо. — Знаешь, в какую копеечку мне этот красавец влетает?

— Да уж, — деревянно поддакнул молодой, на всякий случай отодвинувшись подальше от мигом навострившего уши пса. Умная бестия этот Ратмир. Всё понимает — с полуслова. — Собака — удовольствие дорогое…

За горизонтом ухнуло особенно гулко. По слюдяной глади Сусла-реки клином пробежала серо-синяя рябь. Сзади отозвалась, грохнула железом недостроенная гостиница, чуткая, как камертон.

— А куда податься? — хозяин всхохотнул не без сарказма. — Ради престижа, Гарик, на всё пойдёшь… — он снова простёр длань и потрепал пса за брылья. — Ну, ничего, Ратмир, ничего… Кончились чёрные деньки. Последний раз ты у столба на привязи сидел. Скоро вас, сукиных детей, даже в Капитолий пускать будут. Уже законопроект подготовили…

— Как? — поразился молодой.

— А вот так! Иначе ущемление в правах получается…

— Чьих?

Хозяин запнулся.

— Н-ну… наших… Да и его тоже… — кивнул он на своего четвероногого друга.

* * *

Сотрудники фирмы давно приметили одну странную черту в характере пса: стоило освободить Ратмира от намордника, как он напрочь терял агрессивность. Впрочем, недоумение сотрудников свидетельствовало лишь об их дремучем невежестве в области науки этологии. Попадись им брошюрка на данную тему, они бы, тёмные люди, с удивлением открыли, что поведение животных сплошь и рядом связано с понятием барьера безопасности.

Да и поведение людей тоже. Бывает, рвётся мужик в драку — еле вчетвером удержишь. Пена у рта, смотреть страшно. «Пусти! — кричит. — Убью!» А вот взять из любопытства да и отпустить. Думаете, убьёт? Даже мордобоя не учинит.

За барьером-то мы все храбрые…

С вываленным от счастья языком и болтающимся на груди намордником спущенный с поводка Ратмир крупными прыжками промчался на второй этаж, огласив лестницу шумной и частой собачьей одышкой. Ворвавшись в приёмную, неистово завилял задом и, подпрыгнув, попытался лобызнуть секретаршу Лялю прямо в свеженакрашенные губы.

— Фу, Ратмир! — закричала она, смеясь, и шлёпнула его по выпуклому лбу сложенной газеткой, которую пёс немедля пробил клыками и поволок на себя.

— Не смей! — завопила Ляля. — Порвёшь! Там про тебя статья, дуралей! С двумя фотками!

Полиграфическое изделие всё же пришлось выпустить из рук, иначе бы оно просто разошлось на лоскуты. К счастью, Ратмир не стал терзать газету; мотнув брылами, отшвырнул трофей и снова заскакал вокруг своей любимицы секретарши.

В приёмную вошёл хозяин. Усмехнулся.

— Разыгрались… — проворчал он, направляясь к дверям своего кабинета. — Ну-ка прекращайте эту зоофилию! Между прочим, уже две минуты как обеденный перерыв…

Зардевшаяся Ляля подобрала с пола газету. Ратмир вскинул лобастую голову и горделивой поступью прошествовал в коридор. Толкнул носом дверь раздевалки и, войдя внутрь, с болезненным наслаждением поднялся с четверенек. Будя! Отработал! Хрустнув суставами, выпрямился во весь рост, расстегнул ошейник и, избавившись от пыльных налапников, переступил в пластиковые банные шлёпанцы.

Нахмурился, озабоченно взялся за поясницу. Нет, терпимо, А может, к дождю…

— Тьфу! Бесстыдник! — послышался из коридора мерзкий голос уборщицы — и Ратмир, спохватившись, прикрыл дверь. Ну вот! Теперь побежит ябедничать, язва старая: дескать, домогался, мужские достоинства демонстрировал… А впрочем — пёс с ней! Соврём, что был ещё в ошейнике. И пусть докажет, что не был!

Спустя малое время, приняв душ и переодевшись (рубашка, джинсы, кроссовки), он вновь появился в приёмной, небрежными жестами смахивая влагу с суперкороткой стрижки. Секретарша Ляля, наморщив прикрытый чёлкой лобик, с сосредоточенным видом разглаживала пробитую клыками газету.

— Насквозь прокусил! — упрекнула она, сердито подставляя щёчку для приветственного поцелуя. — Неужели нельзя было…

— Нельзя, — не дослушав, бодро ответил он. — Чего нельзя, Лялечка, того нельзя. Работа есть работа… Ну-с, и что там о нас пишут?

Глава 2

Собачья радость

Погребок «Собачья радость» располагался всего в полутора кварталах от фирмы «Киник», где служили Ратмир и Ляля. Оформлен он был живописно: дубовые столы, стены и своды из тёсаного камня, на железных крюках развешаны почтенного возраста арапники, намордники, ржавые цепи — чуть ли не из скифского кургана. В городе насчитывалось три подобных заведения, и все они принадлежали легендарному Петру Макарычу Караулову, по старой памяти охотно отзывавшемуся и на кличку Адмирал. Прекрасная обслуга, приличные повара, приемлемые цены. Единственная сложность — без бляхи вас туда не пустят.

Существовал в Суслове ещё и ресторан «Муму», но это уже не по нашим сусалам. Элита! Собаковладельцы! Ратмир бывал там несколько раз — в рабочее, естественно, время. Иными словами, в ошейнике и на поводке… Ну, что сказать? Нам так, конечно, не жить никогда.

— Доброго здоровьичка, Ратмир Петрович! — радушно приветствовал их коренастый кривоногий швейцар. Морда у него была — как у автомобиля после лобового столкновения. Старая гвардия, один из пригретых Адмиралом отставников. — С вами? — одобрительно осклабясь, страж врат покосился на Лялю.

— Со мной, Азорыч, со мной…

А то он, старый пёс, сам не видит! Но так уж здесь заведено. Иначе — не ровен час — возомнят о себе людишки.

Ляля сердито сдвинула бровки, Ратмир усмехнулся — и оба сошли по деревянным ступеням в колодезную прохладу погребка.

Обеденный перерыв в большинстве других фирм начинался часом позже — в сводчатом каменном зальчике было просторно. За ближним от входа массивным столом, смешно задрав лохматые чёрные брови, сидел и читал газету маленький тщедушный Боб из «Сусловского сусла». Услышав, что с ним здороваются, вскинул испуганные похожие на вишенки глаза.

— Америка-то, — произнёс он упавшим голосом. — Вконец оборзела! Совсем с цепи сорвалась!

— Опять с Лыцком лаются? — лениво осведомился Ратмир.

— Бомбят… — горестно отозвался Боб.

За погруженной в полумрак стойкой таинственно, как в пещере, мерцали хромированные рукоятки и крантики каких-то хитрых агрегатов. Негромко звучал «Собачий вальс».

— А про него, между прочим, — не без кокетства ввернула Ляля, кивнув на спутника, — целая статья вышла.

Лохматые брови упали на глаза и тут же взлетели вновь.

— Лизнули? Где?

— В «Вечернем Суслове». Не читали ещё?

Чёрная неухоженная бородка недовольно заворочалась под чёрными и столь же неухоженными усами. Тримминговать пора.

— Нет! — угрюмо сказал Боб. — «Суслика» я не читаю. Они там все Западу продались. Вот что читать надо! — он потряс своей газетой. — Правда и только правда…

Ратмир всмотрелся. «Парфорс». Орган радикалов.

— Да брешут все подряд! — небрежно молвил он. — Хотя… Врут-врут, а потом возьмут да и похвалят. Верно, Бобик?

Нервный собрат по ремеслу подскочил на табурете и метнул исполненную правды газету на стол. Звякнула чайная ложечка.

— Не смей называть меня Бобиком! — взвизгнул он. — Сколько раз можно повторять? Меня зовут Боб! Боб и только Боб! Это официальная кличка! Так что будь добр!..

— Ну вот, обиделся! Я ж ласкательно! Ну, хочешь — меня Ратмириком назови…

— Приятного аппетита, господа кобели… — послышался с лестницы мелодичный, хотя и несколько жеманный женский голос — и под каменные своды погребка игривой походочкой снизошла мелкокудрявая миниатюрная блондинка. Вздёрнутый носик, чёлка — до бровей. — Опять грызёмся? — великосветски осведомилась она.

Оба кобеля разулыбались. Секретарша Ляля пристально изучала исподлобья прикид незнакомки.

— Как там Джерри? — безмятежно продолжала та, словно бы не замечая, что стала объектом пристального внимания. — Ухо ему, надеюсь, сохранят?

— Сохранят, — усмехнулся Ратмир. — В крайнем случае пересадят от того, кто в него кинул…

— Ухо за ухо, — подтявкнул Боб. — Камневержец нашёлся! Ох и освежуют его теперь! «Охранка» шутить не любит. Глядишь, и Джерри нашему кое-что со штрафа перепадёт…

Беседа мило сошла на нет. Кудрявая блондиночка уселась напротив Боба, а Ратмир повёл спутницу в дальний угол.

— Кто она? — тихонько поинтересовалась Ляля, когда они расположились за небольшим, но неподъёмным с виду дубовым столиком.

— Кто? Мадлен? — рассеянно переспросил он, изучая меню. — Сучка…

Почувствовав неладное, поднял голову — и увидел, что глаза отстранившейся Ляли изумлённо расширены.

— О господи! — сказал Ратмир. — Ляль! В данном случае никакое это не ругательство. Нормальный рабочий термин…

— Не понимаю… — холодно промолвила Ляля. — Нет, не понимаю. Когда мужик бегает голый на поводке — это ещё ладно. Но когда женщина… Бр-р… — секретарша брезгливо передёрнула плечиками.

На лестнице стало шумно. Они обернулись. Под каменные своды неспешно спускались три волосатых гиганта.

— Да какой ты сенбернар? — басовито похохатывал кто-то из них. — У настоящего сенбернара, чтоб ты знал, фляжка должна с коньяком на шее висеть… Первый признак породы!

— Что будем заказывать? — вежливо осведомился незаметно подошедший официант.

Подвальчик помаленьку заполнялся. Время от времени Ляля украдкой оглядывала зал. За исключением нескольких весьма немногочисленных лиц, проникших в «Собачью радость» подобно ей по знакомству, большинство посетителей вело себя довольно раскованно.

— Каштанка — понимаю! Собака Баскервилей — понимаю! Но портрет Павлова — зачем?

— Как зачем? А условный рефлекс? Посмотришь — и сразу слюноотделение…

Оглашали свежий анекдот, обсуждали подробности лыцко-американского конфликта, интересовались состоянием Джерри.

— Кому череп пробили? Ему?! Ой! Держите меня четверо! Там царапинка одна на ухе. Вот такая. И всё!

— Но я ж не сама придумала! Люди говорили…

— А ты им больше верь, людям!

Ледяную окрошку проголодавшиеся Ратмир и Ляля успели уплести задолго до прибытия мяса в горшочках.

— Дай-ка я всё-таки взгляну, что они там понамаракали, — сказал Ратмир, разворачивая пробитую клыками газету. — Не возражаешь?

Ляля не возражала — и Ратмир склонился над «сусликом». Наморщил лоб, властно сложил губы, и лицо у него стало строгое, брыластое — как на службе. Двигались только выпуклые карие глаза.

Полстраницы уделили — солидно, солидно… И фотографии удачные: одна — в собачьей ипостаси, другая — в человечьей.

Кор.: Видел сегодня, как вас выгуливали. А где же медаль? Почему на ошейнике одна только бляха? Насколько мне известно, на Первом Всесусловском конкурсе «Кинокефал» вы удостоились почётного третьего места. Что это? Излишняя скромность или просто боитесь зависти ваших четвероногих коллег?

Рат.: Всё проще. Честно говоря, медаль ещё не отчеканили. Диплом — тут, на стенке, а медаль…

Ратмир издал недовольное ворчание. Зря. Вот это они — зря. Не хватало ещё поссориться с устроителями! Ну-ка, ну-ка, дальше…

Кор.: Как?! До сих пор? А причины?

Рат.: Думаю, хотят отчеканить покрасивее…

Ну слава богу! Хорошо хоть догадался на шутку свести… А впредь, конечно, поосторожнее надо с господами репортёрами. Шакалы… Тут Ратмир обратил внимание, что Ляля, кажется, недовольна его поведением, и, сложив газету, улыбнулся спутнице.

— У тебя с ней что-нибудь было? — внезапно спросила она.

— С кем? — удивился Ратмир. — А! С Мадлен… Успокойся. Она не в моём вкусе. Предпочитаю рыженьких худышек. Вернее — рыженькую худышку… — обворожительно уточнил он.

— Я имею в виду: в рабочее время, — пристально глядя ему в глаза, пояснила Ляля. — Когда хозяева развлекаться изволят… Как это у вас там называется? Вязка? Случка?

Ратмир выпрямился и отложил газету. Не так, конечно, как Боб, но тоже довольно резко.

— Ляля! — негодующе одёрнул он. — Ты что же думаешь: раз собака — то, значит, с ней можно обращаться как с бомжом? Собака — это…

— Звучит гордо? — не удержалась она.

— Да, представь себе, звучит! — С каждым словом Ратмир точно натягивал всё туже и туже невидимый поводок. — Конечно, встречаются и среди нас ублюдки, но это же надо последний стыд утратить, чтобы на такое пойти! Всё равно что заявиться сюда на четвереньках и в наморднике!

— В «Собачью радость»? А разве нельзя?

Незримый поводок несколько ослаб.

— Да нет, можно в принципе… Пропускают-то — по бляхе. Просто существуют определённые правила приличия… Точно так же и со случкой.

— А прикажут? — тихо спросила она. Губы её дрогнули.

Поводок натянулся рывком — и лопнул.

— Кто прикажет?! У меня в аттестате записано — боксёр! А Мадлен — болонка! Нас вообще не положено вязать!

Появился официант и поставил на стол дымящееся второе.

Мрачный, будто на цепь посаженный, Ратмир высвободил завёрнутую в салфетку вилку, наколол кусочек мяса, но, взглянув на несчастное личико рыженькой секретарши, сообразил наконец, в чём дело. Ревнует, дурашка.

— Не бери в голову! — жизнелюбиво посоветовал он. — Если такое случится, одно заявление — на стол, другое — в суд, третье — в Общество охраны животных. Не расплатятся…

Ничуть не обрадовавшись услышанному, Ляля медленно-медленно развёртывала салфетку.

— А с той боксёршей? — напомнила она, не поднимая глаз.

Ратмир насупился, покряхтел.

— Н-ну… — сказал он. — Всё-таки, согласись, боксёрша — не болонка… И вообще! Что за наезды? Сама вон с директором…

Ляля вспыхнула.

— Я — секретарша! — с достоинством напомнила она. — Это часть моей работы!

— А это — часть моей!

Помолчали сердито.

— Она здесь? — Ляля вновь осмотрела зал. Ратмир ответил не сразу. Погрустнел, развесил брылы.

— Нет её здесь, — сообщил он со вздохом. — Да и быть не может… У нас ведь, Ляля, нервы должны быть железные. А она себе, видать, слабину дала… Ну и результат: выкрутила голову из ошейника — да в бега!

— И что с ней теперь?

— Не знаю. Видел однажды на улице. Издали… Опустилась, по мусорным ящикам бутылки собирает… А работала — классно. Талант.

— Вспоминаешь её?

Ратмир замялся, заглянул в горшочек с остывающим мясом. Тут же проклял себя за эту заминку, разозлился и, вскинув голову, увидел, что Ляля сидит с застывшим лицом, уставив на него широко раскрытые с дышащими зрачками глаза.

— Покажешь?.. — шепнула она почти неслышно.

— Что?.. — растерянно переспросил он.

— Покажешь, как ты с ней это делал?.. После работы…

Теперь замерли оба. Губы Ратмира мгновенно пересохли. Он попытался взять со стола бокал — рука не слушалась. Наконец любовники (а они уже третий день являлись таковыми) кое-как превозмогли себя и вновь приступили к еде. Беседа их, однако, возобновилась не скоро. Потребовалось вмешательство одного из волосатых гигантов, подошедшего шумно поздравить Ратмира со статьёй в газете (вообще-то это было интервью). Причём глядел поздравляющий не столько на коллегу, сколько на его спутницу.

— Колли? — осведомился он наконец.

— Секретарша.

— Зря, клянусь Сократом! — добродушно пробасил гигант. По местным понятиям это был комплимент.

— Почему Сократом? — тихо спросила Ляля, выждав, когда обаятельный завсегдатай — несомненно, кобель — отойдёт подальше.

— Шутка такая. Сократ всегда клялся собакой…

— А-а…

Они доели мороженое и одновременно посмотрели на часы, когда на лестнице послышалось отчётливое цоканье пластиковых налапников о деревянные ступени.

— Ну вот и Дже… — завёл было чей-то радостный голос, но осёкся.

В зале стало тихо. А тут ещё обмерший у стойки бармен сделал неловкое судорожное движение — и под каменными сводами снова зазвучал «Собачий вальс».

Да, это был Джерри. Рыжий Джерри. Живой и относительно здоровый. С пластырем на левом ухе. Но главное заключалось не в этом. Он вбежал в зал на четырёх. В ошейнике и наморднике.

Нагловатый пьяненький подросток (надо полагать, сын или племянник хозяина) оглядел мутными глазёнками замерших от изумления посетителей и, поддёрнув поводок, произвёл губами омерзительный чмокающий звук, за который порядочная собака могла бы и глотку порвать. Но Джерри — повиновался. Задирая узкую длинную морду и преданно кося глазом на чмокнувшего, а может, напротив, старательно отворачиваясь, чтобы ненароком не увидеть лица коллег, он запрыгал, засеменил, подстраиваясь под неровный шаг нетрезвого оболтуса.

— Сидеть! — скомандовал тот, когда оба оказались у стойки. Потом спросил кружку пива.

Всё оцепенело смотрели на происходящее и прикидывали в смятении, какие же неслыханные сверхурочные сумел выговорить себе этот рыжий ублюдок за нынешний свой позор.

Бармен медлил, не зная, на что решиться. Действительно, ситуация складывалась непростая и, мягко выражаясь, диковатая. С одной стороны, в правилах нигде не записано, что в «Собачью радость» разрешается входить только в человеческом обличье, но это как бы подразумевалось само собой! Да и отставной бульдог Азорыч формально был прав, пропустив обоих в зал, поскольку на ошейнике Джерри болталась бляха, а поводок недвусмысленно указывал на то, что нагловатый тинэйджер пытается проникнуть в погребок отнюдь не самочинно, но в качестве протеже своего же собственного пса.

Бармен взял бокал, поднёс его к сияющему кранику и снова засомневался. Но тут на помощь ему пришёл тот самый волосатый гигант, что несколько минут назад поздравлял Ратмира со статьёй. Медленно приблизившись к стойке, он подобно утёсу воздвигся перед ожидающим пива щенком. Протянул окутанную рыжеватой шерстью лапищу — и «Собачий вальс» оборвался.

— Собакам сюда… нельзя… — тяжко, будто камни ворочая, известил великан, непонятно, впрочем, кого имея в виду. — Тут… люди… обедают…

Подросток смерил громаду дерзким взглядом, прыснул.

— Люди?.. Тут?.. — он оглядел зал — и ухмылка стала медленно сползать с его не шибко умного рыльца.

Стремительно трезвея, он увидел воочию, как обращённые к нему лица меняются, становясь подобием грозно наморщенных собачьих морд. Овчарки, мастиффы, ротвейлеры — и вся эта свора молча, не мигая, смотрела на него в упор. Потом в полной тишине померещилось низкое нарастающее клокотание многих глоток. Рыжий Джерри заскулил, прижался к ноге, потом сообразил, что неважная это защита, — и стремглав кинулся к выходу, таща за собой не слишком упиравшегося юнца. По лестнице он проволок его с грохотом.

Молчание длилось ещё несколько секунд.

— Я с ним больше за один стол не сяду… — возмущённо выдохнул кто-то.

Всё одичало оглянулись на голос.

Глава 3

Волчий скок

— Успеваем? — тревожно спросила Ляля, взглянув на часы.

— Успеем, — буркнул Ратмир.

— Ты-то успеешь! — огрызнулась она.

Обеденный перерыв у четвероногих сотрудников, согласно закону о трудовых взаимоотношениях, был на пятнадцать минут длиннее, чем у двуногих, что являлось постоянным поводом к зависти и злословию со стороны последних.

Костью раздора, выражаясь фигурально.

— Да кто из нас собака, в конце-то концов! — надрывалась мордастая пучеглазая бухгалтерша — сука редкая. Вопила столь широковещательно, что пришлось однажды тронуть скандалистку клыками за икры. Визгу было…

— А не дразните… — величественно изронил директор, к которому эта дура побежала жаловаться (нашла кому!). — Вы бы ещё палец в распределительный щит сунули!

С тех пор на открытую травлю склочница не отваживалась, но исподтишка продолжала, конечно, урчать и злобствовать…

Выбравшись из погребка в горячий, отдающий машинной гарью воздух, Ратмир и Ляля некоторое время шли молча. Собачье и человеческое достоинство Ратмира было уязвлено. Да и Ляля после того, что стряслось несколько минут назад, чувствовала себя не слишком-то комфортно.

— Дерьмо собачье! И я ещё с ним из одной миски лакал! — сдавленно говорил Ратмир. — Лишить его бляхи, пса позорного! Собраться всей Гильдией — и лишить… Так ведь не позволят — вот что обидно-то! Последнее слово — за хозяевами…

— Сам сбежит, — проницательная, как и все женщины, предрекла Ляля. — Вы ж его теперь загрызёте…

Ратмир прикинул, повеселел, а тут вдобавок подвернулась возможность сорвать дурное настроение на ком-то постороннем. Из переулка навстречу им выбежал на четвереньках голый юноша без ошейника — и Ляля ахнуть не успела, как её спутник отвесил приблудному пинка. Тот взвизгнул, шарахнулся, потом внезапно вскочил на ноги, принял некое подобие боевой стойки, но, оценив мощную сухую фигуру обидчика (квадратный корпус; сильная, мускулистая, без складок шея; курносая, слегка брыластая морда; немигающие карие глаза), сообразил, что перед ним скорее всего боксёр — возможно, в обоих смыслах этого слова, — после чего мигом вернулся на четвереньки — и опрометью кинулся за угол.

— За что ты его? — вскрикнула Ляля. — Он же так работу ищет!..

— Ну вот куда собачники смотрят?.. — раздувая ноздри, прорычал Ратмир. — Идёшь на поводке — по нескольку раз ведь остановят, да ещё и штраф с хозяина слупят… дескать, справки нету о прививках! А когда надо — хоть бы один показался!.. — вздёрнув губу, недобро взглянул на облупленный угол здания, за которым только что исчез обиженный. — Его счастье, что у меня обед! Был бы я сейчас при исполнении…

— Не люблю, когда бьют животных, — сухо проговорила Ляля. — Особенно собак.

Эта её фраза просто потрясла Ратмира своей бестактностью.

— Кто собака?! — он даже приостановился, настолько был ошарашен. — Вот этот цуцик незарегистрированный?.. Ты спроси его, какой он породы! Нарочно догони и спроси! Ведь не ответит же!

— А если дворняжка?

Несколько мгновений Ратмир в злобном изумлении пучил на секретаршу глаза. Потом вдруг расхохотался.

— Лялечка! Прелесть ты моя! Посмотри на меня! Вот я — профессионал высокого класса. Так я тебе клянусь: дворняжкой я работать не сумею. И никто не сумеет. Это же самое сложное, что может быть в нашем деле: дворняжка! С породистыми проще, ты уж мне поверь…

— Так бойко выбежал… — растерянно сказала Ляля.

— Мерзко он выбежал! Мерзко. Кто ему лапы ставил?.. Да скорее всего сам и ставил… Срамота — с первого пинка вскочил! А вот хотел бы я посмотреть, как этот цуцик при такой побежке лестницу одолеет… Только вниз, вниз! Вверх-то — любой дурак… — голос его пресёкся — и Ляля с гримаской сочувствия пожала крепкий бицепс спутника. Ратмир накрыл её руку своей.

— Да-а, времена… — с горечью продолжил он. — И ведь каждый думает, что всё может! Делов-то! Стал на четыре мосла и залаял…

В небесах легонько рявкнуло. Секретарша Ляля вздрогнула. Ратмир лишь досадливо мотнул головой.

— Понимаешь, — сказал он. — То, что ты не ценитель, это полбеды. А вот то, что хозяева сплошь и рядом не секут, где классная работа, а где халтура, — вот это уже беда. Да что далеко за примером ходить! Тот же Рогдай Сергеевич…

— А мне казалось, ты его так любишь…

— В рабочее время! — отрезал Ратмир. — А в обеденный перерыв я никого любить не нанимался!..

В следующий миг Ляля испуганно вцепилась в его локоть, потому что из-за поворота… Нет, слава богу, ошиблась. Правда, показавшаяся из-за поворота девица шла нагишом и без ошейника, но на двух ногах, а главное — в ажурных туфельках на высоком каблуке. Нудистка.

В Суслове их летом — как собак нерезаных.

Ещё немного и опоздали бы. Ляля стремительно вспорхнула в приёмную, Ратмир же, не теряя достоинства, двинулся неспешно в раздевалку. Странно, но, готовясь вернуться в собачью ипостась, он мылся под душем гораздо тщательней и раза в два дольше. Как хирург перед операцией.

И ладно бы только сегодня, когда хотелось содрать с себя мочалкой воспоминание о случившемся в «Собачьей радости»! А то ведь всегда…

Выйдя десять минут спустя из раздевалки через им же самим заранее приотворённую дверь, он направился в приёмную не сразу, а для начала побегал, вживаясь, по коридору. Вызывающе громко цокая пластиковыми налапниками, почти уже миновал закуток бухгалтерии, как вдруг услышал сквозь филёнку сварливый голос мордастой своей супротивницы — и еле преодолел соблазн в знак презрения задрать лапу у косяка. К счастью, вспомнилась давняя, но памятная выволочка за точно такую же проделку — поэтому Ратмир ограничился тем, что пренебрежительно фыркнул и несколько раз отбросил задними лапами воображаемую землю.

Всё. Можно работать…

В приёмной старушка уборщица поспешно домывала полы. Секретарши Ляли на месте не было — не иначе, послали куда-то с поноской. Жалобно поскуливая, пёс покрутился у закрытой двери кабинета, поцарапал её лапой, не зацепил — и с разочарованным видом завалился под стол, где, жалобно наморщив лоб, вплотную занялся хорошо уже изгрызенной косточкой из литой резины.

— А ну пошёл! — отчаянно закричала уборщица. — Я там ещё не мыла!

Ратмир даже ухом не повёл. Старушка опасливо потыкала его шваброй — и тут же лишилась инвентаря. Крепкая лапа упала на спелёнутую мокрой тряпкой перекладину. С силой вырвавшееся из рук древко оглушительно стукнуло об пол. Уборщица нагнулась, чтобы вернуть утраченное, однако была остановлена негромким, но явственным рычанием. Из-под стола на неё смотрели, не мигая, коричневые круглые глаза, ничего хорошего не обещавшие.

Всплеснула руками и побежала жаловаться. Видя такое дело, Ратмир мигом вылетел наружу, предвкушающе припал на передние лапы, прогнул спину, заюлил задом. Действительно, вскоре дверь кабинета отворилась вновь — и вслед за потерпевшей в приёмную выглянул хозяин.

— Бандитствуешь? — осведомился он мрачно и в то же время добродушно.

Ратмир взвизгнул, кинулся к нему со всех ног, заплясал, то и дело вскидываясь на задние лапы. Швабра и резиновая кость были забыты напрочь.

— Соскучился, пёс, соскучился… — приговаривая нараспев, хозяин привычным движением потрепал ему холку. — Ну пойдём, у меня посидишь. А то, чувствую, убрать ты здесь не дашь. Только цацку свою захвати…

И пёс опрометью бросился за резиновой игрушкой — не столько, разумеется, ради неё самой, сколько из радости сделать приятное самому главному человеку на свете.

— Да хотя бы с Лыцком сравни! — с досадой говорил Рогдай Сергеевич, директор фирмы. Сбросив пиджак, он сидел на краешке рабочего стола и, засунув руки в карманы, нервно качал ногой. — Вроде бы и война у них, Гарик, и террор, а инвестиции из-за бугра всё равно ползут… И не боятся ведь вкладывать!

Его дальний родственник и заместитель по общим вопросам Гарик — тоже без пиджака и тоже заложив руки в карманы — стоял, опершись задом на подоконник, и, пристально следя за колебаниями директорской туфли, задумчиво кивал в такт.

За Сусла-рекой заворчало и дробно ухнуло. Даже блеснуло слегка. Гарик на звук не обернулся, но кивать перестал.

— Слышь, как вложили? — склонный по молодости лет к зубоскальству, цинично заметил он. — По-моему, ракетный удар называется…

— Я бы уже, наверное, и на ракетный удар согласился, — устало молвил Рогдай Сергеевич. — Отрицательная реклама — тоже, знаешь, реклама… Как это у классика? «Высек — и тем запечатлел…»

Директор слез со стола. В скорбном раздумье направился к бару, где открыл стеклянную дверцу, достал коньяк, наполнил два хрустальных напёрстка и, вручив один из них заместителю, вновь увенчал собою насиженный угол столешницы.

— Да что ж мы за глушь такая! — с тоской проговорил он. — Москва нас не замечала, Запад — не замечает… Татары — и те стороной обошли!

— Какие татары? — весело возмутился Гарик, имевший зачем-то высшее историческое образование. — Первое летописное упоминание о Суслове — пятнадцатый век…

Рогдай Сергеевич выпил и со стуком отставил хрустальный напёрсточек.

— В-вот! — выдохнул он, воздевши указательный палец. — Значит, и летописцы тоже… До самого пятнадцатого века ни одна собака вниманием не удостоила! А знаешь почему? Безликие мы, Гарик! Возьми Баклужино, Сызново… Про Лыцк я уже не говорю. Да! Бывшие районы Сусловской области! Но у каждого своё лицо, свой нрав… А мы? Вечно под кого-то косим, вечно кого-то лижем! Либералами себя объявили, Думу в Капитолий переназвали… Нет, ты пойми, я ведь не против, но не всё же надо подряд перенимать! Нудисты эти, к примеру… Ну на кой они нам пёс?

— О! — сказал Гарик, приникая к оконному стеклу. — Кстати! Нудисточка дефилирует… Взглянуть не хочешь?

— Да иди ты к чёрту! — вспылил директор. Взгляд его упал на верёвочный коврик у двери, где, прижав лапой резиновую кость, сладко посапывал Ратмир. Внезапно заскулил, затрепетал, принялся мелко-мелко перебирать лапами. Что-то, видать, приснилось.

— А собаки? — полюбопытствовал Гарик, тоже взглянув на пса.

— А вот собак не замай, — хмуро отозвался Рогдай Сергеевич. — Собаки, Гарик, пока наш единственный козырь. Ты пойми: кроме как в Суслове, люди нигде больше псами не служат. Комиссия по правам человека из-за них приезжала, этнографы интересовались… Такой мог международный скандальчик выйти! Прозевали момент.

— Да я не о том. Я, так сказать, об истоках явления… Грубо говоря: у кого передрали? Ну не сами же додумались!

Директор помолчал, ухмыльнулся неловко.

— Дурь полосатая! — признался он. — Ты-то не помнишь — ты тогда ещё под стол пешком ходил. Было, короче, сообщение в прессе: дескать, в Лос-Анджелесе люди к миллионерам собаками работать нанимаются. Последний писк! Ну а мы что, хуже, что ли? Год спустя оказалось — «утка». А за год тут такого понаворочали! Гильдию служебных собак учредили, Общество охраны домашних животных перепрофилировали, теневая экономика вокруг этого дела заклубилась. А самое главное: новый признак крутизны возник! Выходи в любом прикиде, из любой тачки, но если рядом с тобой никто не бежит на четвереньках и в чём мать родила — значит ты лох!

— Ле-тять «утки-и»… — затянул было Гарик, но до такой степени фальшиво, что сам содрогнулся и умолк. — Всё равно непонятно, — сказал он. — Ну «утка»! Ну и что? Мало ли их было, «уток»! Но почему именно собаки?

— Стало быть, на душу легло, — желчно отозвался Рогдай Сергеевич. — Родным повеяло! Привыкли на цепи сидеть…

Оба вновь посмотрели на спящего пса. Ратмир вздёрнул веко, явив на секунду мутный спросонья глаз.

— А знаешь, я ему иногда завидую, — доверительно молвил директор. — Ушёл в работу — и никаких проблем, спит себе…

С этими словами он съёрзнул с краешка столешницы и уже, наверное, в четвёртый раз двинулся к бару.

— Напиться, что ли, сегодня? — задумчиво прикинул он, открывая стеклянную дверцу.

Тревожны собачьи сны. Когда-то, в самом начале карьеры, Ратмира постоянно преследовал один и тот же кошмар: в рабочее время он, забывшись, идёт по коридору на двух ногах — и все на него молча смотрят. Внезапно он осознаёт ужас ситуации. В перспективе — увольнение, волчий билет, изгнание из Гильдии… Надо как-то выкручиваться! Ратмир падает на четвереньки, подбегает к хозяину, юлит, виляет задом, заглядывает в глаза: похвали! Видишь? На задних лапках ходить умею! Служу я, служу!.. Хозяин растерян, он понимает наивную хитрость пса, ему тоже хочется замять это дело, но попробуй замни, если столько вокруг свидетелей!

И каждый раз, не дождавшись его окончательного решения, Ратмир просыпался в холодном поту.

Потом кошмары пошли реже. Сейчас Ратмиру снилось, что он по-прежнему находится в логове хозяина, правда, само логово изменилось, стало сводчатым, каменным и, пожалуй, даже более навороченным, чем обеденный зал в «Собачьей радости». Низкая плита потолка — вся в копоти, на неровных глыбастых стенах — нарочито примитивные рисунки. Ратмир дремлет неподалёку от углубления в каменном полу, полного настоящей золы. В центре углубления трепыхается костерок. Потом огромная сутулая тень заслоняет на мгновение тусклый неправильный проём входа — и появляется хозяин. Рогдай Сергеевич. Он тоже изменился: тяжкие надбровные дуги, покатые могучие плечи. Чресла задрапированы волчьей шкурой, на груди болтается ожерелье из человеческих зубов. Но в таком виде он ещё милее, ближе и понятнее Ратмиру.

На охоту! Пёс радостно вскакивает навстречу — и картина меняется. Вдвоём они идут по свежему скрипучему снегу вдоль двойного ряда колючей проволоки. На хозяине теперь полушубок, ушанка, валенки, за плечом — ствол карабина. Красная круглая рожа выражает одновременно радость, злость и озабоченность. Те же самые чувства теснятся и в груди Ратмира.

— Вон он, сукин кот! — ликующе ревёт хозяин.

Далеко впереди, проваливаясь по колено в снег, мельтешит, пытается бежать чёрная человеческая фигурка, при одном только взгляде на которую дыбом встаёт короткая шерсть на загривке.

— Стой! Стрелять буду!

В хозяине Ратмир безошибочно чует родную собачью душу. И тот же древний инстинкт подсказывает ему, что спотыкающаяся чёрная фигурка принадлежит к ненавистному племени кошачьих.

Кошек Ратмир не любит с детства, но разумное обоснование этой нелюбви пришло к нему только в зрелом возрасте. Кошка не друг человеку. Она отказывается принимать тяготы и лишения во имя хозяина, не говоря уже о том, чтобы умереть от тоски на его могиле! Она ни разу не выследила и не загрызла главного врага человека, имя которому — человек! Она отрицает иерархию, а стало быть, и государство в целом! Она…

— Фас!

И спущенный с поводка пёс кидается в погоню, взрывая лапами снежный прах…

Ратмир проснулся, потому что почуял неладное. Зарычал, ощетинился, вскочил. Обрывки смутных собачьих сновидений, где он вечно за кем-то гнался или кто-то гнался за ним, беспорядочно метнулись и сгинули. Дверь в приёмную была приоткрыта, откуда-то издали в кабинет проникали раздражённые людские голоса. Замедленным напряжённым шагом пёс выбрался в коридор — и ощущение опасности усилилось. Говорили на лестнице. Что-то сказал хозяин. Смысла слов Ратмир, естественно, не уразумел, но безошибочным собачьим слухом уловил в снисходительной, барственной речи некоторую растерянность и недовольство.

Прижав уши и выпятив нижнюю челюсть, двинулся вниз по лестнице. Широкие ноздри жадно вбирали насыщенный запахами воздух. Кажется, кто-то чужой вторгся на его территорию (здание фирмы Ратмир искренне почитал своим владением). Мало того — кто-то осмелился не понравиться хозяину!

В крохотном холле возле стола охранника с угрожающим и в то же время несколько смущённым видом топтались два молодых упитанных человека, которых Ратмир видел и обонял впервые. Один из них придерживал за плечо Льва Львовича, заместителя директора по частным вопросам. Здесь же, кроме привставшего из-за стола охранника, присутствовали хозяин, Гарик и не на шутку перепуганная Ляля.

— Да какое наше собачье дело?.. — жалобно собирая в крупные складки и без того не слишком высокий лоб, огрызался тот, что придерживал Льва Львовича за плечо. — Мы ж не сами с привязи сорвались! Хозяин послал…

Расплывшийся, бледный, словно из теста вылепленный, Лев Львович только вздыхал понуро, ожидая с обречённым видом, чем всё кончится. Ратмиру доводилось и раньше наблюдать людскую природу в её первозданном виде, поэтому он сразу уяснил смысл разворачивающейся внизу игры, где кое-кого хотели съесть, а кое-кто не желал быть съеденным. Но главное заключалось даже не в этом: двое упитанных незнакомцев посягали на собственность хозяина, ибо Лев Львович, в понимании Ратмира, несомненно, являлся таковой.

— Дал бы хоть шерстью обрасти! — недовольно проговорил Рогдай Сергеевич. — Что ж он так не по-людски-то?..

— А пёс его разберёт! Сказал: взять за шкирку — и волоком!

— Ну, волоком — это, положим… — директор нахмурился, замолчал, а в возникшую паузу тут же вклинился охранник, давно уже искавший случай вставить нужное словцо.

— Паратого знаешь? — прямо спросил он незнакомца. И зря.

— А что Паратый? — немедленно осерчал тот. — У него своя миска, у нас — своя… Всё! Бобик сдох! Поехали…

Подтолкнул приунывшего Льва Львовича к двери, но тут с лестницы послышался новый звук, похожий на отдалённый рокот танковой колонны.

— Ратмир! — ахнул Гарик — и все оглянулись.

Намерения припавшей к ступеням бестии были очевидны. Налитые кровью глаза и двигающаяся на лбу кожа красноречиво говорили сами за себя. Издав утробный рык, Ратмир обратился на миг в молнию телесного цвета. Махнув единым прыжком чуть ли не с середины пролёта, он упруго оттолкнулся от пола и взвился вновь, откровенно целя передними лапами в живот ближайшего незнакомца.

Трудно судить, имел ли право домашний пёс применить в данном случае этот страшный волчий приём, после которого остаётся лишь догрызть сбитого с ног противника… Впрочем, квалифицированный адвокат отмазал бы Ратмира играючи: парой цитат из Джека Лондона и ссылкой на память предков.

К счастью, помощь юриста впоследствии так и не понадобилась — передние лапы таранили пустоту. Уму непостижимо, но оба столь неповоротливых на вид незнакомца успели открыть дверь, выскочить наружу — и, что уж совсем невероятно, захлопнуть её за собой.

Глава 4

Пёс учёный

В конце рабочего дня, приняв душ и переодевшись, Ратмир по обыкновению заглянул в приёмную проститься с начальством по-человечески, но был задержан.

— Зайди, пожалуйста, — покряхтывая и пряча глаза, сказал директор. — Разговор есть…

— Надолго?

— М-м… Пожалуй, да.

У секретарши разочарованно вытянулось личико. Было ясно, что интимному замыслу, возникшему в «Собачьей радости», если и дано осуществиться, то никак не сегодня. Ратмир повернулся к Ляле — и виновато развёл кистями натруженных рук. Конечно, он имел полное право послать Рогдая к чертям собачьим, поскольку часы показывали уже пять минут седьмого, однако, помимо служебных обязанностей, существует ещё и элементарная вежливость.

Пришлось войти.

Вот уже третий год Ратмир служил в фирме «Киник» — и тем не менее каждый раз испытывал лёгкое потрясение, обнаружив в конце рабочего дня, что ростом хозяин на пару сантиметров ниже его самого, что не такой уж он большой — скорее располневший, да и всемогущество этого удивительного человека съёживалось до вполне обозримых и довольно скромных размеров. Потрясение неизменно отзывалось острым разочарованием, что в свою очередь вело к некоторой сухости отношений между сотрудником и работодателем.

— Присаживайся… — со вздохом молвил Рогдай Сергеевич.

Ратмир присел и тут же, невольно поморщившись, взялся за ушибленный бок, которым он пару часов назад вмазался с маху в захлопнутую теневиками дверь. Хорошо ещё развернуться на лету успел!

— Газетку-то — покажи… — сказал директор, воссевши напротив.

Ратмир достал и подал ему всё тот же повреждённый номер «суслика». Глава фирмы водрузил на кончик носа очки в тонкой платиновой оправе и углубился в интервью. Лицо его, поначалу скорбное, вскоре смягчилось, подобрело.

— Славно, славно… — пробормотал он. Потом взглянул на Ратмира поверх линз. — Коньячку не желаешь?

— Нет, спасибо…

Директор уважительно кивнул и не стал настаивать. Дочитав, удовлетворённо сложил газету, потрогал сквозные дырки.

— Следы клыков, однако… — глубокомысленно заметил он. — Интересно: чьих? Для терьера челюсти слишком широки, для мастиффа узки… — снял очки и выжидающе посмотрел на Ратмира.

Тот молчал.

— М-да… — сказал наконец директор, возвращая газету. — Интервью с самим собою — и то не пощадил. А ведь знал, наверно, что не просто бумажка…

— Служба, Рогдай Сергеевич… — напомнил Ратмир.

— Служба… — опечалившись, повторил тот. Усмехнулся, крутнул головой. — Знаешь, Ратмир… — сообщил он как бы но секрету. — Если, не дай бог, придётся когда-нибудь сокращать штаты, имей в виду: тебя я уволю последним… Во всяком случае, одним из последних. Где-то между Львом Львовичем и Гариком…

— Вы мне льстите, Рогдай Сергеевич… — с утомлённым видом потирая висок, сказал Ратмир.

— Нет, — бросил тот. — Не льщу. Вспомни хотя бы ту разборку с «Канисом» — из-за госзаказа… Честно тебе скажу, ни на что не рассчитывал. То есть вообще ни на что! Ну сам прикинь: кто мы и кто они! Как увидел этого их Джерри — ну, всё, думаю, конец моему Ратмиру… А хорошо ты его в тот раз порвал!

— Сейчас бы и вовсе загрыз, — мрачно изронил Ратмир.

— Верю, — в тон ему отозвался директор. — На людей вон уже бросаешься… Не понравились они тебе, что ли?

Глаза их встретились — и надолго.

— Вам, — пояснил Ратмир по истечении нескольких секунд. — Вам, а не мне, Рогдай Сергеевич… Вероятно, вы не в курсе, но существует такая тонкость: пёс в большинстве случаев смотрит не на человека, а на хозяина. Как к этому человеку относится хозяин. Я ведь ещё на лестнице почуял, что не нравятся вам эти двое…

— И поэтому бросился?

— Разумеется!

Директор издал досадливый рык, ударил ладонями по столу и тяжко поднялся на ноги.

— Нет, без поллитры с тобой всё-таки говорить невозможно! — объявил он в сердцах. Открыл бар, выставил на стол извечную пару хрустальных напёрсточков и крепко початую бутылку контрабандного чумахлинского коньяка.

Пришлось употребить.

— Ну и что ты кому доказываешь? — опрокинув стопку, с жаром заговорил Рогдай Сергеевич. — Ты всё уже всем доказал! Ты — пёс. Пёс, каких мало. С большой буквы «П». Но головой-то думать… Погоди! Не перебивай!.. Знаю, что ты ответишь: собаки не думают, у них инстинкты…

— Ну, не совсем так… — недовольно начал Ратмир.

— Да помолчи же ты наконец! — взвыл директор, и на какое-то время в кабинете действительно установилась тишина.

— В собачью-то шкуру влезаешь лихо… — тяжело дыша, упрекнул Рогдай Сергеевич. — А ты в мою влезь попробуй! Вот наехали на Льва Львовича… Между прочим, правильно наехали — долги платить надо. То есть правы не мы. Правы они! Я в этой сучьей ситуации пытаюсь развести всё по понятиям — и тут появляешься ты с раззявленной пастью! А если бы тяпнул, не дай бог? По судам бы ведь затаскали!.. — налил-махнул ещё одну стопочку и, переведя дыхание, продолжал: — Короче! К чему я веду-то?.. — голос его плавно сошёл на низы, исполнился укоризненной теплоты. — Служба службой, Ратмир, а в глубине души нужно всё-таки оставаться человеком… То есть хотя бы соображать, что делаешь! — Рогдай Сергеевич с вызовом взглянул в глаза, развёл руками. — Да, вот такой я, прости, прозаический, грубый, вторгаюсь в твоё высокое искусство, но… так же тоже нельзя, пойми! Бок-то болит небось?

Ратмир ощупал рёбра.

— Терпимо…

— А когда в дверь вмазался?

— Вообще ничего не почувствовал. В образе был…

Рогдай Сергеевич скорбно сложил губы, покивал.

— Ладно, — утешил он, — оформим как производственную травму… А о том, что я тебе сейчас сказал, ты всё-таки подумай.

Расстались, впрочем, вполне дружески.

Сойдя по лестниие в крохотный тёмный холл и расписавшись в журнале у охранника, Ратмир поискал глазами изящный Лялин росчерк и обнаружил его на предыдущей строчке. Ждала двадцать минут, потом, надо полагать, отчаялась и ушла. Совсем досадно… Телефон ей, что ли, сотовый купить со следующей получки?

— Ну вы им дали, Ратмир Петрович! — с уважением, чуть ли не подобострастно молвил охранник, принимая журнал. — Как они от вас в дверь-то, а?.. Любо-дорого посмотреть… — метнул опасливый взгляд в сторону пролёта. Там, как и следовало ожидать, никто из руководства не маячил, тем не менее страж на всякий случай притушил голос. — Сильно ругали? — сочувственно осведомился он. — А то что-то долго вы…

— Так, пожурил слегка… — устало отозвался герой дня. — Даже вон ушиб оплатить обещал. И потом мне ведь к выволочкам не привыкать…

Охранник покивал, погрустнел.

— Да-а… — с некоторой завистью протянул он. — Конечно, вам-то проще, Ратмир Петрович. Прикинулись — и вперёд! Знать ничего не знаю, ведать не ведаю… А тут… — охранник в сердцах бросил журнал под крохотный жестяной светоч на трубчатой изогнутой ножке. — Натравили двух шавок каких-то! Да я бы один их скрутил! Тявкнуть бы не успели… А начальство говорит: не моги! Стой и смотри на них, на волков позорных… — скривился плаксиво и постучал себя кулаком в камуфлированную грудь. — Обидно, Ратмир Петрович! Аж выть хочется!..

Ратмир ободряюще потрепал его по холке, утешил бедолагу, как мог, и уже двинулся к едва не выбитой сегодня двери, когда в спину последовало жалобно:

— Ратмир Петрович…

Обернулся. У охранника был несколько смущённый вид.

— Я вот думаю, Ратмир Петрович… может, мне тоже в псы податься, а? Или поздно уже?..

Ратмир хмыкнул, озадаченно выпятил челюсть.

— Да тут дело в общем-то даже не в возрасте…

— Понял… — мрачнея, проговорил охранник. — Тоже, что ли, по блату?

— Ну не то чтобы по блату, — уклончиво молвил Ратмир. — Во-первых, нужны способности, внешние данные…

— Талант! — благоговейно присовокупил страж.

— Можно сказать и так… Потом выучка, диплом. Ну и… желательно родословная…

— Родословная?

— Желательно, — повторил Ратмир. — Без неё на хороший поводок не возьмут, даже и не надейся. В лучшем случае будешь где-нибудь склад охранять… Хозяевам-то хочется, чтобы собака была чистых кровей, от титулованных производителей… Ну не от Рюрика, понятно, не от Гедемина, но хотя бы от Николая Романова. Гильдия служебных псов — она ведь как возникла-то? На базе дворянского собрания…

— А вы, Ратмир Петрович? — с трепетом осведомился охранник

— Согласно аттестату, — охально осклабившись, сообщил тот, — я — последний представитель древнего рода князей Атукаевых…

— А-а… — с облегчением протянул страж, тоже расплываясь в глумливой ухмылке. — Поня-атно… А я, главное, думаю: откуда столько в Суслове дворян?.. — что-то, видать, вспомнил, встревожился: — Ну а Лев Львович спасибо-то хоть сказал? Вы ж его, считай, у этих волчар отбили…

— Да нет, конечно… — буркнул Ратмир, берясь за дверную ручку. — Вильнул хвостом — и за порог…

— Вот люди! — с горечью подвёл итог охранник.

Поскольку в кабинетном баре Рогдая Сергеевича по давней традиции имелось всё, кроме закуски, Ратмир решил по дороге домой завернуть в «Собачью радость» и выровнять самочувствие чашечкой хорошего кофе. Народу в сводчатом погребке набилось уже порядочно, зато все были свои. Ратмира сразу же окликнули. Из вороха газет выглянули вздёрнутые бровки и жёсткая бородка симпатяги Боба. Приблизившись, Ратмир увидел, что за тем же столиком расположился и косматый мрачный кавказец Тимур по кличке Тамерлан.

Поприветствовав его крепким рукопожатием, Ратмир сел на свободный табурет, подозвал официанта. В ожидании капучино огляделся, прислушался.

— Да щеночек вы мой! — артистическим хорошо смазанным голосом излагал неподалёку благообразный пепельный Артамон Аполлонович (краем карего выпуклого глаза Ратмир запечатлел его вдохновенный породистый профиль). — Знали бы вы, кутёночек, с какими корифеями мне довелось в своё время общаться! Запросто — ну, как с вами сейчас… Адмирал, Лорд Байрон… Я ведь их ещё застал на поводке. Вот это была школа! А теперь… Под «фанеру» скоро лаять начнут! — расстроенно махнул вялой аристократической рукой — и умолк.

В противоположном углу яростно спорили о правах.

— А разве не дискриминация? Эта ваша победно задранная лапа, господа кобели…

— Нет, но… Вам-то удобнее — присев…

— Да не в удобстве дело! Дело в принципе!..

— Знаешь ты эту сучку! — вполголоса убеждал кто-то кого-то. — Немка. Чёрная такая… Как её? Эльза? Берта?..

Болтали о чём угодно, но имя Джерри не прозвучало ни разу. Нет такого пса. Нет и не было.

— Говорят, ты сегодня теневую экономику разогнал? — с лёгким акцентом, как и подобает кавказцу, спросил Тимур.

— Как?! — Боб от удивления вывернул бородку набок. Даже газету отложил.

Ратмир невесело усмехнулся:

— Ну, не то чтобы разогнал, но…

— Расскажи, да?

Ратмир, не чинясь, изложил всё подробно, причём начал со сновидений. Многие ли члены Гильдии могут похвастаться тем, что им на работе снятся настоящие собачьи сны, да ещё и с провалами в генетическую псевдопамять! Когда добрался до конца истории, как раз принесли кофе.

— Короче, слишком профессионально работаю, — не без язвительности заключил он, делая крохотный первый глоток. — Такие вот, представьте, ко мне у начальства претензии…

Боб долго жевал бородкой и ронял брови на глаза.

— Тут… политика, — вымолвил он наконец.

— Сбесился? — с неподдельным интересом осведомился Ратмир. — Какая политика?

Тот снова схватил газету, развернул и, поднеся её к глазам почти вплотную, принялся быстро-быстро то ли просматривать, то ли обнюхивать заголовки. Листнул, вывернул. Мелькнуло крупно: «Журналисты — сторожевые псы демократии».

— Вот! — сказал он, уверенно ткнув пальцем. — На Западе подозревают, что Суслов — тоталитарное государство. И знаешь почему? — Боб вскинул таинственные глазёнки. — Преступность слишком маленькая. При демократических режимах так не бывает. И пока мы не повысим уровень преступности, за демократов нам не проканать. Понял теперь?

— Во-первых, брешут, — резонно заметил Ратмир. — Запад про нас не пронюхал и не пронюхает… А во-вторых, я тут при чём?

Боб подпрыгнул на табурете.

— То есть как при чём? А на теневиков кто бросился? Я, что ли? Ты же, получается, преступление предотвратил!

Ратмир зарычал и завращал глазами. Из-за соседних столиков даже оглянулись тревожно, но вовремя сообразили: дурачится. Тем более что источник тревоги быстро иссяк.

— Водобоязненный ты наш… — оборвав рычание, ласково сказал Ратмир Бобу. Потом вопросительно посмотрел на Тимура.

Огромный кавказец рассеянно разглядывал на свет бокал с хванчкарой.

— Правильно тебе хозяин говорит, — скупо изронил он. — Служба службой, а думать — надо…

От неожиданности Ратмир едва не поставил чашку мимо блюдца.

— Не понял. Поясни.

Кавказец медлил.

— Совещание идёт — под столом сидишь? — спросил он.

— Н-ну… под столом, не под столом… Да. Сижу.

— Что говорят — слушаешь?

— Н-ну… интонации, конечно, воспринимаю…

Тимур по кличке Тамерлан повернул лохматую крупную голову и одарил Ратмира долгим недоверчивым взглядом.

— Вах! — подивился он. — Кто дал этому псу третье место? Памятник ему отлить! Как собаке Павлова…

Ратмир послал нижнюю челюсть вперёд и несколько вверх, по привычке следя за тем, чтобы как-нибудь случайно не обнажились зубы. Порода обязывала. Особям с пошлым нормальным прикусом этого не растолковать. Демонстрируя другой характерный признак породы, а именно — выдержку, подозвал официанта и спросил ещё один капучино.

— Жалко мне тебя, Ратмир-джан, — задумчиво проговорил Тимур. — Такой пёс, медаль у тебя, а живёшь на одну зарплату… Старый станешь — на пенсию будешь жить, да?

Уяснив, что с политическими темами здесь покончено, Боб утратил интерес к беседе и, презрительно фыркнув, снова зарылся в газету. Ратмир-джан с удивлением покосился на Тамерлана.

— Между прочим, — тихо и многозначительно сообщил он, — ко мне уже с этим подкатывались, и не раз. Из конкурирующих фирм. Выспрашивали кое-что, деньги предлагали…

Тимур встрепенулся:

— Предлагали, да? И что ответил?

— Правду ответил. Не знаю. Не прислушиваюсь. Не моё это собачье дело.

Тимур-Тамерлан одобрительно наклонил широкий лоб, как бы разделённый на две равные доли неглубокой вертикальной бороздкой.

— Правильно ответил, — с удовлетворением проговорил он. — Фирму сдавать нельзя…

— Это я и без тебя знаю! — блеснул клыком Ратмир.

— Только не сердись, пожалуйста… — попросил Тимур. — У тебя нюх есть?

— Какой нюх?

— Собачий.

— Собачьего нет.

— А слух?

— Со слухом чуть получше…

Кавказец пренебрежительно шевельнул косматой бровью.

— Значит, и слуха нет, — подытожил он. — А что есть?

Официант беззвучно поставил на стол вторую чашечку кофе. Ратмир поблагодарил сдержанным кивком. Разговор помаленьку начинал раздражать. Столковались всё, что ли, сегодня? Поучают и поучают. Нашли, понимаешь, щенка… У него вон третье место, между прочим, на «Кинокефале»!

— Ум должен быть! — так и не дождавшись ответа, огласил Тамерлан. — Настоящая собака (натурал, да?) всё о хозяине знала. И ты тоже знай, Ратмир-джан… А иначе хороший будешь пёс, но глупый. Зачем хозяину глупый пёс? Зачем ты сам себе такой? Лежишь под столом — слушай. Услышал: вах! Сусловский доллар будут обваливать! Все на обед, а ты — в менялку. И фирме вреда нет, и тебе польза… Адмирала уважаешь?

— Ещё бы!

— А у него три ресторана. Думаешь, сами построились?

Ратмир хмыкнул — и призадумался. Припомнилось вдруг, что каждый раз, когда ему доводилось зачем-либо менять местную валюту на иностранную, за ним мгновенно выстраивалась очередь — и в тот же день сусловский доллар несколько падал в цене. Любопытно. Стало быть, народ внимательнейшим образом следит за финансовыми операциями служебных собак и делает вполне правильные выводы.

Надо же!

Вместе с прозрачными сумерками на Суслов снизошло некое подобие вечерней прохлады. Прямой смысл пройтись до родной конуры пешком. В городском парке уже сияли вовсю лампионы, благоухало репеллентами, а центральная аллея до такой степени была запружена обнажённым людом, что у какого-нибудь приезжего запросто могло сложиться неверное впечатление, будто в Суслове обитают одни нудисты.

Зимой бы у приезжего такого впечатления не сложилось.

Двигался люд преимущественно в направлении набережной, где к вечеру становилось очень красиво: в погромыхивающем сумеречном небе за Сусла-рекой возникало нечто вроде отдалённого фейерверка. Оборзевшая, сорвавшаяся с цепи Америка давала прикурить Лыцку (по другим сведениям, он — ей).

Попадались навстречу и граждане типа ретро, то есть более или менее одетые. Некто с претензией на крутизну вёл на поводке мохноногую девицу компактного сложения. Что ж, красиво жить не запретишь! Только вот подлинность крутизны вызывала некоторые сомнения: шорты — явно левые, да и класс девицы, изображавшей, судя по причёске, коккер-спаниеля, был не слишком высок. Надо полагать, из дилетантов — нанимается по случаю, а оплата — почасовая.

Примечательно, что вокруг хозяина и его четвероногой питомицы наблюдалось пустое пространство, говорящее о некой неприязни сусловских нудистов к служебным псам.

Если в любой другой точке земного шара нудизм — явление дикорастущее, то в Суслове его некоторое время насаждали сверху, наивно полагая хотя бы таким образом привлечь к себе интерес мировой общественности. Шли в ход чёрные технологии. Публиковались статьи, доказывавшие, что нудизм экономически выгоден. Придумывались всяческие льготы для любителей обнаженки.

А зарубежная пресса клюнула на собак.

Предательски лишённый льгот и поддержки властей нудизм тем не менее выжил, поскольку был и впрямь выгоден экономически. Но затаённая обида осталась.

Ратмир приостановился посмотреть, как девица-коккер выполнит команду «апорт», ибо её владельцу вздумалось кинуть трость в фонтан. Зрелище, однако, вышло столь жалкое, что бронзовый призёр «Кинокефала» крякнул и поспешил убраться подальше.

— В-вау! — совсем уже непрофессионально взвыл за спиной девичий голос.

Ратмир ускорил шаги.

— Ратмир!

Оторопело обернулся. Вот те на! Оказывается, взвыли-то не по-собачьи — взвыли по-человечьи. Со стороны павильона с надписью «Хот-дог» к нему чуть ли не бегом направлялась юная, абсолютно голая незнакомка.

— Ратмир? Из «Киника»?

— Да… — несколько оторопело признался он.

— Автограф! — выпалила она, вручая ему маркер.

— М-м… — Ратмир был не на шутку польщён. — А на чём?

Она сказала, на чём, и, изогнувшись, подставила названное место. Ратмир примерился — как вдруг заметил, что на правой ягодице незнакомочки красуется росчерк самого Лорда Байрона. Кровь бросилась в лицо. Кое-как уняв внезапную дрожь в пальцах, Ратмир крупно и старательно вывел рядом с подписью мэтра свою — на свободной ягодице…

— Класс! — восхитилась поклонница — и, отобрав маркер, кинулась хвастаться трофеем к павильону, где её с несчастным видом ждали две такие же подружки, не дерзнувшие по девичьей застенчивости подойти с аналогичной просьбой.

Увлажнившимися глазами Ратмир проводил удаляющийся автограф. Кто бы мог подумать! Оказывается, и нудисточки чувствовать умеют… На сердце у него потеплело. Мерзкий осадок, оставшийся после обидных сегодняшних бесед с Рогдаем Сергеевичем и Тамерланом, растворился бесследно. Как и горькая томительная мысль о сорвавшейся по вине того же Рогдая случке с рыженькой секретаршей Лялей.

«Так-то вот, собаки страшные! — исполнившись демонской гордыни, думал Ратмир. — Разглагольствуйте, поучайте… А всё-таки вровень с Лордом Байроном вам не стоять! Хоть голову себе откусите!»

— У, бесстыжая!.. — с тяжёлой ненавистью произнёс рядом женский голос.

Ну обязательно кто-нибудь попытается испортить праздник! Как же без этого! Ратмир взглянул. Голая баба средних лет в серых туфлях на массивном каблуке и старомодной пышной татуировке испепеляла взглядом любительницу автографов и её застенчивых подружек. Потом, повернувшись к Ратмиру, испепелила и его.

— Автограф ей! — ядовито продолжала она. — Ремня ей, а не автограф! Ни стыда ни совести: в таком виде из дому выйти!..

— Простите, не понял, — холодно промолвил он. — Вы же сами нудистка…

Татуированные телеса всколыхнулись, звякнув продетыми куда ни попадя колечками, и Ратмиру почудилось, что сейчас она выцарапает ему глаза. Или врежет сумочкой. Будь он на четырёх — тяпнул бы, даже не задумываясь. А так пришлось попятиться.

— Да! Нудистка! — голос её взмыл визгливо. — У истоков движения стояла! Между прочим! И вы меня с этой голосистой не равняйте! Вы что, разницы не видите?..

— М-м… нет, — покривил душою Ратмир.

Тут наконец голая татуированная халда уяснила, что перед ней идиот, причём не от мира сего. Буйство её пошло на убыль.

— Это нудипедалки, — сухо известила она — и брезгливо поджала увядшие ярко накрашенные губы.

— Простите… как?! — не поверил он.

— Босиком ходят!.. Хоть бы сиськи татуировкой прикрыла, позорница! — гаркнула она в сторону павильона (нудипедалочки прыснули). — Воспитали молодёжь, нечего сказать!..

Глава 5

Родная конура

Две большие собаки при виде Ратмира застыли на мусорных баках, как на постаментах. Белый свет фонаря ложился сверху, словно тонкий снежок, делая их ещё более похожими на изваяния. Дворняжки, разумеется. Чуть что не так — метнутся прочь. А вот породистых Ратмир не встречал давненько. Как только держать натуралов стало дурным тоном, псы голубых кровей очутились на улице, а там всё по Сетон-томпсону: выживают одни дворняги.

Когда-то Ратмир постоянно таскал в сумке пакет с мослами, чтобы подкормить в переулке какого-нибудь сильно отощавшего мраморного дога. Коллегам он говорил, что таким образом изучает повадки настоящих собак, — и это было чистой правдой. Однако имелась и другая причина: втайне Ратмир чувствовал вину перед благородным зверьём, не выдержавшим конкуренции с ним и ему подобными. Он подавал мосол бездомному миттельшнауцеру, как бизнесмен подаёт милостыню людям, которых сам же и разорил.

Человек стоял неподвижно. Собаки — тоже. Все трое как бы представляли собой скульптурную группу. Прошлое и настоящее.

А может быть, даже и будущее.

У гладкошёрстого лопоухого ублюдка, чутко замершего на ближнем баке, среди предков, несомненно, затесался боксёр. Чуть выдвинутая нижняя челюсть, тигровый окрас, вздёрнутый хвост… Немедленно возникла цепочка нехороших ассоциаций. Ратмиру давно за тридцать, а после сорока долго на четырёх не побегаешь. Вот уже и поясницу поламывает, когда распрямляешься в конце рабочего дня. «Старый станешь — на пенсию будешь жить, да?» — с лёгким акцентом прозвучал в памяти низковатый голос Тимура по кличке Тамерлан. В чём-то, конечно, прав угрюмый кавказец. Это лишь по молодости лет можно не задумываясь бросаться лихой фразой: «А я и не собираюсь жить до пенсии!» Доживёшь, куда денешься…

Вспомнилась, разумеется, и та боксёрша, с которой ему когда-то подвыпившие хозяева веселья ради устроили вязку, о чём он пару дней назад в припадке постельной откровенности опрометчиво поведал секретарше Ляле, Хорошо хоть об остальных умолчал… Опустилась, по мусоркам бутылки собирает… Как же её звали-то? Кара?.. Капа?..

Так и не вспомнив, Ратмир вздохнул и, стараясь не спугнуть монументальных дворняг, двинулся к своему подъезду.

Он только шагнул из лифта, ещё даже ключа не доставал, когда за дверью взвился заливистый радостный лай. Смотри-ка, выходит, и впрямь чутьё у неё! Чужих встречают по-другому.

Открыв дверь, Ратмир немедленно подвергся нападению. На радостях Лада чуть не сшибла его с ног — это при её-то щенячьей массе!

— Неплохо-неплохо… — с уважением промолвил Ратмир. — Спину уже держишь почти правильно… Как там мама?

Лада тут же встала, сердито вытерла ладошки о шорты.

— Как всегда, — процедила она и ушла к себе. Ратмир нахмурился. Переобулся, проследовал в зал.

Регина в полупрозрачном халатике на голое тело, угнездившись с ногами на сиденье пухлого кресла, по обыкновению пребывала в прострации.

— А-а… — саркастически выговорила она. — Кобелина… Ну? Много сучек покрыл?..

Ратмир огляделся. Внимание его привлекла странной формы складка в нижней части шторы. Подошёл, приподнял. Ничего. Как и следовало ожидать. За шторой — слишком просто. Тогда где же? Поразмыслив, открыл скриплую дверцу платяного шкафа.

— Да я уже там смотрела! — с досадой крикнула из своей комнаты Лада.

Стало быть, и не в шкафу…

Регина с презрительным видом следила за ходом поисков.

— А ты на четвереньках побегай, — надменно посоветовала она. — И носом, носом…

Между прочим, это имело бы смысл. Ратмир и сам хорошо знал, что достаточно влезть в шкуру пса, как чувства обостряются, интуиция растормаживается, а верные решения приходят сами собой и как бы ниоткуда, чуть ли не из Космоса. Помнится, одна знакомая всерьёз уверяла Ратмира, что дело тут в самой позе. Однако последовать в данный момент желчному совету жены Ратмир не мог по соображениям морального порядка.

Заглянул наудачу за приглушённый телевизор. Там лежал только переносной пульт, очевидно, отобранный Ладой у Регины, которая в подпитии имела обыкновение врубать звук на полную мощность. Уловив в бормотании диктора нечто знакомое, Ратмир мимоходом покосился на экран. Парламентарии дружно задирали лапки на предмет одобрения законопроекта о введении собак в Капитолий.

Может, она просто на ней сидит?

— Поднимись! — приказал Ратмир.

— Подними… — с достоинством ответила Регина.

Он склонился над креслом, сгрёб её в охапку и приподнял с удручающей лёгкостью. За время рекордного марафонского запоя Регина исхудала до прозрачности. Оказавшись в крепких объятиях мужа, дурашливо заскулила по-щенячьи, сделала вид, что хочет лизнуть, — и чуть не отхватила ему пол-уха. Спасла реакция. Зубы щёлкнули у самой мочки. Бросив захохотавшую супругу в кресло, где, кстати, тоже ничего не обнаружилось, Ратмир отчаялся и прекратил поиски.

Лечить бесполезно. Холерический темперамент не лечится. Как, впрочем, и любой другой темперамент.

А ведь великие надежды подавала! Гордость Госпитомника, первая на курсе левреток. При распределении драка за неё шла… Странно вспомнить, но сам Ратмир считался тогда трудолюбивым середнячком, не более того. Можно сказать, на зубах подтянулся до нынешнего своего уровня. Всё-таки ранний успех хуже чумы! Почувствовала себя гением, центром вселенной… Допустим, одно увольнение — случайность. А другое? Третье? Ну как это можно было: на поводок — в нетрезвом виде! Кого-то там укусила из отдела кадров, директора облаяла…

И самый простой выход — обидеться на весь этот сучий мир, уйти в запой… Не первая — значит никакая!

В подавленном настроении Ратмир покинул зал и заглянул в чистенькую комнатку дочери. Лада сидела за письменным столом спиной к двери. Грызла мосол науки.

— Гав! — не оборачиваясь, поприветствовала она его.

— Гав-гав… — задумчиво отозвался он. Подошёл, ласково потрепал по загривочку. — Ну и как у нас с английским?

— А завтра английского нету! — победно сообщила она.

— Мало ли что нету! — возразил Ратмир, пододвигая стул и присаживаясь рядом. — В английском, доча, надо упражняться ежедневно. И в информатике тоже. Если хочешь стать человеком…

— Щаз! — огрызнулась Лада. — Человеком!

— Я имею в виду: провайдером, супервизором…

— Пойнтером! — сказала она. — У них стойка классная.

В затруднении Ратмир наморщил лоб и почесал за ухом. За своим, естественно.

— Видишь ли, доча… — покашливая, начал он. — Честно говоря, твоему папе не хотелось бы, чтобы ты… э-э… шла по его следам…

— Почему? — обернулась, уставила на отца округлённые карие глаза.

— Н-ну… Ты, наверное, думаешь, что жизнь у пёсиков — это сплошные выставки, слава, медали… Нет, доча, нет… Вот, скажем, сейчас лето… А зимой? Знаешь, как пёсикам зимой холодно!..

— В попонке? — удивилась Лада.

— Даже и в попонке… Вот застудишь себе что-нибудь…

— Не-а, — успокоила она. — Не застужу!

Да. Характер у неё, несомненно, в мать.

— И потом, дочура… Как бы это тебе объяснить попроще?.. Видишь ли… пёсику-девочке…

— Сучке? — радостно выпалила она.

Ратмир крякнул, помолчал. Педагог из него, конечно, — как из собачьего хвоста сито! Может, вообще не надо отговаривать, а напротив — тащить её на верёвке в питомник? Упрямая — мигом выкрутит головёнку из ошейника, увлечётся чем-нибудь другим… Ага, другим! Наркотиками, например…

— Да, — несколько отрывисто сказал он. — Сучке. Так вот, ей на работу устроиться гораздо труднее, чем мальчику… кобелю. Видишь ли, хозяевам не нравится, что девочки то и дело берут отпуск за свой счёт… Ну, там… критические дни…

Лада понимающе кивнула с самым серьёзным видом — и Ратмир, испугавшись, что сейчас из розовых детских уст выскочит ещё и слово «течка», поспешил продолжить:

— Э-э… уходят в декретный… Вечно у них кто-то на бюллетене — мужья, дети… — замолчал, недовольный собою. Во-первых, всё было изложено слишком по-взрослому, а во-вторых, вполне приложимо к любой другой профессии. Пусть даже Лада пока об этом не знает, но узнает ведь рано или поздно!

— А у меня не будет мужа и детей!

Ратмир крякнул ещё раз.

— А вот тогда, — угрюмо и веско изронил он, — папа будет очень огорчён…

Как ни странно, фраза произвела сильное впечатление. Лада тревожно свела тёмные бровки, задумалась.

«Всё время забываю, что она ребёнок, — удручённо мыслил Ратмир. — Не логикой надо убеждать, а образами… Как сейчас».

И тут же, губя на корню свой первый педагогический успех, осведомился:

— И чем же тебе так нравятся пёсики?

Личико дочери оживилось, просветлело.

— Они храбрые, — сказала она. — Верные. Умные. А люди — уроды… Водку пьют, курят, матными словами ругаются! Дядя Артур, пока на четвереньках, хороший… А встанет с четверенек — урод…

«А папа?» — холодея, хотел спросить Ратмир, но в этот миг за стеной что-то упало, стукнуло, покатилось. Поднялся, вышел в большую комнату. Искомая бутылка (теперь уже пустая) лежала посреди ковра. Регина спала в кресле, уронив голову на грудь.

Перенеся её на супружеское ложе, Ратмир сдвинул стекло книжного шкафа и задумчиво провёл пальцем по корешкам. Нет худа без добра. Отрубилась — значит можно будет без помех, со вкусом, а главное, с пользой для дела перечесть Михаила Чехова. Внезапно палец провалился в узкую щель между книгами. Та-ак… А вот за акты вандализма карать будем беспощадно. Полка — папина, рабочая, запретная. Детского здесь ничего нет. Этология, собаководство, сценическое мастерство…

Отсутствовал томик Станиславского.

Беспощадная кара, однако, была отсрочена в связи с воплем дверного звонка. Ратмир задвинул стекло, ругнулся вполголоса, бросил опасливый взгляд на свернувшуюся калачиком Регину. Та лишь вздёрнула тяжёлое веко и, язвительно пробормотав: «Пиль!», вернулась в забытьё.

Ратмир открыл. За дверью обнаружился дядя Артур, нужный в данный момент хозяину квартиры, как собаке пятая нога. Да и в любой другой момент тоже.

Лёгок на помине и несказанно хорош собою. Тяжёлая голова с плоским лбом, незаметно переходящим в прямоугольную морду с толстыми отвисшими губами.

Спина — прямая, с ярко выраженной холкой. С виду медлителен, добродушен. На деле же злобен, силён, чу́ток и неприхотлив. Большей частью используется на караульной службе для охраны самых различных объектов.

— Здорово, — буркнул он. — Как там сеструха? Усыплять не пора?

В другое бы время не миновать ему взбучки и за «сеструху», и за «усыплять», однако в данный момент Регина, приходившаяся Артуру дальней родственницей, услышать его не могла.

— Спит уже, — мрачно ответил Ратмир, прикрывая дверь в зал.

— А племяшка моя? — спросил Артур, без церемоний запуская глаз в малую комнату.

— Уроки учит, — сказал Ратмир, прикрывая и эту дверь.

— Да? — насупившись, молвил Артур. — Тогда пошли на кухню…

Из внутреннего кармана пиджака была извлечена бутылка — и Ратмиру вдруг нестерпимо захотелось, чтобы их фирмы учинили между собой разборку — стравили его с Артуром. Порвать волчару в клочья, а потом, после работы, подойти, потрепать сочувственно по забинтованному загривку и сказать, как бы извиняясь: «Ну ты ж понимаешь, братан! Ничего личного…»

Но это всё так, мечтания. Какие могут быть разборки между захудалым «Джульбарсом» и крепеньким «Киником»!

На кухне Ратмир протёр стол, достал из холодильника тоник.

— Опять продукт портить будешь? — проворчал Артур.

— Ты же знаешь, я чистую не пью, — напомнил Ратмир и, окинув гостя критическим оком, заметил недовольно: — Что-то перекормленный ты какой-то…

Хотел добавить: «Смотри корейцам не попадись», — но, к счастью, вовремя прикусил язык. Артур ухмыльнулся.

— Мы ж не медалисты… — глумливо изрёк он. — Нам по жёрдочкам не бегать, по канавкам не скакать. Не слыхал: доллар обваливать не собираются?

— Не знаю. Мне это как-то всё равно…

Гость взглянул на хозяина с откровенным недоверием.

— А-а… Тебе ж ещё за бронзу доплачивают… — сообразил он. — И сколько, если не секрет?

Ратмир сказал. Артур помрачнел. Толстые отвислые губы его стали ещё более толстыми и отвислыми.

— Ну, так, конечно, жить можно… — пробормотал он. Выпили. Гость по обыкновению хряпнул залпом и с хрустом принялся грызть копчёное свиное рёбрышко. Хозяин, разбавив одну часть водки тремя частями тоника, пригубил испорченный продукт, прикидывая без особой радости, на кого сегодня Артур спустит пса. В прошлый раз, помнится, влетело пронырливым коллегам, выправившим себе дворянские родословные…

— А почему не серебро? — внезапно спросил гость.

— Н-ну… так уж вышло, — не теряя хладнокровия, ответил Ратмир. — Прости, если сможешь…

Артур пригнул тяжёлую голову, вздыбил загривок.

— А я тебе скажу, почему не серебро… — пообещал он чуть ли не с угрозой. — Список жюри — видел?.. Нет? Зря-а… А я вот не поленился, взглянул… Так там знаешь кто? Пудель! Доберман! Ротвейлер! — на толстых отвислых губах обозначилась улыбка отвращения. — И хоть бы одна русская псовая затесалась! Ну хоть бы для блезиру…

Он издал низкое грудное рычание, неистово осмотрел стол и, схватив бутылку, набурлил себе полный стакан. Хотел набурлить и хозяину, но тот, как выяснилось, даже ещё и трети не одолел.

— Спохва-атимся… — зловеще предрёк Артур, выпив и закусив. — Спохватимся, да поздно будет! Вот помяни мои слова: вытеснят они всех нас из ошейников — гавкнуть не успеем… Да что я говорю — вытеснят!.. Уже, считай, вытеснили! Хотя бы на питбулей посмотри! В профиль они тебе никого не напоминают?.. — гость приостановился, перевёл дух. — А всё с распада области началось… — с горечью молвил он. — Как погромили их в Лыцке да в Баклужино — все к нам схлынули… Татары! — возопил он. — Татары нас обошли — не заметили! А от этих не убереглись…

Выставить его удалось лишь в одиннадцатом часу.

Транспортировать пьяного Артура до автобусной остановки пришлось вручную. На этот раз он был умеренно буен, не бросался на прохожих, зато всей тушей вис на плече и пытался декламировать «Устав караульной службы».

— Сторожевой пёс… — бормотал он в упоении, — обязан… бдительно охранять и стойко оборонять свой пост… нести службу бодро… ничем не отвлекаться… не оставлять поста… хотя бы жизни его угрожала… ап… опасность…

Время от времени мимо по ночному шоссе пробегали на четвереньках автомобили.

— Да помолчи ты! — взмолился Ратмир, пытаясь свободной рукой остановить хотя бы один из них.

Тщетно.

— …не допускать к посту… — всхлипнув, продолжал Артур, — ближе расстояния, равного длине цепи… при всякого рода нарушениях… вызывать хозяина лаем… в случае его гибели…

Потом он начал куражиться.

Чуть ли не силой впихнув отвязавшегося пустобрёха в такси, Ратмир почувствовал такое внутреннее опустошение, такую усталость, что вынужден был опуститься на узкую скамеечку под пластиковым козырьком автобусной остановки. Козырёк осенял собою три бетонные стенки, между которыми скапливался мрак. Естественно, что сидящего внутри человека Ратмир поначалу не заметил, поскольку тот пребывал в полной неподвижности и был вдобавок облачён во что-то тёмное.

— Извините, пожалуйста…

Ратмир не вздрогнул, хотя был к этому близок.

— Скажите… — продолжал вежливый и, как почудилось, слегка испуганный голос. — Этот ваш… мм… приятель, которого вы сейчас сажали в такси… Я понимаю, он был нетрезв, но… Он ведь не случайно пытался укусить машину за бампер? Он, видимо, собакой служит?

— Да, — вяло сказал Ратмир. — Служит… Кстати, я тоже.

Незнакомец изумился.

— Послушайте! — вскричал он потрясённо. — Да мне вас сам Бог послал!..

Неужели иностранец? Редкая птица… Акцента, правда, не слышно, но избыточная вежливость выдаёт с головой.

— Простите, а вы кто?

Незнакомец словно бы застеснялся немного.

— Перед вами недостойный представитель Ордена святого Доминика… — со вздохом признался он.

Изумившись в свой черёд, Ратмир повернулся, всмотрелся. Чёрный плащ с откинутым капюшоном, белая туника… Надо же! Настоящий доминиканец! Домини канес… Томазо Мастино… А с другой стороны, какого ещё проповедника могло занести в город Суслов?

— Вообще-то я направлялся в Баклужино…

— Спалить пару ведьмочек? — неумно пошутил Ратмир. Собеседник был настолько тактичен, что рассмеялся.

— Нет, — сказал он. — Конечно, нет. От порочной практики Торквемады мы отреклись давно. Как и от самого Торквемады…

Он и впрямь ни капельки не походил на инквизитора. У тех, как представлялось Ратмиру, должны быть клинчатые измождённые морды гончих. А этот уютный русифицированный доминиканец больше напоминал шар-пея: весь из бугорков и складок. Замшевый такой…

— А почему вы здесь сидите? — полюбопытствовал Ратмир. — Поздно же…

Квадратное складчатое личико, насколько можно было разглядеть при столь скудном освещении, стало невыразимо несчастным.

— Я сижу здесь, потому что я растерян!.. — в отчаянии объявил он. — Когда я увидел обнажённых людей на поводках, я понял, что моё место здесь. Я раздумал ехать в Баклужино. И вот теперь я сижу и не знаю, как к вам относиться… Ну хоть вы мне объясните: служить собакой — это грех или профессия?

— Любая профессия — грех, — философски заметил Ратмир.

— Решительно с вами не согласен! — возразил шар-пей. — Всякую работу следует делать во славу Господа…

— Тем более! Что вас тогда смущает?

Собеседник снова оцепенел в оторопелом раздумье.

Мрак в бетонно-пластиковой конуре, казалось, заклубился ещё сильней.

— Н-ну… всё-таки… — неуверенно проговорил он наконец. — Бог создал вас по образу и подобию Своему. То есть человеком, а не псом…

— Совершенно справедливо, — сказал Ратмир. — Именно человеком, а не псом. А также не бухгалтером, не редактором, не секретаршей… Кстати, насколько я помню, апостол Павел советовал каждому довольствоваться своей участью. Слуга да будет слугой, господин — господином…

— Это хорошо, что вы читали послания апостола Павла, но… И бухгалтер, и редактор, и секретарша… Все они хотя бы ходят на двух ногах!

— Это вам только кажется, — мрачно заметил Ратмир. — В широком смысле любая работа ставит нас на четыре мосла.

— Да, но работа при этом, согласитесь, должна приносить пользу! Хотя бы иметь смысл!

— Вы который день в Суслове?

— Первый…

— Так я и думал, — сказал Ратмир. — Дело в том, что собака у нас — самая дефицитная и высокооплачиваемая должность… А с некоторых пор ещё и требующая диплома… Возьмите, к примеру… Да хоть рекламное бюро! Как вам кажется: имеет его деятельность смысл?

— Да, разумеется! Реклама — это лицо любой фирмы…

— Так вот я — лицо (или, если вам будет угодно, — морда) фирмы «Киник», причём в гораздо большей степени, чем какое-то там рекламное бюро. От уровня моего профессионализма зависит престиж учреждения. То есть благополучие всех его остальных сотрудников… — Ратмир поднялся, ободряюще потрепал чёрные складки откинутого капюшона. — Так что смело приступайте к вашей миссии, падре… В конце концов, чем вы хуже Франциска Ассизского? Тот проповедовал птицам, вы будете проповедовать псам…

— Как? Вы и Франциска знаете? — поразился собеседник. Замолчал. Встревожился. — Да, но… сказано ведь: «Не давайте святыни псам…»

— «И псы едят крохи, которые падают со стола господ их», — с язвительной кротостью возразил ему евангельской же цитатой весьма начитанный Ратмир.

* * *

Регина дремала в кресле, уронив голову на грудь. Пришлось снова перенести её на кровать, причём по возможности бесшумно. Поэтому стук упавшей книги, раздавшийся из-за стены, Ратмир услышал и опознал без труда.

— А почему маленькие пёсики до сих пор не спят? — строго осведомился он, входя в комнату дочери.

Ответом было старательное посапывание. В темноте Ратмир осторожно приблизился к столу и включил лампу. Под простынёй захихикали. Потом содрали её с головёнки и уставили на отца карие смышлёные глаза.

— Пап, а правда, что маму однажды с каратэчкой стравили?

— Это кто тебе такое сказал? Она?

— Ага… Правда?

Ратмир смутился. Сказать «нет» — подставить Регину. Сказать «да» — подставиться самому.

— Ну, это… вряд ли… — осторожно начал выпутываться он. — Левреток вообще ни с кем стравливать не принято… И потом, знаешь, такого рода поединки запрещены…

— Почему?

— Потому что это неравный бой… Ну сама подумай: голые руки и ноги против хорошо поставленных зубов! Даже боксёры…

— Пёсики?

— Нет, дяденьки. Так вот, даже боксёры, чемпионы мира, — и те понимали, что самое страшное оружие на ринге — это зубы…

— За ухо? — кровожадно уточнила дочь.

— Ну разумеется!

Ратмиру показалось, что разговор удалось увести достаточно далеко, но он ошибся.

— Почему мама врёт? — враждебно спросила дочь.

— Да не врёт она… — в тоске сказал Ратмир. — Не врёт… Так… фантазирует…

Лада выпятила нижнюю губёнку, задумалась.

— Просто мама любит не искусство, а себя в искусстве…

Услышав такое, Ратмир обомлел и не сразу опомнился.

— Так! — решительно проговорил он, насильственным путём изымая из-под подушки томик Станиславского. — А в следующий раз, если кое-кто сунет носишко в папины книги, кое-кому надерут наглый куцый хвостик — ясно?.. Всем спать!

Глава 6

Собачья площадка

День начался, по мнению Ратмира, неудачно. Согласно распорядку, после утренней планёрки пса положено было выгуливать, чем обычно занималась секретарша Ляля, хотя иногда эту миссию брал на себя, к восторгу ведомого, сам хозяин. Прочие сотрудники, зная, что, надев на Ратмира намордник, ты получаешь в итоге дьявола на ремешке, от подобных поручений старательно уклонялись.

Но сегодня хозяин был занят, Ляля — тоже, и совершить променад со зверем, ко всеобщему удивлению, вызвался не кто иной, как Лев Львович, видимо, ожидавший с минуты на минуту повторного визита теневиков и надеющийся таким образом с ними разминуться. Ратмир с недовольным видом позволил надеть на морду ременчатую снасть, фыркнул, мотнул башкой. «Надолго ты у меня попомнишь эту прогулочку!» — примерно так сложилась бы его мысль, будь он в данный момент не при исполнении служебных обязанностей.

Впрочем, по дороге от кабинета до входной двери Ратмир вёл себя вполне примерно и, даже очутившись на тротуаре, ещё полквартала покорно и понуро держался у левой ноги замдиректора. Но затем из арки жилого дома навстречу им бойкой мерзкой трусцой выбежал давешний незарегистрированный юноша без ошейника. Завидев своего вчерашнего обидчика на четвереньках, взвыл от ужаса, присел — и с предсмертным визгом метнулся во двор. Если столкновение в обеденный перерыв было чревато всего лишь пинком, то теперь, сорвись Ратмир с поводка, даже и намордник бы цуцика не спас. Вон какой зверюга! Ударит лапой — хребеток переломит….

Хорошо ещё, что Лев Львович, когда покидали здание фирмы, догадался продеть руку в ремённую петлю, в результате чего едва не лишился кисти, но пса каким-то чудом удержал. В отместку Ратмир упёрся возле ближайшего исписанного во всех смыслах фонарного столба и нагло задрал заднюю лапу. Разумеется, ни при Ляле, ни при хозяине он бы на улице ничего подобного не отчинил. Но тут было дело принципа.

Рядом немедленно возникли двое из подразделения «Гицель». Проще говоря — собачники. С оружием, в камуфле.

— Вам что, площадки мало? — лениво осведомился старший по званию. — Знака не видите?

Действительно, бетонный гранёный столб украшала табличка с перечёркнутым схематичным изображением собачки, справляющей малую нужду. Укреплена она была на значительной высоте, и тем не менее чья-то проказливая ручонка дотянулась — пририсовала нарушительнице непропорционально большое орудие преступления.

— Документы на пса…

Лев Львович послушно полез во внутренний карман пиджака.

— Доверенность на выгуливание…

Была предъявлена и она.

— Породистая собака… — равнодушно упрекнул «гицель», вполглаза проглядывая аттестат. — Из князей вон… Акута… Акутагавых… Ещё и с медалью… А натаскать как следует не можете!

— Сколько? — тихо спросил Лев Львович.

— И ремешок ненадёжный… — сделав вид, что не расслышал, недовольно продолжал собачник. — В парфорсе таких выгуливать надо, с цепью… Намордник — металлический, а не замша…

Ратмир смирно сидел у ног и, развесив брылы, преданно пучил глаза то на «гицелей», то на Льва Львовича.

— Сколько? — повторил тот ещё тише.

— С протоколом — двести.

— А без?

— Триста пятьдесят.

Лев Львович, кряхтя, уплатил. Обошлись без протокола. На противоположной стороне улицы двое легавых или, как их принято теперь называть, МОПСов (Министерство охраны правопорядка Суслова) с завистью следили за действиями собачников. Прямоходящих штрафовать было не за что… Либералы проклятые! Всё поразрешали!

— Даже тут в разор ввёл… — укоризненно молвил Лев Львович.

Центральная собачья площадка представляла собой зелёный травяной квадрат приблизительно с половину футбольного поля, обнесённый чугунной парковой решёткой с позолоченными пиками и оснащённый внутри всеми мыслимыми приспособлениями, потребными для активного собачьего отдыха. Плата за вход примерно равнялась штрафу без протокола.

Лет пятнадцать назад вокруг такого сооружения с утра до вечера стояла бы плотная толпа зевак. Сейчас — человек двадцать по периметру, не более. Строго, по-генеральски выкатывал безумные, в прожилках, буркалы отставной одышливый мастифф с отвислыми щеками и веками. На складчатой харе — отвращение, скорбь, испуг: «Ничего не умеют… Погибло искусство…» Жадно следил за работой настоящих профессионалов остромордый щенок-первокурсник. Неподалёку несколько фанов (судя по замашкам — завсегдатаи всевозможных мундиалей и аджилити) громко обсуждали явные достоинства и тайные недостатки выгуливаемых. Ну и так далее, в том же роде…

Поскуливая и подёргиваясь от нетерпения, Ратмир ждал, когда его наконец освободят от поводка и намордника. Смышлёный пёс давно уже сообразил, что нет худа без добра: команды Льва Львовича можно и не расслышать. А коли так, то гуляй, пока не надоест.

По стриженой газонной траве, дразня кажущейся медлительностью движений, плыла галопцем грациозная длинноногая левретка. В центре очерчиваемых ею кругов перетаптывались, пристально следя за бегуньей, боксёр-тяжеловес Борман и ротвейлер Макс, тоже слегка перекормленный. Время от времени псам мерещился некий шанс — и они, не сговариваясь, бросались наперехват. Зрелище было забавное. Мощные тяжело дышащие твари разгонялись, как два бронепоезда. Но кокетка начинала перебирать лапами чуть быстрее, уплывала у них из-под носа, оба преследователя проскакивали мимо и, тормозя, садились на задницы с самым ошарашенным видом.

Она была так похожа на молодую Регину! Неожиданно Ратмир осознал, что стоит на четвереньках, что дыхание пресеклось ещё несколько секунд назад, а застывшая морда вот-вот превратится в лицо. Приглушённо рявкнул, мотнул башкой, вытряхивая из неё нерабочие мысли, и, освобождённый от поводка, ринулся на травяную огороженную чугунной решёткой волю.

Вывалив язык, промчался вдоль ограждения и, окончательно придя в себя, столкнулся с Тамерланом. Стали бок о бок, обнюхались. Вроде сегодня угрюмый косматый драчун был настроен вполне миролюбиво, и тем не менее Ратмир не утрачивал бдительности ни на секунду. Играет-играет, а потом как полоснёт клыками! От этих кавказцев жди чего угодно…

Рыжего Джерри на площадке не наблюдалось. И, надо полагать, долго ещё наблюдаться не будет.

— Ну отморозок! Нет, ты глянь, как наезжает!.. — веселился кто-то из зрителей.

Внимание публики было приковано к маленькому, вконец обнаглевшему Бобу из «Сусловского сусла», избравшему жертвой огромного нескладного ризеншнауцера. Стоило волосатику прилечь на травку, как на него с истерическим тявканьем налетал Боб, норовя при этом куснуть за лапу. Тот вставал и, опасливо косясь на обезумевшую мелюзгу, убирался подальше, ложился… Затем всё начиналось сызнова.

Во внерабочее время Ратмир бы только поморщился, глядя на сомнительные проделки своего приятеля: слишком уж много человеческого проглядывало в поведении Боба. Откровенный административный восторг, столь свойственный мелкой чиновничьей сошке. Нет, конечно, домашние животные часто начинают подражать хозяевам, но не до такой же степени!

К несчастью для бойкого терьерчика, время было самое что ни на есть рабочее. Согнав в очередной раз с места нескладёху ризеншнауцера, упоённый победой Боб кинулся сгоряча на только что возлёгшего Ратмира. Кара последовала незамедлительно. Слово «вскочил» не может передать сути происшедшего. Лежащий пёс исчез — возник стоящий. И не просто стоящий, а коротко скользнувший вслед за метнувшимся наутёк задирой. Пустить в ход зубы Ратмир счёл ниже своего достоинства — хлёсткого удара передней лапой сверху вниз было более чем достаточно. Отчаянно заголосив по-щенячьи, Боб стремительно перевернулся на спину и пополз, извиваясь, не важно куда — лишь бы подальше от ощеренной пасти бронзового лауреата.

Собственно, этим бы дело и кончилось. Характерная для псовых поза покорной подчинённости предписывала обнюхать поверженного и потерять к нему всякий интерес, но тут некстати подоспевший Лев Львович ухватил обеими руками Ратмира за ошейник, создав таким образом барьер безопасности, за которым любая собака вправе строить из себя убийцу. Ратмир взревел, рванулся, влача за собой замдиректора, чем окончательно застращал и Боба, и кинувшуюся ему на выручку сучонку-секретаршу из «Сусловского сусла».

Стандартная ситуация была отработана Ратмиром без огрехов. «Бис! Фас!» — вопили за чугунной оградой фаны. Остромордый щенок-первокурсник не сводил с медалиста сияющих глазёнок. И даже на безрадостной отвислой харе отставного мастиффа обозначилось нечто вроде одобрения. Не вывелись ещё мастера…

Кое-как Лев Львович водрузил на жуткий оскал ременчатую корзинку намордника, пристегнул карабин и повёл Ратмира от греха подальше к выходу. Призёр упирался, рычал и выворачивал на дрожащего Боба налитый кровью глаз.

— Что за пёс! Что за пёс! — горестно причитал замдиректора, беря буяна на короткий поводок и вытаскивая наружу. — Знал бы — ни за что бы не связался! Пусть уж лучше за долги закроют…

С площадки они убрались минут на десять раньше положенного, что было чертовски несправедливо и давало Ратмиру лишний повод на обратном пути вволюшку поизмываться над Львом Львовичем. Однако тот, прекрасно всё это понимая, предпочёл провести пса закоулками городского парка, куда редко забредали добропорядочные гуляющие, а риск налететь на подразделение «Гицель» был ничтожно мал. Впрочем, обходной манёвр тоже таил для замдиректора массу неприятных вариантов. Мощный пёс мог, например, вырваться или, скажем, уволочь за собой на поводке в дремучие кусты.

Поначалу Ратмир так и собирался поступить, но, заметив, что Лев Львович, кажется, и сам забрёл в какие-то дебри, решил ему в этом не препятствовать. В конце концов они выбрались на изрядно вытоптанную поляну, примыкающую к пролому в ограде, отделявшей парк от унылой безлюдной улочки. Целое звено железных пик в незапамятные времена было выкорчевано из бетонного основания и теперь мирно ржавело неподалёку. Посреди поляны перед руинами парковой скамьи чернело обширное пепелище, вокруг которого в живописном беспорядке валялись осколки стеклотары, рыбьи скелетики, жестянки от консервов и прочие свидетельства частого пребывания здесь неопрятных двуногих существ, не имеющих привычки закапывать недоеденное.

Лев Львович опустился на краешек полуразрушенной скамьи и, привязав конец поводка к чугунному завитку опоры, зачем-то взглянул на часы. Ратмир, вообразивший было, что его сейчас отпустят побегать, осерчал, старательно испачкал налапники в золе и полез ласкаться.

— Фу! — воскликнул замдиректора, поднимаясь и отряхивая брюки. — Не сметь, Ратмир!

Пёс немедленно воспользовался такой оказией — и, радостно вскинувшись на задние лапы, оттиснул на белой рубашке Льва Львовича два пепельных следа.

— Морда собачья!.. — плачуще взвыл замдиректора. Отвёл Ратмира к дальнему концу скамейки, привязал там. Расстроенно разглядывая отпечатки лап, вернулся на единственно пригодный для сидения фрагмент увечной конструкции. — Да что ж это за сучья жизнь такая? — с горестным недоумением пожаловался он вслух, незряче уставив глаза в чёрно-серую золу пепелища. — Все долги фирмы — на мне одном… Обращаются — как с последней шавкой… Рогдай только случая ждёт, чтобы сдать! Коллектив… Свора, а не коллектив! Даже этот… — несчастный Лев Львович бросил затравленный взгляд на Ратмира, вопросительно вывернувшего морду, — и голос замдиректора сорвался в рыдание.

Пёс, тонко чувствующий настроение, заёрзал, заскулил. Потом натянул поводок, подался к сидящему, пытаясь ткнуться носом, лизнуть, ободрить.

— Ах, Ратмир-Ратмир… — сдавленно молвил тот, протягивая вялую руку и гладя утешителя по голове. — Один ты меня понимаешь… — судорожно вздохнул, снова взглянул на часы. — Ну если и здесь обманут… — со страхом произнёс он.

В глубине парка ожил динамик — гулко загремел слегка расстроенными гитарными струнами.

«Свора псов… ты со стаей моей не вяжись…» — самозабвенно всхрипел голос Высоцкого (песню врубили с середины).

Лев Львович встал и озабоченно принялся высматривать кого-то по ту сторону ограды. Пару минут спустя напротив пролома затормозила легковая машина, хлопнули дверцы. Ратмир вскочил, насторожился. В следующую секунду из груди его вырвалось низкое угрожающее рычание: в прибывших он узнал двух чужаков, однажды уже не понравившихся хозяину. Рычание перешло в надрывный лай. Ратмир ринулся вперёд, но, удержанный поводком, взвился на дыбы, пошатнув сломанную скамью.

— Слышь! — искренне сказал один из молодых людей, останавливаясь у края пепелища и далее идти не рискуя. — Борзой! Тебе чего, уши по лекалу поправить? С тобой как договаривались?

— Ну так… вот же… — несколько блеющим голосом отвечал ему Лев Львович. — В наморднике, на поводке…

— Это поводок? Сорваться — как два угла пометить! И намордник еле держится!

Тут Ратмир, словно решив подтвердить справедливость последнего высказывания, неистово мотнул башкой, скинул намордник — и ощерился в полный формат, произведя глубокое впечатление на присутствующих. Судя по тому, что замдиректора отнесло в самую золу, нехитрый этот приёмчик для него тоже оказался неожиданностью. На посыпанной пеплом полянке стало суматошно.

— В наморднике, без намордника… Вот он, пёс! — нервно вскрикивал Лев Львович. — А доверенность? Где доверенность?

— Какая тебе доверенность?

— Доверенность на взыскание с меня долга! Где она?

— А вот будет пёс — будет доверенность!

— Так вот же он, пёс!

— Агрх… Агрм… — рвался с поводка Ратмир.

«Улыбаемся… волчьей улыбкой врагу…» — добавлял шуму хриплоголосый динамик.

Один из прибывших огляделся и, подобрав рогатый обугленный сук, решительно двинулся к Ратмиру. Поступок этот, как вскоре выяснилось, был крайне опрометчив: от бешеного рывка край вихлявой скамейки уехал вперёд на добрых полметра — и собачий оскал просиял в опасной близости от запястья смельчака. Послышался треск рвущейся материи. Выронив корявую рогатину, незадачливый укротитель отступил и недоверчиво уставился на распоротый чуть ли не до локтя рукав.

— Палку, палку надо было брать с петлёй!.. — злобно процедил Лев Львович.

— Где ж ты вчера был, волчара? — не менее злобно отвечал ему пострадавший. — Предупреждать надо про палки-петли!.. Хоть бы «тяв» сказал!

— Что значит «тяв»? Вы просили пса! Я вам привёл пса…

— Это не мы просили! Это нас просили!..

— Какая разница! Отдайте доверенность — и я пойду…

Внезапно за оградой возникла, полилась непрерывная плакучая нота, слитая из десятка голосов, от которой незнающих пробирала дрожь, а знающих — тем более. Слышался в ней предсмертный вопль тварей, истаивающих в невыносимых страданиях. Именно так звучала сирена оперативных машин подразделения «Гицель», по легенде, разработанная на базе хора костромских гончих, ставших на след.

Все, кроме Ратмира и Высоцкого, испуганно смолкли.

— Сучий потрох! — изумлённо выдохнул потерпевший, поворачиваясь к замдиректора. — Оперативку вызвал?..

— Я?! — оскорблённо вскричал Лев Львович, но его уже брали с обеих сторон. Он попытался вывернуться из пиджака — и это ему почти удалось. Стайкой бабочек-капустниц выпорхнули, замельтешили белые визитные карточки. Вылетевший из внутреннего кармана бумажник упал в золу и остался там лежать, никем не замеченный. Вздымая прах и пепел, трое топтались посреди поляны. Ратмир обезумел. Собственность фирмы похищали у него на глазах. От мощных метаний пса увечная скамейка вихлялась, трещала, грозила рассыпаться окончательно. Где-то, уже совсем рядом, стенала, изнемогая от мук, сирена ставшей на след оперативной машины.

Наконец упирающегося Льва Львовича заломали и поволокли к пролому.

«Это псы… отдалённая наша родня…» — страшно хрипел и взрёвывал вослед им динамик, — «Мы их раньше считали добычей…»

Молодой человек оказался не прав. Разумеется, назвать Льва Львовича невинным щеночком — язык бы не повернулся, но оперативку он точно не вызывал. Сквозь прутья решётки и ряд высаженных вдоль тротуара чахлых платанчиков с покоробленной листвой укрывшийся под скамейкой Ратмир видел, как по улице, не переставая жалостливо голосить, прокатил пикап защитного цвета с клеткой вместо кузова. Внутри клетки в получеловечьей-полусобачьей позе понуро сидел знакомый Ратмиру незарегистрированный цуцик или кто-то очень на него похожий. Мелькнула на дверце наводящая оторопь эмблема: вписанные в треугольный щит метла и голова собаки.

Не скрываясь, два упитанных молодых человека кое-как упаковали брыкливого замдиректора, захлопнули багажник — и тут же отбыли. Собачники проехали мимо, не повернув головы. Впрочем, их можно было понять. Каждый должен заниматься своим делом. Вмешайся они сейчас в происходящее — впоследствии неизбежно началась бы свара с легавыми. Похищали-то всё-таки не пса, а человека!

Вот если бы Ратмир подал голос… Однако благоприобретённый собачий инстинкт приказал ему умолкнуть и затаиться. В его положении это был, пожалуй, самый правильный поступок. Понятно, что, обнаружив брошенного, привязанного к скамейке породистого кобеля, «гицели» вряд ли немедленно приступят к поиску виновного. Скорее всего, они составят протокол о варварском обращении с собакой, передадут документы в «охранку», то бишь в Общество охраны домашних животных, а самого Ратмира продержат в общей клетке до появления хозяина. Если же прикинуть ещё и размеры штрафов, которые неминуемо в данном случае обрушатся на фирму, невольно согласишься, что нет ничего на свете мудрее инстинкта.

Плаксивая сирена звучала всё тише, тише — и Ратмир наконец рискнул выползти из-под скамьи. Наученный давним опытом, он не пытался вывернуть голову из ошейника или порвать поводок одним рывком. Несимпатичные молодые люди, умыкнувшие Льва Львовича, ошиблись даже в этом: предметы собачьего снаряжения приобретались в солидных торговых домах и обязательно имели гарантию. Так что гораздо легче было пометить два угла, нежели сорваться с подобной привязи. Поэтому Ратмир просто лёг на брюхо рядом с пепелищем и, прижав поводок лапой, пустил в ход зубы — великолепные зубы бронзового лауреата, еженедельно предъявляемые для осмотра и профилактики в ветеринарной стоматологии «Белый Клык», куда тщетно пытались попасть на приём многие прямоходящие особи.

Упорства Ратмиру было не занимать. Склонив морду несколько набок, он жевал и жевал исслюнявленный жёсткий ремешок, пока не почувствовал, что достаточно натянуть его потуже — и кожаная снасть с лёгкостью будет разорвана. Так оно и случилось.

Очутившись на свободе, первым делом схватил увесистый бумажник, ощутил зубами его приятную упругость, кинулся с ним к пролому, как вдруг замер, а затем, издавая жалобное поскуливание, заметался по полянке. Что-то подсказывало ему прикопать эту вещь как можно глубже и надёжней. Ратмир нырнул в кусты и через некоторое время появился вновь — всё с тем же озабоченным видом, но уже без бумажника. Наскоро пометив место, кинулся в пролом — и устремился галопом в ту сторону, где скрылась машина, на которой увезли замдиректора.

Глава 7

Блудный пёс

Помнится, когда Ратмир года три назад пришёл устраиваться на работу в фирму «Киник», Рогдай Сергеевич надел очки и со скукой поворошил указательным пальцем принесённые документы. Читать не стал.

— Это всё ладно… — задумчиво молвил он. — Родословная, аттестат… А вот сколько раз тебя воровали? Только честно!

Ратмир внутренне усмехнулся. Он знал, что для хозяев это вопрос престижа. Пёс, которого никто не пытается украсть, предметом гордости быть не может.

— Полтора…

Директор приподнял бровь. Пришлось пояснить:

— Первый раз — не смогли…

— Почему?

— Погрыз, — равнодушно сказал Ратмир.

…Если пара несостоявшихся похищений равна одному состоявшемуся, то теперь он, получается, дважды краденный. Звучит почти так же гордо, как дважды лауреат… Будет о чём рассказать в «Собачьей радости»… И зарплату, наверное, повысят…

Суетливые человеческие мысли, подобные незакопанным объедкам на выжженной поляне, — как ненавидел их Ратмир в рабочее время! И единственный способ избавиться от этой мерзости — приглушённо рявкнуть и резко мотнуть головой. Что он и сделал, изрядно напугав некстати подвернувшуюся тётку, нёсшую куда-то самодельный картонный плакатик.

— Сорвался!.. — визгливо грянуло вослед. — С поводка сорвался! Смотрите: чуть не тяпнул!..

Улица зашумела, заголосила, засвистала:

— Атас! Бросится!..

— Ой, а грязный какой! Весь в золе!..

— Взбесился!

— Собачники! Где собачники?..

Упруго сгибая и разгибая позвоночник, крупными прыжками Ратмир достиг угла, свернул в переулок, затем в арку — и, навылет промахнув тесный внутренний дворик, оказавшийся, к его счастью, сквозным, снова очутился на тротуаре, но уже с противоположной стороны квартала. Приостановился, вбирая широкими ноздрями насыщенный асфальтовой гарью воздух (где-то неподалёку ремонтировали покрытие). Ушёл. Но, кажется, сбился при этом со следа. Или ему только чудилось, что он идёт по следу похитителей? Ратмир заскулил, заметался.

Тут-то его и настигли «гицели», своевременно оповещённые по рации, что выход из такого-то двора надлежит немедленно перекрыть, поскольку имел место срыв с поводка. Ратмир услышал негромкий хлопок, почувствовав одновременно болезненный укус в ягодицу. Будто оса жиганула. Хотел обернуться, но лапы почему-то подогнулись, мир дрогнул, расплываясь, а когда сплылся вновь, то оказался уже не улицей, но просторным бетонным ящиком с металлической решёткой взамен одной из стенок.

Разумеется, «гицели» могли обойтись и без пальбы. Вполне бы хватило банальной верёвки с петлёй, отсутствие которой двумя часами раньше столь роковым образом подвело Льва Львовича. Да что там верёвки! Ухватить опытной рукой за ошейник, швырнуть в машину — и вся недолга. Однако на то они и профессионалы, чтобы с первого взгляда понять, на какую сумму тянет задержание данного пса. Ратмир явно стоил выстрела усыпляющей ампулой и отдельного помещения. А всё же, не перегрызи он поводок и не сбеги, расходы фирмы «Киник» оказались бы куда значительней…

* * *

Зверь ходил в клетке, как Вронский по платформе. Чувство вины выедало его изнутри. Хозяин доверил ему Льва Львовича, а он не уберёг, не догнал, не отбил… Временами в лобастую голову пса, очевидно, проникали также подленькие людские мыслишки оправдательного характера, потому что иногда он приостанавливался и, взболтнув брылами, с отвращением взрыкивал.

К казённой пайке Ратмир, естественно, не притронулся, а вот воды из чистой, отдающей дезинфекцией миски — попил.

— Во лакает! — с уважением заметил дежурный «гицель». — Язык — лопаткой, всё по книжке, ни разу даже морду не окунул… Классная псина! Давно таких не заарканивали…

Подошёл второй, помоложе.

— А очухался как? — неспроста поинтересовался он.

— Да и очухался чисто…

Следует пояснить, что задержание с помощью выстрела наркотической ампулой имело ещё один тайный и, увы, неблаговидный смысл. Зачастую погружённый в сон породистый пёс, очнувшись, не сразу мог понять, где он находится: дома или на работе. Ошалело поднимался на ноги и недоумённо спрашивал, что произошло, чем автоматически обеспечивал себе увольнение и волчий билет. Тут же спохватывался, приходил в ужас, начинал слёзно молить собачников, чтобы те не сообщали о его проступке ни хозяину, ни в Гильдию, клялся, что в долгу не останется.

Как правило, не сообщали…

— Думаешь, краденый? — с сомнением спросил «гицель» помоложе.

— Да наверняка! С чего бы он такой от хозяев бегал?

— Так, может, его сразу в «охранку» передать?

Дежурный усмехнулся:

— Прыткий ты, однако! Нет уж, давай подождём, пока хозяин о краже заявит… Если заявит, конечно…

Служебных собак в Суслове воровали довольно часто и с самыми разнообразными целями. Занимались этим либо высококлассные специалисты, либо полные отморозки. Среднее звено криминалитета, более склонное к здравому смыслу, в подобные дела старалось не соваться, предпочитая спокойную преступную жизнь.

Эпидемия исчезновений начиналась, как правило, накануне какой-нибудь выставки. Справедливости ради следует отметить, что именно временное отсутствие одного из фаворитов отчасти помогло Ратмиру занять третье место на «Кинокефале». Вряд ли заказчиком тогда был Рогдай Сергеевич — скорее всего, вывести главного претендента из борьбы постаралось объединение «Псица», усиленно толкавшее своего барбоса в чемпионы. Потерпевшая сторона заявила протест, обратилась в арбитраж, но действовала как-то вяловато — и скандал быстро выдохся.

В Гильдии шепотком передавали сплетню, будто постаревший фаворит, чувствуя, что первое место ему не светит в любом случае, якобы сам организовал собственное похищение. Трудно судить, насколько это соответствовало истине. Всякое бывало…

Однако в данный момент до осеннего чемпионата мира среди служебных собак Суслова оставалось ещё добрых четыре месяца, и, стало быть, попытка нейтрализовать таким образом Ратмира выглядела бы по меньшей мере нелепо.

А для выкупа собак крали только лохи да отморозки, но с теми у Общества охраны домашних животных разговор был короткий…

Установить личность хозяина при наличии номерной бляхи труда не составило. Услышав, что его Ратмир с обрывком поводка на шее захвачен в переулке нарядом «гицелей», Рогдай Сергеевич отменил совещание, передал бразды правления Гарику и помчался вызволять любимца. Встревоженный директор ворвался в служебное помещение буквально через пятнадцать минут после телефонного звонка собачников.

— Где? — отрывисто спросил он.

Ответить ему не успели. При виде хозяина пёс чуть с ума не сошёл от радости и стыда: заплясал, заскулил, кинулся на прутья, виновато облизал просунутую сквозь решётку руку. Ратмиру отозвались шавки из общей камеры — и воздух задрожал от жалобного лая.

— Ах ты, блудня-блудня… — присев перед клеткой на корточки, растроганно проговорил Рогдай Сергеевич. — А мы там уже с ума сходим…

— Ваш? — официальным тоном осведомился дежурный.

— Наш… — с любовью молвил хозяин, потрепывая повизгивающего пса за ухо.

— Как же это вы не досмотрели?

Лицо Рогдая Сергеевича выразило досаду. Ещё упрёков он от «гицелей» не выслушивал! Высвободил руку, поднялся.

— Где тут что подписать? — сухо произнёс он.

Очки надевать не стал. Брезгливо держа бумаги подальше от глаз, проглядел протокол, счета (вызов наряда — столько-то, услуги снайпера — столько-то, усыпляющие патроны — полторы обоймы, пайка, дезинфекция миски, отдельная клетка, уборка отдельной клетки…) и, пока отмыкали дверцу, подписал всё недрогнувшей рукой.

После влажноватого сумрачного помещения, пропитанного тонким ароматом присыпанной хлоркой мусорной ямы, солнечный свет показался Ратмиру особенно ярким, звуки — громкими, запахи — острыми. Июльский послеполуденный зной плавил асфальты. Прошла нудистка, обдав раскалёнными духами. Ратмир чихнул.

— А грязен-то, грязен!.. — с весёлой укоризной приговаривал хозяин, ведя его на огрызке поводка к ожидающей их машине. — По дымоходам, что ли, ползал?.. Ну ничего! Почистим пса, отмо-оем…

Однако по мере приближения к автомобилю лицо Рогдая Сергеевича становилось всё более озабоченным. Не открывая дверцы, директор принял через окошко новый поводок, пристегнул. Обрывок старого отдал водителю.

— Но это всё потом, — совсем уже угрюмо заключил он. — А сейчас веди показывай, где ты Лёву потерял… След! Ищи, Ратмир, ищи… Лёва! Где Лёва?..

— Ратмир Сергеевич! — подал голос из машины обильно украшенный шрамами шофёр. — Он отсюда след не возьмёт. Это нам надо на то место, где его «гицели» повязали…

— Верно, — подумав, согласился тот. — Поехали…

Обратный путь от злосчастной арки до пролома в парковой ограде Ратмир прошёл безукоризненно. Один только раз запнулся и замер, усиленно работая ноздрями. Глядя на него со стороны, можно было подумать, что дорогу он находит верхним чутьём. Впечатление, разумеется, ошибочное. Просто Ратмир давно подметил за собой такую странную особенность: стоит раздуть ноздри, как немедленно обостряется интуиция.

Завидев знакомый пролом, взвизгнул, рванулся.

— Тихо ты! — прикрикнул Рогдай Сергеевич, окорачивая его властной рукой.

Многозначительно оглянулся на сопровождавшую их машину. Шофёр-телохранитель понял всё без слов, тут же заглушил двигатель и вышел. Втроём они проникли на территорию парка.

— Та-ак… — мрачнея, протянул Рогдай Сергеевич, останавливаясь перед пепелищем. Нагнулся, подобрал одну из рассыпанных визиток. — Ну, понятно… Здесь он им и попался… Ах, Ратмир-Ратмир! Ты-то куда глядел?..

Низко пригнув повинную голову, поскуливающий Ратмир потянул хозяина к развалинам скамьи. Тот последовал за псом и, присвистнув, склонился над огрызком поводка, наглухо захлёстнутого вокруг чугунной ножки.

— Как тебе это понравится? — желчно бросил он через плечо. — Привязал, придурок!..

— Может, не он привязал? — усомнился шофёр.

— А кто? Они, что ли?.. Да Ратмир бы им руки по локоть отхватил! В протоколе сказано: задержан со сброшенным намордником… — Рогдай Сергеевич выпрямился и с болезненной пристальностью ещё раз оглядел поляну и пепелище. Засохших капель крови нигде не наблюдалось. Да и на брыластой морде пса тоже. — Сколько там у нас до обеденного перерыва?

— Сорок две минуты…

Директор издал досадливое кряхтение.

— Тогда лезь в машину, — расстроенно велел он. — Сейчас я легавых вызову. И давай-ка в обход… чтобы следов не затоптать…

Пока возвращались к пролому, Ратмир, ни на миг не забывавший о прикопанном бумажнике, попытался увлечь хозяина к помеченным кустам, но тот уже созванивался по мобильнику с МОПСами и на слабые эти попытки внимания не обратил.

Надежды на то, что следакам удастся раскрутить данное дело, не было ни малейшей, но, не вызови их сейчас Рогдай Сергеевич, впоследствии кое у кого могло бы возникнуть подозрение, что фирма «Киник» сама решила избавиться от своего замдиректора. Поэтому лучше было подстраховаться заранее…

Как ни странно, ищейки приехали довольно скоро, однако лица их радостью не сияли. О случившемся МОПСы были оповещены ещё до заявления Рогдая Сергеевича и, честно говоря, сильно надеялись, что минет их чаша сия. Примерно полтора часа назад им позвонили «гицели» и со скрытой ехидцей известили: тут у вас в Сеченовском переулке людей на глазах в багажники запихивают, а вам и невдомёк… Плохо работаете!

С видимой неохотой прибывшие походили по поляне, затоптали окончательно все уцелевшие следы, забрали в качестве вещественных доказательств огрызок поводка, визитную карточку и, сделав пару снимков, занялись бумаготворчеством.

— С полканом свяжи… — слышалось из служебной машины. И после паузы: — Товарищ полковник…

Беседовал с МОПСами исключительно Рогдай Сергеевич. Шофёр-телохранитель, как ему было приказано, прятал шрамы за поднятыми тёмными стёклами директорского автомобиля.

Ратмир нервничал, повизгивал, вертелся у ног хозяина, порывался в кусты. На прутья парковой решётки уже налипло несколько случайных прохожих, с нездоровым интересом наблюдающих за ходом расследования и живо обменивающихся впечатлениями.

— Н-ну… в общем, дело ясное… — подойдя к Рогдаю Сергеевичу, процедил сухощавый остроносый следак — Можно, конечно, ещё пройтись с вашим пёсиком до площадки, но… есть ли смысл?

— Вряд ли это у нас получится, — с сожалением ответил тот, взглянув на часы. — Обед…

— Обед? — следак задумался на секунду, поколебался. Машинально потрепал Ратмира по холке. — А на разговор не пойдёт? — пригасив голос, спросил он как бы невзначай.

Директор усмехнулся — то ли с горечью, то ли с гордостью.

— С вами? Боюсь, он и со мной на разговор не пойдёт. Бронзовый призёр. Сами понимаете: есть что терять…

Оба понимающе покивали. Собачьи показания суд не учитывает, поскольку по закону таковые не только не имеют юридической силы, но даже не подлежат словесному изложению. Нет, можно, конечно, вызвать четвероногого свидетеля во внерабочее время и без протокола вынуть из него информацию для оперативного использования, но, во-первых, он сразу же побежит жаловаться в «охранку», а во-вторых, и так ведь понятно, что похищение наверняка дело рук шариковской группировки, вот уже третий день выясняющей боеспособность каких-то двух шавок из Булгаково…

— Ну нет — так нет, — ничуть не расстроившись, сказал следак. — Стало быть, до встречи… Понадобитесь — пригласим.

Ищейки оперативно погрузились в машину. Рогдай Сергеевич проводил их задумчивым взглядом, потом с удивлением взглянул на пса. Поддёрнул слегка поводок.

— Ты что, не слышал? Обед.

Упрямо уставившись на правый налапник, Ратмир продолжал сидеть в собачьей позе с плотно прижатым к земле задом. Обиженный, сердитый. Хотя чувствовалось, что из образа он уже вышел. Пялящиеся из-за ограды зеваки лыбились, некоторые даже скабрёзно друг другу подмигивали.

— А… — директор наконец сообразил, в чём дело. Подождал, пока МОПСы отъедут подальше, затем подал знак водителю. Серый опустил стекло, выглянул.

— Что сделать, Рогдай Сергеевич?

— Слушай, принеси ему что-нибудь прикрыться, — буркнул тот. — Видишь же: неловко человеку…

Что Лев Львович задержится с Ратмиром на прогулке, сомнению не подлежало. Сотрудники скалили зубы, прикидывали, сколько времени хитрый пёс промурыжит на поводке слабовольного замдиректора, даже заключали пари. Однако на втором часу ожидания веселье сменилось недоумением, недоумение — тревогой. Когда же Рогдай Сергеевич, утратив присущую ему обычно царственную неторопливость, с окаменевшим как попало лицом стремительно сбежал по лестнице, фирма испуганно притихла. Последовало полчаса напряжённого ожидания. Ляля сидела в приёмной бледная, выпрямив спину, и глаза у секретарши были припухшие.

Лишь возвращение директора с вызволенным у «гицелей» Ратмиром вернуло всем голоса, причём с избытком.

— Ну и на кой пёс нам такая собака! — бушевала мордастая сука бухгалтерша. И всё-то у неё было выпучено: глаза, щёки, бюст. — Только на своих рычать может! А на чужих нарвался — и хвост поджал!

— Ну неправда ваша! — обиделся охранник (дело происходило в холле). — Если бы не Ратмир Петрович, Льва Львовича ещё бы вчера увезли!

— Вчера! Мало ли что вчера! А сегодня?

— А сегодня Лев Львович Ратмира Петровича к скамейке привязал! Сам слышал! При мне Рогдай Сергеевич Гарри Фёдоровичу говорил…

— Да сам он себя привязал! Чтоб отмазаться потом!

Привлечённый шумом, в холл заглянул только что помянутый Гарри Фёдорович. Проще говоря, Гарик. Ухмыльнулся глумливо.

— Зря вы, Пальма Героевна, — заметил он с ласковой кроткой язвительностью. — Не дай бог дойдёт до Общества охраны домашних животных… Не расплатитесь. Обвинение-то — серьёзное.

Мордастая подавилась и, приняв пунцовый окрас, ушла к себе на второй этаж. Ободрённый поддержкой начальства охранник распрямил грудь, победно оглядел опустевший холл, затем вновь раскрыл тоненький «Проект Устава Вооружённых Сил Суслова» и, гордый собою, углубился в чтение. Странный он был мужичок, с химерами. То псом возмечтает служить, то в армию его потянет. Ну, псом ещё ладно, но вот армии в Суслове, что бы там ни придумывала оппозиция, не было, нет и не будет. Какой смысл? Если уж татары стороной обошли…

Тем не менее романтически настроенный охранник, склонясь над «Проектом», морщил лоб, вникал, бормоча:

— Предпосылкой недоверия часового к посторонним людям… служит безразличное отношение людей к нему… запрещение подкормки и ласки часового посторонними… кормление часового только начальником караула… и заменяющим его лицом…

Тем временем за плотно закрытыми дверями директорского кабинета шёл серьёзный разговор с глазу на глаз. Каноническая пара хрустальных напёрсточков вкупе с бутылкой чумахлинского коньяка заступила на боевое дежурство с самого начала беседы.

— Получается, он ещё вчера с ними снюхался… — с недоброй задумчивостью проговорил директор.

— Получается, так… Привёл, привязал, а потом и они подъехали… На что ж он рассчитывал? — Ратмир озадаченно надул щёки, и Рогдай Сергеевич, глядя на него, не выдержал — усмехнулся. Порода сказывалась во всём. Видимо, не зря отдельные источники утверждают, будто наименование её возникло благодаря сходству собачьей головы с боксёрской перчаткой.

— Ну, допустим, украли меня, — звучно разомкнув губы и перестав походить на упомянутый спортивный инвентарь, с недоумением продолжал Ратмир. — Допустим, наплёл он вам, что сорвался я, убежал… А дальше? Рано или поздно меня бы вернули. Официально я свидетелем не считаюсь, поскольку был на четырёх. Но вам-то я бы так и так обо всём рассказал… приватно…

— А пёс его знает, на что он там рассчитывал, — ворчливо отозвался Рогдай Сергеевич. — Может, вообще ни на что… С перепугу чего не сделаешь!

— Хорошо хоть верёвку не догадался на шею накинуть, — угрюмо присовокупил Ратмир. — Вот тогда бы они меня точно увезли. Рычи, не рычи! Взяли бы за два конца…

— Сука… — равнодушно изронил Рогдай Сергеевич. — Что тут ещё сказать! Но вот от «Каниса» я такой подлянки не ожидал…

— От «Каниса»?

Вместо ответа директор оделил Ратмира долгим загадочным взглядом.

— А-а… — наконец сообразил тот. — А я, главное, никак не въеду: какой же, думаю, дурак собаку после «Кинокефала» крадёт?..

Вот теперь картина прояснилась окончательно. Давние соперники опять собирались забить стрелку из-за очередного госзаказа — иными словами, стравить Ратмира с Джерри. Кстати сказать, далеко не всякая фирма соглашалась рисковать здоровьем своего четвероногого любимца — большинство предпочитало традиционные, проверенные временем способы разборки. Однако в данном случае уклониться от поединка «Канису» было весьма затруднительно, поскольку прецедент уже имелся, а после той трёпки, что Ратмир задал в прошлый раз их рыжему ублюдку, на реванш рассчитывать не приходилось.

Да, при таком раскладе кража пса имела прямой смысл. Стало быть, «Канис» заказал Ратмира шариковской группировке, а та как раз выбивала долги из Льва Львовича… Удачное совпадение!

— Ты выпей, — посоветовал директор. — Напряжение сними…

Ратмир очнулся.

— Мне ещё работать сегодня…

— Не бери в голову. Оформим тебе с обеда отгул… Завтра, между прочим, тоже можешь отдыхать. Успокойся, приди в себя…

— Спасибо, я в себе.

— Ты-то в себе… А вот «охранка» в последнее время наезжает почём зря… Попытка кражи была? Была. Перенервничал пёс? Перенервничал. Значит, два отгула на реабилитацию — вынь да положь… Кстати! — что-то, видать, припомнив, директор с подозрением уставился на Ратмира. — А чего это ты тогда в кусты рвался? Я уж при ищейках туда не полез… Что там? Не труп, надеюсь?

Ратмир замялся.

— Не знаю, — сказал он. — Ничего, наверное… Может, обратный путь хотел показать… до площадки…

— Ой, темнишь…

Ратмир с достоинством выпрямился.

— Рогдай Сергеевич! — укоризненно одёрнул он. — Ну я же не прикидываюсь… Поймите: когда я на службе, я действительно пёс. Вы что же, думаете, всё так просто? Встал с четверенек — и пошёл? Это как пробуждение. Я вам сейчас вроде бы сон свой рассказываю. Кое-чего словами даже и не передашь…

Деликатно приоткрылась дверь, в образовавшейся щели возникло приведённое в порядок личико рыженькой секретарши Ляли.

— Рогдай Сергеевич, там Ратмира Петровича к телефону. Переключить… или?..

— Ну, иди поговори… — сказал директор Ратмиру. — А я тут пока тоже кой-кому звякну…

Никого из сотрудников в приёмной не было, поэтому, стоило Ратмиру прикрыть за собой тяжёлую дверь, как Ляля повисла на нём со стоном и ожгла долгим влажным поцелуем.

— Я так за тебя боялась… — жалобно шепнула она.

У Ратмира даже вылетело из головы, зачем он оказался в приёмной. Наконец секретарша, сделав над сабой усилие, отстранилась и указала глазами на телефонный аппарат.

— Да… — сказал Ратмир в трубку. — Да, я… Кто говорит? Бонна? А это кличка или фамилия?.. Ах, классный руководитель… Простите, не узнал… Да, слушаю вас, Дина Григорьевна…

Слушал он долго. По мере слушания лицо его тяжелело, собиралось суровыми складками. Лиля смотрела на Ратмира и не могла насмотреться. Говорят, что боксёр обладает «самым очаровательным уродством». Истинно так! Мужчине это даже более пристало, чем красота.

— Вы можете мне прямо сказать, что она там натворила? — прервал он довольно резко незримую собеседницу. — Опять огрызается?.. Ах, уже не огрызается… — Ратмир зажал микрофон ладонью и повернулся к Ляле. — Знаешь, — обессиленно попросил он. — Ты меня в следующий раз к телефону только в рабочее время зови. Словами тут бесполезно… — снова приклонил ухо к трубке. Вскоре выражение лица его стало несколько оторопелым. — Как это «речь не о ней»? А о ком?.. Обо мне?! — в наступившей тишине стало слышно, как дребезжит в наушнике настойчивый женский голос. Пёс её знает, о чём она говорила, но интонации убеждали. — Нет, труда не составит… Да хоть сегодня… Ну, раз говорю, значит, есть возможность… Пока не за что…

Положив трубку, с комичной свирепостью выпучил глаза, раздул ноздри.

— Дочка? — понимающе спросила Ляля.

Ратмир вздохнул. Гримаса разгладилась, разбежалась, и лицо его стало просто усталым.

— Нет, — сказал он. — Выступить просят… Поведать юному выводку, как я дошёл до жизни такой… Слушай, Ляль! Может, отпросишься пораньше?

— Попробую… — без особой надежды сказала она.

— Попробуй! — ободрил он и вернулся в кабинет. Рогдай Сергеевич, очевидно, переговорив уже с кем надо, заносил что-то в память компьютера. Взглянул на Ратмира поверх очков, поджал губы.

— Помаду сотри, — брюзгливо заметил он. Ратмир смутился. Неслышно чертыхнувшись, стёр следы Лялиного лобзания, сел. Директор захлопнул крышку ноутбука.

— Значит, так, — сказал он. — В «охранку» я сообщил. А к тебе вот какая просьба: сейчас корреспондент придёт… Надо, надо это дело раздуть! Пусть неудачное, но всё-таки похищение. Какая-никакая реклама…

— Из «суслика» корреспондент?

— Нет, из «Парфорса». Гони всё как есть, имён только не называй. Некий сотрудник, некая фирма…

— Понял, Рогдай Сергеевич. Я могу идти?

— Нет, — бросил директор. — Не можешь… — снял очки, насупился, покряхтел. — Ты мне вот что скажи… Как ты теперь относишься ко Льву Львовичу? По-человечески.

— А как я могу к нему относиться? Полностью согласен с вашим мнением. Сука.

— А по-собачьи? Ты куда бежал, когда поводок перегрыз? Тебя ж чуть ли не у памятника Бианки перехватили! Фирма-то совсем в другой стороне… Это что же выходит? Он тебя сдать хотел, а ты его — выручать?

У Ратмира был вид уличённого в шалости школьника. Странно: то, что казалось естественным в собачьей ипостаси, в человеческой воспринималось как несусветная глупость. Даже вспоминать неловко.

— Ты одно пойми, — тихо, проникновенно сказал директор. — Лев Львович для меня теперь фигура конченая. А вот тебя, Ратмир, мне бы терять не хотелось… Я чего боюсь: заступишь ты послезавтра на службу, войдёшь в образ — и снова помчишься спасать этого… — Рогдай Сергеевич с омерзением пожевал губами. — Короче, возьми себя в руки, в зубы — во что хочешь… Ты мне нужен, понял?

— Понял… — глухо отозвался Ратмир, по-прежнему не поднимая глаз.

Директор долго смотрел на него и качал головой.

— Хороший ты пёс, — со сдержанной грустью произнёс он наконец. — Был бы чуть похуже — цены б тебе не было.

Глава 8

Щенячье счастье

Странно было сознавать, что рабочий день в самом разгаре, а ты идёшь по тротуару одетый, на двух ногах — и ничего тебе за это не будет. С высоты человеческого роста мир представлялся совершенно в ином ракурсе. Возможно, стоило даже говорить о двух мирах: верхнем и нижнем, поскольку с переходом из одного в другой, что подтвердит вам любая собака, меняются не только ощущения — меняется система ценностей, логика, мораль, законы. В верхнем мире, например, следует остерегаться легавых, зато можно пренебречь «гицелями». В нижнем — наоборот.

Прямоходящие сотрудники предпочитают различать не миры, а служебное и свободное время, но как эти понятия ни именуй, суть их остаётся прежней.

Прогулочным шагом Ратмир миновал знакомое до слёз здание Госпитомника и, оставив слева кинотеатр «Пират», специализирующийся на показе старых фильмов («Бешеные псы», «Хвост виляет собакой»), двинулся вдоль парковой ограды, одобрительно разглядывая попадающихся навстречу нудисточек и хмурясь при виде нудистов. Спешить ему особенно было некуда. Корреспондент «Парфорса» ограничился тремя-четырьмя вопросами и отбыл, а Ляля, к сожалению, отпроситься пораньше не смогла. Стало быть, успеем и в школу зайти, и в «Собачьей радости» посидеть. Кстати, о «Собачьей радости»! В прошлый раз миляга Боб любезно разрешил воспользоваться своей квартирой в интимных целях. Будем надеяться, что он не откажет и сегодня. Но это всё потом… Ратмир приостановился, затем как бы невзначай свернул в Сеченовский переулок. Видимо, не только преступника, но и жертву тянет иногда на место преступления. Хотя почему жертву? Вы это бросьте! Жертву нашли!

Переступив бетонный порожек подстенка, развороченный неизвестными злоумышленниками при изъятии звена парковой решётки, Ратмир постоял немного со склонённой головой перед усыпанным визитными карточками пепелищем. Должно быть, осознавал, что именно здесь каких-нибудь несколько часов назад его собирались похитить — и, сложись всё по-другому, скулил бы он теперь в подвале на краю Булгаково, не смея встать и заговорить, не ведая, кончилось рабочее время или же ещё длится…

Со стороны это напоминало минуту молчания.

Наконец Ратмир вздохнул и, осторожно ступая, дабы не испачкать в золе белые кроссовки, обогнул пепелище. Вот руины скамьи, к которой он был привязан. Вот заросли, куда он… Внезапно лицо его выразило тревогу, быстро перешедшую в смятение. Ратмир раздвинул один прогал между кустами, другой. Выпрямился, озадаченный. Огляделся. Присутствия людей в этой части парка не чувствовалось. Подошёл к пролому, выглянул. Сеченовский переулок оживлённостью также не отличался. Вдалеке, правда, кто-то кого-то выгуливал, но и эта парочка удалялась с каждым шагом.

Не теряя времени, Ратмир решительно вернулся к кустам, где, ещё раз оглядевшись, опустился на четвереньки. Закрыл глаза, постоял так немного, потом открыл их вновь. Однако это были уже не те глаза. Светилась в них живая собачья смышлёность, но ни в коем случае не угроза, свойственная представителям некоторых других пород. Чутко тронул широкими ноздрями воздух — и, тихонько взвизгнув от радости, кинулся к третьему, такому неприметному на человеческий взгляд прогалу. На полдороге спохватился, замер, сделал над собой усилие — и, поднявшись с четверенек, шагнул в заросли. Наклонился, скрывшись в зелени почти целиком, долго хрустел ветками. Наконец разогнул спину и полез обратно. Выбравшись на поляну, тщательно отряхнул ладони и удовлетворённо огладил правый оттопырившийся карман джинсов, словно бы пытаясь оттопыренность эту несколько заровнять.

Помнится, давным-давно некий учёный обнародовал предположение, будто каждый человек пользуется на службе одним полушарием мозга, а в быту — другим. Трудно судить, насколько он был в этом прав, но факт остаётся фактом: в собачьей ипостаси Ратмир прекрасно ориентировался на местности, однако стоило ему принять вертикальное положение, как его немедленно поражал топографический идиотизм. Стыд головушке — не смог найти учительскую. На том месте, где, по его воспоминаниям, ей надлежало располагаться, почему-то оказался туалет.

И Ратмир неуверенно двинулся по влажному линолеуму пустого школьного коридора. Направление роли не играло. Куда бы он ни пошёл, всё равно заранее известно, что придёт не туда.

Белые плотно прикрытые двери классных комнат с виду были массивны, однако звук пропускали, как фанера.

— Записываем условие, — повелевал неумолимый женский голос. — Если собачью ногу считать хвостом… то сколько ног будет у собаки? Опустите руки! Задача придумана Авраамом Линкольном. Поэтому не всё так просто…

— Покатились глаза собачьи золотыми звёздами в снег… — декламировал кто-то на пятёрку.

— …вот этот выдающийся эдикт, — язвительно скрипел занудливый преподавательский теноришко. — «Ежели адвокат, или прокуратор, или нечто тому подобное осмелится сам или будет просить другого подать их королевскому величеству какую-нибудь докладную записку, то их королевскому величеству благоугодно, чтобы такое лицо было повешено без всякого милосердия и (обратите внимание!) чтобы рядом с ним была повешена собака…» Спрашивается: собаку-то за что?

Миновав стендик с примерными темами выпускных сочинений, из которых глаз успел ухватить лишь «Писатель-утопист И. С. Тургенев», Ратмир почти уже дошёл до конца коридора, когда, заставив его вздрогнуть, оглушительно грянул звонок. Дальнейшее было подобно обвалу. Или селевому потоку. Гомон, топот, грохот и даже, как ему показалось, лай. Свернув за угол, Ратмир остолбенел. Навстречу ему с тявканьем неслась на четвереньках свора крохотных первоклашек. Нет, пожалуй, не первоклашек — те ещё шуметь на переменах не осмеливаются, — чуть постарше. Невольно посторонился — и выводок, теряя отстреливающиеся пуговки, промчался мимо. Настолько были увлечены, что даже не заметили взрослого. Один споткнулся и кубарем покатился в ноги Ратмиру.

— Тубо́! — сказал тот, нагибаясь и ставя на ноги ошалевшего пёсика — Где у вас тут учительская?

В учительской было немного потише.

— Вы к кому? — сурово поинтересовалась старая дама с выщипанными вздёрнутыми бровками.

Ратмир объяснил.

— Сейчас подойдёт, — заверила она. — Вы присядьте пока…

Рагмир присел, огляделся. Взгляд его упал на раскрытое методическое пособие. От нечего делать пододвинул брошюру поближе, без особого интереса пробежал глазами первый длиннющий абзац:

«Огромное значение имеет свободное содержание детей, физическое развитие их на прогулках и играх. Выходя на прогулку, воспитатель берёт лакомство и игрушки — небольшую палку, чурку, мячик и т. п. На прогулке он вместе с детьми преодолевает небольшие препятствия: сухие канавы, ручейки, бугры и неглубокие ямы, мелкую поросль, высокую траву. Во время прогулки воспитатель терпеливо и постепенно знакомит ребёнка с окружающей средой. Некоторых явлений окружающей среды ребёнок боится: неожиданный злой и резкий окрик человека, толчок или удар, подъём ребёнка за шиворот, за ноги или под живот, появление крупных животных, повозок, машин. Воспитатель оберегает ребёнка от них, ободряет, даёт ему лакомство, уводит в тихое место…»

Ратмир отвлёкся, вздохнул. Вспомнились недавние безмятежные годы, когда Регина ещё не пила запоем, да и сам он ей не изменял ни разу (служба — не в счёт). Втроём с пятилетней Ладой они, точь-в-точь как описано в методичке, прихватив игрушки и лакомство, отправлялись на прогулку, преодолевали сухие канавы, ручейки, бугры…

— Вот это, я понимаю, точность! Чувствуется выучка. Здравствуйте, Ратмир Петрович!

Он поднялся, поздоровался. В его понимании классный руководитель Дина Григорьевна представляла собой эталон педагога, а эталоны Ратмир уважал. Красавицей не назовёшь, да и не надо. Несмотря на короткие по отношению к длинному корпусу ноги, неуклюжей Дина Григорьевна не выглядела — напротив, горделивая задорная осанка придавала её фигуре определённое изящество. Прямая спина, незаметно переходящая в слегка выпуклую поясницу, круп — длинный, широкий, округлый, с хорошо развитой мускулатурой. Грудная клетка при осмотре спереди — овальная, при осмотре сбоку — просторная, хорошо развитая.

— Выручили вы меня, выручили… — подвижная, проворная, она выкладывала на стол пачки тетрадей, переставляла учебные пособия, открывала ящик письменного стола, не умолкая при этом ни на секунду. — Расписание поехало, предпоследний урок пустой. А вам ведь так и так на классном часе выступать…

— И что от меня требуется?

— Значит, что мне от вас требуется… — Дина Григорьевна вновь усадила Ратмира и, сев напротив, с умным энергичным выражением устремила на него овальные, косо поставленные, средней величины глаза. Плотно натянутые губы, как положено, образовывали в углах рта чётко выраженную складку. — От вас требуется рассказать о вашей замечательной профессии. Почему она необходима, как возникла, о вашей победе на «Кинокефале». Ну и так далее…

— И как долго это будет продолжаться?

— Значит, как долго это будет продолжаться… Это будет продолжаться сорок пять минут. Но лучше, конечно, уложиться в полчаса. Могут возникнуть вопросы… Ну и так далее…

— И в каком ключе излагать?

— Значит, в каком ключе излагать… Желательно в патриотическом…

Невменяемое буйство перемены сменилось параличной тишиной урока.

Представленный бонной классу, Ратмир позволил детям сесть, сам же, оставшись на ногах, приветливо оглядел весь выводок. Один к одному: подвижные, смышлёные, в меру упитанные. За исключением двух оболтусов на последнем ряду. Оба покрупнее прочих, долговязые, рукастые, нескладные. О таких в народе говорят — «щенок о пяти ног».

Лада восседала на второй парте — надменная, как медалистка на мундиале. Иногда лишь снисходила до пояснений шёпотом.

— Учителя, вероятно, не раз говорили вам о том, что вы живёте в самой свободной стране, — с подкупающей простотой начал Ратмир. — Для вас это уже наверняка стало скучной расхожей истиной. А я вот помню ещё времена произвола, когда людям, представьте, запрещали работать собаками. Сейчас трудно в это поверить, но тогда, стоило кому-нибудь тявкнуть (я уже не говорю о том, чтобы стать на четвереньки и завыть), его отправляли в психушку. Там ему ставили диагноз: цинантроп. То есть сумасшедший, которому кажется, что он — собака…

Ратмиру самому нравилось, как гладко и округло выпекается у него за фразой фраза. Он выдержал паузу и продолжал:

— Только что, на перемене, я наблюдал за тем, как малышня с лаем гоняет по коридору на четырёх. И, знаете, завидовал… Когда я был школьником, за такие проделки запросто могли упечь в интернат для дефективных. Я не шучу! Но наконец народ не выдержал и, образно говоря, порвал цепь. Тирания была свергнута. Суслов обрёл независимость, то есть освободился от Баклужино, Сызново, Лыцка и прочих своих бывших районов. Сами районы, правда, называют это крушением колониальной системы, но тут они… как бы помягче выразиться…

— Брешут! — в восторге выпалил кто-то.

Ратмир улыбнулся. Дина Григорьевна, напротив, нахмурилась и чуть подалась вперёд, высматривая, кто это там без команды подал голос.

— Преувеличивают, — мягко поправил Ратмир. — Но суть не в этом. Главное, что сусловчане в результате завоевали все мыслимые права, в том числе и право на собачью жизнь. Однако возникает вопрос… — он вновь приостановился, оглядел серьёзные внимательные мордочки. — Почему именно собаки? Есть же ведь и другие домашние питомцы: канарейки… бурундучки…

Вкрадчиво произнесённая фраза была заготовлена заранее и сработала безотказно. Класс обезумел. Хохотали с завизгом. Мысль о том, что кто-то может работать бурундучком, показалась нестерпимо смешной. Толстячок на передней парте раздвинул щёки, округлил глазёнки и, втянув голову в плечи, мелко застриг выставленными напоказ передними зубами. Получилось довольно похоже.

Чувствуя, что овладел аудиторией, Ратмир покосился на строгий и, как сказали бы в девятнадцатом веке, длинночутоватый профиль Дины Григорьевны. Кажется, та была довольна.

— Собака, — переждав заливистый ребячий смех, проникновенно пояснил он, — не просто первое животное, приручённое человеком. Рискну сказать, что собака — лучшее из человеческих творений. Вы спросите: «А как же ракеты? Компьютеры?» Да, конечно. Ракеты. Компьютеры. Но они ведь, согласитесь, не живые. Бездушные. А в собаке человек хотел видеть не просто помощника, он хотел видеть прежде всего друга и поэтому стремился вложить в неё всё лучшее, что было — или чего не было — в нём самом: верность, преданность, честность… — Ратмир насупился, крякнул и зачем-то огладил оттопыренный правый карман джинсов.

— А кошкой работать можно? — прозвенел жалобный голосочек.

— Руку, руку поднимать надо, если хочешь спросить! — немедленно одёрнула Дина Григорьевна.

Слово «кошка» Ратмира покоробило, но внешне на нём это не отразилось никак.

— Нет, — несколько отрывисто ответил он. — Кошкой работать нельзя. Это животное лишено понятия дисциплины, оно по природе своей не может ни служить, ни работать… Поймите меня правильно: лично я ничего против них не имею. Экстремалы наподобие булгаковского Шарикова с их незабвенным «душили-душили» симпатии у меня не вызывали и не вызывают. Да, я преследую кошку, но исключительно из охотничьего азарта. Без азарта в нашем ремесле — запомните это накрепко! — вообще ничего не достигнешь. Как, наверное, и во всяком другом… Взять исследователя или ещё лучше — следователя. Вот он раскручивает уголовное дело, реализует, так сказать, свой охотничий инстинкт. И конечная цель его — отправить виновного за решётку. Дальше он теряет к нему интерес — во всяком случае, до следующего преступления. А моя задача — загнать кошку на дерево. Что с ней будет дальше — уже её забота… Но я даже не о том. Кошка — это совершенно иная, а самое главное, чуждая нам психология. Не могу не вспомнить мой любимый анекдот. Старый-престарый…

Заскучавшие было детишки встрепенулись, уставились, предвкушая. Дина Григорьевна занервничала, тревожно повела длинным хрящеватым носом. Лада почему-то сидела, надув губёшки.

— А анекдот такой. Пёс лежит, думает: «Хозяин меня кормит, поит, лечит… Наверное, он — Бог». Кот лежит и думает: «Хозяин меня кормит, поит, лечит… Наверное, я — Бог…»

Снова засмеялись: бонна — с облегчением, детишки — несколько разочарованно. Лада не засмеялась вообще. Ратмир повысил голос:

— Кошка — эгоист, не имеющий ничего святого. В отличие от собак. Не знаю, правда это или нет, но мне говорили, будто в Советском Союзе спецслужбы брали на карандаш каждого кошковладельца, справедливо полагая, что такой человек просто не может не набраться от своего… м-м… любимца… подрывных антигосударственных идей. И, видимо, не случайно на значках легионов Спартака, едва не погубившего своим восстанием Римскую империю, была изображена именно кошка, а не какой-либо другой зверь… Однако вернёмся к нашим барбосам. (Смех в классе.) В принципе любое животное может совершить подвиг, если речь идёт о дележе добычи или о сохранении потомства. Та же, скажем, кошка проявляет чудеса героизма, защищая своих детёнышей. Но пожертвовать жизнью из чувства долга, то есть из принципа — на такое способны только люди и псы! Причём чаще псы, чем люди. Почему? Да потому что человек, повторяю, постарался вложить в собаку лучшие свои качества. Лучшие! Проделайте простой опыт: читая о чьём-либо самоотверженном поступке, мысленно замените фамилию героя собачьей кличкой — и вы увидите, что подвиг как будто слегка потускнел. И это вполне понятно, поскольку собаке, в нашем понимании, вообще свойственно совершать подвиги. Для неё это в порядке вещей… А теперь для сравнения возьмите историю о преданном верном псе, погибшем, защищая своего хозяина, и произведите в ней точно такую же перестановку, только наоборот. Замените кличку фамилией! Вы поразитесь: какой исключительный был человек!.. — Ратмир передохнул и взял на полтона ниже: — И, естественно, на каком-то этапе истории люди обратили внимание, что собаки, которых они сами и вывели, превосходят своих создателей в моральном плане. Начался обратный процесс: человек начал подражать псу… Ваша школа носит имя Диогена Синопского. Не зря же этот удивительный древнегреческий мудрец называл себя собакой и жил в конуре. Большинство источников, правда, утверждают, что в бочке, но, честно сказать, оба перевода неточны. На самом деле Диоген жил в пифосе — большом глиняном сосуде. И логично предположить, что старые пифосы вполне могли использоваться древними греками в качестве собачьей конуры… Далее! О благородном человеке без страха и упрёка мы обычно говорим: «Вот настоящий рыцарь». А в древности таких людей называли «псы-рыцари». Впоследствии этому выражению стараниями Карла Маркса был придан отрицательный окрас, что вполне естественно, поскольку вождь мирового пролетариата, как говорят, недолюбливал собак, видя в них защитников отживающего, по его мнению, строя…

Как и предвидела Дина Григорьевна, ни в полчаса, ни даже в сорок пять минут оратор не уложился. Звонок прервал его на полуслове. К счастью, вопросов почти не было — получив разрешение идти на перемену, притомившийся, чтобы не сказать — одуревший, выводок ринулся к дверям. В помещении остались только Лада и двое дежурных.

— Ну и почему пёсики такие сердитые? — осведомился порядком измочаленный Ратмир, возлагая руку на капризно дёрнувшееся плечико дочери.

— Конечно! — разобиженно буркнула она. — Со всеми — как со взрослыми, а дома со мной — как с маленькой…

Фыркнула — и припустила со всех ног за остальными. Да. Постаралась Регина. Как говорят собаководы: в себя потомство отпечатала.

— Большое вам спасибо, Ратмир Петрович, — сердечно поблагодарила бонна. — Было очень, оч-чень интересно. Всё-таки одно дело, когда рассказывает преподаватель, и совсем другое, когда специалист… А что, Карл Маркс действительно недолюбливал собак?

— Пёс его знает… — рассеянно отвечал бронзовый призёр. — Наверное…

* * *

Городским транспортом Ратмир предпочитал не пользоваться. Окраины его не интересовали, а до любого объекта в центре проще добраться на своих двоих. Тем более что после публичного выступления он чувствовал себя усталым, как собака. Пешая прогулка и сто пятьдесят граммов хорошего коньяка в подвальчике Адмирала были ему теперь просто необходимы.

До конца рабочего дня оставалось ещё прилично. В сводчатом каменном зале находился всего один посетитель, при виде которого у Ратмира шевельнулась шкура на загривке. Рыжий Джерри. Надо полагать, упросил хозяев сдвинуть ему время обеденного перерыва на пару-тройку часов. Что ж, мудро… При появлении коллеги ублюдок уткнулся в тарелку и, не поднимая глаз, торопливо заработал вилкой. Разумеется, не поздоровавшись, вошедший миновал рыжее ничтожество и, отойдя как можно дальше, обосновался за столиком в каменной нише.

Заказ делал неторопливо, обстоятельно. Отпустив официанта, окинул рассеянным взглядом обеденный зал и с удовлетворением отметил, что понятливый Джерри не стал искушать судьбу — убрался восвояси. «Собакою потёк, собацки и пропадёт…» Откуда бы это? Кажется, из наказа о Курбском…

Далее Ратмир впал в оцепенелую задумчивость, из которой его не смогло вывести даже возникновение перед ним коньяка и закуски.

«Собственно, что меня смущает? — хмуро мыслил он, разглядывая рюмку. — Тимур на моём месте не колебался бы ни секунды. Рогдай — тоже…»

Пригубил, задумался вновь. Затем высвободил из тесного бокового кармана тугой бумажник, положил на колени. Над хитрыми агрегатами, венчающими стойку, виднелась лишь макушка бармена. Официанта вообще не наблюдалось. А первый посетитель должен был, по расчётам Ратмира, заглянуть сюда через полчаса, не раньше.

Увы, расчёты оказались ошибочными. Уже пару минут спустя обслуга за стойкой подала признаки жизни — и под каменные своды зала по широким деревянным ступеням торопливой побежкой скатился взъерошенный маленький Боб. Косматые бровки вздёрнуты выше обычного, в руке, как всегда, свежая пресса. Изделие из натуральной кожи со всем его неисследованным содержимым пришлось снова отправить в карман. Очень вовремя, поскольку Боб уже углядел Ратмира и устремился прямиком к нему. Шлёпнул газеты о столешницу, сам же упал на табурет.

— Опять Америка нашкодила? — сочувственно осведомился Ратмир.

Боб лишь отмахнулся с досадой.

— Ты тоже считаешь, что я вёл себя по-человечески? — с места кинулся он в атаку.

— Когда? — опешил Ратмир.

— Утром. На площадке.

Сегодня утром? Да-да, сегодня утром… Когда терьерчик гонял безответного беднягу ризеншнауцера и в итоге нарвался на лютого боксёра. Сбеситься можно! Такое чувство, будто несчастливая прогулка со Львом Львовичем приключилась как минимум недели полторы назад…

Надо полагать, на лице Ратмира отразилось столь сильное удивление, что Боб посчитал это ответом.

— Так вот ты это Тамерлану скажи! — завопил он. — Два дня как с гор слез, а туда же! Что он вообще понимает в скотч-терьерах? Нэнатурално… — весьма похоже скопировал он недовольное ворчание Тимура.

Ага. Видимо, в отсутствие Ратмира между приятелями состоялся жаркий спор на узкоспециальные темы.

— Ну! Чего молчишь?

— Да как тебе сказать… — замялся бронзовый медалист. Более всего на свете он ненавидел два занятия: врать в глаза и говорить в глаза правду. — С одной стороны, тебя, конечно, куда-то в гротеск занесло… А с другой… Гротеск, он ведь тоже, знаешь, имеет право на существование… — тут Ратмир вспомнил о своём намерении попросить на пару часов ключи от холостяцкой квартиры Боба и, мигом избавившись от комплексов, с бесстыдной искренностью вскинул глаза на разобиженного терьерчика. — Да не слушай ты Тимура! — вскричал он. — Пёс, не спорю, хороший, но… Овчар. Кавказец. Он же не притворяется. Он же в самом деле полагает, что все породы обязаны вести себя одинаково. А скотч-терьер — это врождённая неугомонность, это…

Ратмир говорил долго и убедительно. Боб слушал, заворожённо уставив на единомышленника увлажнившиеся вишенки глаз. Когда речь зашла о ключах, отдал без ропота.

Публика собиралась быстро. Возникли в середине зала обесцвеченные кудряшки Мадлен и пепельная гривка Артамона Аполлоновича. Спустился по лестнице слегка перекормленный Макс со своим дружком Борманом. Потом показался Тимур. Углядев в нише обоих приятелей, подошёл. Молча обменялись рукопожатием, после чего угрюмый горец извлёк из наплечной сумки и установил на столе ноутбук. Достал витой проводок со штекерами, оглядел стены в поисках гнезда.

— Телевизор смотреть будешь? — полюбопытствовал Ратмир.

— Брат выступает, — важно пояснил Тимур. — В Капитолии.

— Депутат? — жадно спросил Боб, мигом позабыв о мелких разногласиях.

— Депутат.

— От Гильдии?

— Зачем от Гильдии? От национальных меньшинств… — Тимур подсоединил устройство, включил, поколдовал с программой. На экранчике соткался разобиженный морщинистый субъект, тычущий себя кулаком в грудь.

— Я же с хвостом, с хвостом родился! — восклицал он. — Да если бы не родители, мне бы сейчас цены не было! Под корешок купировали! Загубили карьеру…

— Не то, — хмуро сообщил Тимур, переходя на следующий канал.

— Хватит собачиться! — ещё более пронзительно взвизгнуло в крохотном динамике. — Сейчас, когда блок «Единой сворой» уступает по численности одним лишь либералам…

— То, — удовлетворённо известил Тимур. Временно уменьшил громкость, взглянул на часы. — Чего на обед не приходил?

— Отгул у меня… — уклончиво отозвался Ратмир. Он ещё не решил, стоит ли рассказывать о сегодняшних приключениях прямо сейчас. Так и так завтра обо всём узнают. Из газет.

— Родственник тебя искал, — изронил кавказец. — Артур зовут.

— Где искал?

— Здесь искал.

Этого ещё не хватало! Обычно дядя Артур «Собачью радость» своими посещениями не жаловал, предпочитая питаться из экономии в людских забегаловках.

— Слушай, зачем твой родственник так много водки пьёт? — сокрушённо качая кудлатой башкой, спросил Тимур.

— Цепной он, — с неловкостью ответил Ратмир. — Их же там почти не проверяют…

Но тут коллега вновь прибавил звук — и разговор прервался сам собой. Боб отложил газету, все трое придвинулись к монитору. Возникший у микрофона парламентарий был точной копией Тимура — такой же косматый, угрюмый. Не иначе, одного помёта. И манера речи очень похожая.

— Шовинизм проникает повсюду! — лаял он отрывисто и гортанно. — Отравляет сознание! Эта книга… — в воздетой руке оратора трепыхнулось тоненькое, изрядно потрёпанное полиграфическое изделие в мягкой обложке. — …издана пятьдесят лет назад и до сих пор не изъята из библиотек. «Служебная собака в сельском хозяйстве». Предназначена для широкого круга читателей… Сейчас прочту, — пригрозил он. Бросил книжонку на кафедру и, склонившись над отмеченным листом, вскинул указательный палец. — Страница тридцать семь. «Усложняя игру, воспитатель забрасывает чурку на глазах у щенка в кусты, в пустой сарай и тэ пэ. Командуя собаке „Ищи!“, рукой показывает направление. За розыск чурки немедленно даёт лакомство…» — замолчал, поднял кудлатую голову и с гневным недоумением оглядел заёрзавших под его взглядом прочих парламентариев.

— Ай, молодец… — тихонько выдохнул Тимур.

Глава 9

Высший кобеляж

Кто сравнил тебя с колли, Ляля? Ты — борзая. Лёгкое сухое сложение, узкий таз. Вот ты принимаешь собачью стойку — и спина у тебя, как полагается, с лёгкой напружиной. Пытаешься оглянуться, чуть закатывая крупный, выразительный, словно подёрнутый влагой глаз. У знатоков это называется — «глаз на слезе». Один из первых признаков породы. Правильный постав конечностей, пальчики собраны в комок. И окрас удачно выбрала: рыжеватый со светлыми подпалинами. За каким же ты чёртом прозябаешь в секретаршах, Ляля? В хорошие руки тебя — глядишь, года через полтора ходила бы уже на поводке…

Ратмир и сам чувствует, что неисправим. Даже в моменты интимной близости он остаётся профессионалом. Однако в чём-то тут, конечно, виновата и Ляля, возжелавшая пережить настоящую вязку. Раньше Ратмир к подобным предложениям немногочисленных своих подружек относился с досадой. Во-первых, воля ваша, а присутствовало в этом что-то от скотоложства. Во-вторых, профанация претила бронзовому призёру во всех её видах. Ну представьте себе нетренированную даму, силящуюся удержаться в должной позиции! Садку страшно делать. Подломленная пясть, как водится у дилетантов, поставлена отвесно, сустав неминуемо уходит вперёд — того и гляди свихнёт себе любительница экзотики обе ручонки, и тебе же с ней потом возиться… А в-третьих, мало ему службы?

С Лялей всё было по-другому. Расположились они прямо на полу, застелив ковёр купленной по дороге простынёй. Ратмир понимал, что ревнивая секретарша из кожи вон лезет, стараясь доказать и ему, и себе, что ничем она не хуже той боксёрши. А ведь и впрямь не хуже. Девочка одарённая, с самомнением. Удивительно, что, не владея в принципе техникой случки, Ляля по наитию ухитрилась избежать серьёзных огрехов, за которые жюри накидывает обычно штрафные очки. Мелкие же допущенные ею ошибки вполне могли сойти за стиль.

Имитация сцепления не считалась обязательным элементом, но Ляля настояла. Сильно сомневаясь в успехе, Ратмир тем не менее осторожно перенёс ногу через её спину, так что теперь они оказались стоящими копчик к копчику. Со стороны такое положение кое-кому покажется нелепым, но у собак оно является естественной мерой предосторожности: находясь в подобной позиции, партнёры могут увидеть и встретить опасность, откуда бы та ни нагрянула, что очень важно, поскольку в их ситуации естественная обороноспособность ослаблена.

— Слушай… — потрясённо выдохнул Ратмир, когда они, выждав положенное время, распались. — У тебя ведь раньше такого ни с кем не было?

— Конечно, нет, — ответила, как ощёлкнулась, она.

— Извини, — сказал он. — Не так выразился. Просто для новичка ты держалась бесподобно…

— Правда? — просияла Ляля. Довольная собой, потянулась самым соблазнительным образом. Глядя на неё, потянулся и он, но столь неудачно, что в позвоночнике хрустнуло, а перед глазами поплыли точечные прозрачные водоворотики. Плохо дело! Стареешь, пёс, стареешь… Ветеринару бы показаться…

— А я однажды видела, как настоящие собачки расцепиться не могли, — жалобным детским голоском сообщила Ляля. — Бедняжки…

Ратмир заставил себя улыбнуться.

— Да почему же бедняжки? — опасливо подвигав головой, возразил он. Прозрачные водоворотики перед глазами начали, слава богу, таять. — Для натуралов склещивание, как ни странно, имеет прямой смысл, — более или менее успокоившись, назидательно продолжал медалист. — Во-первых, гарантирует оплодотворение, во-вторых, препятствует групповухе. Парадокс собачьей свадьбы. Казалось бы, тьма-тьмущая кобелей, а спаривается всего один…

«Как у людей, короче, только наоборот…» Вслух он этого, конечно, не произнёс, но даже и предыдущих слов оказалось более чем достаточно. Профессиональная осведомлённость Ратмира произвела на Лялю самое неприятное впечатление.

— Я слышала, у вас даже соревнования такие проходят… — несколько напряжённо проговорила она. — Врут?

— В «Парфорсе» небось прочла? — ворчливо осведомился Ратмир. Привстал с ковра и, дотянувшись до подносика, наполнил бокалы вином. — Проходят… — честно признался он, протягивая один из них Ляле. — Неофициально. Как и собачьи бои.

— А ты? Участвовал?

— В качестве зрителя… Хотя один раз даже в жюри сидел!

— Ах, даже в жюри… Значит, специалист?

— Да я думаю! — с достоинством ответил он. — Высший кобеляж сдавал самому Козанегре…

— Ну и на ком-то же ты, специалист, тренировался?

— В основном на тренажёре.

— Ах, у вас ещё и тренажёры?

— Только у кобелей, — невольно расплываясь в улыбке, уточнил Ратмир. Забавная, ей-богу, эта Ляля. Нарочно, что ли, себя накручивает? Однако, вопреки его ожиданиям, допрос продолжения не получил. Любопытство взяло верх над ревностью.

— Собачьи бои — понятно… — озадаченно произнесла она, поднося бокал к губам. — Кто кого погрыз — тот и победитель… А тут-то как же?

— А как в парном катании, — небрежно объяснил Ратмир. — Первая оценка — за технику, вторая — за артистичность…

Опешила, заморгала.

— А нам бы ты сейчас какие оценки выставил?

— Высшие.

— Я серьёзно!

— И я серьёзно, — сказал он, откровенно развлекаясь. — Кто ж самому себе оценку занижает!

— А за сопение? — уязвила она.

— Ну-ну! — одёрнул он. — Попрошу без выпадов! Вот если бы я вёл себя тихо, как раз пошли бы штрафные очки. Боксёры, чтоб ты знала, собаки шумные. Пыхтят, фыркают, плямкают, вздыхают, отдуваются…

— Во сне храпят…

— В рабочее время? Обязательно!.. Первое требование к боксёру — громкое дыхание. Ты ж меня уже сто раз выгуливала — могла бы вроде заметить. Потому нас и в засаду никогда не берут…

— Ну а всё-таки! Вот, допустим, мы выступаем…

— Стоп! — прервал Ратмир. — Начнём с того, что на такой конкурс ещё надо пробиться. Отборочные соревнования, отсев — сумасшедший… Стало быть, постоянная тренировка… — он не договорил, потому что лицо её застыло, а зрачки задышали, увеличиваясь, как от сильного страха.

— Ну!.. — с замиранием в голосе сказала она, отставляя нетвёрдой рукой бокал. — Так чего же мы ждём?..

* * *

Стареешь, пёс, стареешь… Вроде бы и день сложился удачней некуда: украсть вон хотели, заметку завтра тиснут в «Парфорсе», выступление в школе на ура прошло, с Лялей наконец друг до друга дорвались… В тебе же сейчас каждая жилочка от радости звенеть должна!

Что не так, старик, что не так?

Ну, потянулся неудачно, поплыли водоворотики перед глазами… Видимо, просто устал. Устал боксёр.

Ратмир брёл по ночной набережной. Слева за парапетом лежала чернота, бездонный провал, сглотнувший и мутноватые неторопливые воды Сусла-реки, и низкие клубящиеся рощи на том берегу, и бетонные опоры недостроенного моста. Если бы не отражающиеся нитевидно алые огоньки бакенов, возникло бы впечатление, что мир за парапетом кончается. Небо ещё с вечера выложено было пухлыми тучами. И ни звука, ни вспышки из черноты. То ли погода нелётная, то ли, пока он тут разбирался со всеми своими проблемами, Америка успела помириться с Лыцком. Хотя нет. Случись такое, Боб узнал бы об этом первым. Однако полчаса назад Ратмир вернул ему с благодарностью ключи — и новостей не услышал…

Вскоре он заметил, что за ним пристроились и следуют бесшумно по пятам трое легавых. Пошли в добор. Всё правильно. Всё по строгим законам этологии. Дело-то ведь даже не в том, что одинокий прохожий слегка выпил, а в том, что бредёт понуро. Олицетворённая покорность судьбе. Только таких и брать!

Молоденькие ещё, видать, легаши, непоимистые. Пёс их знает, где они проходили выучку и кто их натаскивал. но подсунулись эти трое, прямо скажем, опрометчиво. Всполохнули дичь. Да, ребята, натирать вам ещё чутьё и натирать…

Ратмир выпрямился, вскинул голову, перестал волочить ноги. Шага, однако, не ускорил. Незачем. Спустя малое время покосился через плечо. Легавых, как можно было предвидеть, сзади не обнаружилось. Надо полагать, взяли другой след. То есть ко всему ещё и на тропе не тверды.

Шествуя неторопливо и достойно, Ратмир миновал молочно-белую подсвеченную прожекторами ротонду. Под куполом её расставлены были столики, звучал динамик.

«Сбежала собака… Сбежала собака…» — плакал, жаловался под музыку заливистый детский альт. — «Сбежала собака… по кличке Дружок…»

Мысли Ратмира плелись, по-прежнему понуро свесив морды.

Прогавкал жизнь. Без малого сорок лет — псу под хвост. И что в итоге? Бронзовая, ещё не отчеканенная медалька? Да и ту, сказать по правде, отхватил случайно, второй раз такой удачи не представится. Вот умри он сейчас — даже нечего будет перед гробом нести…

И вспомнилось вдруг Ратмиру, как хоронили Цезаря. Славный сентябрьский денёк. Обесцвеченная сероватая листва тополей. Молодые дубки, кокетливо начинающие желтеть с кончиков веток. С ясного неба — ни грома, ни рокота. До начала американо-лыцкого конфликта ещё добрых полгода. Молчаливая и как бы слегка растерянная толпа перед блёкло-розовым двухэтажным строением приюта, где Цезарь (слышите ли? сам Цезарь!) провёл последние дни своей доблестной собачьей жизни. Выносят медали на подушечках. Их до неприличия мало.

Лорд Байрон в недоумении поворачивается к Адмиралу.

— Где ж остальные-то? — почти испуганно спрашивает он.

— Пораспродал, видать… — отвечает ему с тоской Адмирал.

К Ратмиру протискивается непривычно озабоченный Боб. Он — распорядитель. Гильдия поручила.

— На, возьми, — глухо и отрывисто говорит он, глядя куда-то в сторону. — Впереди понесёшь…

Ратмир бережно принимает на диво потёртый кожаный ошейник с медными позеленевшими бляшками, намордник, поводок — и занимает место во главе формирующейся процессии.

Хорошо ещё, что в Капитолии не отказали — распорядились насчёт Староникольского кладбища. Иначе повезли бы Цезаря на «выселки», ровно бомжа какого. А так отпевали чин по чину — в церковке Флора и Лавра, выстроенной на пожертвования Гильдии, ибо, согласно народным верованиям, мученики эти покровительствуют не только лошадям, но и всем без исключения домашним животным.

Ах, Староникольское, Староникольское… С одной бронзовой медалькой сюда лучше и не соваться. Почитай-ка, что выбито да вызолочено на зеленовато-чёрном жилковатом мраморе по обеим сторонам осенённой клёнами центральной аллеи! «Мороз Глеб Борисович. Генерал МОПС. Герой Суслова». «Щов Арчибальд Харитонович. Профессор. Член-корреспондент». «Аполлон Хренов. Поэт. Лауреат премии Михаила Архангела». А вот и свои… «Выжловатый Герман Францевич. Сеттер. Четырежды чемпион». На верхней оконечности гранитного креста подобно терновому венцу топырится ржавыми шипами полураспавшийся жёсткий ошейник. Внизу — эпитафия, почему-то на немецком: «Da liegt der Hund begraben…»[1]

Цезарю нашлось местечко в глубине кладбища, у самой стены. Какая-то шавка из администрации Президента торопливо протявкала надгробную речь и, извинившись, сгинула. Из бывших хозяев не было никого. Потянулись прощаться. Разом погрузневший, обрюзгший Лорд Байрон постоял над покойным, вздохнул, сдавленно сказал: «Отмаялся, псина…» — и, зажмурившись, отошёл в сторонку. Заколотили, опустили, бросили по три горсти земли, а когда всё закончилось, сворой, как того требовал обычай, стали на четвереньки — прямо в плащах, в костюмах — и, запрокинув морды, завыли…

Внезапно Ратмиру почудилось, что кто-то опять мнёт ему пятки. Обернулся — никого… Ну вот. Уже и нервишки шалят. В следующий миг тучи за рекой озарились слабой беззвучной вспышкой. Стало быть, всё-таки воюют. Хотя, может, зарница…

«Какого тебе ещё рожна? — хмуро упрекнул себя Ратмир. — Люди вон из-под бомбёжек не вылазят…»

И тут же мысленно огрызнулся: «Да уж лучше бомбёжка, чем вот так…»

Одно кладбищенское воспоминание потянуло за собой другое. Надо бы родителей навестить: могилки поправить, оградку… Ах, мама, мама! Трёх лет не дожила, не увидела своего Ратьку призёром «Кинокефала»… Вот бы радости было старушке! Всегда и во всём шла навстречу, отцу не побоялась возразить, когда Ратмир, будучи ещё передержанным щенком, объявил о своём намерении подать заявление в Госпитомник. Отец был на вздым против. Работяга прежнего закала, старый брокер, он до самого конца жизни так, кажется, и не понял, за что его сын получает деньги и кому вообще нужна такая служба…

Естественно, что подобная мерихлюндия накрывала Ратмира исключительно во внерабочее время.

«Приду домой, — угрюмо думал он, — завалюсь спать, а завтра с утра на работу. Пробежался на четырёх — и никаких тебе проблем…»

Но тут он вспомнил некстати, что завтра у него отгул, — и таким зияющим провалом представился ему грядущий день, что Ратмир чуть было впрямь не опустился на четвереньки посреди бетонной набережной и не завыл, запрокинув морду в тёмное, выложенное пухлыми тучами небо.

Утро, впрочем, началось неплохо. Разбуженный собственным гулким всхрапом, Ратмир на всякий случай подобрал лапы, заплямкал губами, затем приоткрыл глаза и, убедившись, что лежит не на коврике у дверей кабинета и не под столом для заседаний, а по-человечески, в собственной постели, укрытый простынёй, перестал осторожничать, открыто перевернулся на спину и, прислушиваясь к ощущениям, потянулся. Нет, ничего нигде не хрустнуло, не щёлкнуло, и водоворотики перед глазами не поплыли.

Судя по голосам в прихожей, Лада собиралась в клуб первоначальной натаски «Тузик». Ратмир бы, разумеется, предпочёл, чтобы дочь посещала музыкальную школу или, скажем, курсы информатики, но супруга месяца полтора назад, когда речь зашла о клубе, по обыкновению приняла сторону Лады, а двух женщин не переспоришь даже теоретически.

Хлопнула входная дверь, и Регина вернулась в комнату — утренняя, свежая, улыбчивая.

— Проснулся? — приветливо осведомилась она. — Добытчик ты наш! Денежку выдай…

— Сколько?

Регина возвела глаза к потолку и принялась считать, загибая пальцы.

— Майонез… — бормотала она как бы в забытьи. — Куриные грудки… для оливье… Два апельсина… Сыру, само собой… — очнулась, взглянула непонимающе. — А в чём дело? Ну, хочешь, я на бумажке всё распишу…

— Короче, — сказал он. — Сколько надо? Примерно.

— Примерно — сто… — вспыхнула, сверкнула глазами. — А как ты думал? Цены-то — кусаются!

М-да… Что верно, то верно. Кусаются, срываются с цепи, хватают за пятки… А после вчерашнего приобретения простыни и вина в кошельке наверняка осталось всего-навсего несколько сусловских центов. Хочешь не хочешь, а придётся залезть в трофейное портмоне. Забавно будет, если окажется, что в нём одни визитки.

— О! — сказала Регина, глядя во все глаза на извлечённое из-под подушки изделие из натуральной кожи. — Бумажник у него новый! Когда это ты?..

— Новый! — фыркнул Ратмир, доставая сотенную. — Вторую неделю ношу, а тебе всё новый…

На красивом лице Регины проступило смятение. С памятью у неё в последнее время и впрямь становилось всё хуже и хуже. Молча взяла купюру и вышла из комнаты с несколько пришибленным видом.

Оставшись в квартире один, Ратмир переждал последний спазм неловкости и сделал то, что должен был сделать ещё вчера, а именно проверил содержимое трофейного портмоне. Ни документов, ни визитных карточек нечаянная добыча не содержала. Пачка сусловских долларов бумажками среднего достоинства — и всё.

Теперь предстояло придумать, как замести следы. Идеальный вариант: не надеясь на склероз Регины, купить нечто похожее, свой старый кошелёк выбросить в урну, а бумажник Льва Львовича набить сырым песком, чтобы не всплыл, и зашвырнуть в Сусла-реку.

Повеселев, как это всегда бывало с ним, когда удавалось принять простое и ясное решение, Ратмир поднялся, привёл себя в порядок, прибрал постель, включил телевизор. На экране возникла хорошенькая, но всё равно противная клоунесса Жучка (она же Клава Суржик) с придурошно раскрытыми глазами. Популярная эстрадница то становилась на четвереньки, то снова вскакивала, изображая прогулку расфуфыренной дамочки с плохо обученной болонкой.

— Такая лохматая! Такая лохматая! — восторженно вскрикивала Жучка. — Вчера хотела ей в глаза заглянуть — так, вы не поверите, полчаса чёлку распутывала… Оказалось — не с того конца!

Ратмир поморщился и торопливо переключил программу, не дожидаясь троглодитского гогота невидимых зрителей.

— Урюпинск? — благоговейно переспросили с экрана. — Как раз про Урюпинск-то знает каждый! А вот про нас — никто…

— И слава богу! — агрессивно отозвались в ответ. Видимо, ток-шоу. Причём в самом разгаре. Клыки обнажены, губы оттянуты, контакт — пасть к пасти. Со стороны даже смотреть страшно. На деле же — всего-навсего демонстрация правоты.

— Вспомним историю! — запальчиво продолжал оппонент. — Вот заметил нас однажды Пётр I… И что? Тут же переименовал, да так, что до сих пор боимся это слово в школьных учебниках печатать! В другой раз удалось привлечь внимание товарища Сталина… Может, всё-таки пора поумнеть, господа?

Речь была прервана дружными аплодисментами аудитории.

Ратмир выключил телевизор и положил пульт на тумбу. Захотелось вдруг, как в былые времена, пригласить Регину, пока та трезва и приветлива, в кинотеатр «Пират» на какой-нибудь старый-престарый фильм. «Ко мне, Джульбарс», «Шла собака по роялю»…

Он почти уже утвердился в этом своём намерении, но тут вернулась сама Регина.

— Вот, — сказала она, предъявляя для досмотра сумку с покупками и кладя на стол исписанную карандашом прямоугольную бумажку с пришпиленными к ней канцелярской скрепкой магазинными чеками. — Цент в цент. Проверь.

— Да не стану я проверять! — ощетинился Ратмир.

— Нет, ты проверь, проверь! А то потом опять скажешь…

Возможно, в Регине погиб выдающийся бухгалтер. Было времечко, когда Ратмир со всем тщанием изучал составленные ею счета. Цифры каждый раз волшебным образом сходились, в сумке тоже ничего лишнего не обнаруживалось. Откуда бралась вечером бутылка — непонятно.

— А я говорю: проверь!

Ратмир зарычал и устремился из комнаты. Регина с бумажкой и чеками последовала за ним. Семейная жизнь входила в наезженную колею. Через пять минут уже не хотелось идти ни в какой кинотеатр. Мечта была одна, как можно скорее покинуть родную конуру и как можно дольше в неё не возвращаться.

Нарождающуюся ссору прервал телефонный звонок.

— Да? — рявкнул Ратмир. Звонил Рогдай Сергеевич.

— Тут тебе повестка пришла, — ворчливо известил он. — Зайди забери.

— Повестка?

— Из «Кинокефала». Медаль отчеканили.

— Да ну? — изумился Ратмир. — А когда зайти? Сейчас?

— Лучше к обеду. Раньше двух они тебе её всё равно не выдадут… Только не задерживайся смотри. Завтра ты мне нужен с медалью…

Настроение стремительно повышалось. Положив трубку, Ратмир настолько утратил осторожность, что не устоял перед соблазном и поделился новостью с супругой. Регина была приятно поражена.

— Ну, это надо вечером обмыть… — сказала она, хорошея на глазах. — А то носиться не будет.

Выйдя на проспект, он сразу же угодил в негустую толпу, состоящую в основном из нудисток среднего возраста и направляющуюся в сторону Капитолия. Тётки все как на подбор были старорежимные, злобные, с явными признаками гормональной недостаточности. Ратмира немедленно затолкали, зацепили картонным плакатиком, на котором значилось коряво и крупно: «Президента — в намордник!»

— Мужчина! А вы почему такой несознательный? Почему вы не идёте протестовать?

— Против чего? — не понял Ратмир.

— Нашла кого звать! — перекривившись, одёрнула агитаторшу кряжистая, обильно татуированная товарка. — Сам из таких — не видно, что ли?

У парапета двое МОПСов провожали разрозненную эту процессию вполне равнодушным взглядом. Видимо, опять стряслось что-нибудь судьбоносное. Откуда-то подсунулся старикан в пыльно-чёрном костюме, на лацкане которого тускло отсвечивали крестообразные и звездовидные регалии.

— Р-разнагишались! — гневно молвил он и ткнул в асфальт палкой. — Протестантки… голосистые! Там не протестовать — туда гранату кинуть разок…

В голове немедленно зазвучал зачин полузабытого стишка: «Дедушка в поле гранату нашёл…»

— У тебя что, дед, гранат много? — осведомился позабавленный Ратмир.

— Да уж одна-то найдётся! — отрезал тот.

Ратмир хмыкнул, покрутил головой и пошёл своей дорогой, с удовольствием восстанавливая в памяти охальные строки:

Дедушка бросил гранату в окно

Дедушка старый. Ему всё равно

Где-то он уже с этим дедом встречался.

Приобретя в магазине кожгалантереи бумажник, двинулся к реке. Там, как и было задумано, он упокоил на песчаном дне опустошённое портмоне Льва Львовича и, разложив деньги по отделениям нового кошелька, огляделся. Нигде ни души. Все ушли протестовать. Над безлюдным сильно замусоренным пляжем возносилась круча с двумя разбегающимися тропинками. Левая стёжка уползала по склону в городской парк, правая вела к малому предприятию Лорда Байрона.

Возможно, Лорд Байрон, лёжа в своё время под столом во время заседаний, тоже, подобно Ратмиру, не слишком прислушивался к людским речам. Во всяком случае, капиталец он сколотил куда скромнее, нежели Адмирал. Уйдя с поводка, арендовал шесть соток пустыря под учебную площадку, плату за вход взимал умеренную, давал частные уроки мастерства — словом, концы с концами сводил, но не более того. В данный момент он натаскивал будущего шар-пея, хотя, по мнению Ратмира, приостановившегося понаблюдать снаружи за дрессурой, о будущем говорить не стоило, поскольку лет воспитуемому было многовато. Фактура у толстячка имелась, но, судя по всему, на четвереньки он стал недавно, если не впервые. Особенно не давалась ему команда «сидеть» — никак не мог достать травы ягодицами. А вот подход к столбику выполнил на удивление удачно — вероятно, увлекался когда-то борьбой сумо.

Сам мэтр монументально возвышался в центре площадки, благосклонно взирая на давно уже вывалившего язык ученичка. Иногда лишь скупым жестом подзывал к себе и вполголоса указывал ошибки. Песочного цвета костюм, розовый коллекционный галстук. На лацкане, обратите внимание, ни значка, ни медальки. Это лишнее. Известно, что награды свои Лорд Байрон надевает только раз в году — на парад в День Собаковода, причём далеко не все. Два килограмма регалий — шею сломишь!

И лицо у мэтра породистое, внушительное, под стать прикиду. Дорогая, выделанная возрастом кожа.

— Ползи! Ползи! — негромко, но властно прикрикнул он на воспитуемого, выполнявшего весьма непростое для новичка задание — доставить поноску полуползком.

Ратмир усмехнулся. Вспомнилось, что на первом курсе зверюга Цербер требовал не только выполнения данной команды по разделениям, но ещё и заставлял зубрить всю эту дребедень наизусть.

«Для переползания на получетвереньках встать на колени и опереться на предплечья или на кисти рук. Подтянуть согнутую правую (левую) ногу под грудь, одновременно левую (правую) руку вытянуть вперёд. Передвинуть тело вперёд до полувыпрямления правой (левой) ноги, одновременно подтягивая под себя другую, согнутую ногу, и, вытягивая другую руку, продолжать движение в том же порядке».

До сих пор в памяти сидит.

Приняв у старательного толстячка поноску, Маэстро взглянул на часы, одобрительно потрепал воспитуемого за ухом.

— Хор-рошо отработал пёс, — похвалил он и, выдержав паузу, резко скомандовал: — Место!

Кандидат в шар-пеи подхватился и со всех четырёх ног неуклюжим галопом припустил к низкому зданию раздевалки. Лорд Байрон проводил его задумчивым взглядом, затем обернулся и увидел стоящего по ту сторону сетки Ратмира.

— Ба! — молвил он. — Какие люди!

— Приветствую вас, Василий Степанович, — отозвался тот. — Вот шёл мимо…

— Да уж ясно, что мимо… — мэтр шагнул к сетчатому ограждению, извлекая на ходу из кармана свёрнутую в трубку газету, но тут под ноги ему подвернулась розовая пухлая дамочка средних лет, изображающая не то коккера, не то болонку. Одна из тех любительниц, что, оплатив час беготни по площадке, имеют потом наглость именовать себя ученицами самого Лорда Байрона. Едва с ног не сбила, дурёха, за что немедленно заработала хлёсткий удар газеткой по звонкой бездарной заднице. Радостно взвизгнув, метнулась прочь. Ну теперь уже точно ученица!

— Значит, говоришь, украсть пытались? Славно, славно… Поздравляю… — рокотал мэтр, потряхивая нечаянным средством воспитания. — Купить-то успел? А то «Парфорс», сам знаешь, газетёнка скандальная, расхватывают быстро…

— Успел. Последнюю…

— Ну, на, мою ещё возьми, — великодушно предложил Лорд Байрон, просовывая газету в ячейку сетки-рабицы. — Тебе-то нужнее…

— Спасибо… — поблагодарил Ратмир. — Василий Степанович! А почему вы в Госпитомнике не преподаёте?

Мэтр неловко усмехнулся и поглядел через плечо в дальний конец площадки, где среди барьеров и канав, тряся вскинутыми филейными частями, бегало то, что в среде профессионалов именуется пренебрежительным словом «самотёк».

— Госпитомник… — повторил он то ли скорбно, то ли иронически. — Чести много, денег мало… Шар-пея видел?

— Видел, — удручённо подтвердил Ратмир.

— Первый урок… — таинственно промолвил Лорд Байрон. — А всего договорились о шести. Примерно месячный оклад декана в Госпитомнике…

Ратмир был поражён:

— За шесть уроков? Он что, миллионер?

— Платит не он. Платит организация.

— Это какая же, позвольте спросить?

Лорд Байрон хотел ответить, но не успел, потому что дверь приземистого строения отворилась и на плоский порожек ступил всё тот же толстячок, но уже облачённый в чёрный плащ с капюшоном и белую тунику.

— Послушайте, — сказал Ратмир. — Да ведь я ж его знаю!

Глава 10

Пёс Господень

Храня молчание и с любопытством поглядывая друг на друга, они шли по скрипучему гравию безлюдной парковой аллеи: статный среднего роста мужчина с лицом несколько бульдожьих очертаний и улыбчивый морщинистый толстячок в чёрном монашеском одеянии. Каждый ждал, что спутник его заговорит первым. Картина в духе Честертона.

— Стало быть, вы за мной наблюдали… — отважился наконец толстячок, удивительно похожий на шар-пея. — И-и… какое же у вас сложилось впечатление? Только честно… Нет-нет, не подумайте, я полностью доверяю оценке уважаемого Василия Степановича, но… Хотелось бы услышать непредвзятое мнение очевидца…

Тот, что помоложе, задумчиво выдвинул бульдожистую нижнюю челюсть, помедлил.

— Н-ну, учитывая ваш возраст… — не менее деликатно приступил он к ответу. — Скажем так: неплохо… Для первого урока очень даже неплохо. Хотя я не знаю, какие вы перед собой ставите цели. Если, допустим, выступать на соревнованиях…

Предположение прозвучало настолько нелепо, что развеселило обоих. Некоторая церемонность, присутствовавшая до этого в их беседе, исчезла бесследно.

— С восторгом займу уготованное мне последнее место, — лучась приветливостью, заверил шар-пей. Тут же, однако, стал серьёзен. Складки, из которых состояло его квадратное личико, словно бы укрупнились. — Нет, — решительно промолвил он. — Бега, бои — это всё для честолюбцев. Моя цель, конечно же, иная…

Разговор их был прерван появлением из-под скамейки чёрной кошечки с белой манишкой. Брезгливо ступая по мелкому гравию, киска достигла середины дорожки и, приостановившись, дерзко уставила на приближающихся прохожих зеленющие бесстыжие глаза. Узрев Ратмира, вмиг утратила вальяжность и опрометью кинулась в кусты.

Бронзовый медалист инстинктивно дёрнулся вослед, но, разумеется, сдержался. Толстячок был несколько озадачен.

— Вы суеверны? — полюбопытствовал он.

— Нет, — буркнул Ратмир. — Это профессиональное.

Они поравнялись со скамейкой.

— Давайте присядем, — жалобно попросил толстячок. — По правде сказать, меня уже ноги не держат…

Оба опустились на деревянные брусья скамьи. Вымотавшийся с непривычки доминиканец издал лёгкий стон наслаждения. В развалах серо-зелёной листвы чернела парковая решётка, сквозь которую за невидимым отсюда обрывом поблёскивали пыльной сталью медлительные воды Сусла-реки. Слава богу, день выдался пасмурный. Всю прошлую неделю жара стояла такая, хоть кожу снимай.

— Иными словами, вы решили испытать на собственной шкуре, каково нам живётся… — с уважением предположил Ратмир.

— Мне придётся испытать это в любом случае… — меланхолично отозвался шар-пей, разминая натруженную кисть.

Ратмир непонимающе взглянул на собеседника.

— Не собираетесь же вы работать псом!

— А почему бы и нет?

Произнесено это было с кроткой улыбкой, однако юмора в подобных вопросах бронзовый медалист не терпел.

— Хотя бы потому что ни одна солидная фирма вас не примет в штат, — холодно одёрнул он занёсшегося новичка. — Говоря профессионально, вы не в рабочем теле. У вас врождённый неправильный постав задних конечностей. О таких мелочах, как диплом, я уже молчу. И потом подумайте, падре, сколько вам лет! Собачья служба — это дрессура с младых когтей…

— О, не беспокойтесь! Считайте, что работой меня обеспечили.

— Кто?! — ужаснулся Ратмир.

— Те, кто заплатил за моё обучение. Среди доминиканцев-мирян есть весьма состоятельные люди… Кстати, позвольте вам выразить признательность за тот наш разговор на остановке. Вы мне очень тогда помогли…

Ратмир несколько успокоился, пожал плечами. Служба у частных лиц, как правило, особой подготовки не требует. «Сегодня я тебя на поводке выгуливаю, завтра ты меня». Баловство…

— А смысл? — с искренним недоумением спросил он. — Зачем вам всё это?

Собеседник ответил не сразу.

— Видите ли… — сказал он. — Вчера утром, как вы мне и советовали, я вышел к собачьей площадке: наблюдал ваших собратьев за работой, пытался говорить с ними… снаружи, разумеется…

— Ого! — подивился Ратмир. — И как? Успешно?

— Трудно сказать. Они лизали мне руки сквозь решётку, некоторые лаяли, один даже укусил… Нет, не беспокойтесь, ничего серьёзного! Это удивительно доверчивые и наивные создания. Во всяком случае, должен признаться, что давно уже не встречал столь благодарных слушателей. Но вот закончился рабочий день… — при этих словах складчатое чело проповедника заметно омрачилось. — Все они вышли из своих офисов уже в человечьем обличье — и, знаете, я ужаснулся. Совершенно другие существа: расчётливые, циничные… Словом, у меня сложилось впечатление, что общаться с ними можно только в служебное время…

— Вы же с этого начали!

— Нет, — сказал доминиканец. — Вы не поняли меня. Вспомните апостола Павла! «Для всех я сделался всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых». Для эллинов — эллином, для евреев — евреем… И, если я собираюсь проповедовать собакам, я сам должен стать собакой.

Застигнутый врасплох последней фразой, Ратмир секунды три сидел неподвижно. Нижняя губа оползла, открыв для обозрения зубы, что для боксёра, как известно, недопустимо в принципе. Наконец бронзовый призёр тряхнул головой и оторопело уставился на безумца в чёрном плаще.

— Вы собираетесь проповедовать в качестве пса?! Каким образом?

— Условные телодвижения, богатейшая мимика морды… — без тени улыбки напомнил доминиканец. — Добавьте к этому акустические сигналы: рычание, скуление, фырканье, визг! А главное — собственный пример. Делай как я! Неужели этого мало?

— Ересь какая-то… — честно сказал Ратмир.

Шея у толстячка была, как выражаются специалисты, загруженная, с подвесом, то есть короткая, в тяжёлых складках, поэтому голову он повернул не без труда.

— А знаете, что говорил по этому поводу упомянутый вами в прошлый раз святой Франциск Ассизский?

— Вы переоцениваете мою начитанность… — кисло заметил Ратмир. — И что же он говорил?

— «Проповедуй Евангелие постоянно, — толстячок приостановился и закончил, таинственно прищурясь: — Если нужно, пользуйся словами».

Ратмир недоверчиво хмыкнул. Сказано было изрядно.

Вдалеке под чьими-то неровными шагами заскрипел гравий. Затем из-за изгиба аллеи быстрой расхлябанной походкой вывернулся отрок в чёрной майке и камуфлированных штанах с подтяжками. Подтяжки, впрочем, были скинуты с нешироких плеч и свисали петлями вдоль бёдер. Стриженная под ноль голова покачивалась, как у китайского болванчика. Вскоре бросилось в глаза, что чёрная матерчатая грудь шалопая украшена изображением повешенной собаки с вываленным языком. Рисунок сопровождали кровавые нарочито расплывшиеся письмена, разобрать которые на ходу не представлялось возможности.

Почти уже миновав скамью, прохожий остановился, как споткнулся, и, повернувшись к сидящим, с вызовом вскинул средний палец правой руки. Но поскольку зрачки его были при этом полностью расфокусированы, собеседники невольно оглянулись, полагая, что неприличный жест адресован не им, а кому-то за их спинами.

В кустах, однако, никого не обнаружилось, и оба вновь вопросительно посмотрели на задиру, заодно ознакомившись с надписью на его груди. «Она съела кусок мяса!» — гласили письмена.

— Вы это, юноша, кому? — полюбопытствовал Ратмир. Юноша засуетился, отбежал подальше и уже оттуда, сочтя себя в относительной недосягаемости, ликующе объявил:

— Собаки противные!

Ратмир сделал движение, но не вверх, как это свойственно человеку, намеревающемуся подняться со скамейки, а вперёд и вниз, словно бы собираясь пасть на четвереньки. Реакция юноши в точности повторила реакцию чёрной кошечки с той лишь разницей, что та, умница, сразу порскнула в кусты, а этот придурок сломя голову задал прямика по аллее.

— А-а… — начал толстячок, заворожённо глядя вслед.

— Да эти… — Ратмир пренебрежительно повёл ухом. — Кинофобы…

— В смысле!

— Отморозки, — пояснил Ратмир. — В «Парфорсе» про них статья была, будто кое-кто из Капитолия их прикармливает. Тайком, разумеется.

— И чего же они требуют?

— Рассобачивания. В лучших отечественных традициях…

За Сусла-рекой раздался звук, точно в неимоверной дали захлопнуло сквозняком огромную дверь.

— Кстати! А почему вы не на службе?

— Отгул коротаю, — признался Ратмир. — Вообще плохо переношу выходные.

— Предпочитаете собачью жизнь?

С задумчивой гримасой, которую вполне можно было принять и за полуулыбку, Ратмир глядел в конец аллеи, где тёплая зелень дубов смешивалась с прохладной зеленью тополей.

— Пожалуй, что предпочитаю, — согласился он.

— И в чём же её преимущество?

— Да мало ли… — сказал Ратмир.

Ему всегда нравился этот уголок парка, достаточно удалённый от мест увеселения с их бу́хающими динамиками и в то же время чудом избежавший опустошительных набегов пьяных людских свор, после которых остаются пепелища и незакопанные объедки. Даже какая-то живность тут водилась: в кронах то и дело звучала дробь дятла, столь быстрая, что ещё немножко — и получился бы скрип.

— Василий Степанович упомянул, что, кроме физической подготовки, мне ещё предстоит практикум по психологии… — так и не дождавшись продолжения, осторожно подал голос толстячок.

— А как же! — усмехнулся Ратмир. — Главная-то задача не в том, чтобы научиться бегать на четвереньках, а в том, чтобы ощутить себя псом… Ох, помню, и боялись мы этого практикума! И правильно, кстати, боялись. Завкафедрой Искандер Шайхуллович до сих пор снится… Блещешь ты типом, не блещешь — отчислял почём зря! Однажды его спросили, каким образом ему удалось воспитать такую плеяду медалистов. И знаете, что он ответил? «Я многих принимаю и многих бракую…» Мы его промеж собой Кабыздохом звали.

— Ощутить себя псом… А что это значит? Хотя бы в общих чертах.

— В общих чертах? — Ратмир возвёл глаза к шевелящимся кронам, откуда вновь раздалась бойкая дробь дятла. — Н-ну… Начнём с того, что собака живёт одним днём. Иными словами, не боится будущего, не сожалеет о прошлом… Умеет довольствоваться малым: коврик, миска — что ещё нужно для счастья?.. Собаки — как дети. Никогда не анализируют своих поступков, руководствуются исключительно чувствами, поэтому всё у них просто: да — да, нет — нет. Но главное, конечно, отношение к хозяину. Хозяина нужно любить до самозабвения, до утраты инстинктов. Угадать его желание для собаки высшее благо… Хотя, собственно, что я вам рассказываю! Возьмите учебник, там всё гораздо подробнее…

Шар-пей выслушал его с напряжённым вниманием.

— Такое впечатление, — сказал он, — что вы излагаете Нагорную проповедь своими словами…

— Да, что-то общее есть, — спокойно согласился Ратмир. — Но вы же сами недавно признались, что в собачьем качестве мои коллеги куда больше напоминают христиан. Во всяком случае, две заповеди мы соблюдаем на службе неукоснительно: не убиваем друг друга и не лжесвидетельствуем…

— Ни разу не погрызлись до смерти? — усомнился шар-пей. — А я вот слышал от людей…

Бронзовый медалист поморщился.

— Меньше им верьте, — посоветовал он. — Сами же стравливают, а потом толкуют о врождённой агрессивности…

— Вы имеете в виду бои?

— Не только. Возьмите те же уличные драки. Вот, скажем, выгуливает меня секретарша, причём в первый раз…

— Простите, не понял… чья секретарша?

— Ну не моя же! Нашего директора, естественно… Идём с ней мимо фирмы «Редхаунд». Чужая территория, не мной помечена. Я обязан миновать её с опущенной головой — иначе получится, что я на эту фирму претендую…

— «Не желай дома ближнего твоего…» — тихонько вставил шар-пей.

— Вот именно! Навстречу выводят тамошнего терьера — тоже на прогулку. И тут Ляля, представьте, берёт меня с перепугу на короткий поводок, то есть вздёргивает мне башку! А вскинутая голова — это вызов, это агрессия… И разнимать зря полезли! Собачья драка — почти ритуал. Даже пресловутая грызня зев в зев — не более чем запугивание. А вот стоит вмешаться в драку людям — тут же начинаются серьёзные травмы…

— Но вы потом объяснили девушке, что она была не права?

Мягкая улыбка тронула тяжёлые губы Ратмира.

— Да, — вымолвил он после едва уловимой паузы. — Потом объяснил…

— А если бы вас выгуливал хозяин? — внезапно спросил толстячок.

— Ну, хозяин — это совсем другое дело! Надо вскинуть голову — значит надо.

— Вы так уверены в его добрых помыслах?

— Вот поэтому-то вам и необходим практикум по психологии, — назидательно сказал Рагмир. — Добро — это то, что угодно хозяину, зло — это то, что ему не угодно…

В шевелящихся кронах нечто пернатое издало поразительной красоты и силы трель, словно бы выстроив и тут же обрушив крохотный хрустальный дворец.

— Стало быть, вы меня поймёте, — пришамкивая от усталости, произнёс толстячок. — Я намерен донести до ваших собратьев одну-единственную и очень простую мысль: «Даже встав с четверенек, не забывайте о том, что у вас есть Хозяин…»

— Хорошо формулируете, — заметил Ратмир. — Местами не хуже Франциска Ассизского.

Собеседник молчал. Всё-таки отбегать академический час на четырёх да ещё и без подготовки в таком возрасте трудновато. Забеспокоившись, Ратмир заглянул в утомлённые желтоватые глаза доминиканца. Тот хотел улыбнуться в ответ, но складчатое личико лишь раздвинулось в страдальческой гримаске.

— Знаете, кажется, я действительно переоценил свои силы… — виновато сказал шар-пей. — Вы не проводите меня до гостиницы?

— А где вы остановились?

— Тут рядом… В «Рексе».

— С удовольствием…

Гостиница «Рекс» (в просторечии «Будка») — шестиэтажная коробка горчичной масти с высоким остроконечным тимпаном и двумя чугунными догами на крыльце — располагалась на проспекте неподалёку от Госпитомника.

— Но может быть, у вас свои планы?

— Нет… — Ратмир взглянул на часы. — До часа я совершенно свободен.

Толстячок с кряхтением поднялся со скамейки, и они медленно двинулись в сторону борзодрома. Будущий шар-пей в самом деле был измотан до крайности — еле ковылял, бедолага.

— А чем вы обычно занимаетесь вечерами? — через силу полюбопытствовал он.

— Сижу в «Собачьей радости», — сказал Ратмир, стараясь переставлять ноги как можно реже. — Это подвальчик такой… Вроде клуба.

— Не надоедает?

— Надоедает. Иногда. Но, понимаете, с некоторых пор я способен общаться только с коллегами. Прочие представители человечества, за редким исключением, меня, честно говоря, утомляют…

— Почему?

За рекой громыхнуло. Ратмир осклабился.

— Слышали, что творят? Вот, видимо, поэтому…

— Но ведь в подвальчик-то ваши собратья приходят уже, наверное, в людском качестве…

— Так, падре, так… — вздохнул Ратмир. — И всё же что-то собачье в них тем не менее сохраняется. Какой-то, знаете, незримый отпечаток честности, благородства… Человек, он ведь, как известно, на девяносто процентов состоит из своего ремесла…

Некоторое время шли молча. Обогнув пустынный борзодром, где двое слесарей в синих спецовках отлаживали механического зайца, выбрались на широкую центральную аллею.

— Скажите, — как-то опасливо поглядывая на спутника, начал доминиканец, — а среди местного духовенства не было… м-м… попыток…

— Проповедовать на четвереньках? — Ратмир рассмеялся, вообразив православного батюшку в такой рискованной позиции. — Вряд ли… Хотя… Вы памятник Ставру видели?

— Э-э… нет.

— Вообще-то здесь недалеко, — сказал Ратмир. — Если вы в состоянии одолеть лишние сорок шагов…

— Ну, не настолько уж я плох, — улыбнулся шар-пей.

* * *

Памятник был невелик, но выполнен, безусловно, талантливо. Пьедестал представлял собой подобие незавершённой строительной конструкции, обрывающейся в предполагаемую бездну. И в эту-то бездну самозабвенно устремлялся бронзовый Ставр, разинув пасть и касаясь передней лапой улетающей от него трости.

— Вот, — сказал Ратмир. — Между прочим, столичная достопримечательность. Обратите внимание: всего две точки опоры, как у Николая Первого в Петербурге…

— Кто он? — спросил толстячок.

— Эрдельтерьер. Выпускник Госпитомника.

— Сокурсник?

— Нет. Помоложе. Я уже защищался, а он ещё только поступил… Учился, говорят, средне. Сразу по специальности работать не стал, подал документы в Духовную Академию — светское-то высшее образование у него уже было. Такой вот странный случай. Гиды об этой подробности, как правило, почему-то умалчивают…

— Но он окончил Академию? — с интересом спросил шар-пей.

— Да. А потом к общему удивлению взял и устроился псом. Но вот собирался ли он таким образом проповедовать… Право, не знаю.

— А памятник за что?

Ратмир крякнул, помолчал.

— На памятник мы всей Гильдией собирали… — нехотя сообщил он. — Дикая история. У нас виадук который год строится… Ну а хозяин, дурак, в пьяном виде бросил сверху тросточку, скомандовал «апорт»… А там десять метров высоты!

— Насмерть?

— Естественно… День траура объявляли. Хозяина — под суд, но псу-то от этого не легче…

Запрокинув складчатую мордашку, проповедник долго не сводил глаз с одухотворённого бронзового лица Ставра.

— Какая вера! — потрясённо, чуть ли не с завистью выдохнул он наконец. — Убеждён, что душа его сейчас обретается в раю…

Мимо застывших перед постаментом собеседников на коротком поводке провели Тамерлана. Не повернув кудлатой головы, угрюмый исполненный достоинства кавказец величественно прошествовал своей дорогой. Доминиканец машинально протянул руку — то ли погладить, то ли благословить.

— Не надо, — быстро сказал Ратмир. Рука отдёрнулась.

— Вы его знаете?

— Ещё бы!

Пока добирались до «Будки», погода решила смениться. Небосвод перекосило. Тучи над западной окраиной набрякли чернотой, провисли до крыш. Пожалуй, имело смысл заглянуть в родную контору, не дожидаясь обеда. Попрощавшись с проповедником и опять забыв спросить, как его зовут, Ратмир приостановился на крыльце рядом с чугунным догом, озирая помрачившиеся небеса, затем двинулся проспектом в сторону фирмы.

Естественно, что после беседы в парке мысли его приняли несколько еретическую направленность. Глумливое воображение рисовало перед Ратмиром поистине раблезианские подробности перевода Священного Писания на собачий. Интересно, с какого языка он собирается перелагать? На церковнославянском, к примеру, — «не введи нас в напасть». А на русском — «не введи нас во искушение». Пусть небольшая, но разница налицо. Либо вообще не смей ни на кого напасть, либо нападай, но не вздумай при этом искусать…

Шёл и посмеивался.

Шар-пей, конечно, безумец. А безумные замыслы обыкновенно удаются… Только вот не вышло бы у четвероногого проповедника, как на Гаити, где негры-христиане когда-то учинили белым собратьям хор-рошую резню по идейным соображениям! А что? Ситуация схожая: Бог пришёл спасти людей, а люди Бога распяли. И неизбежная для каждого пса мораль: трави их, христоубийц двуногих! Кусай! Грызи! Ату!..

Хотя, впрочем, сколько их у нас, граждан, работающих собаками? От силы процентов десять, если не меньше. Так что спите спокойно, прямоходящие сусловчане, травли не будет…

Но вот кто взвоет, так это хозяева! Уверовавший пёс для боёв скорее всего непригоден. По правилам поединка немедленная дисквалификация следует в трёх случаях: пассивное облаивание, долгая демонстрация оскала и, наконец, бегство с ринга до начала драки. Что ж, придётся добавить четвёртый пункт: дружелюбное облизывание морды противника…

Как это он выразился? «Даже встав с четверенек, не забывайте о том, что у вас есть Хозяин»? Тогда уж проще не вставать… А это уже раскол в рядах собачьей паствы. Одна свора исповедует сохранение духовных ценностей во внерабочее время, другая отвергает внерабочее время как таковое. При встрече друг на друга рычат…

Ой! А в семьях-то что будет твориться! «Ибо Я пришёл разделить человека с отцом его, и дочь с матерью её, и…»

И ещё кого-то с кем-то.

В небесах громыхнуло, но вскоре выяснилось, что к американо-лыцкому конфликту отношения это на сей раз не имело. Выяснилось также, что увлёкшегося Ратмира по рассеянности снова занесло в городской парк. Перед грозой лиственные массивы как бы обрели объём, каждое дерево стояло отдельно, сизоватая мгла залегла меж стволов. Возвращаться к центральному входу не было смысла. Проще уж проскочить зону отдыха насквозь, пока не накрыло…

И Ратмир устремился насквозь.

Сверху опять громыхнуло. Кажется, в контору ему до начала грозы не попасть никоим образом. Ладно. В крайнем случае укроемся неподалёку от памятника Ставру — в летнем кафе под жёлтым обширным тентом с эмблемой «Сусловского сусла».

Замедлив шаги, Ратмир приблизился к постаменту и вновь всмотрелся в потемневшее бронзовое лицо Стасика Лоханцева.

Забудут Ратмира, забудут даже Адмирала и Лорда Байрона с их килограммами наград, титулами, ресторанами, а Ставр с его провислой, на троечку, спиной, и лёгким недокусом по-прежнему будет устремляться с пьедестала за летящей в бездну тростью. В который раз подкрадётся зима, центральная аллея опушится рыхлым инеем, и молоденькие сучки с первого курса Госпитомника будут назначать встречу кобелькам именно здесь — «у Ставра». Да, наверное, мало просто быть мастером своего дела. Чтобы остаться в памяти людской, нужно ещё за него умереть. Ну, пусть не умереть, но хотя бы пострадать, на худой конец… Взять литераторов. Только тех и помним, кто угодил в ссылку, на каторгу, под анафему, в сталинский лагерь, хотя бы просто в камеру… Пушкин, Достоевский, Толстой, Мандельштам, Лимонов…

Кстати, о провислой спине и лёгком недокусе. Оба эти недостатка у изваяния отсутствовали. Ваяли Ставра, несомненно, по фотографиям, поэтому скульптура была похожа на всех эрдельтерьеров сразу: хорошо сбалансированная голова, гордый римский профиль, курчавые жёсткие завитки короткой бородки. И какая-то тварь уже исхитрилась — вывела маркером на мраморе пьедестала: «ЛОХ».

Да, конечно. Всякий праведник — лох. Хотя далеко не всякий лох — праведник…

А ведь, если следовать букве Устава, Стасик имел полное право струсить, заскулить, заметаться, жалобно оглядываясь, по краю бетонной плиты — и ничего бы ему за это не было…

Ничего.

В том числе и памятника.

Доминиканец-шар-пей, конечно, забавен и трогателен, но, воля ваша, сквозило кое-где в его рассуждениях кощунство, неприемлемое даже для Ратмира: Как вообще можно сравнивать Хозяина с большой буквы и ту сволочь, что, швырнув тросточку с виадука, пьяно выкрикнула: «Апорт!»

А с другой стороны, какая тебе разница? Родина, Вера, Царь, Президент, Директор…

«Дело, наверное, не в хозяевах, — подавленно мыслил Ратмир, — дело в нас самих. Пёс не имеет права судить о владельце, как не имеет права глиняный горшок спросить горшечника: „Почему ты слепил меня так, а не иначе?“ Вот в том-то наша и беда, что в отличие от натуралов мы поднимаемся ежедневно во весь рост — и сами не можем понять: кого же это мы только что боготворили! Ради кого готовы были жизни своей не щадить!..»

Хозяин. Он же — босс… Тоже с большой буквы?

Ратмир ёрнически ухмыльнулся, представив себе подобное написание. И как хорошо бы прозвучало в устной речи: «А Босс его знает!» «Одному Боссу известно!» И даже: «Боссе мой!»

После такой святотатственной мысли уже не громыхнуло, а просто грянуло. Хляби разверзлись — и сыпанул крупный летний дождь. На праведных и неправедных.

Глава 11

Тоска собачья

На туго натянутом жёлтом тенте летнего кафе пьяно топтался ливень и вдребезги бил всё нажитое. Ратмир опустился на пластиковый стул неподалёку от центральной опоры шатра (крайние столики заливало) и, поколебавшись, заказал пакетик солёных орешков. Пиво и чипсы он с прискорбием исключил из рациона ещё несколько лет назад.

Памятник Ставру оброс водяной щетиной — казалось, что летящее в бездну изваяние угрожающе поигрывает шерстью на хребте.

— Слышь, — с пьяной тоской произнесли неподалёку. — Чего делать-то будем, а?

Ответом был тяжкий вздох — и Ратмир покосился на соседей. Судя по уровню водки в литровой бутылке квадратного сечения, обосновались они здесь задолго до приближения грозы. Лица их показались Ратмиру смутно знакомыми. Обоих он где-то уже встречал, и не раз, но, кажется, в рабочее время. Упитанные молодые люди с одинаково низкими уныло наморщенными лбами… А-а, вон это кто… С человеческой точки зрения незадачливые похитители смотрелись, пожалуй, повнушительнее, нежели с собачьей. Хотя, впрочем, не намного…

Ратмир окинул неожиданных соседей рассеянным взглядом и отвернулся. Если уж он их не сразу узнал, то они его тем более не узнают. Да хотя бы и узнали, что с того? Опасаться этих двоих следовало только в служебное время. Вся тонкость тут заключалась в том, что за похищение человека без смягчающих вину обстоятельств по закону причитается примерно десять лет строгого режима, а за кражу пса (при условии, что ему не будут причинены увечья) — от силы полтора года условно. Есть разница? Кроме того, собачьи показания, о чём уже речь велась, судом не учитываются, а человека, хочешь не хочешь, придётся убирать как свидетеля. И пожизненное заключение в итоге.

— Может, к троепольским прибиться? — шмыгнув носом, озабоченно предложил один.

— К кому ты теперь прибьёшься? — безнадёжно отозвался второй. — Ну подкатимся к Биму, а он мигом Шарику звякнет! Тот ему про нас тут же всё и выложит…

Крякнули, насупились, выпили… Да, ребята, незавидное у вас положение. Послали за Львом Львовичем — вернулись с пустыми руками, послали за Ратмиром — вернулись со Львом Львовичем, а он уже, наверное, к тому времени был без надобности. С такой репутацией вас, пожалуй, ни одна группировка не примет.

— И пёс этот, зверюга… — пожаловался первый, разглядывая свежеотремонтированный рукав. — До самого локтя ведь располосовал, сучий потрох! Зубы им, что ли, стальные ставят?

— Да запросто…

Ратмир внимал лестным речам и, мечтательно улыбаясь, грыз орешки. Водяной обвал продолжался, но в центре жёлтого парящего над асфальтом шатра было по-прежнему сухо. Век бы сидел да слушал!

Бывшие злоумышленники, однако, впали в уныние и надолго умолкли. Потом один из них завёл сдавленно и негромко под шум дождя:

Ударил гонг… пошла заба-ава…

И столько безысходности было в повисшей над столиками ноте, что у Ратмира невольно защемило сердце. Второй злоумышленник с укоризной покосился на первого: и так, дескать, тоска собачья, а тут ещё ты душу травишь! Но тот, будучи в избытке чувств, лишь мотнул головой и повёл песню дальше:

Стравили раз, потом — другой…

Приятель его подумал, набрал воздуха, вроде бы собираясь вздохнуть, как вдруг махнул на всё рукой и присоединил свой басок к дрожащему тенору запевалы:

И молодо-ого… волкода-ава…

Несут с прокушенной ногой…

Подобно многим рафинированным интеллигентам Ратмир был неравнодушен к лирике подворотен. Он, конечно же, знал эту длинную жалостную песню, в которой подробнейшим образом излагалась трагическая история изувеченного бойцового пса по кличке Парень. Подлец хозяин в отместку за поражение объявил себя банкротом, выгнал калеку на улицу, денег на лечение не дал. Кончалось всё, понятное дело, заражением крови и смертью героя…

Зачем ты, Парень, торопи-ился?

Зачем ты ногу подставлял?..

Надо отдать молодым людям должное, пели они куда лучше, чем похищали. И это несмотря на то, что причастность их к собачьей службе представлялась весьма сомнительной. Да и пёс с ней, с причастностью! В детстве Ратмир слышал, к примеру, как на тот же самый мотив травили душу очень похожей балладой про танкистов, и тоже можно было поспорить, что к танковым частям исполнители в большинстве своём никакого отношения не имели. А ещё раньше, в совсем уже незапамятные времена, то же самое, говорят, пели про шахту и про молодого коногона…

А впрочем: пёс, шахтёр, солдат — какая разница? Судьба-то — одна.

Над стойкой в такт пению давно уже покачивалось горестное личико барменши. Потом к двум мужским голосам тихонько присоединился третий, и Ратмир лишь через некоторое время осознал, что это его собственный голос:

Прощай, бойцовая аре-ена,

Ох, погубила ты меня.

Молодые люди оглянулись — и все трое как бы обняли мысленно друг друга за плечи.

Ветеринар сказал: «Гангре-ена», —

И вышел, голову склоня.

Тут, как нарочно, разразился бойкой глуповатой трелью сотовый телефон.

— Да? — процедил Ратмир.

— Я смотрю, ты не торопишься… — буркнул Рогдай Сергеевич.

— Ливень пережидаю.

— Да он вроде кончился…

Действительно, увлёкшись, Ратмир и не заметил, что в парке стало заметно светлее. Изваяние Ставра уже не ерошило водяную шерсть на загривке, по асфальту журчали мутные потоки, ранее не слышные за шумом дождя. Внезапно тучи над Сусловом разомкнулись — и всё вокруг воссияло.

Ратмир нехотя поднялся, спрятал сотовый и выбрался из-под тента, так и не дождавшись последних душераздирающих строк:

И Дорогая не узнает,

Какой у Парня был конец…

Романтический охранник средних лет на этот раз отсутствовал. Вместо него за столом в холле восседал старательно серьёзный, опять-таки камуфлированный юноша, принятый в штат этак с недельку назад.

— Вы к кому? — подозрительно спросил он Ратмира.

— К себе, — с подкупающей простотой ответил тот, но удостоверение всё же достал.

Юноша был несколько озадачен. Попросил документ в руки и долго сличал лицо посетителя с фотокарточкой.

— А почему я вас ни разу здесь не видел? — прямо спросил он наконец.

— Да видели вы меня, — лениво сказал Ратмир. — То же самое, вид сверху. Там же должность обозначена…

— А-а… — ошарашенно молвил юноша, возвращая удостоверение, и бронзовый медалист невольно усмехнулся. Опять комплимент. И опять, что особенно приятно, нечаянный.

Продолжая улыбаться, он двинулся к лестнице, но, поставив ногу на первую ступеньку, замер в так называемой лёгкой стойке. Навстречу ему спускался озабоченный, бледный, словно бы из теста вылепленный Лев Львович. Глаза их встретились. В Ратмировых, вероятно, обозначилось изумление, в замдиректорских — испуг.

Оторопело поздоровавшись, разминулись. Лев Львович торопливой трусцой миновал стол охранника и скрылся за входной дверью. За той самой, о которую Ратмир позавчера ударился боком, выручая этого двурушника.

— Его что, отпустили? — туповато спросил Ратмир юношу.

— Откуда? — тот даже не понял, о чём речь. Ну правильно, он же ни вчера, ни позавчера не работал.

Ратмир круто повернулся и единым духом взбежал по лестнице на второй этаж. Не обнаружив в приёмной Ляли, устремился прямиком к дверям кабинета и, без стука рванув её на себя, застал руководство в обычной позиции: хмурый Рогдай Сергеевич вручал Гарику хрустальный напёрсточек с коньяком.

— А… — без особой радости отозвался глава фирмы на появление сотрудника. — Явился?

— Я не понял… — пристально глядя ему в глаза, сказал Ратмир. — Вы же говорили, что Лев Львович для вас фигура конченая!

Рогдай Сергеевич расстроился окончательно, даже стопку на стол поставил. Шагнул к Ратмиру и, не глядя в глаза, ободряюще пожал ему плечо. Таким жестом на похоронах выражают соболезнование родственнику покойного.

— Тактика, понимаешь? — сделав несчастное лицо, объяснил он, видимо, и сам чувствуя, что слова утешения тут бессильны. — Ситуация-то меняется…

— То есть вы его не увольняете?

— Пока нет.

Всё было ясно как божий день. Рогдай наверняка пообещал внезапно освобождённому Льву Львовичу забыть до поры о его вчерашнем предательстве, а тот в благодарность согласился принять на себя ещё одну часть долгов фирмы.

Ратмир рванул верхнюю пуговицу рубашки. Стало душно. Захотелось немедленно бежать из этого подловатого и невероятно запутанного мира людских отношений в незатейливый и честный собачий мир, где всё так ясно и просто.

«Стать сейчас на четвереньки и тяпнуть его за ногу…» — шевельнулась вялая мысль.

— А не боитесь, что он меня по-новой сдать попробует? — спросил Ратмир.

Рогдай Сергеевич убрал длань с плеча сотрудника и, шумно вздохнув, вернулся к столу. Легкомысленный Гарик, как всегда, видел в происходящем лишь забавную сторону и наблюдал за их напряжённой беседой, иронически вздёрнув брови.

— Выпить хочешь? — вместо ответа спросил директор.

— Нет.

Тогда директор выпил сам, после чего несколько секунд пребывал в мрачном раздумье.

— Не сдаст, — постановил он наконец. — Незачем.

— А госзаказ?

— Уплыл. Так что бой отменяется.

— Жаль, — с вызовом сказал Ратмир. Рогдай Сергеевич недовольно посопел.

— Дорогу он тебе, что ли, перебежал, этот их Джерри? — раздражённо осведомился он. — Подерётесь ещё — чай, не последний день живёшь, — обогнул стол и достал из выдвижного ящика полупрозрачную пластиковую папку с застёжкой-молнией и логотипом фирмы «Киник», представлявшим собою озирающегося Диогена с фонарём в руке. Вид у Диогена был несколько одичалый. — На, держи. Повестка, документы — всё тут… Свинство! — с горечью перебил директор сам себя. — Неужели нельзя было провести вручение в торжественной обстановке — как положено: в наморднике, на поводке! Ох, Суслов, Суслов…

— Про завтра скажи, — напомнил Гарик. — Он же телевизор не смотрит!

— Да! — Рогдай Сергеевич уставился на Ратмира чуть ли не со страхом. — Завтра будь в парадном ошейнике и непременно с медалью!

— Вы уже об этом говорили. А причина?

— Причина такая, что серьёзней некуда. Встреча Президента с олигархами Суслова. В двенадцать ноль-ноль.

— Вы что, тоже олигарх? — ехидно поразился Ратмир.

— Н-ну… — директор кашлянул. — Получается, так… Раз ты у меня бронзовый медалист…

— Да хоть серебряный! Моё дело маленькое: у столба сидеть, снаружи…

— Было. А с завтрашнего дня твоё дело — сопровождать меня по всему зданию.

Ах вот оно что! Тут же припомнились агрессивные голые тётки с картонными плакатиками, дедушка, нашедший в поле гранату, подозрительно осмелевший юнец с изображением повешенной собаки на чёрной маечке. «Она съела кусок мяса!»

— Неужто закон приняли?

— Сегодня в ночь, — сказал Рогдай Сергеевич. — Причём, имей в виду, с обеда всю вашу братию распустили по домам, так что смотри не напейся там с ними на радостях. И с демонстрантами не связывайся. Тяжёлый завтра день… — директор покряхтел и вдруг трогательным жестом снял пылинку с плеча Ратмира, заглянул в глаза. — Так что ты уж, брат, того… — пробормотал он, — не подведи…

Бурный короткий ливень оказал Ратмиру нечаянную услугу, разогнав по домам возжаждавших справедливости граждан, в том числе и крикливую обнаженку. Казалось бы, этим-то чего дождя бояться — тем более в такую теплынь! Татуировку с них, что ли, смоет? Всё, однако, объяснялось довольно просто: голосистые дорожили макияжем и причёсками — можно сказать, единственным своим достоянием, если, конечно, не считать обуви, которая тоже имеет обыкновение намокать.

Добравшись без помех до причудливого строения из стекла и облицованного мраморной плиткой бетона, где на втором этаже располагался оргкомитет «Кинокефала», бронзовый призёр с удовлетворением отметил, что вход свободен.

«Прощай, бульдог тигровой ма-асти, ты мой товарищ дорогой…» — машинально напевал Ратмир, взбегая по мокрым ступеням, — «Тебя я бо-ольше не уви-ижу — лежу с прокушенной ногой…»

Похоже, песенка привязалась надолго.

На втором этаже он расписался в ведомости, принял коробочку с сияющим, как новенький самовар, жетончиком, пожал руку щенку, ведавшему выдачей регалий, и с чувством глубокого разочарования снова очутился на непросохшей мостовой. Достал медаль, с недоумением повертел, изучил реверс, аверс, гуртик. И это всё? Ради этого он ухлопал столько лет жизни?

Нет, конечно, провести вручение без помпы в неофициальной обстановке, как бы там ни ворчал Рогдай Сергеевич на устроителей конкурса, было мудрым решением. Не стоило раньше времени дразнить гусей. То бишь прямоходящих сусловчан. Вот завтра у Капитолия — другое дело!

И тем не менее…

Помнится, на днях кто-то из знакомых Ратмира горячо убеждал его в том, что результат — не главное в жизни. Главное в жизни — процесс.

Ну, если так, то зарплату можно не получать.

Вскоре небо над городом прояснилось окончательно. Первыми просохли молодые кинофобы и тут же додумались пикетировать погребок Адмирала, не пропуская никого вовнутрь. Поначалу дело у них вроде бы ладилось: увидев перед входом толпу в чёрных маечках с недвусмысленными рисунками, завсегдатаи останавливались в растерянности. Однако, когда число желающих проникнуть в подвальчик достигло примерно десятка, заступившее им путь скопище почему-то притихло, призадумалось и стало на глазах редеть. Далее всё шло по нарастающей. С прибытием каждого нового пса от толпы отламывалось и уплывало человек пять, причём вид у них был самый озабоченный. Наконец все вспомнили о том, что дома не выключен утюг, и в считанные минуты расточились. Трёх наименее расторопных разогнал в толчки отставной бульдог Азорыч. Последнего для устрашения сдал на руки легавым, давно уже с любопытством ожидавшим, чем кончится дело.

Господа кобели, обмениваясь впечатлениями и галантно уступая дорогу сучкам, спустились в подвальчик и, рассевшись за дубовыми столиками, провозгласили первый тост — разумеется! — за «Собачью радость», второй — за омедаленных призёров «Кинокефала», третий — за грядущий прорыв в Капитолий.

Весело, празднично было сегодня в погребке.

— Вах! — восклицал разгорячённый вином Тимур. — Почему грустный? Медаль получил, а всё грустный!

Ратмир со старушечьей улыбкой глядел в коньячную рюмку, где на вогнутом донышке смугло золотился обмываемый им жетон.

— Знаешь… — со вздохом признался он. — Всё-таки, наверное, не вышло из меня настоящего пса…

— Конечно, не вышло! — с жаром подхватил Тимур. — Хвоста нет, шерсти нет… Какой ты пёс?

— То есть как какой? — возмутился простодушный Боб, делая судорожную попытку извлечь из сумки газету. — Да про него уже вон в «Парфорсе» пишут!

Общими усилиями поползновение пресекли.

— Кто тогда пёс? — запальчиво спросил обезоруженный Боб.

— Ставр.

Скотч-терьер и кавказец переглянулись, припоминая.

— Ставр?..

— Памятник ему в парке стоит, — подсказал Ратмир.

— Э-э… — укоризненно протянул Тимур. — Нашёл кому завидовать! Вечно живой, да?

С загадочной улыбкой бронзовый призёр молча разлил коньяк по рюмкам. В карих чуть выпуклых глазах мерцало знание, умножающее скорбь.

— Ну а эта медаль? — цинично вопросил он. — Она мне что, жизни прибавит?

— Пенсии она тебе прибавит!

Ратмир осклабился по-бульдожьи.

— Между прочим, я тебя за язык не тянул, — сварливо заметил он Тимуру. — Сам о пенсии сказал. Финита! Отгавкался пёс…

— Гавкнулся ты, а не отгавкался! — обиделся Боб. — Да тебе твоя фирма за одну косвенную рекламу золотой ошейник отлить должна! Какую газету ни возьми — везде: Ратмир из «Киника», Ратмир из «Киника»… А вспомни, как ты Джерри потрепал — из-за госзаказа! Да если б не твоя медаль, кто б их завтра на встречу пригласил? Отгавкался он!..

— Да я не о том…

— А о чём?

— О выборе. Сил-то всё меньше. Сам чувствую. И хочешь не хочешь — встаёт вопрос, на что этот остаток сил потратить. Либо спокойно выйти в тираж и доживать… — тяжёлое рельефно вылепленное лицо виновника торжества смялось складками. — Доживать! — с отвращением повторил он. — На редкость мерзкий глагол… Доживать, дожёвывать…

— Либо… — с любопытством глядя на медалиста, подбодрил Тамерлан.

— Либо, не дожидаясь пенсии, поставить точку, — угрюмо завершил тот. — Такую, чтоб запомнили… Ну а что я теряю? — взорвался он. — Несколько лет жизни? Да пошли они! — поиграл желваками — и выпил.

Боб смотрел на него с испугом. Тимур вздохнул, возвёл глаза к потолку.

— Какой тамада пропадает!.. — посетовал он, обращаясь к тёсаным камням свода.

Ратмир остервенело закусывал.

Дружеское застолье набирало обороты. Особенно шумно было в центре зала, где чествовали золотого и серебряного медалистов. Сейчас там под взрывы хохота кто-то озвучивал якобы восточный тост:

— Раньше, во времена произвола, женщина была за-кобелена! Теперь её раскобелили! Раньше она была ни-кому-не-кобельна…

— Погоди! — потребовал Ратмир, закусив. — Давай разберёмся. У натуралов специализаций было до чёртовой матери: ищейки, овчарки, сторожевые… У нас специализация одна: шоу. Всё, что мы делаем, мы делаем ради зрителей. А иначе получается искусство для искусства. Так?

— Ну, допустим…

— Поэтому соглашайся со мной, не соглашайся, — упрямо гнул он своё, — но истинный актёр умирает на сцене. Писатель — за письменным столом. А настоящий пёс должен умереть в ошейнике. И даже не умереть…

— Издохнуть?

— Погибнуть!

— Героически, да?..

Ответа не последовало — и на какое-то время все трое увязли в сложном молчании. Тамерлан озадаченно оглаживал кончиками пальцев неглубокую вертикальную бороздку, делящую пополам его широкий выпуклый лоб.

— Брат в гости приезжал… — казалось бы, ни с того ни с сего сообщил он наконец.

— Это который по телевизору выступал?

— Другой. Из-за границы. У них там псами не служат — в армии служат… Про лейтенанта рассказывал, сапёра. Забитый лейтенант, запуганный: капитан ругает, майор ругает, все ругают. Зато мины — да? — один обезвреживал. Всем страшно, ему — нет. Едет на разминирование — радуется: начальства не будет, ругать некому…

— К чему это ты?

Тамерлан ухмыльнулся, повёл косматой бровью:

— Знаешь, кто подвиги совершает? Я тебе скажу… Тот, кому терять нечего! Возьми этого… Рыжего Джерри, да? Вот пускай он совершает. А тебе есть что терять? Есть. Зачем тебе подвиг?

— Да не мне… — поморщился Ратмир.

— А кому? — подскочил Боб. — Хозяевам? Публике?

— Нет, Боб, нет! Просто, понимаешь… Всё-таки существует нечто такое, что выше нас, выше хозяев, выше публики…

— Подвиг… — недовольно произнёс Тамерлан и фыркнул. — Ты, Ратмир-джан, хоть раз подвиг видел?

— Я — нет. Но люди видели.

— А если видели, почему не помогли? Почему сами не совершили?

Ратмир опешил, задумался.

— Как таким людям верить? — подвёл итог Тамерлан.

— Ты не увлекайся, не увлекайся!.. — слышалось из-за соседнего столика. — А то дыхнёшь завтра на Президента…

В противоположном углу уже исполняли на два голоса «Плач одинокого лиса», причём припев у них выходил просто мастерски:

Яп, яп, яп, яп, юррр-йоу…

— Где ещё один медалист? — кричала разрумянившаяся Мадлен, протискиваясь к трём приятелям с бокалом шампанского. — Куда дели моего Ратмира? А-а, попался, образина собачья! Дай лизну… — расцеловала взасос, потребовала наполнить рюмки. — А чего один? Где рыженькая?

— Работает… — уклончиво отозвался Ратмир.

— Это она опрометчиво… — сказала Мадлен, устремив на него сквозь белые пряди чёлки чёрные влажные глаза. — И почему я не боксёрша?.. Эй! Чего такой мрачный?

— Памятник хочет, — сухо объяснил Боб, от волнения тоже заговорив в отрывистой манере Тамерлана.

— Ну так за чем дело стало? Сейчас скинемся!

— Посмертно хочет.

— Что-о? — миниатюрная блондинка с шутливой угрозой подалась через стол к Ратмиру. — Опять скулить вздумал?.. А вы чего молчите?

— Да пытались ему мозги вправить…

Мадлен с сожалением оглядела сидящих.

— Нашли что вправлять! Эх, господа кобели, господа кобели…

Тут бронзовый призёр почувствовал, как кто-то тихо, настойчиво поталкивает под столом его колено. Это добрая душа Боб подсовывал ему ключи от своей холостяцкой квартиры. Ратмир поблагодарил приятеля улыбкой и отрицательно качнул головой.

— Мне ещё в кругу семьи обмывать, — сообщил он, поднимаясь. — Так что уж простите великодушно…

Расплатился и, попрощавшись, направился к выходу. Трое молча смотрели ему вслед.

— Что-то не нравится мне он сегодня, — честно сказала Мадлен. — Как бы чего не натворил…

— Не натворит, — мудро предрёк Тимур. — Много говорил… Красиво говорил… Значит, не натворит.

К пяти часам Ратмир входил в родной подъезд, неся с собой пластиковый пакет, отягощённый бутылкой коньяка, банкой фаршированных оливок, нарезкой сёмги и лимоном. Исполненный сомнений, нажал кнопку лифта. Ждёт или уже успела надраться? Сердце подсказывало: ждёт. Рассудок мрачно бубнил: надралась. Пока доставал перед дверью ключ, сомнения переросли в тоску и досаду на самого себя — за дурацкую свою обязательность и отказ от деликатного предложения Боба.

Звонкого приветственного лая на сей раз не последовало. Ах да, сегодня ж бега! Следовательно, Лада со всем её выводком сейчас на борзодроме — болеют за Обругая. Ратмир отпер дверь, и угрюмая правота рассудка начала подтверждаться уже с порога — из кухни повеяло тёплым смрадом чужой гульбы: перегар, многослойный сигаретный дым и, кажется, даже погашенный в закуске окурок — самое мерзкое в быту, что мог себе представить некурящий Ратмир.

Пригнув лобастую голову и чувствуя, как подёргивается шкура на загривке, шагнул навстречу неизбежному. Регина в полупрозрачном халатике на голое тело сидела, уронив голову на грудь и выставив тонкие прямые ноги в шлёпанцах чуть ли не на середину маленькой кухни. Одна бутылка водки была пуста, другая ополовинена. Громоздящийся за столом дядя Артур встретил родича радушным оскалом, бесстыдно предъявляя на обозрение неполную зубную формулу. Как его, пса позорного, с такими клыками ещё с работы не погнали?

— Здорово, медалист! — изрыгнул он. — Ну ты где бегаешь?

Ратмир молча прошёл в кухню и, поставив пакет у стены, повернулся к Регине.

— В чём дело?.. — злобно осведомилась та, не открывая глаз. — Ах, скажите, пожалуйста… Твои проблемы!..

Отвечать не имело смысла. Ратмир слишком хорошо знал это состояние своей супруги. Несомненно, какие-то сигналы из внешнего мира достигали сознания Регины, но воспринимать произнесённые ею слова впрямую, право же, не следовало. Она говорила сама с собой, точнее — с воображаемым Ратмиром. То, что Ратмир во плоти оказался в данный момент рядом, было простым совпадением.

— Ну и зачем тебе это понадобилось? — задохнувшись от злости, обратился владелец квартиры к Артуру. — Меня подождать не могли?

— Да ты чего, братан, ты чего?.. — всполошился тот. — Я пришёл — она уже лыка не вязала!..

Он моргал, и обида в его голосе звучала вполне искренне. Но разбираться, врёт Артур или же говорит правду, Ратмир был не в силах. Накопившийся за день счёт к подлым двуногим существам превысил мыслимые размеры.

— Ну вот что… — процедил бронзовый медалист, даже и не пытаясь разомкнуть тяжёлые челюсти. — Уходи. И чтоб я тебя здесь больше не видел. Во всяком случае, сегодня…

Широкая, почти прямоугольная морда с толстыми отвисшими губами приняла несвойственное ей задумчивое выражение. Он ещё не понял. Услышанное только ещё впитывалось.

— Да уж как-нибудь!.. — огрызнулась Регина, по-прежнему не поднимая головы. — Все умные, все с медалями…

Дядя Артур моргнул. В небольших округлых глазах светилось теперь искреннее недоумение.

— Слышь! — вроде бы даже слегка позабавленный выходкой Ратмира, сказал он. — Я ж поздравить… Водку вон принёс…

Тот, стиснув зубы, молча смотрел на гостя. Не веря происходящему, дядя Артур оторопело приподнялся с табурета, как вдруг взгляд его упал на полуопорожненную бутылку.

— Да никуда я не пойду! — возмущённо объявил он, снова садясь. — Я, может, вообще не к тебе… Я вон сеструху проведать! — фыркнул, набурлил стакан, и тут, видно, перед ним начала помаленьку обозначаться вся глубина нанесённого ему оскорбления. Поставил со стуком бутылку. Широкую прямоугольную морду передёрнуло злобой, в голосе зазвучала презрительная угроза: — Ишь как заговорил! Ме-да-лист! Аристократ собачий!..

Выпить он не успел. Послышалось низкое горловое рычание, и утративший над собой контроль Ратмир медленно опустился на четвереньки. Перевоплощение произошло практически мгновенно. Выпуклые коричневые глаза были глазами зверя.

— Братан!.. — Артур вскочил, опрокинув стакан. — Слышь! Ты… Кончай шутить!..

Ратмир не шутил. Уяснив эту гибельную для себя истину, дядя Артур, вжимаясь крестцом сначала в холодильник, затем в газовую плиту, в посудный шкафчик и наконец в голую часть стены, кое-как вытерся из кухни. Понимая, чем может обернуться для него одно-единственное неверное движение, он в ужасе отступал и отступал по бесконечному коридорчику, а клокочущая горлом тварь, пригнув голову и мягко выставляя лапы, следовала за ним, в любой момент готовая к броску.

Конечно, в человеческом обличье Ратмир ни морально, ни физически не мог противоборствовать громоздкому хамоватому родственничку. Но теперь, стань даже Артур на четвереньки, шансов у него не возникло бы. Не тот класс.

Вот она, спасительная дверь. Заведённой за спину рукою гость на ощупь отвёл скобу и, ухитрившись протиснуться в щель, не превышавшую половины его собственной ширины, — сгинул. Щёлкнул язычок замка.

— Да уж наверное!.. — язвительно произнесла в кухне Регина. — А я так, погулять вышла.

Глава 12

День пса

Сразу после планёрки поступило сообщение, что встреча с Президентом переносится на три часа дня.

— Вот нервы! — с завистью сказал Рогдай Сергеевич, глядя на Ратмира, сосредоточенно грызущего под столом литую резиновую кость. — А ведь знает, псина, что нас сегодня ждёт…

Директор ошибался. Ратмир не знал и не желал знать, что кого ждёт. Наконец-то оказавшись в собачьей шкуре, он первым делом расправился с беспокойными человеческими мыслишками — разогнал их, как кошек. И если какая-нибудь приблудная всё-таки начинала копошиться на задворках сознания, достаточно было слегка накатить брови, чтобы она затаилась в ужасе.

Ратмир наслаждался жизнью. Людям не понять этого чувства, поскольку жить означает пребывать в настоящем, куда эти двуногие почти никогда не заглядывают. В данный момент их было в помещении трое: Рогдай Сергеевич, Гарик и Лев Львович — но все они мысленно присутствовали не здесь, а в Капитолии, и не сейчас, а в три часа дня.

Так что единственным по-настоящему живым существом в кабинете можно было по праву назвать только Ратмира, с увлечением слюнявящего свою восхитительно упругую резиновую цацку.

Задумчиво барабаня пальцами по подоконнику, Гарик смотрел вниз, на улицу, по которой поспешали в сторону центра три обнажённые валькирии с вычурными причёсками, из-за которых они, не исключено, спали сегодня сидя. Та, что слева, несла под мышкой свёрнутый в рулончик транспарант.

— Хочешь поговорку? — осведомился Гарик, не оборачиваясь.

— М-м? — отозвался Рогдай Сергеевич.

— Торопится, как голый на митинг, — озвучил Гарик. Директор встрепенулся.

— Идут? — спросил он с надеждой.

— Да так, знаешь…

Сопя, Рогдай Сергеевич приблизился к подоконнику и, тяжко на него опершись, тоже взглянул вниз. Немногочисленность демонстранток подействовала на него удручающе. Для международного скандала перед Капитолием был нужен кворум.

— Опять всё на самотёк пустил! — процедил он.

— Ты о ком?

— О ком, о ком… — с горечью передразнил директор. — А то сам не знаешь, о ком! Если на три часа встречу перенёс — значит даже шанса не было, что к двенадцати соберутся… Правильно говорят: старого пса новым фокусам не научишь. В отхват работает: куснёт — отпустит, куснёт — отпустит! А нам сейчас бульдог нужен, вроде Черчилля, с мёртвой хваткой…

С ясного неба послышалось громовое ворчание.

— Или вроде Африкана, — добавил Гарик, тщетно высматривая источник звука.

— Спасибо, не надо! — буркнул Рогдай Сергеевич. — Только ещё международных террористов у нас тут не хватало… А вот от Портнягина я бы, знаешь, не отказался. Крут, но в меру.

Оба примолкли, подумали. Президент Республики Баклужино Глеб Портнягин, единственный руководитель иностранного государства, удостоивший Капитолий своим посещением, был весьма популярен среди жителей столицы. Его дружественный неофициальный визит до сих пор считался высшим достижением внешней политики — наравне с занесением Суслова в Книгу рекордов Гиннесса. Хотя скорее всего политикой тут и не пахло. Будучи главой баклужинской Лиги Колдунов, Портнягин во время визита интересовался исключительно деятельностью Гильдии, очевидно, подозревая, что соседняя держава под видом служебных псов пытается выращивать вервольфов нетрадиционным способом. Убедившись в обратном, откланялся и, несколько разочарованный, отбыл восвояси. Но впечатление на горожан он произвёл неизгладимое. Представительный мужчина огромного обаяния, вдобавок экстрасенс…

— Ну а что бы сделал Портнягин? — ухмыльнулся Гарик. — Заклятие бы наложил?

Рогдай Сергеевич недовольно покосился на скептика.

— Зря иронизируешь, — заметил он. — Дело-то ведь не в том, колдун ты или не колдун. Главное, чтобы народ в это верил…

Сзади послышались цоканье пластиковой обувки по паркету и громкое астматическое дыхание. Подошедший Ратмир вскинулся на задние лапы, опёрся передними на подоконник и, вывернув голову, вопросительно уставился на Рогдая Сергеевича: что приуныл, хозяин? Может, поиграть с тобой?

— Ратмир! — заговорщически позвал Гарик, тыча пальцем в оконное стекло. — Нудисты, Ратмир!

Нудисток за окном давно уже след простыл, тем не менее пёс тут же подался вперёд, выпучил обессмыслившиеся глаза и несколько раз гулко гавкнул.

— Гарик… — с досадой одёрнул Рогдай Сергеевич, успокаивающе оглаживая подёргивающуюся мощную холку. — Ну давай ты ещё дурака поваляй! Чисто маленький!

— Не знаю, чего ты волнуешься, — сказал Гарик. — Пятачок перед Капитолием — семь на восемь, восемь на семь. Отсюда три человечка, оттуда три человечка… Такую устроют давку, что любо-дорого!

— За державу обидно… — глухо пояснил Рогдай Сергеевич.

Из глубины кабинета последовало деликатное покашливание.

— На проспекте, говорят, иностранную съёмочную группу видели, — преданно глядя в розовую пролысинку на директорской маковке, подал голос Лев Львович.

— Ну вот! — возликовал Гарик. — А это уже, считай, полдела…

Дверь приоткрылась, в кабинет заглянула секретарша:

— Рогдай Сергеевич… Одиннадцатый час…

При звуках её голоса Ратмир с клацаньем сорвал лапы с подоконника и кинулся к дверям, крутя задом, пристанывая и предвкушая прелести прогулки.

— И что?

— Выводить пора…

Директор ужаснулся. Лев Львович, глядя на него, — тоже.

— Ты думаешь, что говоришь?.. Куда выводить?.. — закричали оба наперебой. — Площадку наверняка пикетируют!.. Не дай бог, какой-нибудь дурак камнем прежде времени кинет!..

Ляля опешила и хотела уже прикрыть дверь, когда на помощь ей пришёл Гарик.

— Нет, ну вывести-то надо, — резонно заметил он. — А иначе он где-нибудь здесь наделает…

— И ещё парикмахерская, — рискнула напомнить Ляля.

Последнее слово поразило Рогдая Сергеевича подобно ракетно-бомбовому удару. Остолбенел. Глаза обезумели.

— Забыли!.. — хрипло выдохнул он. — Парикмахерская!.. — сорвался с места, хлопнул себя по карманам, остановился. — Лёва! Выдай ей на парикмахерскую! Ляля! Бери машину, бери Серого — и дуйте туда прямо сейчас! А уж по дороге там где-нибудь… Только с демонстрантами, ради бога, не связывайтесь! — душераздирающе попросил он.

До салона «Сысой Псоич», где квалифицированные мастера делали обычно Ратмиру и прочей собачьей элите стрижку с окрасом, проще было дойти, чем доехать. Поэтому украшенному шрамами шофёру пришлось долго кружить дворами, пока они выбрались наконец в Сеченовский переулок, прямиком выводящий к цели.

Стоило это сделать, как Ратмир забеспокоился, залаял и начал бросаться на дверцу, чего с ним отродясь не бывало.

Ляля встревожилась.

— Останови! — сказала она. — Что-то не так…

— Здесь? — с сомнением переспросил Серый, но всё же притёр машину к бровке — как раз напротив исторической бреши в ограде городского парка.

— Всё равно же выгуливать, — неуверенно проговорила секретарша, естественно, понятия не имея, что это за место и чем оно знаменито. — Людей вроде нет…

Цепким профессиональным взглядом Серый смерил переулок в обе стороны. Действительно, людей не наблюдалось.

— Хорошо, — решил он. — Только я тоже с вами выйду.

Движением человека, прихваченного сердечным приступом, он сунул правую руку за борт кожаной куртки и, что-то там поправив, покинул машину первым.

Оказавшись на тротуаре, пёс рванулся и, вывалив язык, неудержимо повлёк Лялю через дыру в ограде, через пепелище — к кустам, располагавшимся справа от руин парковой скамьи.

— Ратмир! — испуганно вскрикивала готовая уже бросить поводок Ляля. — Ну куда тебя несёт? Ратмир!..

Надо полагать, Ратмир бы и сам испугался, осознай он вдруг, куда его несёт. Но так вышло, что, опрометчиво разогнав по тёмным уголкам собачьего сознания всё людское, бронзовый медалист напрочь забыл и о неком своём сомнительном поступке, совершённом здесь недавно в человеческом качестве.

— Ратмир!..

Не слушая, пёс нырнул в кусты на всю длину ремешка. Слышно было, как он там фыркает, возится и, кажется, что-то выкапывает. Затем появился снова, обескураженный, с наморщенным лбом, — и жалобно заскулил.

— Что там, Ратмир? — спросил Серый. — Покажи: что там?

Вслед за псом они с Лялей влезли в кусты и обнаружили неглубокую ямку, в которой, очевидно, что-то когда-то лежало — скорее всего косточка. Напрашивалась мысль, что перед ними ограбленный тайник самого Ратмира. Смятенный и подавленный, бедняга то порывался копать дальше, то вскидывал морду, сведённую такой недоумённой, страдальческой гримасой, что, будь Ляля и Серый в достаточной мере начитаны, им непременно бы вспомнились пронзительные строки философа Владимира Соловьёва: «Никогда не увидишь на лице человеческом того выражения глубокой безвыходной тоски, которая иногда безо всякого видимого повода глядит на нас через какую-нибудь зоологическую физиономию».

Осторожный Рогдай Сергеевич упросил Ратмира не ходить сегодня в «Собачью радость», поэтому обед на четверых доставили из ресторана прямо в кабинет. Трапеза, однако, получилась невесёлая. Есть не хотелось, пить не следовало.

— Вроде неплохо обкорнали… — тревожно молвил директор, глядя на короткую стрижку Ратмира, действительно напоминавшую теперь холёную собачью шерсть палевых тонов.

— Сойдёт… — равнодушно отозвался тот.

— Что-то ты мрачный какой-то…

— Сосредоточенный… — улыбчиво поправил Лев Львович.

Но Ратмир был именно мрачен. Яростная радость, с которой он сегодня утром ушёл в работу, подвела его самым неожиданным образом: четвероногий Ратмир, забывшись, сорвался с внутреннего поводка и своим нечаянным поступком глубоко оскорбил Ратмира двуногого. По сути, обвинил в воровстве… сукин сын!

В воровстве — у кого? У Льва Львовича? У этого иуды?.. Ну вот он, бледный, одутловатый, как из теста вылепленный, сидит напротив, заискивающе округляя щёчки, — и всё ему как с гуся вода! Должен он хоть как-то расплатиться за свои проделки?.. А у меня, между прочим, жена пьющая! Кодировать давно пора! И дочка в клуб первоначальной натаски тоже, между прочим, не бесплатно ходит!.. Да есть на свете справедливость, в конце-то концов, или вовсе нет?.. При чём здесь воровство, кобель ты драный? Будет он тут ещё укор совести изображать!..

«Воли я тебе дал много, вот что, — стискивая зубы, мыслил Ратмир. — В парфорс тебя и на короткий поводок! Прав, прав был Тамерлан. Служба службой, а думать надо… Да и Рогдай… когда оставаться человеком советовал…»

Тем временем вокруг призёра приглушёнными, как у постели больного, голосами велась беседа, к которой он не прислушивался.

— Отстань! — увещевал Гарик. — Вспомни, какой он перед боем с Джерри был. Тоже букой сидел. А выбежал на ринг — откуда что взялось!

— Так то бой… — сокрушённо отвечал глава фирмы. — А то визит…

— Тем более! Делов-то! На поводке перед Президентом пройтись… Любой дурак сможет!

— Вот это меня и беспокоит… Как-то ведь внимание на себя обратить надо… Эй! — подскочил вдруг Рогдай Сергеевич, вытаращив глаза. — Ты чего?!

Ратмир вздрогнул и непонимающе взглянул на свою собственную руку, наливавшую коньяк в стопку. Смутился, отставил. Всё оцепенело смотрели на бронзового медалиста.

— Э-э… может быть, всё-таки капельку для храбрости… — отважился Лев Львович, неуверенно потирая ладошки.

— Нет, — отрывисто сказал Ратмир и отодвинул бутылку ещё дальше. — Это лишнее…

Мудрее всего, конечно, было бы сразу же после визита в Капитолий показаться псиноаналитику. Идя в ногу со временем и регулярно почитывая специальную литературу, Ратмир не мог не знать о шизофренических тенденциях, свойственных отдельным представителям собачьей элиты. Зловещий симптом, когда смутные воспоминания о мерзостях людской жизни становятся у служебного пса чем-то вроде подсознания, был неплохо изучен сусловскими специалистами.

Так, если верить журнальной публикации, некая сука, краса и гордость Гильдии, исполнившись служебного рвения, уличила однажды свою человечью ипостась в неблаговидном деянии (в каком именно, не указывалось). Однако Ратмир никогда не предполагал, что нечто подобное может стрястись с ним самим… Слава богу, ни Ляля, ни Серый не сообразили, в чём дело! По грани ведь ходил, по краешку!

Но Ляля, Серый — это ладно. С собой-то как быть? В памяти всплыли горестные слова незабвенного Гекльберри Финна: «Будь у меня собака, такая назойливая, как совесть, я бы её отравил…»

Ратмир взглянул на циферблат наручных часов. До конца обеденного перерыва оставалось двенадцать минут. Хотелось одного: стать на четвереньки и никогда с них больше не подниматься. Беда была не в том, что мир двуногих запутан и подл, а в том, что ты сам ничуть не лучше этого мира.

Вопреки опасениям Рогдая Сергеевича, народу перед Капитолием собралось в избытке, и операторам — как иностранным, так и отечественным — нашлось что отснять ещё до прибытия собаковладельцев с их четвероногими питомцами. Легавые замаялись сгонять пикетчиков с проезжей части. К восторгу ребятни, обильно вызревшей в развилках приземистых акаций и на ажурной ограде скверика, уже растащили несколько драк возрастных нудисток с молоденькими нудипедалками, пришедшими в пику старшим поддержать акцию правительства. Виднелись плакаты: «Сами кобели, да ещё и собак завели!», «Была бы собака, а камень найдётся!», «Мы тоже хотим в Капитолий!» И так далее, в том же роде…

Галдёж, толчея, порча зелёных насаждений и разорение причёсок.

Две параллельные шеренги суровых мордоворотов в новенькой форме МОПС, протянувшиеся от дубовых дверей до полотна дороги, образовывали неширокий коридор пустоты, рассёкший надвое запруженный народом асфальтовый пятачок. Пока в этом коридоре орудовали только деловитые молодые люди с видеокамерами да, жалобно морщась, пробегал иногда раздражённый общим гвалтом чиновничек из администрации. Подобно валунам среди бурлящей водной стихии, зорко ворочались в толпе, мысленно разбив её на квадраты, агенты «охранки» в штатском.

И вновь оказался не прав ворчливый Рогдай Сергеевич, упрекая Президента в неспособности организовать полноценный международный скандал. Если следующий ход не был случаен и имел целью накалить обстановку, то его надлежит признать гениальным: из бело-розового здания вынесли красную ковровую дорожку и принялись на глазах у всех раскатывать её между двумя шеренгами. Оскорблённая толпа взвыла не хуже стаи костромских гончих. МОПСы насупились, крякнули и, сплетя ручищи, напряглись в ожидании людского напора, каковой незамедлительно и последовал.

А буквально через несколько мгновений со стороны «Будки» подплыл «геленваген» объединения «Псица». Вряд ли раскатывание дорожки и одновременное прибытие первого пса были простым совпадением — скорее, накладкой, ибо до намеченного срока оставалось ещё минут шесть. Но что может быть драгоценнее кстати подвернувшейся накладки! Известно ведь: как бы там ни изощрялись потом историки и биографы, а всякий успех есть следствие цепочки досадных промахов.

За «геленвагеном» показались другие иномарки, поскромнее.

И повели собак. Было в шествии что-то от выхода хищников на арену, когда, огрызаясь на униформистов, пробегают они по тесному решётчатому лазу. Не хватало лишь бравурного марша в исполнении циркового оркестра, который, впрочем, с успехом заменяли вопли, визг и рёв многочисленных зрителей.

Оглушённые твари, судорожно перебирая лапами, сбивали складками ковровую дорожку и чуть ли не ложились на неё грудью. Некоторые затравленно рычали, пытались избавиться от намордника.

— Снимают, Ратмир, снимают… — шипел Рогдай Сергеевич, тщетно пытаясь приподнять псу голову. Но тот настолько вошёл в образ, что скорее согласился бы удавиться парадным ошейником, нежели вскинуть морду, подав обезумевшему двуногому стаду повод думать, будто он претендует на бело-розовое здание с куполом и колоннами.

Впрочем, остальные тоже вели себя адекватно. Дилетантов среди членов Гильдии не насчитывалось ни единого.

Но вот наконец крыльцо, отверстый проём и дубовый одуряюще пахнущий лаком тамбур, тут же раздавшийся просторным вестибюлем, где было прохладно и боязно, однако всё же спокойнее, чем снаружи. Вой толпы остался позади, а потом и вовсе ушёл куда-то далеко-далеко, отрубленный двумя дубовыми дверьми. Тем не менее многих псов долго ещё сотрясала крупная дрожь.

Президент принимал олигархов на втором этаже перед входом в круглый зал, что ни в коем случае не говорило о пренебрежении к гостям. Напротив! В зале неминуемо пришлось бы рассесться вокруг стола, а куда девать псов? Да как-то оно и поторжественнее — стоя.

Описывать внешность Президента не имеет смысла, поскольку особых примет у него было не больше, чем у Чичикова, и только высокий статус не давал этой, прямо скажем, неброской личности раствориться без остатка в любой, даже самой маленькой толпе.

— Хороши… хороши… — приговаривал хозяин Капитолия, глядя, как ведомые на поводках один за другим восходят по устланной ковром лестнице рослые свирепые звери. — Гордость наша…

Рыжий Джерри, переживший двойной стресс от близости исступлённой толпы и недвусмысленно ощерившихся коллег, при попытке главы государства потрепать его по загривку шарахнулся и с лёгким взвизгом прижался к ноге владельца. Президент был несколько озадачен.

— Какой-то он у вас… э-э… трусоватый, — сочувственно заметил он директору фирмы «Канис».

У того помертвело лицо. Услышанное было подобно приговору. Не видать им больше госзаказов.

Внутреннюю охрану Капитолия по традиции несли молодые красавцы из группы «Пси», элитного подразделения МОПС, весьма нелюбимые простыми легавыми, лепившими им из зависти кличку за кличкой: «кобели», «производители», «племенные». Возможно, именно поэтому стройные смазливые юноши в бронежилетах поглядывали на четвероногих пришельцев без особой симпатии, воспринимая их присутствие как некий обидный намёк.

Следует сказать несколько слов и об архитектуре: обширное пространство, предшествующее залу, было пробито четырьмя столпами, упирающимися в потолок с лепной государственной символикой, в полу же имелось изрядных размеров круглое отверстие, обведённое перилами, дабы никто из присутствующих не выпал ненароком на первый этаж. Прочие выверты проектировщика упоминания не заслуживают, поскольку никак на дальнейшие события не повлияли.

Олигархи расположились полукольцом — лицами к дверям зала, спинами к балюстраде — и скомандовали питомцам: «Сидеть!» Ратмир потянулся было обнюхать основание толстой гладкой колонны, но Рогдай Сергеевич подобрал поводок чуть ли не до самого карабина — и от исследования пришлось отказаться. А жаль. Весьма любопытная колонна. Почти как в ресторане «Муму». Непомеченная, что странно.

Президент приблизился к пюпитру, на котором лежали тезисы его нынешней речи, и окинул собравшихся ласковым взглядом.

— Многие, возможно, сочтут мои слова преувеличением, — подчёркнуто не удостоив бумагу вниманием, начал он, — и тем не менее сегодня исторический день. Не побоюсь сказать, что событие это вполне сопоставимо с отменой рабства в Америке и крепостного права в России. Сограждане!.. Знаменательно уже то, что, произнося слово «сограждане», я обращаюсь не только к стоящим здесь, но и к сидящим у их левой ноги…

Гарик (он тоже присутствовал) с набожным видом возвёл глаза к аллегорической лепнине потолка.

— «У их левой ноги…» — язвительно пробормотал он, стараясь, впрочем, не шевелить губами. — Одна нога на всех, что ли? Зуб даю, Колян речь писал…

— Тихо ты!.. — шикнул Рогдай Сергеевич. Ратмир скосил выпуклый коричневый глаз на основание колонны и шумно вздохнул.

— Каких-нибудь несколько часов назад, — продолжал Президент, всё ещё не бросив ни единого взгляда на текст, — с дверей Капитолия была снята и уничтожена дискриминационная табличка «С собаками вход запрещён!». Остаётся жалеть лишь о том, что этого не случилось раньше. Любой коррупционер, имей он при себе пропуск, мог проникнуть сюда без препон. И только самые честные, самые храбрые, самые верные вынуждены были сидеть на привязи перед входом…

Снаружи скандировали что-то антисобачье. Искажённый до невнятности и ослабленный стенами звук по каким-то своим каналам проникал в Капитолий, мерно отражаясь от высокого потолка. Акустика на втором этаже была замечательная — как в барабане.

— С древних времён олицетворяя порядочность и благородство, а в наши дни ещё и электронную почту, — говорил тем временем Президент, — собака стала также символом преуспевания в делах. Скажи мне, кто твой пёс, и я скажу, кто ты! «Человек» и «человек с собакой» — два совершенно разных социальных статуса. Но главное даже не в этом… Истинный пёс являет нам пример гражданства! Вы скажете, он верен не Отечеству, а хозяину? Хорошее возражение… Послушайте же, однако, что пишет о собаковладельцах Умберто Эко: «Они уверены, что собака стала подобной им, в действительности же они сами уподобились ей; они горды, считая, что очеловечили её, а на самом деле — сами особачились…»

— Ну точно, Колян… — удовлетворённо пробормотал Гарик. — С первого курса по «Маятнику Фуко» тащился…

— Вы думаете, человек служит псом? Нет! Он служит примером. Собака — прежде всего эталон моральных качеств. Вот у кого поучиться бы некоторым нашим политикам. Тем, например, которые сейчас перед Капитолием пытаются разыграть под шумок голую карту…

Рогдай Сергеевич пресёк очередное поползновение пса оприходовать колонну и хмуро подумал, что, как бы там снаружи ни надрывала глотки обнаженка, а на мировой резонанс рассчитывать, пожалуй, не придётся. В других вон странах посольства на воздух взлетают, на первых лиц покушаются, за Сусла-рекой Америка Лыцк бомбит… Вздохнул — немногим тише Ратмира — и опять верноподданно уставился на Президента.

— По свидетельству Плутарха, — говорил тот, беря с пюпитра второй листок, — пёс символизирует… э-э… «консервативное, бдительное, философское начало в жизни». Но ведь то же самое мы можем сказать и о народе! Случайно ли это? Нет! Сопоставляя, мы неминуемо придём к выводу, что в собаках сосредоточились все лучшие черты нашего этноса: непокобе… непоколебимый оптимизм! Долготерпение! Законопослушность! Безоглядное доверие тому, кто в данный момент (голос Президента взмыл, без малого не уйдя в вокал) держит бразды правления, пусть даже эти бразды представляют собой простой поводок…

Уловив чутким ухом внезапно возникшую в речи оратора напевность, Ратмир забеспокоился, наморщил лоб, принялся переминаться с лапы на лапу и наконец стал тихонько подскуливать, пытаясь попасть в тон. Рогдай Сергеевич сначала обмер, потом отчаянно прошипел: «С-скотина…» — и, ухватив за ошейник, встряхнул, надеясь привести четвероногого меломана в чувство. Не спасло. Прервав речь, глава государства окинул пристальным взором присутствующих и сосредоточил внимание на Ратмире.

— Понимает! — заметил он с юмором. — Всё понимает…

Обомлевшие было олигархи ожили, заулыбались, кое-кто даже закивал — и глава фирмы «Киник» мысленно перекрестился. Гарик покосился на него с развязной ухмылкой: «Ну! Я ж говорил: не подведёт… А ты дёргался…»

Президент полюбовался Ратмиром, чуть ли не подмигнул ему, затем снова стал серьёзен:

— И всё-таки! Как нам относиться к феномену, именуемому служебными псами Суслова? Что это? Спорт? Искусство? Профессия? Некоторые утверждают — жизненная философия… — он потянулся было за очередным листком, когда в паузу ворвался не то детский, не то старческий дребезжаще-звонкий голос. И голос этот выкрикнул:

— Собакам — собачья смерть!

Полукольцо олигархов с питомцами как бы вывернулось наизнанку, отхлынув от круглой балюстрады с проворством, достойным обитателей горячей точки, каковой Суслов не бывал со дня его основания. Должно быть, сказались общая нервозность и подспудное ожидание чего-нибудь этакого…

Шарахнувшись, обернулись — и увидели прижавшегося хребетком к сияюще-белым перилам старикашку в плохо отутюженном пыльно-чёрном костюме, украшенном какими-то допотопными регалиями. В воздетой лапке престарелого мстителя жутко ребрилась и зеленела ручная оборонительная граната Ф-1, именуемая в просторечии «лимонкой» и «фенюшей». Суть, однако, не в названии, а в том, что чека была уже выдернута.

Впоследствии событие это подвергнется глубокому детальному изучению. Суслов приложит все старания и силы, чтобы не ударить в грязь лицом перед мировой общественностью. По тщательности анализа, равно как и по достигнутым результатам, проделанная работа ничуть не уступит расследованию убийства Джона Фицджеральда Кеннеди. Каким образом экстремист проник в Капитолий? Как он очутился на втором этаже? Где взял гранату? Было ли случившееся результатом заговора или же местью одиночки? Почему оказалось небоеготовым элитное подразделение МОПС? Чётких, определённых ответов на эти и многие другие вопросы получить не удастся.

Специальная правительственная комиссия, расследующая обстоятельства трагедии, рискнёт предположить, что подобный террористический акт под силу только могущественной международной организации, ибо, как ни крути, а противопехотная осколочная граната куда круче, нежели ножи для резки картона. Поначалу будет усиленно разрабатываться версия о патологической ненависти исполнителя к служебным псам и о прохождении им соответствующей подготовки в одном из лагерей близ Джезказгана. Однако вскоре выяснится, что было время, когда старичок сам бегал на четырёх и даже неоднократно подавал заявление с просьбой принять его в Гильдию. Общественность, естественно, опешит. Потребуется вмешательство Президента, который хлёстко, хотя и несколько невнятно заявит, что-де «количество ног у террориста подсчёту не подлежит».

Не обойдётся и без экзотических версий. Один из лидеров оппозиции, обвинённый в связях с кинофобами, заблаговременно перебравшись на территорию сопредельного Баклужино, обвинит оттуда в покушении… местные спецслужбы. Ну, тут комментарии будут, как говорится, излишни. Захочется лишь узнать, кого он имел в виду: легавых или собачников?

Но всё это — позже…

Ратмир даже не уразумел поначалу, в чём он, собственно, провинился и почему его столь грубо встряхнули, выбранив при этом страшным шёпотом. Лёжа на своей подстилке во время совещаний, он, бывало, не раз подскуливал Льву Львовичу — и никто не ругал, все смеялись…

После такой обиды оставалось скроить жалобную морду, при взгляде на которую люди обычно кидались утешать несправедливо наказанную псину. Как и у всех боксёров, мимика у Ратмира была выразительнейшая. Он пригорюнился, трогательно округлил глаза, наморщил лоб, но гримаса разгладилась, а в следующий миг собачья физия приняла самый оторопелый вид.

Ратмир понял.

У хозяина тоже есть хозяин!

Изумлённо вывернув голову набок, пёс воззрился, вслушался и внюхался в того, кому только что пытался подпеть. Так вот он каков, настоящий вожак стаи! Вот кому принадлежит эта огромная розово-белая конура с колоннами, на которые никто не осмеливается задрать лапу!

Открытие потрясло, повергло в священный ужас, озарив тёмные уголки сознания, где уже ничего не копошилось, ибо нечисть боится света. Мироздание возникло вдруг во всей своей целокупности перед ошалевшим от восторга псом. И что странно: образ хозяина от этого нисколько не пострадал, но, заняв надлежащее место в иерархии, стал лишь понятнее и ближе — как в смутных собачьих снах.

Это было похоже на счастье…

Внезапно что-то произошло. Высокий и резкий человеческий вопль, мгновенная суматоха, а далее бронзовый медалист к удивлению своему почувствовал, что его опять хватают за ошейник и волокут в неизвестном направлении самым бесцеремонным образом. Рядом послышался сдавленный визг Рыжего Джерри, которого, оказывается, тоже куда-то тащили. Наконец оторопевшему задохнувшемуся псу удалось развернуться мордой к балюстраде, возле которой, прижавшись спиной к перилам, стоял в угрожающей позиции…

Ратмир ощетинился и зарычал. Он узнал своего обидчика, чуть не бросившего в него однажды комком земли. Непонятно было только, почему все — даже хозяин! даже хозяин хозяина! — смотрят на пришельца со страхом. Впрочем, объяснение явилось почти мгновенно: в занесённой руке чужака ребрилась увесистая каменюка.

Одного не учёл наглец — на сей раз Ратмира забыли привязать к столбу. Пёс мотнул башкой, сбрасывая намордник, и, рванувшись, почувствовал, как без сопротивления разжимаются пальцы, придерживавшие его за ошейник. Это было равнозначно команде «Фас!». Поднять руку на стаю? На иерархию? На стройное собачье мироздание, только что явившееся Ратмиру? Разум вскипал от этой мысли.

Чтобы покрыть расстояние до круглой, обведённой перилами проруби в полу, бронзовому призёру «Кинокефала» хватило четырёх прыжков. В последнем он надеялся сомкнуть челюсти на запястье руки с булыжником, но не смог — старикашка начал медленно-медленно отводить её для броска, и тактику пришлось менять на лету.

Мощные лапы ударили преступника в грудь, опрокинув спиной на балюстраду, после чего пёс и человек с неправдоподобной медлительностью перевалились через ограждение. Сдвоенный глухой стук дал знать, что оба достигли нижнего уровня. Выбитая граната, лишившись отскочившего рычага, кувыркнулась в воздухе, затем упала на широкие перила — и закрутилась, помаленьку смещаясь к внутренней их кромке.

Все стояли в оцепенении, не пытаясь даже укрыться за колоннами, и заворожённо смотрели на вращающуюся лимонку. На первом этаже слышались тревожные крики охранников. На втором — ни звука. Лишь постукивание и шорох гибельной рулетки, отдалённо похожие на последнее предупреждение гремучей змеи.

Секунда… Две… Две с половиной…

— Она учебная… — жалобно произнёс кто-то.

Коснувшись наконец края перил, граната сорвалась в вестибюль, где, судя по рычанию и воплям, отважный пёс продолжал борьбу с террористом, — и тут отчаянно, словно бы в предсмертной тоске заголосил маленький Боб из «Сусловского сусла». А спустя мгновение что-то оглушительно лопнуло с хрустом, пол вздрогнул. Из круглого обведённого балюстрадой жерла, дробя аллегорическую лепнину, в потолок хлестнули осколки.

Эпилог

Минуло семь лет.

Лёгкий весенний ветерок шевелил водяные заросли фонтана и по-щенячьи трепал прилепленный к чугунному стволу фонаря обрывок объявления: «Возьму в добрые руки…»

С верхней площадки лестницы, откуда четырьмя каскадами ступеней Центральная набережная ниспадала в Сусла-реку, разлив был особенно красив. Но миловидная нудипедалка с белой ушастой розой в руке стояла спиной к вешним водам и, глядя на парящее над фонтаном изваяние, терпеливо ждала, когда схлынет толпа иностранных туристов, окруживших скульптуру.

Мимо женщины в направлении свободной скамейки неспешно проследовали двое отставников. Один из них, большой, кудлатый, нёс под мышкой доску для игры в нарды. Второй, тщедушный, с жёсткими, высоко вздёрнутыми бровками и торчащей из кармана газетой, шёл налегке. Оба, не удостоив вниманием привлекательную обнажённую особу, хмуро покосились на группу у фонтана.

Нудипедалка с некоторой завистью посмотрела им вслед. Для любителей обнаженки парковые лавки, увы, под запретом. Чуть присядешь — брусья тут же и оттиснутся…

Говорят, что Париж весною особенно прекрасен. Суслов весною тоже неплох. Обласканная майским солнцем Центральная набережная радовала глаз. Поцокивали пластиковые налапники выгуливаемых псов. Над новенькой, не запылённой ещё зеленью крон золотился шпиль вокзала да мерцал вдалеке синеватым стеклом небоскрёб концерна «Киник».

Оккупировав пустую скамью, отставники раскрыли доску и принялись расставлять шашки. Вскоре покатился, посыпался дробный стук игральных костей.

— А я тебе говорю: не видел он её… — продолжая какой-то давний спор, проклокотал кудлатый.

— Да брось ты — не видел! — нервно возразил его тщедушный партнёр, встряхивая в свою очередь пластмассовый стаканчик с костями. — Это таксы слеподырые — на тридцати метрах хозяина от чужака не отличат! А там до балюстрады шагов семь было…

Он выбросил кости, но, судя по выражению лица, неудачно.

— Таксы! — презрительно сказал кудлатый, отбирая кубики и стаканчик. — Что ты мне про такс?.. Вот ты сам! Ты понял, что это граната?

— Понял…

— И я понял. А он — нет. Совсем собакой стал… Говорил я ему…

Оба, прервав игру, посмотрели на монумент.

Неожиданно среди выгуливающих возникла тихая паника: все, не сговариваясь, подхватили своих питомцев за ошейники и устремились кто куда. Затем из тенистой аллеи показалась пожилая чёрно-белая монахиня с дряхлым шар-пеем на поводке. Вид у шар-пея был не драчливый — напротив, грустный и озадаченный. Тем не менее, пока эти двое пересекали бульвар, ни одна собака к ним так и не приблизилась.

— Франциска повели! — оживившись, сообщил тщедушный. — Я о нём вчера в «Парфорсе» читал. Представляешь, оказывается, из-за него на Лорда Байрона в суд подавать хотели: дескать, зачем натаскал? — усмехнулся язвительно. — Идиоты! Заплатили — вот и натаскал! А статья называлась, ты не поверишь, «Идеологическая чумка»…

Но кудлатый не слышал — по-прежнему скорбно и угрюмо смотрел он на изваяние, рассеянно оглаживая кончиками пальцев неглубокую вертикальную бороздку, делящую пополам широкий выпуклый лоб.

— Медаль получил… зарплату прибавили… — горестно молвил он. — Так вроде всё удачно складывалось…

Тщедушный беспомощно вздёрнул жёсткие седеющие бровки и судорожно вздохнул.

Вдали громыхнуло. Грозовых туч в небе не наблюдалось — стало быть, подала голос высотная недостроенная гостиница, имевшая привычку при малейшем ветерке возвещать о своём существовании листовым железом. А больше по нынешним временам громыхать было нечему. Исчерпав в затяжной войне с Лыцком все ресурсы, Америка капитулировала ещё год назад…

Кто-то остановился перед скамейкой. Тоже с виду отставник — рослый, длинномордый, с седеющей рыжей гривкой.

— Играем? — заискивающе полюбопытствовал он. Двое окинули его неприязненным взглядом.

— Играем, играем… — проворчал кудлатый, встряхивая гремучий стаканчик.

Подошедший помялся.

— Ну… я пойду тогда… — неуверенно сказал он, словно бы спрашивая разрешения.

Ответа не последовало — и длинномордый счёл за лучшее удалиться.

— Башку этому Дарвину купировать! — кровожадно буркнул кудлатый. — Естественный отбор! Лучшие — гибнут, мерзавцы — живут… Естественно, да?

— И неплохо живут… — уныло присовокупил тщедушный. — Знаешь, чем он теперь занимается? Туристам за деньги шрам показывает.

— Какой шрам?

— Какой-какой! От зубов…

Тем временем, обнюхав и сфотографировав что можно, иностранцы двинули сворой к лестнице — любоваться разливом. Заждавшаяся нудипедалка обошла встречную толпу и направилась к фонтану. Её проводили взглядами. Впрочем, не все.

— Мода! — обиженно доказывал кто-то с сильным нижегородским акцентом. — Просто мода… Раньше, бывало, только и слышишь: Япония, Япония! Айкидо, бусидо! А теперь как с цепи сорвались: Суслов, Суслов! У нас вон в Нижнем бойцовую арену на тысячу посадочных мест сдали — шутка? Теперь борзодром строят! И ещё большое кольцо — для норных…

— Да почему же мода?.. — взволнованно щебетала в ответ экскурсоводша. — Это образ мышления! Сусловская наша Идея! Вера в то, что каждый, ставший на четвереньки, способен достичь успеха! Журналисты даже слово такое придумали: мировоззверие…

За невысокой мраморной стенкой фонтана клубилась всклокоченная вода, из которой вздымался гладкий каменный куб. Стоящее на нём изваяние, может быть, выглядело менее динамично, чем известный памятник Ставру, зато, несомненно, превосходило его мощью и величием. Бронзовый служебный пёс, подавшийся выложенной мышцами грудью в сторону реки, зорко всматривался в зарубежный берег, олицетворяя собой державный покой Суслова.

Нудипедалка примерилась и кинула розу на постамент. Бросок вышел неудачный: ударившись о бронзовую лапу, цветок откатился к самой кромке каменного куба и упал в фонтан. Женщина нахмурилась, стала коленом на парапет и, невольно предъявив для обозрения татуировку на левой ягодице, принялась высматривать розу в бурлящей воде. Выловив, отряхнула и кинула снова. Теперь цветок лёг как надо, положив ушастую белую мордашку на край цоколя.

Внезапно, почувствовав копчиком чей-то взгляд, нудипедалка обернулась и очутилась лицом к лицу с модно одетой девушкой, почти подростком, чьи черты показались ей смутно знакомыми: широкие скулы, карие глаза, упрямо сведённые тёмные брови.

— Откуда это у вас? — отрывисто спросила неизвестная.

И бросившая розу почему-то сразу поняла, что речь идёт не о сумочке и не о браслете на щиколотке.

— Нет! — с вызовом ответила она. — Я знаю, о чём вы подумали, но это не подделка…

Девушка смутилась:

— Простите… Я не хотела вас обидеть…

Теперь уже неловко стало обнажённой.

— Н-ну… если вам это интересно… — пробормотала она.

— Да, конечно!

Нудипедалка помедлила, решаясь.

— Честно сказать, нечаянно как-то всё получилось, — с недоумением призналась она вдруг. — Тусовались мы с девками в парке. Смотрю: он… И сама не знаю, что на меня накатило! Я ведь даже не его фанатка была. Догнала, сунула маркер, попросила автограф. Он спрашивает: на чём? Я, недолго думая, и подставила… На третий день смыть хотела, а тут сообщение: трагически погиб, пытаясь обезвредить международного террориста. И так это меня ушибло… Короче, пошла в салон, сделала по автографу наколку. Чтобы уж навсегда… Девки со мной два месяца потом не разговаривали.

— Почему?

— Молодые были, глупые. Считали, что одни только старухи татуируются… А вы случайно не журналистка?

— Нет, — тихо сказала девушка. — Я его дочь…

Секунды три, не меньше, нудипедалка непонимающе смотрела на юную незнакомку. Вокруг перекликалась, перетявкивалась звонкими детскими голосами Центральная набережная. Чиркали ролики. Гоняли в основном на четырёх коньках. Кататься в вертикальном положении по нынешним временам, страшась насмешек, мало кто отваживался.

— Ну вы, дочери лейтенанта Шмидта! — негромко и лениво произнёс рядом мужской голос. — Двадцать секунд — и чтобы я здесь вас больше не видел…

Шокированные собеседницы обернулись. Неизвестно откуда взявшийся легавый, со скукой на них глядя, поигрывал резиновой палкой.

— Вам что, сержант, служить надоело? — обретя наконец дар речи, поинтересовалась одетая.

— Документы! — обиделся тот.

С надменным лицом девушка достала из сумки паспорт, раскрыв который, легавый крякнул и побагровел.

— Виноват! — истово молвил он, поспешно возвращая взятое. — Ошибочка вышла, Лада Ратмировна! Вы уж это… не обижайтесь… Сами понимаете, аферисток сейчас — как собак нерезаных. Вчера на этом самом месте трёх дочерей задержали… И ладно бы ещё своих шелушили, моськи позорные, а то ведь иностранцев!..

Козырнул — и сгинул. Нудипедалка смотрела теперь на девушку с любопытством.

— Так вы в самом деле дочь?

— А вы тоже сомневались?

— Честно говоря, да… Кстати, меня зовут Ия, — она бросила быстрый взгляд на изваяние. — Вы, наверное, очень его любили…

— Его нельзя было не любить, — с грустной улыбкой сказала девушка. — За два дня до… до этого… он выступал у нас в классе. Рассказывал о своей работе, о «Кинокефале», о том, что подвиг для собаки — обычное дело… Вы бы видели, как его слушали! — внезапно черты Лады выразили неудовольствие. Надо полагать, углядела среди гуляющей публики кого-то знакомого. — Ну вот! — с досадой бросила она. — Только этой дефектной и не хватало… Давайте-ка отойдём.

Они отступили к скамейкам, откуда время от времени сыпался дробный стук игральных костей. Вскоре перед фонтаном остановился пожилой, обрюзгший и, кажется, не очень трезвый мужчина с поджарой особой женского пола на поводке.

— А? Какова? — ядовито осведомилась Лада. — Смотрите, смотрите… Как раз петлёй повернулась! Ничего себе постав конечностей! Скакательные суставы наружу, плюсны внутрь…

— Кто она? — спросила Ия.

На широкоскулом юном лице Лады оттиснулась гадливость.

— Была секретаршей в «Кинике». Теперь вот на четвереньки стала, дура старая! И, главное, врёт повсюду, будто папа её втихаря натаскивал. Уж не знаю, что у них там было… Ой, какой кошмар! Спина-то, спина!.. Поленом бы разок огреть…

— А кто хозяин?

— Рогдай Сергеевич. Директор… Хотя вообще-то сейчас там Гарик заправляет, а Рогдай — так, для виду… Жалко старичка. Совсем спивается…

— Она что, в «Кинике» служит? — ужаснулась Ия.

— Да куда там, в «Кинике»! Я же говорю: на дому у Рогдая Сергеевича… Кто бы её в фирму принял — с таким дефектом!

— А вы, Лада, я так думаю, в Госпитомнике учитесь?

Девушка погрустнела.

— Нет, — сказала она. — В педагогический поступаю. Он почему-то не хотел, чтобы я шла по его стопам… Буду детишек натаскивать…

Тем временем парочка перед фонтаном повернулась и двинулась прочь. Стало особенно заметно, что постав задних конечностей у бывшей секретарши и впрямь оставляет желать лучшего.

— Вах! — послышалось вдруг. — Кого я вижу! Лада?..

Хрипловатый гортанный голос принадлежал кудлатому игроку в нарды, тому самому, что вместе с тщедушным бровастым приятелем прошёл недавно мимо обнажённой красавицы, не удостоив её вниманием, будто и не кавказец.

При виде оккупировавших скамейку отставников Лада завизжала и запрыгала по-ребячьи. Спохватившись, обернулась.

— Это друзья отца, — виновато объяснила она. — Всего вам доброго, Ия…

Они попрощались — и девушка устремилась к скамейке. Пошли лобызания, возгласы:

— Совсем взрослая!.. А как там мама? Держится?..

Постояв немного, нудипедалка вернулась к памятнику. Ещё раз всмотрелась в отрешённо-пристальное бронзовое лицо. Как странно! Она знала его живым.

Со звуком, с каким обычно собака грызёт мосол, проклацали копыта прогулочной лошадки. Спугнув расположившуюся на асфальте стайку голубей, к фонтану подлетела на четырёх роликовых коньках рыжая девчушка. В последний момент вскинулась в вертикальное положение, затем присела на мраморный приступочек и, с помощью зубов расшнуровав верхнюю пару каталок, принялась за нижнюю.

— Договорились, короче! — крикнула она кому-то. — В два часа здесь, у Ратмира!

В яркой весенней листве бесчинствовали скворцы.

2002–2003

Примечания

Da liegt der Hund begraben

Вот где собака зарыта. (нем.)

Content

Евгений Лукин
Чушь собачья

Глава 1 Сукин сын

Глава 2 Собачья радость

Глава 3 Волчий скок

Глава 4 Пёс учёный

Глава 5 Родная конура

Глава 6 Собачья площадка

Глава 7 Блудный пёс

Глава 8 Щенячье счастье

Глава 9 Высший кобеляж

Глава 10 Пёс Господень

Глава 11 Тоска собачья

Глава 12 День пса

Эпилог

Примечания