Михаил Однобибл и Вероника Кунгурцева

Киномеханика

«…теперь уж застенчивым быть ты не должен; Ибо затем мы и в море пустились, чтоб сведать…»

Глава 1

На катере

На пляже было слишком тесно. И в то же время отсюда некуда было дальше идти. Марат столько сил потратил на то, чтобы достигнуть первого моря, и вот теперь оказался прижат к нему! Он ежился от одной мысли, что придется обувать страшные душные ботинки «прощай, молодость!» и хромать по незнакомым улицам, на которых непонятно где ловить фарт. Даже для того, чтобы примкнуть к таксистам, которые в ожидании пассажиров перекидывались в свару или очко, следовало знать места стоянок, но, скорее всего, в городе, переполненном курортниками, приехавшими сюда шиковать и тратить деньги, такси повсюду, не только на вокзале, шли нарасхват. Оставалось ждать наступления темноты, когда мамаши уведут мелюзгу и на очистившийся остывший пляж выйдет более серьезная публика. Однако ею могли оказаться как подвыпившие северяне, которым ничего не стоит выложить на кон червонец, так и милицейские патрули. Словом, эта перспектива тоже представлялась весьма сомнительной, поэтому, когда Марат услышал отчетливо разнесшееся над невнятной разноголосицей пляжа приглашение совершить морскую прогулку на катере вдоль побережья, он решительно захромал наперерез человеку, не спеша удалявшемуся в сторону порта. Время от времени тот подносил к углу рта раструб мегафона и лениво отщелкивал пункты остановок: «Фрунзе», «Ворошилова», «Зеленая роща»… Именно в этом направлении Марату предстояло двигаться к цели своего посещения. Но главное — маленькое путешествие могло открыть возможности, которые с пляжа было не разглядеть. Прежде чем попроситься без билета на катер, следовало подготовить почву, и Марат обратился к человеку с выдуманной на ходу просьбой, которую тот без вопросов выполнил, презрительно крикнув на весь берег: «Потерявшаяся родня Марата Родина, вас ожидают на мелководном причале». При этом человек ни на секунду не замедлил шаг, все так же размеренно и привычно твердо переставлял он по неровностям гальки стертые с внешней стороны низкие каблуки старых ботинок. Пятна пота темнели под мышками белой галанки с коротким рукавом. Над козырьком фуражки тускло блестел желтый краб.

Это был занятный тип, видимо, знавший лучшие времена, но теперь весь пропитанный пренебрежением к настоящему и своей роли в нем. В развязных интонациях его голоса, в произвольном растягивании одних слогов и проглатывании других слышалось стремление не заманить публику на прогулку, а подчеркнуть дистанцию между собой и изнеженными созданиями вокруг, которых он по какому-то печальному недоразумению вынужден развлекать. Это же Марат ощутил в том, как небрежно моряк выслушал его просьбу и тут же бесцеремонно перевернул ее смысл, назвав «потерявшейся» родню, а не самого Марата. Кроме того, хотя Марат конкретно, по степеням родства, перечислил тех, кто его якобы ищет, Краб свалил всех в кучу и прихлопнул одним собирательным именем. Тем самым он давал понять, что вовсе не готов верить таким субъектам, как Марат; более того, ему не было дела до их правды и лжи, а если какой-то безголовый Родин в пляжной кутерьме действительно потерял какую бы то ни было «родню», пусть встречаются на мелководном причале; он же, моряк, не согласен даже подзывать их к себе, потому что в душе бесконечно далек от царящей на курорте атмосферы мелких волнений по ничтожным поводам, хотя механически и погружен в нее.

В общем, Марат недооценил моремана и вместо сочувствия вызвал иронию поспешной, убогой легендой или, хуже того, насторожил. Но когда он следом за последними пассажирами шел на борт катера навстречу стоящему у трапа моряку — кто он был, капитан или матрос? — Марату ничего не оставалось, как только плясать дальше от собственной глупости и утверждать, что на мелководном причале он так никого и не дождался. Родственники, объяснял Марат, не услышали о нем, вероятно, потому, что помчались разыскивать его в город, в конце концов они вернутся в центральный военный санаторий имени Ворошилова, где отдыхают, но если не найдут его и там, заподозрят, что он утонул, ведь плавать он не умеет, и подымут жуткую панику. А поэтому, рассуждал Марат, ему следует как можно скорее вернуться в номер, и хотя денег при себе у него нет — кошелек остался у тех, с кем он пришел купаться, — впоследствии он найдет возможность вернуть капитану стоимость билета, если сейчас ему будет разрешено подняться на борт бесплатно.

Объясняясь, Марат уже почти выбился из сил. Между тем по виду Краба, погруженного в себя, нельзя было даже понять, слушает он или нет. Сколько раз в Учреждении старый сиделец Петрик повторял Марату, что создаваемые к случаю одноразовые легенды должны быть особенно изящны, иначе они неубедительны. И если, к примеру, объясняешь человеку, которого видишь в первый и последний раз, откуда у тебя нож или денежная банкнота, никогда не говори, что нашел, даже если действительно нашел и если интерес случайного человека продиктован не долгом службы, а праздным любопытством.

Внезапно моряк оживился. Что-то случилось за спиной Марата. Краб схватил его за локоть и, притянув к себе, быстро втолкнул на палубу — кажется, только для того, чтобы освободить проход, а вовсе не уступая его жалким просьбам и смехотворным доводам. Еще пассажиры — двое мужчин и две женщины — шли на катер. Уверенно выступавший первым грузный длиннорукий голован вдруг обнял свою спутницу за талию и («Ах!» — вскрикнула она, испуганно обхватив его шею) ловко понес ее над водой по пружинящему узкому, без перил, трапу. Краб молча посторонился. На палубе вошедший резко разогнул локоть, так что его даме пришлось поспешно выпрямить кокетливо поджатые ноги, чтобы не упасть на колени, но прежде, чем он по-хозяйски разложил руки на тросах леерного ограждения и заслонил проход, вторая женщина, моложе и гибче первой, скользнула мимо него к лавкам для пассажиров. Там она уселась спиной к происходящему у трапа, поблескивая гладко причесанной головой — у нее были темно-рыжие волосы с бронзовым отливом, — видимо, довольная тем, что не позволила замыкающему группу парню по примеру впереди идущего поймать ее за осиную талию и вовлечь в балаган. Он, впрочем, и не думал. Остановившись на середине трапа, четвертый человек из этой разномастной компании спокойно ждал, когда его товарищ освободит проход. Но тот застрял напротив моряка, куражливо вертя стриженой головой на короткой шее. Поворачиваясь то в фас, то в профиль, то по-стариковски вжимая голову в плечи, то молодецки расправляя плечи и выпячивая подбородок, он не столько сам разглядывал Краба, сколько давал себя разглядеть, и упорно хранил молчание, пока не вынудил того заговорить первым. И, конечно, это было не требование предъявить билет.

— С возвращеньицем, Адик! — осклабился Краб, на секунду обнажив прокуренные желтые зубы и такого же цвета склеры глаз.

— Лора, — представилась спутница Адика, чтобы тоже стать знакомой, и радостно вложила руку в раскрытую для пожатия ладонь моряка.

Вообще-то он протянул ее Адику, но тот пронес мимо нее свои длинные узловатые пальцы и вцепился Крабу в плечо, словно для выражения всей полноты чувств ему важно было держаться за руку поближе к тому месту, откуда она росла. Со стороны это выглядело как встреча старых друзей. Марат ожидал, что Краб назовет свое имя. Но он не захотел или опоздал это сделать. Еще в тот момент, когда тонкая кисть Лоры качалась в его грубой ладони, Адик свободной рукой так ущипнул женщину сквозь сарафан за бок, что она подпрыгнула и со слезами на глазах стала упрекать его за то, что останется синяк, ведь у нее нежная кожа. Однако Адик нагло сделал вид, будто он ни при чем, и, обратившись к моряку, попросил уточнить, с возвращением к чему именно его можно поздравить. После оскорбительного уклонения от рукопожатия такой вопрос звучал каверзно. На месте Краба Марат выждал бы, спрятавшись за какую-нибудь дежурную, обтекаемую фразу. Неплохо было обострить ситуацию, предложив Адику выражаться прямо, — опасные люди уважают сопротивление. Но моряк ответил еще ухищреннее, оттолкнувшись от вопроса, чтобы круто повернуть разговор в интересующее его русло. Он поздравил Адика с возвращением к вину, виням, к милым дамам пик, треф, бубен, червей и без промедления предложил:

— Хочешь, сегодня же этих продажных шлюх перед тобой разложим?

— Фу! — сказала Лора.

Ну, конечно, он был игрок! Марат мог бы догадаться об этом раньше, по тяжелой, холодной апатии к окружающему, тому дневному похмелью, которое наступает после горячки бессонной ночи, особенно если она окончилась проигрышем и желчь разлилась до белков глаз. В Адике, вернувшемся после долгой отлучки, моряк рассчитывал найти свежего партнера на предстоящую ночь и, досадливо отворачиваясь от кукольного личика Лоры, с надеждой поглядывал на его спутника как на еще одного возможного игрока. Ожидавший на трапе тоже хранил тот невозмутимый вид, который на поверку часто выходит оборотной стороной азарта. Он подчеркнуто не принимал участия в разговоре и тактично повернулся к нему боком. Сунув руки в карманы и легко балансируя на упругих досках долговязым телом, юноша внимательно провожал медленным взглядом проплывающую под ним крякву, словно эта серая утица представляла наибольший интерес из всего, что тут плавало, ходило и летало. Марат проследил за его взглядом и почти согласился с ним. В сибирских побегах при виде уток Марат жалел, что нет ружья и собаки, но у моря, хотя сейчас он был голоднее, чем на берегу глухого таежного озера, эта знакомая птица вызывала совсем иное чувство. От ее спокойного молчаливого присутствия все остальное: пестрая толпа людей, крикливые чайки-хохотуньи, белые теплоходы, черные кнехты причала с живописно наброшенными на них петлями толстых пеньковых канатов и даже колокольчиковый ультрамарин акватории порта — казалось чем-то ненастоящим.

Марат ощутил укол грусти — не втрави его неотложное дело в этот пестрый поток людей и событий, удил бы теперь щурят в старицах на берегу Томи, наслаждаясь уединением, — но малодушно было поддаваться сантиментам и мимолетным фантазиям вместо того, чтобы пристально изучать приморский курорт, его порядки и неписаные законы. То, что Марат далеко еще не освоился здесь, становилось ясно из его практической беспомощности. Он ничего в городе-курорте не добился, хотя провел уже, судя по дамским часикам на запястье Лоры, битых четыре часа. Марат совершал действия, которые приносили результаты, обратные ожидаемым, и лишь запутывали его положение. Он устремился от вокзала к морю в надежде восстановить силы, но, когда достиг его, оказался прижат к берегу вдали от рынков и садов, которые, без сомнения, в городе имелись и откуда несли к морю снедь — конечно, не для того, чтобы среди камней делиться с незнакомцами. А потом, когда он приложил усилия, чтобы проникнуть на катер, его свобода передвижения сузилась до размеров палубы, выход с которой охранял, возможно, именно тот человек, по иску которого Марат отбывал срок в далеком сибирском Учреждении. Две приметы совпадали: профессия и страсть. Разумеется, в приморском городе хватало азартных мореманов, и казалось невероятным в первый же день в пляжной суете случайно выйти на человека, на которого охотишься. Его внешность не соответствовала, но и не противоречила словесному портрету четырнадцатилетней давности; более свежими данными Марат не располагал. За такой срок любое моложавое лицо могло быть до неузнаваемости обветрено штормами и исклевано азартом. Правда, моряк никак не прореагировал на фамилию Марата, столь безрассудно им выболтанную из нахлынувшего внезапно хулиганского желания во всеуслышание заявить о том, что он, преодолев все барьеры и обойдя все ловушки, достиг-таки кромки Черного моря. Но если Краб был матерый истец — мало ли Родиных и Неродиных по его инициативе отбывало сроки в разных Учреждениях страны, — естественно, он не мог всех упомнить. А если и вспомнил, мог притвориться, будто фамилия ему не знакома, что говорило о его отменной выдержке, с которой Марату непросто будет совладать.

Научившийся не доверять внутреннему голосу и воздерживаться от скоропалительных выводов, Марат отмахнулся бы от такого невероятного совпадения в любом другом месте, но не здесь. Слишком шикарно выглядел этот город и потому настораживал. Глянец скользок. Из-под карнавальных масок выглядывали не похожие на них лица, в каждом конкретном случае следовало разбираться отдельно. Адик, туго обтянутый плотной тканью фирменных джинсов цвета индиго, выглядел как иностранный турист или местный пижон из великовозрастных сынков обеспеченных родителей. А между тем по некоторым его ухваткам Марат догадался, что он недавно освободился из заключения (а значит, имел солидный жизненный опыт) и на уме у него было что-то плохое. Но это пока что было Марату на руку, поскольку Адик завладел вниманием моремана, не давая ему переключиться на другие предметы.

Марат ушел на нос катера к рыжеволосой девушке из этой же компании и, вкратце изложив ей легенду, по которой временно остался без денег, спросил, не знает ли она имени и фамилии моряка у трапа. «Я привык отдавать долги, — объяснил Марат, — и обязательно уплачу деньги за билет, но для этого, когда я вернусь на причал, мне надо знать, кого спрашивать, а когда найду, не кричать же мне ему с берега «э!»; проще было бы, конечно, спросить у него самого, но он полностью занят какой-то неотложной беседой; а когда катер отчалит, наверняка запрещено входить в рубку и отвлекать рулевого от штурвала». Девица сказала, что ей неизвестны ни имя, ни фамилия моряка, в сторону трапа она и бровью не повела.

— Это странно, — осторожно возразил Марат, — капитан пускает нас, как добрых знакомых, бесплатно на катер, причем пятеро безбилетников для такого утлого суденышка — это ощутимый балласт, а мы даже не знаем его имени.

— Ты из-за такой чепухи считаешь себя облагодетельствованным, поэтому обычный матрос может вырасти в твоих глазах не только до капитана, но и до адмирала флота. Что же касается меня, то не мне делают одолжение, а я его делаю, усаживаясь в эту, как ты метко заметил, жалкую посудину. Скоро мы поплывем? — С этими словами девушка закинула руки за голову, сильно потянулась всем телом и, давая понять, что разговор окончен, крикнула через голову Марата качавшемуся на трапе кавалеру:

— Стерх! Пока ты там клюешь носом, со мной знакомятся чужие мужчины!

Марат захромал прочь. В самом деле, не понимая всей важности обращенного к ней вопроса, она увидела в нем лишь неуклюжий предлог для разговора с красивой девушкой. Самоуверенна она была чрезвычайно, несмотря на веснушки, усыпавшие ее кожу до подмышек и маленьких ушей, которые она нахально выставила на общее обозрение. Вся грива ее густых тяжелых волос — несколько непослушных спиралевидных прядок только оттеняли это — была туго оттянута вверх, разглаживая маленький лоб и делая его более высоким, а шею более длинной, чем они были в действительности. Судя по отсутствию загара, она тоже недавно прибыла на курорт, но уже так освоилась здесь, что в ее устах убедительно звучали слова «чепуха» или «скучно», словно такую бессмыслицу позволительно было говорить применительно к приморскому городу.

Пожалуй, у нее стоило поучиться раскрепощенности. Крайне щепетильное дело, которое завело сюда Марата, переполняло его чувством ответственности. Оно и помогало, и сковывало, стирая грань между здоровой самокритикой и болезненной мнительностью, когда Марат преувеличивал значение своих мелких оплошностей, а призрачные опасности давили на него, как неотвратимость. В самом деле, его разовая легенда была не совсем безнадежна. Даже если Краб именно тот, кого Марат в нем заподозрил, даже если он припомнил его фамилию и прямо на катере затеет процедуру выяснения личности, Марат сохранял шанс вывернуться, заявив, что было названо имя Айрат Смородин. А если моряк, ослышавшись в пляжном гвалте, произнес «Марат Родин», то и понятно, почему родня Айрата не появилась на мелководном причале. Значит, Краб сам отчасти виноват в том, что пришлось взять на борт безбилетника. Словом, как говорил старый сиделец Петрик, самую сутулую легенду можно вывернуть наизнанку так, что у нее будет грудь колесом. Вероятность того, что моряк узнает Марата в лицо, была ничтожна. Свежими фотоснимками истец располагать не мог. А по старым портретам нельзя было опознать никого из тех, кто провел в Учреждении более трех лет, и одним из важных доказательств его силы и могущества было именно то, как неузнаваемо менялись люди в его недрах. Все же Марат на всякий случай расположился подальше от рулевой рубки, на корме у самого борта, чтобы нагнуться через него к воде, если затошнит. Он был наслышан о морской болезни, сейчас ему впервые предстояло испытать качку, а болтало катерок, наверно, ужасно даже при «волнении моря 1–2 балла», как сообщала пляжная афиша, и он не знал, как поведет себя его организм.

Но когда вышли в море и тарахтение мотора, хлопанье парусинового тента, защищавшего открытую палубу от солнца, тягучие волны и гнетущее многолюдство пляжей, вдоль которых они проплывали, слились в череду однообразных картин и звуков, на Марата вместо тошноты навалилась тяжелая сонливость. Он путал грезы с явью, вздрагивал и жестко стискивал челюсти, когда, вырываясь из дремы, видел тугие пепельно-сизые локоны сидевшей прямо перед ним Лоры. Они еще на причале возбудили его подозрение. Рассмотрев их вплотную, Марат убедился, что это парик, причем такого же фасона и цвета, как у начальницы его Учреждения. Эти намертво завитые волосы наполняли Марата ощущением борьбы между ним и могущественной системой таких учреждений, опиравшихся на поддержку близкородственных государственных органов, давнюю многолетнюю борьбу, которая велась с переменным успехом, ни одна из сторон не могла добиться окончательной победы, как бы ни оказывалась к ней близка, потому что противники были кровно заинтересованы друг в друге: Учреждение было обязано Марату смыслом своего существования, а Марат ему — жизнью. И хотя нелепой представлялась сама мысль о том, чтобы он благодарил или чтобы его благодарили, само собой было ясно, что между сезонами весеннелетних побегов есть другие времена года, когда строгий режим в теплом застенке предпочтительнее лютой буранной вольницы.

В какой-то раз Марат очнулся от зычного голоса Адика. Ему приходилось напрягаться, чтобы перекрыть гул мотора, бурление винта и треск мечущегося в парусине ветра, но, видимо, неотложность темы стоила усилий и неудобств, которые терпел вор. Поскольку он занимал место впереди, подле Лоры, ему пришлось повернуться к ней спиной, выставить колени в проход и пропустить под мышкой жесткую спинку лавки, чтобы обращать речь в нужном направлении. Он кидал слова назад, но не Марату, а тому, кто расположился рядом. В дреме Марат не заметил, что моряк сел бок о бок с ним, заперев его, быть может, неумышленно, между собой и бортом катера. Значит, расчет на то, что хотя бы на время плавания Краб будет привязан к штурвалу, не оправдался. Не будь Марат так истощен голодом, он сразу бы догадался, что море не река, команда даже такого маломерного суденышка состоит не из одного человека, кто-то в рубке есть. И все-таки он не мог отделаться от ощущения, что место у штурвала пусто и катер, бессмысленно ныряя в волнах, несется куда-то стихийным курсом, пока эти двое, устроившись на корме, с головой ушли в обсуждение посторонних предметов.

— Пять лет назад я был одним из вас. Вернее, первым из вас, — долетал до Марата сквозь привычные уже шумы катера голос Адика. — А теперь перестал быть. И знаешь почему? Кто-то жадно жил моей жизнью в мое отсутствие. А вот ты — счастливчик!

— Разве я счастливчик?! — уныло просипел моряк.

— Конечно, — злобно воскликнул Адик, — и твоя скромность — лучшее тому доказательство, ведь первая заповедь везунчиков — прибедняться, открещиваться от своей удачливости и твердить: «Я не я и фортуна не моя». Знаю я вас! Так и стоят перед глазами постные лица родственников и знакомых девушек, готовых при виде меня разреветься то ли от горя, то ли от ужаса и страха за себя, как будто не мне, а им обкорнали жизнь и волосы. Все, кроме меня, чем-то недовольны! На увеселительной морской прогулке я натыкаюсь на твой потухший взор. С другой стороны ерзает Лора, хватается за грудь, как будто от легкой качки у нее может выскочить сердце. А посмотри на этих голубков! — Адик насмешливо повел лобастой головой в сторону рыжей девушки и юноши, расположившихся на носу, у самого борта. — Как тщательно они укрывают свое личное счастье, повернувшись ко всем молодыми затылками и даже не воркуя друг с другом, может быть, лишь украдкой держат под лавкой судорожно переплетенные пальцы. Разве они не прибедняющиеся счастливчики, как и все на этой палубе? От вас тут не продохнуть! — Адик обвел глазами пассажиров. Марат не увидел, но почувствовал, как тот остановил на нем взгляд. — За исключением, быть может, вот этого доходяги. Какое безмятежное у него лицо! Заметь: он не грустит, как ты, по дохлой пиковой даме, а блаженно спит, жаря на солнце выпуклый пуп, хотя его трудно заподозрить в легкой жизни, если даже пуповину, судя по этой пуговице, ему перетягивал пьяный ветеринар.

Адик мог изгаляться сколько угодно, Марата не задевали его измышления, но они привлекли нежелательное внимание Краба, который, в эти секунды пусть и от нечего делать, разглядывал его лицо, машинально запоминая. Марат сунул руку в карман, где лежал нож, распахнул глаза и с неприязнью внезапно разбуженного человека хрипло проговорил:

— Чего?

— Чужой ты тут, вот чего! — ответил бесцеремонно Адик и покончил с Маратом: — Спи дальше, карлик, никто тебя не трогает, — продолжал, кивая на парочку впереди: — Она на носу, я на корме, и, видно, мне ее уже не догнать, слишком долго отсутствовал. Может, во мне произошли перемены, которые ее отталкивают, и стань я прежним — она по-прежнему радостно салютовала бы мне при встрече. Но я не помню, каким был, — видно, память отсидел. Мне надо освежить память, и никто мне в этом не может помочь, кроме старых знакомых. Скажи прямо, старина: ведь ты тоже долго опознавал меня. Неужели я так сильно изменился: постарел, пострашнел?

— Девочка повзрослела, — сказал Краб, благоразумно уклонившись от прямого ответа. Вор усмехнулся и, помолчав, продолжал:

— Если я лишился Сингапура, — потому что кто меня теперь туда пустит? — это полбеды, хотя и с мечтой расставаться горько… А ты, моряк, в Сингапуре был? Вот видишь, как тебе повезло! Мало того, дамы, которые тебе только и нужны для счастья, во всех дальних плаваниях были с тобой, потому что их легко можно найти в любом порту на любом борту, даже на этом. Нет, никто меня не разубедит в том, что ты редкостный везунчик!

— Был! — сипло каркнул Краб.

— Как же это «был», — деланно удивился Адик, — если дамы и сейчас при тебе, сам меня к ним звал… Они ведь не стареют. — При этом он в упор взглянул на свою спутницу и, отвлекшись от разговора, шепнул что-то ей на ухо, после чего Лора, нарочито поведя плечами, отправилась к парочке на носу катера.

— Правда, слышал я, старина, — продолжал Адик, — что и у тебя был тяжелый день в жизни. Я говорю о твоем грандиозном проигрыше, который случился вскоре после того, как я вынужден был покинуть наш с тобой порт, только не в Сингапур я ехал. Пять лет в Заполярье бесплатно отдыхал и питался, но не траулер то был и не ледокол «Ленин». Хорошо помню нашу последнюю игру; в тот раз твои картонные шлюхи тоже тебе изменили, хоть и любят они тебя, знаю, как и ты их. Взаимная любовь — что может быть лучше? Но в тот раз дамы подвели тебя, остался ты буквально в чем мать родила; и вдруг узнаю, что ты в мое отсутствие — не успели еще остыть мои следы на раскаленном асфальте этого города — проигрываешь Черкесу энную сумму с тремя нулями! Невероятно! Или ты скажешь, что слухи сильно преувеличены? Не скажешь? Правильно! Кто же станет сомневаться в достоверности слов Юсуфа, даже в его отсутствие? Потому что безопаснее признаться и в том, чего не было, чем заподозрить в клевете такого авторитетного джигита! А предположить, что его подвела память, — значит оскорбить еще сильнее. Ты знаешь, к чему я клоню, моряк! Откуда такие деньги?! У тебя в рубке, я видел, удочки лежат… Так вот, слушай внимательно: возможно, однажды рано на заре ты копал червей для рыбалки и случайно выкопал… клад. А что ж, с моряками это часто случается. Вот лично я никогда не находил чужих кладов, но ведь я и не моряк. Ужасно любопытно: как он выглядел? Неужели старинный глиняный кувшин или окованный ржавым железом сундук из негниющего тысячелетнего тиса? Стоп, молчи! Сейчас я сам угадаю. Это был… вполне современный, правда, сегодня уже несколько старомодный школьный ранец из дерматина. Спорю, ты прорубил лопатой его клеенчатое покрытие? Надеюсь, ты не повредил того, что было внутри? Понимаешь, старина, там не мог быть закопанный двоечником дневник, потому что какой же это для тебя клад, ведь ты не строгий учитель, а бесшабашный мореман и к тому же картежник! И, кроме того, не всегда школьные принадлежности закапывают в землю школьники. Иногда сентиментальная мать десятилетиями бережет ранец как реликвию детства, а повзрослевшему первокласснику он кажется музейным хламом, пока он вдруг не найдет хламу странное и неожиданное применение. Из ранца вытряхиваются тетрадки с ошибками пятнадцатилетней давности, с вложенным для чего-то между страницами листом инжира, а вместо этого кладется туда… Давай еще раз вместе подумаем: что?! Золото и бриллианты? — прошептал Адик и отчеканил: — Ничего подобного! Там хранилось нечто практичнее драгоценностей. Нечто чуждое и враждебное всякому законопослушному советскому гражданину, но и в высшей степени привлекательное. Заметь: мне сейчас интересен не факт присвоения клада — и я, и любой другой поступили бы так же, — а ход твоих мыслей. Ты не мог не думать про хозяина клада. Ты даже подозревал, кто это, потому что хватит, пожалуй, одного пальца на одной руке, чтобы сосчитать на побережье людей, которые, во-первых, могли иметь в наличии найденное тобой, во-вторых, вынуждены были на срок с этим расстаться и спешно зарыть ранец именно в том месте, — это уже в-третьих, — где ты на него наткнулся. Ты ни секунды не сомневался, что рано или поздно хозяин клада примется искать его или того, кто его нашел! Вот с какими мыслями ты украдкой огляделся: стояло раннее погожее утро, вокруг — ни души. К тому же ты находился в густых зарослях какого-то кустарника. Его много по городу рассажено, у него такие бледные, без запаха, цветы, только я не помню названия. А ты? Тоже не знаешь?

Краб молчал — наверное, благоразумно давал возможность собеседнику выпустить пар, прежде чем приступить к оправданиям. Но даже если у него имелись веские аргументы в свою защиту, Адика они, по-видимому, не интересовали.

— На что ты рассчитывал?! — раздраженно выкрикнул вор, и брезентовый тент над палубой устрашающе захлопал от резкого порыва ветра. — Что хозяин клада из долгой отлучки не вернется, а если вернется, не сможет установить личность нашедшего клад?.. Ты просчитался! Такое длинное шило в мешке не утаишь. Откуда появилась в твоем кармане такая фантастическая для тебя сумма? Если б ты выиграл в «Спортлото», по городу гулял бы слух, но никто про это не слышал. Может, ты снял деньги со сберкнижки? Ха-ха! Видишь, тебе самому смешна эта мысль. Откуда у тебя сберкнижка?! И вот тут — видишь, я только пытаюсь тебя выручить! — оказывается, что версия «клад нашел» — самая безобидная. Все остальные объяснения — «крал», «вымогал», «шантажировал», «спекулировал», «подделывал деньги» — еще хуже и ведут к еще более неприятным последствиям.

Это была уже откровенная угроза, и Краб наконец откликнулся. Он разлепил губы и что-то пробурчал, но так тихо, что Адик не расслышал, и ему пришлось повторить громче.

— Ты меня знаешь, Адик: я на чужое не играю. А то были… личные дела, — просипел Краб и с отвращением махнул рукой, случайно задев Марата по макушке.

— Согласен: личная жизнь неприкосновенна! — кивнул Адик. — Она неприкосновенна, пока не вторгается в сферы чужих личных жизней.

Из разговоров с людьми, знавшими истца в прошлом, Марат заключил, что тот обладал даром внушать невольное уважение и необъяснимое сочувствие к самым предосудительным своим поступкам и винить в них людей, общество, тяжелую наследственность, необузданную мужскую натуру и даже злой рок. Основой этого поразительного дара служило то, что он не объяснялся и не оправдывался. Впоследствии, анализируя в высшей степени интересный разговор, случайным свидетелем которого оказался, Марат решил, что вел себя Краб именно так, как должен был вести себя тот, кого он разыскивал. Хотя порой Марату казалось, что странный этот разговор, который происходил по ту сторону его закрытых век, ему просто померещился. Море, которое он увидел впервые в жизни; настоящее, хоть и маломерное судно, на борту которого он оказался; рядом с ним — руку протяни, — по всей вероятности, истец, которого он настиг в первые же часы своего появления в городе… Что, кроме разговора о кладе, могло пригрезиться Марату в подобной обстановке?! К сожалению, то, что в дальнейшем происходило на катере, осталось для него сокрытым. Впрочем, в своем состоянии — что это было: забытье, полуобморок от истощения, эйфория, морская болезнь? — Марат все равно не смог бы ни во что вмешаться.

Он успел разобрать несколько странных, двусмысленных возгласов и еще более подозрительное, тягостное молчание в ответ на них, прежде чем голодная дрема вновь смешала явь с грезами. Минуло какое-то время — он не знал, сколько минут или часов, — и на корме поднялась кутерьма. Надвигались и уходили какие-то силуэты, лиц он не различал. Пассажиры впереди для чего-то менялись местами. Пару раз Марата подвинули и сложили ему на колени (кстати, довольно вежливо) руки, которые он во сне разметал в стороны. Ему не хотелось ни вникать, ни вмешиваться в происходящее. В какой-то момент Марат почуял запах духов «Быть может…», запах Директрисы Учреждения, и вздрогнул, но потом сообразил: видимо, Лора вернулась, успев надушиться; самоуверенная рыжая пахла явно по-другому. В глубине души он отдавал себе отчет, что проявляет малодушие, граничащее с изменой долгу, но укоры совести едва долетали до него из страшного далека, тогда как гораздо ближе, явственнее и потому неодолимее обступало чувство уюта в тесном закутке между бортом и спиной для чего-то вплотную притиснувшегося к нему моремана. Тот держался напряженно, что позволяло Марату наваливаться на него всем весом расслабленного тела, ведь волны непрерывно болтали катер. Иногда рычаги локтей и желваки мышц на спине Краба приходили в движение с силой и точностью, способными покорить любого, кто просто механически с ними соприкасался. Да, эта нервная мощь завораживала.

Только гораздо позже Марат осознал, и от этого открытия его пробрал озноб, что окажись моряк тем самым истцом, которого Марат разыскивал, и заподозри он неладное — ему представлялся великолепный шанс навсегда избавиться от преследователя. Что, по большому счету, мешало Крабу затолкать Марату в рот кляп из скомканного носового платка, которым еще у трапа он тер себе шею и грудь под галанкой, стянуть Марату руки его же брючным ремнем и, взяв под колени, перевалить через борт? Разве не так же решительно и хладнокровно действовал он еще в ранней молодости, когда устранил Марата с пути как досадное недоразумение, вернее — перешагнул через него в жадном стремлении поскорее вдохнуть вольный ветер дальних странствий, поддержав иск, по которому ответчика приговорили к длительному сроку заключения? И если тогда даже увещевания искусных адвокатов не могли удержать его от расправы, то почему теперь, когда он наверняка заматерел в своих принципах и отшлифовал приемы, его должно было смутить присутствие равнодушных пассажиров? Улучи Краб момент, когда все будут глазеть на море (а такие моменты были, ведь и возглас «дельфины!» Марат в полусне запомнил), все повернут головы в сторону открытого моря, и за гулом мотора никто не услышит всплеск от падения тела за кормой. В какой-то момент Марату — вот как он был вымотан! — показалась заманчиво-уютной мысль о медленном соскальзывании в теплые сумрачные глубины. Еще в Учреждении Марат со старшим узником Петриком пришли к выводу, что преследователи истцов должны быть готовы к любым самым неожиданным зигзагам погони. Долгая изнурительная борьба — на черноморском побережье Марату только предстояло в нее вступить, а продолжить на Дальнем Востоке — могла обернуться еще более мрачной развязкой в холодных водах Охотского моря. Отсюда следовало — и это раньше не подвергалось никакому сомнению, — что надо быть постоянно настороже и действовать крайне предусмотрительно. Теперь же Марат и пальцем не пошевелил, чтобы уклониться от предполагаемого удара противника. Удобно же он устроился — как зритель, отсыпающийся на скучном киносеансе! Не исключено, что еще и улыбался во сне глупейшим образом. Может, качка сыграла с ним злую шутку, а его фантастическая беспечность была редкой формой морской болезни? Правда, выныривая из забытья, Марат, прежде чем вновь погрузиться в пучины благодушия, неизменно находил взглядом то сбоку, то впереди себя тусклое свечение краба на белой фуражке, и мысль о том, что он удерживает объект в поле зрения, служила Марату хотя бы слабым утешением и оправданием.

Ну а то, что происходило между Крабом и вором во время нашедшего на Марата сонного затмения, он профукал, окончательно сдав позиции. Как Марат узнал впоследствии, игра стала финалом тягостного разговора между этими двумя. Со слов о карточных дамах начался их диалог на катере, картами и завершился. Реплики играющих на редкость удачно вплетались в запутанное сновидение, хотя произносили их совсем не те люди, которые были рядом: как всегда, дело происходило в Учреждении — редко Марату снилось что-либо другое.

Пробуждение оказалось кошмарным, точно продолжение сна. Когда жесткая, тяжелая рука легла Марату на плечо и его принялись энергично трясти, говоря, что пора сходить на берег, он, проморгавшись, увидел то, чего никак не мог даже вообразить. Над ним в знакомой фуражке, сбитой на бритый затылок — головной убор был ему явно мал, — стоял Адик и бесцеремонно его будил.

— Да кто ты такой?! — ошарашенно воскликнул Марат, возмущенно оттолкнув его руку, вскакивая и озираясь.

И хотя ясно было, что Марат ждал ответа на все накопившиеся за время его сна недоразумения, а вовсе не собирался выяснять личность вора, тот отнесся к его словам буквально.

— Разве у меня на лбу не написано? — спросил он, недобро подмигнув Марату.

И тут же отвернулся к Лоре, принявшись ее щекотать и тискать, — возможно, для того, чтобы оградить себя от дальнейших расспросов. Однако женщина с напускной строгостью уперлась кулачками в грудь Адику и, выглянув из-за его спины, отчетливо, чуть не по складам проговорила:

— Наш катер причаливает к центральному военному санаторию имени Ворошилова. Мы сходим на берег.

С какой вкрадчивой, а по сути, наглой уверенностью произнесла она это «мы», ясно намекая, что Марат никак не очухается, что он проворонил все, в том числе заспал цель своего путешествия и не пропустит ее лишь благодаря попутчикам, которые по счастливой случайности следуют в тот же пункт назначения! На самом деле он мгновенно узнал и жадно оглядел качающуюся перед глазами зеленую гору, разрезанную сверху вниз по склону узкой колейкой черных рельсов, по которым медленно скользил к пляжу красный вагончик. И так же, как на открытке, которая лежала в кармане куртки вместе с другими видами этого города, по обеим сторонам фуникулера белели выступающие из-за деревьев причудливые корпуса санатория. Прямо напротив него, где-то ближе к вершине этой горы, находился конечный пункт назначения.

— Я плыву дальше, — сказал Марат, усаживаясь на свое место и плотно скрестив на груди руки.

— Нам это решительно все равно, — еще более миролюбиво возразила Лора, — а потревожили мы твой сон, поскольку нас предупредили, что ты хотел высадиться именно здесь.

— Кто вам такое сказал?

— Человек из команды катера.

— Да где он, этот человек? — ядовито хмыкнул Марат и заглянул под лавку, словно там кто-то мог прятаться.

Адик сделал нетерпеливое движение, но Лора его удержала:

— Он в рулевой рубке. Стоит за штурвалом. Успокойся: не бегать же ему с носа на корму будить каждого задремавшего, даже такую важную персону, как ты.

Марат поморщился, вытягивая затекшую ногу и массируя ее; при этом он высунулся в проход, чтобы заглянуть в открытую дверь рубки, но кого-либо отчетливо не рассмотрел.

— Я-то спокоен, — сказал Марат, — настолько, что терпеливо выслушиваю, как мне разжевывают самоочевидные вещи и ни словом не отвечают на вопрос, который на моем месте у любого возник бы сам собой.

— Какой же это вопрос? — улыбаясь, спросила Лора.

— Представьте себе, — веско заговорил Марат, пародируя ее манеру, — что ваш попутчик задремал, и не обязательно потому, что возле вас скучно или тошно. Причины возможны всякие: утомление от долгой неволи, необходимость собраться с силами перед новым важным делом… — Позже Марат вспоминал, что Адик, развернувшийся лицом к берегу, как будто вздрогнул. — А просыпается он, представьте себе, оттого, что бужу его я, причем в вашем парике. При этом вас рядом не видно. Разве не возникнут ко мне, мягко говоря, вопросы? И разве не похожий фокус проделал ваш спутник, когда принялся меня толкать, надев фуражку хозяина, которого я пока что, строго говоря, не вижу? И даже если он действительно в рубке, к чему этот маскарад?

— Фу! Какой грубиян! — сказала Лора, и губы ее обиженно дрогнули.

— Хватит с ним цацкаться, он сам не знает, чего хочет! — рявкнул Адик и потащил Марата в проход.

Судно уже покачивалось у вытянутого с берега бетонного языка. Длинноногий Стерх выпрыгнул на причал первым, и его рыжая спутница, которую он назвал Жекой, тянула руки, готовясь последовать за ним.

— Я хочу узнать, — сказал Марат, упорно пытаясь высвободить руку, — как зовут человека из команды.

— Зачем? — не останавливаясь, спросил голован.

— Чтобы потом найти и вернуть долг.

— Можешь не возвращать.

— У него ведь не частная лавочка, а государственное судно. — Марат уже перестал упираться, опасаясь довести дело до открытого конфликта, и отчаянно пытался образумить Адика. — Деньги за билет принадлежат государству. И даже если он положит их себе в карман, не нам об этом судить. Может, он острее нас с тобой нуждается в деньгах. Вот морская фуражка тебе, особенно не твоего размера, точно не нужна, а моряку еще послужит. Давай я, так уж и быть, отнесу ее в рубку.

— Да ты репей! — крякнул Адик, выталкивая Марата на буну. — Думаешь, я не знаю, что голова ему нужна, чтобы шапку носить? А что касается чужого размера, то и я тебя спрошу: чья на тебе нейлоновая сорочка? Рукава ты закатал, но плечевые швы висят на локтях, да и ворот широк. Тем не менее она на тебе. А где тот, кому она по размеру? Может, его и в живых уже нет? — С этими словами вор принял из катера Лору (она шла последней) и зашагал, не оборачиваясь, вместе с другими к берегу.

Нельзя было терять ни секунды. Мотор взревел, и палуба круто разворачивающегося катера накренилась. Пожалуй, Марат мог бы еще допрыгнуть с разбега, но на разбег не оставалось времени. Он сложил ладони рупором и крикнул, что забыл под лавкой обувь. Это была чистая правда. Несколько человек посмотрели на него, и пока один (кажется, он был из команды катера, хоть и не в морской форме) медленно приставил ладонь к уху, полоса воды между буной и судном расширилась метров на десять. Марат сел на буну, высоко поднял босую ногу и взмахнул руками, как бы надевая ботинок, а затем энергично ткнул пальцем в сторону катера. И тогда тот, один, кто пытался расслышать его, невыносимо медленно двинулся в рубку (все остальные уже равнодушно отвернулись от Марата), и в те томительные секунды, пока его не было видно, катер отплыл безнадежно далеко. Вновь появившись на палубе, человек сочувственно пожал плечами и, понимая, что с такого расстояния Марат может не разглядеть его жест, продублировал его, широко разведя руки и обреченно их уронив. Солнце осветило его скорбный силуэт. Марат обозвал этого уж никак ни в чем не повинного пассажира телком. Тем самым расписываясь в собственном бессилии. Разумеется, на катере подумали, будто речь идет о старых копеечных сандалиях, которые не могли служить поводом для возвращения и весельной лодки, а не то что маломерного пассажирского судна. Марат придерживался иной точки зрения. Но и он подостыл. По мере того, как вероятная цель вновь превращалась в точку за горизонтом — привычная за долгие годы дистанция (уж не сделалась ли она незаметно для него самой приемлемой?), — стали проступать все нюансы случившегося. Так ли уж однозначно было оно поражением, как почудилось ему второпях и спросонок? Возможно, что и неодолимая дрема в море, и принудительная высадка на берег сыграли ему на руку, по большому счету. Истомленный жаждой сближения с целью до пределов видимости, слишком уж он привязался к первому же отдаленно подпадающему под описание объекту, жадно подгоняя под свои мерки его настоящее и домысливая прошлое. Да и будь Краб действительно искомое Маратом лицо, не исключено, что он успел улизнуть с катера на одной из предыдущих остановок, нахлобучив свою фуражку на Адика, как на живой манекен, предоставив Марату разыскивать его на борту до полного изнеможения. Теперь же — нет худа без добра — Марат получил передышку, чтобы позаботиться о пропитании.

Что касается черных войлочных ботинок «прощай, молодость!», которые под лавкой на корме самостоятельно плыли обратно в сторону морского вокзала (вполне возможно, катер, пока Марат спал, успел добраться до соседней Абхазии! — и уж, во всяком случае, сделал мертвую морскую петлю — и теперь отщелкивал причалы в обратном порядке), их утрата скорее воодушевляла, чем печалила. Можно считать, Марат сдал обувь в плавучую камеру хранения. Ботинки служили залогом, пусть и сомнительным, новой встречи в будущем, по крайней мере веским поводом. Хотя с этой точки зрения Марат допустил непростительное упущение, не запомнив название катера… Но не могло же быть такого, чтобы он не заметил названия! Отплывающее суденышко с пассажирами, толпящимися на борту, отпечаталось в мозгу с фотографической четкостью. Нет, антрацитовый борт был странно пуст, там не выделялась надпись. Возможно, совсем недавно борта покрасили черной масляной краской и замазали белые буквы, забыв обновить их? Но разве может безымянное судно выйти в море? Если только это не «Летучий голландец»! Значит, теперь катер не так просто будет отыскать, потому что, скорее всего — может, даже в ближайшие часы, — опомнившись, ему вернут имя. Но в любом случае, теплая зимняя обувь как таковая может долго еще не понадобиться: заранее неизвестно, на сколько дней, месяцев, а то и лет дела задержат Марата здесь, где зимует лето.

Глава 2

Пляж Клима Ворошилова

Следовало сосредоточиться на срочных поисках пропитания и забыть на время обо всем остальном. Но Марату ни при каких обстоятельствах не хотелось упускать из виду и компанию попутчиков. Он проследил взглядом, как четверо одетых людей с трудом пробираются среди загорающих, которыми кишмя кишела центральная часть пляжа напротив фуникулера. На некотором возвышении, за широкой пляжной полосой, отгороженное от нее бетонным барьером и ступеньками, под полотняным навесом устроилось кафе «Поплавок», оттуда тянуло дымком жарящихся шашлыков, но, разумеется, Марату нечего было и мечтать попробовать эти коричневые сочные кусочки южного мяса. У ограды за крайним столиком вольготно расположился мужчина кавказской наружности; за всеми столами сидело по нескольку человек, а кавказец был совершенно один. Высунув голову из-под навеса и приставив руку рупором ко рту, он звал Адика. Вор приостановился, заметив зовущего, махнул ему рукой и, изменив направление первоначально выбранного движения к фуникулеру, в сопровождении Лоры, Стерха и рыжеволосой Жеки отправился в шашлычную.

Четверка попутчиков Марата расположилась в кафе основательно, им принесли вино и мясо — очевидно, компания собиралась, может быть не впервые, поднимать тосты за возвращение Адика из мест лишения свободы. Фуражка Краба перекочевала с головы вора на голову рыжеволосой Жеки, которая стала похожа в ней на гавроша. Сигарета в руке только довершала эффект, но Марату показалось, что курит она не затягиваясь. Он отсел подальше от набежавшей на берег неожиданно длинной волны, с шипением отступившей назад, и задумался. А что, если… что, если вор расправился с Крабом в то время, когда он, пригревшись, разомлев и укачавшись, спал, забыв о деле?! Адик мог пойти в рубку и там разобраться с мореманом. Или, не думая о последствиях, в порыве злости сбросил того за борт, а добраться до берега, которого не видно, Краб, как бы великолепно он ни плавал, не смог бы ни брассом, ни кролем, ни стилем баттерфляй. Зачем же убийца оставил себе такую улику, как фуражка? Нет, это, конечно, немыслимо: Адик вовсе не похож на дурака. Моряк или остался на катере, или где-то сошел на берег. Ясно одно: как ни крути, Краб находится в большой опасности. Не имело смысла выяснять, присваивал он чужие ценности или нет, целесообразнее было сосредоточиться на нейтрализации Адика. Если Адик уверен, что мореман нанес ему ущерб, он будет изобретать все новые и новые способы его возмещения, пока не утолит жажду мщения, а обычным способом, то есть деньгами, Краб, скорее всего, возместить ущерб не сможет. Но Марату истец (если предположить, что это и в самом деле он) задолжал раньше, и право взыскать с него по счетам он не собирался уступить никому, будь ты хоть трижды вор в законе или кто там этот Адик есть.

В глазах рябило от ярких купальников, зонтов, мячей, полотенец и разных оттенков загара: рядом с розовыми, как вареные раки, людьми бродили обугленные солнцем до черноты тела. Передвигаться тут можно было только как по лабиринту, замысловатыми зигзагами обходя плотные группы, но и там, где посвободнее, приходилось делать гигантские шаги, чтобы на что-нибудь не наступить. Марат с трудом удерживал равновесие на крупной неровной гальке, обжигающей босые ступни. Но, странным образом, благодаря этой же сутолоке он никого не раздражал своим присутствием, и красивые женщины с дорогими кольцами на холеных руках, женщины, которые в других городах при виде Марата переходили на другую сторону улицы, — тут лежали, разметав руки, в самых расслабленных позах и едва приоткрывали ресницы, если он проходил ближе, чем в полуметре от них; реагировать острее было бы смешно и утомительно — настолько часто тут все друг друга беспокоили.

Несколько раз Марат проходил мимо дамских сумочек и мужских брюк с оттопыренным чем-то толстым карманами; купающиеся оставляли их без присмотра среди других вещей на деревянных лежаках, небрежно расстеленных тряпках и просто на земле. Может, люди на курорте отдыхали действительно как при коммунизме и пленительная атмосфера общей беспечности была искренней, но заражаться ею Марат не хотел. Усыпляя бдительность, она сама по себе служила западней. Мало ли сколько голов из купающихся в воде зорко следило за тем, что творится на берегу! Кроме того, к любой сумочке мог быть протянут присыпанный камушками шпагат: протяни к ней руку чужак — и она уползет от него под злорадный хохот хозяев (в Учреждении Марат был свидетелем таких розыгрышей).

И более фантастическими, чем многолюдство пляжа, Марату казались рои обычных черно-желтых ос, которые с жужжанием вились между людьми, привлеченные запахом провизии на разостланных газетках. К сожалению, Марат не мог превратиться в одну из этих ос и сунуть хоботок вон хоть в тот растаявший на жаре кусочек сыра.

Он сел на гальку, спиной прислонился к высокой возле полосы прибоя бетонной буне, от которой на него падала куцая тень, и, не разворачивая пилотку в газетный лист — газету он подобрал на привокзальной скамейке, — перебегая глазами по сгибу снаружи вовнутрь и обратно, машинально прочел:

«По тропам мамонтов. На строительстве Байкало-Амурской магистрали в поселке Магистральном бойцы студенческого отряда Иркутского государственного университета, роя траншею для теплотрассы, наткнулись на непонятный предмет. Каково же было изумление всех, когда из ямы глубиной в полтора метра был поднят огромный бивень мамонта! Ценный трофей, пролежавший в сибирской тайге десятки тысяч лет, свидетельствует о том, что когда-то в этих местах, по которым ныне прокладывается трасса магистрали века, обитали стада доисторических слонов».

И все-таки стоило подумать о еде, оставив на время все мысли о деле. Хотя этот участок побережья оказался таким же цивильным и тесным, до почти полной непроходимости, как предыдущий, он внушал гораздо больше надежды. За ним простирался не город — его придавила дремучая зеленая гора, пляж отгородился от нее плотным строем узких черных кипарисов, под которым сейчас с грохотом и шумом скользил зеленой гусеницей поезд дальнего следования. Эта поросшая лесом гора волновала и манила Марата, и только боязнь потерять Адика из виду помешала ему сразу отправиться кверху. Невероятно, чтобы на обширном склоне, так близко от моря, не было садовых или огородных участков, где сейчас, в августе, спеют диковинные южные плоды, не говоря уже о яблоках. Но достигнуть горы Марату не удалось. У ее подошвы, едва Марат пересек рельсы, он попал в поле зрения стайки подростков.

Они жгли костер прямо на змеящихся по земле корнях широкого платана с энергично раскинутой кроной и при появлении чужака моментально пришли в движение. У некоторых оно выразилось в легкой перемене позы. Большинство выдало себя лишь быстрыми взглядами с искорками страха, злобы и интереса. Ничего не оставалось, как только направиться к ним с таким решительным видом, будто их-то он и искал или не видел ничего предосудительного в том, чтобы подойти к чужому огню, тем более что горел он не вхолостую. Проковыляй Марат опасливо мимо, они наверняка окликнули бы его, а оставь их оклик без внимания — легко бы его догнали и окружили. Инициатива оказалась бы в их руках, и невозможно было предугадать, как бы они ее использовали при таком численном перевесе.

Кострище было обложено принесенной с моря крупной галькой, поверх нее лежал лист ржавой жести, на котором жарился ворох темных моллюсков в плоских овальных раковинах, обросших бородой рыжей тины. В момент, когда Марат приблизился вплотную, один из пареньков — с длинными выгоревшими волосами и утиным носом, — взяв палку, гибко поднялся, якобы навстречу подошедшему, но, как оказалось, к костру, проворно перемешал раковины и сообщил, что мидии, раз их створки приоткрылись от жары, готовы. Просунув длинные, выбеленные морем ногти в щель, он раскрыл раковину и аппетитно подул на крохотный комочек бурой плоти внутри. На чужака он, вывернув шею, демонстративно не смотрел; если бы Марату вздумалось поприветствовать незнакомую компанию или с ходу задать вопрос, он мог обратиться в лучшем случае в его костлявую спину с широкими лопатками. Но Марат и не подумал этого делать, а молча выудил с противня моллюска покрупней, перевалил его, как печеную картошку, несколько раз из ладони в ладонь, чтобы остудить, и, зубами вытянув из ножа лезвие, растворил раковину.

— Так это мидии, — сказал Марат, осторожно беря губами теплое мясо и предоставив им самим разбираться в смысле сказанного.

Из этих слов они должны были, по крайней мере, уяснить, что он не из их мира. А раз он явился из других мест, то прежде, чем искать повод для придирки, им предстояло прозондировать почву и угадать, насколько опасны посланцы этих областей. Это недоумение держало их на дистанции, пожалуй, надежнее, чем показанный нож, хотя и он, как заметил Марат, произвел на них впечатление. Жесткое мясо оказалось изумительным на вкус, но внутри одной раковины его было настолько мало, что Марат вряд ли бы заглушил голод, если б даже один излузгал все, что лежало на противне.

— На любителя, — сухо сказал Марат, хотя глаза его повлажнели от наслаждения.

Он защелкнул нож, спрятал его в карман и отряхнул руки, показывая, что дегустация окончена. Сейчас важно было придерживаться взятого им тона важности и строгости, а не расточать бездумные похвалы чему бы то ни было из того, что принадлежало к их миру. Если встать с ними на одну доску, через секунду они задерут нос, а через минуту попытаются его третировать — и тогда шума не избежать. Они принялись рассеянно клевать мидий, словно его сдержанный отзыв умерил их аппетит; они скрывали свой интерес к Марату, почти так же, как он интересом к ним вынужден был скрывать жгучий интерес к еде.

— Ничего, что я попробовал? — с нарочитой вежливостью вдруг спросил он и с улыбкой обвел их медленным взглядом. Каждый из них отвел глаза, кроме восточного вида девчонки. Она сидела на качелях из толстой древесной лианы, покрытой морщинистой корой.

— Море общее, буна длинная, собирать можно всем, — весело сказала она с едва заметным акцентом. Судя по ее развязному тону, она могла бы добавить что-нибудь вроде «даже таким глобусам, как ты».

— А я думал, что море купленное! — плоско пошутил Марат, широко разведя руки.

И все они заглянули в его ладони, словно это были два кувшина. Только теперь он стал с ними ручкаться и знакомиться, в уверенности, что каждый из них успел заметить буквы «УТРО», вытатуированные на верхних фалангах четырех пальцев левой руки. Их легко можно было прятать, сжав пальцы в кулак. Расшифруй они аббревиатуру, она объяснила бы им многое. Но Марат не опасался, что эти юнцы проникнут в смысл слова, тем более с ловушкой на первой букве: «у» означало вовсе не «указательный», хотя и было выколото на этом пальце. Сейчас эти синие буквы, показывающиеся из раскрывающегося кулака, стали для них сюрпризом. Наколка не просто намекала, а уже прямо говорила о его принадлежности к миру, которого они опасались, если не испытывали пиетет. Ничего подобного на шоколадной от загара коже ни одного из них не было, хотя были царапины, мелкие ожоги и попытки начертить что-то головкой серной спички. Марат изучил их, как карты. Теперь даже его хромота внушала им уважение. Они стали ощущать ее тем, чем она и являлась: не каким-то жалким изъяном, чем-то вроде врожденного дефекта, а следствием бурной жизни, сопряженной с борьбой. Наконец, его малый рост перестал сбивать их с толку. Они молча признали его превосходство, хотя внешне их заискивание выражалось в развязности и фамильярности. Они наперебой принялись выставлять свою бывалость, докладывать ему о способах местного промысла, иногда связанного с мелким жульничеством. Он не спрашивал об этом, но они, кажется, готовы были угадывать его желания. Кроме того, Марат осторожными замечаниями — осторожность заключалась в отрывистой, пренебрежительной скупости — направлял их сбивчивые речи в нужные ему русла. В итоге, отшелушив суть услышанного из ненужных ему деталей и домыслив недомолвки, которые они допустили в вещах для него важных, Марат выведал следующее.

Мидий они не ставили ни во что. Для них это были семечки, говорить о которых они считали ниже своего достоинства. Но Марат несколько раз под завуалированными предлогами касался этой темы, пока не уяснил, что нескончаемые колонии этих моллюсков усеивали поверхность бун и волноломов сразу под поверхностью моря. В десяти метрах от берега любой профан мог опустить руку в воду и вволю нарвать мидий. Их добыча не требовала ни сноровки, ни умения, ни знания особенностей дна, которые требуются при погружении на глубину. Надо быть круглым невежей и новичком, который не успел оглядеться на курорте, чтобы не составить о мидиях полного и пренебрежительного понятия. Наверно, они были единственным даром моря, который даже не продавался.

Несколько менее доступные и более редкие моллюски рапаны приносили баснословную прибыль, не требуя никаких накладных расходов. Собранных под водой рапанов варили в кипятке, выскабливали внутренность и песком оттирали изжелта-розовую раковину от морской зелени. Крупный рапан — Марату его показали, он оказался размером с детский кулачок с пупырышкой кукиша в центре — уходил за рубль. Правда, богаче рапанами считались пляжи Лоо. Зато море против центра города было монетнее. По приезде с просьбой у моря погоды, а перед отъездом в надежде вернуться люди бросали с берега в море тучи мелких денег. Местные ныряли за ними в солнечную погоду, когда море было спокойно и прозрачно; монеты отчетливо блестели среди камней. Эти наивные воришки даже не задумывались, сколько надежд они украли в невинном желании съесть мороженое или купить билет в кино. По своим предыдущим тщетным попыткам пробиться к Черному морю Марат не понаслышке знал: успех и неуспех предприятия зависят от тысяч случайностей, тут и более мелкая причина, чем возвращенная из моря без твоего ведома копеечная монета, может склонить чаши весов в ту или иную сторону. Впрочем, Марат прибыл на Черноморское побережье с совершенно конкретным заданием и не собирался принимать на себя роль арбитра. Да и сам он, если уж подходить с этой меркой, разве удержался бы от подъема монет со дна моря, не говоря уже о золотых кольцах и других украшениях, которые здешние ласковые волны с дьявольским коварством свинчивали с пальцев разомлевших курортных людей. Золото, хоть и реже, чем медь и никель, подростки тоже, бывало, находили на дне. Этому Марат не поверил. Тут крылись еще немые намеки на нелегальную продажу золота и дележку солидной выручки. Деньгами от них и не пахло. А привирали они в стремлении окружить себя ореолом непочитания законов, чтобы держаться с Маратом на равной ноге. Но на своих долгих путях он встречал столько чистых перед законом людей, стыдившихся своей лояльности и нарочно пытавшихся запятнать себя мнимым участием в темных делишках, что давно не принимал на веру подобные заявления. И чем они могли подтвердить свои россказни? Словом, он давно прошел те этапы биографии, которые они сейчас проживали и о которых с таким увлечением рассказывали. В итоге они сообщили ему очень ценное сведение: на горе, куда Марат направлялся, не было никаких огородов — только санаторные корпуса, утопающие в зелени парков, разделенных высокими железными заборами, да городской микрорайон, застроенный в основном пятиэтажными домами.

Больше с ними не о чем было толковать.

— Ну, пока, Клава! — сказал он, оказывая девчонке на качелях знак внимания и закруглив этим разговор, поскольку она была единственной, с кем он не познакомился, — нелепо было бы на равных протягивать руку этой малышке.

— Меня зовут Карина! — возразила она, сузив миндалевидные глаза и рассмеявшись.

Уходя, Марат слышал за спиной ее хохот; она долго не могла остановиться, примеривая на себя это неожиданное имя.

Вернувшись на пляж, Марат в панике обнаружил, что ни Адика, ни его спутников в «Поплавке» нет — за их столиком расположились другие люди. Сидя возле костра, он держал в поле зрения дорогу, которая вела к фуникулеру и по которой в обе стороны довольно часто шли отдыхающие, но ни Адик, ни кто-либо из тех, кто плыл с Маратом на катере, мимо него не проходил. Он старался опознать среди множества полуобнаженных чужих людей, в самых разных позах лежащих и сидящих на полосе галечного пляжа, раскинувшегося налево и направо, четверых своих «знакомых». Возможно, уйти с пляжа можно каким-то другим путем…

Его внимание привлек один из загорающих: поверх мускулатуры рельефно вылепленного тела синели многочисленные татуировки. Мужчина повернулся — Марат узнал кавказца и с облегчением обнаружил рядом с ним Адика и остальных. Судя по целой галерее уголовных символов, кавказец был рецидивист; среди наколок виднелась и церковь с куполами, и даже колода с засаженным в нее топором. Марат понимал значение этой довольно прозрачной аллегории, наверное, понимали ее и другие: вокруг кавказца и компании образовалась даже некая пустота, заполненная косыми, опасливыми взглядами, но рецидивист, видимо, привык к глухой враждебности окружающих, которой не давал выплеснуться еще больший страх перед ним. До Марата, постаравшегося приблизиться к цели как можно ближе, но так, чтобы остаться незамеченным, донеслась обращенная к рецидивисту просьба кинуть зажигалку, из которой Марат понял, что это и есть Юсуф, о котором упоминал в разговоре с Крабом Адик. Если этот Юсуф утверждал, что ему проиграна такая-то сумма, то, действительно, безопаснее признаться в том, чего не было, нежели обвинить его в клевете. Убийца проявлял заметный интерес к Лоре, которая расположилась между ним и Адиком, принимая грациозные позы и подставляя нескромным взглядам бронзовое, хоть и несколько уже дряблое тело в ярком купальнике. Юсуф с Лорой, сдвинув головы, о чем-то беседовали, и время от времени женщина с преувеличенной веселостью смеялась. По Адику трудно было понять, ревнует он или нет, — вор смотрел в другую сторону, его внимание было приковано к рыжеволосой Жеке, которая, ощущая это, отсела в сторону от бывалых мужчин, спрятавшись за своего флегматичного сверстника. Он скучал, полулежа на локтях и молча глядя сквозь узкие черные очки в сторону заката. Уходить с пляжа они, видимо, не собирались. Марат решился: в конце концов, не умирать же ему на посту с голоду; если бы с ним был старый сиделец Петрик, они могли бы сменять друг друга, но у Петрика свой истец и своя судьба.

Узнав, что обычных огородов поблизости нет, Марат решил попытать счастья на огороде морском. Надел на голое тело куртку, чтобы в ее боковые карманы складывать мидий. Хорошо, что рукава были отпороты, — тело получало большую свободу движений. Правда, длинные полы, опускавшиеся ниже трусов, придавали ему смешной вид, а когда Марат вынул из брюк ремень и захлестнул петлю вокруг левого запястья, он и вовсе стал похож на деревенского пастуха с обрывком кнута в руке. Марат по опыту знал, что привлекать к себе лишнее внимание всегда опасно. Хотя он заставил себя не озираться, у него было тоскливо на душе, когда он шел по буне между одинаково раздетыми людьми. Правда, одной девчонке верхней частью купальника служила завязанная узлом под грудью мокрая мужская рубашка с закатанными до плеч рукавами. Она держалась непринужденно, и это придало Марату некоторую уверенность. Выждав паузу между волнами — волнение моря стало гораздо более сильным, чем утром, по крайней мере, на балл, — он аккуратно шагнул на выглянувший из-под воды серо-зеленый скользкий верх подводной стены, быстро продел в ржавое ухо свободный конец ремня и затянул его узлом. Накатившая волна оторвала от опоры его ноги и подняла их горизонтально, но ремень надежно держал запястье. Марат быстро подтянулся к стене и стал отдирать мидий — их тут действительно было множество. Но чтобы нащупать колючие раковины моллюсков, приходилось сгибаться в три погибели и опускать голову под воду. Раз за разом море сбрасывало его со стены в воду, и раз за разом он возвращался к ней. В поисках крупных моллюсков он пробирался по волнолому от уха к уху, каждый раз тщательно привязывая ремень.

Он уже плотно набил полтора кармана, когда очередной вал вдруг легко отделил его от опоры и понес в горькосоленую, мутную глубину. Изгибаясь всем телом, Марат волнообразным движением плеч стянул с себя тяжелую куртку и выскочил на поверхность. Глотнув воздуха, он вцепился пальцами в толстую кожу брючного ремня и дернул, проверяя петлю. Она крепко сидела на запястье. Не понимая, что произошло, Марат по-птичьи вытянул шею и растерянно оглянулся. На том месте, где он собирал мидий, стояла Карина, королева пляжной шпаны. Марат видел ее всего секунду, пока она не нырнула в сторону моря, прямо под гребень летящей на нее волны, но в эту секунду его изумила злорадная усмешка на ее детских губах. Барахтаясь в волнах, он с трудом сообразил, что девчонка, должно быть в шутку, отвязала ремень от уха, незаметно поднырнув к нему со стороны моря. Наверно, ее позабавила его чудная экипировка, по-видимому, она не придала значения его хромоте и, главное, не подумала, почему он постоянно привязывается. Ведь ясно как день: потому что плохо держится на воде. Он не понимал, как она могла не сделать такого очевидного вывода, и это непонимание было одной из причин, по которой Марат сторонился женщин, однако они возникали на его пути в самые неожиданные моменты и наносили ему чувствительные удары, зачастую без всякого злого умысла. Если он сейчас утонет и девчонка вместе с кем-то из своей компании увидит на берегу его тело, она даже не догадается, что это произошло по ее вине, и никто не сделает ей укора. Доберись Марат сейчас до этой маленькой мерзавки, он заставил бы ее есть землю и клясться, что никогда впредь она не позволит себе развязывать не ею завязанные узлы. Он и до хромоты не испытывал тяги к воде; в Учреждении узников загоняли в огороженный сеткой участок реки, где водные процедуры превращались в оргию коллективного насилия, которое творилось под взбаламученной водой, куда не проникал с берега глаз надзирателей.

Марат плыл, меняя позы и движения, чтобы экономить силы, но в десяти метрах от берега попал в неожиданную ловушку. Море играло им, как щепкой. Сначала волна несла его на своей спине близко к берегу, но потом этот же вал с урчанием отступал, возвращая его на прежнее место. Эти качели не отпускали. Сколько пены плавало над пузырящейся толщей прибоя! Вместе с воздухом она попала Марату в легкие — он закашлялся, сбив дыхание. Он тонул. И вдруг вспомнил, как днем на катере ему пригрезилось погружение в эту самую воду… нет, ему не хотелось утонуть наяву.

Стоило ему крикнуть — и высокие мускулистые красавцы, загорающие на буне, вдоль которой его носило, вытащили бы его из воды. Пока что они рассеянно поглядывали на него, думая, очевидно, что он забавляется качанием на волнах. Но вслед за спасением неминуемо последовала бы до боли знакомая процедура: вызов медика, выяснение личности, арест и позорное этапирование обратно в стены Учреждения, из которого пять суток назад он совершил побег. Мысль об этом наполняла Марата смертной тоской, но еще невыносимее было сознание того, что, если он сейчас глупо и случайно утонет, истцы даже не узнают о том, что ответчик почти обнаружил их.

Марат размахивал руками, в отчаянии призывая на помощь далекого Петрика, точно речного бога, и глухо слыша свой голос отдельно от себя залитыми водой ушами. Внезапно левая рука его вытянулась и одеревенела. Он висел где-то в самом чреве отступающей в море волны, ее бурлящие вихри обтекали его, но не уносили с собой. Когда они наконец схлынули, Марат почувствовал животом гальку и по-собачьи вскочил на четвереньки.

Кто-то тянул его руку за ремень, помогая выползти на берег и в то же время мешая, поскольку дергал запястье не в такт движениям Марата. Он с досадой потянул ремень на себя и сел, приняв более достойную позу. Перед ним в белой фуражке Краба стояла Жека, веснушчатая до мокрых тонких лодыжек.

— Тпру! — весело сказала она, как будто привезла его на санках, и уронила под ноги ремень, ожидая похвалы, ведь она проявила недюжинную ловкость, поймав его конец в толще штормящего моря.

Но Марат не чувствовал никакой благодарности за то, что одна его чуть не утопила, а другая спасла. Он не спеша откашлялся горько-соленой водой, вытер ладонью лицо и вдруг с интересом посмотрел на грудь девушки. Конечно, Марат знал общеизвестные трюки с женскими купальниками: ловкачи незаметно резали под водой бретельки, резинки или швы плавок на бедрах. Но сейчас наблюдалось что-то совершенно невероятное: Жекино бикини сделалось рыхлым, как мокрая промокашка, и вместе с водой стекало по телу, словно было не одето, а нарисовано. Она подумала было, что к груди прилипла тина, и смахнула ее, но, когда отняла руку, обнаружила, что стоит у всех на виду полностью обнаженная, — и окаменела. Все-таки Марат чувствовал себя обязанным ей. Он крикнул, чтобы она скорей забежала по шею в воду, пока он принесет ее сарафан; в такую теплынь можно и в мокрой одежде до дома прогуляться — не простудишься. Но Жека не слушала его, а в секунды оцепенения, видимо, машинально набирала в легкие воздух, потому что бросилась к своей одежде, визжа и натыкаясь на оторопевших людей. Она совсем потеряла голову — ведь шум привлек к ней всеобщее внимание: у взрослых вытягивались лица, а дети прыгали и вопили от восторга, показывая на нее пальцами тем, кто еще не видел виновницы переполоха. Фуражка с ее головы слетела. Марат незаметно подобрал улику. Растирая затекшее запястье, он тоже пошел туда, где лежала его одежда, и сунул фуражку под нее. Марат был озадачен. Он не понимал, что произошло, как вообще возможен такой фокус, причастен ли к нему Адик, если да, то какие это может иметь для него последствия, и, если последствия будут, как ими воспользоваться для его обезвреживания.

Высоко на лестнице, идущей параллельно фуникулеру, он увидел Жеку с растрепанной гривой рыжих волос. Она стрелой летела все выше в гору. Ее кавалер тоже как-то стушевался. По рельсам катился вверх вагончик фуникулера — вполне возможно, Стерх успел сесть в него с намерением опередить безумную девушку и встретить ее на горе. Адик что-то объяснял хмуро глядевшему на него Юсуфу; убийца сидел по-турецки, хищно наклонившись вперед и упершись ладонями в колени. Лора отвернулась от них, скрывая играющую на губах улыбку. Марат запрыгал на здоровой ноге, чтобы вытрясти воду из уха, и как бы ненароком приблизился к Адику. Он услышал конец фразы: «…Я не ставлю кайф выше смысла. В шутке был смысл. Она его поняла, но вряд ли захочет, чтобы я поделился этим пониманием с кем-то еще».

Значит, купальник у Жеки от Адика! Возвращение из тюрьмы — удобный повод для того, чтобы на радостях преподносить девушкам подарки. Довольный сделанным открытием, Марат, не снимая, выкрутил трусы на бедрах и надел брюки. Он не только никогда не посещал кабинки для переодевания, но и увидел их впервые. Сейчас одна такая квадратная стальная конструкция стояла рядом, в просвет внизу видны были чьи-то переминающиеся волосатые голени — знак того, что кабинка занята; снаружи в ожидании своей очереди скучали люди с одеждой в руках. Даже если бы Марат решился воспользоваться этой ловушкой, внутри которой, наверно, так и кажется, что снизу, со всех четырех сторон вдруг протянутся десятки рук и схватят тебя за ноги, сейчас у него не было времени.

С потерей куртки нарушился баланс между количеством личных вещей и карманов. Нож, как всегда, лежал в переднем брючном кармане справа. Но открытки с видами города боялись сырости — и теперь, когда от трусов все карманы брюк повлажнели, их пришлось аккуратно свернуть в трубочку и поместить в нагрудный карман рубашки, откуда они довольно нелепо торчали, грозя развернуться и выпасть.

Теперь Марат мог приступить к изучению добытой улики и рассмотреть ее во всех подробностях. Он стиснул золотистого краба на фуражке так, что его спина остро взгорбилась, а клешни глубоко вонзились в белый ворс. Он скользнул пальцем по лакированному козырьку, перевернул фуражку пожелтевшей шелковой подкладкой кверху и понюхал: несмотря на то, что сегодня ее надевали еще двое, запах Краба перебивал все остальные. Марат запомнил его во время сна, когда прижимался к такой надежной, казалось бы, спине моремана: фуражка пахла морем, потом, чуть-чуть одеколоном «Шипр» и еще чем-то неуловимым — этот запах он запомнит навсегда, он пойдет по его следу, как пес, и уже не потеряет. Внезапно Марат увидел внутри, на подкладке, едва заметные, вышитые белыми же нитками инициалы «ЗФ» — и задрожал, будто оказался в карцере. Вот оно — подтверждение его версии! Вот он — внутренний голос! Петрик убеждал: мало ли что говорит тебе твой внутренний треп, интуиция — это не внутренний голос, а внутренний слух. А все слухи нуждаются в проверке. Таким образом, он завтра, а может, уже сегодня, добравшись до известного ему адреса, все и проверит. Конечно, можно, перестраховываясь, прочесть первую букву инициалов как цифру 3, но что тогда будут означать эти знаки? Можно предположить, что буквы обозначают «западный флот», однако что-то Марат про такой не слыхивал. Можно, сомневаясь, вместо инициалов человека усмотреть на морской фуражке инициалы названия корабля: на борту катера не было имени, а тут, на фуражке, — пожалуйста; хотя, разумеется, фуражка осталась у Краба со времен дальних странствий, и не на этом, конечно, маломерном катерке он плавал, а на пассажирском лайнере, таком же белом, как эта улика. Инициалы могли быть простым совпадением, но уж очень редкое сочетание первых букв имени и фамилии было у истца. Что ж, вполне возможно, Краба звали как-нибудь вроде Завулон Фильдеперсов или Зиновий Фокин. И все-таки, несмотря на все сомнения, Марат был доволен: его версия получила еще одно — и какое! — подтверждение. Скорее всего, Краб и истец — одно лицо, а значит, все, что он сегодня предпринимал, было не зря, он тоже «редкостный везунчик», как укорял Адик Краба там, на борту безымянного катера.

Проследив взглядом, как убийца, вор и женщина, оставшаяся с ними, вновь перебрались в шашлычную, где, видимо, намеревались весело завершить вечер, Марат решил попытать счастья известным ему способом и заработать, чего бы это ему ни стоило, на хлеб. По правде говоря, силы его были на исходе — этот день в чужом городе (хотя какой город он мог бы назвать своим!) дорого ему дался.

Глава 3

Местная шпана

Марат пошел к догорающему костру, у которого ел мидий. В настороженных позах местных чувствовалась готовность дать ему отпор, в то же время в их глазах читалась явственная насмешка. Дескать, девчонка чуть было не утопила этого чужака; на взгляд людей, выросших у моря, отсутствие умения плавать — всё равно что отсутствие умения ходить или разговаривать; оно сразу же уронило Марата в их глазах. Он должен был вернуть завоеванные так недавно позиции. Девчонка, сбросившая его с волнолома, пряталась за мужскими спинами, глядя исподлобья. Но Марат уже взял себя в руки и ограничился тем, что на ее ухмылку в море сейчас на суше ответил такой же гримасой. Она показала ему язык. То ли оттого, что он перенервничал и нахлебался морской воды, то ли от голода у Марата разнылся желудок. Это было досадно — боль мешала сконцентрироваться на предстоящей схватке.

— Где же мидии? — насмешливо спросил длинноволосый, кличка которого была Барабуля.

— Утонули, — беспечно ответил Марат.

— А чего они, дуры, в одежде плавали? Так и рыба утонет! — под смех товарищей говорил вожак, явно провоцируя Марата, но не подозревая, что в Учреждении старый сиделец Петрик давно приучил его не делать в острых ситуациях того, к чему тебя подталкивает противник.

Давая понять, что не обижается на шутки и сам их ценит, Марат рассказал несколько пошлых смешных анекдотов, кстати, отомстив цыганистой Карине, которая мялась и не знала, как себя вести, чтобы не быть скомпрометированной в глазах мужской компании: если невозмутимо слушать такие сальности, ее могут счесть вульгарной, а если отойти в сторону — слишком правильной.

Между прочим, Марат поинтересовался, что это за трюк с купальником: он заметил в толпе полуголых людей, образовавших хохочущий коридор, по которому бежала обнаженная Жека, и этих малолеток. Они тоже видели такой трюк впервые, но слышали, что у фарцовщиков можно достать сюрпризное японское бикини, которое растворяется от соприкосновения с водой, так что секрет фокуса, хотя он и впечатляет, — не ловкость рук, а уже готовая фирменная химия. Жеку малолетки знали: в позапрошлом году она окончила школу там, на горе, куда все они ходили, и была одно время, когда еще училась, пионервожатой у Карины. Парень Жеки, Стерх (это слово Марат насмешливо переспросил, но ему не смогли удовлетворительно ответить на шутливый вопрос, фамилия это, прозвище или название одной из малых народностей — «просто его так зовут»), был, кажется, художником. Адика никто из подростков не знал, что было вполне понятно: он отсутствовал пять лет, а для их возраста это громадный срок.

По ходу беседы стало ясно, что расчет Марата на тонкое чувство вины оправдался. Все-таки они его еще раз решили испытать и, убедившись, что он не собирается или боится предъявлять им счет за утонувшую куртку, старались словоохотливостью хоть как-то возместить ущерб. Настала пора воспользоваться этой доверительной атмосферой. Марат сказал, что любит показывать и смотреть карточные фокусы. Если б они знали, сколько уже раз одним и тем же тоном — тоном человека, ищущего не более чем способ стать своим в чужой компании, — он произносил эту фразу! Наступил критический момент: у них могло не быть колоды, и тогда все усилия, вся скрупулезная незаметная подготовка пошли бы насмарку (родная колода Марата осталась у проводника, который проиграл ему проезд на юг, и, когда поезд прибыл в пункт назначения, то есть проводник с Маратом расплатился, попытался таким образом насолить катале). Поэтому, когда Барабуля достал мятые, засаленные до черноты на сгибах карты, Марат вздохнул с облегчением.

Марат показывал фокусы медленно и неуверенно. Он путался, начинал сначала, а если фокус все-таки не выходил, принимался подробно объяснять его секрет. После отчаянной борьбы с волнами у него и в самом деле подрагивали руки, но голова оставалась довольно ясной. Он почти забывал о фокусах и даже о существовании зрителей, тщательно запоминая дефекты карт, тот естественный крап, которым их пометило долгое употребление и благодаря которому наметанный глаз мог отличить рубашку одной карты от другой. Для этого Марат и тянул время. А тщеславно демонстрировать им свое мастерство фокусника было бы опасным недомыслием. После фокусов стали наперебой показывать друг другу карточные игры. Марат путался в правилах, морщил лоб и заглядывал в отбой, вызывая пренебрежительные насмешки. В кружке партнеров он вновь сел так, чтобы держать в поле зрения дорогу, ведущую с пляжа, — он узнал от них, что единственный путь наверх, в город, пролегал мимо платана, под которым они сидели, и, значит, Адика он не должен пропустить. Марат чувствовал, что надо бы сходить разведать, как там дела в шашлычной, но не мог же он разорваться! Игра вступила в фазу интенсивного разогрева партнеров, а любая пауза только понижала этот градус. После курьезных игр вроде «веришь — не верю», когда в умах воцаряется нервная путаница, предшествующая настроению сильного азарта, стали играть на щелчки по носу. Проиграв несколько раз кряду и вызвав общий смех слезящимися глазами и красным носом, Марат окончательно усыпил их бдительность. За время бутафории только раз он повел себя неосторожно. На волне зубоскальства один из малолеток в ненасытном стремлении находить все новые и новые поводы для насмешек подкрался сзади и хотел было стянуть торчащие из нагрудного кармана рубашки открытки, но Марат с такой цепкостью и быстротой поймал его пальцы, что можно было догадаться о его истинных возможностях, будь они проницательнее. У него пошла носом кровь — разумеется, не от этих жалких щелчков и детских козней, а от перенапряжения последних суток, но это оказалось кстати. Пока Марат останавливал юшку, полулежа на локтях и запрокинув назад голову, Барабуля предложил не валять дурака, а сыграть на деньги. Но Марат проявил роковую инициативу, и это служило верным признаком того, что он грамотно провел подготовку. Лишь когда они поставили на кон свои пятаки и гривенники, Марат с мрачной решимостью идущего ва-банк игрока молча выхватил нож и ногтем большого пальца резко выщелкнул лезвие. Хотя они уже имели возможность видеть этот нож в руках Марата, но все равно непроизвольно вздрогнули и отпрянули, и он целых две или три секунды испытывал их молчанием, словно обдумывал, кого из них пырнуть, после чего объяснил, что денег у него нет, но он готов сыграть на нож — настоящий фирменный складень, в ручке которого, кроме лезвия, открывалки и штопоры, есть пила, отвертка, шильце и даже маленькие, но вполне рабочие ножницы. Марат по очереди, обстоятельно все продемонстрировал.

«Там еще что-то написано», — почти хором взволнованно проговорили они, скрещивая на лезвии взгляды, и сразу несколько рук потянулось к ножу, но Марат, защелкнув его, опустил гладкий тяжелый болид в банк и даже прикрыл ладошкой. Знакомить посторонних с содержанием этой гравировки не входило в его планы. По их завороженным лицам, невольно приоткрывшимся ртам и жадно расширившимся зрачкам — а иной реакции и не могло быть — он понимал, что каждый уже видит себя хозяином этой вещицы. Они знали, что такое не купишь нигде, кроме заграницы, валютного магазина, куда их даже на порог не пустят, или черного рынка, где барыга за такой изысканный миниатюрный набор необходимых для жизни инструментов возьмет никак не меньше червонца. Но сейчас, оправдывая происходящее непредсказуемыми расценками фарта, любой из них не считал бесчестным присвоить за гривенник это почти ювелирное изделие из перламутра и нержавеющей стали. Только топившая Марата в море черноглазая Карина, которая не играла (да никто и не позволил бы ей принять участие в розыгрыше чисто мужской вещицы), взглянула на Марата с сочувствием, вообразив, как жалко ему будет с ней расстаться.

Когда началась игра и Марат тасовал карты, Барабуля, вместо того чтобы следить за руками банкующего, нагнулся к висящему на груди амулету — обычному морскому камешку с дырочкой, в которую была продета медная цепочка, — по-девчачьи уронив на лицо пряди длинных волос. Он пошевелил губами, беззвучно призывая удачу; не чурайся он открытых проявлений сентиментальности — наверное, и поцеловал бы амулет, не зная, что уже обречен вместе со своей суеверностью. Ставки были сделаны, и никто уже не вправе пойти на попятную и забрать деньги из банка.

Марат позволил себе открыто усмехнуться; сняв первый банк, он оставил на кону двадцать из выигранных пятидесяти копеек и спрятал нож поглубже в карман, как они ни облизывались и ни тянули к нему руки. Пресекая кривотолки, Марат объявил, что теперь готов поставить нож только против двадцати рублей — его реальной стоимости. Если минуту назад продешевил, то единственно потому, что случайно не взял с собой карманных денег, но теперь монеты появились, и он, хозяин-барин, вправе играть на что пожелает. Им нечего было возразить — двадцать рублей не стоила вся их одежда, включая шейные амулеты и содержимое карманов. Чтобы надежнее держать их на крючке, Марат пообещал вновь поставить складень, если проиграет деньги. Теперь игра встала на рельсы и катилась к неизбежному концу, которого партнеры Марата уже не могли предотвратить. Играя с переменным успехом, но, в общем, оставаясь в плюсе, вынуждая их не бросать игру из жалости к тому, что уже потеряно, и в надежде отыграться, Марат выудил у них все наличные деньги — почти три рубля. Этой суммы вполне хватало на три дня сытого питания. Но, судя по тому, как стремительно с самого начала развивались события, Марат мог не успеть израсходовать и этих денег.

Проигравшиеся глядели на выигравшего Марата с только что проснувшимся подозрением, когда поздно было что-либо доказывать или исправлять, и Марат открыто усмехнулся им в лицо. Разумеется, он подтасовывал карты. Но первопричиной его фарта и неудач партнеров были его сосредоточенность и их рассеянность (хотя сжатые губы и насупленные брови изображали внимание). Эти тюлени, невесть за какие заслуги без счета проводящие дни на берегу теплого моря и укрывающиеся на ночь в домашних постелях, видели свою колоду, наверное, сотни раз и до сих пор не узнавали карты со спины!

Внезапно среди покидавших пляж отзагоравшихся курортников Марат увидел Адика с Лорой — Юсуф, видимо, остался кутить дальше. Адик много выпил. Марат понял это по тому, что он, чувствуя опьянение, ужесточил самоконтроль и шел чересчур ровно, как по взлетной полосе. Лора уныло плелась сзади. Марат довольно давно перестал слышать шум подъезжающих и отъезжающих вагончиков фуникулера, очевидно работавшего до определенного времени, — значит, им придется идти наверх пешком, по лестнице. Нельзя было терять ни минуты. Быстро доиграв кон, Марат поднялся. Под густой кроной платана уже так стемнело, что играть стало почти невозможно, — этим он и объяснил свой уход. Но партнеры, горя желанием продолжать игру и не находя для этого серьезных оснований, стали его удерживать под явно издевательским предлогом: дескать, он ел их мидий — пусть заплатит, рубль штука. Напрасно они ждали, что им на потеху он станет убеждать их в несправедливости непомерного требования, но просчитались. Они ожидали, что он станет их увещевать, — и напрасно. Марат скакнул к Барабуле и, оскалившись так яростно, что тот невольно побледнел, выпалил ему в лицо угрозу, бессвязно, но громко проорав о том, как поступают в местах лишения свободы с теми, кто ищет повод уклониться от уплаты проигрыша.

С тех давних пор, как Марат впервые поддался вспышке ярости — тогда он взорвался непреднамеренно, — надзиратели Учреждения каждый раз неизменно говорили друг другу: «Вот он и показал свое истинное лицо!» Если бы Марат не был так твердо убежден в тщетности пререканий с администрацией, он мог бы ответить, что и на их лицах он наблюдает множество разнообразных гримас, только они добивались своих целей без эффекта сорванной маски, который заключался всего лишь в резкости перехода от боязливого оцепенения к безоглядному возмущению. На их стороне были закон и сила. Так и теперь продувшиеся в карты завсегдатаи пляжа имели пятикратное численное превосходство (девчонка, конечно, в счет не шла; она уже скривила рот и часто моргала ресницами, готовясь разреветься). Конечно, среди отдыхающей публики, направившей свои загорелые стопы прочь от моря, могли найтись охотники накрутить уши участникам группового нападения, но Марат на это не очень рассчитывал. Подростки медлили и в надежде предугадать, какой фортель он еще может выкинуть, без слов обменивались вороватыми вопрошающими взглядами. И, оправдывая их опасения, Марат быстро откинул за голову кулак. Но в тот момент, когда они ловко отскочили в разные стороны, Марат на середине резко оборвал замах и нарочито медленно разжал пальцы, уронив себе за спину подобранный им для вящего устрашения противника увесистый голыш. Тот с глухим стуком брякнулся о землю и прокатился несколько сантиметров, сделав их ловкие отчаянные прыжки бессмысленными и смехотворными.

Хромая вдогонку за Адиком к лестнице, ведущей в гору, Марат был уверен, что ни один из этих безобидных по большому счету человечков не рискнет искать с ним новой встречи. Но в стае, бессознательно действуя по ее законам, жаля и подогревая друг друга издевками и напоминаниями о перенесенном конфузе, они способны были на повторную атаку. Он полз, как улитка. Что им мешало проследить за ним, улучить момент и со всех сторон кинуться на него, когда подъем отнимет последние силы и в изнеможении он опустится на ступени?

Первый раз в жизни Марат встретил такую длинную лестницу. Она насчитывала десятки маршей, разделенных небольшими ровными площадками, за которыми вновь и вновь поднимались каменные пороги. Хотя ступени были вытерты миллионами шагов, усталых и бодрых, молодых и старчески шаркающих, из трещин между камнями задорно лезли побеги каких-то вьющихся растений. Слева вдоль лестницы, в длинной шахте тянулись рельсы железной дороги, они были в нескольких шагах. А кругло подстриженные шпалеры низкого кустарника открывали путь только круто вверх.

Из-за хромоты Марат не мог шагать как все — каждую ступеньку он пересчитывал обеими ногами, сначала ставя правую, а потом подволакивая левую, и тратил вдвое больше сил, чем Адик с Лорой, которых он видел так высоко впереди, что, казалось, догнать их уже невозможно. Марат вступил на лестницу в сумерках, а когда сгустился мрак южной ночи, он не знал, преодолел ли хотя бы половину подъема или находится только в первой его трети. Молочно-белые фонари ничего не говорили об этом, а моря под собой он уже не видел, хотя пока еще чуял. Он страшно жалел, что не попытался прекратить игру раньше, до того, как Адику с Лорой вздумалось покинуть кафе, где они провели полдня и куда он мог бы зайти и купить на выигранные деньги пирожок, бутерброд с сыром или, на худой конец, пирожное, а потом, как только они тронутся с места, спокойно последовать за ними. Теперь же он слишком запоздал — у них была очень большая фора во времени. Мышцы Марата помнили более мелкие ступени Учреждения, и он, несколько раз больно запнувшись босой стопой, ткнулся в камень ногтем большого пальца и зашатался, только отчаянными взмахами рук ему удалось удержать равновесие. Ему нельзя было падать — он и так не поспевал за событиями.

Даже здесь, за четыре тысячи километров от Учреждения, Марат чувствовал незримые нити, которыми Оно его тормозило. Чем дальше он отодвигался от Учреждения, тем отчетливее проступали контуры его хитроумной механики, нацеленной на преодоление взаимного отторжения узников и надзирателей. Каждая мелочь приобретала смысл. Например, уменьшенные размеры предметов. Низкие подоконники и койки, низкие столы и стулья, мелкие ступеньки низких крылец с гладкими перилами исподволь вырабатывали привычку пользоваться этим маломерным обиходом. И при каждом побеге, который фатально оказывался резким переходом в полномасштабную реальность, беглецы запинались на ровном месте. Марат отчетливо запомнил первое впечатление от черно-железной вагонной подножки, когда она замерла перед его глазами во всей своей суровой неприхотливости; покрытая налетом пыльных бурь, тепловозного дыма и гари, она помчится над землей на неизменной высоте, ни к чему не приспосабливаясь, и он мог поехать на ней. Марат бросил вопрошающий взгляд через плечо на юргинский вокзал, от которого рукой подать до Учреждения с его мелким, но устойчивым бытом. Он едва достал до нижнего края поручней, а потом повис на них всем телом, чтобы подтянуться, но у той лестницы было четыре ступени, а здесь в гору вели сотни, и ни перил, ни посоха под рукой. И теперь, когда Марату следовало полностью сосредоточиться на преодолении подъема, ему так некстати приходят в голову эти мысли. В Учреждении он был полон сил и рвался вон, но, чем глубже и дальше уходил на волю, тем меньше оставалось в нем энергии — он, как водолаз, который рвется в глубину, но не может время от времени не возвращаться на поверхность, с которой намертво связан зазубренным тросом.

Они настигли Марата почти у самого верха бесконечной лестницы. В эти минуты на ней было малолюдно, хотя недалеко, но недостижимо, за рельсами, светились всеми своими окнами корпуса санатория, и оттуда доносилась веселая музыка. Когда его окружили по всем правилам группового нападения, Марат, вымотанный подъемом до предела, уже не надеялся выдержать это противостояние и, пожалуй, готов был отдать им деньги, но не стоило обманываться: они хотели отнять все, включая важнейшую улику расследования, которое он проводил. «У него нож!» — пронзительно-свистящим шепотом напомнил товарищам один из нападавших. Подтверждая его опасения, Марат сунул руку в карман. Но, когда Барабуля, сутулясь и низко держа растопыренные длинные руки, приблизился и, чтобы отвлечь внимание от нападавших с другой стороны, сделал ложный выпад, высоко вскинув руку с длинными музыкальными пальцами скорее дирижерским, чем боксерским движением, которое на любого другого произвело бы впечатление, Марат не отшатнулся — он вдруг поймал его левой рукой за висящий на шее амулет, а правой изо всей силы ударил в костистый нос, еще и еще, чтобы пошла юшка, в перевозбуждении вкладывая в удары все эмоции, которые в течение дня подавлял. Охнув, противник в осатанелом испуге оттолкнул Марата от себя в сужающийся центр атакующего круга. Кто-то сзади дал подножку. И, впечатав подбородок в грудь, чтобы не стукнуться затылком, Марат лопатками врезался в бочковидный шишковатый ствол Канарского финика у самого его основания. С ним начался припадок. Он хрипло взвыл, потом захрипел, забился в конвульсиях, изо рта показалась пена.

Глава 4

Шкатулка с секретом

Привычка ловить на себе во сне чужие взгляды выработалась у Марата в заключении от регулярных обходов надзирателей. В первые годы его будили сухой ветер их дыхания и казенный запах, когда они близко подносили к нему холодные шершавые лица, уверенные, что он их не чувствует. Впоследствии он стал просыпаться и в тех случаях, когда смотревшие держались на расстоянии. Это был своего рода дар. Таким навыком не владел даже старший узник Петрик, хотя и пытался его у себя выработать.

На второй день пребывания у Черного моря Марат очнулся от ощущения, что на него смотрят. Из осторожности, как привык делать всегда, он не показал, что проснулся, а украдкой выглянул из-под прищуренных век. Обои в цветочек, восемь лепестков, машинально пересчитал Марат. Стена. Он подосадовал, что лежит спиной к смотрящему, потому что взгляд был очень тяжелый, пронизывающий и неподвижный, в отличие от привычных ему скользящих или, в худшем случае, ощупывающих взоров надзирателей. Кому мог принадлежать такой взгляд, и с какой целью его так пристально рассматривают? Возможно, пока он лежал в забытьи, его поместили в камеру и сейчас следователь за его спиной, держа перед собой в прямых опущенных руках папку и покачиваясь с пятки на носок, критически оценивает его возможности и обдумывает каверзные вопросы, прежде чем внезапно растолкать задержанного и, не давая опомниться, ловить на несоответствиях. В таком случае, прежде чем обнаруживать, что он проснулся, Марату надо было проанализировать последние события и найти ошибку, которая привела его в камеру. Тщательно следя за тем, чтобы ритм и звук его дыхания не менялись, он с трудом стал прокручивать в памяти вчерашний вечер; выпитое накануне вино мешало в деталях восстановить последовательность событий.

Когда его окружили и Адик, которого он не должен был упускать из-под наблюдения, уже растворился в сумерках на верхних маршах скупо освещенной круглыми фонариками каменной лестницы, Марату ничего не оставалось, как сделать ставку на отзывчивость Лоры, хотя она искусно прятала сентиментальную женскую сущность под париком, вульгарными манерами и сокращенным на иностранный лад именем. Ее ужаснул, как она сама потом сказала, вой, когда у Марата начался припадок. Ему самому делалось нехорошо от этого воя, подслушанного им у юргинских псов. Мнимые припадки, которыми он стращал надзирателей, а также тех, кто по воле случая становился его врагом на воле, со временем превратились в подобие настоящих, и Марат прибегал к ним как к самому крайнему средству.

Конечно, в одиночку Лора не отважилась бы побежать на такой звук, и вор, будь он один, мог просто махнуть рукой и подниматься дальше (за пять лет за колючей проволокой всякого навидался и наслушался), но в ее присутствии ему ничего не оставалось, как только держать марку. Притом он был пьян, а пьяные люди, как не раз убеждался Марат, становятся более добрыми, а в поступках — непредсказуемыми. «Стой, стрелять буду!» — блефу я, дурашливо гаркнул Адик. Когда они, перепрыгивая через ступеньки, приблизились, припадок уже кончился. Нападавшие скрылись еще раньше, уверенные (Марат понял это по их обращенным друг к другу паническим возгласам), что переборщили и ненароком его изувечили. Киношный окрик Адика только подстегнул бегущих — они рассредоточились, учащенный топот их шагов раздавался среди темнеющих деревьев горного парка. Теперь несколько дней не покажут на улицу носа, договариваясь о том, чтобы складно врать на допросах в милиции.

Спина гудела от удара в дерево, кровь из неудачно прокушенной губы капала на рубашку, Марат стянул ее с плеч, чувствуя, что эта запоздалая мера его не спасет. Нож и деньги были на месте. После корчей припадка все было как в тумане, и Марат, ползая на четвереньках, долго собирал вылетевшие из нагрудного кармана открытки. Укатившуюся вниз фуражку Краба он поднял и сложил ковшиком. Подобрал и свернутую из газеты пилотку и сунул ее за ремень. Пожалуй, если ему с таким трудом в последнее время достаются средства к существованию, если он умирает с голоду в краю финиковых пальм и конфетных деревьев, то завтра, может, нечем и голову будет прикрыть от солнца. Фуражка Краба в счет не шла — это улика. Адику с Лорой он объяснил цель своих поисков иначе. «Шлёпки слетели», — пробормотал он и беспомощно развел руками, показывая, что не нашел. Ему возразили, что это мелочь. Марат опустил согласно голову: его босота в глазах спасителей отныне не вызывала никаких подозрений. Потом, когда его подняли и повели, он почти отключился и не отвечал на вопросы Лоры, что случилось, где он живет и т. п. Они сами вынуждены были разбираться в ситуации, и Марат словно сквозь сон слышал обрывки рассуждений, что после такого припадка ему обязательно нужен покой, что нельзя его оставить где-нибудь на лавочке, потому что его обидчики, очень вероятно, сейчас следят за ними. Им, видимо, безотчетно еще хотелось побыть спасителями и по-детски смаковать свое участие в его судьбе — конечно, в большей степени это касалось Лоры. Словно сквозь стекло — как будто это он был пьян, а не они, — Марат слышал слова Адика: «Я должен быть тебе благодарен, доходяга: если бы ты не вздумал тонуть у нас под носом, она бы ни за что не полезла в море — видите ли, оно ей надоело!» Лора отвечала за молчавшего Марата, а он волей-неволей прислушивался:

— А я бы просто прошла как королева! Чего она завизжала, побежала? Да пускай смотрят, кто не видел! Женщина мгновенно должна ориентироваться. Вот у нас был случай: выходит из автобуса дама, собралась в клуб в мини, стала переходить дорогу, вдруг резинка лопнула — и ее снежно-белое ажурное белье падает прямо на черный асфальт! Меня аж ошпарило внутри, словно это я потеряла… Она переступает через потерю и, не замедлив, не прибавив шагу, как будто так и надо, шествует дальше. Вот это женщина, вот это я понимаю! А тут мужчина, такой интересный, импозантный, сразу видно: из начальников, кивает на этот белый комочек — тут вся суть, конечно, в белье: если бы на ней был наш трикотаж мерзко-розового цвета, то всё, пиши пропало, — и говорит: «Это не вы обронили?» А дама ему: «Оригинальный способ знакомиться». Понимаешь, он ей понравился, и она его притянула, как коня за губу, — он ведь чуть слюной не подавился, когда бельё с нее упало. Я на остановке стояла и видела: ни один шофер на то, что она уронила, не наехал. Какая-то старушка привела милиционера — молоденький такой, щупленький, а ранний: ухмыльнулся и не тронул. Я, говорит, не дворник, а нарушения тут нет, проезду не мешает. Я бы его поцеловала, не будь этот цуцик при погонах и при исполнении.

— Да уж я не сомневаюсь! — язвительно проговорил Адик.

На Марата они почти перестали обращать внимание. Волей-неволей привели его туда, куда шли сами — в небольшую, тесно заставленную комнату в полуподвале двухэтажного дома. Помещение казалось еще меньше оттого, что было перегорожено ширмами, из-за которых выпорхнула девочка лет девяти, в облаке тонких вьющихся белых волос вокруг загорелого личика, и во все глаза уставилась на Марата.

— Ты еще не спишь? — с досадой сказала Лора, и по ее тону, по сходству внешности и мимики легко было догадаться, что эти двое — мать и дочь. Значит, Марат проник в их гнездо. С чувством выполненного на сегодня долга он опустился на стул и позволил за собой ухаживать. Теперь, даже если Адик живет не здесь, он выйдет на него через эту семью, или через еще одну девушку, показавшуюся из-за ширм вслед за ребенком. Ее рот непроизвольно скривился набок, когда она увидела вошедших и попыталась улыбнуться, как будто левая половина лица онемела.

— Что, опять на море качка? — высоким голосом спросила девушка и тут же, зафыркав и замахав перед лицом руками, вернулась за ширмы: Адик, закурив, пустил ей в лицо струю дыма.

— Слабонервных просьба удалиться! — буркнул он, и непонятно было, почему его забота не простирается на дочь Лоры: она была гораздо младше интересовавшейся качкой девушки и, по логике вещей, более слабонервной.

После обработки ссадин они могли бы предложить проводить Марата туда, где он живет — он разрабатывал легенду местной шпаны и не собирался от нее отказываться, — и, предотвращая эту угрозу, Марат сказал, что не хотел бы возвращаться домой без обуви, которую он надеется отыскать утром, когда рассветет, и с рубашкой в кровавых пятнах. Это был намек на ночлег — они, обменявшись взглядами и слегка нахмурившись, молча уступили.

В какой же момент Марат повел себя неправильно? Может, когда слишком стоически переносил жжение от протирания спиртом ссадин на спине и руках, ведь с обычной точки зрения эти порезы и гематомы не что иное, как опасные для здоровья травмы. Он не собирался издавать никаких стонов и вроде бы даже ухмылялся, глядя, как Лора осторожно прикасается к коже ватным тампоном и робко шепчет «потерпи». Только один раз он непроизвольно дернулся и весь напрягся: когда вор жилистыми пальцами ощупывал его череп, проверяя, нет ли серьезных повреждений. Чего он действительно не мог переносить без вспышек злобной дрожи, так это всякого рода освидетельствований, прослушиваний, просвечиваний, пальпирований, заглядывания в зрачки и проверок коленных рефлексов резиновым молотком — этого в его жизни накопилось через край.

Вор с женщиной, всецело увлеченные медицинской помощью, и не подумали предложить Марату ужин. Конечно, они были уверены, что ему не до еды. В конце концов, он бесцеремонно попросил чего-нибудь выпить, чтобы снять нервный стресс, в мыслях зная, что выпивку без закуски не подадут. Лора была шокирована — негодующе всплеснув руками, она хотела что-то сказать, но, когда Адик выразительно на нее взглянул, полезла в холодильник за едой. Он куда-то вышел и тут же возвратился с бутылкой, наполненной темно-фиолетовой жидкостью с легким оттенком розового. На стекле была яркая этикетка с изображением старого замка и с подтверждающей рисунок надписью. «Презент от СМЕРШевца», — сказал Адик, криво ухмыляясь. В бутылке оказалось не кислое чешское вино, а самодельное, с необыкновенным букетом, в котором среди неопределимых оттенков Марат уловил и вкус лесной юргинской земляники, поспевающей на выгревах. Теперь, когда еда наконец появилась, утолению голода мешала распухшая кровоточащая губа, и Марат, смакуя, жевал на одной стороне тонкие ломтики костромского сыра, казавшиеся ему крепко солеными — может быть, от примеси крови. Он сознавал, что быстро захмелеет и перестанет контролировать происходящее. И старый сиделец Петрик не советовал пить, когда ты на задании, но Марат физически не мог круглосуточно быть при исполнении — он не локомотив, где сменяющие друг друга машинисты круглосуточно держат в руках рычаги управления. Таков был рваный ритм его миссии. Прежде она испытывала его годами мучительного выжидания, а теперь гнала в пожарном порядке, словно можно было разом наверстать упущенное. Он за один день продвинулся дальше, чем за все предшествующие годы. И заработал моральное право до утра отключиться. Его отвели за ширмы, на какое-то короткое, широкое и жесткое ложе, и он провалился в черноту, положив открытки под голову и нащупав в кармане нож.

Теперь, судя по тяжелому взгляду, который его разбудил, он расплачивался за непонимание происходящего. У Марата закололо между лопатками, он разозлился на себя, в любую секунду его могли убить одним ударом в спину, пока он с закрытыми глазами мудрит, препарируя вчерашний день. Он коротко зевнул и резко сел, открыв глаза, на ходу развернувшись так, чтобы лицом к лицу встретиться с тем, кто на него смотрел. Никого. В воздухе еще веяло чьим-то недавним присутствием и стремительным уходом. Выпавшая из кармана монета, глухо стукнувшись о половик, катилась по нему, пересекая домотканые полосы. Энергично моргая ресницами, чтобы скорее продрать глаза, он бесшумно соскользнул с постели — при свете дня выяснилось, что это был громадный деревянный сундук, — походя аккуратно придавил монету ладонью к полу и заглянул за ширму.

В другой половине комнаты на панцирной койке под тускло блестевшими шишечками спала Лора. Ее усталое лицо без парика и макияжа выглядело старее, чем вчера, и в то же время как-то по-детски. Голова со слипшимися жидкими волосами казалась слишком маленькой сравнительно со вчерашним днем, когда была увенчана париком. Спящая трогательно посапывала. Прислушавшись, Марат решил, что она гораздо ближе к сорока, чем он думал вначале; он косвенно определял действительный возраст женщины по ее дыханию. В Учреждении молоденькие заключенные дышали легко, а надзирательницы почтенного возраста, засыпая на посту, всхрапывали. Он сразу исключил Лору из числа тех, кому мог принадлежать взгляд. Ее поза во сне с жертвенно закинутой головой, с безвольно свисающей к самому полу кистью руки была слишком вычурной для притворства. И, кроме того, панцирная сетка, конечно бы, предательски скрипнула, если б она сейчас только прыгнула в постель. Дверь в коридор была приотворена. Значит, смотревший ушел. Или, может быть, вследствие вчерашнего перевозбуждения и с похмелья Марат сделался мнительным и шестым чувством услышал сигнал ложной тревоги?

Вокруг Марата померкло и, пока он в замешательстве повернул голову, вновь посветлело. Он подошел к окну полуподвала, влез на подоконник и, щурясь от полного света погожего утра, до плеч высунулся в форточку.

На небе — ни облачка. Над окном натянута пустая бельевая веревка с торчащими в разные стороны деревянными прищепками, но никакой простыни, которая при порыве ветра могла на секунду затенить комнату, не висит. Лишь далеко в стороне от окна сохнет чья-то темная рубашка. Значит, смотревший, обогнув дом, прошел мимо окна и, может, даже наклонившись, выставил в стекло свою физиономию и ухмыльнулся, глядя, как Марат спиной к окну, на четвереньках подглядывает за ширмы. Он оказался в глупом положении из-за того, что переусердствовал. Если бы он бездумно валялся на спине, оперев затылок на кинутый за голову локоть, он увидел бы в окно по меньшей мере обувь смотревшего.

Но довольно суеты. Первым делом Марат разгладил открытки с видами курорта и с огорчением отметил, что по картинкам и главное — по строчкам на их обороте пробежали полосы разломов, как по затрепанным картам, а между тем это важные улики. Да, этот день начинался гораздо менее удачно, чем вчерашний, но если бы Марат надеялся только на фарт, он шел бы сейчас по одному из выкрашенных синей краской коридоров Учреждения, а не сидел бы на этом основательном сундуке в помещении, более обжитом, чем весь его громадный казенный дом. Да, конечно, его интересует Адик, который явно живет не здесь, но, чтобы навести на него разговор, надо составить мнение о характере жильцов — кто-то из них, сам того не ведая, может рассказать о воре то, что подскажет Марату ход дальнейших действий.

Осмотревшись хорошенько, он подумал, что помещение напоминает похоронную контору. Может быть, ощущение склепа создавала красно-кирпичная кладка придомовой отмостки, поднимавшаяся за стеклом до половины уровня земли, которая резала окно напополам.

В маленьком, как шкатулка, заширмленном пространстве по-хозяйски использовалась каждая пядь жилплощади. Кроме сундука, пузатого и тугого, как барабан, тут помещался серенький диванчик с круглыми подлокотниками (видимо, здесь спала девушка, говорившая о качке на море). Собранная раскладушка, принесенная сюда явно на время, была прислонена к этажерке с книгами.

Подойдя к этажерке, Марат зацепил ногой раскладушку и осторожно отодвинул в сторону. На полке рядком стояли: «Васёк Трубачёв и его товарищи», «Моби Дик», «Женщина в белом», «Граф Монте-Кристо», «Кройка и шитьё», «Отверженные», «Морской дьявол», «Повесть о рыжей девочке», «Приключения Гекльберри Финна», «300 полезных советов», «Преступление и наказание», «Удольфские тайны», «Остров сокровищ», «Тарас Бульба», «Жизнь насекомых», «Пятнадцатилетний капитан», «Эндемики и экзоты Черноморского побережья Кавказа». Все книги были зачитаны до дыр (кроме свежей брошюры «Эндемики и экзоты…»). Марат решил, что это чтение молодого женского народа, вполне возможно успевшего к 1975 году состариться (а то и умереть).

Над диванчиком висел гобелен — копия хрестоматийной картины: девушка на берегу лесного озера задумчиво глядела в воду. Кроме водной глади, она отражалась в большом трехстворчатом зеркале у противоположной стены, которое стояло на круглом столе с облупившейся от времени лакированной столешницей, вместе с настольной лампой, массой тюбиков, пудрениц, пакетиков, флакончиков, кисточек, образуя настоящую гримерную, как в драмкружке. Наверное, ею пользовались так часто, что не имело смысла в этих коротких промежутках наводить порядок. Если сесть за стол, а потом повернуться вполоборота к окну, ноги попадали на отполированные длительным употреблением педали швейной машинки. Словом, это было чисто женское гнездышко, где собственное присутствие показалось Марату неуместным до смешного. Знали бы они, кого приютили! Он взял пудру и попробовал забелить небольшой синяк под глазом, но след пудры на его скуластой физиономии смотрелся чужеродным пятном. Он послюнил палец и стер его.

Венчала этот уют люстра на длинной ножке с бессчетным числом сияющих чистотой стеклянных капель и затейливых висюлек. Марат припомнил, что по ту сторону ширмы, где спала Лора, тоже под потолком была лампа. Ему показались странными две люстры в одном помещении, если только оно не круглый год разгорожено ширмами. Во всяком случае, он уяснил для себя, что тут, если хочешь втереться в доверие, следовало вести себя тихо, не делать резких телодвижений, а вести себя вежливо, но не настолько, чтобы несоответствие вежливости бритому черепу и испачканной кровью рубашки не казалось смехотворным.

Глава 5

Допрос

Марат выдвинул один из ящиков в нижнем ярусе этажерки и уткнулся взглядом в ворох фотографий. Но, покопавшись в нём, не обнаружил на снимках Лоры. Однако всё-таки увидел знакомое лицо: рыжеволосая Жека, вытянувшая его из волн, над которой так жестоко подшутил вор, присутствовала на очень многих фотографиях. Вдруг из ходиков на стене с продолговатыми массивными гирями на длинных цепях показалась кукушка и прокуковала девять раз. Марат, державший в руках фото Жеки-подростка, летящей на тарзанке, которая была привязана к толстому горизонтальному суку разлапистого дерева (на обороте снимка стояла надпись «Вид с золота на золото»), торопливо бросил снимок поверх остальных и задвинул ящик. С последним «ку-ку» железной птицы за ширму проникла дочь Лоры с тарелкой крупных темно-сизых слив, подернутых дымчатой патиной. «Здесь прохладно», — прошептала она, ветром из-под выпяченной нижней губки обдувая разгоряченное лицо и волнуя свои одуванчиковые волосы. Девчонка явно желала продлить вчерашнее удовольствие и насладиться ролью избавительницы, сестры милосердия и хлебосольной хозяйки с тем машинальным бесстыдством, которое свойственно детям в распространении на себя заслуг родителей, хотя, по мнению Марата, дочь с матерью были неважными медсестрами и, по-видимому, даже не являлись хозяевами этого жилья, а просто снимали его на время летнего отпуска.

Учитывая то, как он бестолково шарахался между сундуком, ширмами и окном в момент пробуждения, Марат решил не суетиться и использовать то, что само шло в руки. Девчонку можно было незаметно для нее допросить, раз уж она своим приходом помешала более тщательному осмотру помещения. Она говорила шепотом, имея в виду, что мать спит, но этот же тон настраивал на проникновенный разговор, и Марат стал с ней шептаться, осторожно запуская зубы в мягкие сливы и плохо чувствуя их вкус опухшим ртом.

Для затравки он показал ей гладкий желтоватый голыш с продетым в узкое отверстие обрывком медной цепочки — вчера он обнаружил его зажатым у себя в кулаке. Видимо, отталкивая его от себя, Барабуля порвал ошейник, за который Марат удерживал длиннорукого соперника на короткой дистанции. Девочка объяснила, что такой камень с проточенной внутри него морем дырочкой называется «куриный бог» — он приносит удачу и встречается крайне редко. За три года, что они приезжают на море (он оказался прав!), ей такой ни разу не попался, хотя за три недели маминого отпуска, который уже подходит к концу, она насобирала на пляжах целую коллекцию отличных камешков и ракушек. Эти сведения, как и сами камешки, не представляли для Марата никакой ценности, еще менее в его планы входило знакомство с коллекцией девчонки, которую она, судя по всему, намеревалась перед ним разложить. Уловив в голосе девочки зависть, Марат прервал ее и равнодушно подарил ей трофей, жестом показав, что ответных даров не надо, и для дальнейшей разминки занялся ее именем. Девочку звали Эля. Марат, обучаясь в Учреждении более грубым дисциплинам, чем этнография и ономастика, не смог разобрать национальной принадлежности ее полного имени Эльвира (вполне возможно, оно было интернациональным), но, чтобы задеть ее за живое и вынудить оправдываться — а ведь именно в таком ключе следует вести допросы, — спросил, не еврейка ли она. Эля, однако, не обиделась. Нет, она не еврейка. Ее вычурное имя — дань экзотике, к которой тянется ее мать, скучая в Салехарде. А к чему еще может тянуть молодую красивую женщину, которая весь год, кроме трех недель на курорте, проводит в тундре, в городе, который расположен прямо на Полярном круге? Хотя мать можно понять, Эля своему имени не рада. В школе к нему цепляются, и в душе она отчасти согласна с этими придирками: имя действительно отдает ливерной колбасой. Людей, чтобы не осложнять им искусство жизни, надо называть просто: Оля, Коля… В заключение она неожиданно прибавила, сочувственно глядя на Марата:

— У тебя тоже плохое имя.

— Да, запоминающееся, — неопределенно ответил он, зная, что она не поймет.

— А почему тебя так назвали?

— Слишком много детей было в семье. Все нормальные имена достались тем, кто появился до меня. Зато я знаю имя еще неудачнее наших, — равнодушно сказал Марат.

— Какое же? — с любопытством прошептала Эля.

— Адик.

Она улыбнулась и энергично помотала головой:

— Это не имя, а кличка. На самом деле его зовут Владилен — в честь Владимира Ильича Ленина. Но, конечно, такое имя хуже всякого другого, потому что лучше Ленина всё равно не будешь и равным ему тоже. Адик еще и в тюрьме сидел — вот он и взял кличку. Кому же понравится быть хуже своего имени!.. Но спрашивать прямо его нельзя, — добавила Эля, — он отшучивается, говоря, что его полное имя Ад.

Разговор вошел в нужное русло, и Марат быстро получил от Эли полезные сведения, не вызвав у нее никаких подозрений, потому что вопросы типа «за что сидел?» в сложившейся ситуации были естественным проявлением любопытства в процессе непринужденной беседы. Очень ценно было то, что Эля делилась не столько собственными детскими наблюдениями, сколько информацией, подслушанной из разговоров матери с квартирной хозяйкой.

Лора с дочерью три года подряд останавливалась тут, в полуподвальчике квартирной хозяйки бабы Шуры. Они даже обменялись адресами и посылали друг другу письма, из которых Шура узнавала о времени приезда постояльцев, а Лора — о том, что на этот срок для нее будет освобождено полкомнаты. Хотя Адик все эти годы отсутствовал, отбывая срок, его личность нередко становилась предметом пересудов, так как Шура недолюбливала его мать, Раису, за спесь и высокомерие, но, учитывая, что они были соседями (Раиса жила этажом выше), хозяйка переходила на зловещий полушепот. При этом Лора прикрикивала на ужинавшую рядом дочь, чтобы она не слушала разговоры взрослых, а быстрее ела и шла спать. Но тут-то Эля и ловила каждое слово. Она довольно отчетливо запомнила то, что из года в год заочно шептала баба Шура заинтригованной элегантными преступлениями Адика Лоре. И хотя Эля в тщеславном стремлении рассуждать по-взрослому забавно путалась в специальной терминологии и говорила «фасовщик» вместо «фарцовщик», Марат не перебивал ее, на ходу восстанавливая то, что в действительности стояло за ее словами. Иногда, увлекшись случайно затронутым по ходу беседы предметом, Эля уклонялась в сторону от ее главной темы — и тогда Марату приходилось терпеливо и незаметно для ребенка возвращать допрос в нужное русло, мирясь с неизбежными на окольных путях потерями времени. В конце концов Марат составил об Адике приблизительное представление.

В свои неполные тридцать лет Адик нажил много врагов, но нацеливать на него кого-то из них не имело смысла, потому что любой из них в отдельности был, очевидно, слабее его, и только в совокупности у них хватило бы сил упрятать его за решетку. (Рецидивист Юсуф был, конечно, из друзей Адика, и Марат не решился бы затеять интригу, чтобы как-нибудь столкнуть их лбами.) Пять лет — это был его первый срок — Адик получил в совокупности за мошенничество и спекуляцию фирменными вещами, которые доставал у приезжающих в город-курорт туристов из соцлагеря и западных немцев. Ему грозил более длительный срок — его подозревали в валютных махинациях, но при обыске ничего не обнаружили: ни немецких марок, ни американских долларов, ни польских злотых, ни чехословацких крон, ни даже советских рублей. Кроме того, нашелся еще целый ряд смягчающих обстоятельств. И хотя ни одно из них официально нельзя было принимать во внимание, фактически они всё-таки расположили суд в пользу обвиняемого.

Отец Адика был инвалидом войны. (Марат отметил, что Эля называла его по-свойски — «дядя Коля», — в то время как про мать Адика говорила «Раиса», равнодушно копируя речь взрослых.) То, что он присутствовал на суде с боевыми наградами на груди, хотя даже 9 мая надевал лишь орденские планки, служило лишь трогательным проявлением его озабоченности судьбой сына. Этот работяга-фронтовик находился поблизости и в то же время бесконечно далеко от шикарных гостиниц и центральных набережных курорта, где отдыхали интуристы, включая граждан когда-то побежденной им Германии. Сам дядя Коля про это, может, мало думал. Но большинство местного населения, к которому, естественно, принадлежали разбиравшие дело Адика юристы и народные заседатели, относились к немцам с некоторой долей раздражения. Дело было не в зависти к их одежде — чего ж тут плохого, если человек имеет возможность носить добротные модные вещи, — а в том, что они в чужой стране нисколько не желали поступаться своими привычками. Например, у взрослых мужчин была манера носить в общественных местах шорты. Среди советских граждан это позволяли себе только мальчики пионерского возраста, не считая, конечно, отдельных выскочек и эксцентриков. По этим шортам и другим приметам фарцовщик за версту видел иностранца, еще до того, как тот раскрывал рот и произносил что-нибудь по-немецки. Вот такому-то Клаусу с торчащей из-под шорт рыжей шерстью на ногах Адик и показал фокус, про который долго рассказывал весь город после того, как слухи о нём просочились из правоохранительных органов в общественное мнение. И даже сами блюстители социалистической законности наверняка в душе усмехались, хотя вслух, квалифицируя преступление Адика, употребляли такие слова, как «дерзкое» и «особо циничное».

Марату это дело, насколько он мог судить по рассказу Эли, показалось изящным, но не слишком мудреным. Втеревшись в доверие к одному из западных немцев и убедившись, что Клаус не искушен в вопросах православной обрядности, Адик предложил ему купить древнерусские иконы из его якобы частной коллекции, которые он временно выставил в храме. Перед службой введя немца в полупустой храм, Адик предложил ему выбирать иконы, а сам подошел к попу и сказал, что убедил своего знакомого, протестанта из Германии, обратиться в православную веру. Батюшка подошел к немцу и ласково кивал, когда тот указывал на ту или иную икону. Немец, таким образом, в присутствии «хозяина коллекции» ставил попа в известность о том, какие иконы заберет после покупки, а священник думал, что протестант восхищается их красотой, и Адик в этом смысле переводил его реплики. Между интуристом и настоятелем храма был языковой зазор, и аферист виртуозно сыграл на их взаимонепонимании. Когда началась служба и поп ушел в алтарь, Клаус расплатился с Адиком валютой и даже получил скидку. Правда, тот напоследок попросил его об одном пустяке: из уважения к чувствам верующих не снимать иконы со стен до конца богослужения. Пока немец торчал в храме, сторожа приобретенные им предметы культа, русский сел в ожидавшее его такси и умчался в аэропорт — билет до Москвы был куплен заранее. Видимо, тяга Адика к броским эффектам была неистребима даже в ущерб безопасности. Расстояние от приморского курорта до Москвы и даже до Владивостока не могло защитить его от карающей десницы правосудия.

Компетентные органы быстро разобрались, какими мотивами руководствовался то ли обнаглевший, то ли свихнувшийся империалист, когда среди бела дня на глазах у возмущенных свидетелей принялся снимать иконы со стен храма. И, может, именно время вылета рейса из города (и оставшийся в аэропорту корешок авиабилета с фамилией Адика), поскольку аэропорт регистрировал всех пассажиров, включило Адика в круг подозреваемых. Как бы то ни было, его вычислили и привлекли к ответственности. Состоялся странный суд, на котором потерпевший иностранец отсутствовал, а тайные симпатии всех, за исключением служителей культа и группки их приверженцев, были на стороне обвиняемого. И чем тоньше было идеологическое чутьё юриста, тем отчетливее он понимал, что своими противоправными действиями беспартийный Владилен Зотов фактически отстаивал завоевания социализма. Об этом нелегко было говорить всерьез и вслух, но из-под его мошенничества просвечивали и утонченный советский патриотизм, и воинствующий атеизм самого ядовитого толка. Адик разом выставил на посмешище и наших попов с их ребяческой верой в очевидное превосходство православия над остальными религиями, и западный мир чистогана, где даже ученый-биолог, учуяв запах наживы, забывает про бабочек, ради которых приехал на Кавказ, садится не в свои сани и теряет элементарный здравый смысл. Как выяснилось из показаний самого Клауса, он остался глух даже к глумливым предупреждениям самого афериста о готовящемся обмане: куражась и набивая иконам цену, Адик датировал их девятым веком, словно они могли быть написаны до принятия на Руси христианства. Словом, сын продолжал дело отца на незримых фронтах «холодной войны», как едко выразился в кулуарах судебного заседания некто Голубев, следователь по особо важным делам. Кроме того, что Адик утер немцам нос, он, встав на путь фарцевания, адресно повышал благосостояние населения. Владилен не был даже комсомольцем, но из его дел вытекало, что он смотрел на туристов из капстран, как Ленин на буржуазию, и эта преемственность, хоть и странная до карикатурности, тоже умеривала прокурорский пыл самых строгих судей. Во всяком случае, Марат на их месте не мог бы всего этого не понять.

Марат, сидя на полу рядом с Элей, хмуро грыз ногти. Она заметила, что это дурная привычка, но он перебил ее и рассказал Эле вчерашнее происшествие с Жекой на пляже. В своих наблюдениях он характеризовал Адика саркастически и присовокупил к ним догадку, на которую его натолкнули многочисленные улики, что именно Адик подарил Жеке растворяющийся купальник. Но для того, чтобы так жестоко оскорблять девушку перед всеми, надо быть или идиотом — но Адик не идиот, — или иметь веские основания. А откуда они могли взяться, если Адик только что освободился? Скорее всего, в их отношениях была какая-то предыстория. Что могло их связывать еще пять лет назад? Это тем более интересно, что Жека намного младше Адика. Сжато изложив свои соображения и убедившись, что маленькая сплетница впитывает каждое слово, широко распахнув серые глаза и машинально облизываясь, Марат поинтересовался, не знает ли она, что за птица эта рыжая-конопатая Жека…

Конечно, Эля ее прекрасно знала. Она внучка бабы Шуры и соседка Адика этажом ниже. Значит, сейчас Марат с Элей беседуют, сидя на полу того самого полуподвала, где Женя Лунегова и живет (правда, на лето они с бабушкой перебираются в сарай, а жильё сдают отдыхающим). Таким образом, поскольку Жека с Адиком росли в одном дворе, они были хорошо знакомы и, видимо, дружны. Не всякая школьница решится прийти на суд, а Женька на суде Адика была. Хотя она у кого-то раздобыла туфли на безумной шпильке, ярко накрасила губы и надела темные очки, ее узнали и донесли об этой сумасбродной выходке бабе Шуре. Поскольку старуха воспитывает внучек без родителей (есть еще Тоня, младшая Женина сестра, — наверное, он ее видел вчера) и отвечает за них одна, то она встревожилась не на шутку: все эти годы со страхом ждала возвращения Адика и даже с Лорой, Элиной матерью, шепталась о том, как охладить нездоровый интерес внучки к великовозрастному дружку-уголовнику. Было даже придумано некое средство… Тут Эля замолчала, видимо, решив, что сболтнула лишнее, а от прямого ответа, какое же всё-таки это средство, уклонилась. Когда Марат попытался осторожно нажать на девочку, она вовсе замкнулась и погрузилась в какие-то свои мрачные раздумья, время от времени пробегая по лицу Марата тревожным и недоверчиво-колючим взглядом. Не так уж она была наивна, эта девочка-одуванчик. Теперь она показалась Марату старше своих лет — может быть, она просто не вышла ростом, как он, и ей вовсе не девять, а все двенадцать? Во всяком случае, присущая младшим школьницам жгучая страсть тайком выбалтывать чужие секреты у нее имела свои границы. Возможно, потому, что сейчас дело впрямую касалось ее матери? Теперь эта малолетняя свидетельница могла в любую секунду фыркнуть и упорхнуть обратно за ширму, из-за которой появилась, так и не дав Марату никакой зацепки, которая помогла бы найти подход к Адику. Тогда все усилия, потраченные на допрос, пойдут насмарку.

Чтобы вывести Элю из дурного настроения и вновь завладеть ее вниманием, Марату пришлось срочно устроить небольшое представление: он заявил, что у него вдруг жутко разболелся палец и сейчас он его оторвет. Марат оттопырил вверх большой палец левой руки, забрал его в горсть правой и принялся качать и крутить, в то же время незаметно сгибая его фаланги внутри горсти. Когда он наконец со зверской гримасой отнял кулак правой руки от левой, на месте большого пальца несколько обескураженная Эля (нет, всё-таки ей всего только девять) увидела гладкое место. Марат показал ей секрет фокуса — палец (теперь он был согнут вниз) прятался от глаз за тыльной стороной ладони. Хотя оба понимали, что трюк примитивен, Эля улыбнулась, мир был восстановлен, и они вновь стали шептаться. Теперь Марат тщательно следил, чтобы разговор вращался вокруг привлекательных для девочки тем. С интересом он выслушал ее рассказ о том, что она сама может сшить себе платье — в самом деле, это очень полезное умение. Ее научила кроить и шить Тоня вначале, когда они только приехали. Теперь Тоня говорит, что занята, и Эля совершенно самостоятельно, без чужой помощи, сшила себе ситцевую юбку в горошек. Она даже вскочила, намереваясь сбегать за ширмы, чтобы предъявить ему юбку, но Марат, кивнув в сторону спящей Лоры, приложил палец к губам: «Разбудишь…»

Эля помотала головой:

— Да нет! Спать будет до обеда. Она всегда так, когда с Адиком засидится допоздна…

— А где он сейчас? — бесстрастно спросил Марат.

— Спит, конечно. — Эля ткнула пальцем в потолок. — Он недавно от нас ушел.

Они посмотрели на ходики на стене.

Минутная стрелка уже отщелкала три четверти круга. Девочка широко раскрыла глаза и, ойкнув, сказала, что ей пора, скоро начнется фильм, который она давно мечтала посмотреть, — «Дубравка», про девочку, живущую у моря. Может, и Марат с ней пойдет… Выяснилось, что Жека работала кассиром в том же кинотеатре, где Раиса, мать Адика, была контролером. Очевидно, Эля имела возможность бесплатно смотреть кино, быть может, даже вечерние сеансы, и в полной мере ею пользовалась. И, продолжая добровольно принятую на себя, в отсутствие матери, роль опекунши, решила и Марата приобщить к благам бесплатного кинопросмотра. Приезжая маленькая девочка оказалась большой патриоткой недавно построенного местного кинотеатра. Здание современной архитектуры с залом на четыреста мест представлялось ей лучшим в городе, и его исключительность лишний раз доказывало то, что оно единственное в городе, где скоро состоится премьера фильма «Долг чести платежом красен». При этих словах Марат насторожился. «Может быть, это экранизация какой-то пьесы Островского?» — соображал он и не спеша стал разворачивать бумажную пилотку в газету. После вчерашних передряг она совершенно истрепалась и расползлась на сгибах, Марат, пробежав глазами афишу, удостоверился, что, во-первых, фильма с таким названием в ближайшие дни не планировалось, а во-вторых, любая лента крутилась сразу или по очереди в нескольких разных кинотеатрах — иное в разгар летнего сезона было бы непрактично. Марат не стал делиться с Элей своими сомнениями — глупо терять время в спорах с ребенком, — а, согласившись на поход с ней в кино, на ходу поинтересовался, откуда новость. Ага, оказывается, накануне, когда Марат уже спал, Эля слышала, как за ширмой Адик сообщил ее Лоре. Кроме того, он сказал, что после премьеры состоится розыгрыш лотереи: обладателя билета на определенное место ждет ценный приз. Когда она это говорила, ее глаза распахнулись в предвкушении чуда. Но она не знала о разговоре, который Марат подслушал вчера на катере, когда вор и Краб выясняли отношения. «Долг чести платежом красен» — что это всё-таки означает, шут его возьми!..

— Какой ряд? Какое место? — быстро спросил обескураженный Марат, отбросив церемонии, и так сжал Элин локоть, что она громко ойкнула.

Глава б

Свидетель ссоры

Всецело погрузившись в допрос Эли, Марат упустил из внимания женскую перебранку во дворе. Ее отзвуки пробивались в полуподвал сквозь стекло — оно слегка позванивало в унисон самым пронзительным нотам, — но Марат не вникал в ее смысл. И напрасно, потому что в какой-то момент дверь в комнату с треском распахнулась. Сонная Лора, злобно застонав, подняла голову. Но, пробежав мимо нее, за ширмы ворвалась сухонькая старушка и с неожиданной для ее тельца силой, так, что массивный сундук ворохнулся, откинула его крышку. При виде Марата старушка на миг остолбенела, но тут же в поисках чего-то, что ей приспичило извлечь сию секунду, стала расшвыривать из сундука вещи, успевая язвить незнакомца, чье неожиданное присутствие в комнате еще более усиливало ее раздражение.

— В этом доме можно жить? Везде глаза, везде уши! Из каждого угла по бандитской роже выглядывает! А чего еще ждать? Раз главный мазурик вернулся — вся окрестная шпана понабьется сюда, как тараканы по щелям! — бормотала она себе под нос, стоя к Марату спиной, но, конечно, адресуя гневные укоры ему. Это было так же очевидно, как и то, что возражать бессмысленно. Эля, повторив его недавний жест, приложила палец к губам. Марат понимающе опустил веки.

Вырыв наконец из сундука то, что искала — модную, хоть и опрелую на сгибах от долгой лежки замшевую куртку с хипповской бахромой на рукавах, — старушка сгребла ее в горсть и побежала вон из квартиры, но у двери ее перехватила выскользнувшая из-под простыни Лора.

— Баба Шура, не кипятитесь! Это же вышел счастливый случай, благодаря которому между ними всё отныне навсегда покончено. Лучше и нарочно не придумаешь, — быстрым значительным шепотом говорила Лора. В одной ночной рубашке со сползшей до локтя бретелькой она возвышалась над строго одетой и туго причесанной старушкой и бросала из-за нее быстрые взгляды то на замшу в ее руках, то на Марата с Элей. Но ее увещевания достигли противоположного результата.

— Вы глядите, она меня поздравляет! — изумленно проговорила баба Шура, как бы не веря своим ушам и отшатываясь от квартирантки, чтобы еще раз хорошенько ее рассмотреть. — С чем?! С тем, что девку осрамили навеки?! Что всю жизнь, чего бы она в жизни ни добилась и кем бы ни стала, ее будут вспоминать по одному этому счастливому — вот оно счастье! — случаю: это, мол, та самая, что по пляжу нагишом бегала. И прозвище какое-нибудь приклеят вроде Женьки Голой. У нас, бытхуян, с этим скоро. До пенсии будешь носить, не отскоблишься. Ей теперь хоть беги из города. А куда бежать, если летом вся страна тут? На весь Союз ославили! В поезде, на вокзале, на базаре — где-нибудь да узнают, будут щериться и пальцами тыкать. Значит, беги из страны. А куда бежать? За границу? Так ведь и заграница будет в курсе. Разве я не говорила тебе, что Адик с интуристами якшается? А теперь ты скажи: для чего он ее вчера на пляже при всём народе фоткал, пока она, бедная, готова была сквозь землю провалиться?

— Разве он ее фотографировал? — нахмурясь, проговорила Лора. — Я не видела.

Но ее недоумение только подлило масла в огонь. Баба Шура так и взвилась:

— Ты рядом стояла — не видела, а другие за километр разглядели! Чужие люди! Чужие люди, которые Владьку знают — а кто на Бытхе не знает его фокусов! — и те мигом смикитили, что он эти карточки западным немцам продаст, глазом не моргнет! А не купят — так подарит, чтобы поглумиться, чтобы их газеты пропечатали, в каком виде советская девушка не стыдится прилюдно показаться на пляже! А это уже позор на весь мир!

Марат смотрел на старуху во все глаза, озадаченный масштабом нарисованной ею картины последствий вчерашнего эксцесса. Она между тем продолжала.

— Чужие люди, — воскликнула она, словно смакуя ту особенную боль, которую причиняло ей это слово, — и те хотели девку заслонить, спрятать, да далеко стояли! А как же это, они мне говорят: твоя подруга, твоя квартирантка рядом стояла — пальцем не шевельнула, не толкнула шаромыгу под руку, не выцарапала ему глаза, не засветила пленку? Вот она, благодарность вам с внучкой за то, что сами в сарай перешли, а эту гадюку в дом пустили! Так-то чужие люди говорят, а мне и крыть нечем!

— «Гадюка», положим, деньги платит, — дрожащим голосом сказала Лора, растерянно оглядываясь по сторонам, видимо, ища угол, где могла бы, укрывшись от лишних глаз, одеться и привести себя в порядок. Но в крохотном помещении такого укрытия не было, а за ширмы мешали пройти Марат с Элей. Тут еще баба Шура ухватила ее за руку.

— Де-е-еньги?! — протянула она, метнув взгляд на Элю, словно присутствие ребенка до сих пор сдерживало ее, но теперь, раз сама мать коснулась этой темы, она тоже решила отбросить всякую дипломатию. — Денюжки твой муж платит, который на северах трудится, чтобы ты на югах каждое лето могла хвостом вертеть. А дочку с собой берешь для ее здоровья или для отвода глаз — чтоб у него там подозрений не возникало. Ведь он не догадывается, что с ней мои внучки водятся, пока мамаша тут отсыпается после бурных ночей. Ты подумай-ка: что будет, найдешь ли ты хоть где-нибудь угол, не говоря уже о бесплатной няньке, если я сию секунду шваркну в твои бесстыжие глаза деньги и выставлю тебя за порог?

— Эльвира, не слушай клевету этой женщины! — сказала Лора сдавленным голосом. Вдруг лицо ее невольно жалко скривилось, она бросилась на подушку и зарыдала.

— Ага, — профырчала баба Шура, — чужая-то голая правда по пляжу побежала, а своя глаза защипала!

И торжествующая старушка, расправившись с одной оппоненткой, метнулась на улицу. Марат, щурясь от света позднего утра, выскочил за ней. Эля утешала мать.

На дворе по бетонной отмостке вдоль стены дома, то закладывая за спину руки, то поднимая их перед собой и взглядывая на крошечные дамские часики, шагала взад и вперед стройная, несмотря на полноту, женщина. Еще раньше изнутри дома Марат заметил в окне полуподвала напряженные икры ее ног в туфлях-лодочках на низкой шпильке и край темной юбки-миди. Теперь он увидел и снежно-белую однотонную блузку с глубоким вырезом, и массивную голову, оттянутую назад тяжелым узлом затейливо собранных на затылке белокурых волос. И осанка, и выразительные линии породистого лица говорили о том, что некогда эта пожилая женщина была замечательно красива. Хотя в физиономии Адика ее губы, нос и брови казались смазанными и какими-то оплывшими, Марат наметанным глазом угадал в ней его мать. На это же указывала и ярость, с которой Жекина бабка подскочила к ней, протянула замшевую куртку и потребовала фотопленку. Но эта женщина была явно не Лора. Она только еще глубже за спину убрала руки и презрительно пожала плечами.

— Ваша внучка носила новую вещь, пока из нее не выросла, — проговорила она тягучим, переливчатым голосом. — А теперь вы хотите ее сдать. Ловко! Только комиссионный магазин располагается у Пролетарского подъема напротив Поцелуевского гастронома. А я не беру подержанные вещи.

— Райка, не кобенься, — угрожающе сказала баба Шура. — Твой Коля тебе из этого замшевые перчатки смастерит, чтоб не холодно было зимой корешки билетов отрывать. Да еще, пожалуй, на сумочку с портомонетом останется. Всё будет как раз в тон твоей дубленке, из которой ты пока еще не выросла, — не удержавшись, съязвила старуха.

— У меня есть и сумочка, и перчатки. И не самодельные, и не одни, — насмешливо возразила дама.

— Тогда просто так отдай пленку! — вспылила старуха, швыряя замшу на землю, но, впрочем, рассчитав так, чтобы дорогая вещь не угодила в лужу от прошедшего ночью дождя. Ее противница боком, отведя колени в одну сторону, как это делают женщины в тугих юбках, присела и двумя пальцами подняла куртку.

— Вещица, конечно, поношенная, но не поддельная, и действительно фирменная и модная. Хотя размер не ходовой, сбыть ее выгоднее на толкучем рынке у вертодрома. Да, лучше несите туда, не в комиссионку, — говорила она, расправляя куртку и протягивая ее старушке, а когда та не взяла, небрежно разжала пальцы и уронила на прежнее место. Яда бы у нее хватило на двух баб Шур. И, соглашаясь с этим, старуха совершенно отбросила тон язвительной полусерьезности, с которого всё равно сбивалась.

— Раиса, если ты не враг своему ребенку, не вынуждай меня на крайние меры, — строго и вместе с тем доверительно, как читают детям нотации, заговорила она. — Ты ведь знаешь, что за только что освободившимися из заключения надзор строг. Стоит мне заявить в милицию — и твоему сыночку не избежать крупных неприятностей за совершённое в общественном месте особо дерзкое и циничное хулиганство. Но я тоже мать, у меня есть сердце. Неси скорее из дома эту треклятую пленку. Мы ее вместе засветим — и делу конец.

— Да вот же она, — сказала Раиса, разжимая ладонь, в которой тяжелой улиткой чернела кассета, из ее плотно сомкнутых бархатных губ был выпущен кончик фотопленки. Но прежде, чем баба Шура успела что-то сообразить, женщина вновь крепко сжала кулак. — Да, я знаю, что только что освободившиеся из мест лишения свободы ходят как по лезвию ножа. Доброхоты только и ждут, что человек оступится, чтобы сделать из него рецидивиста. Умышленно или нет, его подстрекают на опасные шаги — например, девушка, пять лет назад принимавшая от него дорогие подарки и делавшая ему авансы, теперь едва его замечает. Это, мягко говоря, некрасиво. И заслуживает презрения. С юридической точки зрения сюрприз, преподнесенный судимым Владиленом Зотовым своей соседке Евгении Лунеговой, не имеет оправдания. Но по-человечески и по-женски я его понимаю. Вслух я его кляну за неосторожность, но мысленно ему аплодирую. И как мать, я сделаю всё возможное, чтобы оградить его от ваших кляуз в милицию. Но именно поэтому я не уничтожу эту пленку, а буду хранить ее как зеницу ока, как мое единственное оружие возмездия! — Раиса перевела дух, но то, что она заявила дальше, шокировало даже видавшего виды Марата, хотя всё вежливее звучал ее голос, и бабу Шуру она назвала даже по имени-отчеству: — Вы верно подметили, Александра Тихоновна, что у меня и дубленка, и итальянские сапоги, и еще много чего есть. И всё это я готова продать, чтобы ваша внучка в костюме Евы фигурировала не только на страницах буржуазной прессы, но и глядела со всех досок объявлений в нашем городе, чтобы она в виде какой-нибудь дамы или десятки присутствовала в каждой колоде непристойных карт, которые продают в поездах глухонемые прохвосты. А в одно прекрасное утро ее огромный фотопортрет появится на афише кинотеатра, где она работает… Если вы или ваша внучка только посмеете капнуть в милицию, я гарантирую вам грандиозный скандал!

При последних словах баба Шура попыталась выхватить пленку, но Раиса подняла ее над головой.

— Караул! — крикнула нарочито плаксивым голосом низкорослая старушка, подпрыгивая и всплескивая руками. — Вот она, интеллигенция! Работница очага культуры, мать спекулянта, всё, говорит, продам за границу. Ты свидетель! — И внезапно она схватилась за Марата, как за якорь спасения. Но так очевидно беспомощен был этот жест отчаяния, что Марат даже не попытался высвободить руку, хотя она больно впилась в нее худыми старческими пальцами, как испуганная птица кривыми когтями. То она называла его мазуриком, то тянула в свидетели, фактически возвращая по сию сторону закона, в число заслуживающих доверия граждан. Но он не был ни тем, ни другим. Раиса — и это было для Марата гораздо удобнее, — напротив, недооценивала его и не считалась с его присутствием. Продолжая держать кассету над головой и поигрывая ею в высоко занесенной, как для удара, руке, она уже уходила напряженной подрагивающей походкой от обескураженной старушки по каким-то ведущим со двора каменным ступеням. Марат заметил, что в этом дворе и этом доме из-за обилия зелени и сложного рельефа люди как-то быстро вдруг выныривали откуда-то и так же внезапно исчезали.

Пока он был нечаянным свидетелем ссоры, мимо него несколько раз шмыгнула туда и сюда Эля. Она не тратила зря время и после ухода Раисы вместе с матерью показалась из двери подъезда. Они вышли уже с вещами. Лора была наспех причесана и заплакана. В искреннем горе и без искусственно увеличенной париком головы она казалась гораздо привлекательнее, чем в момент первого знакомства. И если ее далекий северный муж испытывал к ней привязанность, то сейчас Марат понимал его гораздо лучше. Собрались они плохо. Эля, сурово сжав губы, почему-то прижимала к груди, очевидно, мамину дамскую сумочку с деньгами и документами, тогда как Лора в одной руке держала за длинные ремешки босоножки; при ходьбе она для равновесия сильно закидывалась всем телом влево, потому что по правой коленке ее хлопал тяжелый чемодан. Из-под его защелкнутой в спешке крышки торчал короткий рукав клетчатого платья, обшитый рюшем. Впрочем, всё это, как вскоре выяснилось, было несущественно, потому что перебирались они всего метров за сто от дома, в этот же двор, в сарай дяди Коли. Эля, по ее словам, уже успела заручиться его согласием принять их на последние дни отпуска. Матери он поставит раскладушку, а Элю вполне устроит гамак. Зато для бабы Шуры эта новость послужила последней горькой каплей, окончательно переполнившей чашу ее терпения. Хотя все слышали, как пять минут назад баба Шура грозилась выставить Лору за порог, теперь с такой же отчаянной решимостью она принялась удерживать квартирантку. Причем в криках, которыми сопровождалась борьба — Марат всегда этому поражался в женских конфликтах, — присутствовала по-своему безукоризненная логика. Вчера, в ярости восклицала Шура, навеки ославили внучку, а сегодня, раз бабка осмелилась сказать слово в защиту, позорят и ее, выставляя хозяйкой, которая способна прогнать замужнюю женщину с ребенком под кров женатого мужчины. Нет, она хоть и простая техничка, моющая за публикой полы в кино, но приличия знает: сколько лет работала (да и сейчас трудится совместителем) с людьми самого высокого пошиба в военном санатории — и не будет стеснять дорогих гостей, пусть занимают и комнату, и сарай, а они с внучкой заночуют в подсобном помещении в кинотеатре или на пляже. Баба Шура всхлипывала и хватала Лору за ручку чемодана. И хотя Марата происходящее никак впрямую не касалось, он растерялся.

Однако с той же непривычной логикой, в которой ясно прослеживалась определенная цель, но не было никакой последовательности в ее достижении, Марата выручила Эля. Эта маленькая женщина, тихонько отведя его в сторону, сказала, что разумнее всего сейчас пойти в кино, оставив квартирную хозяйку наедине с матерью, — так они легче всего помирятся. Судя по всему, девчонке не впервой приходилось улаживать их ссоры.

Глава 7

По дороге в кино

Места постоя Марат привык покидать так, как если бы ему никогда не предстояло вернуться. Хотя было стойкое ощущение, что он еще наведается в этот нашпигованный страстями дом на склоне, он постарался перед уходом убрать все следы своего пребывания. Чтобы не оставить по себе плохой памяти и страхуясь от возможных неприятностей в будущем, он попросил Элю унести обратно в хозяйский сундук забытую посреди двора замшевую куртку: в неразберихе ссоры вещь могла затеряться, и та же баба Шура, которая умоляюще хватала Марата за руку, так же скоро и безапелляционно заподозрила бы его в краже.

Похвалив себя за такую дальновидность, Марат в то же время едва не оставил на бельевой веревке личную нейлоновую сорочку старшего узника Петрика, так как опознал ее только подойдя вплотную по внушительному размеру ворота и отсутствию пуговиц на манжетах. Вместо них были прорезаны петли под запонки. Чьи-то заботливые руки не только выстирали сорочку, но и перекрасили из белого в темно-лиловый цвет из-за въевшихся в ткань пятен крови — они и теперь проступали на груди, но меньше бросались в глаза. Вообще, рубашка стала менее маркой и претенциозной. Снежно-белую нейлоновую сорочку Петрик получил в посылке с воли как выходную одежду, но до окончания срока не носил, и от долгой лежки на синтетической ткани появились бледно-желтые разводы, словно ткань прижгли утюгом. Но даже в таком виде, даже с учетом того, что Марату сорочка была велика, она придавала ему гражданский и даже несколько стиляжный вид, особенно когда он закатывал до локтя рукава, оказавшиеся для его рук чересчур длинными, хотя вчера на катере Адик в запале полемики и высказал предположение, что он мог снять ее с убитого, но смехотворность такого предположения не стоила даже ответа. Старый сиделец Петрик, конечно, не так мелочен и наивен, чтобы надеяться, что его одежда после многотысячекилометровой носки вернется к нему в первозданном виде. Он предусмотрел главное: оставил себе серебряные, в виде театральных масок, запонки. Сорочку Марат раздобудет ему новую, похожую. Словом, неведомо чья идея ее перекрасить легла точно в масть, но именно этим загадочная непрошеная забота настораживала. Марат попытался у Эли выведать, кто ему «испортил» рубашку (из осторожности он решил оставить за собой право выдвинуть претензию), но девочка не знала и торопила его в кино.

Сорочка оказалась еще влажной — пришлось досушивать ее на себе, чтобы не привлекать лишнего внимания на улицах: с длинным метущим землю клешем голый торс не вязался. Старые почтовые открытки с видами Сочи он вложил в бумажную пилотку, а ее аккуратно поместил внутрь Крабовой фуражки, чтобы всё это держать в одной руке и хотя бы правую оставить свободной. Если так и дальше пойдет, скоро ему не в чем будет носить личные вещи. После того, как вчера он утопил куртку-жилет, а один из нагрудных карманов сорочки оторвали в ночной сваре у лестницы, из восьми карманов, с которыми Марат прибыл в Сочи, уцелела только половина. Причем нагрудный и задний брючный не годились для ценных вещей, так как их содержимое при резких движениях — а кто же от них застрахован — незаметно, само собой выдавливалось, выползало и выпадало, В брючных же боковых всё ужасно мялось — в них Марат держал только нож, а также (в том случае, когда они у него имелись) деньги и карты. Впрочем, эти потери, хотя их нельзя было совсем сбрасывать со счетов — так ведь можно остаться даже без пустых карманов, — были столь же неизбежны, сколь и малосущественны. Главное — пусть его и бросало из стороны в сторону, он продолжал двигаться к цели своего черноморского рейда. Приглашение в кино было нечаянной, но весьма кстати подоспевшей помощью. По опыту Марат высоко ценил моменты, когда ненароком подвернувшийся случай увлекал его из тупика в неожиданную сторону, и он двигался дальше на волне обстоятельств, как теперь бодро шагал рядом с Элей по обочине узкой извилистой дороги в кинотеатр.

То, что сложившаяся вокруг Лоры ситуация не позволяла Марату в ближайшее время к ней подступиться, было совершенно очевидно. Но с такой же беспощадной ясностью он понимал, что крайне важные сведения, вернее — намеки на них, полученные от Эли, требовали срочной проверки, уточнений и дополнений. Получить их, не имея официальных полномочий, Марат мог лишь в процессе неформального допроса, когда собеседник не замечает ни того, как у него берут показания, ни того, что он их дает. Но необходимый для затравки отвлеченный разговор, тем более с малознакомым человеком, Лора в ее душевном состоянии, конечно, не поддержит — значит, оставалось перенацелиться на других свидетелей, одной из которых была Жека, кассир кинотеатра, куда он теперь сопровождал Элю. Хотя и у этой свидетельницы рана вчерашнего оскорбления на пляже не могла так скоро зарубцеваться. Но слёзы точно успели высохнуть. А сменившую их холодную, загнанную внутрь обиду у Марата был шанс обойти. Ему ничего не оставалось, как только суметь это сделать, чтобы искупить грубейшие оплошности последних суток, когда он бездарно проспал ключевые события: на море его сморили голод и качка, а на суше — сытость и покой. Пока он держался так, точно заявился на отдых, и спал под разными предлогами в разных местах и любых позах. В результате он вынужден был плестись в хвосте событий и питаться, кроме собственных домыслов, только сомнительными сведениями из вторых и третьих рук: выведал у Эли сказанное Ади-ком Лоре то, что мог бы слышать своими ушами. Узнай об этом старый сиделец Петрик — Марату бы не поздоровилось. В отличие от перекрашенной сорочки, это был не курьез и не пустяк. Но правдой было и то, что этот город обладал неимоверной расслабляющей силой. Хромая рядом с Элей под жарким уже солнцем, Марат, как и вчера, чувствовал, что все люди, идущие впереди и сзади — а их было много, — облиты, словно бесцветным лаком, южной негой. Они съехались сюда из самых разных широт, но это их роднило и отличало от местных, которые, видимо, привыкли работать в таком климате и даже, судя по цвету кожи Раисы и Шуры, а также Жеки, — не загорали. По бледности тела Марата можно было принять за местного, а по вялости — за с дыха, как называли тут курортников. Пока он был ни рыба ни мясо и понуро прятал голову в жидкую тень растущего вдоль обочины высокого кустарника с узкими кожистыми листьями и бледно-розовыми соцветиями. Такой же Марат видел вчера у железнодорожного вокзала. Нарочно его сажали повсюду, или растение размножалось само, выстраиваясь вдоль дорог однообразными унылыми шпалерами? Обычный дикий шиповник мог дать фору этим невзрачным безароматным лепесткам и клеенчатым листьям на тощих стеблях, среди которых Марат не замечал никакого движения жизни. Но и это впечатление, к чему Марат на курорте никак не мог привыкнуть, оказалось обманчивым, потому что ее приметы, как вскоре выяснилось, надлежало искать на асфальте.

Вначале Марат с Элей услышали преувеличенно громкий голос.

— Ты опять не смотришь под ноги, Эльвира, и поэтому не видишь того, что над головой! — кричал высокий чернявый человек, выходя из-за кустов им наперерез, выхватывая из-под самых их ног крошечные рубчатые лепешечки и поочередно поднося к их лицам, чтобы они могли разглядеть. — Это выделения гусеницы олеандрового бражника, они хорошо заметны, когда падают на асфальт. И по ним я нахожу кусты, населенные гусеницами, — продолжая кричать хрипловатым баритоном, мужчина потянулся вверх, вставая на цыпочки и вертя головой.

Пока он что-то высматривал, Эля в ответ на недоуменный взгляд Марата быстро объяснила, что этот чудак так кричит, потому что из-за тугоухости не чувствует силу собственного голоса. А кто он такой, она, если Марату интересно, расскажет позже, поскольку вот он уже вновь обернулся к ним, держа в руках сломанную ветку олеандра. Часть листьев на ней была повреждена. А среди них, сливаясь с ними, беспокойно шевелилась огромная, длиной в ладонь, зеленая гусеница с двумя голубоватыми пятнами на голове, похожими на широко распахнутые глаза. Из толстого хвоста торчал острый коричневый рог. Мужчина аккуратно вложил ветку в уже собранный им пук такой же зелени — только тут Марат заметил, что в ней копошилось множество таких же рогатых «четырехглазых» червей.

Эля брезгливо надула губы, поманила пальчиком — и этот поджарый старик в белой войлочной шляпе, с сухим горбатым носом, из которого вился жесткий черный волос, послушно наклонился к ней с высоты своего огромного роста. Она сложила ладошки трубкой и крикнула ему в самую ушную раковину: «Зачем?»

— Это — букет, — проговорил он, и гримаса на его лице, вероятно, свидетельствовала о том, что он старался смягчить зычный голос. Но, поскольку Эля и Марат смотрели недоуменно, он не мог понять, неясен им смысл или слишком тих звук. Тогда он махнул рукой и опять закричал: — В этом букете спрятаны все времена года! Вот сейчас он изображает лето — буйство зелени, копошение жизни. Когда гусеницы съедят все листья и от олеандра останутся голые прутики, наступит унылая пора, осень. Гусеницы сползут вниз, окуклятся и поменяют зеленую окраску на цвет опавшей жухлой листвы, чтобы сливаться с землей. Они надолго замрут — и букет будет символизировать зиму. С виду он кажется совершенно мертвым, но это не так. Однажды ночью, через месяц, твердые неподвижные коконы отворятся и из них выползут молодые бабочки. Они поднимутся на безжизненные прутики олеандра и на весу примутся расправлять и сушить свои сморщенные крылья. Это наступит весна. А когда олеандровые бражники взмахнут этими разноцветными крыльями, похожими на махровые лепестки экзотических цветов, и сорвутся с голых веток, тогда мы поймем, почему древние считали бабочек цветами, улетевшими со своих веток. А в комнате, где будет стоять этот букет, вновь как бы наступит лето!

— Бабочки погибнут в квартире! — крикнула Эля.

Мужчина развел руками:

— Их гибель неизбежна в любом случае. Сейчас на кустах тысячи гусениц олеандрового бражника. Все они окуклятся и будут ждать весны, но не дождется ни одна. Даже местные зимы, почти без снега и морозов, для них слишком суровы. Поэтому на русском юге обитает только псевдопопуляция этих бабочек. Каждую весну они тут появляются, и каждую зиму все до единой вымерзают. А родина олеандровых бражников — Северная Африка. Оттуда они летят на запах олеандра из страны в страну, пересекая множество границ и достигая весьма прохладных мест… Вы не из Петрозаводска, молодой человек? — вдруг без всякого перехода крикнул мужчина Марату.

Настороженный такой конкретностью вопроса, Марат секунду подумал, нет ли в нём подвоха, и лишь потом сделал отрицательный жест. Он был раздосадован: этот тугоухий — судя по его знаниям, явно местный — и мысли не допускал, что Марат тоже здешний. Марат засомневался, настаивать ли ему на легенде о местной прописке. Во всяком случае, озвучивать ее без серьезной необходимости стоило вряд ли.

— Я к тому спрашиваю, — объяснил мужчина внезапный и довольно бесцеремонный вопрос, — что олеандровых бражников видели даже в Карелии. Вот куда они долетают! Вы закономерно спросите: а чем эти гусеницы под Петрозаводском питаются? Ведь их главное кормовое растение — вечнозеленый олеандр — выжить там, конечно, не в состоянии. Зато на севере растет его родственник — барвинок. Теперь понятно, да?

— Для чего букет? — громко перебила его Эля.

— Подарок такой.

— Женщине?

Мужчина, снова нагнувшись и распрямившись, как-то по-детски поморгал глазами — то ли собираясь с мыслями, то ли раздумывая, отвечать ли на вопрос. Несколько прохожих, привлеченные зычным баритоном и, вероятно, подумавшие, что мужчина ведет экскурсию, обступили его. Брезгливо наморщив носы, они с интересом разглядывали гусениц. Одна женщина массивного телосложения с короткими крашеными волосами (Марат часто видел в маленьких городах такого типа продавцов магазинов) угрожающе сказала:

— Попробовал бы кто-нибудь вручить мне такой букет — я б сразу упала в обморок!

Но поскольку тугоухий ее не расслышал, Эля презрительно крикнула:

— Это весь подарок?

— Нет.

— А что же еще?

— Секрет!

— Знаю я этот секрет, — совсем по-старушечьи проворчала Эля в сторону, — небось сачок для бабочек. Мы в кино! — крикнула она, вновь повышая голос и увлекая за собой Марата.

Но мужчина, задержав их еще на минуту, попросил Элю по возвращении занести ему домой два билета на вечерний сеанс: одно его обычное — тридцать второе место в шестнадцатом ряду, рядом с розеткой для слухового аппарата; билеты он забронировал: «Вот деньги!»

Хотя Эля не решилась открыто отказать Глухому, весь оставшийся путь она брюзжала, фыркала и отпускала в его адрес ядовитые замечания. Судя по ее словам, он был самый жалкий из всех мужчин, которых только можно представить. Строго говоря, этот чудак со своими ребяческими сюрпризами вроде букета с гадкими гусеницами и дешевыми подарками вроде билета в кино не годился даже для летнего флирта (опять она явно повторяла слова взрослых людей — скорее всего, матери). Разве уважающая себя женщина посмотрит в его сторону? И всё-таки, несмотря на свою редкостную инфантильность, он имел наглость обзавестись семьей, детьми, а после смерти жены — долго ли проживешь за таким муженьком! — еще и сбежал от них на край света с любовницей. Всякий иной, отважившийся на такой циничный шаг, заслуживал бы ненависти и мщения. Вдали от теплого моря этот рохля застудил себе среднее ухо и почти оглох. Любовнице он, конечно, стал в тягость. Ну-ка поговори с таким — быстро осипнешь! Она и отослала его обратно, как бракованный товар на базу. Да и с самого первого момента, будучи тут в отпуске, не скуки ли ради поманила она его за собой от Чёрного моря к Охотскому? Она уволокла его чуть ли не прямо с экскурсии, на которой он рассказывал отдыхающим про какие-нибудь макаронные деревья, колхидских жаб, кавказских гадюк или, вот как сейчас, об олеандровых бражниках. Но какие сильные чувства можно испытывать по отношению к этому впавшему в детство глухому любителю насекомых? И как для недавно обступивших его теток, так и для той женщины сам гид казался не менее диковинным и странным экземпляром, чем гады, о которых он распространялся. Почему бы не пополнить им свою коллекцию и не увезти туда, где такие языканы не водятся? Что касается оставленной им семьи, то они по его возвращении в город даже не знали, как к нему отнестись. Живет он отдельно в служебной каморке при санатории, в окружении трескучих древесных лягушек, мохнатых пауков-птицеедов и змей, у которых даже принимает роды.

Разговор пора было закруглять — они уже подходили к кинотеатру, о чём говорила и огромная афиша: «Ромео и Джульетта», Франция-Италия, 2 серии, начало сеансов — 17, 20 часов, «кроме детей до 16 лет».

Глава 8

Билет на вечерний сеанс

Сейчас Эля, однако, торопилась на другой, дневной сеанс. Его афиша — поскромнее, помельче — висела под вечерней. Марат, не обратив на нее внимания, внимательно рассматривал здание. Ровного места на этой горе, видимо, не было ни одного. И кинотеатр — огромная бетонная коробка со стеклянным фасадом — одним боком подпирал склон, а другим обрывался в асфальтированную площадь, куда от входа вела крутая, но широкая лестница. Судя по часам над входом, шел уже киножурнал.

В пустынном фойе, где приятно было стоять разгоряченными ступнями на холодном полу из мраморной крошки, Эля, пользуясь своим знакомством с контролером — а ею была не кто иная, как ссорившаяся утром с бабой Шурой Раиса, — предложила провести Марата в кино бесплатно. Он возразил: в его возрасте несолидно то, что приемлемо для Эли, — лучше он потратится на билет. Девочка не настаивала. Ее властно тянул внутрь сумрачный зев зала, откуда сквозь плотно затворенные двери доносились раскатистые, но здесь еще невнятные звуки человеческой речи.

Эля на цыпочках бесшумно прокралась в двери. Последней исчезла ее тонкая, бледная кисть, соскользнув с ручки в виде бронзовой головы льва. Марат остался один. Морская фуражка, которую он надел от солнца на улице, пока его вынуждали слушать красивую, но никчемную историю олеандровых бражников, оказалась велика, резала и терла уши. Но Марат не спешил ее снимать. Она вполне гармонировала с брюками — ведь его клеш по ширине был почти флотским. А главное, с помощью фуражки он надеялся с ходу, еще до того, как будут произнесены первые слова, увести крайне важную беседу с кассиром из опасного русла. Без сомнения, воспоминание о вчерашнем конфузе еще долго будет заслонять от Жеки все иные темы. И сейчас, при виде стриженой головы вчерашнего утопленника и первого свидетеля ее позора, она могла сразу выпалить, что если он пришел выразить благодарность или соболезнование, то ни в том, ни в другом она не нуждается, — и напрочь замкнуться. Марат знал таких гордячек.

Он еще раз посмотрел на свое отражение в высоком стекле фасада и надвинул козырек на глаза. Даже то комичное впечатление, которое производила фуражка из-за того, что опустилась на голову глубоко, как севшее на мель судно, теперь было весьма кстати. Оно должно было дать Жеке чувства превосходства и снисходительности.

У окошка кассы оказалось безлюдно, но и за ним никого. Сквозь толстое оргстекло с отверстиями для переговоров и полукруглым вырезом над плоской стальной миской, куда клали деньги в обмен на билеты, Марат увидел прямоугольный стол, стоящий поперек кассы. Сверху одна на другой лежали схемы зрительного зала на разные сеансы. Часть мест — очевидно, проданных предварительно — была перечеркнута летящими, размашистыми крестиками. Сбоку синели пачки билетов по 30, 40, 50 копеек и стоял черный телефонный аппарат. Рядом на фиолетовой от чернил поролоновой подушечке лежал штампик, им на верхних билетах был уже проставлен единообразный оттиск сегодняшней даты: 6 августа 1975 года. Ниже столешницы виднелась ручка выдвижного ящика. В нём наверняка хранилась выручка. Благодаря своей худобе Марат мог бы до него дотянуться, просунув до плеча руку сквозь вырез в окошке.

Он точно знал, что приблизился к кассе бесшумно, тем более что был босиком. Но как-то его заметили. Сбоку из невидимого ему пространства появилась Жека. Ее волосы еще туже, чем вчера, были оттянуты от своих корней и схвачены на затылке, так что казались отлитыми из бронзы. Квадратные солнцезащитные очки скрывали даже брови и придавали лицу непроницаемо-официальное выражение. Кремовая блузка была наглухо застегнута на нежной шее.

— Журнал уже кончился, начался фильм. Вход в зрительный зал после третьего звонка запрещен, — сухо сказала она, не садясь и даже не отодвинув стул. — Сейчас вы можете купить билет только на следующий сеанс. Также открыта предварительная продажа на завтра.

Да, инструкции она знала неплохо. Но, возможно, так щепетильно соблюдала их только сегодня, чтобы не дать контролеру зала ни малейшего повода обвинить ее в их нарушении.

— Я нарочно выбрал момент, когда у кассы нет людей, чтобы не отвлекать вас, потому что мне не нужен билет в кино, — сказал Марат, сдвигая фуражку на затылок. Только теперь она его узнала и покраснела от корней волос до ключиц — скрыть краску стыда или досады не помогли даже солнцезащитные очки. Но, опережая ее возмущение, он притронулся пальцами к козырьку и миролюбиво продолжил: — Эту фуражку, а вместе с ней плату за морскую прогулку я хочу вернуть тому моряку, с которым мы вчера ходили на катере. Но я не знаю, как это сделать, где его найти или хотя бы через кого передать. На катере мне подумалось, вы его знаете. Может, подкинете какую-нибудь идейку? Ведь нельзя спорить с тем, что надо платить по счетам и благодарить за помощь, а он меня вчера здорово выручил — долг чести всякого порядочного человека…

На этих словах Жека его едко перебила:

— Сколько раз со вчерашнего дня я слышу это выражение! Все дружно помешались на каких-то долгах своей чести, совершенно не заботясь о чужой. Я не хочу иметь ничего общего с таким моряком и, где он, не знаю и знать не хочу. Кажется, вчера на катере я выразилась на его счет достаточно ясно. Хотя мне тоже неприятно, что Адик сорвал на нём какое-то свое зло. Скорее всего, без причины… Но будь ты поудачливее — встретился бы с ним на том месте, где стоишь. Утром он брал билеты на вечерний сеанс.

— Жаль, — сказал Марат. Он уже почти отошел от кассы, но вдруг повернулся на пятке и вновь очутился перед окошком. — А, кстати, мы могли бы устроить ему приятный сюрприз. Если вы мне покажете его места, я куплю билет на ряд сзади, войду по третьему звонку, когда погаснет свет, чтобы он меня не видел, и вдруг надену ему на голову фуражку. А уж когда повернется — отдам деньги за проезд. Так нам будет легче всего найти друг друга.

— Это невозможно, — холодно возразила Жека, — ты сам прекрасно знаешь, что я не имею права дать тебе билет на такой фильм, тем более на вечерний сеанс. Даже если я пойду на уступку, тебя — это однозначно — не пустит в зал контролер. И ты напрасно потратишь деньги, а я получу нарекание.

— Пустяки! — покровительственно сказал Марат. — Просто скажите, что вовсе меня не видели, ведь билет на меня мог взять и кто-нибудь посторонний, с гораздо более представительной, чем моя, внешностью. Контролера же я беру на себя: покажу паспорт — и недоразумения развеются.

— Могу я тоже взглянуть на этот документ? — спросила кассир, поджав губы в точности, как баба Шура.

— Не сейчас. Многие ли граждане ходят покупать билеты в кино с паспортом? Вот и я оставил его в куртке. Постоянно забываю, что мой рост вводит людей в заблуждение относительно моего истинного возраста. Сам-то я всегда прекрасно помню, сколько мне лет, и от худой комплекции меньше их не становится, но другим моей уверенности достаточно, конечно, не всегда, особенно тем, кто, как вы сейчас, находится на службе. Однако в данной ситуации, я думаю, это еще не повод гонять человека туда-сюда по жаре, не снисходя даже к его хромоте. Довольно и того, что ровесники и люди младше по возрасту беззастенчиво «тыкают» мне в общении. А когда я — всё же я клиент, а клиент, хоть и щуплый, всегда прав, так ведь вас учат? — подхожу к окошку кассы, Евгения Лунегова не ждет меня за своим рабочим столом, а сидит в рабочее время на мягком диванчике и через укрепленное на стене зеркало смотрит, кто же это там стоит, и стоит ли он того, чтобы его обслуживать. Может, вы многих зрителей так разглядываете и сортируете. Но и это не повод требовать у вас жалобную книгу, правда? Я всего лишь прошу оказать мне маленькую услугу. Я подробно объяснил, для чего она мне. И обещаю, что никому о ней не скажу, хотя и сам не понимаю, от кого и для чего можно было бы скрывать такую безобидную мелочь, — миролюбиво закончил Марат.

— Ах, не морочьте мне голову! — с досадой сказала Жека. — Я хорошо знаю свои обязанности. Но среди них нет такой, чтобы упомнить в зале на четыреста мест, кто на какие места берёт билеты. На фильмы про любовь, да еще зарубежные, курортники валом валят. Все задние ряды уже заполнены. Места, которые займут одни люди, соседствуют с теми, что случайно берут другие, совсем не знакомые с первыми. Всё сливается. Да тут уже на половину зала почти сплошное кладбище крестиков! — С этими словами девушка водила тупым концом карандаша по схеме зала на 20 часов, которую вытащила с самого низа стопки. Марат следил за ее рукой, положив подбородок в миску для денег и прильнув лбом к стеклу, пока она не ткнула в край средних рядов. — Ну да, вот они, эти места: восьмой ряд, пятое, шестое. Повезло, что места плохие, сбоку, иначе кто-нибудь давно бы уже оккупировал и соседние. Значит, вам девятый ряд… скажем, пятое место. Чтобы вы могли нахлобучить на него фуражку. Так? Так. С вас восемьдесят копеек. Отродясь этот ваш моряк не показывался в кино — и вдруг два билета на строго определенные места! Не поленился прийти к открытию кассы, заблаговременно, хотя эту часть зала можно купить и перед сеансом, ведь это не места для поцелуев в последнем ряду.

Отрывая Марату билет, она продолжала говорить и, казалось, главным образом для того, чтобы он, получив желаемое, немедленно удалился, не проронив больше ни слова, но Марат должен был еще сказать:

— Вы знаете, он тоже показался мне чудаковатым. Но это его горе. А мне бы хотелось за время предстоящей встречи, тем более что мы с ним, возможно, больше не увидимся, разом утрясти все вопросы. Дело в том, что я вчера, перегревшись на солнце, заснул во время нашей совместной морской прогулки и пропустил то, что происходило между Владиленом и…

— Вашим моряком, да. Картежники — что с них взять! Готовы играть хоть в море, хоть на суше. И со вчерашнего дня только и разговоров, что про эту жалкую игру! — раздраженно воскликнула Жека. — Весь дом гудит, как улей! И тут то же!

Она надела очки и изменила прическу явно для того, чтобы уклониться от расспросов хотя бы со стороны малознакомых людей про вчерашний эксцесс на пляже. А теперь можно было подумать, она ревнует к тому, что Марат интересуется третьестепенными событиями, а про то самое не обмолвился ни намеком. Но он озадачил ее еще сильнее, с живейшим интересом спросив, кто именно говорит.

— Люди, — удивленно сказала Жека. — Вы их не знаете, и их имена вам ничего не скажут.

— Да, действительно, прошу меня извинить, — согласился Марат, — я чересчур далеко зашел в своей любознательности — наверное, от волнения. Я, конечно, не позволил бы себе такого, не тревожь меня подозрение в том, что моряк мог проиграть вещь, ему не принадлежащую, или, вернее, принадлежащую наряду с ним и мне. Не в подкидного же дурака они резались. Игра ведь была азартная?

— Обычное очко, — ответила Жека, снимая очки, точно случайное созвучие наконец напомнило ей об их в данной ситуации бессмысленности, они только зря утомляли глаза в и без того не ярко освещенной кассе, и от зрителя в данном случае скрывать лицо было глупо и недостойно. — На кону стояло что-то заочное, о чём они говорили «три звездочки». Что это и кому принадлежит, не объяснили — попробуйте вы угадать. Однако вряд ли что-нибудь серьезное, судя по тому, как они оба кривлялись и подначивали друг друга; карты поручили сдавать Лоре, хотя она и тасовать-то как следует не умеет, причем их приходилось ловить и прижимать фотоаппаратом, чтобы не улетели. Зачем играть на катере — не понимаю! А сразу после игры Адик швырнул свои в море: ветер был рад их подхватить. Моряк проиграл, но это было редкостное невезение: перебор к одиннадцати туз. Вы поймете, если знаете правила игры.

— Нет, — солгал Марат в надежде, что Жека будет говорить подробнее.

— В общем, тебе сдают из колоды карты — подряд, вслепую. Каждая — определенное число очков. В сумме надо набрать двадцать одно или чуть меньше. У кого больше — тот и выиграл. Но перебор — крах, поэтому главное — вовремя остановиться. Сначала Лора сдавала Владу. Тот остановился на трех картах и сказал: «Ему». Моряк брал и в открытую швырял перед собой, разве что локтем прижимал, чтобы ветер не унес. Так что все видели. Я, конечно, не заядлая картежница. Но такую редкую по нелепости комбинацию и неспециалист запомнит. Король — четыре очка. Валет — два. Дама — три. Опять валет пиковый — два. Набралось одиннадцать. До двадцати одного еще целых десять очков. И я не верю, что среди самых осторожных игроков в мире есть хоть один, кто остановился бы на такой цифре. А следующим пришел туз — одиннадцать очков. Итого — двадцать два. Перебор. Всех охватило какое-то нездоровое веселье. Лоре на ум, конечно, пришел трехзвездочный армянский коньяк. Я сказала Адику, что он так возбужден, точно выиграл погоны со звездами подполковника или капитана первого ранга… и в этот момент он сорвал с головы проигравшего фуражку…

— А тот? — быстро вставил Марат.

— По-моему, он не придал этому никакого значения, — помедлив, вспомнила Жека. — Даже не знаю, будет ли он рад возвращению убора на свою голову.

— Такие сантименты — его личное дело. Но, во всяком случае, когда он выводил на подкладке химическим карандашом свои инициалы «ЗФ», он, видимо, надеялся, что фуражка будет принадлежать ему всегда! Кстати, вы не помните его имя-отчество? Как-то неловко говорить ему «э!».

— Трудно вспомнить то, чего не знаешь, — насмешливо сказала Жека и вдруг спросила: — А вы не студент юридического факультета? К любому делу готовитесь прямо-таки с завидной скрупулезностью: даже для того, чтобы купить билет в кино, заручились знанием фамилии кассира.

— Зато мое знание мирового кинематографа хромает, — не отвечая на вопрос, возразил Марат. — Вот вечерний фильм: судя по афише, итальянский, в названии два имени. Не может ли оно быть придумано нашими киношниками? А на языке оригинала название совсем иное, и в буквальном переводе на русский получится что-нибудь вроде «Долг чести платежом красен»?

Это предположение, после того как Жека несколько секунд усваивала его смысл, рассмешило ее до слез. Поборов приступ смеха, но всё еще удивленно качая головой и глядя на Марата почти по-дружески, Жека выразила твердую убежденность, что название «Ромео и Джульетта» на всех языках звучит одинаково. Это знают даже школьники, не говоря уже о студентах любых факультетов. Но, с другой стороны, конечно, содержание фильма при желании можно сформулировать с четкостью судебного приговора: «кровь за любовь» или «долг чести платежом красен», раз уж патетические речи о долгах чести теперь у всех на устах и вошли в такую моду.

Жека и Марат расстались почти приятелями, словно тень жалобной книги — угрозы, вынудившей ее заискивать перед клиентом, — и не ложилась между ними. Тем не менее, лишь отойдя от кассы настолько, что его не стало видно, он снял фуражку и, спустившись по ступенькам в туалет, оглядел в зеркало облитую потом голову. С макушки он даже пробил верх фуражки и проступил снаружи темным пятном. Уши, надавленные жестким ободом, горели и сделались бордовыми. Кроме того, ткань рубашки еще пачкалась краской. Когда Марат вытер рукавом испарину со лба, на лице остался бледно-чернильный след. Его он смыл и заодно утолил жажду, похвалив курорт за хороший вкус водопроводной воды.

Глава 9

Осмотр квартиры

Он спешил. Билет на место за спиной Краба был куплен Маратом на крайний случай и ничуть его не успокаивал. В таком заковыристом деле, как смягчение последствий игры на «три звездочки», тянуть до последнего момента слишком рискованно. Он рассчитывал найти Краба заблаговременно и, окончательно установив его личность, либо захватить врасплох, либо оставить один на один с его крайне щекотливым проигрышем — ставить такое на кон было чистым безумием, — а самому продолжить поиски иного, нужного ему человека.

Сейчас Марат направился по адресу Захара Фирсова. Хотя он в точности хранил его в памяти, поиски осложнялись тем, что многие, у кого он спрашивал дорогу, оказывались курортниками, не знавшими тут ни названий, ни расположения кривых горных улиц. По счастью, дом оказался недалеко от кинотеатра и на вид сделан из того же теста. Тот же серый бетон, та же убогая строительная спешка выглядывала из швов между серовато-грязными панелями. Эта плосковерхая пятиэтажка была явно новее двухэтажного домика, места ночевки Марата. Но если бы не зелень цепляющихся за стены лиан плюща и винограда, она производила бы такое же безотрадное впечатление, как все типовые здания в массивах многоэтажной застройки — в таких местах Марат старался не задерживаться, поскольку негде даже утолить жажду (по сравнению с ними любая захолустная улочка, где можно было до ломоты в зубах лакать воду из любой водопроводной колонки, представлялась оазисом).

Еще в Учреждении, по открыткам курорта, Марат, посовещавшись с Петриком, понял, что город цивильный. А номер квартиры не исключал и того, что придется хромать на девятый этаж. О том, чтобы добровольно заключить себя в ловушку пахнущего мочой лифта с риском случайно зависнуть в нём где-нибудь между этажами, Марат не допускал и мысли. Однако в пятиэтажке искомая квартира оказалась на первом этаже. Вариант тоже не идеальный, так как через площадку в подъезде проходит максимальное число случайных людей, которые имеют обыкновение появляться в самый неподходящий момент. Марат сверил номер и вернулся во двор — посмотреть расположение окон. Широкая фрамуга низко над бетонным козырьком подъезда была распахнута и производила двойственное впечатление: запасного выхода для хозяев и входа для чужих. И в подтверждение этой мысли облезлый кот, подбодрив себя мяуканьем, прыгнул на морщинистую лозу винограда и вскарабкался вверх по стене.

Это посещение с предшествующим ему кропотливым наблюдением — Марат шел к нему много лет — первое, что он планировал по прибытии в этот город, должно было начаться еще накануне. Но безостановочный поток захвативших его событий, похожий на плавную, но неудержимую стремнину сибирской реки, которая незаметно для пловца сносит его далеко вниз по течению, сдвинул его планы почти на сутки и завязал всё таким узлом, что не осталось времени на предварительную слежку. Приходилось рубить сплеча. Однако благодаря этим же непредсказуемым перипетиям Марат получил веский предлог, чтобы нагрянуть в гости: незнакомцу, возвращающему фуражку и денежный долг, в отличие от нежданного сборщика макулатуры или металлолома, нельзя бросить короткое «нет» и захлопнуть дверь. Ошибка же адресом, как легенда случайного визита, и вовсе была шита белыми нитками.

Опрометчиво было торчать на открытом месте и глазеть, подобно начинающему форточнику, в открытое окно, пока у подъезда или внутри не появятся нежелательные свидетели. В конце концов тот человек давно мог обменять это жильё на другое или просто его покинуть. Прислонившись к косяку обшарпанной двери, Марат нажал кнопку звонка, но тот молчал, а на стук — хотя Марат повторил его три раза, всё громче и настойчивее — никто не вышел. Но дверь сама собой чуть-чуть подалась внутрь. Квартира была открыта.

Такого поворота Марат не ожидал. Возможно, хозяин спал. Возможно, принял стук за звук из громко включенного радиоспектакля. Возможны были и многие другие версии, и какой-то одной надо было отдать предпочтение, поскольку от этого зависел дальнейший образ действий. Но этот город продолжал теснить его, не оставляя времени на раздумья. За соседней дверью лестничной клетки послышалось нетерпеливое скуление собаки, и кто-то невидимый завозился с замком. Ничего не было легче, как с невинным видом спросить соседей, здесь ли живет Захар Фирсов. Однако утвердительный ответ не освобождал Марата от поиска личной встречи. А скажи они ему самое уверенное «нет» — он и в этом случае не успокоился бы, не убедившись своими глазами. Слишком долго он лишь заочно общался с этим человеком, питался сведениями из чужих уст и рук.

Едва Марат успел толкнуть дверь и встать по ту сторону, как соседняя квартира отворилась, раздался дробный цокот коготков мелкой собаки и, шумно сопя, прошаркал на улицу пожилой человек.

Из крохотного коридорчика с криво висевшей на одном гвозде вешалкой никого не было видно. Хотя просматривались только части комнаты и кухни, Марат быстро почувствовал, что в квартире пусто. На всякий случай он заглянул в совмещенный санузел, где из неисправного крана в щербатую эмаль ванны капала вода. Всюду царило холостяцкое запустение. Судя по тому, где висело зеркало, хозяин был невысокого роста. Задерживаться в квартире на тщательный осмотр было совершенно неоправданным риском. Если хозяин отлучился на минуту — в магазин либо к соседям, даже дверь не закрыл, — то он вот-вот вернется. А застань он Марата в одиночестве расхаживающим по чужой квартире — придется играть в открытую. Никакая легенда, кроме истинной цели появления Марата в этом городе, не будет убедительной. Но именно то, что Фирсов не знал Марата и не подозревал ни о его многолетних розысках, ни о цели, ни о том, насколько близко он к нему подошел, было козырем, который давал главное преимущество, эффект внезапности, и который до решающего момента без крайней необходимости не следовало раскрывать. И всё же секундный соблазн усесться за кухонный стол, достать из лежащей на подоконнике пачки болгарских сигарет одну и закурить в ожидании хозяина был так велик, что Марат поспешил вернуться во двор.

Двадцать минут он провел у детской площадки, показывая ребятне несложные фокусы, множеству которых, специально для таких случаев, он выучился за годы заключения. Издалека это выглядело так, словно он присматривает за кем-то из малышей; в противном случае его неуместность рядом с ними была бы очевидна, а другого удобного места для незаметного наблюдения за подъездом не было.

Страдавшая одышкой женщина с первого этажа — она выгуливала тут же, у детской песочницы, крохотного лохматого пуделя — раз за разом тяжело наклонялась к нему, норовя то ли погладить, то ли взять на руки. И с таким же постоянством собачка шустро отбегала на несколько шагов и замирала, глядя на хозяйку. А та, придерживая на тяжелой рыхлой груди полы распахивающегося цветастого халата, мощно выпрямлялась, чтобы подойти и вновь повторить попытку.

Эта повторяющаяся сцена своим темным смыслом, который Марат боковым зрением машинально силился понять, отвлекала от наблюдения. Дождавшись, когда женщина вернется в дом, он пошел следом. Если хозяин отлучался не на улицу, а к соседям по подъезду, то в этом случае, коль он и зашел обратно в свою квартиру, Марат со двора не видел. Он повторил попытку и постучал. Всё то же самое: никого за открытой дверью. Заходи и жди. Это было странно, и чем необъяснимее, тем большую в себе таило вероятность неведомой западни. Сейчас нельзя было ни пороть горячку, вламываясь в чужое жильё, ни стоять столбом на лестничной клетке, ни маячить во дворе.

На обратном пути в кинотеатр — а куда ему еще оставалось двигаться! — Марат истратил пятнадцать копеек на три воздушных горячих пончика, обсыпанных сахарной пудрой, запив их водой из фонтанчика. Нежный вкус воздушного теста в горячем масле был единственным отрадным впечатлением сегодняшнего дня. Даже этим приморский курорт отличался от континентальных городов, где Марату давали с витрин точно такую же, но холодную выпечку с тугими жгутами резинового теста и бисеринками волглого сахара.

Глава 10

У художника

Марат вернулся еще до того, как кончился сеанс. Фильм шел последний раз, и на месте его афиши уже виднелась новая, завтрашняя. Судя по названию, это был фильм про морских шпионов. Кажется, Марат его видел раньше в Учреждении, машинально запомнил и мог уверенно сказать, что изображение на афише имело весьма отдаленное отношение к содержанию. Вместо кораблей и аквалангов художник нарисовал худого изможденного человека на берегу моря. Он только что выбрался из воды, или, вернее, его вытащили, потому что его глаза внимательно смотрели за край афиши, на невидимого спасателя. Запястье изображенного на афише персонажа было обвито ремнем. Свободный конец, за который его, видимо, тянули из пенящихся за его спиной волн, лежал на гальке. Марат никогда не позволял себя рисовать, и первый опыт оказался таким неожиданным, что, несмотря на явное физиономическое сходство, он почуял неладное лишь по ремню на руке. Он живо вспомнил вчерашнее фиаско на пляже. Именно так — без куртки, без мидий, без мыслей — он сидел на берегу после того, как Жека выудила его из пены волн.

Прошло несколько томительных минут, в течение которых Марат просчитывал последствия, которые может вызвать его огромный портрет, выставленный на всеобщее обозрение и тем самым защищенный от немедленного уничтожения. О том, для чего Стерху — а кроме него, было некому — понадобилось осложнять жизнь незнакомому человеку, Марат не мог и гадать. В зависимости от обстоятельств Марату приходилось примерять на себя множество легенд, но в роли киноактера, критично рассматривающего собственную афишу, он еще не был. Две загорелые девушки, пройдя между Маратами, оглянулись и со смехом отвернулись и рассмеялись. «Какой мрачный!» — сказала одна из них в пространство. Следующие могли попросить автограф. Наконец, он рисковал дождаться появления людей, которые носили в памяти его фото как объявленного в розыск заключенного. Марат решил больше не медлить у афиши, но прежде, чем успел отойти, массивная дверь кинотеатра с ручкой в виде немого бронзового льва распахнулась и из нее быстро вышла Раиса. Она посмотрела на афишу, на Марата — его причастность к появлению своего изображения в таком неподходящем месте, видимо, не вызывала у нее сомнений.

— Это уже ни в какие ворота! — процедила она сквозь зубы. — Если он племянник директрисы, так думает, что ему позволено рисовать любых уродцев и только пугать публику своими афишами, вместо того чтобы ее привлекать!

— Я тоже возмущен царящими у вас беспорядками, — сказал Марат, — и разберусь с этим немедленно!

— Так я провожу вас в кабинет директора кинотеатра? — предложила билетерша с едким подобострастием. Но, не принимая ее тона, Марат решительно ответил:

— Не сейчас. Сначала я хотел бы посмотреть в глаза художнику. А что касается директора, то с ней я буду говорить о том, как радеет о кассовых сборах контролер Раиса Яновна Зотова: с одной стороны, пускает в зал малолетних безбилетниц (по крайней мере, одну такую гражданку я сию минуту за руку могу вывести из зала), а с другой — отпугивает платежеспособных зрителей, награждая их такими эпитетами, которые порядочному человеку вслух и повторить неудобно.

— Я думаю, ты неправильно понял, что я имела в виду, — проговорила Раиса, явно озадаченная угрозой Марата пожаловаться на нее директору. — То, что Серёженька Стерхов для чего-то изобразил на афише тебя, я поняла вот только что, потому что никто твою внешность здесь, на Бытхе, не знает, да и сеанс дневной — словом, это не так уж страшно, хотя согласись: ты далеко не красавец и не киногерой.

— Насчет этого спорить не буду, — подхватил Марат, постепенно вместе с контролером удаляясь от афиши по направлению к входу в кинотеатр. — Даже если тетка этого афишеанца — директор кинотеатра, найдутся птицы и более высокого полета. Но что касается заполняемости зала… Я бы не стал так однозначно утверждать, что такие афиши отпугнут публику. Когда я только себя увидел, первой мыслью было вежливо попросить в овощном ларьке через дорогу, всего лишь на минутку, длинный нож, которым режут арбузы, и безжалостно соскоблить эту мазню. Я имел право без разрешения администрации кинотеатра удалить портрет, куда меня поместили без моего ведома. Но я быстро сообразил, что никакая цель, кроме как поставить всех, включая себя, в нелепое положение, этим не достигается. Случай из разряда «сделанного не воротишь». Теперь остается уповать только на фантазию зрителей, а уж нашим-то соотечественникам ее не занимать! Конечно, моя физиономия вряд ли вызовет одобрение, если думать, что так выглядит положительный герой. Но если представить, что это выброшенный на берег морской шпион, всё встает на свои места. И всё же хотелось бы знать: где в этом большом современном здании находится мастерская самобытного местного художника Сергея Стерхова?

— Он такой же местный, как и ты! — сварливо сказала Раиса, лишний раз убедив Марата, что легенду, согласно которой он принадлежит к здешней шпане, придется забраковать. Его считали приезжим, даже ни о чём не спрашивая. — Демобилизовался из армии и приехал к тетке отдохнуть на пару месяцев. Ну, и заодно подзаработать. И вот этот шаромыга, пользуясь высоким покровительством, употребляет свой отдых на то, чтобы куражиться над людьми! Сегодня себя увидел ты, а завтра я? И в какой роли? И что подумают зрители про очаг культуры, в котором человек с афиши и контролер зала — одно лицо? Я, во всяком случае, этого так не оставлю и обращусь в руководство кинопроката. А ты рассчитываешь на свои силы? Не думаю, что их хватит для обуздания этого похитителя чужих индивидуальностей.

С этими словами Раиса провела Марата через фойе к служебному входу, уточнив: мол, по коридору до конца, а потом по ступенькам в подвал. Но прежде, чем она скрылась, Марат быстро сказал:

— Но если мне удастся оградить вашу внешность от срисовывания, я попрошу вас о небольшом одолжении.

Она не успела ответить или не сочла нужным, и в последующем это давало Марату шанс истолковать ее молчание в свою пользу.

Каморка в подвале, где Стерх писал афиши, по проекту изначально была какой-нибудь подсобкой или кладовой — настолько в ней оказалось тесно. Видимо, хозяину пришлось протискиваться между огромными рамами, обтянутыми шершавым холстом, и перешагивать через банки с красками, потому что на стук Марата железная дверь отворилась лишь после продолжительной возни за ней.

— Ты кстати, — сказал Стерх, моментально узнав Марата и протягивая ему, как старому знакомому, выпачканные краской пальцы. — Попозируешь мне.

— Зачем, после того как ты меня уже нарисовал?

Стерх провел рукой по лбу, как бы припоминая:

— А! Ты про афишу. Ну, это была попытка одним выстрелом убить двух зайцев, но удалась она только наполовину. От писания очередной афиши я, с твоей помощью, конечно, отделался малой кровью. Но то халтура. А вот как набросок к картине, которая мощно захватила меня со вчерашнего дня, это изображение меня не устраивает. И ты мне сейчас поможешь во второй раз — понять, что не так. Нет, говорить тебе ничего не придется. Роль искусствоведа я тебе не навязываю, да ты с ней и не справишься. Ты и палец о палец не ударишь. Просто посидишь в той позе, что вчера на берегу, а я к тебе пригляжусь.

С этими словами Стерх поднял повернутый к стене холст и поставил его, как на мольберт, на трубы теплосетей — на высоте метра от пола они прошивали насквозь всё пространство этой узкой каморки, деля ее на две неравные части. На холсте оказалась та же, что на афише, узнаваемая сцена, взятая более широко, хотя и мельче по масштабу. Но это было и понятно. В отличие от афиши — ее-то должны были замечать издалека, — такую картину немыслимо было выставить в людном месте.

Над головой Марата была протянута рука. Она уже выпустила свободный конец ремня, обвивающего запястье Марата, ремень вот только что упал на гальку, но рука еще не успела опуститься вдоль тела. Или девушка забыла ее опустить, вся захваченная тем, как из-под лиловых потеков, в которые превратился ее купальник на груди и бедрах, проявляются сосок острой груди и округлая ягодица. На картине Жека стояла к зрителю боком, выгнув шею, смотрела расширенными глазами сверху вниз на свое обнажающееся тело с выражением смертельного ужаса, который переполнил ее до краев и в следующий миг после того, который запечатлел художник, вырвется горестным криком отчаяния и безумным бегством.

— Всё точно, — сказал Марат, рассмотрев изображение в деталях, — и даже складка недоумения у меня на лбу.

— Да, пока это лишь плоская копия случившегося, — небрежно сказал Стерх, скрестив на груди руки, прислоняясь к стене и недовольно наморщив губы. — Вот смотри: пляж полон людьми, и все полностью захвачены происходящим, но у каждого только одна эмоция, как, например, у этой разом повернувшейся в сторону Евгении семьи: у мужчины явный интерес в прищуренном оценивающем взгляде, у женщины — негодование, и на лице, и в том, как она ладошкой прикрывает глаза маленькому сыну, чтобы тот не смотрел, а он схватил ее руку, чтобы отвести, — ему во всех смыслах весело. Словом, это вихрь самых разнообразных эмоций, кружащихся вокруг одного центра. И обнажающаяся девушка тоже вовлечена в это движение. Но не она центр композиции, потому что и на ее лице написано только дикое смущение. Во всей этой сцене есть только одно лицо, которого она не то чтобы не касается… касается, но не захватывает полностью. Этот человек отрешен от творящегося на его глазах. И пусть он участвует в нём своим присутствием и близостью к Евгении, но ни на секунду не забывает о чём-то более для него важном, что носит и хранит внутри себя.

— И кто же этот человек? — хмуро поинтересовался Марат.

— Его на картине нет, потому что я не смог передать сложную палитру чувств, которые выражали его лицо, его глаза. И вся воронка бурлящих на картине эмоций должна была пролиться в эту загадочную глубину и отрешенность. И разразиться в истину, что среди пошлого хохота толпы над пошлыми сюрпризами можно не поддаваться стадному инстинкту, а хранить в душе некую заветную даль. А вместо нее у меня вышла одна глупая складка недоумения на лбу! — И художник раздраженно ткнул ногтем в лоб сидящему на гальке Марату.

— Если весь этот поток высоких красивых слов в мой адрес, то кратко могу сказать одно: фантазия, — грубо возразил Марат. — Я же всегда стараюсь твердо стоять обеими ногами на грешной земле. И с той колокольни, как я смотрю на это дело, недоумений у меня было и есть масса. Выражение лица, значит, схвачено точно. Во-первых, я недоумевал по поводу своего нечаянного спасения. Вчера я впервые купался в море и оттого, что недооценил коварство его волн (у речных совсем другой характер, а кроме того, я хром), оказался на волосок от гибели. Меня то кидало к берегу, то уносило от него в полосе прибоя. Пытаясь позвать на помощь, я нахлебался соленой воды — до сих пор в груди дерет — и понимал, что утону задолго до того, как остановятся эти качели. Такое одиночество и покинутость в воде, состоящей на семьдесят процентов из человеческих тел, до сих пор вызывают некоторое недоумение. Вокруг были люди, но ни проницательные художники, ни освободившиеся из тюрьмы воры даже не замечали, в какую ловушку я угодил. Только одна рыжая-конопатая девица пришла на помощь. Без единого вопроса она ловко вытянула меня на берег. Но там меня подстерегало новое недоумение: когда я увидел, что творится с ее купальником — а поскольку ни изготовлением, ни продажей, ни дарением растворимых бикини я не занимаюсь, я вообще не подозревал об их существовании, — то первой мыслью было, что плывет в глазах, всё же я был без одной минуты утопленник. Только по лицам окружающих — теперь все дружно заметили ее комедию, как раньше не замечали моей драмы, — я убедился, что мне не мерещится. Для нее единственным выходом в этой ситуации было забежать по шею в воду и скрыться в ней, пока предательский купальник окончательно не стек с кожи. Я бы сходил за ее сарафаном — не велика услуга за спасение жизни, — отнес, если б ее кавалер позволил, она бы надела его прямо в воде и вышла на пляж одетой, хоть и мокрой. Всё было ясно. Мне, но еще не ей. И складка недоумения на моем лбу появляется оттого, что я мучительно соображаю, как ей мой план побыстрее и покороче растолковать, и одновременно ощущаю бессилие, потому что она ничего не способна воспринимать, кроме стыда. Всё затмила вполне объяснимая и, я бы сказал, извинительная паника. У меня до сих пор остались недоумения. Я понимаю, что немыслимо рисовать на киноафишах обнаженных женщин, — поэтому ты убрал спасительницу и оставил утопленника. Но тогда и складку на лбу рисовать не стоило, потому что мое недоумение без породившего его предмета выглядит действительно глупо. Афиша может попасться на глаза людям, чьим мнением я дорожу. Наконец, последнее, и самое сильное, недоумение у меня вызывает позиция, которую занял вчера на пляже художник. До критического момента этот, с позволения сказать, мужчина выглядел и держался как кавалер пострадавшей девицы. Но в момент ее позора он отшатнулся от нее и слился с массой бездушных сторонних наблюдателей. Более того, художник Сергей Стерхов, находясь в непосредственной близости от недавно освободившегося из заключения Владилена Зотова, более известного как Адик, не попытался удержать последнего от фотографирования происходящего. Попади эти глумливые снимки в зарубежную печать — они могут вызвать неприятный политический резонанс: и самим фактом присутствия на пляже обнаженной девушки, и недостойной реакцией на него наших граждан, причем это сливки общества, ведь путевки для отдыха во всесоюзной здравнице не даются всем без разбора. Вот я и недоумеваю: как с учетом сказанного охарактеризовать бездействие Сергея Стерхова в той ситуации? Растерянность и малодушие — это, наверное, самые мягкие слова…

Стерх слушал вполслуха желчные укоры — он сильнее был поглощен тем, что бросал на Марата с разных точек цепкие взгляды. Для этого он непрерывно перемещался по комнате, то зажигая, то гася лампы и светильники. Их в таком тесном пространстве обнаружилось необычно много. Правда, добротностью эти разнообразные приборы, среди которых был даже кособокий торшер с прожженным абажуром, не отличались. Вертя и переставляя их так и эдак, художник рассеянно ответил:

— Мое бездействие на пляже объясняется знанием законов освещенности объекта. Я думаю, Адик вхолостую клацал затвором для одной видимости и сгущения атмосферы эдакого всеобщего «улюлю». Но даже если в фотоаппарат была заряжена пленка, от обнаженной Евгении — поскольку снимки делались с набережной против сиявшего над морем ослепительного южного солнца — останется только силуэт, с ног до головы как бы затянутый в черное трико. Это называется контражур. На контражуре не различишь ни лица, ни одежды, ни ее отсутствия. Так что с этой стороны всё в ажуре, мое бездействие не преступно, не аморально. Что же касается других сторон наших отношений с Евгенией, то их, конечно, в двух словах не обрисуешь. Но в трех можно. Только не понимаю, зачем тебе это нужно. Курортный роман? Думаешь, у тебя есть шансы?

— Ты угадал, — осклабился Марат. — Если не сейчас, то впоследствии. Ведь, когда ты не на побережье, нет уверенности, попадешь ли сюда хоть однажды. А когда ты уже здесь, не зарекайся, что это в последний раз.

— Значит, будем ценить время друг друга. И ты мне попозируешь, пока я попытаюсь вразумительно объяснить, что за петля эта рыжая фурия и почему она хочет, чтобы я сунул в нее голову.

— Но у меня еще условие, — решительно сказал Марат. — Кроме случая на пляже, я задам пару вопросов про еще один вчерашний эксцесс, случившийся в твоем присутствии…

— Хорошо, хорошо, — нетерпеливо согласился художник (у него уже чесались руки). Растолкав и раздвинув афиши, Стерх усадил Марата на деревянную решетку у дальней от картины стены, заставил его согнуть ноги в коленях и положить вбок. Когда Марат снял рубашку, обнаружилось, что на его теле, где оно взмокло от жары, остались разводы синьки. В первую секунду это вызвало у Стерха возмущение, а потом, видимо, навело на некую мысль. Он подбежал к холсту и с таким рвением погрузился в работу, что Марату приходилось нарушать установленную позу и даже отворачиваться от художника к стене, иначе он пренебрегал всеми договоренностями, совершенно умолкал и только мазал по холсту кистью. Что у него выходило, Марат не видел, да и не думал об этом, равно как Стерх машинально, почти не думая, отвечал на его вопросы. Пользуясь этим, Марат задавал их всё с более беззастенчивой откровенностью. Получал неполные или обрывочные сведения, добавлял столько уточняющих и наводящих вопросов, сколько было нужно, чтобы уяснить картину. В конце концов, связав воедино мостиками догадок все тирады, реплики, междометия, бубнеж себе под нос и нечленораздельные восклицания (ведь художник и общался с Маратом, и по ходу дела гневно оценивал свое рисование), а также присовокупив к этому слышанное про Жеку ранее от других людей, Марат воссоздал примерно следующие обстоятельства чужой жизни.

Уже много лет живя втроем, в одной квартире с бабкой и младшей сестрой, Жека чувствует себя в семье как в женском монастыре, весь устав которого подчинен одной цели — лечению Тони, страдающей врожденным пороком сердца. Обсуждение Тониного недуга сделалось болезненной, сквозной темой разговоров бабы Шуры, которые она готова заводить со встречными и поперечными, чуть ли не хватая их за рукава. Во всех она ищет участия, находя в лучшем случае сочувственное внимание, которое впоследствии не превращается в конкретную помощь, разве что сделается какой-нибудь сущий пустяк. Только в этих напрасных разговорах — ведь 90 процентов случайных собеседников при всём желании никак не могут облегчить участь ее внучки — Шура расходует массу времени и сил, которые с большей пользой могла бы употребить на хождение по инстанциям, чтобы улучшить жилищные условия: обменять тесный полуподвал на более высокую, просторную и сухую квартиру. Чего стоят одни ее ежевечерние чаепития с некой Коростелкиной. Эта соседка, ровесница бабы Шуры, настолько же крупнее ее по комплекции, насколько и молчаливее.

Однако это попечение имеет и оборотную сторону медали. Тоня сделалась бытхинской знаменитостью, но это печальная известность увечного ребенка, на которого, стоит ему выйти на улицу, градом сыплются соболезнования, предостережения, наставления и прочие охи-ахи взрослых, имеющие своим неумолимым следствием насмешки ровесников и пацанвы. Поскольку Тоня действительно сердечница и треволнения ей противопоказаны, с годами инстинкт самосохранения научил ее осторожно ходить по улице, а дома находчиво защищаться от бури и натиска бабушкиной заботы. Причем в этом противостоянии, где внучкиной желчи и черствости хватает, чтобы растворить всю бабушкину ласку и нежность, главный козырь Тоне дала именно Шурина словоохотливость.

Давным-давно в результате обследования Тони один маститый кардиолог в приватной беседе сказала своим коллегам с тем черноватым юмором, который по роду деятельности между жизнью и смертью вообще присущ врачебной касте, что семья этой девушки будет избавлена по крайней мере от хлопот обмена ее паспорта на свидетельство о смерти. То есть порок сердца убьет Антонину еще до совершеннолетия. Кто-то из присутствующих передал это бабе Шуре, возможно, оправдываясь тем, что она медсестра и понимает, как хранить врачебную тайну. Так появился крайний срок — шестнадцать лет. Конечно, он жег бабке нутро, вертелся на языке и, по мере приближения, всё сильнее. Катастрофа началась этой весной, перед тем как в мае Тоне исполнилось шестнадцать. Неведомый доброхот сообщил ей мрачный прогноз маститого кардиолога, и девушка сделала из него свои неожиданные, но вместе с тем непреложные убийственные выводы. Категорический отказ от получения паспорта стал, пожалуй, самым безобидным из предпринятых ею шагов. Затем она подсчитала, что если весь отпущенный ей век — шестнадцать лет и прожила она почти столько, то ее возраст близок к предельному, а ее шустрая шестидесятишестилетняя бабушка могла прожить еще и десять, и двадцать лет. Отсюда Тоня пришла к выводу, что может относиться к бабке как к младшей по возрасту, и стала обращаться к ней не «ба», как раньше, а наподобие соседки Коростелкиной — «Шура», без всяких прибавлений. Если же та начинала ее допекать, и вовсе говорила ей «Шурка». Произносились эти дикие для старушки обращения без тени улыбки. Та из себя выходила, но ничего не могла поделать. В шутку это было или всерьез, знала одна Тоня, а она никому не говорила. Она вела себя в некотором смысле с безукоризненной логикой. Как старшая по возрасту стала перенимать и присваивать те приготовления к смерти и намеки на нее, которые раньше нет-нет да и позволяла себе баба Шура. На следующий вечер после дня рождения, едва ей пошел семнадцатый год, она произнесла: «Зажилась, никак Господь не приберет», заставляя тучную Коростелкину беззвучно колыхаться всем телом от смеха (хохотнуть вслух она не смела из боязни перед соседкой, которая ею верховодила). Самый жестокий удар ждал бабку на кладбище, куда раз в год, на Пасху, она вместе с внучками приходила на могилу их матери. Поскольку в узкой оградке, где баба Шура похоронила дочь, оставалось место еще только для одной могилки, старушка, протирая надгробие, имела обыкновение приговаривать, что и она скоро успокоится от всех волнений, и наказывала внучкам похоронить ее рядом с дочкой. Каково же ей было при посещении кладбища в этот год слышать, как Тоня, перехватив право первоочередности, примеривала свободное место в оградке на себя. А в ответ на горестные причитания бабки и ее жалкий ропот наказала «Шурке» посадить себе в изголовье не традиционные калину или сирень, а камелию.

Вот между каких двух испепеляющих огней проводила Жека свою юность и закаляла характер. Словом, у восемнадцатилетней Жеки фантастический спор за место подле могилы матери, разыгравшийся между бабкой и сестрой во время последнего посещения кладбища, вызвал истерический смех. Она обозвала их гнусными комедиантками и предложила метнуть жребий, причем она тоже хотела бы поучаствовать в такой похоронной лотерее. Это был открытый мятеж здорового организма против удушливой атмосферы домашнего лазарета, годами заедавшего молодость Жеки, которая, как известно, дается женщине только раз и уходит незаметно, как вода между пальцев.

Ее дом в частности и нашпигованный курортниками город вообще представляются ей невыносимым бедламом. Она твердо решила переселиться в более просторные места, где идут вперед и торят новые пути, а не топчутся на узкой полоске между горами и морем, где люди живут, беспрерывно наступая друг другу на ноги. В таком случае, действительно, почему не БАМ? Почему не Стерх? Молодой, подающий надежды художник с подругой на стройке века. Актуальная тема, заказ эпохи: портретная галерея передовых строителей Байкало-Амурской магистрали даст в перспективе что? Переезд в Москву. Хотя Жека не говорит об этих планах и, может, сама не вполне отдает себе в них отчет, в ее поведении они просматриваются довольно отчетливо. Она присвоила Стерха не спрашивая, без разрешения заглядывая в его каморку с афишами, ненароком подсаживаясь к нему на пляже и принимая его молчание за знак согласия и радости быть с ней. Она уже прозрачно намекает, каких поступков ждет от него за эту радость. А он еще не решил, согласен ли.

Армия — хорошая школа живописи, особенно рисования углем, поскольку краски не всегда под рукой. Рутина полезна для того, чтобы набить руку и отшлифовать технику. Но всё-таки после двухлетней обязаловки и принудиловки не менее полезно отпустить свои природные задатки на волю и отдаться течению свободного творчества. Моральное право он имеет: священный долг Родине только что отдан. Однако Жека торопит: на БАМ. «Это время гудит: БАМ!» «Веселей, ребята, выпало нам…» И поэты недаром торопятся сочинять песни. И Жекино чутьё верное: первые получают и квартиры, и регалии, и длинный рубль. Но главное — Стерху было ее жалко из-за ситуации в семье, невыносимость которой проскальзывала в ее разговорах с ним. Что ж, он готов был опять мобилизоваться, вновь писать на заказ, пусть и более тонкий, хотя тонкое самопринуждение, возможно, коварнее откровенной муштры. Что нормальный мужчина ни намеком не даст понять женщине, когда идет ради нее на уступку, — это ясно само собой. Внутренне решение уже было принято твердое, хотя и не высказано вслух. И тут Жека сама перечеркнула его намерение. На предложение позировать Стерху обнаженной она ответила решительным и даже гневным отказом. Жека не сознавала всей меры оскорбительности и абсурдности такого ответа. Если она признаёт в нём художника, то все художники пишут обнаженную натуру. И кого еще в городе, кроме нее, попросить об этом? Не тетку же! В том, что тайна будет сохранена — картины никто без ведома Жеки не увидит, и никто не заглянет в глухой подвал без окон и не откроет во время сеанса запертую на засов дверь, — Стерх готов был дать любые гарантии. То, что он предлагал только и исключительно позирование, понятно и без слов. Правда, великие художники позволяют себе смешивать искусство с личной жизнью, но великим Стерх себя не мнит — до них ему еще расти и расти. И вот ему отказано в такой мелочи! Для нее пустяк, для него — нет. А на какие жертвы вообще готова эта теплолюбивая южанка? Если она не открывает личный купальный сезон, пока морская вода не прогреется до двадцати пяти градусов, то что с ней станется на берегах Байкала или Амура? Не переоценивает ли Жека свои возможности?

— Ты потребовал от нее сразу двойного самопреодоления: и холода, и стыда, — сказал Марат, постукивая зубами. — Голая она бы тут быстро озябла, посинела, покрылась гусиной кожей и потеряла половину привлекательности. А девушки этого себе не прощают.

— Надо было давно догадаться, что ты замерз! — сказал Стерх, хлопнув себя запястьем испачканной руки по лбу, и подтащил к Марату самодельный электрообогреватель, воткнув его вилку в один из множества тройников и змеящихся по полу удлинителей.

— Я потерплю: всё равно синий, — пошутил Марат, извлекая вилку из розетки. Он вспомнил, с какой скоростью распространялся по Учреждению пожар, вспыхнувший вот от такой же керамической трубки, увитой открытой спиралью. В отличие от Учреждения, в этом подвале не было даже решеток, сквозь которые можно было бы криком позвать на помощь. — Дальше можешь не рассказывать, я понял, — сказал Марат. Он достаточно времени потерял на это позирование, на знакомство с фактами, которые вряд ли будут полезны для дела, и теперь уже торопился. — Чего тебе не удалось, того Адик добился прилюдно, действуя более дерзко и изобретательно. Кроме того, ты ощутил его правоту. Ведь ему она когда-то тоже, как и тебе, делала авансы, принимала подарки, а по возвращении его из тюрьмы стала холодна и неприступна. Она сама дала повод поднять себя на смех. И поделом ей, невеже!

— Нет, ты еще не всё понял, — перебил Стерх, — иначе бы не говорил таким тоном, словно я пространными рассуждениями стараюсь прикрыть элементарное малодушие: отступился, мол, Стерх от своей подружки, сдрейфил, а теперь подводит под это мораль. Нет. В ту секунду на пляже мы с тобой видели Жеку с полярно противоположных сторон. В твоих глазах она была спасительница, морская богиня, а для меня — золотоволосая кукла, которая своим бездушием топила тонущего, не чувствуя, что тот тонет. Конечно, Адик не жаловался, не делал кислую мину, а держал фасон, как и положено по их воровскому кодексу чести, и даже третировал облезлого фраера из команды катера. Играл, как кошка с мышкой. Но в один момент я непроизвольно стал свидетелем сцены, приоткрывшей всю глубину его несчастья. Ты спал в этот момент. Стали они играть на какие-то «звездочки».

— На что? — переспросил равнодушно Марат.

— По-моему, на «три звездочки».

— Почему именно три?..

— Я не знаю блатной музыки, не понимаю, что это значит на жаргоне. Но, во всяком случае, пустяк, потому что на серьезные вещи не играют затертой до дыр колодой с гнутыми углами. Этими картами скуки ради мы часто перекидывались с Жекой на пляже в дурака. Некоторые так примелькались, что я их узнавал с рубашки. А уж крестовую шестерку с дыркой посередине моментально запоминали все. Вот она первой Адику и пришла. Он взял еще две — эти я тоже знал и с лица, и с изнанки. В итоге ему пришли шестерка, девятка, туз, а это целых двадцать шесть очков. Но он скрыл, что у него перебор! И сказал моряку: «Себе!» А когда у того тоже случился перебор, Адик моментально швырнул свои карты перед собой рисунком вниз, а потом всю колоду лихо смахнул в воду: кончена, мол, игра. Не сделай он этого — я бы еще сомневался в своих наблюдениях, не такая уж у меня зрительная память на гнутые углы и трещины. Но эта его выходка — а вдруг фраер попросит партнера показать свои карты! — окончательно убедила меня в том, что он сыграл нечисто. Чтобы прочувствовать этот факт, надо знать репутацию Адика до его осуждения. Он, может быть, самый знаменитый в Союзе фарцовщик. Об артистизме его афер ходят легенды. Я слышал про необыкновенно злую и остроумную шутку, которую он проделал с одним западногерманским туристом. Ее долго рассказывать, но ты поверь: та афера и это мелкое ребяческое жульничество на катере из-за каких-то звездочек — как земля и небо, как живописец Репин, красящий заборы.

— Почему же ты не вмешался и не поймал шулера за руку? — с досадой воскликнул Марат, вскочив со своего места и раздраженно шагая по мастерской.

— У меня возникло такое чувство, как если видишь солидного человека, который тайком питается объедками и опивками с чужого стола. Когда такое увидел, хочется поскорее отвести взгляд, пока этот человек не заметил, что ты его заметил. Это ощущение не оставляло меня и на пляже. Когда Адик куражился, клацал затвором и ликовал, что фокус удался, я видел только зазор между смеющейся маской паяца — рот до ушей — и потным лицом изможденного артиста под ней. А Женечка, прежде неизменно охлаждавшая удивленно-высокомерными взглядами самые невинные попытки Адика пообщаться с ней, а теперь отчаянно визжавшая, казалась мне только пошлой и плоской, как она вышла и на этой картине. А мстить за ее конфуз обидчику, призывать к ответу — значило рисоваться перед ней. Но я ведь рисовальщик, а не рисовщик.

— Ты подлинно мастер умывать руки и ловко подводить теоретическую базу под свое малохольное ни во что невмешательство, — гневно сказал Марат, заправляя в брюки рубашку и туго застегивая ремень. — И в армии ты, похоже, дневал и ночевал в каком-то закутке при штабе в обнимку со своими кистями и красками, а иначе в общей казарме тебя быстро научили бы и решать, на чьей ты стороне, и приходить людям на выручку. В конце концов, если у тебя самого не хватает духа пресечь бесчестные действия, то ты хотя бы мог известить других, шепнув на ушко. Например, разбудить меня!

— Об этом я не подумал, — с обезоруживающей улыбкой сказал Стерх, разведя руками, и добавил, видя, что Марат взялся за ручку двери: — Ты вернешься? Я еще не закончил тебя писать. Да ты мне и не давал толком своими расспросами.

И уже не зная, как приоткрыть художнику глаза на реальную жизнь (да и нужно ли это?), скорее сам собираясь с мыслями перед тем, что ему предстояло, Марат как ребенка подвел Стерха к картине и сказал:

— Ты можешь изобразить в небе за моей спиной три звездочки?

— Могу попробовать.

— А потом, если решишь, что раз действие происходит днем и они тут лишние, можешь их замазать?

— Легко.

— Но ведь те, проигранные на катере звездочки, раз было жульничество, тоже ненастоящие, и их тоже кто-то должен стереть. Только я не уверен, что это будет легко! — С этими словами Марат выскочил из мастерской, так грохнув железной дверью, что с потолка подвала ему на голову просыпалась известка.

Глава 11

Поиск улик

Первым делом Марат разыскал Раису. Предыдущий сеанс кончился, уже пускали на следующий, она отрывала корешки билетов. Здесь, в дверях кинозала, где даже дверные ручки в виде бронзовых львов с молчаливой решимостью помогали ей стеречь вход, она была полновластной хозяйкой, и совсем иначе, строго и отрешенно мерцал ее взгляд. Сейчас ее глаза, почти не глядя на Марата, тем не менее говорили: уж не думает ли Марат, что их мимолетная встреча у афиши или его беззаконное изображение на ней — достаточный повод для того, чтобы пропустить его без билета? Чем дольше Марат ждал, пока Раиса освободится — а секунды тянулись томительно, — тем явственнее понимал, что оказывать давление на Адика через нее опрометчиво. Вгорячах он хотел было даже подменить ее на контроле, чтобы она бежала домой и убедила Адика отказаться от своего катастрофического выигрыша на том основании, что некое заинтересованное лицо проведало не только об игре, но и о нечестной уловке, имевшей место на катере. Однако уговорить ее оставить свой пост, не объяснив, что значат злосчастные «три звездочки» и почему ради их погашения даже увольнение из кинотеатра не стало бы чрезмерной жертвой, было жалкой, безнадежной затеей. Прояснив же ей ситуацию, переложив ее с блатной музыки на обычный язык, Марат рисковал вызвать по-женски непредсказуемую реакцию. Она могла потерять голову, вцепиться в него и криками звать на помощь, пока не подоспеет милиция. Не понимая, что вместе с Маратом топит и сына. Но еще неприятнее — что Адик введение матери в круг чисто мужских дел воспринял бы как донос и попытку спекулировать на сыновних чувствах вора. И кого бы он ни заподозрил в этих происках, гнев его в первую голову обрушился бы на Краба.

Кто-то подкрался к Марату из-за спины и похлопал его по плечу. Недовольно повернувшись, Марат никого не обнаружил, в то время как из-за другого его плеча шаловливо выглянула Эля.

— Это называется «сводил в кино»! — скептически сказала она. — Весь фильм где-то пропадал, а после сеанса я еще вынуждена кружить от выхода к входу, разыскивая тебя по всему кинотеатру! Ты хотя бы проводишь девушку домой?

Хотя Марат не брал на себя обязанностей провожатого, она, видимо, по привычке не ходить в кино одной машинально их на него возложила. Впрочем, ее появление принесло пользу тем, что направило мысли Марата в другое русло. Не отвечая на ее претензии, он велел ей попросить в кассе ручку и листок бумаги, не говоря для кого, а под каким-нибудь другим предлогом — например, Эле для рисования. Получив желаемое, Марат положил на колени свернутую из газеты пилотку, чтобы ручка не продирала бумагу, сверху пристроил листок и написал: «Гражданину Зотову В.Н. (лично в руки). Владилен Николаевич, по сведениям, полученным из проверенных источников, 5.8.1975-го около 16 часов во время морской прогулки вы многократным подстрекательством и вызывающим поведением спровоцировали гражданина 3. Ф. из команды катера на запрещенную азартную игру. В результате 3. Ф. допустил проигрыш, выплата которого намечена на сегодня и может возыметь самые печальные последствия для многих людей, в том числе совершенно невинных, даже не подозревающих о нависшей угрозе, и неминуемо в корне изменит всю его дальнейшую судьбу. Должен поставить вас в известность, что он не вправе вполне ею распоряжаться, так как 13 лет назад выступил истцом в одном деле, которое и выиграл, вследствие чего ответчик получил длительный срок заключения. Но в настоящее время против 3. Ф. ответчиком выдвинут встречный иск. Он имеет преимущество первоочередности, и до его удовлетворения или отклонения 3. Ф. не вправе рассчитываться по более поздним долгам. Учитывая это, а также то, что оба игрока находились в состоянии крайнего возбуждения, а 3. Ф., кроме того, и при исполнении служебных обязанностей, но главное — что игра велась с грубым нарушением правил, о чём вам, Владилен Николаевич, доподлинно известно, предлагаю результат ее аннулировать. Я, со своей стороны, берусь довести это до сведения 3. Ф. и удержать его от поступка, диктуемого его мнимым проигрышем. Ведь проиграли вы оба, не так ли? В случае если вы отклоните это предложение, я буду вынужден распространить в авторитетных кругах города, и не только, информацию к размышлению о том, что может вынудить игрока сразу после выигрыша уничтожить все карты».

Секунду подумав, Марат подписался «Заинтересованное лицо», поставил дату, время «12 час. 15 мин. 6 августа 1975 года» и проинструктировал Элю, как передать письмо Адику, кратко дав девочке понять, что это нужно для улаживания кое-каких отношений и что, если этого не сделать, ее отпуск с матерью может полететь в тартарары, как это сегодня утром чуть было и не случилось. Эля попробовала заупрямиться: нет, она не боится Адика, хотя слышала о нём всякое, но вместе с Маратом ей домой было бы возвращаться спокойнее и поручение она выполнила бы вернее. Однако Марат возразил, что он пойдет в противоположную сторону — гасить тот же скандал с другого конца. А если они станут ходить друг за другом по жаре туда-сюда-обратно, то не хватит никакого времени и никаких ног. Вообще, ей пора взрослеть и отвыкать от постоянного присмотра старших.

Когда Марат возвращался к пятиэтажке для новой проверки квартиры, его расхолаживало ощущение давно знакомого пути, хотя он шел им всего второй раз. По-хозяйски сутуловатой походкой утомленного привычкой человека он вошел в подъезд и, удивив самого себя, без колебаний, даже не постучав, толкнул дверь. Быстро же он освоился!

Внутри всё оставалось точно так же, как в предыдущее посещение, на прежних местах и в прежнем порядке. По радио передавали концерт по заявкам слушателей «В рабочий полдень». Если кто-то и был тут за прошедший час, то заскакивал вряд ли более чем на минуту и не оставил никаких следов. Кроме небрежно застеленной койки с провисшей почти до пола панцирной сеткой, из мебели в комнате стоял на гнутых низких ножках узкий платяной шкаф из лакированной фанеры. И тот, возможно, был подобран у мусорных баков, куда живущие в ногу со временем обыватели выставляли из тесных квартир старые крепкие вещи, чтобы на освободившейся площади собрать из древесно-стружечных плит полированные снаружи, но рыхлые внутри громоздкие конструкции. Кроме этого, к обшарпанным стенам с отставшими под потолком обоями была приткнута пара фанерных ящиков с иностранными надписями. Марат разобрал написанное латинскими буквами слово «Калькутта». Возможно, в прошлом ящики служили тарой для перевозки товаров в трюмах океанских кораблей. Но гвоздем всей обстановки этой квартиры являлась люстра. Марат в первый же приход обратил на нее внимание, стараясь не строить поспешные догадки. Как замечал старый сиделец Петрик, полное непонимание легко заменить скоропалительным ложным выводом, зато от него отделаться гораздо труднее. И теперь Марат, стараясь держаться к люстре спиной и машинально грызя ногти, еще раз внимательно обошел всё жилище.

На кухне гнутые деревянные стулья с фанерными сиденьями оказались чересчур высокими по сравнению с журнальным столиком. Он стоял на уровне колен, и пищу можно было только клевать, низко наклоняясь к нему, либо носить ее ко рту добрых полметра, что было менее унизительно, но столь же неудобно. Стол был накрыт изрезанной (ее явно не берегли) клеенкой. Завернув кверху ее углы, Марат одним движением убрал всё на нём лежавшее на пол и перенес стол в комнату под люстру. К нему он приставил один из стульев и расположился на нём, выпрямившись и скрестив руки на груди.

Люстра — обыкновенный плафон в виде коричневой полусферы с белой изнанкой отражателя — висела на уровне его глаз. Необычным было ее расположение по центру комнатного пространства. На длинном шнуре она висела на высоте немногим более метра от пола. Подобное Марат встречал в сибирских подполах, где свет висит низко для того, чтобы легко можно было дотянуться рукой: если у лампочки нет выключателя, ее зажигают и тушат, просто слегка доворачивая или отворачивая в патроне. Но такое пользование электричеством в квартире было явной нелепостью. Да и выключатель на стене сработал исправно. Люстра бросала на стол и на пол яркий круг резкого света. Ого, да в ее лампе было ватт двести! Причем, когда Марат сидел, вскинув голову, нижний край плафона защищал его глаза, но всё, что ниже — кисти рук на уровне груди, где он сейчас не держал, но вполне мог бы держать карты, рукава, карманы, колени, — оказалось ярко освещено. Значит, все-таки притон, где игроки вокруг стола ясно видят всё, что их интересует, за исключением глаз друг друга, — и один из самых захудалых. Неведомые архитекторы серийной пятиэтажки из экономии спроектировали низкие потолки и подоконники. И, подлаживаясь под них, картежники опустили игру на уровень журнального столика, чтобы с улицы из окон соседних домов был виден лишь рассеянный полусвет, отбрасываемый в потолок желто-серым линолеумом пола. Шторы здесь, видимо, считались непозволительной роскошью. Впрочем, и гардины для них над окном не висели. Зато в шкафу Марат обнаружил зеленую плюшевую скатерку — ею, очевидно, накрывали облезлый лак столешницы во время игры. Нашлось и несколько новых полных колод игральных карт. Тщательно их осмотрев и не обнаружив ни следов крапа, ни другой специальной подготовки, он выбрал одну колоду с наиболее затейливой рубашкой карт и положил ее в задний карман. Так он чувствовал себя увереннее. Можно сказать, в возмещение ущерба он принес фуражку. Правда, на верхней полке, куда Марат ее положил, выглядела она сиротливо над пустыми деревянными плечиками, где, по идее, должен был висеть белый морской китель с якорями на золотых пуговицах: поэтому Марат вернул улику себе. Надежды на бескозырку — она, как и фуражка, могла быть помечена инициалами — тоже не оправдались. Во всей квартире Марат не нашел даже тельняшки, словно всё, что имело маломальскую цену, было поставлено на кон и проиграно. И от этой стихии азарта уцелели одни фанерные ящики, и внутри них тоже были вещи — вроде фигуристой пустой бутылки из-под гавайского рома с иностранной этикеткой, то есть такие, на которые и играть бы никто не стал.

На семейный альбом Марат и не рассчитывал. У закоренелого холостяка такое хранилище документов памяти, которое любовно копят и стерегут обычно женские руки, было немыслимо. Но и никаких документов Марат, обшарив все углы, не нашел. На кухне в мусорном ведре валялась квитанция об уплате за электроэнергию. Но свою фамилию на ней плательщик вывел с такой то ли спешкой, то ли отвращением к ней или к процедуре заполнения, что даже каракули начальных букв не поддавались однозначному прочтению. Конечно, если подгонять этот кошмарный почерк под желаемое, это могло быть «Фирсов», но могло быть и «Фадеев», и даже «Орлов». Квартира, как живая сообщница хозяина, упорно хранила тайну его личности. Все улики, которые Марат собрал здесь и на которые так надеялся, затеяли с ним игру в «,да“ и „нет“ не говорите». И последняя находка, которую он сделал, подтвердила это самым неожиданным и зловещим образом. Среди всякого хлама — чтобы разбирать его, Марату пришлось поставить стул на стул и по пояс углубиться в пыльный узкий пенал под потолком и сжечь, подсвечивая себе, полкоробка хозяйских спичек — Марат выискал вставленную в рамку фотографию. Повязанная косынкой женщина в брезентовой робе позировала на фоне богатого улова рыбы. Потоком жидкого серебра он лился на палубу рыболовецкого судна из только что поднятого гигантского трала. Над головой женщины метались чайки, готовые ринуться вниз, едва поток рыбьих тел растечется за ее спиной вязким кипящим озером. В верхнем углу изображения фотограф захватил даже клочок морского горизонта, подернутого легкими, светлыми облаками. К сожалению, фон на этом фото был гораздо больше и содержательнее главного. Он затмевал и поглощал женщину на переднем плане. О ней трудно было сказать что-то определенное. Высокого ли она роста? Чайки над ней казались огромными в жадном размахе крыльев. Но, может, они и были такими раскормленными в тех рыбных местах? Или Марат принял за них иных, не известных ему и не виданных им птиц. Безобразные складки просторной брезентовой робы скрадывали ее фигуру. Шею закрывал воротник вязанного под подбородок свитера. И даже выбившаяся из-под косынки прядка волос могла оказаться просто трещинкой изображения. Лицо было снято слишком мелко. Раскосыми были ее глаза, или она просто щурилась? Марат не испытывал ни отвращения, ни безотчетной тяги, глядя на эту пигалицу, на ее руку, поднятую в приветственном взмахе, но невидимую под резиновой перчаткой. Кажется, перед фотографированием она дала себе труд скинуть лишь капюшон.

Старший узник Петрик уверял Марата, что для опознания истицы довольно интуиции. Возможно, этот портрет был слишком мал и невнятен, чтобы она заработала. Или на снимке запечатлена женщина, никогда не предъявлявшая Марату никаких исков. В надежде прочесть имя он жадно перевернул карточку. На обороте старательным почерком редко берущей перо руки полупечатными буквами было выведено «Я у Находки. Путина — 1970. Последняя!!!» Марат чихнул и опомнился. Если взглянуть со стороны — особенно открытой входной двери за спиной, — ничего нелепее его позы и придумать нельзя. Его ноги, опирающиеся на шаткую конструкцию из двух стульев, торчали из антресолей, тогда как он, лежа на животе, чиркал спичку за спичкой, среди бела дня изучая изображение в темноте. Гораздо удобнее заняться этим у окна.

Марат аккуратно прихватил фото за рамку зубами, вытянул голову из антресолей и уже без помощи стульев (они так и норовили с грохотом обвалиться) повис на руках и мягко шлепнулся на пол, ловко опустившись на здоровую ногу. Однако у окна изображение только еще сильнее замкнулось. При ровном дневном свете оно стало плоским, зернь матовой фотобумаги проступила во всей своей грубости. И та зыбкая надежда выпытать у снимка правду, застав его врасплох вспышкой спички и проникая под его поверхность взглядом, направленным под каким-нибудь немыслимым углом, которая еще теплилась на антресолях, теперь испарилась окончательно. Марата разбирала досада на себя за то, что он так беспрекословно признавал авторитет старшего узника Петрика и так буквально следовал его рекомендациям. Вот тебе и хваленая, обещанная Петриком интуиция на истицу! В решающий момент она молчала. Но, может быть, ей требовалась крохотная подсказка. Ее мог бы дать словесный портрет. Но все последние годы Марат, по крупицам выуживая у разных знавших ее людей сведения о биографии, поступках, манерах, мельчайших чертах характера и даже характерных словечках истицы, интересовался всем, кроме ее внешности. Безотчетно он опасался нарваться на общие слова вроде «красотка» или «страхолюдина», которые покоробили бы его своей односторонностью, окарикатурив образ врага до положительной или отрицательной крайности.

Если предварительная разведка ее прошлого, ее прихотей, скрытых внутри нее качеств необходимы были Марату на случай немедленной борьбы с ней при личной встрече, то оценку ее наружности он готовился сделать сам, никому ее не передоверяя и не мороча себя чужими мнениями, которые только мешают непредвзятому взгляду. И вот, в результате он не выведал даже особых примет истицы. А запасись он ими, имей сейчас возможность сопоставить — и форма носа, утиного, но вместе с тем изящного и задорного, родинка на смеющейся щеке — то, что Марат разглядел назло мелкости портрета, могли бы убедить его или, напротив, разубедить в очень важных вещах.

Единственным, что точно установил Марат, еще раз обойдя квартиру и возвращая на прежние места мебель и вещи, было место, где висело фото до того, как его закинули на антресоли. В простенке за дверью в комнату на выцветших обоях темнел прямоугольник ярче сохранившихся красок. По размеру он совпадал с рамкой. Без сомнения, карточка висела здесь продолжительное время. Но опять-таки мотивы, по которым ее сняли, могли быть самыми разными — от ненависти до полного охлаждения. Любопытен был и выбор места. Когда дверь была открыта, она полностью заслоняла узкий простенок вместе с фото. Хозяин то ли стеснялся «рыбачки», то ли прятал ее от бесцеремонных гостей, которые слонялись из комнаты в кухню, разумеется, не закрывая между ними дверей. И только затворившись в комнате, он открывал тем самым фото и оставался с ним наедине.

Утоление голода было последней пользой, которую оставалось извлечь из этой злосчастной квартиры. Хотя в настоящую минуту апатия и разочарование почти его заглушили, Марат по опыту знал, что аппетит приходит в то время, когда нет еды. И с учетом того, что сегодня предстоял тяжелый вечер с вероятной перспективой «трех звездочек», следовало силком затолкать в себя несколько кусков. После находки карточки и посеянных ею сомнений Марат не остерегался прихода хозяина, но, напротив, с дрожью злобной радости поджидал, когда он объявится на пороге. Из него можно было бы вытрясти хоть какую-то правду. Но если тот так и не соизволит вернуться в собственную квартиру, Марат, в свою очередь, не хотел оставлять определенных доказательств и явных следов своего визита.

Он собрал остатки осторожности и из имевшейся в доме провизии выбрал ту, которая не поддавалась строгому учету: откромсал кусок от уже початой буханки хлеба и наделал бутербродов с кабачковой икрой, пользуясь опять-таки тем, что банка икры была открыта до него. Куриные яйца Марат трогать не стал, тем более что их было всего три — такую цифру хозяин мог удерживать в памяти и машинально. Он, кстати, оказался еще и сладкоежкой — припас пачку шоколадного сливочного масла, однако она была не распечатана, и Марат с сожалением отказался от мысли попробовать деликатес, который лично ему не встречался даже в посылках, получаемых некоторыми узниками Учреждения с воли. Марат хотел поставить чайник, но, сколько ни крутил ручки газовой плиты, ни одна из конфорок не загоралась и даже не шипела.

Что ж, придется пить вино, найденное тоже в початой бутылке с неродной этикеткой. Судя по вкусу, домашнее виноградное вино, налитое в подвернувшуюся под руку пустую тару. Хотя Марат помнил запрет Петрика на спиртное во время предварительной подготовки к делу — и уже однажды нарушил его, — но здесь, за четыре тысячи километров от его советов, к тому же обжегшись на одном из усвоенных от него правил, Марат больше не собирался слепо им следовать. И выпил он этого кисловатого некрепленого вина всего полстакана — главным образом для того, чтобы максимально сродниться с атмосферой этой холостяцкой норы. И с этой же целью, чтобы унести с собой предельно полное представление о текущей здесь изо дня в день жизни, он взял одну болгарскую сигарету с фильтром из лежащей на подоконнике пачки, размял табак и понюхал. Форма пачки хранила след быстрого отточенного движения, которым чья-то рука примяла ее пустоту, чтобы оставшиеся сигареты лежали компактно.

Глава 12

В подвале

И в ту самую минуту, когда Марат закурил и от выпитого вместе с дымом тошнотно и сладко поплыло перед глазами (он знал и это действие первых затяжек после долгого некурения, и то, что оно скоро пройдет), к подъезду, дребезжа и вихляясь всем кузовом, мягко подкатил старый милицейский газик. Из его передней дверцы резко вывалился круглолицый милиционер в синей от пота безрукавке.

Такого развития событий Марат не предусмотрел. Подспудно он ждал подвоха, но не такой ловушки — он не допускал и мысли, что хозяин квартиры, даже если каким-то невероятным образом выследит или учует его присутствие, вызовет милицию, будь он Краб, или Захар Фирсов, или и то и другое в одном лице. Потому что для Краба, вчера проигравшего «три звездочки» и готовящегося к платежу, было чистым безумием вообще показываться милиции на глаза, он потому, вероятно, и дверь забыл запереть, что у него на уме было одно. И по сравнению с этим одним всё иное, особенно присутствие постороннего человека в жилище, из которого нечего было воровать, выглядело мелкой неприятностью. Если же хозяин Захар, то, заглянув в квартиру (а сделать это незаметно он мог лишь, когда Марат изучал фото женщины), он собственноручно вытащил бы Марата за ноги из антресолей; он предпочел бы сначала разобраться с ним сам, а не доносить за его спиной в милицию. Известно, что истцы очень дорожат своей репутацией в глазах ответчиков и только в случае крайней необходимости, когда перепробованы все другие средства, обращаются за помощью к милиции. Возможно, то, что по их искам людям назначают длительные сроки заключения, наполняет истцов иллюзией всесильности и своего превосходства над ответчиками, которое будет непреложно всегда.

Эти мысли молниями сверкали в голове Марата, пока он, пригнувшись к подоконнику, моргал, гримасничал, тер лицо и нажимал на глазные яблоки, чтобы вернуть восприятиям четкость и быстроту. Ему нужна была минута, и он ее получил, пока вышедший милиционер по командам оставшегося на своем месте шофера поправлял кривое зеркало заднего вида так, чтобы сидящий за баранкой видел в него дорогу. Видимо, от езды оно вихлялось на своем кронштейне так же, как и вся эта дребезжащая конструкция. Но возможно, пассажир направлял зеркало на открытое окно первого этажа, за которым прятался Марат, чтобы водитель, откинувшись на спинку сиденья и покуривая, незаметно за ним наблюдал. Это подозрение усиливалось еще тем, что, когда крутивший зеркало пошел наконец в подъезд, он, явно боясь выдать себя и спугнуть Марата, не бросил вверх ни одного взгляда и шагал нарочито медленно, тяжело отдуваясь и утирая пот. Но едва он скрылся под козырьком подъезда, Марат — выбора не было — скользнул из окна на козырек. Последним взглядом он увидел забытую им второпях на столе морскую фуражку, внутри которой были еще газетная пилотка и, главное, открытки с видами города, но возвращаться было чистым безумием: скрывшись из поля зрения Марата, милиционер одним прыжком мог одолеть полмарша лестницы до квартир первого этажа и, рывком распахнув дверь, уже крался по прихожей к повороту в кухню. Марат ухватился за виноградную лозу. Рассчитанная самое большее на кошачий вес, она затрещала всеми своими сухожилиями — одно за другим они отдирались от балконов верхних этажей, откуда послышалась брань, и кто-то склонился над перилами, возможно, в стремлении руками схватиться за виноград, как за веревку.

Марата интересовал водитель газика, но, спустившись в три перехвата на землю, он уже не видел машину за густыми кустами и цветами газона. Марату посчастливилось, что подъезд был последним. Прокравшись по бетонной отмостке вдоль самой стены дома, он быстро свернул за угол и увидел ступеньки, ведущие в подвал. На первый взгляд сунуться туда означало загнать себя в угол. Но милиция наверняка ожидала, что он, если вдруг уйдет из квартиры, побежит сломя голову прочь от дома и, выскочив на открытое место, сам себя выдаст, даже если перейдет на шаг, и своей ковыляющей походкой, и жалкой фигурой, и затравленным видом. За ним не надо даже будет бежать — просто подождать, пока он сам не свалится от боли в сломанной в одном из отчаянных ранних побегов ноге.

Железная дверь в подвал оказалась на замке, но рядом по периметру здания для естественной вентиляции воздуха под ним были оставлены на уровне земли квадратные проемы. Ширины отверстия едва хватало, чтобы просунуть голову и плечи. Кроме того, протискиваясь под дом, Марат полностью заслонил своим телом и без того скудный свет, падавший в подвал извне. Соседние проемы находились на порядочном удалении и тоже не давали представления о глубине подвала, в который приходилось спускаться вперед головой. По счастью, Марат нащупал какую-то холодную трубу в испарине влаги, идущую вдоль стены параллельно земле, и, перехватываясь руками, стал уводить тело в сторону, чтобы втянуть в подвал ноги без необходимости нырять вниз головой в неизвестность, с риском получить перелом или упасть в какую-нибудь отвратительную жижу, а такая возможность, судя по тяжелому смраду темного неподвижного воздуха, не исключалась.

Встав на землю — она оказалась неглубоко, — Марат быстро ощупал брюки; не хватало ему вслед за открытками посеять и нож, но он оказался на месте, и даже карты, хотя половина колоды и торчала наружу, еще держались в заднем кармане. Оставаться у проема, в непосредственной близости от двери, к которой в любую минуту могли прийти с ключом от замка, было рискованно. Марат ощупью стал пробираться в глубь подвала. Волглая земля через босые ноги быстро вытянула зной улицы, винные пары и горячку побега. Больную ногу ломило и дергало с такой неожиданной силой, что Марат невольно сотрясался всем телом и лязгал зубами. Наконец он с ногами умостился на толстой от теплоизоляции трубе — возможно, горячего водоснабжения, или она только показалась ему не такой ледяной, как всё остальное, к чему он устал даже прикасаться. Теперь оставалось только выждать, когда тревога уляжется или петля погони будет закинута в подвал, чтобы захлестнуться на его горле.

Прислушиваясь, не раздадутся ли осторожный скрежет подвальной двери, приглушенные голоса, крадущиеся шаги, Марат невольно стал ловить звуки высящегося над ним дома. Нет, это были не люди, не их голоса, шаги — даже, наверное, топот раздражения и страстные крики поглощались железобетонными плитами пяти этажей. Дом со скелетом коробки, электрическими сосудами труб и телефонными жилами вел свою жизнь. Для дома жильцы имели служебное значение — гораздо меньшее, чем двери и трубы, которые они приводили в движение. Всё это пребывало в нём, а квартиросъемщики могли меняться. Жильцы омывали его, как волны моря корабль, поставленный по этому адресу на вечную стоянку. А хозяин шестьдесят первой квартиры, который до сих пор машинально и неразрывно связывался в сознании с ее номером, вполне мог выселиться — ведь адрес Марат получил давно — или даже умереть. До сих пор в Сибири Марат искал следы и собирал свидетельства об истце в домах и дворах, на улицах малоэтажной застройки, рассчитанных на одну-две семьи. Из таких мест жилец не мог исчезнуть бесследно и раствориться в просторах Союза, не оставив о себе никакой памяти. Обязательно оставались глаза, которые его видели, уши, которые помнили не только смысл, но и тон его характерных словечек. В сарае и на чердаке пылились его вещи. А вкопанная им во дворе лавочка уже расшаталась от дождей и вьюг, но еще не сгнила. И, машинально подчиняясь этой инерции мышления, Марат не сомневался, что и здешнее жилище истца будет слепком его личности. Но оно оказалось типовой квартирой, и не исключено, что служебной, откуда его сразу автоматически выселили, если он уволился из организации, распоряжавшейся этим жилищным фондом. А на освободившейся жилплощади справил новоселье чужой человек, не оставивший от старого хозяина даже прежних обоев на бетонных стенах. Марат скрипнул зубами от злости на себя. Надо же, какими окольными путями, с каким риском — с треском провалить всю летнюю кампанию 75-го года — он пришел к этой простой, прямо-таки лежащей на поверхности мысли! Может быть, потому, что в его распоряжении не было иного ориентира, кроме этого адреса, он не допускал и мысли, что по нему проживает некто, не имеющий к делу ровно никакого отношения. А между тем такое допущение объясняло всё: и вызов милиции, и отсутствие среди вещей денег, документов и морской формы, и даже молчание интуиции Марата при разглядывании фото, и тогда не старый узник Петрик дал ему ложный совет, а он, Марат, сам себя заморочил. Конечно, поведение хозяина квартиры было странным, но ведь и Марат с самого начала вел себя не менее подозрительно. Впервые зайдя в подъезд, он тут же вышел, чтобы по расположению двери определить, где окно. Такого легко принять за вора на разведке. И если хозяин увидел этот маневр, а он, хоть и незнакомец, но, судя по люстре и зеленой скатерти, незнакомец всё же азартный и смышленый. Так чего ему стоило в минуту паузы, когда Марат пялился на окно, мигом собрать всё ценное, деньги, документы и скользнуть из своей двери в смежную, к ближайшим соседям?! Всё дальнейшее стало игрой с вором (за которого он, без сомнения, принял Марата) в кошки-мышки. Даже соседка, так неестественно ухаживавшая за своим пуделем у детской площадки, когда Марат осторожно наблюдал за подъездом, делала это для отвода глаз и от смущения, потому что была послана украдкой наблюдать за Маратом. Когда же Марат удалился, хозяин, возможно, даже поспорил на что-нибудь с этой горе-собаководкой, что домушник вернется, и, как вскоре выяснилось, выиграл пари. Можно представить себе, какое разнузданное представление устроили они вдвоем на лестничной клетке перед дверью, после того как Марат вошел внутрь! Они подстерегли этот момент в квартире соседки и на цыпочках вышли из нее. Как они кривлялись и подмигивали друг другу, попеременно подставляя ухо к замочной скважине, многозначительно вскидывая брови и прикладывая палец к губам, потому что в этой игре дозволено было всё, кроме громких звуков, ибо они означали бы конец потехе! А когда они увидели в щелку торчащие из антресолей поверх двух табуретов ноги Марата, то им пришлось просто уткнуться лицами в грудь друг другу, чтобы подавить сумасшедший хохот и обняться, чтобы не упасть. Словом, если раньше между ними и существовал какой-нибудь холодок, то отныне их отношения, не без невольной помощи Марата, сделались вполне добрососедскими. И впредь, если только малейшая тень неприязни набежит на их отношения, одному из них довольно лишь намекнуть другому на эту совместно устроенную мышеловку. Когда же они накуражились и осипли от сдавленного хохота — к тому же незваный гость чувствовал себя как дома, и это давало новый повод для смеха, а сил уже нет, — то вызвали милицию. Каким тоном они звонили по телефону, можно было понять по виду патрульного, вышедшего из милицейского газика и двинувшегося на задержание преступника прогулочным шагом. И болтавшаяся на его поясе кобура сама по себе ни о чём не говорила — ведь многие милиционеры носят ее пустой, запирая оружие для лучшей сохранности в служебные сейфы. Возможно, загадочный хозяин, заведомо не оставивший в квартире ничего ценного, и не был заинтересован в поимке Марата. Нет ничего соблазнительнее, чем обвинить ускользнувшего вора в пропаже энной суммы денег и длинного списка ценностей, которые сам же проиграл в карты.

Не факт, конечно, что всё оно так и было. Нельзя ставить на этой квартире крест как на вероятном месте жительства Захара Фирсова. Не исключено, что он обитает в какой-нибудь хибарке у моря, а жильё, как все в этом перемешанном городе, на лето сдает. И Марат нарвался на самого злокозненного постояльца. Во всяком случае, отныне эта квартира сделалась и мишенью, и вероятной засадой. Наблюдать за ней придется издалека, вдвойне осторожно и втройне изобретательно. Он сам виноват в том, что жадно форсировал события. Хотя он заранее готовился к долгой и изнурительной борьбе, на месте повел себя так, словно рассчитывал добиться цели быстрой и малой кровью, за что и немедленно поплатился. Сейчас, если его не сцапают, как крысу, в этом подвале, главное — не пороть горячку. Пошли всего лишь вторые сутки с тех пор, как он добрался до первого моря, и шестого августа — еще не вечер лета, особенно здесь. Скверно, конечно, что сбор улик он завершил тем, что в панике бросил открытки с видами города, некогда посланные на адрес Учреждения и, по прихоти почтальона, попавшие в руки нянечки. Теперь в Учреждение будет сделан запрос — и у здешней милиции появится портрет бежавшего Марата Родина плюс подробная характеристика со всеми ее лестными эпитетами вроде «особо дерзок», «циничен», «не разборчив в средствах достижения цели» и т. д.

Из подвала, с другой стороны дома, Марат выкарабкался, когда уже вечерело. Предварительно в течение получаса он не высовывал носа из проема, наблюдал и слушал обстановку снаружи. Чужая рубаха в нескольких местах оказалась разорвана о шершавые бетонные края входного и выходного отверстий. Что ж, реальность проверяла на прочность и наставления и одежду старого сидельца Петрика. Не отвергни он предложение Марата вместе идти на дело — возможно, рубашка его была бы целее и сохранила первоначальный цвет.

Глава 13

Изнаночный шов

Старший узник Петрик мотивировал свой отказ тем, что не вправе лишним риском из-за чужого иска ставить под угрозу срыва свой личный план возмездия. Ведь чем Марат мог отплатить ему за помощь в своем деле? Только помощью в подобном предприятии Петрика, но тот, по его словам, не мог воспользоваться чужим пособничеством из принципа, а также по некоторым причинам деликатного свойства. В отличие от Марата, окольными путями выцыганившего у Учреждения имя и даже координаты, Петрик сведениями о личности своего истца не располагал. Его истица взяла на себя все моральные и материальные затраты по выдвижению ложного обвинения, не оставив в компетентных органах даже фамилию соучастника, подтолкнувшего ее на этот шаг. Да и знала ли она ее? Таким образом, Петрику противостоял враг в единственном лице. Худосочная актриска из труппы районного драмтеатра, похоронившая себя в амплуа инженю, а зачастую и травести, и до пенсии обреченная играть третьи роли, а также несовершеннолетних обоих полов. Конечно, если охотиться на такую истицу командой, она возомнит о себе невесть что.

Напротив, изюминка плана Петрика заключалась в том, чтобы охотник до самого последнего момента остался неузнанным, пользуясь тем, как он за много лет — с тех пор как истица соизволила взглянуть на него в последний раз — изменился. И теперь, после освобождения, появившись вдруг этаким незнакомым франтом в ее гримерной после спектакля, Петрик намеревался растопить, как воск, ее бдительность, представившись восторженным поклонником, закружить голову, обворожить и войти в предельно близкие и длительные отношения, насколько позволят черствость ее характера, внешние обстоятельства и тот затаенный, инстинктивный трепет перед истцами, который невольно испытывают все заключенные Учреждения, не исключая самого Петрика. И в момент самого нежного и доверительного воркования, на пике искренности, быть может, застегивая однажды утром рукава рубашки, Петрик намеревался ткнуть ей в лицо удостоверение личности, которое она сама ему давным-давно выдала, прислав в порыве какого-то экзальтированного чувства и неведомо по какому праву (а то, что поводом был выбран день рождения Петрика, и вовсе звучало издевкой) белую сорочку — якобы на торжественный момент выхода узника на свободу. В манжеты рубашки были вдеты серебряные запонки в виде театральных масок. У каждой одна половина лица смеялась, а другая грустила. Но для Петрика ценно было не то, что они глубокомысленно символизировали, а их необычность. Если нейлоновая рубашка была безликим ширпотребом, то запонки истица и через десять лет не могла не вспомнить. Как истец Марата непременно узнал бы купленный в сингапурском порту перочинный нож, на котором моряк, прежде чем послать его в Учреждение, выгравировал дарственную надпись.

Разумеется, Петрик не был бы старым сидельцем и старшим узником, используй он запонки, этот превращенный в оружие дар врага, только для того, чтобы причинить хоть и ощутимую, но бессильную в своей запоздалости боль. Нет, на этом бы он не остановился, а раскрыв свое инкогнито, ошеломив истицу и не давая ей опомниться, стал бы всяческими способами выпытывать имя и координаты истца. И попробуй она уклониться от ответа — он осыпал бы ее градом самых каверзных вопросов, точных наблюдений и неотразимых угроз. Не запонки ли истца она ему подарила? Покупая рубашку на вырост, выбрала 50-й размер — не оттого ли, что его носит истец? И если она тем не менее продолжит слезно клясться, что самостоятельно выдвинула против Петрика обвинение, что истец о нём и не подозревает, ну, тогда оставалась еще крайняя мера: Петрик хотел пригрозить, что распространит среди труппы театра информацию о том, что истица допустила интимную близость с ответчиком. Такое покрыло бы ее несмываемым позором, по сравнению с которым Жекин конфуз на пляже — не более чем морщинка на отутюженном платье. В то, что Петрик решится исполнить такую угрозу, Марат в глубине души не верил, хотя и не высказывал свои сомнения вслух. В целом же план представлялся ему хорошим, разве что чересчур изощренным и несколько театральным. Но это и сам Петрик чувствовал, и оно было неизбежно, поскольку в стенах закрытого Учреждения узники за неимением собственных биографий выковывают свои идеи из фактов жизни истцов, а эта женщина всё-таки служила в театре. Подобно этому, и планы Марата не могли быть ничем иным, кроме как причудливым сплавом морской теории и практики азартных игр.

Гораздо большее опасение Марата — он, впрочем, и об этом не говорил вслух — вызывала самонадеянность Петрика. Особенно флирт с истицей. Тут в применении к себе и данному случаю он вдруг терял зоркость и осторожность, столь свойственные ему в наставлениях, которые давал Марату. Например, он уверял, что ответчики опознают истцов без всяких документов, фотографий и представлений — чисто по интуиции и десять лет спустя после последней очной встречи. Но тогда, если развернуть это правило острием в противоположную сторону, что мешало этой инженюшке из захудалого театра тоже по наитию с первых шагов Петрика в ее гримуборную почувствовать, кто есть кто, театрально заломить руки и воплями созвать всю труппу, после чего Петрик окажется связан по рукам и ногам и весь его хитроумный план полетит вверх тормашками. Нет, прежде следовало пару-тройку раз якобы случайно разминуться с ней на улицах ее городка и понаблюдать за реакцией. Вот когда Петрику пригодился бы товарищ, незаметно наблюдающий эту сцену со стороны: гладко пройдут эти случайные встречи или та женщина в ответ на укол наития обернется и с подозрением уставится Петрику в спину? Еще более безрассудно отказ Петрика от товарищеской помощи выглядел в деле исследования театрального закулисья — ведь всякая актриса окутана паутиной интриг и сложных отношений в труппе, внутри которой под маской трагика или весельчака вполне мог скрываться и таинственный истец Петрика. А непредвиденные затруднения! Вот Марат, паче чаяний вынужденный действовать не в театре, а всего лишь в кинотеатре, где вместо живых людей на сцене и в закулисье — элементарный плоский экран, и то готов разорваться на части, хотя его интересует всего лишь пара-тройка заранее известных лиц и мест в кинозале. Но Петрик, ссылаясь на свой авторитет, принял решение действовать поодиночке, и теперь, если они с Маратом оба потерпят поражение, вместо того чтобы вдвоем одержать две победы, в этом будет изрядная доля вины старшего узника, и с него спросится.

Такие мысли — возможно, от неутихающей ломоты и стреляния в ноге — обуревали Марата, пока он шел к дому Адика, чтобы проконтролировать, получил он через Элю записку или нет. Впрочем, на дороге тут и там он находил подтверждение своим опасениям. По мере того как спадал зной и воздух еще не темнел, но как-то сгущался, напитываясь пряными ароматами, людей вокруг становилось всё больше. Если на тихих дорожках и улочках такое многолюдство, то какое же столпотворение ждет его у входа в кинотеатр?

Он спросил время. Семь. До начала сеанса на всё про всё час. Даже в такой мелочи, как сносный внешний вид, трудно обойтись без напарника. Из двух костюмов проще, чем из одного, составить нечто мало-мальски приличное. И Петрик в одиночку после перипетий и каверз тысячекилометровой дороги надеялся заявиться в гримуборную актрисы и пленить ее, если Марату одному не во что было одеться и для того, чтобы скромно занять обычное место в кинотеатре, не вызывая своим видом недовольства нарядной публики. Сильнее всего его беспокоила разодранная на ребрах рубаха, в прорехах которой предательски багровели свежие подвальные ссадины. А между тем швейный ремнабор — две иголки с белой и черной нитками, воткнутые за лацканы куртки, — был утоплен вчера вместе с этой курткой во время злополучного сбора мидий. Да и будь он при Марате, вряд ли нашлось бы уединенное место, где он мог бы снять рубашку и спокойно присесть для ее починки, вытянув ногу и привалясь разгоряченной спиной к корню какого-нибудь дерева. Пока он шел, на дорогу отовсюду выныривали из зелени люди. И за высокими шпалерами слышались голоса, мелькали загорелые тела и пятна ярких одежд.

Во дворе дома, куда вернулся Марат, оказалось, наоборот, пустынно. Только из подъезда выскочила баба Шура. Она была с ведром — видимо, делала влажную уборку — и на просьбу вызвать Элю молча плеснула Марату под ноги грязную воду, обожгла его взглядом и вновь скрылась в доме. Чего доброго, Лора заартачилась в своих оскорбленных чувствах или опять что-нибудь не так сказала, и хозяйка всё же вытурила ее с дочерью, а теперь жадно мыла за ними пол, чтобы и дух их поскорее выветрился из ее жилища. Поскольку, не зная броду, с ходу соваться в квартиру Адика Марат не рискнул — события последних часов заметно остудили его пыл, — постольку ничего не оставалось делать, как только пройти вдоль длинного черного шланга, пересекающего весь двор и теряющегося в глубине. Начинался он от двери бабы-Шуриной квартиры, где, видимо, был надет на кухонный кран. Длина шланга впечатляла. Его бухта в смотанном виде была неподъемна для обычного человека. Хотя поливной шланг был стар, со множеством трещин на резине, проделанных холодом и солнцем, Марат не увидел ни одного свища, из которого выбивался бы фонтанчик воды. Чьи-то заботливые руки вырезали худые куски, надели целые на короткие соединительные трубки и плотно затянули резину вокруг железа мягкой и толстой медной проволокой. Местность шла на подъем, Марат ощущал под ногами булыжную мостовую. Оказывается, он ступал по старой дороге. Со двора она вела в тупик к распахнутым воротам широкого вместительного сарая. Сколочен он был из невесть какого подручного материала, но весь зарос плотным ковром какого-то пышного стелющегося растения с бело-сиреневыми остролепестковыми цветами. Оно волнами взлетало от земли по стенам до самой крыши, придавая утлой хибаре даже щегольской вид. Подле ворот стояла ядовито-зеленая, похожая на игрушку легковая машинка с ручным управлением. Такие, насколько Марат знал, распределяли только среди участников войны. Вероятно, ее хозяин копошился в полутьме дальнего угла сарая. Марат не различал, стоит он к нему спиной и не видит или всё же, повернувшись вполоборота, поглядывает из-за плеча, потому что здесь иное помимо воли властно завладело вниманием прохожего. Сразу за культяпым кузовом «инвалидки», еще более подчеркивая ее миниатюрность, вообще подавляя всё окружающее, но вместе с тем и как-то покровительствуя всему, вырывалось из земли исполинское, неизвестное Марату дерево. У корня оно разветвлялось на семь могучих стволов, каждый из которых легко и высоко нес над землей раскидистую хвойную крону с голубоватыми шишками и мягко пониклой вершиной. Дерево далеко парило и господствовало над местностью. На одном из стволов, полого уходящим в обрыв (сарай стоял на его краю), висел длинный толстый канат с петлей на конце. Вне сомнения, местная детвора, раскачивая этот маятник, перелетала с края на край обрыва. Косвенно это доказывал и топорно сколоченный слабыми руками настил из досок в ветвях дерева. Какой же, должно быть, оттуда открывается простор, если даже от корней дерева, когда Марат на секунду оглянулся, находящийся всего метрах в ста за спиной дом, может быть благодаря какой-то незаметной выпуклости горы, казался старчески втянувшим крышу в стены, вжавшимся в землю и находящимся далеко внизу — оставалось только помахать ему рукой на прощанье.

Если бы не Маратова хромота — он давно уже распрощался и с детством, и с лазанием по деревьям, — настил мог бы послужить отличным запасным местом для ночлега на тот случай, если другого он сегодня не найдет. А времени для поиска будет в обрез. И разве эту минуту он не транжирит самым бессовестным образом, озирая достопримечательности, как турист на экскурсии?

Решительно опустив взгляд, Марат сделал еще несколько шагов вдоль шланга за сарай, где слышался тонкий плеск воды, но его надежды не оправдались. Поливала не Эля, а Тоня, младшая внучка бабы Шуры. Ее легко было узнать и по синюшному цвету лица, и по черным, в отличие от рыжей сестренки, волосам, и по скупости плавных движений, к которым ее приучили, видимо, чтобы беречь больное сердце. Не такая уж она была неженка, как пытался выставить ее Стерх, безотчетно выгораживая Жеку: все-таки ее использовали по хозяйству на легком труде. О том, что не такая уж она и инвалидка, говорило и убранство ее крохотного жилого уголка за ширмами, которое утром Марат внимательно изучил. И, повинуясь смутной догадке, а также оправдывая свое появление рядом с ней, он недовольно спросил:

— В чём ты вымазала мою рубашку?

— Покрасила порошковой краской, — спокойно ответила она, скашивая на него взгляд, но не повернув головы и тем самым давая понять, что, хотя он, вопреки элементарной вежливости, подошел сзади и принялся ее допрашивать, не произнеся и дежурного приветствия, это мало ее волнует. — А что прикажешь с ней делать, если кровь, до того как она высохла, сразу не присыпали солью?

— Теперь я буду знать, что предмет первой необходимости для человека, на которого нападают с разных сторон, — это соль.

— Я же не упрекаю тебя, — возразила она, переходя к следующему кусту помидоров, вода из шланга еле текла, — а лишь объясняю, что красить пришлось потому, что отстирывать пятна стало уже поздно и бессмысленно. Возможно, я переборщила с насыщенностью цвета, и он получился слишком мрачно-синим, но ведь и пятна на груди, я тебе скажу, были не жидкими. Если не хочешь носить при себе соль, то и не ходи в парадных сорочках там, где могут расквасить нос.

— Во-первых, почему ты так уверена, что это моя кровь? — высокомерно парировал Марат. — А во-вторых, не знаю, какого сорта была твоя краска. Может, из самых дешевых да еще просроченная! Только она испортила ткань — и теперь рубашка расползается на мне от малейшего неосторожного движения. Конечно, сделанного тобой не воротишь, но, поскольку запасная у меня далеко, а сегодня в восемь часов я иду в кино, где мне предстоит важное свидание, тебе придется одолжить мне иголку с ниткой, желательно синей. Ну, или черной.

Только теперь Тоня повернулась к нему всем телом и запустила палец в прореху, больно зацепив ссадину.

— Какой же надо вести образ жизни, чтобы раз за разом рвать нейлон! — с интересом сказала девушка, тоном давая понять, что его версия о разрушительном влиянии синего порошка на ткань — не стоящая обсуждения чепуха. — Кроме того, рубашка опять вся в каких-то пятнах, от известки до солидола! Впервые встречаю мужчину, который так не бережет одежду, что ее хоть каждый вечер зашивай и перекрашивай! На дядю Колю проще стирать, а он с чем только не возится: и с санаторским фуникулером, и со своей машиной. Но раз уж я, как ты говоришь, виновата, то мне и приводить тебя в человеческий вид. Ты же пока дополиваешь за меня помидоры и болгарские перцы. Раздевайся.

— Только быстро! — проворчал Марат. — Для стирки и сушки сейчас нет времени. Лучше признайся сразу: если ты намерена копаться, сам по-скорому заштопаю.

— Если только скорее швейной машинки! — донеслись слова Тони. Она уже уносила рубашку, держа ее перед собой двумя пальцами.

И глядя на то, как она при каждом шаге до конца распрямляет коленки и аккуратно ставит на землю ступни, для устойчивости выворачивая их наружу (совсем еще ребенок! в каких облаках она витает?), Марат с внезапно охватившей его тревогой крикнул ей вслед:

— Смотри без фокусов! Если ты прострочишь мне на ребрах швы, как вытачки на груди женской блузки, тогда уже точно ничего не останется, как только подарить мою рубашку твоему хваленому дяде Коле на ветошь — руки от нигрола вытирать. Кстати, увидишь Элю — шли ее сюда: я за ней присмотрю, чтобы она не отвлекала тебя от дела.

Оставшись один, Марат повесил в развилку сливы шланг так, чтобы вода в конечном счете разбрызгивалась над грядками, выхлопал и оттер как мог влажными ладонями белесые подвальные пятна на брюках. Не было никакой уверенности, что, высохнув, они не проступят во всей своей былой неприглядности, но не было и выбора. Потом, фыркая от холодка водяных струек на содранной коже, принялся мыться от макушки до пояса. Разводы краски в сгибах локтей и, видимо, в других местах, которые он без зеркала не видел, оттирались плохо, как ни скреб он их короткими пальцами с обкусанными до мяса ногтями. Пожалуй, эта синюшность оказалась вроде той, что покрывала шею и грудь Тони, стекая в мелкий вырез ее домашнего халатика. В другое время Марат, возможно, и не отказался бы произвести впечатление сердечника, тем более что это было вполне убедительно, но не сейчас. В этот вечер он должен излучать силу, энергию и непоколебимую уверенность в себе. Настраиваясь на такой лад, Марат и бровью не повел, когда за его спиной, а вернее — прямо над ухом вдруг раздался скрипучий мужской голос.

— У дяди Коли в гостях можно и мыло спросить, я не жадный, — скрестив на груди тяжелые мосластые руки (их кости, непропорционально широкие, полностью закрывали его узкую грудную клетку), проговорил поджарый старик. Синяя выцветшая майка оттеняла его черное, прокопченное солнцем тело. Прежде он, видимо, молча наблюдал за тем, как Марат умывается.

— Разве я в гостях? — холодно спросил Марат, выпрямился и с силой провел ладонями от висков к затылку.

— Ну, видимо, раз я здесь живу и ты умываешься на моих грядках. — Голос мужчины, как бы минуя губы, хоть они и размыкались, рокотал прямо из горла, и оттого смысл его слов казался вдвойне убедительным. Он мог бы сконфузить и менее опытного, чем Марат, человека. Так, видимо, обстояло дело и с Тоней, иначе зачем ей было ухаживать за чужим огородом?

— Во-первых, я поливаю ваши грядки, — поправил старика Марат, — а заодно привожу себя в порядок. Лишь потому одновременно, что мне предстоит срочное ответственное дело, на которое я вынужден буду отправиться сразу, как только Антонина приведет в порядок мою одежду, независимо от того, окончу я к этому моменту полив или нет. От мыла я, конечно, не откажусь, это будет любезно с вашей стороны, хотя намылюсь я или нет, это не может ни повлиять, ни отсрочить мои планы.

— Только перевесь шланг подальше, — миролюбиво сказал старик, протягивая ему мыльницу. Он сжимал ее в своей необъятной ладони вместе с рябым теплым квадратиком хозяйственного мыла.

— Знаете, — сказал Марат, и не подумав выполнить просьбу, — по некоторым лежащим на поверхности признакам можно заключить, что вы ветеран войны, и если вы служили всё-таки ближе к фронту, чем к тылу, то у вас случались ситуации, когда вам было не до полей и огородов, оказавшихся на вашем боевом пути, даже если вы видели, что какой-нибудь урожай вот-вот сгорит от засухи. Когда не знаешь, как сохранить людей, не думаешь о спасении овощей. И мне сейчас предстоит в некотором роде боевая операция. Я вынужден распутывать узел, завязанный другими людьми, без всякого моего участия. Просто оказался среди случайных свидетелей. Их было много, но то, что этот узел затянется на чьей-то шее, а потом еще потянет за собой других, понял я один — и теперь мне приходится им заниматься просто потому, что больше некому. Все уткнулись в свои занятия: кто делает девушкам пикантные сюрпризы, кто рисует афиши, кто продает билеты в кино, кто отрывает от них корешки, кто за огородом ухаживает, а кому и вообще всё трын-трава.

Марату внезапно захотелось выплеснуть раздражение на этого малохольного Адикова отца, лелеющего свои томаты и не чувствующего, какую брешь пробил его сынок в размеренном течении курортной жизни. Образовавшаяся воронка, где события, цепляясь одно за другое, от краев к центру закручивались всё быстрее и головокружительнее, могла поглотить и самого Адика. Но старик отстраняющим жестом показал, что, как ни прозрачен намек, понимать он его не согласен.

— Я служил во времена культа личности, — прохрипел он, — а доживаю при культе тепличности. И тогда, и сейчас я стараюсь заниматься не тем, чем вздумается, а чем надо. Раньше требовалось одно, теперь — иное. Когда живешь в теплице, твоя обязанность — следить за соотношением влаги и солнца. От избыточного полива помидоры трескаются, а между тем ты уже вылил не меньше двух ведер под один корень. — С этими словами дядя Коля сам протянул руку и перенацелил водяную струю под следующий корень. — Вот ты сейчас идешь на какую-то сложную и — готов поверить — опасную операцию, но я готов еще биться об заклад, что вся его сложность появилась на ровном месте и высосана кем-то из пальца по принципу: создадим себе трудности, чтобы было с чем бороться, а если не хватит сил, позовем на помощь — авось какой-нибудь простак, вроде тебя, откликнется. Лично я сыт по горло искусственными узлами и петлями, которые люди вяжут себе и друг другу от скуки, от пресыщенности, от изнеженности, потому что на самом деле сейчас всё необходимое, и даже больше, для жизни имеется. Не знаю, что за охота пристала тебе выручать жертв культа тепличности и подстилать соломку, чтобы они не падали в грязь лицом, — сам-то ты по виду не неженка, — а только на правах хозяина этого сарая хочу прямо сказать: для того я в нём и укрылся, чтобы не знать ни планов, ни подробностей такого рода операций.

— Тем лучше, — сказал Марат, заканчивая мыться. — Дважды мне повторять не надо. Значит, на вашу помощь я не рассчитываю. Только не говорите потом, что вас не предупреждали.

— Смотри-ка: он мне угрожает! — фыркнул старик, роясь в каком-то ящике, и вслед за этими словами выкинул Марату из полутьмы сарая пару ношеных шлепанцев на полустертой слоеной подошве. В Сибири Марат изредка видел такие в городских банях. На ногах эти так называемые «вьетнамки» держались всего лишь посредством тонкой резиновой петли, в которую продевались пальцы. Трудно было представить обувь проще, долговечнее и дешевле. Главное — ничто не делало тут своим так, как эта мелочь. Ее носили все, и Марат с трудом подавил желание немедленно в нее обуться. Он опустил руку в карман, собрав монеты в горсть. Их осталось ничтожно мало — значит, тем более он не мог рисковать этим запасом ради удобства.

— Пожалуй, я откажусь, — проговорил Марат. — Сейчас у меня нет с собой свободных средств. А обещать отдать потом… Вчера я взял на себя подобное обязательство и уже пожалел, потому что до сих пор не смог его выполнить и неизвестно, выполню ли. На летнем курорте, где людей как сельдей в бочке, нельзя быть уверенным, увидишь ли еще раз однажды встреченного человека.

— Да, всё так, — перебил Марата старик. — Но ведь так считает твоя голова. А есть пословица: дурная голова ногам покоя не дает. Я это говорю не к тому, чтобы обидеть твою голову, скорее всего, она, наоборот, слишком умна, а к тому, что вьетнамки — обувь, а не панама и не пилотка. Какое же право имеет голова отказываться от того, что предложено не ей, тем более что совершенно очевидно по твоей походке, ногам она точно не дает покоя. И еще ей следует принять во внимание, что эти вьетнамские сланцы чертовски крепкие и успевают надоесть прежде, чем их износишь. Поэтому у меня после отдыхающих скопился целый склад такой обуви. Просто некуда девать. Я давно стал бы богачом, если бы кому-нибудь кроме тебя приходило в голову предлагать деньги за старые вьетнамки.

Этот дядя Коля, видимо, почувствовал, что Марат не хочет быть ему ничем обязанным, и обернул всё шуткой. После этого Марату оставалось только принять подарок.

Да и не мог он больше ни секунды терять на какого-то чудака, когда Эля, появившись в той стороне, откуда пришел Марат, уже махала его рубахой, подзывая к себе так, чтобы не услышал старик (разговаривая с Маратом, он не стоял на месте и последние фразы договаривал уже отойдя довольно далеко, занявшись поливом).

Эля без слов расправила сорочку, Марат повернулся к ней спиной и разом надел ее в рукава. Уже на ходу он застегнул пуговицы и затянул ремень. Сегодня в кинотеатре его ждала не та ситуация, чтобы носить рубашку навыпуск, и он тщательно заправил ее в брюки. Сорочка сидела на торсе как влитая. Мастерство Тони превзошло все ожидания: вместо того чтобы зашить прорехи с неизбежным появлением безобразных морщин и складок, юная портниха двумя дерзкими вертикальными швами от подмышек до самого низа сильно заузила сорочку так, что повреждения попали в убранные полосы ткани и исчезли без всякого ущерба для внешнего вида. Линии швов были прочерчены так изящно и стремительно, что казалось, будто такой крой одежды задуман изначально. Новый, модный фасон. Тоня не могла не предчувствовать своего успеха, тем более странно, что она передала сорочку через Элю. Обычно хорошие портнихи сами любят примеривать на клиента одежду и многочисленными участливыми вопросами вроде «не жмет?» вымогать всё новых и новых комплиментов своему искусству. Зная это, Марат попросил Элю при случае поблагодарить Тоню и передать ей его твердое убеждение, что с таким талантом — на глазок, без примерки и даже не беря в руки сантиметра, шить точно по фигуре — ей место в лучшем ателье мод города. Он тут же, без промедления, хотел было перейти к главному — передала ли Эля записку, — но она его опередила, заговорив о том же, только с совершенно неожиданной стороны.

— Ты Тоню уже отблагодарил. Надолго запомнится твоя благодарность, — неприязненно сказала девочка. Впрочем, она с первых секунд держалась отчужденно, и даже в том, как она помогала Марату надеть сорочку, чувствовалась скорее насмешка, нежели забота. — И я, дура, помогла передать Адику твою записку! Даже не прочитала ее, как честная Маша, полагая, что имею дело с порядочным человеком, хотя ты не производишь такого впечатления. И вот из-за того, что ты там понаписал, он сперва пытал мать, а потом, вот недавно только, поймал за домом Тоньку и накинулся на нее — якобы она подслушала ночью его разговор и разболтала что-то секретное. И вот результат: у Тони давление, она лежит, разъяренная баба Шура от нее не отходит. И я бы посмотрела, как бы ты забрал из дома рубашку, не окажись я в нужный момент около Тони, не кивни она мне на машинку и не шепни, где ты ждешь! Твое счастье, что силы оставили ее в тот момент, когда она уже прострочила последний шов. Нитка из него уходила в машинку, и мне пришлось ее перекусывать, чтобы забрать рубашку. Я еще подумала про тебя: да стоит ли этот тип, чтобы обшивать его, пока не потемнеет в глазах?

— Погоди, погоди, — нахмурился Марат, мягко, но решительно прерывая Элю, — эдак мы совсем запутаемся. Ты выдвинула серьезные обвинения. Если у Тони действительно из-за меня подскочило давление, я должен искупить свою вину. Но, как мужчина, обязан сделать это не бессильными соболезнованиями и бесплодными раскаяниями, которые будут еще и неискренними, потому что я сам пока не понимаю, в чём оплошал, а только поступком. А для правильного поступка мне надо знать, какой ошибкой, каким неосторожным словом я вызвал гнев Адика. Поэтому давай лучше рассказывай всё по порядку, так ведь и короче всего, времени у нас в обрез, а я буду думать и соображать, в чём же сплоховал. Начни с того, как ты передала Адику мою записку…

Из-за спешки Марат вынужден был вести разговор с Элей на ходу, невольно увлекая ее за собой по дороге в кинотеатр. В этот момент они как раз шли мимо дома, и девочка указала на распахнутое настежь окно второго этажа.

— Не было ничего легче, — сказала она, пожимая плечиком, — я ведь знала, где каждый из этой семьи: дядя Коля — как обычно, в сарае, мать Адика — в кинотеатре, а сам он, единственный оставшийся в квартире, отсыпался после вчерашнего в этой комнате с открытым окном. Попасть в него камнем с земли, как сам видишь, ничего не стоит — это ведь не форточка. Я завернула в записку камень и кинула в окно. Хоть бы я попала ему прямо по носу!

— Если так оно действительно вдруг и вышло, — невольно усмехнувшись ее ребячеству, сказал Марат, — и ты попала в него, этого одного, независимо от содержания записки, ему было довольно, чтобы разозлиться и искать кого-нибудь без вины виноватого или того, в ком почувствовал слабину — а воры на это очень чутки, — чтобы сорвать на нём злость. Вчера таким человеком оказался неизвестный тебе моряк, а сегодня — твоя знакомая Тоня.

— Нет, — уверенно возразила Эля, — кинь в спящего камень — он вскрикнет от неожиданности или хотя бы резко вскочит, заскрипит койкой и затопает по полу, чтобы выглянуть в окно. На окно я, конечно, не смотрела, так как сразу спряталась под козырек подъезда, чтобы себя не выдать. Но и ни единого звука не услышала, хотя вслушивалась битых пять минут. А главное, почему твое объяснение не годится: Тоня вовсе не была для Адика первой и случайно подвернувшейся под руку жертвой. Первой стала моя мать — это я знаю точно, потому что Адик при мне напустился на нее с вопросами, нисколько меня не таясь, потому что привык считать несмышленышем. Тем более что, пока они выясняли во дворе отношения, я качалась рядом на качелях, а что может понимать девочка, еще не выросшая из качелей? Однако что за претензии выдвигал ей Адик, мать поняла еще меньше, чем я. По его словам, она виновата была в том, что не сохранила его тайну. Мать возразила, что никаких таких тайн он ей не доверял и, во всяком случае, не предупреждал о необходимости хранить что бы то ни было в тайне. Адик ответил оскорбительно — в том смысле, что никогда бы и не доверился всерьез женщине, — но довольно оказалось и того, что он шутливым намеком коснулся в разговоре с ней одного щекотливого дельца. Сама она намека не поняла — а если б могла понять, он никогда в жизни и намекать бы не стал, — но, очевидно, кому-то на стороне его выболтала, в результате чего он в конце концов дошел до ушей понимающего. И теперь этот понимающий, расшифровав слова Адика, получил против него важный козырь. Какие слова? Какой козырь она дала? Бедная мамка была в полном недоумении. И правильно: если Адик вчера и говорил намеками, то сегодня пошли уж намек на намеке, и он ничего не объяснял, не уточнял, какие такие слова, а упорно настаивал на том, чтобы мать призналась, кому передала ночной разговор. Только она его, конечно, никому не передавала. Мы-то знаем: это ведь я его кое-кому по наивности передала.

— Ты даже не представляешь, — серьезно сказал Марат, — какую неоценимую услугу этим оказала, и не только мне, и даже не мне в первую голову. Ну, так что же было дальше?

— А дальше было всё веселее и веселее, — неприязненно сказала Эля. — Матери надоело угадывать, что Адик имеет в виду и в чём ее вина. Она вспылила. Мало того, что из-за его вчерашних фокусов на пляже баба Шура чуть было не выставила их на улицу, так он еще предъявляет какие-то туманные претензии. А почему матери не выставить ему счет за те нервные клетки, которые она сегодня утром убила по его милости? Когда мамка так говорила, причем сдержанно, ледяным тоном, а вовсе не кричала, показалась баба Шура — она возвращалась с работы. Эта в своем стиле: дала Адику прочухон — в соседних дворах слышно было. Он, конечно, отступил, а куда было деваться, если Шура и слова никому не давала вставить? Только Адик не смутился и ругань ее воспринял по-своему — вроде она его на мысль натолкнула. «Кажется, понятно, кто тут еще людей подслушивает вместо того, чтобы спать по ночам!» — я эти слова, хотя он себе под нос их сказал, расслышала, потому что он мимо моих качелей подальше от Шуриной брани со двора уходил. Только ушел он, как оказалось, недалеко. И все упреки из-за Жеки в одно ухо впустил, а в другое выпустил, потому что сел в беседке за домом и стал поджидать вторую внучку, чтобы ей нервы трепать. Это я поняла по тому, как он подходил к самой стене дома, садился на корточки — точь-в-точь как наши салехардские урки — и смотрел в полуподвальное окно, как кот. Хоть он меня видеть не мог, я его в щелку из-за ширм заметила из той части комнаты, которую мы занимали, — всё равно неприятно от его взгляда, мурашки по спине бегают. Тоня пропадала неизвестно где, иначе бы я ее, конечно, предупредила, что у дома засада. Адик терпеливый. Долго ждал: то заглянет в окно, то опять отойдет. С другой стороны, чего ему скучать? Открытая бутылка с собой; он ее и не прятал, держал за горлышко двумя пальцами и небрежно покачивал — вот так.

— При чём здесь бутылка? — спросил Марат, недовольный лишними подробностями, субъективными Элиными ощущениями и оценками виденного. Он нетерпеливо ждал, когда она продерется сквозь них к главному, но ребенок не понимал или не разделял его нетерпения.

— Ты сам просил по порядку! — обиженно сказала Эля. — А бутылка для храбрости, наверно.

— Спиртное пьют не только для храбрости, — возразил Марат, вспомнив свой сегодняшний конфуз в чужой квартире, на что девочка проницательно заметила:

— Конечно, если сам пил, — виднее, для чего. Но, во всяком случае, перед разговором с девушкой, у которой порок сердца, горячительное совершенно недопустимо. Я убедилась в этом своими глазами, своими ушами, потому что он остановил ее недалеко от окна. Если опустить голову низко и смотреть вверх, прижавшись щекой вплотную к подоконнику, их было видно во весь рост. А в открытую форточку я слышала всё, что говорилось. Он позволял себе очень жестокие слова. В том смысле, что, если ты больная, не лезь в полнокровную жизнь полноценных людей, не подслушивай и не передавай их разговоры заинтересованным лицам для плетения интриг. А если уж решила поучаствовать, то тогда уже делай это по полной программе, бери от жизни всё: гуляй с парнями, пей вино. При этом Адик и сам прикладывался к бутылке, и протягивал Тоне, чтобы она тоже хлебнула из горлышка. Она, конечно, отстранялась и пыталась его обойти, но тем настойчивее он заступал ей дорогу, тыкал бутылкой чуть не в лицо и даже предлагал докурить сигарету.

— В чём же конкретно он ее обвинял? — сказал Марат, теряя терпение (он вежливо спросил у пожилого прохожего с золотыми часами на ошпаренном морковным загаром руке, который час, время поджимало). — Теперь, разгоряченный винными парами, он стал менее сдержан и проговорился, что это за намек на щекотливое дельце?

— Разумеется! — воскликнула Эля. — Хотя и это были опять-таки намеки на намек. Адик сказал, что скоро в кинотеатре будет фильм «Долг чести платежом красен», однако сеанс этот закрытый, в афишах его нет. И вслух об этом сообщалось лишь однажды, минувшей ночью в полкомнате Лоры, а Тоня, вместо того чтобы спать в своей половине спокойным сном больного человека, для которого опасны волнения, подслушивала из-за ширм, утром же распространила эту новость среди местных кинолюбителей. А как иначе объяснить факт, что некие заинтересованные лица уже шлют Адику записки? И ладно, если бы просили лишний билетик, а то ведь требуют отменить сеанс! И тут вот я точно уловила одно, хотя смысл целого для меня до сих пор остается темен: причина того, что Адик так зверствует, — подброшенная мной записка от тебя. Как ты думаешь: почему я, наблюдая всё это, не хотела спрятаться от страха в сундук, а вертелась как на иголках?

— Ты хотела высунуться в форточку и крикнуть, чтобы он оставил Тоню в покое, потому что это ты подслушала и передала разговор… И, конечно, не страх тебя удерживал. Если б он и рискнул допрашивать ребенка, то лишь в самой мягкой и завуалированной форме. А еще вероятнее — он бы тебя и слушать не стал, захлопнул бы форточку снаружи перед твоим носом. Правда, ты могла бы за те несколько шагов, пока он шел к форточке, залпом выложить ему всё как на духу: и про себя, и про меня, и про записку. Но и тогда поверил бы он или увидел в твоих признаниях одну необузданную детскую фантазию? Бабушка надвое сказала. Зато тогда ты бы уже совершенно точно никогда не узнала, что это за кино такое — «Долг чести платежом красен» — и этот намек: как он расшифровывается, и какова мораль сей басни.

Тебе ведь страсть как любопытно! Однако узнать про это ты можешь только от меня, но, во-первых, при условии, что ты меня не выдашь, а во-вторых, не сейчас. Я сейчас жутко спешу, и как раз по этому делу. Да, и последнее: ты неопровержимо доказала мне, что перед Тоней я в долгу. Если после нервотрепки, которую устроил ей Адик, она еще нашла в себе силы выполнить данное мне обещание, а это было крайне важно, и так мастерски починила рубашку, то и мне ничего не остается, как только приложить все усилия и загладить перед ней свою вину, пусть и невольную. В одежде такого кроя шансы мои резко возрастут. Так ей, пожалуйста, и передай!

На несколько секунд они оба умолкли и вдруг обнаружили, что за разговором незаметно отдалились от дома к кинотеатру на добрых полпути. Уже сумерки прокрались на обочины дороги из-за кустов олеандра. Мягко светили на небо и землю молочные шары фонарей, какие Марат видел только в этом южном городе. И с неистовой мощью, совсем не так, как полевые сверчки, стрекотали цикады. Их хор шел сплошными подхватывающими, несущими друг друга и затопляющими волнами, тогда как другие звуки вечернего курорта, зачастую более громкие, всё же покачивались над ними разрозненными корабликами.

Эля встревожилась: вообще-то ей не разрешают одной уходить далеко от дома, особенно вечером. И вот сегодня она уже второй раз из-за Марата нарушает этот запрет.

— Значит, сегодня тебе выпало сразу два шанса повзрослеть: и днем, и вечером, — пошутил Марат, благодушно махнув ей рукой. Всё-таки он получил от нее или выудил у нее, что не имеет принципиальной разницы, важное предостережение. Теперь, когда Адик проверит Лору и Тоню, а в их полном неведении и непричастности к разглашению злополучного намека он быстро убедится, он прямиком, минуя Элю, выйдет на Марата. Потому что неминуемо вспомнит и про Марата — тот тоже мог подслушивать из-за ширм. А что Марат пил вино — еще не стопроцентное доказательство, что он уснул мертвецким сном, едва коснувшись щекой подушки. И хотя так оно и было на самом деле, один Марат знал об этом наверняка. Адик же в самой просьбе налить вина теперь, оглядываясь назад, мог, наоборот, усмотреть попытку усыпить бдительность окружающих, разыграв роль быстро хмелеющего пьянчужки. И вновь, в который уже раз, Марату приходилось пенять только на себя. Во всём, что он предпринимал здесь, ошибка на ошибке сидела и ошибкой погоняла. Когда сам не додумываешь комбинации, за тебя их додумывают противники. Марат знал, что сильнее всего давят на психику мелочи. Когда человек роняет случайные слова и вдруг кто-то неведомый через некоторое время неожиданным образом точь-в-точь их ему повторяет, у человека помимо воли складывается впечатление, что за ним повсюду следят и ловят каждую фразу, едва она слетит с губ. Исходя из этих соображений, стараясь усилить воздействие записки, Марат и напомнил Адику его ночной каламбур. Но вор с опытом тюремного срока — неординарный соперник, и Адик, вместо того чтобы испугаться, сделал сугубо практические выводы. Он резко сузил круг поиска автора записки. Если бы в ней упоминались просто «три звездочки», Адик вынужден был бы подозревать всех пассажиров катера — любой из них, и не один, мог оказаться человеком, живущим по понятиям и разбирающимся в блатной музыке воровских иносказаний. Но несуществующий фильм с вымышленным названием «Долг чести платежом красен» был плодом индивидуальной, неподражаемой игры ума. И пришло это Адику в голову уже после катера, а именно ночью, когда он и хотел поделиться с Лорой, как с единственным собеседником, тем, что его переполняло перед наступающим днем, и в то же время сделать это так, чтобы она ни в коем случае не догадалась об истинном смысле иносказания. Без сомнения, его тщеславию льстило изящество, с каким он вписал крайне опасное содержание в шутливую аллегорию. Ее нельзя было повторить случайно — только подслушав, — поэтому Адик смело мог танцевать, как от печки, от участников последней ночевки в квартире бабы Шуры. Что касается данного Эле обещания посвятить ее в этот скверный анекдот, то оно волновало Марата меньше всего. Составить для девочки легенду «трех звездочек» убедительнее и интереснее, чем армянский коньяк или полковничьи погоны, для поднаторелого ума не составит труда. Но это после. Сейчас в кино!

Глава 14

Двойные места

Перед входом уже было многолюдно. И публика продолжала стекаться с разных сторон. Нарядные оживленные люди, без следа изнурительного дневного зноя — а ведь многие недавно покинули пляжи и еще бегали переодеваться, — подходили сверху и снизу по идущей в гору мимо кинотеатра дороге, появлялись из обступающих его домов, смеющиеся или исполненные достоинства лица показывались над верхними маршами лестницы, ведущей с площади из-под боковой стены здания к его входу. Причем добрая половина этой массы отдыхающих просто шаталась по улицам, инстинктивно тянулась в самую гущу вечерних курортных столпотворений с одной целью — себя показать и на других посмотреть. Будь они все зрителями, в едином потоке плывущими через вход в зал или кассу (а до сеанса оставались считанные минуты), Марату удобнее было бы вести наблюдение. Пока же он, прислонившись плечом к киоску «Соки — воды», чтобы не выделяться из роящейся у его окошка небольшой очереди, озирал зыбкое марево разных оттенков загара, пеструю смесь тканей, вычурных женских причесок и париков и с огромным трудом, несмотря на весь свой опыт, удерживал в поле зрения подходящих и уходящих, многие из которых оказывались отходящими и возвращающимися.

Занять более удобную позицию — за стеклом фойе лицом к входящим — и тем самым отсечь всех лишних Марат не рисковал из-за афиши: близкое соседство портрета с живым прообразом могло привлечь к его персоне лишнее и хлопотное внимание или по меньшей мере вызвать вопросы праздного любопытства — сейчас ему было не до них. Марат наблюдал уже минуты три, показавшиеся томительным получасом, Краба он не увидел, хотя был готов к перемене формы на цивильную одежду и высматривал не белую галанку, а костистый профиль с глубокими залысинами, Адика же, наоборот, нельзя было не заметить. Он вел себя довольно шумно и вульгарно, выделяясь развязностью жестов и восклицаний в атмосфере разговоров вполголоса, мерцающих и скользящих взглядов, которыми обменивались мужчины и женщины, плавно поворачиваясь и отворачиваясь друг от друга. Адик с Лорой — он то и дело тискал ее и обнимал за талию (недолго же она держала на него зло!) — стояли в довольно большой компании под афишей. Конечно, все его мысли, как и мысли Марата, были сосредоточены на предстоящем сеансе, но, вероятно, для того, чтобы как можно лучше их скрыть, Адик, преувеличенно жестикулируя, рассказывал какой-то анекдот — не исключено, что вчерашний фокус на пляже. Интересно, в который уже раз? А если вспомнить, что его жертва в эту секунду не разгибая спины, потому что перед самым сеансом работать следует с предельной быстротой, и, не поднимая глаз от стыда быть узнанной, продавала в кассе билеты, то реванш, взятый вором за холодность, проявленную Жекой при встрече после долгой разлуки, казался полным и всеобъемлющим. И сейчас члены кружка, центром которого он являлся, словно понимая в душе, что любой из них может внезапно стать объектом подобной показательной экзекуции и, страхуя себя от подобного поворота событий, сопровождали надрывное веселье вора напряженными гримасами, сочувственным киванием голов и громким смехом.

Раздался первый звонок. Марат со своего места услышал его явственную, хоть ослабленную расстоянием и людским гомоном трель. Компания Адика находилась ближе к входу, и Лора тем более встрепенулась. Но ее кавалер властно положил ей на плечо руку. По-видимому, они решили войти в зал после журнала. Это лишало Марата десяти дополнительных минут ожидания Краба, так как с учетом последних известий, сообщенных ему Элей, двигаться в одной группе с Адиком было рискованно и чревато со стороны вора непредсказуемыми выходками.

В зал Марат должен был попасть непременно. Но когда он, далеко по дуге обойдя Адика, проходил к дверям, которые воронкой втягивали зрителей из пустеющего фойе, на контроле его остановила Раиса. Днем их разговор кончился почти по-приятельски. Но и следа памяти о нём не хранило ее официально-надменное лицо. Отказываясь пропустить Марата в зал, она ссылалась на правило, по которому зрителям до 16 лет вход на вечерние сеансы воспрещен. Раздался второй звонок. Сзади нетерпеливо напирали люди, через голову Марата протягивая билеты, чтобы им поскорее оторвали корешки. Медлить было нельзя. И с таким же непроницаемо-надменным лицом Марат холодно поинтересовался:

— Но ведь правила одинаковы для всех?

— Несомненно, — ответила контролер, слегка отодвигая Марата в сторону, чтобы не мешал проходу, но в тот же миг он потянул ее за локоть вниз левой рукой с такой силой, что та от неожиданности уступила и наклонилась к нему, одновременно развернувшись всем корпусом назад и широким жестом правой руки оттеснив из прохода стоящих за ним людей, чтобы не закрывали обзор, Марат вытянул указательный палец, заостряя внимание Раисы на ее сыне, выкрутасы которого на улице она отчетливо видела со своего места сквозь огромное стекло фойе. Он же, ерзая и скользя по асфальту каблуками, затеял с кем-то шуточную борьбу; в любую секунду от чересчур резкого движения одного из противников такое бодание могло перерасти в серьезную потасовку.

— Секундочку! — воскликнул Марат, призывая всех к терпению и спокойствию, и, понизив голос, быстрой скороговоркой, вперившись взглядом Раисе в глаза, сказал: — Вот этот шалун в поле вашего зрения — ему далеко за шестнадцать, и вы знаете это лучше, чем кто бы то ни было, — через десять минут попытается пройти контроль. Возможны три варианта. Первый: он вовсе не утруждал себя приобретением билетов, но вы пропустите его бесплатно, причем вместе с дамой, на ваши служебные, контролерские места. (А может, на мое место, за которое я заплатил?..) Вариант второй: у него есть билеты, и вы пускаете его в зал, хотя не имеете права, потому что он явно пьян и вряд ли себя контролирует. Третий вариант: вы пытаетесь отговорить его от посещения очага культуры в таком виде, но он вступает с вами в препирательства, и, уверяю вас, никакие ваши увещевания не помогут — да вы это и сами, будучи его родной матерью, знаете. В любом из трех вариантов мне придется сообщить куда следует, потому что либо вы нарушите свои служебные обязанности, либо сын нарушит общественный порядок. И, по крайней мере, одного из вас следует призвать к порядку. Итак, вы предлагаете мне пойти в ближайший телефон-автомат и быстренько, без монеты набрать 02 — ведь вызов милиции у нас в стране бесплатный. Впрочем, мне не жалко было бы и потратить две копейки на телефон, лишь бы добиться того, чтобы правила стали одинаковы для всех, несомненно!

Последнее слово Марат проговорил с точно такой интонацией, которую вложила в него Раиса, и, не дав ей опомниться, сам оторвал корешок своего билета, вложил ей в ладонь и прошел в зал. Сзади раздались сдержанные предложения зрителей помочь контролеру обуздать «распоясавшегося молодчика». Но с той материнской находчивостью, на которую и рассчитывал Марат, Раиса громко сказала:

— Наш город потому и всесоюзная здравница, что сюда приезжают всякие пациенты. И не надо стесняться своего диагноза, даже если это нанизм!

А невидимая женщина, которая следом за Маратом проходила контроль, дружески сказала Раисе:

— Да! С карликами надо держать ухо востро: очень щепетильны. Когда я ходила в цирк на их представление, мне в кулуарах рассказали, что эти забавные на вид человечки в жизни необычайно угрюмые и злобные существа…

Марат не дослушал этот щебет. Уже из центрального прохода он увидел Краба. Видимо, тот занял свое место заблаговременно, прежде чем Марат подоспел к кинотеатру, и, конечно, бессмысленно было сторожить его снаружи. Марат стал пересекать зал в направлении бокового прохода, минуя меньшее количество острых коленок и взглядов; от стены ему было удобнее и ближе пройти на свое место — одно из крайних в ряду. По ходу он еще раз на удачу закинул удочку в надежде заставить Краба проявиться. Еще не приблизившись к нему, за много рядов, людей и мест Марат сложил ладони рупором и отчетливо позвал: «Захар!» Если бы Краб откликнулся на это имя, Марат, пользуясь многолюдством, мог сделать вид, что звал кого-то другого. В таком огромном зале и у Захара могут найтись тезки! И действительно, какой-то мужчина обернулся, но, не узнав Марата, равнодушно отвел глаза. Моряк же не шелохнулся: или его звали иначе, и, значит, не он истец, или (что было вероятнее) в негромком, но заполняющем собой всё гуле зала он не расслышал зова. Отвернувшись от экрана и обхватив спинку кресла, Краб упорно выглядывал кого-то в задних рядах. Проследив направление его взгляда, Марат из знакомых лиц увидел только Глухого. Может, Краб смотрел и не на него. В преддверии «трех звездочек» вряд ли его мог интересовать чудаковатый ловец бабочек. И Марат тоже быстро отвел было взгляд — он заранее знал, что Глухой собирается в кино, и ничего удивительного в его присутствии не было, но Марата удивила незнакомая женщина рядом, или, вернее, то, что такая женщина снизошла до того, чтобы составить компанию инвалиду. Это была порывистая, подвижная, как ртуть, брызжущая энергией особа с точеными смуглыми предплечьями. Она не была красавицей, но каждое ее движение вызывало невольную зависть, удовольствие и желание наблюдать за следующим. И даже то, как она быстро лузгала семечки, собирая с губ шелуху в маленький крепкий кулачок, дышало ладностью. Пока Марат пересекал зал, машинально держа ее в поле зрения, она без всякого умысла, конечно, а просто по неуемности натуры успела показать целую историю своих отношений с Глухим. Сначала она ему что-то серьезно и трогательно говорила, но очень скоро и собственная серьезность, и то, как он слушал — слегка кивая и блаженно на нее глядя, — показались ей пресными. Она незаметно протянула руку назад и вытащила из розетки в стене вилку слухового аппарата. А когда Глухой, перестав ее слышать, беспокойно заморгал ресницами и стал трясти в ухе мизинцем, направляя наушник, женщина поднесла провод к губам, сказала в штепсель несколько слов, как в микрофон, тряхнув короткими кудряшками, рассмеялась, вызвав и его счастливую улыбку. Как и Марат, они оба чувствовали, что в этой полудетской проделке над его немощью не было, по сути, ничего унизительного. Но чтобы прогнать даже тень возможной обиды, женщина принялась колотить Глухого по лопаткам, пока он не склонился перед ней длинным туловом, и тогда она затеяла на его спине известную игру: пальчиком чертила букву за буквой, которые складывались, очевидно, в какие-то заветные слова, а Глухой должен был кожей прочесть их смысл. Но еще до этого флирта, этих игр и этих слов даже постороннему человеку было ясно, что он ей не пара, и неясно, почему такая ладная женщина, о которой и полноценный мужчина может только мечтать, позволила пригласить себя в кино инвалиду.

Свое место за спиной Краба Марат занял уже после третьего звонка и решил переговорить с ним между журналом и фильмом, когда вновь на короткое время включат свет. Обратись Марат к Крабу сейчас, тот мог и не узнать его в темноте. Моряк, сгорбившись, сидел в мрачном одиночестве, место справа от него загадочным образом пустовало. Он откровенно не глядел на экран, понурив голову и задумчиво потирая переносицу указательным пальцем. Да и чем его — моряка, волка, ходившего в Сингапур, Буэнос-Айрес, Гавану, — могли привлечь рельсы в два ряда и какая-то ждущая их в глухой сибирской тайге Тында? Эта хроника дня на тему строительства Байкало-Амурской магистрали могла наполнить ветром дальних странствий разве что воображение неопытной Жеки, которая мечтала удрать из своего города уже по той причине, что больше нигде не бывала, и так смело нацеливалась на БАМ в немалой степени потому, что с ленты кинохроники не могли хлынуть в зал тучи таежного гнуса и комаров. Совершенное отсутствие в воздухе курорта звона кровососущих насекомых, особенно в теплый безветренный вечер, когда Марат стоял перед кинотеатром, наполняло его тревожным ощущением нереальности происходящего.

Стараясь не звенеть громко монетами, Марат еще в темноте журнала набрал в горсть сумму долга за вчерашнюю морскую прогулку и, едва после журнала вспыхнул свет, протянул деньги из-за спины Краба к его рукам. «Вот долг!» — грубым голосом сказал Марат. Предварительно он намеревался напомнить моряку в двух словах о себе, о том, за что он возвращает деньги, и выразить благодарность, но в последнюю секунду эти детали показались Марату пошлыми, мелкими, никчемными. И правильно, так как Краб сам, без напоминаний, его моментально узнал.

— Вчерашний потерявшийся, — сказал он, переведя взгляд с денег в глаза Марата, — нашлась твоя родня? Судя по тому, что ты с монетой, нашлась. А как ты нашел меня?

С учетом той миссии, которая ему предстояла в ближайшие часы, Краб держался на удивление непринужденно.

— Случай! — осклабился Марат, показывая билет, словно он что-то доказывал. Поскольку Краб не брал у него денег, он чувствовал себя неуютно с протянутой вперед рукой, и ему пришлось повторить: «Вот деньги». Но в эту секунду лицо Краба изменилось и потемнело.

Их беседа только завязывалась, однако, как ни коротка она была, в зале за это время успел случиться целый ряд неприятных событий, и сейчас их волна, подгоняемая краткостью промежутка включения света между журналом и фильмом, катилась в сторону Марата и моряка. Началось всё с суеты и нервозности в центре зала. Как оказалось, на некоторые места Жека — видимо, по рассеянности, по ошибке, из-за мыслей о вчерашних передрягах на пляже, а также из-за столпотворения у кассы и просьб найти свободное местечко — продала по два билета. Но когда обескураженные зрители, сидящие на своих законных местах и стоящие у них над душой с такими же цифрами ряда и кресла, стали звать контролера, людям вдруг решил помочь Адик. Он тоже только что вошел — их места с Лорой оказались прямо за спиной Марата, тремя рядами выше, — и теперь возбужденными жестами и возгласами указывал и матери, и озадаченным владельцам двойных билетов на свободное место рядом с Крабом. И Раиса уже вела к нему в обход зала молодцеватого подтянутого старичка. Чуть не вывихнув Марату руку, которую тот забыл на его кресле, Краб выгнулся всем телом, чтобы освободить для рук брючные карманы, извлек из них синюю бумажку двух билетов и высоко потряс ею, энергичным жестом показывая Раисе, что место занято. Позади раздался хохот Адика. И только в эту секунду Марат понял замысел Краба, с помощью которого он намеревался отсрочить выполнение жуткого обязательства, наложенного на него проигрышем. План этот потому и трудно было разгадать, что он оказался донельзя прост и заключался в том, чтобы выкупить на проигранное место билет и в течение всего сеанса держать его пустым. Но Жекины накладки с двойными билетами создали неожиданную угрозу. И для ее предотвращения Краб, объясняясь с подошедшими, даже встал со своего места и загородил проход, чтобы этот сморщенный старичок с подрагивающей походкой, но выправкой отставного военного как-нибудь без спроса не просочился мимо него в опасное кресло. Контролер попыталась давить моряку на сознание: да, у него билеты на два места, и оба они его законные, но неужели он вынудит стоять пожилого, заслуженного ветерана? Краб пробормотал, что ждет женщину, которая отлучилась, ей стало немного дурно, но она вот-вот вернется.

— Как же она вернется! — разведя руками, сказала Раиса. — Вот-вот потушат свет, а после начала сеанса вход в зрительный зал воспрещен! Я не имею права ее впустить.

— Да и никто при мне на этом месте еще не сидел и никуда с него не отлучался. Я давно в зале, — вдруг неприязненно проговорила молодая холеная девушка, сидевшая по другую сторону от Краба. В интонациях ее голоса слышалось еще ядовитое сомнение в том, что какая-либо женщина на курорте согласится пойти в кино с таким полинялым кавалером, разве что пообещает, чтобы обмануть и посмеяться, поэтому если он и ждет кого-то, то его ожидание безнадежно, а жадность, с которой держит место, бессмысленна и объяснима лишь его скверным характером. Краб, полностью сосредоточенный на противостоянии контролеру, даже слегка подался всем корпусом в сторону Раисы, от неожиданного выпада в спину резко, затравленно обернулся и сжал кулаки. Да, он растерялся, против него не выдвигали заочный иск, он не был в шкуре ответчика, не томился в Учреждении, не боролся с ним, уходя в побеги, и ему негде было поднатореть в импровизировании легенд и моментальности их изменений в ответ на непредвиденные удары. Но сейчас рядом с ним был Марат.

— Я бы не стал вмешиваться в этот спор, — внушительно проговорил он в тишине создавшейся заминки, — если бы случайно не стоял в очереди за билетами вслед за этим гражданином. Он действительно был с женщиной. Судя по обрывкам разговора, я слушал их чисто машинально: завтра она уезжает. Не наше с вами дело, какие между ними отношения; может быть, случилась размолвка, но по-человечески вполне понятно, что сегодня он хочет до последней секунды ждать ее появления, потому что завтра надеяться будет уже не на что. Мы все взрослые люди, нам должен быть свойствен такт, и давайте не будем вынуждать человека говорить вслух о своих чувствах.

Марат выдержал взгляд Раисы. Теперь ее глаза выражали только и окончательно холодную непримиримую враждебность. Присутствие Адика по-прежнему держало в узде ее служебное рвение. Сильно захмелев, он не чувствовал нерва ситуации, упустил нить ее развития и по инерции восклицал, что даже если ветеран — отставной полковник с тремя большими звездами на погонах и знает много военных тайн, всё равно в ногах правды и у него нет, поэтому он должен быть пощажен и посажен на свободное место в приказном порядке. Самому виновнику переполоха, кроме того, что надоели эта собачья комедия и шумиха вокруг его персоны, еще и приглянулась Раиса — снизу вверх он бросал на ее стать задорные взгляды. «Я ведь такой полковник, что наполовину покойник, — сказал дедок, и тон его слов опрокидывал смысл. — Лучше я, старый отставник, на приставном стульчике примощусь. Подле вас. По-солдатски. Как все». И ветеран, вытянув перед собой ладонь, широким жестом обвел зал. Действительно, двойных мест оказалось так много, что дополнительные места устраивали не только в центральном, но и в боковых проходах. Марат увидел Стерха — он нес перед собой стопку одетых друг в друга легких железных стульев. Видимо, открыли подсобку. Марат не мог отделаться от предвкушения какого-то большого семейного сборища по-домашнему, без церемоний. Хотя начало сеанса явно задерживалось, в ярко освещенном зале никто громко не возмущался, как это бывает при обрыве ленты посреди фильма, когда гаснет экран и в кромешной темноте невидимые и неразличимые в общей массе зрители свистят и орут: «Сапожник!» (Впрочем, эти крикуны представлялись Марату наиболее тактичными из зрителей, потому что гробовое молчание полутысячи человек в полной темноте представлялось гораздо более зловещим и противоестественным.) Место контролера у двери в зал занимала Жека. Кассу она, конечно, закрыла: билетов и так было продано сверх всякой меры. Квадратные темные очки делали ее пониклое маленькое лицо только еще более несчастным.

Наверное, все облегченно вздохнули, когда верхний свет померк, вместо него темноту над головами прорезал луч застрекотавшего кинопроектора, и черные динамики под белым полотнищем экрана ожили музыкой начала фильма. Прячась за этот фон, Краб повернул к Марату мертвенно бледное, в бисеринках пота, изможденное лицо и прошептал: «Если тебе чего-то от меня надо, говори сейчас. Завтра может быть поздно». Марат положил подбородок на спинку переднего кресла рядом с его плечом. Он молчал, вдыхая крепкий запах мужского пота или, может быть, страха. Что бы моряк подумал, скажи ему Марат правду, а именно — что он до сих пор не уверен, нужно ему что-либо от Краба и если да, то что. Странно: с одной стороны, Марат наравне с Адиком знал про Краба такое, что больше в этом зале никому не было известно. Разве что пожилой отставник шестым чувством старого солдата почувствовал опасную тайну, хотя, конечно, ее не понял.

И вряд ли смог бы уразуметь, попытайся ему кто-нибудь объяснить, что два дееспособных человека в трезвом уме и здравой памяти под влиянием минутного наваждения разыграли вчера на «три звездочки» место в кинотеатре. Это значило, что проигравший должен был умертвить любого зрителя, случайно занявшего пятое место в восьмом ряду, на восьмичасовом сеансе, просто по той механической причине, что игра состоялась пятого числа восьмого месяца, а выигравший следил за выполнением обязательства. Эта фантастическая затея в темном зале, в амфитеатре рядов и кресел напоминала гладиаторскую игру, только до крайности нелепо и гнусно вывернутую наизнанку. И всё-таки Марат проник в ее смысл. Но с другой стороны, он до сих пор не знал о Крабе элементарных вещей: ни фамилии, ни имени, ни отчества. Более того, Марат не хотел открыто выяснять это в ответ на вопрос, что ему нужно. Затеять робкими перешептываниями разговор, рискующий привести к взаимному выяснению личностей, — против этого восставало всё прошлое. Ибо сказал «а» — говори и «б», а дальше легко вызвать целую лавину вопросов, ответов и встречных вопросов, из-под которой потом можно и не выкарабкаться. Окажись Краб Захаром Трофимовичем Фирсовым, закономерно будет напомнить ему о давнем, наверно, подзабытом им иске, ошеломить и загнать в угол, чтобы не вздумал отпираться, напоминанием о мелких, но точных деталях давних событий. По этим намекам истец — и не спрашивай Марат прямо, кто он таков, — сам догадается, что перед ним ответчик. (Он уже и теперь, наверное, смутно прозревал некую исходящую от Марата опасность.) Однако взаимное выяснение личностей за пять минут опасливого перешептывания — против этого бунтовало всё Маратово прошлое: тринадцать лет заключения в Учреждении, долгие мытарства подготовки побегов, тщетные попытки и последний, многотысячекилометровый бросок на Черноморское побережье — он прошел через это не для того, чтобы вот так легко, на блюдечке с голубой каемочкой, преподнести свое инкогнито. Истцу будет предъявлен длинный счет, по всем пунктам которого придется либо платить, либо давать удовлетворительные объяснения. И про сам факт прибытия ответчика он должен узнать как можно позже, когда процедура встречного иска заработает на полную мощь и ее маховик уже нельзя будет ни остановить, ни повернуть вспять. Окажись же Краб не истцом, З.Т. Фирсовым, положение складывалось еще более мрачное. Тогда Марату ничего бы не оставалось, как только, не говоря больше ни слова, через ноги соседей, через приставные стулья в проходе и раздраженное шиканье зрителей, под презрительным взглядом контролера — да знает ли он сам, чего хочет? — выйти из зала на воздух, в никуда, вдохнуть полной грудью пустоту наступающей ночи и признаться себе, что полтора дня шел по ложному следу, рисковал, впутываясь в чужие дела, и в результате остался на бобах. Не запасся даже местом для ночлега, потому что, если Краб не истец, не имело смысла дальше рисковать ради него и возвращаться в змеиный клубок жильцов двухэтажного дома. Правда, он мог дождаться тугоухого с его смешливой дамой. Вот в чьей компании, ему казалось, он почувствовал бы себя уютно и смог отдохнуть, не опасаясь проснуться под тем давящим свинцовым взглядом, который ощутил на себе сегодня утром. Однако столь резкое знакомство и сближение со стороны Марата могло их оттолкнуть, не говоря уже о том, что в такой компании третий всегда лишний. Мало ли какие дальнейшие планы выстроили они на этот вечер.

Нет, со всех точек зрения пока что разумнее было оставаться в неведении относительно личности Краба. Даже если говорить о шикарной спутнице Глухого, то и с ней путь постепенного сближения лежал через Глухого, с Глухим — через Элю, его знавшую, то есть, как ни крути, через компанию, с которой Марат уже повелся и с которой рвал бы все связи, отбрасывая версию Краба-истца.

В ближайшие два с половиной часа фильма практически все главные фигуранты по этой разработке были собраны, стеснены, заперты в кинозале, свобода их движений была отчасти скована. И вместо того, чтобы торопить события — а Марат только и делал, что форсировал их и опережал, пожиная горькие плоды такой негодной практики, — следовало воспользоваться возникшей паузой для обдумывания и тщательного взвешивания непрерывно меняющейся ситуации в том ее виде, как она складывалась на текущий момент. Самым узким местом из всех, которые надлежало расшить, оставался несусветный долг чести Краба. О серьезном выполнении обязательства по «трем звездочкам» не могло быть и речи. Несмотря на их браваду, которая, кстати, и показывала, что фарцовщик и картежник явно не имели опыта убийств, они сами толком не понимали, как возникшая у них фантазия может обернуться реальностью. Изобретенная Крабом уловка с выкупленным пустым местом была не более чем отсрочкой, жалким трюком, над которым Адик имел все основания потешаться. Не будет же моряк завтра, и послезавтра, и послепослезавтра приходить в кино на одно и то же место, выкупая рядом второе и неизменно держа его свободным до конца восьмичасового сеанса. Эдак очень скоро он станет посмешищем для всей Бытхи. Люди станут ходить в кино, чтобы поглазеть на него. Вероятнее всего, Краб взял отсрочку, чтобы за следующие сутки найти какой-то выход. Но что можно было придумать? Взять у знакомого фотографа с набережной напрокат обезьянку, принести ее в кино на злосчастное место, а потом якобы нечаянно проломить животному череп или отравить мышьяком? Но даже такой изощренный план мог легко рухнуть, запнувшись, к примеру, на элементарном, понятном и категоричном отказе контролера пропустить в кинозал непоседливую макаку, пусть и в ошейнике — он не помешает ей нарушать тишину. Впрочем, если додумать мысль в том же направлении до конца, принципиальной разницы, какой из возможных «зрителей» пострадает, не было. Завтра моряк может предъявить Адику положенный на пятое место в восьмом ряду спичечный коробок с тараканом внутри (по крайней мере, шаря по щелям шестьдесят первой квартиры, Марат видел достаточно этих насекомых). И Адику останется только улыбнуться и согласиться с этой проделкой в духе Ходжи Насреддина. Когда у вора кончится коньяк и он протрезвеет, когда иссякнет кураж и уляжется накопившееся за годы заключения раздражение, когда он вспомнит, что бессмысленно требовать от девушек постоянства, тогда придет понимание, что иного выхода, кроме как обернуть всё шуткой, нет. Отдай Краб долг чести со стопроцентной серьезностью, раскрой это дело милиция — и сам Адик, тем более что у него уже есть судимость, понесет наказание как подстрекатель убийства. В течение ближайшего времени Марату предстояло подбросить Крабу идею с тараканом (что было просто) и окольными путями выведать наконец его имя, что представлялось более сложной, но также вполне посильной задачей. Наконец, на всякий случай, чтобы не ожесточать Адика, следовало оградить его от атак бабы Шуры — это было и вовсе элементарно после того, что Марат узнал от Стерха о невозможности фотографирования лиц против солнца.

Хотя двухсерийный сеанс давал отменную возможность расслабиться, собраться с мыслями и силами, хотя заклятое место впереди Марата было пусто и выпал тот редкостный случай, когда голова зрителя, сидящего перед малорослым Маратом, не заслоняла экран, сам фильм его раздражал, дразня нормальностью чувств. Он вынужденно смотрел, как сквозь прутья незримой клетки, на эту дразнящую красивостью одежд, лиц, поз, бьющих через край страстей, а еще более — простотой и нормальностью своих законов межсемейную драму, герои которой жили до образования всеобъемлющей системы закрытых Учреждений и не подозревали о процедурах заочных исков и всех многосложных отношениях истцов и ответчиков, они как бы парили над этими дрязгами, думая о гораздо более высоких предметах.

В тюремной библиотеке Марат, готовясь к охоте на истца, штудировал книги по географии, истории мореплавания и соответствующие статьи энциклопедий. Набор книг был случаен, выбор невелик, некоторые месяцами пылились на руках надзирателей, от скуки почитывающих на службе страницу-две в день, а потом и вовсе про них забывающих. Неудивительно, что сведения Марату попадались самые разношерстные и разносортные, в том числе много лишних при недостатке самых необходимых. Но и среди необязательного чтения встречалось поражающее воображение. Сейчас Марату вспомнилось Саргассово море — не мелкое, но так густо заросшее многокилометровыми водорослями, что в них застревали корабли. Марат как бы поднимался с его дна, плывя по хитросплетениям и лабиринтам полутемных проходов в морских зарослях в поисках выхода на поверхность. Конечно, иногда он поднимал голову вверх и видел проблески света и игру солнечных бликов, но эти преждевременные соблазны рвануться напрямую вверх и запутаться в водорослях отвлекали его от нащупывания хоть и окольных, но проходимых путей. И сколько бы Ромео и Джульетта ни предупреждали его во весь голос о том, как невыносимо печет на поверхности солнце страстей, Марату ничего не оставалось, как только стремиться туда, хотя бы за глотком воздуха. А сопереживать сейчас происходящему на экране значило пускать пузыри, преждевременно расслабляясь и теряя ограниченный запас воздуха. Кроме того, Марат испытывал чувство неловкости за чересчур цветистые фразы персонажей, и как бы в подтверждение его мнения сзади послышалось тяжелое мужское посапывание. Краб оглянулся. Марат повторил его движение, слегка привстав, чтобы лучше видеть. Адик уснул, по-детски уронив массивную голову на плечо Лоры. И, понимая, что кавалер ее компрометирует, а в свете разгорающихся в фильме страстей делает вдвойне смешной, она вывернула из-под его виска плечо и гневно защелкала каблуками по ступенчатому полу к выходу. Марат проводил ее рассеянным взглядом. Через несколько секунд после того, как она скрылась за тяжелыми портьерами, они вновь раздвинулись, и в зал тихо просочилась темная фигура еще одного зрителя с раскладным стульчиком в руках и стала выглядывать, куда бы его приткнуть, чтобы никому не помешать. Конечно, надо было признать, что людей в зале, настроенных, подобно Марату, скептически, было раз-два, и обчелся. Эта история выдержала проверку временем и зрительским интересом, если ее, начиная со Средних веков, передавали из уст в уста, потом изложили стихами, ставили в театрах и, наконец, сняли кино. А раздражение Марата было навеяно его собственными, внутренними причинами. И что, в конце концов, он мог выдвинуть как альтернативу Ромео и Джульетте, исходя из объективного принципа «не согласен — возражай, возражаешь — предлагай, предлагаешь — делай»? Пока в его личном опыте имелась лишь неприглядная история вынужденной нейтрализации молодого специалиста.

…Тогда как опытные надзиратели, уже давно получившие от заключенных уроки черной неблагодарности, ограничивались исполнением своих служебных обязанностей от и до, та молодая женщина со спортивной злостью новичка принялась дотошно вникать во все мелочи жизни заключенных. Особенно она лезла в душу Марата, раззадоренная его репутацией неисправимого злостного нарушителя. Она изучала в библиотеке его формуляр и даже просматривала читанные им книги. На прогулках в тюремном дворе, где он привык погружаться в свои мысли, она навязывала ему беседы, представляющиеся ей занимательными, и даже привлекала к участию в активных играх и легком физическом труде; для других сотрудников администрации его хромота, усугубленная тяжелым характером, была достаточным основанием, чтобы оставить его в покое. Конечно, ее усилия душещипательными беседами и заигрыванием наладить с Маратом контакт были смехотворны. Однако эта специалистка, пусть неумышленно, одной своей дотошностью, волей-неволей мешала подготовке незаконных проникновений за периметр территории Учреждения и могла ненароком разнюхать некоторые их детали. Она засиживалась на работе сверхурочно, ревностно исполняя свои обязанности. И каждый вечер за воротами огороженной территории ее поджидали муж с маленькой дочуркой, словно без этого последнего средства выманить ее домой она дневала и ночевала бы на службе. В то время как малышка вставала на цыпочки и заглядывала матери в лицо, та еще продолжала оглядываться на Учреждение, видимо, продолжая думать о своей профессии надзирателя и делясь с мужем ее нюансами. Он слушал ее щебетание с непроницаемо-внимательным лицом.

Того, что она позволила заключенным рассмотреть свою семью поверх забора из окон Учреждения, пренебрегая опытом старых надзирателей, державших свои семейные дела подальше от глаз контингента, старому сидельцу Петрику оказалось довольно, чтобы разработать план нейтрализации энтузиастки. Его воплощение пришлось взять на себя Марату уже потому, что ему она сильнее всего докучала, упорно якшаясь с ним и пытаясь встать на дружескую ногу, словно вольная, никогда не испытавшая на своей шкуре ошеломительных ударов заочных исков, могла понять заключенного. Главная трудность довольно изящного замысла состояла в том, чтобы остаться с надзирательницей наедине, без свидетелей. Она сама облегчила Марату задачу, выведя его как-то вечером на внережимную прогулку и принявшись показывать, где какое на небе созвездие, и рассказывать, почему оно так называется. Вероятно, из книг по географии в его библиотечном формуляре она определила его интерес к звездному небу. Однако ковш Большой Медведицы — воображаемую линию вверх и прямую через его крайние две звезды, которая выводила на Полярную, последнюю звезду в ручке ковша Малой Медведицы, — Марат давно и прочно усвоил. А прочие светила без сложных навигационных приборов не могли помочь ориентироваться на незнакомой местности. Происхождение их названий интересовало Марата еще меньше, но она об этом не догадывалась, а он не давал ей это понять. И вот, когда она запрокинула голову, выискивая для Марата Вегу, самую яркую звезду Северного полушария (название звучало двусмысленно, потому что в сознании заключенных оно в первую очередь обозначало марку сигарет с фильтром; кроме того, молодая специалистка сама, кажется, недавно выучила ее местонахождение и блуждала в поисках), — тогда Марат прильнул к ней, и когда она ощутила его сухие губы на своей шее, с напускной строгостью сказала «ну-ну» и взъерошила его волосы, хотя ей было приятно. А когда Марат всё глубже стал захватывать ее полупрозрачную белую кожу ртом, обхватив шею женщины и помогая себе языком, она, конечно, почуяла неладное, но было уже поздно. Она ударила его — он только усмехнулся и сплюнул. Отчетливый коричневатый след мужского поцелуя высоко на шее от коллег по Учреждению женщина, конечно, скрыла под глухим воротом черной водолазки, но Петрик точно предсказал, что в домашней обстановке круглые сутки носить высокие воротники ей не удастся. И действительно, что-то перевернулось: муж с ребенком больше не ждали ее у ворот Учреждения. Да и она после работы без задержки стремглав бежала домой, а от Марата держалась на расстоянии, словно боялась, что он опять кинется ей на шею, уже прилюдно. Он же игнорировал ее и наслаждался покоем. Изюминка плана заключалась в том, что надзирательница никому не могла сказать, как в самом деле оказался на ее горле позорный знак. Представлялось совершенно неправдоподобным и то, что такой мозгляк, как Марат, мог совладать с ней силой, и то, что она уступила ему себя добровольно. По идее, такую злую шутку мог учинить над ней только тот, кто ей ровня, с кем она могла добровольно вступить в тайную связь и забыться наедине, пусть хоть конюх, но вольнонаемный сотрудник Учреждения, а никак не заключенный. У нее оставался один шанс представить Марата правдоподобным виновником содеянного, и она его использовала. Однако Марат разгадал ее замысел: лишь только его привели в кабинет врача и он по некоторым ухваткам понял, что перед ним психиатр, ему сделалось ясно, что сейчас станут искать доказательства его невменяемости. Не мог ли он произвести столь странное покушение на надзирательницу в минуту помрачения рассудка? Никогда на приеме у врача Марат не держался с такой безукоризненной сдержанностью, не отвечал так вдумчиво на самые идиотские и каверзные своей нелепостью вопросы, не выполнял так спокойно и старательно команды вроде «закрой глаза и дотронься кончиком указательного пальца до кончика носа». Марат и сам не юродствовал, как это случалось на других медосмотрах по необходимости или по настроению, и не позволял сбить себя с панталыку. В результате диагноз для надзирательницы оказался неутешительным: Марат, хотя его об этом не известили, но он и сам догадался, был признан полностью вменяемым и контролирующим свои поступки. А значит, женщине не удалось снять с себя подозрение в адюльтере. Видимо, по настоянию мужа или даже предвосхищая его желание, она покинула Учреждение, а с ее увольнением кончились охотники заниматься исправлением Марата нетрадиционными методами, да еще в сверхурочное время. Ее имя за совершенной ненадобностью он сразу вычеркнул из памяти. Это было легко: еще когда она работала, пыталась на него влиять и заигрывала с ним в расчете приручить, Марат обращался к ней самое большее на «вы», а чаще использовал и вовсе безличную форму, чтобы не употреблять даже местоимений. А в будущем, после освобождения Марата из Учреждения, встреться они случайно на улице — разминутся, как лютые враги. И она будет жаться к своему муженьку, держа его под ручку и не сознавая, что Марат преподал ей жестокий, но полезный урок, из которого всякая здоровая женская натура сделает инстинктивный вывод, что нельзя ставить службу выше семейного очага. Но, конечно, с ее стороны было бы постыдно и нелепо рассказывать эту назидательную, но несуразную историю в кругу семьи, а тем паче передавать из поколения в поколение, подобно печальной и возвышенной повести о Ромео и Джульетте. Старший узник Петрик отсоветовал Марату распространять опыт укрощения энтузиастки даже среди заключенных Учреждения, потому что способ именно нестандартностью идеи годился только для одноразового использования: оригинальный фокус при повторном применении грозил обернуться фарсом: регулярным отметинам юношеской неопытности и неосторожности на коже зрелых женщин не только не поверили бы, но и задним числом могли разгадать комбинацию Марата. И если на свое молчание и умение обходить ловушки на допросах он твердо рассчитывал, то другие заключенные могли не выдержать давления на психику изощренных надзирательских моралей, очных ставок, ловли на расхождениях в ответах на одни и те же вопросы. А нащупав у веревочки кончик, администрация распутает весь клубок и в конце концов найдет поцелуям противоядие: от высоких глухих воротников для женского персонала до карцера для заключенных.

Глава 15

Последний зритель

Словом, Марат не столько следил за сюжетом — при его общей хрестоматийной известности отдельные мизансцены останавливали внимание своей свежестью и остроумием, — сколько тревожился о том, как после выхода из кинотеатра в ночной темноте при таком многолюдстве не потерять из поля зрения Краба, не выделяющегося в общей массе зрителей ни ростом, ни одеждой, ни телосложением. Впрочем, подавляющему большинству зала красивый костюмный фильм нравился. Но затаившим дыхание зрителям всё впечатление портил Адик, выделявшийся на их фоне после демонстративного ухода Лоры всё более отчетливым безобразным диссонансом. Комментируя то ли происходящее на экране, то ли душащие его кошмары и галлюцинации, он произносил непослушным языком хриплые, вдвойне зловещие из-за своей невнятности фразы, ворочался и вскидывался в жестком кресле, как озлобленный, обессилевший, но всё еще опасный зверь. Женщины по соседству шепотом отпускали по его адресу возмущенные реплики, которые он явно пропускал мимо ушей. Мужчины терпеливо ждали, когда вор сам уснет. Зрители, сидевшие в боковом проходе на приставных стульях, получили неожиданное преимущество перед обладателями стационарных мест благодаря возможности перемещаться. Они вставали и, пригнувшись, переходили вместе со стульями выше и ниже по проходу. Адика подспудно тоже, видимо, угнетала межеумочность его состояния. Время от времени бросая назад взгляды, Марат видел, как он неуклюже тянулся куда-то под кресло, поднимал оттуда бутылку и пил из горла, запрокинув тяжелую покатую голову. Но окончательно захмелеть ему не удавалось. Наоборот, к концу сеанса он набрался до самой неприятной дозы. Когда включился свет и все вокруг стали подниматься, Адик еще реагировал на происходящее, но не мог встать на ноги. Его кулаки, сжавшие подлокотники так, что побелели костяшки пальцев, плотно сомкнутые губы (может быть, он из последних сил сдерживал тошноту), мутный затравленный взгляд расширенных глаз свидетельствовали и о его попытках вытолкнуть тело из кресла, и о бессилии сделать это. Его соседи по ряду справа и слева с брезгливой деликатностью вышли кто в центральный, кто в боковой проходы зала — лишь бы не протискиваться мимо его выставленных вперед коленей и падающей на грудь головы. Задержавшаяся же публика обступала Адика тем плотнее, чем явственнее он обнаруживал свою беспомощность и неспособность запомнить в лицо тех, кто сейчас давал советы, как с ним поступить. Горечь накопившегося у людей за две серии фильма раздражения против пьяного перемешалась с сочувствием к очевидным его страданиям. Предложивших вызвать милицию усовестили доводом, что Адик не представляет ни для кого опасности. Случай похож на алкогольное отравление, поэтому резоннее вызвать карету «скорой помощи». Тогда первый голос, оправдываясь, уточнил, что под милицией имеется в виду медвытрезвитель, где тоже оказывают медицинские услуги, только платные, но и поделом.

— Да чтобы отлить эдакого молодчика, пожарную надо вызывать! — вмешался третий грубовато-насмешливый бас, принадлежащий тому типу пожилых мужчин, которые в любой ситуации всем своим видом дают понять, что это семечки по сравнению с тем, что им доводилось видеть в жизни. В любую секунду кто-то наиболее предприимчивый мог отделиться от остальных и пойти звонить — в данном случае не суть важно, 02, 03 или 01. И тогда Марат вскинул руку, чтобы его малорослость не вводила собрание в заблуждение, и веско сказал:

— Я понимаю общую озабоченность и то, что тут остались люди с активной гражданской позицией. Равнодушные ушли. Но давайте не забывать, что в зале, кроме зрителей, присутствует контролер. Сейчас мы все как-никак на досуге, и наши предложения, какими бы разумными они ни были, всё же остаются досужими. Поэтому давайте доверим решение вопроса, как поступить и в какие инстанции обращаться, лицу, находящемуся при исполнении служебных обязанностей. Ведь и контролер более, чем кто-либо из присутствующих, несет ответственность за порядок в зале. А в кармане у этого полубесчувственного тела наверняка есть билет, и на время указанного в нём сеанса зритель находится в некотором смысле под опекой администрации кинотеатра. Вот пусть и расхлебывают…

Похоже, собравшихся убедили слова Марата. Чтобы окончательно пресечь всякие возражения, он призывно помахал рукой Раисе. Как медленно она приближалась, едва семеня за последними фигурами зрителей, плотной массой текущих вниз по центральному проходу на выход из зала! Между тем воронка у его дверей, колыхаясь краями тяжелых портьер — их задевали плечи идущих, — уже вбирала в себя Краба, чтобы выпустить в уличную тьму. Людской толчеей к нему, видимо, случайно притиснуло Глухого с его дамой, и моряк повернул в их сторону голову, возможно, пытаясь сказать тому, чтобы не толкался. Когда билетерша наконец приблизилась и быстро оценила положение, она ни взглядом не поблагодарила Марата за содействие и понимание — ведь он ни словом не обмолвился, что блюстительница порядка ни более ни менее как мать нарушителя. Наоборот, Раиса еще сильнее облокотилась на Марата, велев ему позвать художника Стерхова, едва ли не на том основании, что он знает, куда идти звать, раз она показывала ему, где находится художка. И лишь когда Марат, хмуро взглянув на исчезающего в дверях Краба, заметил, что у него есть свои неотложные дела, Раиса снизошла до человеческого обращения. «Но если я отлучусь сама, вдруг он поднимется и уйдет?» — отчаянным шепотом проговорила она, и в ее глазах мелькнула горечь бесконечных тревог, очевидно, доставляемых ей сыном.

По словам Раисы, Стерх ночевал там же, где работал. К счастью, он еще и не думал спать. Но в его каморке, изрезанной острыми тенями от лучей многочисленных, направленных в разные стороны светильников, Марат потерял еще пару минут. Художник с головой окунулся в уже знакомую Марату картину, яростно переиначивая Жекино лицо, и долго мычал в ответ на просьбу подняться в зал что-то невразумительное, вполуха внимая Маратовым объяснениям, пока не дал наконец, с крайней неохотой, согласие. Марат не стал дожидаться, пока он наложит еще и еще один мазок на притягивающий его, словно магнит, холст, и поспешил в зал. Он предпочел бы его миновать, но в одиннадцать часов вечера там оставался единственный открытый выход из кинотеатра. Быстрым, насколько позволяла хромота, шагом Марат миновал Раису, крикнув ей, что Стерх сейчас будет. Она не попыталась его удержать и даже не взглянула на него. Уже успев накинуть поверх белой блузки синий рабочий халат, она гремела у ног Адика ведром, очевидно, убирая за ним. Он сам махнул Марату рукой и даже попытался что-то сказать в ответ на торопливый, через весь зал, возглас. Но в эту самую секунду сильная икота сжала крупные черты его лица в жалкую гримасу и дернула так, что его широкая грудная клетка заходила ходуном. И вслед за этим вдруг тонкая, печальная, трезвая улыбка осветила его лицо. Он поджал губы и медленно подмигнул Марату непослушным веком, как бы смиряясь с тем, что ему не удастся преодолеть свое скверное внутреннее состояние и что на всякую его попытку наладить внятную связь с внешним миром уже заготовлена контрмера. Когда Марат впоследствии раз за разом прокручивал в памяти события вечернего киносеанса, эта не идущая к делу улыбка изображалась в его памяти острее и отчетливее всего.

Глава 16

Невстреча

Но теперь он вынырнул из зала, тяжело лязгнув за собой дверью, чтобы сочащийся из нее свет не мешал глазам быстрее привыкнуть к темноте. Куда двигаться? Он слышал только шорохи и стуки удаляющихся в разные стороны шагов. Когда Марат стал различать, кроме кругловатых фонарей и звезд в бархатном небе, серые купы густой зелени, которые теснились повсюду и лишали глаз всякого простора, под стеной кинотеатра уже никого не было. Оставалось только идти к злополучной квартире в надежде, что Краб держит путь туда же, что милиция сняла наблюдение и с земли или с козырька подъезда удастся различить его силуэт в освещенном окне. Когда Марат только отошел от кинотеатра, случайно долетевший до его слуха звук едва не увлек его за собой, совсем в другую сторону. Судя по тембру и характерным интонациям напряженного голоса, это тугоухий громко бубнил в ночном мраке. Сообщал ли он особенности теперь ночной жизни олеандровых бражников? Во всяком случае, к кому-то он обращал свой рассказ. И этим кем-то, вероятнее всего, была его ладная кудрявая спутница — та самая, которая перед сеансом чертила на спине Глухого загадочные буквы. Марат поймал себя на мысли проследить за этой парой, чей союз сразу показался ему противоестественным мезальянсом, и даже присоединиться к ним. Но что ему это сулило, кроме призрачной надежды получить удобный ночлег? Что за цель! Да и шансов нарваться на гневную отповедь в ситуации, где третий явно лишний, было гораздо больше.

Углы и очертания домов, выплывавшие навстречу Марату из ночного полумрака, казались не совсем такими, как днем. Желтые цвета окон и наружное освещение не столько помогали отыскивать взглядом знакомые ориентиры, сколько искажали их. Таблички с номерами на стенах домов прятались в тени или за ветками деревьев, которые выступали отовсюду и заслоняли дорогу, как в лесу. В результате знакомый, пройденный уже дважды маршрут от кинотеатра до пятиэтажки отнял заметно больше времени, чем рассчитывал Марат. Искомое окно по-прежнему оставалось темным и нежилым. Возможно, Краба после нечеловеческого напряжения последних часов сразу по приходе сморил сон. Марат бесшумно прокрался на заросший газон под окно. Узкая вертикальная створка была распахнута, как в ту секунду, когда он перешагивал с подоконника кухни на козырек подъезда. Возможно, на шатком журнальном столике до сих пор лежала морская фуражка со спрятанными в ней открытками. Как легко было скользнуть внутрь распахнутого в ночную теплынь подъезда, бледно, но отчетливо освещенного тусклой лампочкой, преодолеть полмарша лестницы, толкнуть неизменно открытую дверь и тихо забрать улики! Марат нервно грыз ноготь безымянного пальца, пока внезапный, острый приступ самопрезрения не заставил его отскочить от стены дома и темного, зовущего и пугающего окна. В твердолобой настойчивости, с которой он толкался в эту квартиру, проходил ее насквозь и, ничего не уяснив, вновь возвращался, Марат представил себя глупым шершнем-девятериком, бьющимся о стекло, в то время как на его сумбурные угрозы с противоположной стороны невидимой, непреодолимой преграды из самой глубины темного помещения направлен спокойный внимательный взгляд, терпеливо ждущий, когда же он в своих метаниях наобум ринется в отверстый рядом проход и угодит в ловушку замкнутого пространства, где его можно будет теснить, не рискуя подвергнуться удару ядовитого жала. До чего просто! В эту минуту истец буквально мог сидеть на полу тесной кухни, прислонившись к стене, положив локти на поднятые колени, и, войди Марат в помещение, негромко сказать ему в спину: «Присаживайся рядом, и давай потолкуем по-свойски». А иначе с каким подтекстом Краб — ведь он очень даже мог оказаться Фирсовым! — после окончания сеанса вновь обратился к нему: «Так ты надумал, чего тебе надо?» — «Я забыл на катере ботинки». Но такой ответ, позволивший Марату вывернуться в ярко освещенном зале среди сотен глаз и ушей, был бы при всей его формальной честности совершенно неуместен и неубедителен в темном уединении чужой квартиры. И Краб сказал бы ему совсем не то, что недавно в зале — «приходи, потолкуем», — а сразу бы приступил к сути, тем более что в такой ситуации Марату ничего не оставалось, как только опуститься рядом у стены в той же неформальной расслабленной позе. Всякое иное поведение, резкие телодвижения, официальный тон выглядели бы просто гнусным кривлянием в темной тиши домашней атмосферы. И тогда Краб с полным основанием мог бы сказать Марату: «Пока что ты спишь на ходу в самые ответственные моменты твоего пребывания в этом городе и страдаешь элементарной рассеянностью, забывая свои вещи то на катере, как ты сам признался, то в фуражке на подоконнике чужой квартиры, как это мы сейчас вместе с тобой видим. Готов ли ты сейчас к выдвижению встречного иска? Вот в чём вопрос, а также в том, могу ли я занять положение ответчика и сосредоточиться на твоем иске, в то время как у меня над душой висят злополучные «три звездочки». И сегодня нам с тобой отчаянными обоюдными усилиями — кстати, спасибо за твою выручившую меня перед сеансом находчивость — удалось всего лишь на сутки отсрочить погашение долга. И как поступить дальше с этим проигранным местом, совершенно неясно».

Конечно, Марат найдет, что возразить, и скажет примерно следующее:

«Однако этому проигрышу вторые сутки от роду, и он щенок по сравнению с моим иском. Я только готовил и обосновывал его последние пять лет как минимум, а спровоцировал ты его еще гораздо раньше. И поэтому он имеет неоспоримое право первоочередности перед «тремя звездочками», в эту петлю ты сунул голову без всякой моей вины».

«О твоей вине я вообще речь не веду, хотя ты и вторгся в мое жильё, — задумчиво ответит Краб. — Но твой иск всегда с тобой, и именно потому, что так стар, он может и еще немного обождать — какой вес имеют несколько лишних дней там, где счет давно пошел на годы! Но для меня карточный долг — а сейчас это «три звездочки» — последний рубеж, за который я должен зацепиться и ниже которого не могу упасть, иначе у меня не останется совершенно никаких принципов. Суди сам! По отношению к женщинам я никогда не брал на себя обязательств; о том, что я к беззащитным не проявляю снисхождения, ты знаешь лучше меня на четырнадцатом году заключения, к которому тебя приговорили не без моего участия. Таким образом, моя честь сжалась до размеров игральной карты. Эти долги я признавал смолоду и неукоснительно платил любой ценой. И поэтому, если сейчас предположить, что я откажусь и от этого, последнего своего принципа, то унижу и тебя. Ты вынужден будешь предъявить иск беспринципному, бесчестному ответчику. И даже если одержишь верх, а я буду сопротивляться с отчаяньем человека, которому уже нечего терять, вряд ли твоя победа принесет тебе удовлетворение».

После таких доводов Марату волей-неволей придется углубиться вслед за Крабом в дебри игрального кодекса чести, причем встать на его сторону, то есть сделаться, хоть и на время, хоть и для того, чтобы сберечь его как врага, но всё-таки, всё-таки соратником и единомышленником истца. Главный аргумент против расплаты по «трем звездочкам» — конечно, свидетельство Стерха о нарушении Адиком правил игры. Сам вор уже косвенно признал свою неправоту, раз после получения от Марата обличительной записки обрушился на Лору и Тоню с нервозными расспросами. Если Краб выкажет, как это свойственно цепляющимся за остатки чести, излишнюю щепетильность и заявит, что Стерха, одного свидетеля, для уличения Адика недостаточно, тем более что художник может и отказаться повторить свои наблюдения вору в лицо, — тогда Марату придется выводить моряка из состояния непомерной угрюмости фокусами, придуманными за время вынужденного безделья киносеанса. Технически, конечно, несложно, особенно в это время суток, когда ночные животные выходят на промысел, прервать негромкий, всё глубже засасывающий в мрачную трясину безысходности серьезный разговор, резко вскочить на ноги, зажечь в кухне свет, поймать одного из бросившихся по щелям тараканов, поместить его в спичечный коробок, туда же вложить купленный Крабом билет на восьмой ряд, пятое место и дать обещание вручить эту посылку Адику, сопроводив ее соответствующим комментарием: вот, мол, чьей жизни стоит его выигрыш в двадцать пять очков при игре в двадцать одно! Однако неизвестно, оценит ли Краб такой юмор. А главное — ничто так не сглаживает противоречия и не охлаждает вражду, как шутливый настрой, и даже если Краб не согласится с планом Марата обернуть «три звездочки» шуткой, свет выведет его из тягостного раздумья и он, пожалуй, предложит ужин: если не таракана, то заморить червячка…

Они и не заметят, как начнут непроизвольно сцепляться друг с другом, крючок за крючком, незримыми нитями приязни и фамильярности, неизбежно сопутствующими общению в домашней обстановке. Почему и на всех классических судах тяжущиеся стороны разделены барьерами, строгим регламентом поведения и неусыпным надзором юристов за соблюдением норм и форм ритуала. А помести истцов и ответчиков на одну скамью, дозволь щипать и щекотать друг дружку, угощаться сигаретами и в непринужденной обстановке шептать на ухо пошлые анекдоты про тещу или про то, как истец уехал в командировку, а истица тем временем привела любовника, — глядишь, львиная доля дел прекратится сама собой по причине взаимного отказа от претензий. Такая полюбовная мировая, безусловно, хороша и благотворна в случае мелких дрязг, но не сверхпринципиальных вопросов, для которых и самый строгий ритуал может быть плох лишь в том смысле, что недостаточно строг. Недаром в Учреждении старый сиделец Петрик на разные лады повторял: держи от истца дистанцию! Не так сложно выдвинуть иск, как создать для него подходящую обстановку и угадать момент. Сейчас Марат смотрел из зарослей на темное окно, как усталый после долгого бега по следу волк на отверстие в конуре старого волкодава, с которым пришел поквитаться.

Но даже если враг внутри, хотя ничто не выдавало его присутствия, разумнее было выждать, пока он выйдет на удаленное открытое место, чтобы иметь пространство для маневра и возможность взглянуть в глаза, а не нырять в темную духоту замкнутого пространства, где в чужих стенах в клубке жарких объятий при любом исходе сумбурной схватки пропахнешь псиной от кончика носа до кончика хвоста. В этом смысле даже засада милиции была предпочтительнее, потому что она отбрасывала его к началу пути, в застенок Учреждения, но не лишала шансов на успешное повторение пройденного, тогда как тихая беседа в непринужденной обстановке непримиримых по определению, но изнуренных жизнью противников открывала дорогу к компромиссу между ними, а заключение мира, пусть самого худого, стало бы изменой долгу и окончательным крахом Марата. Значило бы, как презрительно выражался Петрик, продать обет за домашний обед.

Такова была сильнейшая, но не единственная причина для отказа от ночного проникновения в чужую квартиру. Марат из опыта знал, что действительность брезгует направлять реальные события в русла, запачканные слюной чрезмерно жадного предвкушения. И именно потому, что в этом городе он не мог не предвкушать встречи с истцом и настырно опережал события, внутри его предполагаемого жилища, чью принадлежность Фирсову З.Т. он даже не уточнил, Марат — находка за находкой — обнаруживал не совсем то, что ожидал, и среди бела дня. А в темное время суток он рисковал нарваться и на совсем не то. Как же легко несколько часов тому назад, едва выбравшись из-под дома после уклонения от встречи с милицией, Марат оставил в его затхлом подвале и все пришедшие там горькие мысли — быть может, наиболее трезвые мысли из всех его версий…

Марат настолько погрузился в подробнейший расчет вариантов, что от неожиданно раздавшегося над ухом протяжного кошачьего воя вздрогнул и, машинально стремясь прекратить звук, выбросил руку в направлении горящих в темноте зеленых глаз, поймал животное за загривок и отшвырнул его от себя. Марат имел дело со злющими и быстрыми от мороза сибирскими котами, но теперь он так ушел в свои мысли, что и этот южный увалень успел его оцарапать. Впрочем, тем надежнее кот вернул его из мира досужих версий к действительности. Преступно было так беспечно сидеть под опасным окном, привалившись спиной к кипарису, фривольно перебирать мыслимые и немыслимые варианты, чтобы еще и еще раз уяснить ясное: отсюда надо уходить. Это почувствовал даже кот, которому Марат, видимо, мешал забраться на дерево, развалившись на его территории и пересекая вытянутыми ногами привычные ночные маршруты животного. Сколько времени он инсценировал в уме все возможные последствия проникновения в квартиру? Было не так далеко за полночь, раз рассвет еще не брезжил.

Он знал, где попытается найти ночлег и встретить утреннюю зарю, чтобы обозреть ее панораму с удобной высшей точки. Днем Марат машинально взял на заметку круглое окно на чердаке того самого двухэтажного дома, в полуподвале которого в хмельном беспамятстве провалялся первую на юге ночь. Своей формой под тупым углом пальмовой кровли окно напоминало верх огромного скворечника, но причиной выбора его для ночлега были, конечно, не детские воспоминания и сантименты, а гораздо более практические соображения. Если лаз на чердак открыт — а с чего бы ему оказаться запертым в домике, где все друг друга знают, — то при известной осторожности можно каждую ночь прокрадываться наверх по подъездной лестнице. Адик с Раисой не услышат его топота по потолку: Марат не тяжел, будет ходить босиком, и, конечно, он не собирается ничего наверху переустраивать. Короткий отдых на нагретых за день досках, на рассвете один жадный взгляд из чердачного окна поверх среза горы на морской горизонт, чтобы вдохнуть простор, прежде чем вновь нырнуть в людскую толчею и душные плиссированные складки зеленого наряда курорта, — это всё, что ему надо. Привычки храпеть у Марата нет. Правда, по свидетельству сокамерников и надзирателей, он иногда глухо бормочет во сне, но быстро-быстро, до нечленораздельности — так что, даже наклонившись над ним, никто не мог разобрать слов, а ослабленное чердачным перекрытием это варварское бормотание и вовсе будет восприниматься не более как голубиное гуление.

Уходя со двора пятиэтажки, Марат увидел над горой в знакомых конфигурациях ковшей медведичных созвездий Полярную звезду. Но эта звезда полей мало годилась для ориентирования в густо застроенной гористой местности. Поэтому для надежности он пошел через кинотеатр, минуя который с отвращением заглушил в себе голос пользы, советовавший ему эту ночь перекантоваться у Стерха. Марата передергивало от одной мысли о подвалах. Он, конечно, тут не на отдыхе, но и не для того, чтобы днем и ночью спускаться в трюмы приморского курорта. Да и проще такой вариант только казался. Конечно, малохольный художник не откажет в ночлеге, но до него еще достучаться надо. Непонятно было даже, с какой стороны подступиться к темной, притихшей громаде кинотеатра. Да и спал он сейчас без задних ног, если ему вдвоем с Раисой пришлось волочь такого медведя, как Адик, под руки до самого дома, а потом еще возвращаться.

С гор в сторону моря потянул зябкий предутренний ветерок. Чтобы согреться, Марат часть пути пропрыгал на одной — здоровой — ноге. На знакомом, обсаженном олеандрами извилистом асфальте он уже не мог заблудиться. Но в одном зигзаге Марата чуть не сбила встречная машина. Он издалека ее услышал — она тарахтела, как старый мопед без глушителя. Но из темноты крутого поворота вынырнула внезапно, и ее занесло на обочину, откуда Марат с трудом успел посторониться. Хотя его на миг ослепило, он успел разглядеть коробочку-«инвалидку», похожую на ту, что видел днем, прежде чем кургузая машинешка, тарахтя и опасно кренясь, исчезла за следующим поворотом. Если это была дяди-Колина машина, то теперь самое время ехать рыбачить на утреннюю зорьку. Запомнившееся Марату бамбуковое удилище — оно торчало из открытого окна машины, когда он видел ее днем, — не оставляло сомнений в том, для чего главным образом ветеран использует «инвалидку». Но нервная манера вождения — лихачить на такой консервной банке, да еще ночью, было безрассудством — озадачила и разозлила не одного Марата, потому что в той стороне, куда скрылась машина, послышалась автомобильная сирена. Видимо, ночной милицейский патруль заметил гонщика на жуке и начал преследование.

Глава 17

Ночной чай

Вопреки ожиданиям оба этажа заветного подъезда, сквозь который Марат надеялся проникнуть на чердак и наконец растянуться во весь рост натруженным за день телом, полыхали иллюминацией включенного во всех окнах света. От сараев к дому и обратно метались людские силуэты. По мизерабельному росту и порывистым движениям он узнал бабу Шуру. Она несла перед собой делавший ее фигуру вдвое выше самовар, в колосниках которого рдели уголья, и водрузила его на стол в беседке, внутри которой уже кто-то сидел. В голосах, жестах, позах темных фигур не было ничего свойственного людям, которые засиделись у самовара позже обычного и вот-вот собираются разойтись по постелям. Напротив, в сосредоточенной мрачности ощущалась готовность к долгому бдению. Никто не зевал. Все бегали или застывали в ожидании. Словно дорогой гость срочной телеграммой известил о прибытии ночным поездом. И дядю Колю на «инвалидке» погнали его встречать, между тем как женщины взволнованно готовились к встрече дома. Сильнее всего Марата удивила Эля. Осторожно обходя двор по границам теней, он с трудом узнал ее со спины. Сидя по-зэковски на корточках, она осторожно выглядывала в сторону беседки из-за угла ближнего сарая, за которым от кого-то, без сомнения, таилась. Девочка куталась в накинутую на плечи поверх короткой детской ночнушки тонкую, модную, очевидно мамину, косынку. Такая одежда не могла ее защитить, и она мелко постукивала зубами — то ли от холода, то ли от нервной дрожи. Зная, что ребенок всё равно вскрикнет от неожиданности, поскольку Марат приблизился извне двора и незаметно, он ладонью крепко зажал ей рот и на ухо долго шепотом напоминал, кто он такой, пока она не перестала биться в его объятиях. Он отвел ее глубже в тень стены сарая, чтобы можно было шептаться чуть громче, и поинтересовался, от кого она прячется. В таких ситуациях Марат научился задавать узкие вопросы. Спроси он ее широко и, в общем, что тут творится, она могла заговорить чересчур пространно и сбивчиво, с пятого на десятое. Она и теперь-то ответила вопросом на вопрос:

— Ты когда-нибудь видел покойников? — Марат утвердительно кивнул. — А я нет. Я их боюсь! Мать с бабой Шурой думают, что я ни о чём не догадалась, и уложили меня в кровать. Ничего себе сон: одна в темной комнате, с секунды на секунду ждешь, что в подъезд внесут гроб, а ты в этом подвале как в мышеловке. Прятать голову под одеяло, как страус в песок, — так это глупо и еще страшнее. Тоня, правда, за ширмой, но спит тихо-тихо — тоже как мертвая. Баба Шура строго-настрого запретила ее будить после приступа. Да я и сама понимаю. Что я ей скажу? У нас в доме ожидается покойник, давай со мной не спать, вместе веселее… Нет, нельзя так пугать человека с пороком сердца, а ведь так и подмывает. Ушла на улицу от греха подальше. Вот теперь мерзну тут на голой земле, сторожу момент, когда его понесут из кинотеатра в дом, чтобы убежать.

— Из кинотеатра?! — шепотом воскликнул Марат и машинально так стиснул девчонке плечи, что она охнула, но тут же подавила стон: ей действительно вовсе не хотелось быть обнаруженной и возвращенной обратно в постель.

— Тише ты! — прошипела Эля то ли себе, то ли Марату, то ли обоим вместе. — Я же думала, ты сам сейчас из кинотеатра и знаешь, что Адик лежит там мертвый.

Марат выпустил ее из рук и привалился к дощатой стене сарая — досада на то, что нельзя немедленно подняться на чердак для восстановления сил перед завтрашней борьбой, охватила его с удвоенной силой.

— Ты не ошиблась, — насмешливо проговорил он, — я действительно был в кино, видел, как Адик стал покойником, а потом еще принимал участие в его оживлении. Он мертвецки пьян, вот и всё. Сейчас явится его мать и развеет все страхи.

— Да ты меня за недоумка держишь! — оскорбилась Эля, вскакивая и нависая над Маратом, как рассерженная горбатая старушонка. — Я это еще утром почувствовала, когда ты детский фокус с якобы оторванным пальцем показывал: сделала вид, будто приняла за чистую монету, чтобы тебя не конфузить, а зря! Тетя Рая, к твоему сведению, давно из кинотеатра пришла и развеяла, как ты говоришь, страхи. Только они снова быстро сгустились. И она уже опять уехала, теперь с дядей Колей на машине, потому что им позвонили домой и сказали, что их сын точно умер.

— Кто же это установил? — спросил Марат.

— Вот и во дворе сомневались, — ответила Эля, — потому что окончательное заключение может дать только врач. Баба Шура — она же медик в санатории — позвонила в кинотеатр. Так вот, трубку взял Сергей, художник, и сказал, что «скорая помощь», которую он вызвал, уже сворачивается. Хотя они сделали всё возможное, Адик умер, и надежды никакой не осталось.

— Странно, — проговорил Марат, размышляя вслух, — я был уверен, что они поведут его домой.

— Его квартира стоит распахнутой настежь, и все лампочки включены — будто для того, чтобы не ошиблись дверью, когда заносить будут. Так что теперь ты можешь вздохнуть с облегчением, ведь вы были врагами, — неожиданно добавила Эля.

Марат сидел прикрыв глаза, и только опасение, что она в какой-нибудь еще компании выскажет это предположение, чреватое для него неприятностями, вынудило его разомкнуть уста:

— Враг моего врага мне скорее друг. Правда, Адик чинил некоторые помехи, поскольку покушался на моего давнего, истинного и единственного врага, не подозревая, что я самолично хотел бы с ним расквитаться. Но, разумеется, Адик при этом не так мне насолил, чтобы я желал его гибели. И если уж говорить о тех, кто вздохнет, избавившись от него, с облегчением, то я один из последних в этом ряду. Кстати, мне сейчас только пришло в голову: это на удивление длинная очередь. И не касаясь сейчас ее первоочередников, скажу, что где-то в хвосте рядом со мной стоишь и ты. Разве ты не заинтересована в прекращении ухаживаний вора за твоей матерью?

Эля промолчала. Переходя из тени в тень, Марат пробрался в конец двора, где снял с проволоки вывешенный для летнего проветривания узорчатый жесткий ковер, в один его край завернул дрожащую Элю, а другой накинул на себя. Чья бы ни была это вещь, в доме, где случилось большое горе, никто не опустится до мелочного скандала, если утром найдет ее на земле со спящим ребенком внутри.

— Скорей бы домой, — сказала девочка. — Пойдем с отцом на болото за клюквой. Будем собирать ее хоть до ночи, потому что у нас сейчас полярный день, всегда светло… и нет покойников.

Да, в ее возрасте и положении она могла, пригревшись возле Марата, мечтать, не опасаясь, что ненароком задремлет, и даже подспудно желая этого. Марат, разумеется, не мог позволить себе роскоши быть обнаруженным спящим в стащенном им на землю чужом ковре. Искать иное — не то, которое он запланировал — место для ночевки в темноте немыслимо. В известном смысле теми же послаблениями режима Учреждения, которые сделали возможными разработку плана розыска истца, репетиции побегов и сам побег, Марат оказался изнежен. Так, из-за текучки кадров, дефицита вольнонаемной рабсилы в целом и низкой трудовой дисциплины хозперсонала администрация Учреждения вынуждена была замещать некоторые горящие вакансии заключенными из числа старейших. Старшего узника Петрика неизменно направляли в котельную — на этом рабочем месте мог стоять только проверенный делом и облеченный доверием властей человек. Директриса Учреждения несла персональную ответственность за температуру воздуха в камерах и служебных помещениях, а в сибирские морозы при потухшем или слабо горящем котле замерзающая вода грозила в два счета разорвать трубы и радиаторы системы парового отопления. Наряду с халатностью и умышленным вредительством причиной могла стать и элементарная неспособность поддерживать в топке жар. При этом виновник не нес никакой ответственности перед законом, потому что само доверие заключенному столь ответственного участка работы было грубым нарушением инструкций со стороны администрации. Петрик, однако, ухитрился заслужить такое доверие и хорошо себя зарекомендовал умением расчетливо подбрасывать в топку то куски блестящего антрацита, то угольную пыль и мелкое крошево, искусно спекая ценное и низкосортное топливо в пышущий раскаленными белыми огнями жар. Благодаря этому руководящее ядро администрации могло спокойно отмечать в семьях зимние праздники, особенно Новый год, сутками не показываясь в Учреждении и ограничиваясь телефонными докладами дежурных надзирателей о том, что батареи горячие и никакого аврала не назревает. Став таким образом важной персоной, на которую могли положиться, Петрик подвергся, с одной стороны, полупрезрительному отношению заключенных, а с другой — выторговал у администрации некоторые льготы и послабления. Например, добился назначения Марата постоянным помощником кочегара. Он тонко мотивировал свое требование не ценными качествами Марата вроде усердия и исполнительности, в которые всё равно никто бы не поверил, а своим нежеланием устраивать в котельной курсы истопников, ведь каждый новый помощник требовал нового обучения. Это были не просто слова: при неловком обращении с допотопным котлом белый жар в топке быстро превращался в спекшуюся груду пунцового гаснущего пепла. Но главным и самым трудным из того, что сумел выцыганить старый сиделец, стало неписаное право и кочегара, и помощника оставаться в котельной на ночь. Этим грубо нарушался устав Учреждения. Но, во-первых, такое возможно было лишь в периоды дежурств, когда очередной вольнонаемный истопник увольнялся за прогулы и пьянки по собственному желанию и помещение освобождалось. А во-вторых, когда он увольнялся, завхоз оформляла на его место так называемого «подснежника» — человека из своей родни, который приходил в Учреждение только за авансом и получкой, фактически же работу за него выполняли Петрик и Марат, о чём и выведали случайно из ночного разговора надзирателей. Конечно, они, как заключенные, не имели права на официальную зарплату, но с ними могли бы делиться хотя бы малой толикой. Но вместо этого их попытались держать в полном неведении, и в один ранний зимний вечер завхоз обнаружила, что старая панцирная сетка, постоянно прислоненная к куче угля (сквозь нее Марат просеивал уголь, отделяя орешки от пыли), занесена внутрь кочегарки и поставлена за отсутствием спинок на четыре толстых чурбака. На требование завхоза разобрать импровизированную койку Петрик возразил, что это — необходимый уголок отдыха, и если его лишат даже этого минимума, он вынужден будет первой же инспекции внешних инстанций поведать об использовании завхозом труда заключенных для незаконного обогащения на выращивании в Учреждении «подснежников». Так у заключенных впервые появились свой угол и очаг, который, конечно, нелепо было называть домашним. Но тем не менее, глядя именно в эту, лучащуюся жаром в лицо открытую топку, слушая гул вентилятора, принудительно тянущего воздух из-под колосников в высокую трубу, Петрик и Марат увидели, разработали и обсудили в основных узлах и деталях планы выдвижения встречных исков и возмещения ущерба, нанесенного им заочным осуждением на гигантские сроки лишения свободы с отбыванием их в Учреждении. Порой они часами молчали, каждый думал о своем и ничуть не тяготился немотой другого. Марат недооценил силы привычки к котельной как к месту уединения. В пробных побегах, в шалашах по берегам рек и глухих таежных озер часто ощущались недостаток пищи и избыток комаров, но одиночества хватало всегда.

Вокруг любого нормального города имелись густые лесополосы, заросшие пустыри, глухие овраги. А этот город был сжат между морем с кошмарным многолюдством пляжей и горами, в которые пришлось бы удаляться от отдыхающих, наверно, до невидимых с берега ледников; курорт, с его тысячью направленных на человека с разных сторон взглядов, странным образом напомнил Марату Учреждение. Только здесь не находилось места, которое заменило бы котельную. Цветные сполохи киноэкрана вкупе со стрекотом просмотра что-то отдаленно напоминали благодаря тому, что взоры всех зрителей были устремлены вперед и никто не косился на Марата из темноты — недаром в кинозале Марат держался увереннее, чем где бы то ни было на курорте, и не допустил промахов в обращении с Крабом. Но едва зажигался свет, зал превращался в проходной двор для сотен человек, и было бы очень печально, стань это место в городе единственным, где Марат мог бы побыть вне зоны чужого внимания, один на один со своими мыслями, тревогами и надеждами. В этом смысле его притягивал чердак дома, возле которого он сейчас сидел на земле, якобы сторожа чуткий сон испуганного ребенка. Чердачный покой был слишком соблазнителен своей длительной изоляцией от посторонних глаз, откуда он мог завтра спуститься сильным и бодрым, с почти не ноющей ногой, отдохнувшим не урывками, во всеоружии приведенных в порядок мыслей. Таково было, конечно, не заслуженное им право — до сих пор его заслуги в этом городе оказались более чем скромны, — а случайная возможность взять паузу благодаря тому, что угроза «трех звездочек» оказалась автоматически аннулирована несуразной кончиной Адика от алкогольного отравления. Отчасти Эля была права: он должен был испытывать облегчение, но не испытывал. Его положение сделалось полегче, но на душе легче не стало.

Чтобы усыпить Элю и не уснуть самому, Марат не отвечал на ее редкие полусонные реплики — словно его оскорбило ее подозрение, — в злорадстве едва слышно щелкал в темноте лезвиями перочинного ножа, ощупывал в темноте его многочисленные иззубренные пилы, шило, ножницы, старался не упускать нить разговора, шедшего в беседке, и если чувствовал по гулкости звука и расплывчатости смысла, что всё-таки засыпает, принимался ожесточенно грызть ногти. Хотя говорили про Адика, а Марат уже уделил ему недопустимо много внимания. Правда, если при жизни он раскрывался и рисовался в основном с отрицательной стороны, то теперь Марат слышал только сожаления и похвалы. Говорили главным образом о его прекрасных задатках, сгубленных воспитанием. Симптомы и того, и другого проявились, когда Адик был еще букварем и носил в школу ранец — да-да, тот самый ранец, в котором впоследствии закопал валюту, которую, судя по обвинениям на катере, нашел и выкопал Краб. Богатое воображение Владика и оригинальность суждений дали себя знать с первых сочинений. Учительница литературы просила юного Зотова в пример всему классу вслух прочитывать свои опусы. Продолжалась эта эйфория до того, как в сочинении на тему, кем быть, подросток написал, что хотел бы стать отдыхающим, причем раскрыл тему сочинения и довольно остроумно обосновал свой ответ. По этому поводу директор школы имела объяснения в городском управлении народного образования, учительница — в кабинете директора, мать Владика — у его парты в пустой классной комнате, куда вызвала его педагог, и, наконец, баба Шура имела объяснения с матерью Владика вот в этой самой беседке. Были они приятельницы — и разговор шел приятельский, потому что баба Шура, по ее словам, тогда еще не раскусила истинную Раисину суть, но уже тогда ее покоробило, что в душе мать полностью встала на сторону своего оболтуса. Она с горечью утверждала, что причины и следствия в этом казусе перевернуты с ног на голову. В наивном сознании ребенка просто отразилось состояние дел, каково оно есть: хотя отец Владика — заслуженный человек, инвалид войны, его семья ютится в старом фонде, в квартирке без удобств, в то время как не нюхавшие пороха молодые офицеры обитают в здравницах-дворцах военного санатория, который фронтовик только обслуживает. Вообще, аборигены для отдыхающих — обслуга, в жизни которой они создают массу помех, ведь летом тут на одного местного десятеро приезжих. И если ребенок, видя всё это, с детской прямолинейностью написал в сочинении, что мечтает стать отдыхающим, то не винить его за это надо, а добиться того, чтобы местным жилось не хуже приезжих. Вот так рассуждала Раиса, и в те давние годы бабе Шуре ее логика казалась неотразимой. Но потом глаза у нее стали открываться, и мало-помалу она поняла, что Раиса Яновна сама усерднее всего расширяла пропасть между сыном и отдыхающими, через которую Владьке, когда он вырос, конечно, захотелось перепрыгнуть. Пусть она из педагогических соображений и для проформы пожурила Владю за сочинение, за мечту стать отдыхающим, только воспитывают ребенка не слова, а пример родителей. И если он чувствовал, что в семье его отец под каблуком матери, тянущейся к красивой жизни, то и сам потянулся туда же.

В таком ключе соседки мыли кости родителям Адика в их отсутствие, в те минуты, когда они, вероятно, стоял и над телом мертвого сына. Хотя в беседке за самоваром сидели и другие женщины, речь держала в основном баба Шура. Она же успевала разливать чай и пить его вприкуску, в паузах громко откалывая зубами рафинад или карамель.

— Как и у нас в семье, — проговорила она, вдруг перескакивая на другой предмет. — Отец — Финист — Ясный сокол, и дочь, по его примеру, лягушка-путешественница.

— Ба! — резко оборвала ее Жека. Оказывается, она тоже вместе со всеми коротала ночь в беседке, но до сих пор не подавала голоса. — У тебя уже мысли заплетаются. Лопочешь, как во сне. Уши вянут! Иди отдохни. Зал утром я сама вымою.

— Ай да внученька! — взвилась Шура, и сразу сделалось ясно, что прежний сдержанный поминальный тон закручивал в ней невидимую пружину, настоятельно просившую выхода. — Отчехвостила бабушку, и за это готова одолжение сделать — уборку! Ты мне другое одолжение сделай: дурой на людях не выставляй! Если у тебя уши вянут, то от правды, потому что только я ее и «лопочу», как ты выражаешься.

— А помните эту историю с немцем? — чтобы погасить назревавшую ссору, Лора попыталась перевести разговор на другое и даже заранее усмехнулась.

— Конечно! — фыркнула баба Шура, вновь забирая инициативу в свои руки. — Владька артист был от бога. Патриот и борец против религиозных предрассудков! Коля Зотов оборонялся, а сын атаковал. И вот приезжает, значит, этот западногерманский Клаус…

— Да кто ж не знает этой истории! — прервала бабушку Жека. — Все сто раз слышали, как он выставил на посмешище и своих, и иностранцев. Только вчера, на сто первый раз, я ощутила себя в шкуре тех, кого он выставлял дураками, — и теперь мне вовсе не хочется хрюкать от смеха. Я лучше спать пойду.

Но когда Жека действительно ушла в сарай и громко хлопнула дощатой дверью, словно та могла защитить ее от шума беседы, гора, заслонившая от Марата на просвет звёзды, полную луну и силуэты говоривших, но в то же время бросавшая густую тень на угол постройки, из-за которого он выглядывал, оживилась, очнулась от глубокого, степенного чаепития и сказала:

— Это когда Адька иконы в церкви поснимал, что ль?

По высокому голосу, свойственному тучным людям, Марат окончательно понял: это была очень широкая статная женщина в черном платке.

— Ты, Коростелиха, скажи еще, что он фомкой двери в храме ковырял! Да разве Владька вор? — вспыхнула баба Шура. — Нет, сосед наш был аферист высшей пробы! Ему равного, может, во всём Союзе не сыскать! Он играл на людских слабостях бегло, как пианист на клавишах. Души были для него как открытые книги, и не только наши советские, но и чужие, немецкие. Хотя за границей никогда не был. И поповскую психологию понимал, хотя в семинарии не учился и даже лба никогда не перекрестил. Ведь что он делает? Это задним числом становится понятно… У них там всё по частным лавочкам — в порядке вещей: частная коллекция в общественном месте… — И Марат в сто второй раз вынужден был выслушать историю с иконами, видимо, вершину аферисти-ческой деятельности покойного.

Но когда баба Шура закончила, Эля, про которую Марат думал, что она уснула, вдруг тоже подключилась к беседе женщин и, обняв Марата за шею, зашептала ему в самое ухо, щекоча его своим дыханием где-то в самой глубине головы: «Причина не в воспитании. Глубже. Родители испортили ему жизнь с рождения, сразу, как только дали такое невыносимое имя — ВладИЛен». Но про Владилена он уже тоже достаточно наслушался. А Эля непослушным после долгого молчания голосом или спросонок заговорила громче, чем позволяла осторожность. К счастью, далекий гул выплывшего из-за гор и заходящего с моря на посадку самолета смягчил и загладил ее неуклюжесть. Тем не менее Марат отнял от себя обвивавшую его горячую тонкую руку и с угрозой прошипел, что немедленно уйдет прочь, если она не утихнет, поскольку должна понимать: он, как взрослый человек, не допустит, чтобы его застигли рядом с завернутой в ковер девчонкой. Хотя Эля вняла угрозе и притихла, Марат не знал в точности, спит она или нет. Впрочем, это было не суть важно, потому что в беседке продолжали вспоминать Адика, и путь в подъезд, на чердак, по-прежнему был отрезан яркой полосой света перед домом.

Уже светало, самовар остыл, и всё чаще раздавались тяжелые вздохи вперемежку с бормотанием и сдержанной зевотой, когда Коростелиха вдруг сказала:

— Да скорее бы уж везли!

— Чего везли? — отозвалась баба Шура.

— Покойника нашего.

— Вот копна! — воскликнула баба Шура, выскакивая из беседки. — Я думала, она с нами села живого вспоминать, а она тут очередь заняла, чтобы на покойника первой полюбоваться! Ах ты, копна! Не привезут его сегодня домой, потому что вначале он должен пройти в морге вскрытие, на основании чего дадут официальное заключение о причине смерти. Это тебе я, медик, говорю. Такой порядок. А мне уже пора в кинозал — уборку делать. Потому что билеты на завтра продаются, и никто сеансы не отменял. Смерть не смерть, а курорт не остановишь — всё должно крутиться своим чередом и порядком: хоть жизнь, хоть кино. Я вот техничка — полы мою. А кто билетер — тот корешки билетов отрывай. Не модничай, не молодись, не стыдись мужа-инвалида, даже если вышла замуж за его льготы! Сама выбрала такую долю. Тогда и детей раньше себя не схоронишь!

Сколько всё-таки жизни и желчи играло в этой старушке!

Глава 18

Телефонный звонок

Судя по тому, как крепко он отдохнул, как сладко ныло тело, играя расправляющимися после пробуждения мышцами, и как, с другой стороны, душно дышалось на чердаке от раскалившего кровлю солнца, Марат проспал долго. Возможно, сутки, потому что, когда он осторожно выглянул с чердака в люк на железную лесенку, спускающуюся в площадку второго этажа, обнаружил, что путь, которым он ночью поднимался на чердак, теперь перекрыт обтянутой красным крепом крышкой гроба. Пока Марат спал, ее уже изготовили и, чтобы она не мешала проходу, приставили к чердачной лестнице, слегка накренив на ее ступени. Чтобы поставить ногу на первую, пришлось бы сначала оттолкнуть от нее верхний край крышки и наделать шума: она неминуемо обрушилась бы вниз. Пока что Марат предпочел не делать резких движений и успокаиваться мыслью, что его присутствие не обнаружено: так загородить лестницу крышкой могли только люди, ни секунды не сомневающиеся в том, что чердак пуст. Ночью он представлял собой отличное убежище — прохладное, удобное, полностью изолированное от окружающих. Но день беспощадно высвечивал его недостатки. Растресканный шифер над нестругаными стропилами, к которым лепились осиные гнёзда. Низкие углы, хотя под ними и так приходилось сгибаться в три погибели, оказались загромождены предметами доживающего здесь свой век домашнего скарба. Среди тюков вышедших из моды платьев, коробок полуизношенной непарной обуви, покоробленных чемоданов с не-защелкивающимися замками и совершенно непредсказуемым содержимым особняком стояла деревянная прялка.

Как мягко ни ступал Марат, от его движений и дыхания в воздухе поднималась и першила в горле лежащая на всём пыль. Кроме того, из потолочного деревянного перекрытия торчали гвозди — теперь он их видел, но то, что в ночной темноте не проколол ногу ржавым острием, для которого резиновая подошва вьетнамок никакая не защита, можно было считать удачей. Самое скверное — что чердак днем, поскольку его нельзя было покинуть незамеченным, захлопывался, как ловушка, до позднего вечера, а теперь, когда лестницу загромождала гробовая крышка, — и вовсе на неопределенное время. В зависимости от того, сколько Марат спал, Адика могли хоронить сегодня, завтра, а то и послезавтра. После мнимых припадков, превратившихся со временем в подобие настоящих, на Марата накатывал неудержимый сон — он преспокойно мог проспать сутки и даже двое (надзиратели в Учреждении объясняли это лунатизмом), притом лег он фактически под утро — значит, вполне вероятно, что опять, как на катере, бесконтрольно дрых, а поезд событий проследовал так далеко вперед, что попробуй теперь угадай, на какой он станции.

Между тем язык и дёсны Марата облепила тягучая слюна. Страшно хотелось пить. Но приходилось выжидать. Слуховое окно — вот всё, что ему оставалось. Он мог бы в спокойной обстановке с высокой точки озирать панораму моря, но чердак не оправдал и этого ожидания. Южное окно оказалось наглухо застеклено, рама не открывалась — видимо, для защиты от налетающих с моря косых дождей, — и вид с горы на его полуденную чашу сквозь мутное стекло в решете деревянных поперечин был таким, как если бы Марат смотрел из-за забора Учреждения. Сидеть у восточного окна — кругло выпиленного в досках широкого отверстия без всякой рамы — и то было веселей, хотя оно выходило во двор и наблюдение из него не открывало ничего принципиально нового, кроме взгляда сверху на крыши сараев, если их не закрывала листва. Оказывается, и на их плоских кровлях ночевали люди. Марат увидел смятую пустую постель — матрас, подушку, простыни и брошенную корешком вверх раскрытую книгу. Между этим ложем и черным толем крыши, чтобы бельё не пачкалось смолой, была простелена мешковина. Очевидно, перед дождем постель сворачивали и убирали внутрь сарая, что напоминало освобождение от матрасов полок плацкартных вагонов перед сменой пассажиров. Будь Марат помоложе, полегче и понеопытнее, он попытался бы прыгнуть из чердачного окна и ухватиться за ветку близ стоящего клена в расчете, что под его весом она прогнется на этаж вниз и позволит ему мягко спрыгнуть в разобранную постель, после чего он легко спустится с сарая на землю. Однако, не считая того, что такой открытый маневр легко мог быть замечен случайными свидетелями со двора или из окон квартир, он заключал в себе еще и позу, ту самозабвенную удаль и прыть, которые до некоторых пор Марата притягивали, а с некоторых пор отвращали. Применение Маратом в борьбе с Учреждением эффектных трюков вроде подкопов стен и перепиливаний решеток оборвалось в один момент вместе с веревкой, которую он привязал к верхушке дерева в тюремном дворе, чтобы, раскачиваясь маятником, перемахнуть за периметр территории. Для того чтобы не оставлять улику и развязать веревку, дернув ее из-за ограды, второй, свободный конец он крепил сложным узлом по схеме, которая, может быть, оказалась вычерчена неверно, потому что еще до верхней точки маятника Марат почувствовал, что летит не вверх, а вперед и вниз. Ему пришлось отчаянно толкнуться об ограду, чтобы всё-таки перебросить за нее тело, но, падая вниз, уже на волю, Марат повредил ногу. Сделав несколько шагов, он понял, что идти не сможет. Пришлось отступить обратно с полотна выщербленной дороги в высокий чертополох и пыльные лопухи под забором: периметр Учреждения никто не окашивал, периодически, в связи с месячниками по благоустройству или общегородскими субботниками, в администрации велись редкие вялые разговоры о борьбе с сорняками, о необходимости бросить на нее заключенных, но дальше разговоров дело не шло, упираясь и в недостаток серпов и кос, и в опасения, что такой инвентарь даже в неумелых и слабых руках может стать грозным оружием. Благодаря этому Марат, прислонившись спиной к забору и уложив перед собой ногу — малейшее движение причиняло боль, — провел незамеченным остаток ночи и первую половину дня. Он еще не знал, что сломал ногу, что она неправильно срастется и хромота навсегда станет его особой приметой, но в то же время сделает его сильнее, изощрив ум. Утром сквозь густую листву бурьяна он наблюдал, как его искали: снаряженные в погоню люди мчались мимо ограды, не подозревая, как близко раз за разом проходят мимо цели поиска. Марат отчетливо видел машины и потных людей в мундирах. Они же невидящими глазами видели только лопухи, колючие соцветия репейника и не заходили в эти придорожные заросли, не сомневаясь, что беглец давно покинул территории, прилегающие к Учреждению. Из этой странной недосягаемости на расстоянии вытянутой руки Марат сделал выводы на будущее. Впрочем, ждать следующей ночи в таком беспомощном состоянии было бессмысленно. К вечеру Марат выбрался на обочину и воспользовался услугами постороннего человека, чтобы дохромать до ворот Учреждения и терпеливо пройти всю комедию явки с повинной. Посторонний был обыкновенным мешковатым тихоней, и Марат зловещими намеками, посулами и всяческими увещеваниями убедил его сказать, что тот ведет его с самого берега Томи. Хотя побег не удался, незачем было дарить администрации секрет такого простого и изящного убежища сразу за оградой. Более того, следователи могли обыскать заросли и по спрятанной в их гуще веревке разгадать трюк с маятником. Поскольку по каждому чрезвычайному факту полагалось принимать меры на основании сделанных из него оргвыводов, Директриса могла распорядиться удалить верхнюю часть кроны, а то и вовсе спилить росшую во дворе старую иргу, чтобы впредь никто не привязывал веревок к ее верхней ветви. Тем же самым администрация, что называется, подставила бы Марата под контингент: заключенные тоже обрушили бы на Марата свой гнев, зная, что по его вине пострадало дерево во дворе — его привыкли видеть из окон палат, на прогулках или возвращаясь с работы. Не так много вещей скрашивало серые будни громадных сроков, чтобы безропотно смириться с тем, что от ирги останется пень. Наконец, администрация не упустила бы случай едко высмеять Марата перед всеми за то, что такой изощренный побег привел к столь жалкому результату: да, Марат вырвался за ограду Учреждения, но сразу, как только пересек его границу, сам же себя наказал и обрек на полную беспомощность, валяясь с переломанной ногой под забором, и только возвращение в Учреждение могло его спасти. Куда уж нагляднее и поучительнее!

И теперь на чердаке, убивая время у слухового окна, где не так донимали духота и жажда, видя в метре от себя захлестнувший телеантенну морщинистый канат старой, уже одеревеневшей виноградной лозы и не сомневаясь, что на одних руках мог бы спуститься по ней до верхнего балкона, а потом ниже, во двор, к воде, Марат понимал, что это всего лишь соблазн, который придется преодолевать до самой ночи. Он в этом не сомневался, пока из окна под ним не зазвонил телефон, опрокинув все его предположения. Звонок повторялся долго, одиноко и, казалось, безнадежно. Судя по звонкам, квартира была мертвой. Однако на девятой трели раздались медленные шаги, словно кто-то с неимоверным трудом, очнувшись от сна и пошатываясь на непослушных ногах, побрел к аппарату. Судя по голосу, это была мать Адика.

— Спасибо за соболезнования, но опасения напрасны, — сказала она своим протяжно-переливчатым голосом, после того как долго слушала, не роняя ни звука. — Нет, ты можешь смело продолжать пить армянский коньяк и всё, что продают в магазинах. Владика убили, подменив в темноте бутылку, из которой он пил, другой, с отравленной самогонкой. Это — медицинский факт. Коньяк ни при чём. Я сама держала в руках бутылку из-под гавайского рома с остатками яда. И слухи о том, что мой сын после освобождения стал пить, не зная меры, можешь дальше не распространять.

С последним словом раздался отчетливый тяжелый щелчок. Раиса явно не надеялась на свои силы и завершила разговор одной репликой. Возможно, звонок поднял Раису от гроба, у которого она дежурила, и, отразив посягательство на человеческое достоинство сына — никто не смеет думать, что он пошло опился, дорвавшись на воле до спиртного, подобно какому-нибудь опустившемуся пьянице, — она торопилась вернуться на свой пост у изголовья. Но если накануне, шантажируя Шуру пленкой, она сознательно или неумышленно блефовала, либо не имея вовсе скандального негатива с обнаженной Жекой, либо не разбирая на пленке, что ее тело засвечено до черноты, то теперь она вряд ли прибегла ко лжи, потому что ложь, без сомнения, выплыла бы наружу. Такое заявление легко проверить. Значит, милиция действительно вскрыла факт отравления. Но тогда там, где для Раисы борьба заканчивалась — ведь защитив репутацию сына от подозрения, матери оставалось только его похоронить, — для Марата она делала новый, неожиданный и тревожный поворот, побуждавший его к немедленным действиям.

Проволоки на чердаке не было. Только заткнутая между шифером и деревянной балкой пачка старых электродов — что делали на чердаке сварочные принадлежности? Марат вынул один и, кроша кокс, согнул мягкий сердечник двойным крючком сверху и снизу. Глубоко свесившись вниз из чердачного люка, он крючком подхватил крышку гроба за прибитую к ней изнутри верхнюю планку, рывком подтянул вверх и подвесил на краю чердачного люка. По освободившейся лестнице он спустился в подъезд и вышел на улицу, не встретив ни души. Он с ухмылкой подумал, что отчаянным действиям сопутствуют благосклонные обстоятельства. Впрочем, кто бы сейчас рискнул встать на его пути! И только из вежливости, чтобы лишний раз не искушать судьбу, Марат, выйдя из пустынного подъезда, скользнул вдоль стены дома за угол. Проходя мимо полуподвального окна, он мельком посмотрел вниз. Кто-то тяжело и неподвижно спал на Тонином диване, укрывшись с головой. Так сколько было времени, и какое наступило число августа?

Глава 19

Генеральная уборка

Но за время пути решимость его растаяла. Если накануне он был до зубов вооружен фактами, свидетельскими показаниями из вторых рук и готов приступить к допросу первоисточника, то после телефонного звонка многолетняя подготовка пошла насмарку: теперь он не знал, как ему выстраивать беседу с истцом. Если он отравил Адика, то это один человек, а если нет — другой. Причем нет ничего нелепее, чем задавать такие вопросы в глаза: виновный станет открещиваться, а невиновный просто от возмущения ляпнет «да!». Истцы и вовсе капризный народ и запросто могут уйти в молчанку, а то и станут пошло отшучиваться. Поэтому сначала предстояло окольными путями выведать, не истец ли убийца, вернее — не убийца ли истец.

Он вновь прошел извилистой асфальтовой дорогой сквозь строй олеандров — что он знал о городе, кроме этого маршрута, зато по нему уже мог ходить с закрытыми глазами, — миновал кинотеатр, внимательно глядя под ноги и, подняв голову только перед дверью знакомой квартиры и едва удержавшись, чтобы привычно не толкнуть ее, — о, он вел себя уже как подселенец, а не ответчик, — позвонил.

На этот раз дверь распахнулась почти мгновенно, но то, что Марат увидел, его обескуражило. Ладная кудрявая зрительница, которую он заприметил на роковом для Адика киносеансе, рядом с Глухим, и с машинальной настороженностью выделил из общей массы зрителей, вылетела на порог. Теперь, когда вместо вечернего облегающего платья на ней была старая тельняшка явно с чужого плеча, она выглядела по-мальчишески; родинка на щеке придавала лицу острую пикантность, но не меньшее изящество сквозило в каждом ее жесте, даже в том, как она, разглядывая Марата, зубами ухватила рукав великоватой тельняшки, подтянув его выше локтей и тыльной стороной ладони провела по лбу, утирая пот и откидывая назад кольчатые кудри волос, — и радость, которой в первую минуту осветилось ее лицо, чтобы при виде Марата так же мгновенно померкнуть, говорили о том, что она ожидала чьего-то прихода и разочаровалась, увидев за дверью угрюмую физиономию чужака.

Но уже было не до церемоний, и он, не раздумывая, брякнул:

— Здесь проживает Фирсов Захар Трофимович?

— А к чему этот милицейский тон? — спросила она, прищуриваясь и сразу изготовившись к защите. Но главным в ее словах было молчаливое «да», которое женщина даже не соизволила произнести, — настолько это для нее было самоочевидно, — а сразу ответила вопросом на вопрос.

Сколько лет он ждал и проигрывал в уме разные варианты ситуаций, в которых ему доведется услышать это «да». И вот теперь одним случайно подслушанным телефонным звонком оно не то чтобы обесценивалось, а затмевалось новым и неотложным вопросом, который Марату надлежало выяснить. Если по приезде ему сложно было открыть рот, чтобы отважиться на саму постановку вопроса, то сегодня, обуреваемый новой тревогой, он переступил через утвердительный ответ как через нечто само собой разумеющееся и без промедления сказал:

— Я к нему.

— Он на работе, — так же быстро ответила женщина.

И, боясь, что она моментально захлопнет дверь — а при ее порывистости этого следовало ожидать, — Марат вежливо, но настойчиво проговорил:

— Вы правы: я позволил себе гораздо более официальный тон, чем того заслуживает дело, которое меня сюда привело, хотя тот факт, что мы с Захар Трофимычем едва знакомы, наверное, меня извиняет. Я даже не знаю, вспомнит ли он о моем существовании, да и стоит ли ему напоминать, если моя просьба к нему — такой пустяк, что мы спокойно могли бы уладить дело в его отсутствие.

— Тебя не поймешь, — сказала женщина, покачав головой, — то ты говоришь как прокурор, то витиевато, как адвокат. И уж явно на самом деле какой-то аферист.

— Ни то, ни другое, ни третье, — перебил ее Марат, ухмыльнувшись, как если бы сказал «и то, и другое, и третье». — Скорее дознаватель, причем любитель, а не профессионал, и если вы уделите еще буквально минуту на краткий экскурс, я всё объясню. У меня есть такая страстишка: ловить своих приятелей на мелкой лжи. И вот один мой товарищ, на курорте с ним познакомились (а с каким только сбродом тут не якшаешься!), ни с того ни с сего вдруг расхвастался, что покорил все моря, всё испытал, всё испробовал, и, в частности, обмолвился, что пил гавайский ром. А это утверждение, в отличие от голословных рассказов про кругосветные путешествия, я могу проверить. Довольно подкрасить самогон кофейным порошком, наполнить этой смесью иностранную бутылку и налить этому якобы мореману в качестве якобы рома. Если он поддастся на уловку, то с ним всё ясно. Он враль.

Единственная загвоздка, которая у меня в этом деле возникла, — отсутствие пустой бутылки из-под рома. Тут-то я и вспомнил о своем шапочном знакомстве с Захар Трофимычем. Я плыл пассажиром на его прогулочном катере. Нет, он ничего мне не рассказывал, да я и постеснялся бы отвлекать его от работы, но одного взгляда было довольно, чтобы понять: передо мной настоящий морской волк, пропитанный солью не одного океана. Вот я и подумал: вдруг он привозил из дальних плаваний ром, и если да, то мог бы одолжить мне на время пустую бутылку. И поскольку вы, как я вижу… — заторопился Марат — женщина скрестила на груди руки, как бы перекрывая этим жестом проход в комнаты, а также выражая сомнение в достоверности рассказа, — заняты генеральной уборкой в его береговом кубрике и наверняка перебирали его вещи, постольку мы могли бы договориться о таком пустяковом одолжении и в его отсутствие. И даже сделать ему приятное: он и сам косвенно заинтересован в разоблачении моего приятеля — ведь такие беззастенчивые хвастуны и самозванцы бросают тень на репутацию настоящих моряков.

— Ты меня почти убедил, — сказала женщина. Она расположилась на пороге чужой квартиры, по-хозяйски привалившись к дверному косяку, по-прежнему не опуская скрещенных на груди рук и бросая на Марата всё более испытующие и подозрительные взгляды. — Твоя просьба настолько пустяковая, что не стоило разузнавать адрес незнакомого человека. Однако ты задал себе такую работу и как-то умудрился ее выполнить. И такие усилия не вяжутся с твоей «пустяковой» историей.

— Нет, это не стоило мне никакого труда! — вскинулся Марат и даже выставил ногу в проем двери, чтоб ее не захлопнули. — Адрес мне сообщил некий Адик. По тому, как они общались с Фирсовым на катере, я понял, что они хорошо знакомы. А впоследствии, когда трюк с бутылкой был уже задуман, я случайно встретил Адика на улице. Он, кстати, не удивился моей просьбе, в отличие от вас. Вы, наверное, приезжая и еще не знаете, что в этом городе сплошь и рядом наливают в бутылку не то, что написано на этикетке.

— Вот смола! — воскликнула женщина, хлопнув себя по бедрам и неожиданно звонко рассмеявшись. — Зачем я теряю с тобой время? И если от тебя нельзя отвязаться, то давно пора откупиться, тем более что речь идет о несчастной стеклотаре, из-за которой, я чувствую, ты готов взять человека за горло! Только ищи ее сам и ничего другого руками не трогай.

И она впустила Марата в квартиру, где всё было не так, как вчера. Люстра оказалась поднята к потолку, оконные стёкла промыты до полной прозрачности, а все вещи сдвинуты со старых мест, но еще не поставлены на новые. Судя по тому, что под передние ножки шифоньера был подсунут половик, эта маленькая морячка в одиночку затеяла перестановку мебели. Это была уже не затхлая берлога холостяка, не притон картежников, а Ноев ковчег в шторм. Но, едва удостоив взглядом эти сами по себе разительные перемены, Марат прошел к знакомому ящику с перевернутым словом «Калькутта» и принялся выставлять из него бутылки. Он не обратил внимания, что женщина, хотя всем видом показывала, что ей некогда, вопреки заявлениям о нежелании терять время не возобновила уборку, а внимательно следила за его поисками. Пыль и даже паутина на бутылках говорили о том, что этот ящик еще не приводили в порядок. Значит, его содержимое должно было остаться таким же, как и вчера.

— Ее нет, — сказал Марат, отряхивая руки и вставая с корточек.

— Значит, ее и не было, — вкрадчиво возразила женщина.

— Это плохо, — пробормотал Марат, то ли отвечая ей, то ли не слушая ее.

И так же поверх его слов, продолжая гнуть свою линию, с прежней вкрадчивостью она проговорила:

— А еще хуже то, что ты лжешь. Прикидываешься незнакомцем, а между тем прямиком идешь к ящику, где лежат пустые бутылки. Значит, проникал сюда и раньше, и теперь звонил в дверь с единственной целью: проверить, есть ли кто дома. А когда тут оказалась я, тебе ничего не оставалось, как с ходу сочинять предлог своего посещения. Ничего нелепее этой истории с бутылкой я в жизни не слышала.

— Я тоже, — согласился Марат, откликаясь на свои мысли. Зачем он поддерживал этот бессмысленный разговор, вместо того чтобы распрощаться с этой дамочкой, тем более что она всё сильнее распалялась.

— А впрочем, нет, беру свои слова обратно. Зачем забираться в чужую квартиру, где и взять нечего, кроме старой рухляди и пустых бутылок? Ты не вор! Я поняла, к кому и зачем ты пришел. Во что предпочитаешь играть: в очко, в покер или в дурака? Ах, нет, последний вариант тебя не устраивает — ведь на деньги играют не в дурака, а с дураками. Ты и пальцы растопыриваешь крючками, как шулер, и рубашку надел такую, что в каждом рукаве по целой колоде поместится. Так вот, заруби себе на носу и дружкам передай: здесь больше не притон картежников. И любого, кто будет толочься тут под дверью, я, которая тут отныне хозяйка, найду способ отвадить. А теперь выметайся! — Во время своего обвинительного приговора она теснила его к выходу и теперь с треском распахнула дверь, взмахнув вафельным полотенцем, которое держала в руке, точно и впрямь готова была вымести из квартиры незваного гостя, словно паутину.

Но Марат неожиданно развернулся и, вместо того чтобы выйти, скользнул мимо женщины в кухню. Он сел на стул и вжался сгорбленной спиной в угол, вцепившись одной рукой в край сиденья, а другой держась за трубу парового отопления, всем своим видом давая понять, что его не так-то легко будет оттуда выковырять.

— Я не стану комментировать ваши заявления касательно моих пальцев и рукавов, — начал Марат, набычившись. — В ответ на такое можно только руками развести. Но вы и тогда не поверите, что у меня не припрятан пятый туз за обшлагом рубашки. Поэтому мне ничего не остается, как только подхватить и продолжить нить ваших рассуждений. Поздравляю: вы вывели меня на чистую воду! Но тогда доводите мысль до конца. Если, следуя вашей логике, считать, что я живу игрой, то, закрывая для меня двери этого, по вашим словам, притона, вы лишаете меня средств к существованию. Я должен пойти на серьезную жертву в угоду вашей прихоти, хотя, откровенно говоря, не совсем понимаю, чего это вы так раскомандовались в чужом жилище. Это, конечно, дело Фирсова — позволять вам больше или меньше. Но готовы ли вы лично, раз уж твердо решили перевернуть тут всё вверх дном и завести свои порядки, и мне пойти навстречу? Раз уж вы лишаете шулера привычного источника пропитания, покормите его хотя бы напоследок. А иначе где гарантия, что безработный шулер, сделав по городу круг и не найдя иного способа добыть денег, не вернется, гонимый голодом, под ту же дверь, из которой его выставили?

— Я не собираюсь с тобой драться, — сказала женщина, запирая собой проход и вновь скрещивая руки на груди. — А ты не боишься, что я вызову милицию?

— Ничуть, — сказал Марат, — потому что еще раньше, чем дойдете до телефона, вы поймете, что опять-таки себе же противоречите. Вы же не знаете, какие делишки связывают меня с Захар Трофимычем, и не можете дать гарантии, что, отвечая на вопросы милиции, я не потяну за собой того, чей покой вы так ревностно охраняете. А впрочем, вы и впрямь можете заявить в милицию, если…

— Если что?

— Если задумали постепенно выжить Фирсова из этой фатеры. Кто знает, что вы за птица! И если у вас нет ничего, кроме койки в рабочем общежитии на дымной окраине какой-нибудь Тмутаракани, то понятно, что отдельная квартира у моря для вас — царская палата и лакомый кусочек. Остается найти способ освободить ее. Но первым делом — втереться к хозяину в доверие. Тогда понятна ваша расторопность. Неспроста наводите такую чистоту, что впору ноги под себя поджимать! А еще недавно тут и не пахло женским духом.

Последние его слова наконец в чём-то убедили женщину, или, наоборот, она оставила надежду переубедить Марата и, освободив проход, метнулась к плите, ворча:

— Да ты сам-то что за гусь?! Не имей я так часто дело с голодными мужчинами — подумала бы, что ты псих. Но, судя по твоим злобным выдумкам, ты и в самом деле голоден как зверь и, пожалуй, покусаешь меня, если тебя не накормить. Странно: как можно голодать при таком несусветном нахальстве! Но это не мое дело. Я чувствую: единственный способ выкурить тебя отсюда — накормить на три дня вперед. Но после этого я не потерплю ни секунды твоего дальнейшего присутствия. И, конечно, ты дашь мне обещание не делать сюда впредь визитов ни под каким предлогом!

С этими словами новоявленная хозяйка, разогревая обед, проворно сервировала перед Маратом журнальный столик. Полки маленького холодильника, который она шустро открывала и закрывала, были заставлены батареями кастрюль и мисок вперемежку со свежими овощами и пучками зелени, тогда как накануне там стояла лишь початая банка кабачковой икры да в углу лежала пачка шоколадного масла. Налив Марату большую тарелку прозрачных ароматных щей с белым хрящом над разваренной говядиной, она принялась накладывать гуляш. Если она была искусительницей, то опытной и дело свое знала в совершенстве. После того как Марат неделю питался всухомятку от случая к случаю, а до этого годами сидел на казенных харчах, у него сводило челюсти от вида, запаха и наслаждения по-настоящему домашней еды. Заключительным аккордом эта виртуозная хозяйка поставила перед ним давешнее шоколадное масло: теперь оно лежало в масленке со сферической прозрачной крышкой. Сделав свое дело, повариха демонстративно удалилась, чтобы не смущать его своим присутствием, и ни секунды не сомневалась в том, что, оставшись один, он кусочком хлеба до капли выберет из тарелок ароматный гуляшный соус, до блеска обглодает кость, высосет из нее нежный мозг, намажет на горбушку шоколадное масло и, замирая от предвкушения, станет по кусочку откусывать, смакуя гибридный вкус. Но, понимая, что его если и не покупают, то проверяют на вшивость, Марат не доел ни первое, ни второе, расковырял и раскрошил по краям тарелок оставшееся мясо, бросил обкусанный ломтик хлеба и, разумеется, не притронулся к таинственному маслу. Он не собирался на суше проспать истца от сытости (притом что невесть сколько времени провалялся на чердаке), как в море проспал от качки. Несколько раз он вскакивал со своего места и раздвигал штору, которой прежде не было — морячка повесила гардины, что при ее небольшом росте представляло определенную трудность, — чтобы взглянуть на подоконник, или, бесшумно подставив табурет, заглядывал в навесной шкафчик. Открыток с видами курорта, которые он вчера тут оставил, нигде не было. Этого и следовало ожидать. Удивительно было бы, если б их не прибрали. Не было нигде и бутылки из-под гавайского рома: Марат заглянул даже в мусорное ведро, скрытое под раковиной, за маленькой дверцей. Также Марат не увидел букета олеандров с извивающимися гусеницами, если предположить, что Глухой и впрямь подарил его той, с кем он ходил в кино. Хотя наверняка женщина, получив живой букет, выбросила его, едва экскурсовод повернулся к ней спиной (еще и для того, чтобы избежать вопросов Краба).

Подняв граненый стакан с розовым — видимо, от сливы — компотом и изучив его на свет, Марат вылил жидкость в раковину; когда он пил воду из-под крана, женщина заглянула в кухню.

— Что, невкусно? — озадаченно спросила она, прибирая учиненный Маратом на столе разгром.

— Не стоит притворяться, что вам важна моя оценка ваших кулинарных достоинств. Вы боитесь не угодить Фирсову, — сказал Марат, вытирая подбородок. Его подмывало немедленно очистить помещение — даже в отсутствие хозяина жильё истца выталкивало ответчика, но именно поэтому он сел на прежнее место и развалился еще нахальнее.

— А если б и так! — с вызовом сказала женщина, закручивая кран, неплотно закрытый Маратом.

— Ну а если так, то вы ведете себя непоследовательно, — ответил Марат. — Зачем вы пошли с другим в кино, тогда как Фирсов весь сеанс просидел в обнимку с пустым местом?

— Вы посмотрите на него! — воскликнула женщина, окончательно теряя терпение и глядя на Марата так, словно сквозь него обращалась к соседям за стеной. — Этот якобы голодный субчик просит супчик! Но вместо того, чтобы есть, так ковыряется в тарелках и перебирает харчами, что смотреть тошно! А вместо «спасиба» наводит критику. И вместо того чтобы очистить помещение, учит меня жить! Да кто ты такой?!

— Конечно, вы правы: вам я Никто, и зовут меня Никак. — Не благодаря и не прощаясь, он так быстро оказался на пороге входной двери, что ей пришлось кинуться за ним.

И тогда, когда он уже вышел за порог, она спросила почти миролюбиво:

— Что Фирсову-то передать? Кто заходил?

— Я бы на вашем месте ничего не говорил. Вы не скоро прикроете этот, как вы выразились, притон, если станете докладывать обо всех посетителях. Уж я-то его знаю.

— Да я его знаю получше тебя! — ревниво возразила женщина.

— Сомневаюсь, — сухо сказал Марат, защелкивая перед ее носом дверь, словно не он, а она стояла снаружи и пыталась проникнуть туда, куда посторонним вход воспрещен.

У Марата внутри росло одно подозрение относительно нее. И он поспешил выскочить из подъезда, чтобы не вернуться и не выпалить ей в лицо жегшую его мысль.

Глава 20

Споры глухих

Мысль была вот какая. О ее причастности к отравлению. В те первые минуты, когда скорбный голос Раисы, говорившей по телефону, умолк и Марат оглянулся на события последних суток, проступивших в новом безжалостном свете, он увидел только главное — то, что у Краба был мотив (и еще какой!) избавиться от Адика. Истец заложил такой вираж, какого и Марат от него не ожидал. Главное и принципиальное затмило от Марата даже то, что он видел воочию. А воочию две серии подряд он видел перед собой затылок Краба. Поэтому сам подменить бутылку во время сеанса Фирсов не мог, а загодя это сделать нереально. Значит, либо отравление — не его рук дело, либо он провернул его чужими руками. И кто мог лучше всех исполнить роль сообщницы, чем незнакомка, с которой Марат только что встретился в квартире Краба и так опрометчиво завел речь о бутылке? Это объясняет и то, что в кинотеатре она сидела отдельно от Краба, и ту неестественную веселость, с которой обращалась с Глухим, — ведь такой убогий кавалер ей не пара, и в этом смысле радоваться ей было нечему, и уж тем более выставлять эту радость напоказ. Так он думал, направляясь к причалу, где собирался отыскать Краба, но у кинотеатра новая, еще более ошеломительная мысль бурей налетела на Марата, так что он скрипнул зубами и провернулся вокруг себя.

Из чего он, собственно, вывел, что Краб и Фирсов — одно лицо? Из одной морской кокарды и приблизительно совпадающего возраста. (Впрочем, сомнение изначально грызло его.) А потом Марат попал в вихрь закрутившихся вокруг Краба событий, так что не имел времени и возможности проверить сделанное на пляже предположение. И до сих пор он рабски руководствуется этим допущением и зашел довольно далеко, если готов впрячься в самостоятельное расследование убийства. Между тем, когда попадаешь в речную воронку, то, по словам старшего узника Петрика, самоубийственно поначалу бесплодно расходовать силы на сопротивление — наоборот, лишь в конце, когда суживающийся водоворот уже потянет тебя ко дну, надо изо всех сил нырнуть в сторону из его струи и под водой выплыть из опасной зоны. Не наступил ли такой момент и в деле Краба, в которое Марат безрассудно погрузился с головой? Теперь, когда он рисковал влипнуть в лучевую паутину дела «трех звездочек» и убийства Адика, самое время было нырнуть из одной версии в другую. Устанавливать виновность или невиновность Краба было непозволительной роскошью, если истец не он, а предположим… Глухой, которого ни долг чести, ни смерть Адика явно никак не касались. Если сегодня в квартире по адресу Фирсова хозяйничает женщина, то, вероятно, тот мужчина, который вчера водил ее в кино и с которым она так по-свойски обращалась, и есть искомое лицо! Какой бы смехотворной ни показалась такая мысль вчера, сегодня ее логика была неумолима. Глухота была веской причиной для списания моряка на берег, после чего он мог возненавидеть саму морскую форму и заняться сугубо сухопутным делом, которое бы никак не напоминало прежнюю профессию. Таким образом, истец — в прошлом морской волк — в настоящем мог превратиться в тугоухого ловца бабочек. Какое бы ни питал Марат предубеждение против такой метаморфозы, Краб при всей его морской выправке был еще более одиозной карикатурой на роль истца. Марат не хотел бы бороться с человеком, опозорившим себя неуплатой долга чести, — это обесценивало победу и усугубляло поражение в предстоящей схватке. Из того, что Марат считал глухого верзилу неуклюжим, чудаковатым типом, еще не следовало, что и другим он казался смешон. Эта женщина такая пройдоха — с любым в кино не пойдет! И впечатление, что на том сеансе она высокомерно Глухим помыкала, было мнимым в свете ее сегодняшней расторопности. Она так ревностно делала уборку, что бисеринки пота блестели на ее матовой, отмеченной родинкой коже, когда она распахнула перед Маратом дверь. Недаром эта ловкая особа ничего не ответила на его вопрос — о том, «зачем она пошла в кино с другим». Не с другим, а с тем самым! Это он, Марат, — олух царя небесного, шут и болван, а женщина — настоящая пиковая дама.

Он пошел было обратно, но быстро опомнился и хлопнул себя по лбу. Ведь Глухой был свободен от подозрения в отравлении Адика, и тут уже не следовало пороть горячку, открыто выведывая о нём сведения у его сожительницы. Марат и так слишком неосторожно рисовался перед этой хитрюгой, чтобы после вопроса, здесь ли проживает Фирсов, заявиться еще с уточнением: а не глух ли он? С каким великолепным непобедимым равнодушием — теперь его смехотворность была как на ладони — слушал Марат Элин щебет, когда она рассказывала ему о Глухом, а он, в мыслях о Крабе и в полном пренебрежении ко всему остальному, не поощрил ее рассказ ни одним заданным хотя бы из вежливости вопросом, не узнал имени-отчества субъекта, который даже случайным прохожим показался ходячей энциклопедией. По счастью, у Марата машинально отложилось в памяти, что Глухой работает садовником в санаторском парке. И поскольку иного санатория, кроме военного, рядом с домом предполагаемого истца, да и вообще на курорте Марат не знал, он принялся расспрашивать прохожих, как ему пройти в парк санатория имени Ворошилова. Однако полученные ответы его озадачили. От него требовали уточнить, какой парк: верхний или нижний. Тут все были заражены гид-ством и превращены в ходячие путеводители. А один пенсионер, с абсолютно белыми, как у детской куклы, седыми волосами — видимо, он не знал, чем себя занять, — прочел Марату целый доклад о том, что в этом городе-саде зелень улиц плавно переходит в парки, которые, сливаясь друг с другом, образуют сплошное зеленое ожерелье курорта. Не тратя больше даром времени на выслушивание советчиков (разве не были они такими же приезжими, как и он, только притворялись сведущими!), Марат свернул с дороги и пошел напролом в заросли.

Вскорости он действительно подошел к парковой решетке и, втянув живот и выдохнув из грудной клетки воздух, боком протиснулся между ее растянутыми кем-то прутьями. По мере того, как дорожки, пересекающиеся, разбегающиеся в разные стороны, уводили его всё дальше в глубь территории, Марат хмурился всё сильнее, понимая, что попал в настоящий город внутри Города, где отнюдь не просто будет ориентироваться.

Санаторий утопал в пышной зелени, однако ее буйство причудливым образом сочеталось со строгим, почти военным порядком. Газоны были ровно пострижены, нижние усыхающие вайи пальм аккуратно обрезаны, так что их приземистые, бочкообразные стволы под раскидистыми веерами крон казались воткнутыми в траву гигантскими кедровыми шишками. Сходство усиливалось тем, что кроны раскинулись высоко над землей, а их корни были обложены кольцами дикой речной гальки, и стволы поднимались из них, как из каменных кадушек. А кустарникам вдоль дорожек садовыми ножницами была придана идеальная форма зеленых шаров или ограненных четкими прямыми углами шпалер. Если все эти формы создал один человек, то это был труд титана. Но как ни ограничивали зелень, ее наросло столько, что сквозь нее с трудом просматривались белые корпуса санатория, а извивы дорожек, кроме неожиданно открывающихся изящных скульптур и фонтанов, преподносили досадные сюрпризы в виде обнимающихся на скамейках парочек, так что Марат резко откашливался и кряхтел перед каждым укромным закоулком обширного парка.

За одним из поворотов Марат вдруг налетел на шедшую ему навстречу властную осанистую женщину в белом халате со сверкнувшим на груди под солнечным лучом фонендоскопом, которая бесцеремонно загородила дорогу, заявив, что ей не нравится его кашель, а когда он вежливо, но сухо от нее отстранился, взяла с него слово обследоваться у врача-фтизиатра. Раз уж она сама с ним заговорила, Марат невзначай поинтересовался, где он может найти садовода Фирсова. Нет, она не знала — ведь тут, шутка ли сказать, всесоюзная военная здравница, где на армию отдыхающих приходится полк медиков да полк хозперсонала, здесь и врачи не все знают друг друга по фамилиям, разве что в лицо — и она, не удержавшись, постучала костяшками пальцев по его груди и, наклонившись, приложила ухо, уколов плоскость против сердца золотой сережкой. Да, здесь, на вершинах системы, это были совсем другие медики — более зоркие и чуткие, чем те, к которым Марат привык в Учреждении. Если он назовет ей свою фамилию, продолжала между тем медичка, она забудет ее через минуту и припомнит только в том случае, если ее спросят о пациенте с признаками общего истощения организма и ярко выраженным дефектом левого голеностопа. Цепляясь за ее последние слова, в надежде, что ей запомнился недуг, Марат пояснил, что ищет глухого, на что она совсем уж непонятно ответила: «Разве я могу знать всех глухих садовников?»

После этой встречи Марат решил двигаться не к центру санатория, где сгущались его постройки и работали в многочисленных кабинетах ненужные ему врачи, а идти по периметру территории, наоборот, удаляясь к ограде. И это было верное направление — свежие следы работы озеленителей виднелись повсюду, Марат заметил даже брезентовые рукавицы, явно только что сброшенные с потных рук для прожарки под солнцем, — но неудачное время: очевидно, эти люди работали утром и вечером, пережидая послеполуденный зной где-нибудь в тени и прохладе. Где-то у них была подсобка — там они обедали, играли в домино, а после работы коротали поздний вечер за вином. Это была знакомая Марату жизнь.

А за воротами гаража он попал в совсем уже привычный мир. Здесь помещался непохожий на солярный курортный рай неухоженный мир солярки, знакомый еще по Сибири темными пятнами смазки на пыльной, утрамбованной земле вокруг вытащенного из-под капота двигателя, запахами бензина и забрызганных маслом досок высоких ворот. Сейчас их створки были распахнуты, а большинство ангаров, где стояла техника, пустовали. Впрочем, печать курорта всё же лежала и на гараже: Марат увидел большой автобус, где ветровое стекло защищало только место шофера, пассажирский салон переоборудовали в открытую палубу, где вместо окон были оставлены только стойки каркаса; на нём крепился парусиновый полог на случай дождя.

Водители или ремонтники курили в беседке, далеко от фильтров держа черными пальцами сигареты, чтобы не пачкать губы. С ними повторилась почти та же история, что с медичкой, правда, с существенной разницей: про глухого садовника они знали, а на вопрос Марата, как же к нему обращаться, резонно ответили, что обращаться можно хоть «товарищ адмирал», но при этом, пока не хлопнешь по спине, Глухой всё равно не откликнется.

Один из сидящих, обращаясь не столько к Марату, сколько к приятелям, вспомнил, как вывозил на самосвале из парка вывернутые смерчем туши редких деревьев: американский клен, кажется, или пробковый дуб, и Глухой возился рядом — подбирал и откладывал в сторонку обломанные сучья, будто надеялся таким образом натаскать запас дров на зиму. Другой из сидящих в беседке подтвердил, что Глухой носит валежник и берёт только ценные породы: вероятно, он режет из них мелкие сувениры, а не использует сучья как дрова. Третий из шоферов утиным носом, насмешливым прищуром и выражением глаз был похож на Барабулю — наверное, отец. И Марат во время беседы поглядывал по сторонам: не появится ли сынок? В каникулы он мог ошиваться рядом.

Но все досужие россказни благодушных от послеобеденной сытости мужчин только отнимали время, нимало не приближая Марата к цели. А на его прямой вопрос, где найти Глухого, собеседники сначала пожимали плечами и зевали, но вдруг на лицах появилось ехидство, и мужики со смешками указали на глубокую тень внутри гаража, где в этот момент вдруг взревел, а потом так же резко стих мотор, и посоветовали поинтересоваться у Паши.

Машина, к которой направили Марата, была хлебо-возным фургоном. Но сейчас она пахла только бензиновой гарью, утопая в едких клубах выхлопных газов. Водитель, стоя на бампере, нырнул головой под капот и что-то регулировал в двигателе, прибавляя и убавляя обороты.

Пашей, к неудовольствию Марата, оказалась молодая крепкая женщина с плотно очерченной под лямками рабочего комбинезона грудью, хотя короткая прямая стрижка, полускрытая грязной кепкой, широкие замасленные руки с остриженными ногтями, двусмысленное имя и мужеподобная фигура могли бы сбить с толку. Ее, видимо, слабо пеленали в младенчестве и, пока кости мягкие, не придали ножкам девочки ровную форму. Теперь колченогость, вероятно, ее не красила, но устойчивости добавляла точно.

Предубеждение против нее рассеивалось с каждым словом и жестом, которыми Марат с ней обменивался. На вопрос о Глухом Паша кивнула и без разговоров повела Марата за собой. В дальнем и самом грязном углу гаража она наклонила тяжелую металлическую бочку, наплескав из нее полведра черной маслянистой жидкости. Так же без слов она потащила Марата через двор гаража к выходу, хотя он уверял ее, что ей незачем шататься по солнцепеку, тратя на него столько времени. Он достаточно понятлив, чтобы найти Глухого, если она на словах обскажет ему дорогу. Но вскоре выяснилось, что провожала она Марата для того, чтобы уже за оградой гаража, когда они вышли из поля зрения сидящих в беседке, вручить ему ведро с отработанным маслом. По ее словам, Глухой давно просил ее раздобыть какой-нибудь жидкости поядовитей, но потом, судя по тому, что не приходит, видимо, забыл. И она, по пословице «хлеб за брюхом не ходит», не собирается за ним бегать по парку — у нее и времени нет. Но раз уж Марат всё равно к нему направляется, то пусть захватит попутно и ведро с отработкой. Ничего более гадкого в гараже, пожалуй, нет. Можно было бы еще попробовать тосол. Но его не нашлось даже на складе. Ведь климат у моря такой мягкий, что в систему охлаждения двигателя тут круглый год заливают воду. Смывать ее зимой на ночь приходится только на неделю или две — дольше морозы не держатся. Закурив, Паша детально (чувствовалась шоферская хватка) рассказала дорогу через парк к будке садовника. Но едва Марат скрылся за первым поворотом указанного пути, как она, тяжело дыша, нагнала его и велела передать Глухому, чтобы не забыл вернуть ей ведро. При этом в ее голосе звякнуло ожесточение, которого грязная покореженная посудина — Марат, кособочась, нес ее на отлете, чтобы не замаслить брюки, — не заслуживала.

Находя причину за причиной, а когда они кончились, просто молча Паша довела Марата почти до цели. Ничего существенного из беседы с ней он не узнал. А на вопрос об имени-отчестве — Марат сформулировал его неуклюже именно потому, что хотел задать как можно непринужденнее — она ответила, что Глухой ей не завгар, чтобы называть его по отчеству. Он уже не знал, как отделаться от нее, тем более что шагала она быстро, даже и не подумав взять из рук Марата ношу, которую на него взвалила. При ее комплекции она могла нести такое ведро как перышко. И машинально считала, что и Марату легко. Но ему, хоть он и не жаловался, было тяжело, а извилистый путь в гору через огромный парк оказался долог. Только в виду каморки садовника, когда уже вроде и поздно было разворачиваться, Паша отстала, перейдя прежде на шепот, словно в избушке прятался не глухой, а чрезвычайно чуткий и бдительный человек. Она даже укрылась за деревом.

— Ты, наверное, тоже натуралист какой? — неприязненно спросила она напоследок.

— Почему вы так подумали? — рассеянно отозвался Марат, даже не глядя на женщину. Он уже пристально рассматривал жильё Глухого.

— A y кого еще может быть к нему дело? Рядом с ним всегда как на экскурсии, — пробормотала она.

— Я не зеленый патруль, — ответил Марат. Он уже ее не слушал, а шел сквозь заросли к ветхому зданьицу с осыпающейся штукатуркой и мхом на шиферной крыше. Растения теснили домик отовсюду. Присоски плюща, протянувшиеся до крыши, впивались и в растресканный фундамент, и в жесть водосточной трубы. За домом возвышался мрачный частокол темно-зеленого бамбука — такого толстого, что удилище из него мог удержать разве что какой-нибудь исполинский рыбак. Перед домом, прямо из-под окна уходила ввысь серая колонна магнолии. Ее мощные корни взломали бетонную отмостку и, видимо, уже под фундаментом здания продолжали свой разрушительный рост. Дерево было налито соками жизни до самых кончиков упругих глянцевых листьев, и только в чашах огромных мертвенно-белых цветов, широко раскрытых, их давление, казалось, находило выход. В большое растворенное окно выглядывала пожелтевшая пятнами побелка на стенах. А в центре оконного проема чернела шевелюра Глухого. Он стоял затылком к Марату и, тыча пальцем куда-то вниз, мерно, по слогам выговаривал слова на иностранном языке, как будто старался их заучить.

Подтянувшись, уперев локти в подоконник и заглянув в помещение, Марат увидел, что Глухой в комнате не один. За столом сидела девушка и, перелистывая страницы альбома, быстро записывала то, что диктовал садовник, указывая пальцем на пришитые к страницам цветы и листья. Видимо, он диктовал в гербарий латинские названия растений, на память определяя их виды. В отличие от возвышающегося под потолок мужчины, девушка за столом сидела лицом к Марату, и, когда почувствовала его взгляд и подняла голову, Марат узнал Тоню. Положительно, город был нашпигован жильцами двухэтажного домика! Он успел еще разглядеть, что к стенам прислонены грабли, лопаты, тяпки, опрыскиватели, на гвоздях висят секаторы и другие ножницы для подрезки; один секатор, надетый на бамбуковое удилище, протянулся на полу вдоль стены. Это напоминало арсенал с грудой оружия, которое брали в руки, чтобы отбиваться от наступающей со всех сторон зеленой массы. В углу, у приоткрытой входной двери (напротив была еще одна, запертая дверь, ведущая в соседнее помещение), висел на гвозде щегольский зонт яркой расцветки на длинной деревянной ручке.

Не говоря ни слова, Тоня сразу поднялась со стула, хотя Марат не сделал ей никакого знака, и плавно направилась к двери. А Глухой стал поворачиваться к Марату, и, то ли подхватив его движение, то ли подчинившись общей перемене поз, Марат мягко спрыгнул под окно, ловко приземлившись на здоровую ногу. Тоня уже стояла перед ним.

— Я к садовнику, — отчеканил Марат.

— Я за него, — парировала девушка. Возможно, баба Шура на полставки оформила ее помощницей садовода, и теперь она так кичилась своей работой, что возомнила себя главным садовником центрального военного санатория. Забавно было, с какой уверенностью она заявляла на Глухого права. Может, она решила, что способна остановить Марата, если он решит обратиться к садовнику в обход нее? Конечно, откуда ей было знать, что на этом пути он проходил и сквозь стены? А может, эта сердечница с синюшной кожей полагала, что он перед ней в неоплатном долгу — ведь рубашка Петрика с изнаночным швом, который она так ловко прострочила, и сейчас сидела на нём как влитая, а Эля, видимо, передала ей его отзыв о мастерстве портнихи. Кроме того, она подверглась атаке Адика, заподозрившего ее в том, что она подслушала его разговор с Лорой о «долге чести», который «платежом красен», в результате чего у Тони подскочило давление. Впрочем, всё это вчерашний (или даже позавчерашний) день, вор мертв, и разговоры о поднявшемся давлении по меньшей мере несерьезны. Подумав, Марат решил всё же не настаивать: разумнее дождаться, когда Глухой останется один. Ведь, окажись он истцом, им лучше общаться с глазу на глаз, без лишних свидетелей, и в этом смысле поручение Паши было удобным предлогом, за которым Марат мог временно спрятаться и прикрыть истинную цель визита.

— Я принес яд, — сказал он, а когда она в недоумении наморщила лоб и сузила глаза, добавил: — Разве садовники не пользуются ядами?

— Где? — спросила она и только тут обратила внимание на ведро. — Что за гадость?

— Про это вам, милая девушка, расскажет Паша из гаража. Она просила вернуть ей ведро. А когда вы к ней пойдете, раз уж вы за садовника, то при встрече она вам всё и расскажет. Мое дело было только доставить яд по назначению.

Уходя, он слышал, как Глухой из окна расспрашивал Тоню о его визите. И хотя она ничего не кричала в ответ, он, судя по возгласам, получал ответы и без слов. Марат оглянулся и рассмотрел, как она объяснялась с ним жестами. Одну руку положив себе на грудь, другой Тоня крутила баранку, изображая женщину-шофера. И по киванию и гоготу Глухого было понятно, что он понял, о ком речь. Марата покоробило, что девчонка объяснялась со взрослым человеком как с младенцем.

Удалившись от дома на такое расстояние, чтобы не терять крыльцо из поля зрения, Марат стал ждать ухода Тони. Однако она, по-видимому, никуда не торопилась. Наверное, и впрямь устроилась работать помощницей садовника, и теперь они ждали вечерней прохлады, чтобы засучив рукава взяться за работу.

И в самом деле, через некоторое время оба вышли из будки и принялись копошиться у корней магнолии. Поскольку они своими спинами полностью заслонили суть дела, Марату пришлось незаметно приблизиться и сместиться в сторону, чтобы наблюдать сбоку. Увиденное его обескуражило. Трава в приствольном круге была примята — оказывается, она скрывала узкие глубокие отверстия, просверленные в магнолии у самой земли. Теперь Тоня поочередно приставляла к ним широкую цинковую воронку, через которую Глухой заливал из принесенного Маратом ведра в корень дерева черную отработку. Так вот он что за садовник! На глазах Марата совершалось тайное медленное убийство, и он не собирался молча ему потворствовать.

— Как ваша фамилия?! — воскликнул он, выходя к ним, стараясь, чтоб его услышал мужчина. Тоня, вздрогнув, отняла от ствола воронку, и Глухой по инерции вылил черную лужицу масла на траву.

— Зачем тебе его фамилия? — отозвалась девушка, медленно выпрямляясь, и Глухой вслед за ней встал во весь свой огромный рост.

— Разговаривать будем в другом месте! Я не собираюсь равнодушно смотреть, как деревья в этом прекрасном парке губят сами же его работники! Что это за подрывная деятельность?! Мое дело — узнать только фамилию вредителя. А уж компетентные органы разберутся, что к чему.

— Ты же не местный, — проговорила девушка. — Этот город для тебя — только глянцевая открытка, а мы тут живем. Твое дело — загорать на пляже, а не шпионить за коренным населением и совать свой нос в чужой вопрос, сути которого не понимаешь.

— Что же тут непонятного? Вы тайно губите редкие деревья!

— Редкие! — передразнила Тоня. — Разумеется, в какой-нибудь занюханной Малой Пурге, из которой ты явился, такой бдительный, вечнозеленые вообще не растут. А тут магнолий и за глаза хватает.

— Хватает или не хватает — это не мне решать и не вам, — настойчиво возразил Марат. — А фамилию садовника, тем более он такая колоритная фигура, я всё равно выясню. Запираться бесполезно!

Когда Марат вышел из своего укрытия, Глухой каким-то детским в своей наивной беспомощности жестом попытался поднять и прижать траву к стволу, словно так можно было загладить причиненное дереву зло или скрыть вредоносные следы. Потом, пока Марат с Тоней пикировались, он переводил взгляд с одного на другого, улавливая смысл спора по губам, гримасам и взмахам рук. Наконец положил обоим на плечи большие ладони, словно одним жестом хотел их подружить, а также как бы призывая выслушать и его:

— Я знаю: со стороны это выглядит жестоко и даже варварски. Но эта магнолия просто не оставила нам иного выхода. Хотя неизвестно, как она тут появилась, кто посадил дерево прямо под стеной постройки, и вряд ли на это было официальное позволение. Но теперь я годами не могу добиться разрешения ее спилить. Кто ж возьмет на себя такую ответственность в отношении экзотической садово-парковой культуры на территории санатория? И вот, пользуясь таким всеобщим покровительством — любой прохожий, как и ты, не задумываясь, принимает их сторону, — эти деревья вытворяют тут что хотят. От дома моих родителей остался только холмик наподобие могильного — там теперь парковая зона и растут американские ладанные сосны, поэтому я вынужден ютиться в этой будке: она и служебка, и склад инвентаря и удобрений, и мастерская, и лаборатория, и мое единственное жилище. Но посмотри, как магнолия запускает всё глубже под фундамент рычаги корней, чтобы сковырнуть дом с лица земли! Хотя условия для магнолии тут не совсем благоприятные — тесное затененное место, — вырос прекрасный мощный экземпляр, но тем хуже для соседей, в данном случае — для меня и моей избушки. Однако магнолии просто ангелы по сравнению с веерной пальмой!

Садовник проворно отошел в сторону, нагнулся в густую тень под кустом и выдернул из земли маленький раскидистый росток с острыми рифлеными листьями.

— Иногда ее зелень кажется мне то ли картонной, то ли жестяной, — продолжал он, тыча росток чуть ли не в лицо Марату. — О, это жестокие пришельцы! Посмотрите, какая теневыносливость! Веером раздвинет полог и поднимется над ним. Пока они ростки, их еще можно выполоть без лишнего шума. Но едва зазеваешься — они вырастают в издали заметные экземпляры, и тогда вокруг них смыкается кольцо добровольных защитников, зеленых патрулей, юннатов и даже бюрократов, которые не дадут экзот в обиду, просто чтобы перестраховаться: вдруг их заподозрят в нерачительном отношении к зеленому наряду курорта.

— Но кто же их сажает, если не сами садовники? — нетерпеливо перебил Марат. Его утомили эти смехотворные сетования на бессловесных зеленых тварей. Ему бы такие заботы!

Садовник умолк и мигал глазами, будто ждал, пока восклицание Марата просочится в его заложенные ватной глухотой уши.

— Я же тебе говорила, что ты пришлый и зря пытаешься сунуть нос в наши запутанные дела! — воскликнула Тоня, пользуясь паузой и вклиниваясь в разговор. — Но если тебе так уж неймется, то слушай и вникай. Эта пальма-китаянка далеко не проста. Просты наши черные дрозды. А колхидский плющ и вовсе слеп. Он лиана, ему без разницы, за какую опору цепляться, чтобы виться вверх, к солнцу. Что рядом, то ему и ладно: груда битого кирпича, стена дома. Если ты будешь стоять тут столбом у нас над душой и глазеть на нас, он и тебя обовьет. А о деревьях и говорить нечего, ему всё равно: что бук, что дуб, что пальма! Я сама видела у морвокзала, как плющ обвил пальму до вершины. А фокус в том, что ягоды плюща оказываются совсем рядом с гроздьями плодов пальмы. Они и по виду похожи. А поскольку плющ дикорос, живет тут миллионы лет, его семена привыкли клевать другие местные жители — черные дрозды. Ну, и уж раз костянка веерной пальмы висит рядом, они распробовали и ее, причем за какие-то полвека, ну, сотню лет — с тех пор, как пальмы в здравнице начали высаживать в открытый грунт. По меркам эволюции это полсекунды и секунда. А еще через секунду благодаря слепоте плюща и простоте дрозда, а также ретивым защитникам вроде тебя от китайцев тут проходу не будет. Этого ты добиваешься?!

— Погоди! — запротестовал Марат. — Во-первых, я защищал магнолию, а не пальму. Ее вы сами приплели и припутали. Но и в деле пальмы ты доказала мне лишь то, что дрозды ее клюют, то есть истребляют.

— Тебе разжуй, да еще в рот положи! — желчно сказала Тоня. — Птицы переваривают только мягкую оболочку ягоды, а косточка проходит навылет, как пуля. Дрозд роняет ее вместе с пометом. А что может быть случайнее птичьего кала? Прыгая, летая и сидя на ветках, дрозды сеют пальмы, как зубы дракона, — и они проклевываются из земли в самых непредсказуемых местах!

Пока она оправдывалась, а Марат старался не потерять нить рассуждения, поскольку эта сфера была ему мало известна, к ним незаметно подошла Эля. Она вертела в руках лист ежевики, низко опустив лицо. Это не понравилось Тоне, и она, не переставая объясняться с Маратом, приказала девочке поднять голову. Та сделала отрицательный жест, но, не удержавшись, шмыгнула носом и выдала себя каплей, щелкнувшей по светлой изнанке листа. Тоня взяла ее за подбородок и силой подняла вверх заплаканное лицо. Ни нотки сочувствия — напротив, колючее, странное высокомерие услышал Марат в тоне, которым она спросила:

— По какому поводу слёзы?

— Ни по какому! — в тон ей ответила Эля, высвобождая подбородок из чужой руки и отворачиваясь. Тогда Глухой, приобняв ребенка за плечи и присев на корточки — но и тогда ему не пришлось склонять голову набок, чтобы заглянуть девочке в лицо, — слово за слово выяснил, что Элина мать решила безотлагательно возвращаться в Салехард и уже уехала на вокзал менять билеты.

— Вот как! — фыркнула Тоня, забывшая про Марата и настырно прислушивающаяся к шепоту девочки. — Она сама не знает, чего хочет! То рвалась вон из города, а теперь ей надо задержаться, хотя осталось три дня до запланированного срока отъезда. А, Эля?! Бессердечная девчонка! Уж не похороны ли ее привлекают? Как перчик вдобавок к тридцати трем удовольствиям курорта, которыми она пресытилась. Может, она в Салехарде это видела, но, конечно, в зоне вечной мерзлоты хоронят совсем не так, как среди субтропической флоры, и теперь, готовясь к траурной процессии, она репетирует слёзы.

Была ли в этих словах уличающая Элю доля истины, но только она глубоко вздохнула и сухо сказала:

— Я пришла забрать свой гербарий перед отъездом и заодно показать дяде Гере новый листок. Вот! — И она помахала листом перед Тониным носом.

И, то ли ухватившись за этот повод с такой ловкостью, чтобы поменять тему разговора, то ли испытывая неподдельный интерес к находке, Глухой с увлечением принялся объяснять, что этот довольно банальный листок интересен темным следом, который прочертила на нём муха-минер. Отложив внутри листка яйцо, насекомое «заминировало» его, потому что выведшаяся личинка мухи стала питаться листовой тканью, прогрызая внутри извилистый ход. Вслепую она двигалась между верхней и нижней поверхностями тонкой, как бумага, листовой пластины, но тем не менее была погребена внутри нее не менее надежно, чем шахтер в недрах земной коры.

Марат, холодея сердцем, слушал его и уже не слышал, удрученный собственной колхидской слепотой. Как он мог даже при тысяче косвенных улик принять за истца эту глухую тетерю! Когда Эля назвала его Герой и стало ясно, что это слово не могло быть производным от фамилии-имени-отчества истца, доподлинно известных Марату, сделанное им допущение предстало во всей своей несуразности. Как бы мог этот угловатый верзила, похожий на поджарого кузнечика, устоять в шторм на мокрой палубе корабля на своих непомерно длинных ногах? И еще меньше, чем на моремана и игрока, он был похож на истца. Вряд ли этот рохля дерзнул бы хоть пальцем кого-нибудь тронуть, кроме бесчувственного дерева, да и на то посягнул лишь после того, как оно уже село ему на голову и выживало из дома, грозя развалить его, раскачивая своей тушей в ветреные ночи. А что касается людей, то сейчас Марат сам видел, как Глухой мечется в треугольнике между ним, Тоней и Элей, пытаясь снимать напряжение, как только оно возникало, и стараясь каждого примирить с каждым.

Разве так были устроены истцы? Разве обращали они внимание на мышиную возню вокруг, мелкие распри и споры, когда вынашивали в душе разящие доводы исковых заявлений, облекая их в блестящие, неотразимые формулировки? Нет, они высоко возносились над бытовой суетой. И даже близкое присутствие ответчика, его домогательства, попытки заглянуть в глаза и даже уцепиться за отстраняющую его руку не могли поколебать истца в принятом им решении.

И, разумеется, эта жестокая необходимость откидывать сантименты и принимать суровые решения бросала отсвет на весь облик и поведение истца. А в Глухом Марат не заметил ни блика этого грозно-холодного сияния. Теперь не имело никакого значения, как звали садовника полным именем: Герасим, либо как-то еще, и была ли у него собачонка, которую он утопил, главное — что он был не-Захар не-Трофимович не-Фирсов.

— Вы меня убедили! — воскликнул Марат, глядя в черные воспаленные отверстия в комле магнолии. — Можете сию секунду спилить это дерево. Я слова никому не скажу.

Он ушел не прощаясь, не оглянувшись — так опостылели ему эти лица. Впрочем, и они ни слова не сказали ему вдогонку.

Глава 21

Новые версии

Пора было решительно поменять тактику. До сих пор он прояснял ситуацию чересчур осторожно и в результате по крупицам получал сведения из самых неожиданных источников, обрекая себя на зависимость от игры случая. Тоня ни под каким соусом не хотела называть имя Глухого, и чем упорнее Марат настаивал, тем дальше его относило от цели. Не собирался же он всерьез жаловаться на Глухого начальству! А Эля могла запросто, без обращения «дядя Гера», показать новый лист для гербария. И не сорвись с ее языка заветное имя, Марат до вечера проторчал бы, как истукан, у магнолии — и впрямь слепой плющ обвил бы его, а простаки-дрозды обсели голову и плечи, — а он бы всё препирался с Тоней. А потом, так и не установив личность Глухого, в отчаянии приступил бы к его допросу в качестве истца. Причем ему пришлось бы прибегнуть к посредничеству Тони в роли толмача. А это — испорченный телефон, который мог завести Марата в такое болото недоразумений, в котором он увяз бы окончательно и бесповоротно. Секретность была необходимым условием его миссии: к истцам приближаются на цыпочках. Но и осторожничая чересчур, он рисковал потерпеть фиаско. Поэтому Марат не собирался церемониться перед дверью жилища, в которое возвращался уже в который раз.

Однако его вновь отвлекли. Эля, видимо знавшая более короткий путь от каморки ворошиловского садовника к дому на склоне, где квартировала вместе с матерью, внезапно вынырнула из кустов олеандра с гербарием в руке — неужто и лист ежевики успела пришить к последней странице альбома мастерица Тоня, или его просто вложили в гербарий? — и, забегая то с одной стороны нудно хромавшего Марата, то с другой, принялась беззастенчиво выдавать чужие секреты, вновь повторяя, иногда дословно, мнения и взгляды окружавших ее взрослых людей, что в устах девятилетнего ребенка зачастую звучало комически. Может, ее раздосадовали похоронные подозрения сердечницы относительно того, почему ей не хочется уезжать с моря так не вовремя? Хотя Марат отлично помнил, как в ночь убийства, в тени беседки, Эля поделилась с ним, что хочет домой, в Салехард, ведь там нет покойников, и это говорило о том, что она скорее боится похорон, чем жалеет о своем на них отсутствии.

— Старшая игнорирует Глухого и глухо презирает, — невольно скаламбурила девочка. — Младшая, хотя он бросил ее, несмотря на болезнь и ее жизнь давно висит на волоске, снисходительно жалеет и даже навещает. А теща, с которой ютятся обе девушки, просто не может ни видеть его, ни слышать о нём. Но он невменяем. Регулярно ходит со своим нелепым слуховым аппаратом на все новые фильмы, некоторые смотрит по два раза, будто не чувствует, что само появление его жуковидной физиономии в окошке кассы невыносимо для дочери.

— Так он Жекин и Тонин отец? — спросил Марат с проснувшимся интересом. До этого он слушал вполуха, думая о предстоящем разоблачении истца. Вообще, Марату труднее всего было отличать в беседах с женщинами на воле — а говорили они слишком много! — случайно вылетевшие слова от сказанных в расчете на то, что их услышат. Последние он привык игнорировать. Но если в заключении можно было отключать слух от нотаций надзирательниц, то на воле Марат ловил себя на том, что по привычке вовсе не слушает женщин — если, конечно, не ведет допрос, — а это было опрометчиво.

— Ну да, — воскликнула Эля, — а то чей же?! И хотя он не заслуживает такого имени, Глухой зачастую подчеркивает свое родство тем, что напыщенно называет дочерей полным именем. Особенно фальшиво это звучит по отношению к младшей: Антонина Германовна! Скажите пожалуйста! А Антонине Германовне — шестнадцать лет! И, конечно, она предпочла бы, чтобы ее звали просто Тонькой, но пускали нырять в море с буны, тогда как ей из-за порока сердца навеки запрещено многое из позволенного всем нормальным людям. И, наконец, что это вообще за отчество — Германовна! Спасибо, что не Адольфовна! Никогда Эля не слышала, чтобы из мужчин с такими вычурными именами, как Герман Степанович, получались хорошие отцы. Имя должно быть надежно — вот Элиного отца зовут Александр. Но хотя он хороший семьянин — никогда никуда из дома не уезжал — и хотя он не считает Элю несмышленышем, всё-таки не позволяет себе тешить свое мелкое родительское тщеславие, называя ее «Эльвира Александровна». А звучит-то куда изысканнее и солиднее, чем Евгения или Антонина Германовна!

Увлекшись развитием своей теории, девочка стала допытываться, как отчество Марата.

— Навуходоносорович! — брякнул Марат, и оба рассмеялись.

Он бесстрастно отметил, что гербарием, который ей помогали делать Глухой и больная девушка, Эля, несмотря на свои выпады против них, не побрезговала. Хотя Марат со всей очевидностью установил, что Глухой, без сомнения, не истец, однако на этот раз он куда внимательнее выслушивал показания девочки, надеясь извлечь из них какую-нибудь неожиданно полезную для себя информацию. Тем более что петля событий, раскрутившись, вновь возвращала его к убийству Адика и Крабу.

А малолетняя старушка продолжала задорно злословить:

— Ты знаешь, что Жека считает сестру с бабкой косвенными виновницами смерти матери, после чего вся их семья и лопнула, точно мыльный пузырь? Шестнадцать лет назад семья была полной и счастливой, двухлетка Жека росла рядом с отцом, матерью и бабушкой, но однажды неугомонная Александра Тихоновна засобиралась в горы на сбор майского чая и потянула с собой дочь, которая была на седьмом месяце беременности. Побуждения были понятны и разумны: обеспечить себя на весь год отменным чаем домашней вялки и сушки, а заодно сэкономить на этом копейку для семейного бюджета ожидающей скорого прибавления семьи. Однако на солнцепеке чайной плантации среди густых кустов, увитых колючей ожиной до того, что не видно земли, беременную женщину ужалила змея — никто даже не видел какая. В итоге случились преждевременные роды: Тоня появилась на свет с врожденным пороком сердца, а мать скончалась. Между зятем и тещей образовалась трещина, приведшая в конце концов к бегству отца из семьи. Нелепая случайность — и вот результат: семья развалилась, все ненавидят друг друга, живут, точно скорпионы в банке. Болезнь Тони постоянно отодвигает Жеку на второй план. Баба Шура требует от старшей внучки всё новых и новых жертв, она даже изобретала их, но зачастую они оказывались бессмысленны. Были и мелочи особенно обидные: помада, которую Жеке в школе ретивые учительницы перед всем классом вытирали с губ, а тушь с ресниц удаляли в умывальнике, Тоня же под охраной недуга пудрилась и макияжилась как ей заблагорассудится. Представляешь, как это обидно для девушки! — восклицала Эля. — Ей — нельзя, а младшей сестре — можно! Конечно, она рвется убежать со Стерхом на край света! А тут вдруг художник рисует не ее, а сестрицу, и Адик, которого она примерно ждала из тюрьмы, оказывается, писал Тоньке письма до востребования.

— Вот как? — удивился Марат. — Разве вор интересовался сердечницей?

— Неизвестно, может, он приставил ее к Жеке соглядатаем, а Тоне, да и Жеке, показалось, что она заинтересовала Адика как женщина. Баба Шура случайно нашла письмо с зоны, из которого стало ясно, что это отнюдь не первое его послание к Антонине. А той-то терять нечего, для кого хранить себя — для гробовых червей, что ли? Вот бабка и постаралась преподнести негодяю, как только он вернулся, мою мамку на блюдечке… Старая сводня! Внучек-то жалко — обеих. А сдыхов — не жаль. А тут — вон какой пердимонокль вышел!

— Перди… что? — заискивающе спросил Марат, нарочито выделив из слова его нецензурную часть. Он даже прикрыл ладошкой один глаз и хохотнул, но на этот раз Эля не поддержала его — она хмурилась, на глазах блестели слёзы.

— Так ему и надо! Не будет чужие семьи разбивать! — подытожила девочка, в которую, по-видимому, вселился шумный и склочный дух квартирной хозяйки.

— Но ведь семья Тони-Жеки-бабы-Шуры-Глухого и до Адика была разбита, не склеишь? — полуутвердительно сказал Марат, подумав, что Эля, видимо, имеет в виду вовсе не эту квадратуру семьи; неизвестно, по какой причине Лора так рвется домой, что поменяла билеты, хотя и так должна была вскорости отправиться вместе с Элей в свое Заполярье… Уж не сообщил ли какой-нибудь доброхот верному Александру про курортные демарши его женушки, а то, что любовник в гробу, добавляет измене пикантности, а также вталкивает изменницу в широкий круг подозреваемых в убийстве? Может, дело совсем не в «трех звездочках»?! Опять Марат зациклился на одной версии, отбрасывая все остальные. Что бы сказал на это старший узник Петрик, как квалифицировал? Как беспомощность и разгильдяйство — вот как. И был бы прав! И если не Краб нашел валюту вора в школьном портфеле, закопанном в кустах, тогда кто? Может, Глухой — ненавистник экзотов — решил подкопать корни какой-нибудь очередной пальмы и наткнулся на портфель? Ведь на какие-то шиши уехал же он на край света и еще любовницу увез — когда это, интересно, было? Может, как раз пять лет назад?! И если не Краб убил Адика, то кто? Тоже Глухой? Найти убийцу — если это не Краб — и снять с истца подозрения в том, что он убил вора, только бы не убивать невинного человека, севшего на проигранное пятое место в восьмом ряду! Но первым делом следовало еще раз наведаться в квартиру Краба.

Эля, прежде чем свернуть к дому, схватила его за рукав и стала настойчиво требовать сходить с ней в кино «Акваланги на дне» — ведь, скорее всего, фильм уже перестанут крутить в Салехарде, когда они туда вернутся. Конечно, она попросит мать сводить ее на пятичасовой сеанс, но вдруг та не согласится, ведь ей еще вещи собирать… обычно их отвозил на вокзал дядя Коля на своей «инвалидке», но ему сейчас не до них; вот и за такси теперь платить придется, и контролер сегодня будет не Раиса — у ней тоже печальных забот полон рот, — и Элю не пропустят без билета, да не очень и хочется, просто в зале темно и…

— Да ты боишься, что ли, идти одна? — догадался Марат. — Сиди тогда дома. И не пей вино.

— Сказанул! Я и «Буратино» теперь не пью. Только воду из-под крана или из фонтанчика. И мамка тоже.

В конце концов Эля вынудила его дать ей слово прийти к пяти часам в кинотеатр: Марат согласился, решив заодно проверить, как там Жека, — конечно, за перенесенный стыд не убивают, но если стыд величиной и ужасом с Голиафа, то — пожалуй…

Глава 22

Соперницы

Дорога пролегала мимо кинотеатра — и в глаза ему бросилась новая афиша к фильму «Ромео и Джульетта», повешенная рядом со вчерашним изображением спасенного из воды Марата. Он готов был поклясться, что голова шатенки, которая должна обозначать Джульетту, совсем не похожа на играющую заглавную роль актрису, а это… Тоня. И краска на ее щеках — не румянец любовной страсти к Ромео, а нездоровая синюшность. Что-то Стерх совсем разошелся в художественном рвении халтурно изображать знакомых. И уж не про эту ли афишу говорила Эля, упомнив, что художник, в пику, может быть, старшей сестре, изобразил Тоню — тогда как Марату было доподлинно известно, что Сергей Стерхов на серьезной картине рисует Женю, притянув на тот же холст Марата — за ремень, захлестнутый на запястье.

— Верно схвачено: цвет лица у Тони Лунеговой всегда такой нетрадиционной окраски. Это от нездорового кровообращения, она инвалид детства, — услышал Марат и, обернувшись, увидел Лору, которая опять нацепила парик. Голова ее непропорционально увеличилась в размерах, так что взрослая женщина стала напоминать головастого младенца. — Многие местные жители тоже знают и понимают, что этой девушке не до любовных утех. Поэтому то, как она на афише откинула голову, томно опустила ресницы и приоткрыла губы, точно готовясь издать стон страсти, выглядит вдвойне кощунственно. И в довершение ко всему — красные губы на нарисованной углем голове. — Лора усмехнулась и покачала увеличенной головой. — Думаю, что ей этот глумливый шарж может нанести психическую травму, а у зрителей вызвать неприятный осадок и отпугнуть от посещения данного очага культуры. Для лечения инвалидов детства есть больницы, а кинотеатры — для того, чтобы люди могли отдохнуть душой, глядя на цивильных актеров в красивой любовной страсти. Не надо валить всё в одну кучу. На Бытхе живет немало влиятельных людей, и вряд ли они оставят такую циничную выходку безнаказанной. Хорошо, что мой супруг остался дома, в Салехарде, он — главный редактор газеты «Правда Севера», а будь он здесь — непременно сообщил бы куда следует о проделках местных мазил. Куда только смотрит руководство кинотеатра!

— Думаю, вы преувеличиваете, — пожал плечами Марат. — Курортников, которые Тоню не знают, это лицо не отпугнет, а заманит в кинозал, как магнитом. А местные захотят узнать: неужто Антонина Лунегова снялась в кино — и валом повалят за билетами! И пусть, в конце концов, они узнают, что Тони на экране и с лучом кинопроектора не сыщешь, однако Шекспир есть Шекспир: увлеченные действием трагедии, они забудут и простят художнику его невинную шутку.

— Это не шутка, на Западе это называется «рекламный ход». Может, ты и прав: тут изображено скорее сердце порока, чем порок сердца. А это многих привлекает.

— Ну а отпугнет скорее другое: убийство, совершённое на восьмичасовом киносеансе, — обронил Марат.

— Или тоже, наоборот, привлечет. — Лора широко улыбнулась, и обнажилось что-то торчащее из десны вбок, хоть и заросшее розовым мясом, но явно искусственного происхождения, связанное, видимо, с вставными золотыми коронками.

Лора, пройдя через фойе — сквозь толстое стекло он мог наблюдать ее забавную походку: круглые рычаги ягодиц так и ходили, короткая льняная белая юбка открывала бронзовые ноги с такими мощными икрами, что позавидовали бы борцы самбо, — скрылась за дверью, которая вела, как он знал, в подсобные помещения кинотеатра, напоминающие коридоры Учреждения.

Старший узник Петрик говорил, что в Учреждении всё продумано до мелочей. Заключенные пишут фиолетовыми чернилами, учителя правят их красными. Эти два цвета с противоположных концов радуги резче всего отличаются друг от друга. Вот и лицо больной Тони на афише художник подмазал слегка фиолетовым, а здоровые лица отливают розовым: ток алой крови за толстыми щеками. УтльтраФИОлет лета.

Марат попал в промежуток между сеансами: один фильм на середине, до начала другого полно времени, и фойе перед кассой вновь пустовало. Сделав крюк, он осторожно подобрался к окошку сбоку и даже присел, делая вид, что подбирает упавшие монетки, которые разложил перед собой, помня, что касса вытянута от окошка вправо вдоль глухой стены, а подошедшие купить билет отражаются в зеркале, повешенном против окна, поэтому пустота стула, выдвинутого от поперек стоящего стола, где стопкой сложены планы зала на все сеансы, не должна вводить в заблуждение: Жека вполне могла наблюдать за окном. Уловка Марата оказалась вознаграждена: он застал край любопытного разговора, приглушенного, к сожалению, стеной и оргстеклом окошка (звук доносился сквозь вырез в стекле для подачи денег и билетов, а может, и через неплотно прикрытую дверь в кассу).

— Дружба дружбой, а табачок врозь. Сёстры сёстрами, а паренек пополам не делится. Будь у меня время — я бы отбила у тебя твоего художника. Хоть на спор! За постой деньги плачены — тут мы квиты, а на личном фронте — на войне как на войне. — Марат узнал голос Лоры (значит, вот она куда свернула!) — скрипучий, с дребезгом, но настроенный так, что из среднего уха проникал прямиком в низ живота.

— За тобой не заржавеет, генерал невидимого любовного фронта! Это мне доподлинно известно: еще по Адику! — язвительно и звонко произнесла Жека.

— Да уж, изгадил мне твой уголовничек весь отпуск! Теперь еще от милиции отбивайся! Я думала, он захрапел, а он захрипел. Вот так и не чаешь, что окажешься последней собеседницей. Не знаешь, чего ждать от жизни. Завтра атомная бомба упадет — и все будем в одной братской могиле, и те, кто себя блюдет, тоже: и блюдущие, и блядущие. Теперь мужу сообщат на работу, что распивала спиртные напитки на киносеансе, где укокошили соседа по залу.

— Соседа! — воскликнула Жека с сарказмом.

— Соседа, а то кого же! И твоего соседа тоже. Тетя Шура рассказывала, как ты, малолетка, из нижних открытых окон выкликала его в верхние, чтобы лишний раз не подниматься. Ну, и к Рае из рая — соответственно, к будущей свекрови — подкатывала: та тебя привечала, думала, невестка подрастает в подполье. Но не вышло из Райки свекровки! Слышала я, как она твое имя расхваливала! — И Лора стала с надрывом передразнивать Раису: «Дающие имена должны быть дальновидны. Евгения — периодически модное имя. А Антонина — это бесперспективное имя, скоро станет таким же нелепым, как Акулина или Домна». Только Тоньке, думаю, уже будет всё равно, перспективным или бесперспективным окажется ее имя в будущем. А «Лариса», чтоб ты знала, — чайка. Но от Лариски шаг до киски, а где кыс, там и брысь. Вечером, под газом, он называл меня Лариской, ночью киской, а утром скажет «брысь!». Я даже мужу, хоть он у меня руководящий работник, не позволяю называть себя Лариской — только Лора. Вообще, мужчина должен сразу почувствовать, что даже твое имя не будет для него легкой добычей. Ты знаешь себе цену, не стесняешься своих форм… Не бывает плохих имен — бывают плохие хозяева. И хозяйки. А Владилен мне говорил: женщина должна быть как пальма: тонкая, стройная, пышная.

— А мне говорил, что худой должна быть и поджарой, чтобы в ложбинках над ключицами помещалось по яблоку, — парировала Жека. — После тюряги-то и тюрю ведь съешь, а не токмо пальму!

— Ох, подруга, не нарывайся! Ты решила носом поводить, а он тебе спецкупальником по этому задранному носу хрясь!

Повисла гнетущая тишина, которую нарушила Лора:

— Да ладно, Женька, успокойся, чего нам делить-то теперь! Ничего он больше не скажет, не наврет, не подарит. В жизни всегда есть место подвигу — вот кого-то на подвиги и потянуло. Парень, презирающий удобства, умирает на сырой земле: а наш умер в кино! Показал пример другим: небось в будущем все у плоских экранов концы будут отдавать, чтоб не так нелепо было! Он говорил однажды про то, какую опасность представляют южные оползни. Можно уснуть на берегу, а проснуться в море. Вот и уснул… на берегу… А где проснулся, в каком море?! Думал, вино пьет, а оказалось — чистый яд. Кто-то подсуропил. Хорошо, что я из его бутылки не стала глотать! Золотых гор я от курортного романа не требовала, но уж реки, полные винца, обеспечь! Адик тряпки поначалу обещал, а потом скис. Тебе вон подарил курточку фирменную пять лет назад — пацанке совсем. И не только курточку — знаю, знаю, не отбрехивайся! А Юсуф небось еще не слыхал, что парня отравили. Черкес — вот это мечта, а не мужчина! Жаль, раньше не познакомились… Хотя, может, и у него тоже только павлиньи перья: один наколки демонстрирует, другой солнышко на турнике крутит — видала небось? Художник-то ваш с сестрицей на двоих, милый мальчик.

— Ты выпила, что ли?

— Ну, и выпила. Могу я помянуть Адика, отправленного в ад? Ты, понятное дело, при исполнении. А мне что мешает? Завтра уезжаю, не смогу со всеми вместе помянуть. Ты-то пойдешь на похороны? Молчишь… Ну а скажи ты мне, Жека, одно: чего ты в этом кинотеатре потеряла? Для тебя ли эта работа? Кассир — работа для инвалидов. Вот сестре твоей тут самое место, и баба Шура, когда кинозал помоет, присмотрит за внучкой, да и Раиса под боком, контролер, проследит, ежели что, за ее самочувствием, а как что не так — и домой позвонит, сообщит бабусе. А ты-то зачем тут? Расселась, точно паук, все места в зале перед тобой как на ладони: того туда посадишь, этого сюда…

— На что ты намекаешь?!

— Говорю: уехать бы тебе отсюда.

— Я и так скоро уеду! Меня Стерх на БАМ зовет с собой — будет там портреты знатных строителей рисовать.

— Вижу сквозь время, проницаю будущее, — заговорила дурашливо Лора. — Член Союза художников Сергей Стерхов с супругой Евгенией справляют новоселье в столичной квартире, под крышей высотного дома с видом на Кремль, а кроме положенной по норме жилплощади, еще под мастерскую им выделили восемьдесят квадратных метров! Это уж не подвал, где пахнет лекарствами, а из окна видны только клумба да ноги соседей! Вот они — жизнь и судьба, карьера и семья! Так, что ли, подруга? Да только фигу с маслом ты получишь, поняла?!

Дверь бахнула так, что штукатурка посыпалась, но Лора в фойе не появилась — видимо, отправилась дальше по коридору, в помещения для работников кинотеатра. К Стерху?! Марат сгреб медяки, отшатнулся подальше от окошка, а после поднялся в полный рост и, независимой походкой подойдя к кассе, попросил два билета на семнадцать часов: девятый ряд, пятое и шестое места.

Жека, даже не взглянув на посетителя — солнцезащитные очки по-прежнему скрывали пол-лица, эк ведь, стыд-то ее разобрал, до сих пор не отпускает! — достала билетную книжечку из выдвижного ящика стола и, приложив железную линейку, оторвала пару синюшного цвета билетов, а получив мятый рубль, положила на жестяное блюдце двадцать копеек сдачи — и отвернулась. Кажется, квартирантка довела ее до слёз.

На билетах стоял оттиск штампа «8 авг. 1975 г.» — таким образом Марат получил на руки документальное подтверждение того, что провалялся на чердаке сутки, точно животное, впадающее в спячку при неблагоприятных сезонных условиях.

Глава 23

В засаде

С треском входя в подъезд изученной до последней водосточной трубы пятиэтажки, Марат не знал точно, какой из заготовленных предлогов посещения выберет, если на пороге перед ним вырастет мишень. Мешала не скудость, а изобилие легенд, изобретенных за годы предвосхищения визита и подготовки к нему. Теперь они звенели в голове, как рой насекомых в лесу, не позволяя вниманию сосредоточиться на чём-то одном. Старый сиделец Петрик тоже отменно разрабатывал легенды, выстраивал и даже вычерчивал хитроумные, многоходовые комбинации побегов. В совокупности они могли бы составить идеального коллективного мстителя, подпольную ячейку. Но у них были разные истцы. И когда они пытались вычислить очередность возмездия, и на того, и на другого нападала жадность. Каждому казалось, что именно его жертва заслуживает неотложного наказания. И если один врал, что его истец неизлечимо болен и надо торопиться, другой возражал, что болезнь — уже наказание, а вот его истица живет как царица, самый момент, чтобы предъявить счет и ткнуть ее носом в то, на чём основано ее благополучие. Тут первый взвивался и начинал доказывать, что естественная смерть не осознаётся умирающим как неотвратимая расплата и заслуженное наказание за иск. «Так напиши ему сопроводительное письмо на тот свет!» — хохотал его оппонент, и все эти юридические глубокомысленные споры кончались низкой недостойной грызней и жестокими потасовками. В конце концов постановили, что «возмездие должно быть неотвратимо» и «наказание каждого конкретного истца — личная забота его ответчика». На осужденных по нескольким искам одного истца — были и такие — в Учреждении смотрели как на пару, а то и тройку счастливчиков: они могли объединить усилия, но даже у них сроки, методы и суровость наказания вызывали бесконечные споры. «Человек человеку истец, так было, есть и будет», — говорил Петрик. Марат не разделял скепсиса старого сидельца и смотрел в будущее с осторожным оптимизмом: при коммунизме, может, не будет истцов и истиц, но до коммунизма еще дожить надо.

Он потянулся к звонку, но с гримасой презрения к себе растопырил пальцы и всей пятерней мягким толчком распахнул дверь. Войдя в узенькую прихожую, он тотчас привалился к двери изнутри, словно торопился захлопнуть мышеловку, будто опасаясь, что кто-то проберется за его спиной и незаметно выскользнет наружу.

Так он простоял минуту, прислушиваясь и приглядываясь. Уборка была только что окончена. Свежевымытый пол еще блестел влажными полосами. Долго же она провозилась: впрочем, в квартире не убирались, наверное, годами. На кухне — Марат видел добрую ее половину сквозь короткий прямой коридор — ветерок поднимал чистую занавеску над скромно, но тщательно сервированным столиком. Были разложены даже салфетки. Пожалуй, он мог провести так часы, вжимаясь в дверь, прислушиваясь к дыханию находящегося в доме человека и нисколько не желая торопить события. Наконец Марат переупрямил того невидимого, кто явно находился в доме и не мог не слышать звуков его вторжения. Из комнаты донесся легкий скрип панцирной сетки, потом шаги. Но это был не истец, а опять-таки его докучная гостья и уборщица. Правда, она преобразилась: это было уже не нечто среднее между корабельным юнгой и школьной техничкой — женщина нарядилась, напомадилась, высоко уложила волосы, сбрызнув их лаком. Она тоже, судя по тому, как сверкнули ее глаза, ожидала увидеть не Марата.

— Вламываешься без стука, как хозяин! — проворчала она. — Ты пьян, что ли?

Марат смотрел на нее не мигая, пока с запозданием не сообразил, что она до сих пор тут одна. Переделала всю домашнюю работу и застыла в ожидании мужчины вместе с разложенными на столе приборами. Что ж: второй раз за день они взаимно разочаровывают друг друга. Впрочем, у него было правило: не обедать там, где однажды отужинал… ну, или позавтракал. Конечно, это касалось побегов, жизнь в Учреждении неизбежно и неизбывно требовала размеренности. Да его, кажется, на этот раз и не собирались звать к столу.

— Я трезв, — сказал Марат, подступая к женщине по сырому линолеуму и на всякий пожарный случай метнув быстрый взгляд в комнату.

— Так ты забыл, что я тебе говорила? — спросила женщина, выделяя слово «тебе» и по своей привычке угрожающе скрещивая на груди руки.

— У меня, к сожалению, нет шишки домоседства — и вот я здесь. Но с памятью у меня всё в порядке. Я помню, вы сказали, что и духу моего тут быть не должно. И я бы всё-таки послушался, не противоречь это пожелание другому вашему же заявлению.

— Это какому же заявлению? — нахмурилась женщина.

— Вы сказали, что знаете Фирсова Захара Трофимовича, тысяча девятьсот тридцать девятого года рождения, русского, уроженца города Юрга, одно время работавшего старпомом на пассажирском лайнере, лучше всех.

— Как официально ты его представил! Я бы, пожалуй, подумала: важная птица, если б не знала, что он скотина безрогая, фук и мыльный пузырь!

— Я всего лишь хотел удостовериться, что мы ведем речь об одном человеке, а не о полных тезках, — ведь ни про его фамилию, ни про имя, ни даже про отчество не скажешь, что они редкие. А я собирался оспорить ваше утверждение касательно того, кто лучше знает этого товарища.

Женщина хмыкнула:

— Ну да, ты же у нас знатный фирсовед!

— Возможно. Вот вы ждете-ждете, а он всё не идет. Значит, он всё-таки вынудил вас тосковать. Несмотря на то, что вы на днях попытались заставить его ревновать, пойдя в кино с другим…

— Сначала он меня не пригласил. А уж потом я пошла с другим. Я не для того на курорт приехала, чтобы по вечерам тут скучать в одиночестве, — в голосе ее зазвенели слёзы. — И он-то тоже ждал кого-то, пустое кресло не для меня держал!

Марат пристально смотрел на женщину: похоже ли это на правду? Или она, как соучастница отравления, ловко водит его за нос — даже слезу готова пустить и поревновать для виду. И если Краб доверился ей в таком деле, то их, по-видимому, связывают давние, очень давние отношения. Но дорожит ли истец ею? Что-то непохоже… И дорожит ли она истцом, или только притворяется, или что-то выгадывает? Какие тут ставки? По меньшей мере ей может светить жилплощадь на побережье, по большей мере… немалый срок, а то и вышка! Если подозрения Марата обоснованны. Тут нужна была очная ставка, но истец постоянно где-то пропадал — не пора ли отправляться в порт, искать плавучую камеру хранения, в которой Марат предусмотрительно оставил свои войлочные сибирские ботинки «прощай молодость!», ведь теперь при розыске он может назвать имя капитана или матроса, раз уж название катера кто-то хитроумно закрасил. Но не факт, что и там он обнаружит Фирсова. Вот, например, эта ловкачка устроила отличную мышеловку, даже салфетки не забыла положить возле сыра, но Краб что-то не спешит совать сюда свою голову в белой фуражке. Известно ведь, какой у истцов нюх на ловушки! Что ж — значит, всё правильно: Марат в нужном месте, только не следует торопить и подгонять события — всё своим чередом, всё в свое время. Тихими стопами, тихими стопами, как он прочел в одной книжке, которую подсунула ему воспитательница-звездочет.

— Мы два чужих человека в чужой квартире. Я, по вашим предположениям, шулер. Вы, насколько я понимаю, аферистка. Велика ли между нами разница? Мы же почти сообщники. Так, может, нам лучше договориться? — прошептав это, Марат притянул ее к себе за ворот — даже платье затрещало — и не мигая уставился в глаза. Она явно не ожидала от него такой силы и такой злобы. И, конечно, мигом сообразила, что подумает истец (а он мог неожиданно заявиться), — если обнаружит ее в разорванной одежде наедине с посторонним.

— О чём же нам договариваться? — спросила она, бросая на него испытующие взгляды. Они оставались в той же напряженной неудобной позе: она хищно склонилась над ним, а он, вывернув голову, исподлобья ее рассматривал.

— Я не буду вас разубеждать в том, что я один из многочисленных его дружков. Но ведь и вы одна из многочисленных подружек.

По лбу женщины побежали волны поперечных морщин, она поджала губы и сузила потемневшие до сизости глаза.

— Поскольку меня он интересует как игрок, — продолжал небрежно Марат, — а вас, очевидно, как мужчина и хозяин квартиры, мы могли бы обменяться сведениями о нем, которых каждому из нас, наверное, недостает, раз мы оба тут сидим в ожидании его прихода и не понимаем, где и почему он задерживается. Значит, мы плохо знаем своего противника, и нам логично было бы не скучать вдвоем в его жилище, а заняться изучением и сличением сведений о хозяине.

— С чего ты взял, что он мой враг?

— Может, не враг, а жертва. Во всяком случае, что-то вам от него нужно. Но если вы одно, а я иное, мы могли бы разграничить сферы наших интересов и избежать ненужного противостояния.

— Это он-то моя жертва?! — перебила женщина, раздувая ноздри, и вдруг, отступившись от Марата, захохотала. — Ну что ж, раз ты предложил перемыть ему кости, то и начинай первым. Задавай свои вопросы!

Давая понять, что разговор предстоит долгий, Марат прошел в комнату, миновал железную кровать с панцирной сеткой — его так и тянуло на ней поваляться, но он только скользнул ладонью по гладкой блестящей спинке и уселся на стул, для удобства вытянув перед собой, как протез, затекшую ногу.

— Он давно играет? — небрежно задал Марат простой вопрос.

Женщина сходила на кухню и принесла стакан давешнего компота: утром он его вылил в раковину и потому посчитал своим долгом на этот раз опустошить стакан: компот из чернослива — аромат давно утраченной наивности детства, которую Марат давно в себе изжил.

— Раньше, чем научился ходить, — усевшись на кровать поверх рифленого белого покрывала, отвечала женщина и скрестила загорелые ноги в тапочках без задников. — В школе он играл на мои поцелуи, только я ему проигрывала. Невезуч. И надо сказать, что эта лотерея не более оскорбительна, чем игра в бутылочку, когда фортуна соединяет линией поцелуя двух глупых подростков.

— Даже когда фортуна помещается в бутылке из-под гавайского рома? — пошел ва-банк Марат.

— Даже когда она скрывается в бутылке из-под шотландского виски, — парировала женщина. Она встала со своего места и принялась мерить комнату шагами по отскобленному полу: от окна с плюшевой раздернутой портьерой до лакированного платяного шкафа. — «Полнота и острота жизни открываются в процессе игры. До перебоев в сердце и колотья в висках. А вне игры пища — силос, вино — дурман, женщины — мясо. Жизнь теряет вкус», — так он говорил. Шулерство — профессия. А игра — вдохновение. Никогда не жульничал, даже если от этого зависела чья-то жизнь. Он и меня заразил. Это я — жертва, а не он. Многим я пожертвовала ради него, очень многим. У него золотые руки, а он стал перекати-полем и перекати-морем. Списали с морского флота, потому что закатился в игорный притон. Ну а я завербовалась на плавбазу. Захотела узнать, на самом ли деле селедки в море соленые. Икру отметала — и уплыла. Вот я какая! И вот она, вся моя жизнь — внутри трюма на дальневосточном сейнере — закатана в консервные банки с надписью «Сайра» или «Сельдь иваси». И кто те консервы купил, тот мою жизнь и съел. Много денег заработала на северах, привезла и отдала ему. Мы собирались дом купить, чтобы грех исправить… не важно. Для того и работала, копила деньги, а уж он как обрадовался — на руках носил, в пустую ванну голую положил и деньгами засыпал! «Азарт никогда не выступает в голом виде, а всегда рядится в благие намерения», — тоже его слова. Он мои денежки на кон поставил, хотел удвоить, чтобы не только дом у моря купить, а еще и моторку с гаражом — давняя его мечта, — и бредень: опять рыбку ловить, только уж не одному, а со мной. Хотел удвоить — а всё проиграл. Так что, видишь, квартирка эта, на которую, ты считаешь, я глаз положила, не совсем мне чужая, хотя и не мне дадена и я тут всего лишь случайная летняя гостья. Одна из многих — как ты верно, о-очень верно подметил.

Марат выдернул из кармана свой фирменный складень из перламутра и нержавейки с гравировкой, нанесенной предположительно истцом, выщелкнул лезвие, взял ее руку с тонким запястьем, с застарелыми поперечными шрамами (она вены себе резала?), поднял до уровня груди, развернул горстью вверх и положил раскрытый нож на довольно широкую ладонь с короткими пальцами. Лезвие не покрывало ладонь — значит, до сердца не достанет.

— Что это? — тихо сказала женщина, пытаясь прочесть гравировку, но Марат выхватил нож, защелкнул и вернул в карман, прежде чем она успела разобрать витиеватую надпись. Этот предмет был ей незнаком — ну и ладно. Значит, она не заодно с истцом. За долгий срок отсидки Марат поменял много планов мщения, начиная с романтики ранней стадии, когда в голову лезли и яд, и пули, и гранаты, в то время как реально он мог пробить истцу голову разве что камнем при исключительно удачном стечении обстоятельств. Конечно, кроме истцов и Учреждения была еще великая Родина, но она молчала. Во всяком случае, с ее молчаливого согласия Система отказывала им даже в праве на допросы и доследование, она не обязывала истцов отвечать на вопросы, как зародился иск, как он зрел и, наконец, как вылился в готовую форму. И ответчикам ничего не оставалось, как узнавать это самим, по своим каналам и своими методами, которые посторонним могли показаться изуверскими. И если кто-то подает иски, а потом отказывается отвечать за них, то ложны все эти церемонии: «здравствуйте», «доброй ночи» «я вас люблю и уважаю… беру за хвост и провожаю». Собачья комедия!

Он так и не смог разобраться, кто к кому сильнее привязан: Краб к ней или она к Крабу, а без оценки их обоюдной или обоюдоострой любви-ненависти, привыкания-отчуждения нельзя было выстроить эффективный план мести: ведь глупо карать жертву, отнимая у нее то, что ей безразлично. Сидельцу Петрику в этом отношении было проще: его травести, как он выяснил, безответно любила огромного мужчину, игравшего негодяев, настоящего оперного злодея. Правда, он не мог быть истцом, так как был почти вдвое моложе истицы.

— Ну, и запил он, — говорила между тем женщина, прислонившись к скрипнувшей дверце пустого шкафа, будто собиралась залезть внутрь и там отсидеться. Руки ее были опущены, кудряшки развились и висели каштановыми водорослями, морковная помада смазалась на одну сторону, как будто она криво ухмылялась на свой же рассказ. — Сильно запил, а я на экскурсию со злости отправилась и пригласила знакомого гида на встречную экскурсию. «Чёрное море — лоханка, — говорю. — Поехали, настоящее море покажу». Он сразу на меня глаз положил, с первой экскурсии, а я пари с Крабом заключила, разозлившись: спорим, говорю, оставлю девок без отца! И оставила. Увезла гида с собой вместо Фирса, на его же билет. Во как! До сих пор у меня в жизни было два шатуна — ты третий. Ой, кто-то шкребется, — насторожилась женщина. — Кошка?

Да, ведь дверь оставалась открытой. Марат первым бросился навстречу Крабу, потому что какая там кошка, это мог быть только Фирсов. Она — стремглав за ним следом; он сообразил, в чём дело, когда было уже поздно — эта лахудра его провела: опередив, распахнула дверь и сильнейшим тычком в спину вытолкнула вон из квартиры истца — оказалось, что она сильна, как кит, и солона, как селедка, одним словом, ему не по зубам, — и быстро повернула ключ. Сгоряча он развернулся, чтобы забарабанить в закрытую дверь, но потом разжал кулак, уткнувшись в дверь лбом, корябая старую, слоями сходящую краску с деревянной поверхности, загоняя под ногти коричневые занозы.

Глава 24

«Учи матчасть, братишка!»

Марат привык к тому, что каждый из случайных встречных считал свою биографию и знание жизни самым точным слепком действительности. Это напоминало картину, выдранную из какой-то книжки, где обнаженная женщина не стеснялась негритенка. Сокамерники завидовали и шутили, что, намазавшись гуталином, проникли бы в раздевалку надзирательниц. Марат сочувствовал негритенку — ведь с его присутствием откровенно не считались, или, что еще безнадежнее, считали его отсутствующим.

При таких взаимоисключающих, казалось бы, качествах, как хитрость с изворотливостью в сочетании с порывистостью и отчаянной смелостью, Селёдка сама могла запросто отравить Адика. Но если брать в расчет, что Краб не находил валюту вора, а крупная сумма, которую он проиграл, принадлежала ей, то вся история с «тремя звездочками» завертелась вокруг ошибочного предположения Владилена Зотова, и это стоило ему жизни, если, конечно, виноваты «три звездочки» и убил Краб — один или с сообщницей. Хотя и Жеку нельзя было вытеснять из круга подозреваемых, и даже Лору (она сидела рядом с Адиком, она не стала пить из его бутылки).

После того побега, когда Марат получил увечье, пропагандистская машина Учреждения языком нотаций и стенгазет выставила его в смешном и диком свете. Он ни секунды не сомневался, что так и будет, так же случилось и после одного из первых нарушений режима, точнее — жалкой попытки, окончившейся менее чем ничем. В пору младшего узничества ему представилась хитроумная идея скользнуть в приоткрытую дверь бельевого шкафа, чтобы выждать, когда уляжется вечерняя круговерть, затворятся двери всех камер и дежурок, и выбраться в пустынный коридор. Кастелянша Учреждения была так запаслива, что числящееся за ней имущество не помещалось в служебке, и часть его стояла и лежала в коридорах. Кастелянша носила очки, но для близи, без них она страдала дальнозоркостью и могла заметить нырок Марата в бельевой шкаф из самого дальнего конца длинного полутемного коридора. Или, возможно, ей доложил кто-то из числа тайных наушников администрации. Видимо, Марат недостаточно тщательно осмотрелся в миг перед нырком. А после он уже ничего не знал и не видел во мраке и тесноте своего убежища, только слышал приближающиеся дробные шажочки, зевание и щелчок ключа в замке. Он думал, Кастелянша заперла шкаф, не подозревая о его присутствии внутри, и, поскольку теперь никто не мог случайно распахнуть дверь, эта мысль поначалу его успокоила. А ночью он надеялся как-нибудь осторожно выбраться. Однако в тесноте и малоподвижности Марат потерял счет времени, по звукам снаружи он тоже не мог догадаться, наступила ли уже ночь, когда почувствовал удушье. Может, ему показалось, но запас воздуха действительно был чрезмерно скуден. Марат занимал только верхнюю треть одного отделения. Кипы белья, на которых он скорчился в три погибели, закрывали от ищущих воздуха губ даже замочную скважину. Он надеялся отогнуть угол задней стенки, но фанера мебели, выставленной кем-то за порог по причине старомодной громоздкости и ловко прибранной к рукам Кастеляншей, оказалась неожиданно толстой и намертво пришитой шурупами к верхней и боковым стенкам. А теснота не позволяла как следует упереться в нее ногами. Марат оказался погребен в шкафу без отдушины, без единой щелки. Ничего не оставалось, как только признать поражение и униженно просить о помощи. Никто, однако, не откликался. И если в первые минуты сидения Марат старался производить как можно меньше шума, он и дышал через раз, то потом ему пришлось стучать и вопить всё громче, в конце концов доведя себя до полного исступления. Даже если уже наступила глухая ночь, хотя не мог он настолько потерять счет времени, — представлялось совершенно невероятным, что в огромном, заполненном людьми Учреждении, где по опыту и стены имели глаза и уши, Марата никто не слышит. Это было жутко непонятно и вынуждало строить самые невероятные предположения — например, о полной звуконепроницаемости шкафа. Но почему же тогда он так явственно слышал, как его запирали…

Марат, не замечая своих портняжных движений, расхаживал вдоль афиш кинотеатра взад-вперед по бетонной террасе, огражденной фигуристыми балясинами — балясины на курорте были особой приметой многих строений, — мыслями отправленный назад, даже не в карцер, а в шкаф, пока его не остановили окриком.

— Что ты мечешься туда-сюда? Не стоишь на месте, — говорил Стерх, подходя к Марату и здороваясь; он был оживлен. — Я решил задачу с лицом девушки на картине. Сказать — не поверишь! Пойдем ко мне — я тебе покажу.

— Ты меня не дорисовал в прошлый раз, — сказал Марат, не разделяя его веселости, — и теперь ищешь предлог, чтобы вновь усадить в позу спасенного утопающего.

— Ты угадал, — не смутившись, сказал художник. — И выражение лица у тебя сейчас подходящее.

— Только момент неподходящий, — возразил Марат, скорчив гримасу. — Тебе нужны натурщики, которые могли бы совмещать полезное для себя с приятным для тебя.

— Это было бы идеально, но в реальности невозможно.

— Отчего же? Я знаю способ. Ставишь в мастерской букет из веток олеандра с сидящими на них гусеницами олеандрового бражника. Пока они объедают листья, рисуешь гусениц. Потом куколок. А когда из них выведутся бабочки — бабочек. Все метаморфозы на одном холсте. Потом даришь эту картину женщине, — Марат кивнул на свежую афишу, — и все довольны.

— Да ты профессор! — воскликнул Стерх. — А по виду не скажешь. Я так и знал, что внутри у тебя не то, что снаружи.

— Ничего ты не угадал! — перебил его Марат. — Про олеандрового бражника я услышал на улице. От Глухого, отца Жеки и Тони Лунеговых, — ты, наверное, его знаешь. Ты ведь ухлестываешь за обеими сестрицами!

— Ерунда какая: «ухлестываешь»! А знаешь, как я стал художником: в армии разгружал цемент из вагона, мешок упал, лопнул, и мельчайший сухой порошок припорошил глазные яблоки. Когда продрал глаза, увидел мир в другом свете. Говорю тебе, я нашел решение для картины: рисую обнаженную Жеку с головой Тони. У Тони очень выразительное лицо; если бы не эта жуткая синюшность, она была бы писаной красавицей. Представляешь, она сама меня попросила нарисовать ее портрет. А когда принялся делать набросок — нашел решение: Жека не хочет, чтобы ее видели нагой, тогда следует приставить к ее телу голову сестрицы — и вся недолга! Тем более что Тоня совсем не против… Ну а что касается Глухого, мне его показывали издали. Но интересоваться им запретили.

— Кто это тебе запретил? — недоверчиво хмыкнул Марат. — Ты разве несовершеннолетний, чтобы кто-то за тебя решал, кем тебе интересоваться?

— Запретили мне, разумеется, условно и в шутку. И, так же шутя, я подчинился, — и, беря Марата за рукав, художник просительно сказал: — Этот разговор мы могли бы спокойно продолжить в мастерской, вместо того чтобы торчать посреди улицы в самое пекло.

— Могли бы, — согласился Марат, не поддаваясь и не трогаясь с места, — хотя мастерская — слишком звучное название для твоей подземной каморки. Но раз ты позволяешь собой командовать, то как можешь надеяться, что кто-то будет тебе повиноваться!

И, оставив изумленного художника под его афишей с Тоней-Джульеттой, Марат завернул за угол кинотеатра: он совсем запутался и был, пожалуй, в отчаянии — последнее посещение квартиры Краба высосало из него всю волю, да еще это расследование, в которое он, не зная броду, сунулся. К тому же в животе заурчало так, что какая-то прохожая на него покосилась; он припомнил, что неподалеку от кинотеатра возле магазина «Военторг» видел мелькнувшую среди листвы деревьев вывеску «Продукты» — и, узнав у той же прохожей дорогу, обойдя кинотеатр с тыла, спустился по ступенькам к магазину.

Румяная от августовской духоты продавщица в белом колпаке и белом же не очень свежем халате небрежно швырнула на весы двести граммов толсто нарезанной докторской колбасы. Скосив глаза, он заметил в очереди бабу Шуру, при виде которой хмурое до тех пор лицо торговой работницы разгладилось. Она поманила старушку пальцем и, когда та подошла, проворковала:

— Заходи в подсобку, баб Шур, я там баночку икры тебе оставила — накормишь свою сердечницу, глядишь, оживет.

Александра Тихоновна расплылась в широчайшей улыбке:

— Ой, спасибо тебе, Надежда! На тебя вся наша надежда! Балуешь ты нас, ох балуешь! Что бы мы без тебя делали?

— Ладно, ладно, после поговорим, видишь — выстроились, уши навострили, заходи ближе к закрытию. И ты бы моему сынку уколы поделала, а? Морскую инфекцию подхватил, прописали антибиотики!

— Зайду, зайду обязательно. Часиков в семь. Кипяти шприц.

Покосившись на Марата, который вынужден был выслушивать совсем не интересный ему разговор, Шура мимоходом промолвила:

— Эй, пупырь, тебя Евгения спрашивала — чего-то ей от тебя нужно. Мне не говорит. Всё какие-то секреты у вас.

Марат кивнул, проигнорировав «пупыря»: чем бы баба Шура ни тешилась… Вот потому-то Марат остерегался делить людей по возрасту. Даже среди пожилых совершеннолетних встречалась масса инфантилов, казалось, навеки оставшихся в школьных классах, но не второгодниками, а… двадцатигодниками, например.

В хлебном отделе он купил городскую булку, выстояв длиннющую очередь в кассу и получив с пятнадцатикопеечной монеты сдачи один пятак под тем предлогом, что все трехкопеечные медяки лежат в автоматах с «газ. водой». Он вполне разделял естественную враждебность и подозрительность продавщиц по отношению к себе и то, что они преображались при виде знакомых; он сам с удовольствием ограничился бы узким кругом лиц, тесной стеной родственников и близких знакомых, но до сих пор не мог позволить себе такой роскоши. Но недополучить законные три копейки — это было всё же слишком при его ограниченных средствах, в другое время он, как законопослушный гражданин, затеял бы перепалку, возможно, потребовал бы «жалобную книгу», но сегодня ему было не до того: как-то он обмяк. Совсем это было некстати. Может, жара так на него действовала — обезоруживающе, — или суточный сон.

Сев в тени на скамейку, Марат принялся за свой полдник, состоящий из вкуснейших бутербродов, который он собирался запить газировкой, — сидельцы в Учреждении и мечтать не могли о таком неправильном и нерациональном, вольготном питании! Шоссейная дорога вилась зигзагами, обвивая один за другим ряды пятиэтажных домов и поднимаясь всё выше; автобусы здесь не ходили, зато заворачивали редкие «Жигули», «Запорожцы», «Москвичи», а то и «Волги», но в основном трасса была рассчитана на пешеходов.

Внимание Марата привлекли вопли: по дороге, террасой выше того места, где он устроился, за деревьями, разыгрывалось представление. Хулиганы, среди которых Марат узнал двух самых младших участников карточной игры на Ворошиловском пляже, приплясывая и раздирая криком рты, преследовали смешную даму, наряженную в полосатое, до пят платье с длинным рукавом. Та отмахивалась от ребятишек раскрытым цветастым зонтиком. Мальцы, особо жестокие и даже циничные в этом возрасте, выкрикивали дразнилки собственного сочинения, а также всем известные, но переиначенные к настоящему случаю: «Синий, синий, полосатый убил дедушку лопатой!», «Синяк с печки бряк!» «Дракон трехголовый: одна башка — на шее, две другие — сиськи!», «Сердцеедка!», «Лахудра крашеная!», «Клоун, клоун побежал!» Дама бежала, путаясь в подоле, теряя равновесие: высокие каблуки норовили подломиться, зонт в розовых и зеленых разводах опасно кренился то влево, то вправо. Марат приподнялся со скамейки, подумывая вмешаться — пожалуй, насколько можно было разглядеть сквозь листву, он был знаком с этой дамой. Но та внезапно захлопнула зонт, развернулась — Марат сквозь слой грима, которым было покрыто ее лицо, окончательно опознал Тоню — и, подскочив к малолеткам, застывшим в некотором недоумении (видимо, жертва, которую преследовали не в первый раз, до сих пор и не думала защищаться), размахнулась и нанесла удар зонтом в лицо знакомцу Марата, попытавшемуся тогда, на пляже, выудить у него из нагрудного кармана открытки с видами курорта. Парень отлетел и завизжал, остальные подбежали к нему. Когда же он с плачем отнял ладонь от щеки, оказалось, что и лицо, и руки у него в крови. Наверное, от удара в конструкции зонта что-то лопнуло — металлическая проволока соскочила и, прорвав ткань, оцарапала подростка.

Марат вернулся к недоеденным бутербродам, а Тоня осторожно спускалась по тропинке, выбитой в горе, между косо растущими деревьями. Путь ее пролегал мимо его обеденной скамьи; она уже снова раскрыла свой нарядный зонтик, который отбрасывал тень на мертвенно-бледное лицо. Болезненная синева не проступала сквозь слой пудры (теперь ясно, чьей пудрой он забелил синяк, полученный в драке с Барабулей), глаза были густо обведены черным карандашом, на щеке траурная слеза. Она и впрямь могла сойти за Пьеро: и стрижка под гарсона, и волосы как вороново крыло, и губы, точно лепестки красной камелии. Тоня уже прошла мимо, но перед тем как завернуть за угол пятиэтажки, обернулась и, взмахнув зонтиком, крикнула: «Учи матчасть, братишка!»

Что она хотела этим сказать?! Попив газировки, он направился в кинотеатр, где у него были назначены теперь уже два свидания: с Элей и Жекой. Пожалуй, можно сказать, что он на курорте нарасхват. Вот бы они посмеялись со старшим узником: ведь это Петрик, отличавшийся гладкой наружностью, позволял надзирательницам соблазнять себя, а те и не подозревали, что он берёт у них уроки, чтобы разобраться с истицей-травести, которую из-за малого роста не утвердили на роль Иокасты, о которой та страстно мечтала.

Увидев, что оргстекло кассы завешано с изнанки желтой шторой, а в проем выставлена табличка «Технологический перерыв», и убедившись, что дверь в кассу прикрыта неплотно — оттуда слышался разговор на повышенных тонах: Жека, баба Шура и еще кто-то — Марат решил не подслушивать, а, пользуясь тем, что кассирша его искала, постучал и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь.

Окошко кассы находилось слева, в самом конце длинного и узкого, похожего на гроб, помещения. Правда, потолки в кассе оказались высоченные, точно в кинохраме. Каморка была тесно заставлена: по левую руку железный сейф, где, наверно, хранилась выручка кинотеатра за весь день, справа в углу — стоячая вешалка, на рогах которой висели темно-синий рабочий халат технички и авоська с буханкой хлеба и макаронами, дальше — кресло, в котором сидела контролер Раиса в темной шелковой блузке, элегантной черной юбке и траурной газовой косынке, покрывавшей высокую белокурую прическу; она так глубоко провалилась в кресло, что массивные колени оказались выше затемненной головы. Жека присела на край журнального столика, стоящего впритык к креслу. Баба Шура занимала место кассира за поперечным столом. Все стены, кроме зеркала, отражавшего задернутое сейчас окошко, были, точно обоями, заклеены плакатами с кинокадрами недавно вышедших на экраны страны фильмов.

Жека, едва кивнув гостю — в руках она вертела солнцезащитные очки, — продолжала начатый до его прихода разговор:

— Я не хочу ни отдыха, ни праздника, ни лазаретно-курортных приключений, не хочу быть ни больничной сиделкой, ни ресторанной свиристелкой, а хочу простого бабского счастья. Молодость уходит, мне уже стукнуло восемнадцать!

Александра Тихоновна, пощелкивая железной линейкой, по-прежнему выговаривала внучке:

— Твой папа-экскурсовод в одночасье упорхнул от семьи следом за экскурсанткой, так и ты теперь вздумала очертя голову через всю страну на БАМ с дружком прокатиться! Ничего, кроме срамоты и глухоты, твой отец на Севере не нажил. А вот что наживешь ты?! И что принесешь в подоле снова на Шурину шею!

Но на этой высокой ноте Жека оборвала бабку так резко, будто внутри нее лопнула струна:

— Не сравнивай меня с глухарем! Если я уеду, то не по его примеру, и никогда, в отличие от него, не вернусь. Зачем? Летом париться в сарае, зимой мокнуть в подвале? Я от вас отрезанный ломоть! А ты следи, чтобы Глухой на Тоньку влияние не оказывал! Это она с ним постоянно якшается. Но для тебя все одним миром мазаны и все виноваты, кроме мертвых. А живых ты без разбора поедом ешь. Чем тебе Стерх не угодил?

Шура проворчала:

— Тунеядец! Пристроился возле тетки и рисует всякую отсебятину-бредятину! Разве это работа для мужика — тьфу! И смотри, девка, не сезонный ли роман он с тобой закрутил? Слышала я, как он выкобенивался: «Надо расставлять людей компо-зи-ци-он-но, как фигуры на картине». Смотри, расставит он тебя… где-нибудь на дальнем плане, а то и положит, как Венеру на ложе.

— Хватит! — взвилась Жека. — Сергей не тунеядец, он после армии в себя приходит. И работает. В понедельник ты мыла кости Адику, шипела, что по нему опять тюрьма плачет, а в среду, убитый, он уже был в твоих глазах загубленный талант и жертва безответственных родителей. Однако если в субботу Раису Яновну инфаркт хватит, то в воскресенье она сделается идеальной матерью.

— Типун тебе на язык, Евгения, — устало пробормотала Раиса, а лицо бабы Шуры вдруг облилось слезами, и сквозь рыдания она заговорила:

— Все вы тут идеальные! Только Шурка таковская была! Все, все уезжайте! Я одна тут с сердечницей останусь! Конечно, кому это надо, кроме меня — ухаживать за больными, — я ведь тут самая молоденькая, самая здоровая, и ноги-то казенные у меня: бегай, Шурка, как савраска, грузите на телегу, грузите побольше, всё вынесу!

— Бабушка, перестань! Твои представления давно всем наскучили!

Александра Тихоновна соскочила с внучкиного рабочего места, однако развернуться ей в гробовом помещении было негде: теснота — и она вынуждена была рухнуть обратно:

— Представления?! Это у вас представления, а у меня правда-истина! Хоть бы чужого человека постеснялась! Представления! На курорте больше блатных, чем больных. У всех отдыхающих, мужиков и баб, в одном месте свербит и об одном голова болит. Смотри, доиграешься: станешь как эта халда из Салехарда! А чему этот шаромыга тут научится?! Как изменять да как убивать, вот чему! — И она ткнула пальцем в Марата, который, освоившись в запретном для обычных зрителей помещении, прислонился к двери с прикнопленным плакатом нового двухсерийного фильма «Они сражались за Родину», перенеся тяжесть тела с больной ноги на здоровую.

— Совсем уже, — проворчала Жека, скривившись.

— Хоть бы зрителей постеснялась, — разошлась не на шутку баба Шура, — небось уж притащились за билетами. — Она задрала шторку, как подол, но, видимо, не обнаружила никого и, опустив занавеску, подумала и вдруг закричала: — А кто вот, интересно знать, сообщил Антонине, что жизни ей отмеряно шестнадцать лет? — Антонина Тихоновна всё же выкарабкалась из-за стола, перегородившего помещение, который не давал ей простору для жестикуляции, сбросив мимоходом трубку телефонного аппарата, возмущенно загудевшую, и, с третьей попытки вернув трубку на рычаг, подскочила к Раисе. — Я тебе врачебную тайну доверила, а ты!..

— Извините, Александра Тихоновна, но мне сегодня не до ваших выпадов и демаршей, — опустив голову, тихо ответствовала контролер своим переливчатым голосом. — Кому-то было шестнадцать лет отмеряно, а он и после этого срока продолжает жить как ни в чём не бывало, а кого-то и предупреждать не стали, сколько он проживет. Просто насыпали отмеренную дозу яду в бутылку — и…

— Ладно, Райка, прости ты меня, старуху! — вновь зашлась в плаче баба Шура и, подойдя вплотную, попыталась даже неловко обхватить сидящую за плечи.

Но та отстранилась, продолжая:

— И ничего я твоей Тоне не говорила. За столом с членами семьи, может, и поделилась. Да ты небось не только мне врачебную-то тайну доверила?

— А вот этого не надо! Только тебе сообщила как ближайшей подруге и давней соседке.

— Да, и ты, как ближайшая подруга и давняя соседка, согласилась быть понятой, когда Адика арестовали. Мне в страшном сне не могло привидеться, что придется весь свой быт наизнанку выворачивать перед соседями. Никогда тебе не прощу! И, когда уже в колонии мой мальчик находился, кто сказал мужу моему: «Твой бугай в тюрьме сидит, а вот пересадить бы Тоньке его сердце — двойная польза была бы стране»? Думаешь, Николай не передал мне?! Эх ты, подруга!

Александра Тихоновна, на секунду затихшая, собралась парировать, даже произнесла: «Циничной хулиганской выходкой завершил свою жизнь, а мог бы…», наверняка собираясь припомнить матери покойного Адика сцену на пляже, но ее прервали самым неожиданным образом: Раиса вдруг заверещала, замахала руками и пулей вылетела из кресла, едва не сбив с ног маломерную бабу Шуру, которая стояла над ней руки в боки.

Жека всполошилась:

— Что случилось, Раиса Яновна?

Оказалось, что в билетную кассу — видимо, в дыру окошка — залетела оса, однако девушка, присмотревшись к жужжащему насекомому, стала уверять, что это безобидная журчалка. Но контролер больше не стала занимать малиновое кресло, а, поправив на голове черную косынку, с достоинством выплыла за дверь — Марат, уступая ей дорогу, быстро отступил к рогатой вешалке. Следом за ней побежала и баба Шура: то ли доругиваться, то ли просить прощения.

Жека раздвинула шторы — наверное, технологический перерыв закончился — и заняла свое рабочее место за столом, причем вновь прикрыла лицо очками: Адик умер, но скользкий след от его пляжной выходки всё еще сохранялся. Оторвав билет будущему зрителю, не достающему макушкой до окошка, только кулачок просунулся внутрь с двадцатью и десятью копейками: «Пелвый ляд, поселедине», — она проговорила в пространство:

— Подслушивать надо так: сначала кладешь трубку со всего размаха, с щелчком, потом подносишь ухо к розетке и минуту спустя, дождавшись, когда Рая слушает, медленно, плавно убираешь пальцы. Даже если проскочит что-то, они это примут за помехи, хрип в микрофоне. У нас с Зотовыми параллельный телефон.

— У тебя мания величия, ты что, диссидентка, чтобы твои разговоры подслушивать? — усмехнулся Марат, стараясь понять, к чему она это сказала: может, как-то разузнала или заметила, что он подслушал их с Лорой беседу? Пользуясь наэлектризованной обстановкой в билетной кассе, он решил всё поставить на карту — возможно, такой случай больше не представится — и небрежно спросил:

— А когда Глухой уехал с экскурсанткой на Север?

— А тебе зачем? Всё-то ты вынюхиваешь, выведываешь — уж не агент ли ты КГБ в самом деле?

Марат сказал серьезно:

— Разумеется, агент, и у меня спецзадание. И ты знаешь, и я знаю: баба Шура-то всё равно расколется.

— Ну, если тебя так интересует наша жизнь — хотя что в ней может быть захватывающего, — отвечу: он подался на Север двенадцать лет назад. Полегчало? Мне было шесть, я собиралась в школу, повела меня в первый класс бабушка.

— А зачем ты меня сегодня искала? — резко сменил тему Марат.

— Затем, что узнала от Эли, что ты ходил к Глухому. Я тебя серьезно предупреждаю, что глухарь не так простодушен и наивен, как кажется на первый взгляд и даже на второй и десятый. Не лезь ты к нему, а то можешь очень сильно обжечься и обвариться. Береги пятку.

Марат во все глаза уставился на Жеку: неужели эта рыжая бестия, о которой и мечтать смешно таким, как он, беспокоится о нём? Или… это она о Глухом печется? Вот это вернее. Кто-то же предостерегал Стерха от того, чтобы приближаться к Глухому. Она что-то скрывает — это ясно. Всё вернулось на круги своя: Краб проиграл деньги Селёдки не пять лет назад, а двенадцать (тогда же она уехала с Глухим на Север), а пять лет назад Фирсов проиграл совсем другие деньги — валюту А дика. Сказано: невезучий! (Хотя Адик на катере и утверждал обратное.)

Глава 25

Киномеханик

Выйдя из кассы, Марат повернул не направо — в фойе и вон из кинотеатра, — а знакомой дорогой налево по коридору, свернул еще раз налево, миновал ряд дверей, которые располагались только по левую сторону, будто здание проектировал левша или левый фракционер, машинально читая таблички: «Архив», «Старший кассир», «Директор кинотеатра», «Бухгалтерия», «Главный бухгалтер», — и вышел на площадку с бойницей из литого стекла под потолком, оказавшись на распутье: одна лестница с бетонными ступенями ведет вниз, во тьму подвального помещения, в каморку художника, другая, с железными, решетчатыми, сквозными ступеньками, — зигзагом наверх, под самую крышу. Он решил на этот раз пойти по железной лестнице: с высоты, из будки киномеханика, открывался широкий обзор, может, киномеханик на сеансе убийства увидел что-то, чего не заметили зрители в зале.

Однако Марату пришлось задержаться на площадке, укрывшись за глухой стеной-перемычкой — чьи-то решительные шаги затопали по коридору, кто-то постучал в дверь одного из кабинетов, в ответ раздалось: «Входите. И не закрывайте дверь — очень жарко»; затем прокуренный мужской бас будто из бочки прогудел: «Когда экран будем менять, Татьяна Ивановна? Мы свое дело сделали: леса стоят, всё готово. А у вас сеанс за сеансом. Ни выходных, ни проходных. А ночью никто трудиться не станет. На то есть инструкции по технике безопасности. И так рембригада всё утро колотилась». — «Ладно, ладно, Петрович. Завтра с утреца отменю детский сеанс — и натянем широкоформатный экран на раму. А на сегодня — свободны. Кино-то успели посмотреть?» — «Спасибо, нагляделись до конца жизни, ажно в глазах зарябило! И не беспокойтесь: зашнуруем завтра в лучшем виде, ни одной морщинки не будет. Вот ведь: будто не рабочие, а гувернеры какие! Как вроде новый корсет на мамзели затягиваем: шнуруем киноэкран — и смех и грех!»

Шаги затопали, удаляясь. Только Марат собрался рвануть к лестнице, как зашаркали новые, в оставшуюся распахнутой дверь стукнули два раза, и еще одна посетительница (это была Раиса) стала просить у Татьяны Ивановны — видимо, директора кинотеатра — материальную помощь на похороны, а та скорбно отвечала, что, конечно, она ее получит, пусть только напишет соответствующее заявление, и еще в профком надо бы обратиться, к старшему кассиру — какая-никакая, а всё копейка. Контролер через промежуток времени так и сделала: зашуршали шаги, потом раздался стук в дальнюю дверь, которая дважды — открываясь и закрываясь, — проскрипела. Марат подождал еще — и дождался: чьи-то легкие, веселые, скачущие шажочки, будто дятел простучал лесную песню по дереву, сменили траурное шарканье — и вот из коридора вылетела, вскрикивая и отшатываясь, Эля.

— Ой! Как ты меня напугал, Марат Навуходоносорович! Куда ни кинься — ты там! Просто вездесущий человек! Что ты тут делаешь?

— Тебя жду! Мы же собирались пойти в кино, ты что — забыла? — И Марат помахал перед носом девчонки купленными билетами. — Или ты с Лорой идешь?

— Нет, с тобой. Мамка занята. Но еще ведь не пора? Мне нужно ее найти — сказали, что она в будке киномеханика. Пошли вместе, а то мне одной скучно.

Марат кивнул — больше себе, чем ей: на ловца и зверь бежит.

Поднявшись под крышу и приоткрыв железную дверь с вывешенной поверх надписи «Посторонним вход воспрещен» табличкой «Тихо! Идет фильм», Марат с Элей крадучись вошли в будку киномеханика и мгновенно оглохли: стоял такой грохот, будто они попали в заводской цех, а не в киноаппаратную. Кроме стрекота аппаратов — их в будке оказалось три штуки, и каждый нацелился циклопьим глазом на квадратное окошечко, перед каждой амбразурой стояло по табурету, на один из которых Эля тотчас вскарабкалась, — стоял также шум, рокот и ропот кинофильма, который демонстрировался. Звучала песня: «Идем с утра, ни пуха ни пера, тури-тура, тури-тура, туристы». Марат вспомнил, что это одна из заключительных сцен кинокартины. Во время побегов он встречал таких берендеев из школьных турсекций. Он не понимал их отчаянной смелости. Эти зеленые юнцы решались во имя искусственных трудностей, которые, дескать, их закаляли, и пресловутой романтики дальних странствий — по мнению Марата, она яйца выеденного не стоила, лично он, во всяком случае, выскоблил ее до скорлупы — на время оставить дом, имущество, не заручившись никакими гарантиями, что не вернутся на пустое место. Видимо, даже коварство истцов останавливалось перед такой наивностью.

Бобина кинопроектора с восемью сквозными кругами по краям и пятью дверными глазками посредине, с намотанной и скользящей по механизмам пленкой — чей-то отмерянный запас жизни — кружилась плавно, без рывков; круглые цинковые бадьи для фильмов, на каждом из которых было наклеено название картины, выстроились вдоль стены, в жестяном шкафу дожидался своей очереди следующий фильм. Но людей в киноаппаратной не было.

Марат сунул лицо в амбразуру: зрительный зал и впрямь лежал точно ночная земля на ладони у бога-киномеханика, а детские сны, навевавшиеся людям, собранным в одном месте, мелькали на далеком квадрате. Вглядевшись в темноту, он различил внизу нарушителей: один гражданин грыз семечки, а шелуху сплевывал под ноги, двое громко разговаривали, мешая соседям. Зритель в середине шестого ряда внезапно встал со своего места и, не досмотрев кинофильма, затопал по широким ступеням к выходу, но запутался в портьере, завозился в поисках ручки, и всё же ему удалось выбраться наружу, причем столб света солнечной улицы проник в темноту кинозала и разом обесцветил, обесценил и обессмыслил ложную экранную жизнь, и кто-то из оставшихся зрителей закричал в досаде: «Закрой дверь, мудила, кино еще не кончилось!» Марат перевел взгляд на экран, и вдруг ему почудилось, что шпион в плавках хочет соскочить наружу, в кинозал — полотно как-то странно вздулось, вочеловечиваясь, — но тотчас с облегчением он понял, что ошибся. Да, вполне возможно, если бы наблюдатель сидел здесь во всё время позавчерашнего киносеанса, он мог бы увидеть того, кто подменил бутылку. Но вот же: пленка крутится сама по себе, киномеханика нет — значит, существуют паузы, когда наблюдатель во время демонстрации фильма занимается другими делами. И всё же не мешает допросить его.

Тут открылась дверца, скрытая между шкафами, — и оттуда вышел… рецидивист Юсуф собственной персоной. А следом за ним выплыла Лора в надетом несколько набекрень парике из каликолона.

— Э, да тут кинолюбители-зайцы! — шутливо произнес тот, кого меньше всего ожидал увидеть в будке киномеханика Марат. А разом надувшаяся Эля подбежала к матери и что-то зашептала ей на ухо, но Лора закричала: «Не слышу!» — и впрямь стрекот и киношный шум мешали. Тогда Эля в досаде крикнула во всё горло: — Там папа звонил. В шесть часов будет перезванивать!

Лора взглянула на золотые, с удлиненным овалом, часики на запястье и раздумчиво кивнула. Юсуф сквозь не-прекращающийся гвалт — на экране под музыку ловили шпионов — направил гостей в каморку между шкафами, выдохнув Марату в ухо: «Там потише будет».

Под угрожающим настенным плакатом «Запрещено использовать оголенные провода и кабели» с наглядным рисунком уже загоревшейся проводки стояла раскладушка с незаправленной постелью, а на столике среди всяческой снеди возвышались полупустая бутыль из-под рома — правда, не гавайского — с самодельным виноградным вином и стаканы, на четверть заполненные. Марат, ухмыляясь про себя, припомнил, как Эля говорила, что они с матерью пьют теперь только воду из фонтанчика.

Лора, хозяйничавшая в киноаппаратной, точно на кухне, сказала, что они поминают Адика, и не хочет ли Марат присоединиться к ним. Марат кивнул; он увидел в проем двери, как Юсуф, вернувшись к кинопроектору, нажал на кнопку — разом наступила отупляющая тишина, которую предстояло заполнить вопросами — и стал перематывать кинопленку.

Марат присел к столу, выпил, не чокаясь, из чьего-то стакана, пробормотав что-то вроде «мне отмщение и аз воздам», «земля пухом и царствие небесное»: всё, что по его неполным — или избыточным — сведениям говорилось в таких случаях; закусил кусочком шашлыка, отдающего костром, и для затравки спросил, сколько всего коробок с пленками приходится на один фильм?

— Вай, какой любознательный! — нарочито коверкаясь (он говорил без малейшего акцента), воскликнул кавказец, но, выпив вина «за честного вора», ответил, что на этот сеанс шесть коробок приходится, каждая бобина по двадцать минут, фильм ведь полнометражный, а когда короткометражка — то одна.

— Тяжелые они? — поинтересовался Марат.

— Тебя в коробку засунуть — как раз твой вес будет, — отвечал с усмешкой отсидевший срок убийца и, указывая рукой на глухую заднюю стену аппаратной, продолжал: — Фильм называется «Акваланги на дне», а где-то там на дне Чёрного моря лежат кости моих предков. Моя бабушка Харет до сих пор не ест морскую рыбу. Турецкие фелюги, отплыв за горизонт, сбрасывали в море живой груз, делавшийся рыбьим кормом. Халтура по-турецки: выбрасывать пассажиров в море, чтобы успеть сделать больше рейсов. А горские скакуны, оставленные на берегу, смотрели вслед — волчий корм, медвежий, барсовый. И спустя полвека кони дворян и казаков так же глядели с берега на то, как уплывают белогвардейцы, офицерьё, есаул, бросивший коня, потому что рука не поднялась пристрелить. «Вот пуля пролетела — и товарищ мой упал», — пели в фильме «Служили два товарища» с Высоцким. Смотрел, джигит? Вот и мой товарищ упал, хотя и не от пули. — И Юсуф повертел в руках бутылку из-под рома с остатками вина, наклоняя ее под разными углами.

Марат кивнул — он внимательно слушал подвыпившего рецидивиста. А Черкес поглядел на Лору, которая стояла пошатываясь, потом икнула, прикрыла рот ладошкой, извинилась, смущенно засмеялась — от ее смеха в животе будто черноморская рыба вильнула хвостом, — и пробормотал:

— Как можно смотреть на рыхлые обнаженные тела на пляже, помня о закутанных в златошвейную одежду черкешенках с осиной талией, с детства безжалостно перехваченной корсетом, с безупречной осанкой от привычки носить на голове кувшин? Жизнь — это не только движение, а динамическое равновесие канатоходца и водоносицы с кувшином на голове. Вот я немало пожил, многое повидал, посидел и поездил по стране, сейчас устроился киномехаником на горбатой горе Бытха, — а топоним Бытха в переводе, чтоб ты, джигит, знал, означает «Гора богов». Олимп, короче, у нас тут. И выяснил я нынче, что бывают полнометражные отношения, а бывают короткометражные. Вот с этой женщиной у нас короткометражка, короткометражный роман на малометражной площади. — И он обвел рукой, будто для ознакомления, помещение кинобудки.

Лора вспыхнула, сузила глаза и проговорила:

— Скажи, Черкес, а как будет… жена шапсуга? Шапсуженая? А любовница? Шапсучка?

Лицо Юсуфа налилось кровью до самых белков глаз, он стал медленно подниматься, но, взглянув на Элю, которая зеркально отражала все его движения и эмоции — она тоже вытягивалась кверху со своего места, также багрово краснея, хотя ужас, а не гнев исказил ее лицо, но мимика оказалась схожей. Заметив это, он сел на место и, небрежно махнув рукой, сказал Марату:

— Женщина пьяна. Я не могу отлучиться со своего поста — вот-вот следующий сеанс начнется. Прошу как мужика: доведи ее до дому.

— Обойдусь без провожатых! — выпалила Лора и направилась к выходу. Раздался грохот — видимо, она зацепила и уронила что-то в аппаратной.

— Разумеется, мне несложно проводить вашу даму до дому. Я только хотел задать один вопрос…

— И что же это за вопрос? — с угрозой в голосе сказал Юсуф.

Марат быстро произнес, опасаясь перестраховаться и не спросить:

— Кто убил Адика? Тот, у кого вы пять лет назад выиграли в карты энную сумму с тремя нолями?

— Вай, какой любопытный! — чуть иначе повторил Черкес, поднимая сросшиеся брови, и, обсосав баранью кость, проговорил: — Только русские фраера могут навязать столько узлов, проигрывая даже проигрыш, делая смерть не только единственным выходом, но и дающим облегчение. Говорю же: мои предки ходили над пропастью по канату тоньше, чем луч кинопроектора. Малодушный канатоходец строил навесной мост. А нынешние пришлые, пересекающие пропасти в поездах и автомобилях, уверены, что канатоходцы бывают только в цирке. Но некоторые удальцы по-прежнему пытаются пройти над пропастью по канату… или по лучу кинопроектора. Главное — не смотреть вниз. Базарят, что сами менты и убрали Адика, чтобы показатели не портил: он же азартный был. Артист-аферист! Так наши говорят.

Марат кивнул, выслушав высокопарную речь черкеса-рецидивиста, которого всё время переносило с горской музыки на блатную, и не очень-то поняв, кто такие эти «наши». Он вышел, провожаемый неотступным взглядом черных глаз, которые всё как будто твердили: «Вай, какой любознательный, какой любопытный!», догнал Лору с Элей (та кинулась следом за матерью) в самом низу крутой железной лесенки, по которой каблуки отбивали барабанную дробь — и как только женщина с нее не сверзилась, наверно, дочь помогала ей спуститься, — и, как обещал, довел до дома, где она снимала угол, сдав с рук на руки оказавшейся на месте Тоне, которая уже стерла с лица маску Пьеро; хорошо, что бабы Шуры не случилось, — вот бы она позлословила, увидав пьяную Лору! Сердечница обещала уложить квартирантку спать, после того как та дождется звонка от Александра из Салехарда.

Глава 26

Молчание бронзового льва

Эля, несмотря на все передряги, всё-таки собралась идти в кино с Маратом, а тот решил, что сейчас еще рано возвращаться в квартиру Краба: если он впрямь на работе, то придет часов в семь, как все советские служащие, даже если они несут службу не на суше, а на море.

На этот сеанс корешки билетов отрывала сменщица Раисы. Основной поток зрителей уже прошел, Марат с Элей входили в хвосте последних. В основном контингент кинозрителей, как и следовало ожидать, был несовершеннолетний, и, естественно, в соответствии со своими вкусами и пристрастиями малолетки заняли передние ряды. Марату показалось, что он узнал Карину, едва не утопившую его, — та пришла в кино с подругой, у которой была прическа «конский хвост», этим хвостом она вертела как простак-дрозд, поглощавший семена веерной пальмы наряду с колхидским плющом, и за этот черный хвост ее то и дело дергали мальчишки со следующего ряда. Но ни Барабули, ни хулиганов, дразнивших Тоню, ни кого-либо еще из компании на пляже Марат не приметил — небось уже посмотрели шпионский фильм. Второй ряд замыкала не так уж сильно возвышавшаяся над малолетками баба Шура, которая строго велела зрителям: «И чтоб семечки мне не грызть! А то враз выведу!»

Внимательно оглядев заполненный на треть, в основном по центру, зал, Марат увидел Глухого в последнем ряду, на том же тридцать втором месте. Тот загодя приготовился к просмотру, включив вилку слухового устройства в розетку; сегодня садовник был один. На стене, высоко над последним рядом, в трех квадратных амбразурах, откуда готов был вырваться несущий зрелище луч кинопроектора, Марат попытался высмотреть вечерние глаза наблюдателя-киномеханика, но, как и следовало ожидать, ничего не увидел. Селёдку он не нашел среди зрителей, так же как и Краба. Выискивая знакомые лица, он приметил шофера хлебовозки Пашу, которая нарядилась в тесное в груди темное платье с белым воротничком. Она сидела наискось от Глухого, в предпоследнем ряду, тоже одна, вокруг нее скопилась пустота незанятых кресел.

Свет погас, и кино про шпионов и киношников, которые путались под ногами у органов и не нарочно, но вредительски всё время мешали поимке вражеских аквалангистов, а команда ребят, наоборот, всячески помогала, началось.

…Когда Марат, запертый в темноте шкафа, словно на дне бездны, бессильно затих, обливаясь потом и теряя последнюю надежду, до него вновь донеслись те же дробные шаги, зевота и щелчок в замке двери — точно Кастелянша, мимоходом закрывшая дверь, теперь так же неторопливо прошествовала обратно и повернула ключ в противоположную сторону, вслед за чем внутрь влетела струя коридорного воздуха, считавшегося, по общему мнению узников, спертым и затхлым, но в тот миг показавшегося Марату живительным. Понадобились недели, чтобы по чужим обмолвкам и туманным намекам восстановить полную картину происшедшего, и месяцы, чтобы осознать чудовищный контраст между тем, что он ощущал взаперти, и творящимся снаружи. Быстрота, гибкость и бесшумность карательной десницы Учреждения поразили его. Захлопнув Марата в ловушке, которую он сам себе устроил — а впрочем, не нарочно ли, для заманивания простаков, держала она дверь шкафа приотворенной, — Кастелянша без промедления прошла в дежурку старшего надзирателя, где был разработан план показательной экзекуции. Вряд ли они согласовывали его по телефону с Директрисой. Она и без того задерживалась на службе, а если бы ей еще докладывали обо всех проступках младших узников, она и вовсе не имела бы времени на выполнение обязанностей по дому, где ее не могли подменить замы и подчиненные. Согласно плану, все находившиеся на службе надзиратели были разосланы по палатам, заключенные уже готовились к отбою, им разъяснили предстоящую операцию в деталях. В назидание всем младшим узникам их пропускали длинной тонкой цепочкой по коридору мимо молотящего изнутри в шкаф и зовущего на помощь Марата. В начале коридора их предупреждали о недопустимости громкого смеха и любого шума. И пока одни понуро брели опустив головы, а другие ступали на цыпочках, зажимая себе ладошками рты, из конца коридора староста тюремного самоуправления показывал внушительный кулак каждому, кто осмелился бы фыркнуть и хоть звуком выдать Марату свое присутствие. По словам Кастелянши, Марата намеревались продержать в шкафу до утра, и только уважение к труду прачки уменьшило срок наказания. Чем дольше просидел бы Марат в белье, тем больше бы он его перепачкал и перемял, а учрежденская прачка и без того грозила увольнением из-за неопрятности заключенных и лишней работы, которую они ей доставляли. Но это были всего лишь слова, призванные усугубить его унижение, — да и кто бы поверил в искреннюю заботу Кастелянши о прачке, если они цапались на глазах у всех, как кошка с собакой? — а истинная подоплека могла быть иной. Обладая огромным опытом обращения с заключенными и отлично изучив устройство казенной мебели, Кастелянша понимала, что продержаться в шкафу до утра немыслимо. Значит, она просто выждала, пока Марат затихнет, ведь своей молотьбой он непрерывно доказывал ей, что еще не задохнулся. И лишь когда он перестал подавать бесспорные признаки жизни, она отомкнула, потому что теперь уже рисковала сама. Как ни велико было могущество Кастелянши в частности и надзирателей вообще, они не могли безнаказанно подвергать опасности жизнь заключенных. В конце концов, статус Учреждения — а от него зависело благосостояние персонала — не мог быть солидным без достаточного числа узников. А обширный контингент непросто удержать в повиновении — тут приходится в зародыше беспощадно пресекать тягу даже к мелким нарушениям режима, подобным тому, на что решился Марат. Ведь это был не побег и даже не проба, а неуклюжая попытка проделать щелку в незыблемом порядке вещей и заглянуть под покров привычного. После отбоя, неизменно попадая вместе со всеми в палату, он никогда не видел Учреждение ночью, когда оно, по словам видевших, преображалось. Знакомые до каждой царапины на синей краске стен повороты общих коридоров производили совсем не то впечатление, что днем, когда наполнялись неистовым движением заключенных под окрики надзирателей. Ночью система безлюдных переходов и лестниц казалась выше, протяженнее и запутаннее, потому что некоторые лампы из-за неисправных стартеров то вспыхивали, то меркли, придавая окружающим предметам совсем уж неузнаваемый вид. Еще более резкие метаморфозы происходили с рабочими комнатами. Эти средоточия борьбы надсмотрщиков с заключенными, ведущейся со всем пылом холодного бешенства, — ведь отлынивали от принуд-работ так же упорно, как к ним принуждали, — с наступлением темноты погружались в особенно мрачный покой, иначе помещения к очередному рабочему утру просто не успели бы остыть от накала эмоций. Правда, к сожалению, двери большинства комнат были заперты. Но всё равно в замочную скважину, если только привычный замок не сменили на новый, с непрозрачной щелью, можно было вдруг увидеть в окне помещения, за ввинченным в его потолок толстым канатом остророгий серп месяца. А заглянув за последний поворот коридора — дальше путь был забаррикадирован поставленным поперек столом, — с чувством внутреннего превосходства долго смотреть, как уснувший на дежурстве охранник по-детски надувает губы и уморительно лепечет во сне. А ведь днем к нему и близко не подступиться. В намерении Марата воочию увидеть Учреждение ночью не было чего-то чересчур странного или предосудительного. Это здание было для узников всем, и их привязанность к нему искала разные формы выражения — от исследования глухих закоулков до порчи инвентаря. И даже побеги были не более чем подспудными стараниями взглянуть на Учреждение со стороны, со всё новых и новых точек зрения и разных степеней удаления. Бежать из Учреждения можно было на все четыре стороны, но возвращаться только обратно. Администрация это понимала и могла бы с презрением смотреть сквозь пальцы на эти изначально тщетные усилия, если бы не их побочные эффекты и непредсказуемые для всех последствия. Например, Пинчоха, сосед Марата по камере, хотел забраться на высокие розовые скалы противоположного, гранитно-соснового берега Томи. Перед закатом их зубцы хорошо просматривались на фоне неба со двора Учреждения. Хотя он утверждал, что хочет заглянуть за них и разведать место для возможных побегов в том направлении, несложно было догадаться, что в первую очередь он обернется в сторону города, чтобы найти среди его зданьиц Учреждение и потом рассказывать, какой оно имеет мизерабельный вид по сравнению с ж/д станцией, не говоря уже о военном заводе. На деле же случилось иное — Пинчоха преподнес сюрприз себе и всем: утонул, переплывая Томь, и с такими прецедентами администрация, конечно, мириться не могла, хотя бы уже потому, что становилась достоянием общественности, а это подрывало репутацию Учреждения. Вышестоящие инстанции принимали меры по отношению к администрации, решая, кто и какую понесет ответственность. Администрация же, впитывая, как губка, инспекторский гнев, наводила шорох среди заключенных, учиняя общие построения, повальные обыски и проверки, показательные проработки и подробные лекции о коварстве омутов и воронок внешне спокойной Томи. Однако действие острастки длилось недолго. Подобно тому, как к человеку, ослепленному вспышкой молнии и оглушенному раскатом грома, быстро возвращаются зрение и слух, так и после Пинчохи заключенные продолжали поглядывать на верхи розовохвойных скал, машинально переступая мыслью через текущую под ними, но не видимую из тюремного двора реку как через нечто несуществующее или, во всяком случае, несущественное. Вообще, особенность борьбы между персоналом и контингентом Учреждения заключалась в обоюдном понимании того, что обе стороны ведут ее по необходимости. Но после приступов взаимного великодушия в форме послаблений режима и ответных чистосердечных раскаяний и явок с повинной, увлажненных скупыми мужскими слезами и словами сочувствия, а скорее даже вследствие этого великодушия борьба, еще более непримиримая, вспыхивала с новой яростью.

Усмиренный воспоминаньем об Учреждении, Марат уснул на киносеансе, как Адик в свой последний день, и закричал, пытаясь вывалиться за стены сна, Эля сердито принялась пихать его в бок — в точности как ее мать полуживого уже Владилена Зотова. Марат очухался и долго не мог сообразить, что не заперт в шкафу в Учреждении, а с комфортом сидит в темном зрительном зале кинотеатра, на курорте, удалившись от шкафа Кастелянши на расстояние маленькой, насыщенной событиями жизни.

Фильм близился к концу, Марат, резко обернувшись, не обнаружил Глухого, пропала также баба Шура, зато в восьмом ряду на пятом месте прямо перед собой он увидел макушку Жеки, которая заслонила экран; может, она давно тут сидит, может, недавно, но в этот момент кассирша вдруг поднялась и ушла вниз по лестнице. Марат поглядел на Элю — как она, приоткрыв рот, смотрит прямо перед собой на главную героиню, красивую девочку, стриженную под пажа, с печальным ртом скобкой, и так же, как она, приехавшую к морю; красавица оказывала знаки внимания главному герою. Его соседка явно завидовала артистке и ставила себя на ее место. Эля даже принялась бросать на Марата взгляды искоса — наверное, пыталась и его встроить в систему отраженной мечты (в качестве дублера главного героя), но покривилась, поскольку Марат никак не встраивался. Если бы она знала, что он и плавать-то едва умеет, не то что ласточкой нырять с носа яхты киношников!

Вдруг он заметил, что половинка двери, ведущей в фойе, приотворилась; ему показалось, что какая-то возня происходит в портьерах, будто кто-то запутался и не может выбраться — запоздалый зритель? Наконец, чья-то темная фигура, остановившись на краю, принялась, выставив голову между шторами, что-то высматривать не на экране, а в кинозале. Марат по волнистому парику узнал Лору — видимо, она не послушалась Тоню, не легла, чтобы проспаться от винных паров, а вернулась в кинотеатр — верно, за Элей. Он, в свою очередь, ткнул девочку в бок, чтобы пробудить от навеянного киномехаником сна, собираясь указать на мать, но тут шторы заходили ходуном, Лора скрылась за ними и вдруг завизжала, точно собачонка, получившая удар ногой, перекрывая рокот экранных голосов, вывалилась из-за портьер, согнутая пополам, пытаясь удержаться, вцепилась в занавеску, которая натянулась, — и упала на бок. Парик отлетел в сторону. Марат, спотыкаясь об ноги сидящих в ряду, а потом перескочив через сиденья пустующего почему-то переднего ряда, первым оказался подле упавшей. Кто-то из зрителей тоже заметил неладное — несколько мужчин с разных концов зала торопливо двинулись к месту инцидента. Двойные двери, ведущие налево и направо, на улицу и в фойе, под напором спешно покидающих зал распахнулись настежь. Лора лежала в луже… крови. В первых рядах заорали малолетки: кто-то вскочил со своих мест, кто-то остановился, будто натолкнувшись на стену, один с воплем побежал, огибая лежащую по дуге, остальные — за ним.

Марат бросился в кассу: Жека оказалась на месте, он, молча пройдя к служебному телефону, вызвал «скорую помощь»:

— Срочно. Ножевое (выстрела он не слышал) ранение, женщина, Лариса, — как фамилия, отчество, год рождения матери? — строго спросил он у Эли, которая шла за ним как привязанная, без умолку всхлипывая, но тут, взяв себя в руки, четко выговорила:

— Махонина Лариса Михайловна, тысяча девятьсот тридцать седьмого года рождения, проживает…

— Не надо. Кинотеатр на Бытхе, зрительный зал. Пожалуйста, поскорее.

Вместе с тем он наблюдал за реакцией Жеки, и она показалась ему преувеличенной: кассирша вскрикнула, всплеснула руками, потом прижала ладонь ко лбу, бормоча: — Да что ж это такое делается! Ой, какой ужас!

Поручив заботу о девочке Евгении, Марат решил всё же отправиться в квартиру Краба — уж в этом деле истец никаким боком не должен быть замешан; зачем он, Марат, приехал на курорт? Не расследовать же преступления, которых на один квадратный метр площади кинотеатра явно больше, чем нужно! Притом ему вовсе не хотелось попадаться на глаза органам: ножевое ранение в сочетании с лежащим в его кармане ножом могло привлечь к нему нежелательное внимание, а чтобы по горячим следам раскрыть преступление, брать будут тех, кто под рукой. Но не успел он выйти в разверстые двери на волю — вон какой живописно-кровавый закат внизу, над хорошо натянутым синим экраном моря, морщины волн будут видны, если только подойти вплотную, — как услышал причитания бабы Шуры за спиной: «Ой, горе-то какое! Скончалась квартиранточка моя-a! Ребенок теперь на моих руках… Мало мне своих забо-от!» Он решил вернуться в просмотровый зал: несовершеннолетние сбежали от вида распростертого несчастья, но толпа рослых зрителей не расходилась, по-собачьи сгустившись над жертвой. Марат заметил, что какой-то добродей поднял парик, под который, видимо, подтекла кровь — кромка волос приобрела рыжий оттенок, — и повесил на подлокотник крайнего в первом ряду сиденья. Сквозь балюстраду столпившихся зрителей он рассмотрел: баба Шура стоит на коленях подле лежащей в луже крови Лоры. Рану попытались обработать, вложив в нее комья бинтов, — наверное, всё та же баба Шура, учитывая ее профессию медсестры, — но все усилия оказались напрасны. Морской шпион ранил ножом подростка в фильме, но, в отличие от легкой раны киногероя («даже ребро не задето», — успокаивающе звучало из динамиков), рана Ларисы Махониной оказалась смертельной.

Александра Тихоновна продолжала причитать над телом: «Доездилася на куро-орты! Долеталася на дальнюю сторонушку! Бело тело-то порушили! Кровь-руду повыпустили. Крылышки пообломали! Ох, Ларисушка, голова твоя бедовая, и на кого ж ты оставила мужа — ответработника, малую детушку Эльвиру Александровну».

Луч проектора продолжал цедиться из будки киномеханика — на экране мелькали заключительные титры, — но ни один канатоходец не шел по нему, разве что внутри луча плясал лезгинку малярийный комар. Марат поглядел вверх, на стену с тремя амбразурами, и ему показалось, что в среднем проеме мелькнуло лицо.

Когда он вышел в фойе, в глаза ему бросилась массивная ручка двери в виде немого бронзового льва, с поворотным кольцом, вставленным между клыков: из открытой пасти капала… кровь. Он решил, что сходит с ума, — и сунул в пасть указательный палец: ноготь окрасился красным. Понюхал, лизнул — точно кровь.

Глава 27

Ирга и инжир

Чердак оказался заперт на висячий замок — конечно, поднятая кверху крышка гроба подсказала, что чердак использовали как каюту, — и ему пришлось в качестве очередного ночлега опробовать плоскую крышу крайнего в ряду сарая; из иллюминатора чердака, выходящего во двор, он, очнувшись от своего суточного сна, высмотрел, что кто-то раскинул на крыше постель, и теперь, вскарабкавшись по стволу клена и пробравшись по длинному суку и на нём же повиснув на руках, удачно спрыгнул в «номер гостиницы». Скатанный тюфяк со сбившейся на сторону ватой и небольшая, набитая душистой травой подушка, а также несвежие простыни по-прежнему лежали на толевой крыше поверх мешковины. Укрываться оказалось нечем, но и спать на этот раз почти не пришлось: ночь выдалась беспокойная.

После того как бригада «скорой помощи», приехавшая к шапочному разбору, увезла тело Махониной в морг — на месте преступления работала следственная бригада, — Марат вынужден был отвести Элю «домой». Жека не могла покинуть пост: смерть смертью, а билеты на вечерний сеанс распроданы — кино не отменишь. Баба Шура, вручив ему записку с адресом, справку с печатью и пять рублей и повертев перед носом искривленным пальцем с желтым ногтем (смотри, мол, чтоб без эксцессов!) — так что Марат почувствовал себя Мамочкой из фильма «Республика Шкид», которому доверили крупную сумму денег, чтобы проверить на вшивость, не хватало только несовершеннолетних с Барабулей во главе, которые бы отняли купюру, — велела отправляться на главпочтамт (это такая подкова против кинотеатра «Спутник»), чтобы дать срочную телеграмму, заверенную врачами «скорой», в Салехард. (Баба Шура, подсев в карету «скорой помощи», успела смотаться в морг, выпросить черновую справку о смерти, пригрозив скандалом: мол, у адресата большие связи наверху.) Мужу Ларисы Махониной позвонили, но с работы без телеграммы с вестью о смерти не отпускали; также проблематично было без заверенной телеграммы в разгар курортного сезона купить билет на самолет. На руках Тони и бабы Шуры оставалась Эля, которая вначале истерила, а потом замкнулась, перестав как плакать, так и разговаривать. В конце концов ей дали снотворное, и девочка уснула. Марат, вернувшись с квитанцией и сдачей, заглянув, увидел в зеркале, стоящем на столе, как она, свернувшись калачиком, спит на диване, — сестрица Алёнушка, вытканная на гобелене, пригорюнилась над ней.

Из нескольких фраз, которыми перекинулись баба Шура с внучками, он вдруг понял, что пропала мать Адика: ушла просить материальную помощь к директрисе, и с тех пор ее никто не видел. А ведь уже ночь на дворе! По маленькому телевизору, увенчанному рогатой антенной, который стоял в углу кухоньки, показывали «Кинопанораму», звук был приглушен до полной неразборчивости. Все трое собрались за общим столом — и его пригласили к ужину, — но Марат степенно отказался: мол, успел поесть по дороге. Он купил в длинной стекляшке-забегаловке пару пятикопеечных пончиков, щедро посыпанных сахарной пудрой, запив, по приобретенной во всесоюзной здравнице привычке, водой из фонтанчика, которая по вкусу равнялась юргинской минералке. Но к столу присел. И незаметно оглядевшись — ведь он ужинал здесь вместе с Адиком и Лорой в день прибытия, — Марат, ожесточенно грызя ногти, вновь подумал, что помещение полуподвала напоминает похоронную контору. На этот раз он решил, что такое впечатление создают искусственные цветы — и в главной комнате, и здесь: розы и тюльпаны из жатой цветной бумаги, воткнутые во все углы, странные для города вечнозеленых растений и парков непрерывного цветения. А усиливало и удесятеряло это чувство то, что оба тогдашних сотрапезника Марата были на сегодняшний день мертвы.

Чтобы его не приняли за ломаку, он разломил и съел невиданный фрукт, который оказался фигой, или, по-другому, смоковницей, или же инжиром сорта «баклажан», как представила плод Тоня: целое блюдо нежных, темно-синих луковиц, изнутри красно-зернистых, лежало на столе. Марат решил про себя, что инжир (даже сорта «баклажан») — это, конечно, не ирга в Юрге, но всё-таки.

— Никуда Раиса Яновна не денется, — брюзжала Жека. — Небось на Бзугу поехала, к родне. У сестры нет телефона — надо же сообщить о похоронах Адика.

— Так она туда и поедет! Они же поссорились, лет десять не разговаривали, — вскинулась баба Шура. — И она бы Колю послала, если бы решила сестру звать. Да и посылали на всякий пожарный случай человека к сестре: не была!

— А знаешь, весь наш полуподвал голыми слизнями отполирован? — внезапно обратилась Тоня к Марату так, точно хотела сказать что-то совсем другое. — Их тут столько по ночам — шагу некуда ступить! Да ты же ночевал у нас — неужто не видел?!

— Я, к сожалению, крепко спал и не удостоился, — с важностью отвечал Марат, которому не понравилось, что его втягивают в разговор.

— Что ты придумываешь! — рассердилась баба Шура. — Что люди решат: будто мы тут грязь развели, приваживаем всякую нечисть! Конечно, иногда они заползают, мы же ниже уровня земли живем, но совсем не так уж много у нас слизняков.

Тоня сидела на лучшем месте: в кресле с закругленной спинкой, с жестяным инвентарным номером на боку, — похоже, списанном из санатория, — пристроив книжку подле тарелки с гречкой, щедро политой мясным соусом. Она опять была набелена, — правда, меньше, чем днем, — и болезненно часто мигала подведенными под Клеопатру глазами. Сличив глаза сестер, Марат увидел, что они фактически идентичны: и форма, — кончики чуть приподняты к вискам, — и радужка. У него возникло подозрение, что и Тоня — тоже рыжая, веснушчатая до самых подмышек, но неизменно длинные рукава скрывают руки, а волосы… разумеется, она басмой красит, как некоторые надзирательницы в Учреждении, по донесениям старших узниц. Увидев, что Марат пристально ее разглядывает, Тоня, отложив книгу, принялась отвечать на его мысли, так что он вздрогнул:

— Задавшись вопросом, бывают ли у одной матери от одного отца разноглазые дети, я долго изучала вообще глаза и свои в частности и пришла к выводу, что есть только два типа райков, то есть радужек: прозрачные и темные — иначе говоря, серые и карие. А все прочие оттенки — синие, зеленые, желтые — зависят от освещенности, мнительного настроения и зрения наблюдающего за своим или чужим цветом глаз. У нас с Жекой глаза одного цвета, просто она открытая, а я скрытная.

— Сколько можно повторять: не читай за едой! И глаза испортишь, и желудок! — по-своему втемяшилась в разговор Александра Тихоновна. Тоня пререкаться не стала, но незаметно усмехнулась.

— А белила со временем могут испортить кожу, — «вредным» голосом сказала Жека, ткнув пальцем в щеку сестры и едва не попав в глаз.

Тоня отстранилась:

— Со временем кожа вообще слезет с черепа. А что дядя Коля говорит? Про пропавшую Раису?

— А что Коля дЗотов может сказать? — пригорюнилась баба Шура. — Завтра сына хоронить, а жену корова языком слизала.

— Как-то это всё-таки странно! — не поднимая глаз от книги, отозвалась Тоня. — Может, в милицию надо сообщить?

— Да ладно: найдется. А то… совсем уж будет: не кинотеатр, а какой-то замок Ашеров, который вот-вот, под гром и сверкание молний, развалится, — кивнула Жека на книжку, которую читала Тоня, и, встав за ее плечом, замогильным голосом продекламировала: — «…я увидел, как рушатся высокие древние стены, и в голове у меня помутилось». Но вот кто нашу Лору зарезал? И зачем? Кому она мешала?

— Нет зрелища унылее на свете, чем отцветающая потаскуха, — подняла глаза от книги Тоня, а баба Шура воскликнула:

— Кто, кто?.. Кто Адика отравил, тот и Лору на тот свет отправил. Рана-то сквозная была — это ж какое лезвие должно быть у ножа! И какая силища у убийцы! Думаю, что Юсуф это, больше некому! Говорят, и с Адиком у него какие-то нерешенные денежные вопросы имелись, и бабу не поделили: всё одно к одному! А после приревновал к какому-нибудь шаромыге, — Александра Тихоновна покосилась на молчащего Марата, — она куры-то каждым штанам строила, вот и пришил ее джигит! У них это быстро — и у шапсугов, и у зэков! Не усну этой ночью — до того боюся, до того боюся!

— Ты-то зачем киномеханику? — усмехнулась Тоня. — И потом, ты и на той неделе не могла уснуть, помнишь? Говорила: «Я не могу спать спокойно, пока в Персидском заливе неспокойно».

— Да уж, вам бы только повод найти уесть бабушку. — Александра Тихоновна долго хмурилась и нашла теперь зримую причину для недовольства: — И зачем, спрашивается, волосы обкорнала? Такая была коса, так все завидовали!

Тоня сказала назидательно:

— Какой длины жизнь — таковы и волосы: народная примета! — и тряхнула стриженой головой.

Жека стала спрашивать у сестры, отчего та не сшила ей платье из вельвета в мелкий рубчик, за которым она выстояла длинную очередь в «Универмаге»:

— Сколько раз просила! Всем шьешь — только не мне!

Тоня парировала:

— А отчего мне запретили к морю спускаться? Даже с вагоновожатым фуникулера договорились, чтоб не брал меня, а то, мол, отвечать придется. Кому я должна за это спасибо сказать?! Кто бабе Шуре доложил? Последней радости лишили! Ведь тело мое чувствует себя хорошо только в море, а душа — в кино, — жалобно обратилась она к Марату. — Есть два божества среднего рода, злое и доброе: Время и Море. Теперь, по милости сестры, осталось только злое. А скоро и Времени не останется!

— Дак ты же чуть не утонула, укачавшись на волнах! — воскликнула баба Шура. — Едва не окочурилась! А теперь плачешься!

— Это мое личное дело! И если я в шторм утону, место на кладбище подле мамы тебе достанется! Чего ж лучше? Ты видел человека, который полжизни провел под вентилятором? — Тоня опять повернулась к Марату. — Не видел?! Так вот, этот человек перед тобой! Я — носильщица своего сердца!

— Хватит представляться! Совсем как бабушка! Комедиантки! — воскликнула Жека, подбегая к сестре и, схватив книжку, захлопнула её. — Всё равно не читаешь, только вид делаешь. Лучше бы делом занялась…

— Да-да, я слышала: чтоб садилась за машинку и шила. А скажите на милость, к чему мне шить одежду обнажающимся натурщицам, когда я еще свое подвенечное платье не подрубила?

Жека вспыхнула и, несколько помолчав, сказала, что ей тут места нет, ее выживают из дому все кому не лень, и вот она и пойдет к себе — в сарай. Впрочем, не было бы счастья, да несчастье помогло: ведь Лору убили, вот приедет Александр из Салехарда, увезет Элю — и она с полным правом вернется на свою кровать. Но ненадолго, сентябрь наступит — и только вы ее и видели!

— Зачем ты так-то уж? — проворчала баба Шура, когда старшая внучка удалилась, демонстративно хлопнув дверью. — Она же не виновата, это он всё!

— Почему-то никому таких удивительных купальников не дарят, только ей!.. И на следующий день даритель внезапно умирает! Надо же!

— Ладно тебе! — воскликнула Александра Тихоновна, незаметно кивая внучке на Марата — вдруг намотает на ус, — а он в этот момент, явно не прислушиваясь к разговору, взял с тарелки вторую дымчатую фигу. С плодоножки на ладонь капнуло белое молочко — вот те на! Фрукт этот был до того липкий, хуже всякого клея, так что и к утру, пожалуй, не отмоешься.

— И почему Женьку жаба душит, если кто-то нарисует мою голову и приставит к ее нарисованному туловищу! Убудет от нее, что ли?!

— Ну, если ее голову удалить, то убудет, — резонно заключила баба Шура, поднимаясь со своего места.

— А косу мне Стерх обрезал, я сама попросила! — раздернув штору, крикнула в ночь из окна полуподвала Тоня, встав при этом коленками на подоконник и высунув голову в форточку.

Марат не собирался до утра оставаться в этом ужасном женском логове и, опасаясь приглашения (впрочем, кажется, он внушил им, что ему есть где ночевать), попытался незаметно выскользнуть наружу. Но не тут-то было! Пока баба Шура отлучилась в комнату поглядеть, как там Эля, а Тоня, стоя у плиты спиной к нему, накладывала добавку — видимо, болезнь сердца на аппетите не сказывалась, — он встал и сделал несколько бесшумных шагов к порогу, но вдогонку услышал:

— А пошли завтра в кино? Инвалид к инвалиду — всяк сверчок знай свой шесток! Знаешь, что мне Стерх сегодня сказал: «Общение с неудачниками заражает невезением, с калеками — инвалидностью». Ты-то не заразишься: сам такой.

Марат поглядел на измызганную колоду карт, вразброс лежащую на подоконнике, и сказал:

— Знаешь, что будет с червонной дамой, когда она умрет? Превратится в пиковую. Сердце остановится и почернеет… как волосы.

— Думаешь, ты меня сделал? — Тоня подбежала к нему и вдруг больно впилась напомаженными губами в его губы, а оторвавшись, произнесла: — А когда все вернутся с кладбища, всё будет очень красиво, никакого морга, и никаких обмываний. И Герман посадит красную камелию на мою могилу, как обещал. А баба Шура ему назло срубит. И на Пасху сестра с Шуркой будут пить там водку, говорить «отмучила-ась» и оставлять мне в стакане. А потом по могиле будут рыскать псы. А придя домой под газом, сестра и Стерх станут смотреть друг на друга с вожделением и уединяться в мастерской, и их тела будут вскидываться перед моим неподвижным портретом с ее телом. А потом она попросит его соскоблить с холста этого сфинкса, эту нежизненную химеру.

— Чего ты говоришь-то! Чего городишь! Постыдилась бы! — крикнула баба Шура, вышедшая на порог смежной комнаты, хлопая руками по бокам, точно испуганная птица крыльями; зеркальная Эля заворочалась за ее спиной и попросила пить, а после позвала мать.

— А чего мне стыдиться?! — воскликнула Тоня и вдруг бросилась в кресло и закрыла лицо руками: но, плач она скрывает или хохот, Марат не разобрал — поставил бы 50 на 50. Хотя, возможно, ни то ни другое.

…Кастелянша, несмотря на всю ее внешнюю мешковатость, сумела нанести ему незаживающую рану. У него появилось болезненное отвращение к темным и замкнутым пространствам. Он тяжело переносил карцер, хотя внешне старался не обнаружить, что администрация получила рычаг воздействия на него. Прижимаясь затылком к деревянной рейке и чувствуя, как сверху на темя опускается горизонтальная планка, Марат невольно съеживался, хотя прекрасно понимал, что это всего лишь дежурная процедура измерения роста, и досада в словах медика, укорявшего Марата за то, что он не хочет расти, продиктована опять-таки заботой о репутации Учреждения: якобы проверочные комиссии, глядя на рост и вес Марата, могли заподозрить, что заключенных держат на голодном пайке и повара на кухне экономят продукты, урезая их закладку в котлы. С чьей-то легкой руки, явно по наущению начальства написавшей в стенгазету круглым женским почерком фельетон «Живой шкаф», где его унизили до сравнения с некой живой шляпой, которая сама ползала по полу, потому что под нее случайно попал котенок, к Марату стало прирастать прозвище Шкаф. Оно, кроме того, намекало на его тщедушность. Хотя уязвленное самолюбие не могло прибавить ему роста и нельзя было разорваться на части в попытках заткнуть рот каждому, окликавшему его таким прозвищем, Марат отдирал его как мог. Разве не отчаянной борьбой за собственное достоинство стали его артистические побеги? И каждым метром полета над тюремным двором, когда макушка ирги гнулась и постанывала под его тяжестью, Марат в душе проламывал границы всевозможных замкнутых пространств. И он продолжал внутренне торжествовать, когда, не разгадав секрет его воздушного полета за ограду и не выпытав его у Марата — на допросах он ничего не говорил, — администрация приняла его хмурое запирательство за искреннюю неспособность объяснить происшедшее и заподозрила в лунатизме. И хотя подпевалы из числа заключенных тут же подхватили эту версию надзирателей, запустив в тюремный обиход прозвище Шкаф-лунатик, однако оно происходило от их недомыслия, а не от его слабости, не вскрывало истинных пружин и не подрывало его внутреннего самоуважения.

И теперь, проломив стены тесного шкафа, Учреждения, Юрги, Сибири, он, раскачиваясь всё на той же длинной веревке, привязанной к ветке немощного тюремного дерева, перемахнул на юг, где решал задачу небывалой важности, пусть и со многими неизвестными, которых в первоначальном условии вовсе не предполагалось — тем ценнее было выполнение сложного задания.

Глава 28

Садовник и смершевец

Как ни тянуло Марата влезть на помост, который кто-то устроил среди ветвей могучего экзотического дерева, именовавшегося благодаря выходящим из земли, точно из вазы, стволам «семь братьев», он предпочел не романтическое решение, а более безопасное, простое и плоское, выбрав крышу сарая. Однако старший узник Петрик утверждал — и жизнь зачастую подтверждала его поучения: не всегда, самый, казалось бы, рациональный выбор — самый верный. Марат довольно долго сидел на крыше соседнего в ряду сарая (они были сбиты один к одному, с общими стенками, похожие на барак), ожидая, не придет ли законный хозяин занять свое место, но тот или та, видимо, поднимались сюда только днем — читать или наблюдать за кем-то, — и в конце концов перебрался на свободную постель.

Когда окна дома на склоне, где он провел в общей сложности — включая ночлег на чердаке — больше времени, чем в интересующей его пятиэтажке, погасли и тьму южной ночи проницали только далекие огни санатория, где отдыхал от подготовки к военной страде руководящий состав армии, он услышал дребезжащий звук автомобиля, а после увидел поднимавшуюся в гору по старой заброшенной дороге машинешку. На угорье дядя Коля Зотов, или дЗотов, как звала его баба Шура, вышел из «инвалидки», раскрыл ворота — и вот «жук» уже въезжает в широкий зев гаражного сарая, франтовато затянутого цветущей глицинией, чьи висячие кисти напоминают гроздья недоспелого винограда (название растения ему растолковала собирательница гербариев Эля, когда они проходили здесь утром, возвращаясь из Ворошиловского парка). Загнав машину на место, дядя Коля направился не в свою квартиру, располагавшуюся над полуподвалом сестер Лунеговых и бабы Шуры, а в дверь сарайной каморки, окошко которой загорелось желтым светом.

Марат стал засыпать, как вдруг вскинулся и увидел: темная фигура вышла из зарослей и прямиком направляется в сарай дяди Коли. Сна ни в одном глазу! Марат насторожился: учитывая то, что один из семьи Зотовых убит, а другая пропала, мало ли что может случиться с третьим. Он пожалел, что сидит не на помосте, устроенном в раскидистых ветвях одного из «семи братьев», — ведь сарай дяди Коли стоит как раз под деревом. Но не всё было потеряно: тем же путем, каким попал на крышу, Марат спустился и, прокравшись с тыла сараев, проскользнул за кустами так, чтоб его не углядели из проема — дверь из-за духоты стояла настежь и свет в гаражной пристройке горел, — он различил в глубине за ядовитозеленой машинкой верстак, а в дальнем углу — двухколесный мотоцикл «Иж», наверняка Адиков.

Спрятав вьетнамки в кустах — мало ли кто тут пойдет, не надо оставлять улик, — выдерживая длительные паузы, когда ветка трещала или сильно шумела, подтягивая больную ногу и повисая на руках, Марат по южному стволу кое-как вскарабкался на хлипкий помост, устроенный в развилке вечнозеленого дерева со смолистым запахом хвои, и лег, как пластун, на живот. Оказалось, с этого наблюдательного пункта в дверной проем видны срезанные до плеч верхним краем дощатой стены объекты наблюдения, поделившие угол стола. Марат заподозрил, что навес в ветвях был устроен нарочно, чтоб следить за дЗотовым, а то и за Адиком, но потом отмел подозрение как несостоятельное. Держась за шаткий, как молочный зуб, поручень, он свесился с помоста вниз и узнал позднего гостя: это был Глухой. Откинувшись на место и переведя дух, Марат стал прислушиваться.

Благодаря тому, что Глухой орал — хотя и подключил слуховой аппарат к розетке, но, видимо, привычка сказывалась, — а дядя Коля в ответ тоже повышал голос, Марат хорошо различал их баритон и рокочущий поскрипывающий бас. Разговор был мирный, за бутылкой домашнего вина, без которого на юге не обходились, видимо, ни свадьба, ни похороны. «Цикады поют», — эта фраза первой донеслась до слуха Марата, когда он еще карабкался по стволу «младшего брата».

— У меня, дядя Коля, круглый год в ушах цикады поют. Зато я перестал замечать местных птиц с тех пор, как лишился слуха. Не слышу птиц — и не ищу взглядом, а значит, не вижу. Вот бумажная сакура лишена запаха. Для нее и неблагозвучного павлина довольно ленивого зрения, а для дикоросов, для зорянки нужны быстрый взгляд, тонкое обоняние и острый слух. Последнего я лишен — другим, сильным морем, морем штормов и ледяных ветров, морем, которое охотится на людей.

Николай Зотов наполнил стаканы, и мужчины не чокаясь выпили и принялись закусывать — плавлеными сырками «Дружба», как показалось Марату с высотного поста.

— А ты, Герман, не думай: я к тебе не в претензии за то, что ты свел тогда Владика с Клаусом, — кто ж знал, что оно так обернется!

— Они друг друга стоили. В этом вопросе. Клаус приехал, обнимал в роще живой тис, который до этого в Германии видел только в ископаемых останках. У них там тоже нет многих дикоросов. Да ведь ты был там, в Германии?!

— Был. Заплесневел я, Гера, во влажных субтропиках, как боевая медаль в портсигаре. «За отвагу» — медаль номерная, именная. А за кампанию по взятию Будапешта давали за компанию всем участникам, без номера. На войне форма была одна — физиономии разные. А теперь платья разные, а люди на одно лицо. Кино, вино и немцы!

— Ты выпей, Коля, выпей! Тебе надо!

— Ты, думаешь, я плачу?! Нет, я не плачу. Я ведь обрадовался — думал, что он умер от сердечного приступа… (Прости, Герман, ляпнул, не подумал про твою беду.) Знаешь, как на войне: приказали языка расстрелять после обработки, тут взрыв, упал, поднялся — а он уже мертвый. Одной гирькой на душе меньше, хоть на войне весы не аптечные, особенно в СМЕРШе, и перчаток там не выдают. Мы ж в тени между фронтом и тылом. А теперь они говорят: «Зачем нищету плодить!» Конечно, фарцу надо плодить! Сын — фюрер фарцы, радуйся, дядя Коля, гордись! Вот он перед нами, смысл жизни! Оказывается, мне из Берлина не победу надо было привезти, а мешок валюты. И закопать, чтоб на взятку продажному судье потом хватило, — тот бы сыну условное дал. Тогда бы я был хороший отец! Пересел он с тачки за тачку: из такси в зону, на земляные работы. Ему это полезно было! Ведь он что мне говорил: всему дому ножи точишь за большое человеческое спасибо. Изводишь жужжанием соседей и других насекомых, так и сказал: «насекомых»! Потом режешь кожу, шьешь заплатки из старья, мылишь дратву. А я, мол, сразу достаю готовые ботинки из натуральной кожи высшего качества. И ты вместе со своей душной будкой и пыльным наждаком теряешь смысл. Да, потерял я смысл, Гера, давно потерял. Всё мне тут кажется как в стеклянном раю, как в посудной лавке: неосторожно повернешься — и расколотишь чего-нибудь. Ведь он на что намекал, твой немец? Фатер, муттер, гросфатер, хенде хох! Он намекал, что обабился я под Райкой. Постояльцы, самогон, экономия — жид какой-то. А вот они, истинные победители, ходят, немцы западные, и мой сын перед ними на цырлах выплясывал: прода-айте джинсы, которые на волосатой заднице сидят, да купи-ите иконы за вашу валюту! Тьфу! Мне даже как-то совестно, Герман, — это я должен был сына убить, как Тарас Бульба, и сесть в тюрьму. «Что, сынку, помогли тебе твои шмотки?» Ты видел, как штрафные роты с ножами на автоматы ходят? На моих глазах генерал расстрелял родного сына: «Верховный фельдмаршал на рядовых не меняет, а я руссов на трусов». Вот и я должен был! Война горька, да мать, а мир сладок, да постыл, как отчим. Какой я ему отец, и какой он мне сын! Одна метрика! Это кто-то умнее и честнее меня его грохнул. Только когда увидел его в морге, голого и с этим робким выражением на лице, которое я любил в детстве, — только тогда и пожалел.

Марат видел, как фиолетовое вино льется в стаканы, как ладонь рубит воздух, как протыкает указательный палец кольца дыма: фронтовик смолил без остановки, Марат учуял знакомый запах: «Казбек».

— Пришел оттуда — на мотоцикл ни разу и не сел, фуфляндия, мол, а прежде как гонял, девчонок катал, Женьку твою! Эх! Только на такси последние дни разъезжал, как вернулся на тачке — хотя денег не было, в долг доехал, таксист-то кричит: уважу Адю! — так и ездил на «Волгах». Все его знали. Да-а. А я помню, как ты, Гера, Владика учил деревья разбирать: где тис, где самшит, где такая бабочка, где сякая! В кружок юннатов он записался тогда, а потом ты на Север рванул — и всё, интерес пропал, ушел из юннатов.

— Многих я обидел тогда.

— Да уж моего-то в последнюю очередь!

— Вчера брал билет, просил, чтоб дала на последнем ряду, рядом с розеткой, чтоб включить слуховой аппарат. Она крикнула вслед: «Сдачу возьми!» Я расслышал, но возвращаться не стал. Тогда она добавила: «Глухопердя! Бракодел бракованный!» На самом деле я слышу лучше, чем они думают. Евгения — она своей дорогой идет. А Антонина — моей, это моя истинная дочь. Но она обречена. Так же, как обречено всё это. Ты, дядя Коля, сделал Тоне зонт с такой ручкой длинной?

— Попросила она. Шутит: «Каждой старушке по клюшке». Эх!

— Да, хороший зонт получился! Лучше фирменного! И когда, Николай, началось это коловращение, теперь засасывающее в себя миллионы? Харибда, выплевывающая истасканные в жадных курортных скоротечных романах тела. Разве ж это всесоюзная здравница? Всесоюзная сводница! — Баритон срывался от крика на фальцет.

— Во-во! Это верно. И профурсетка эта, которую тоже доброхот какой-то зарезал штык-ножом, за красивые глаза разве к моему липла? За шмотками тоже охотилась заграничными — и получила свое, — гудел в ответ бас.

Иногда один из собеседников вставал и принимался мерить шагами тесный сарайчик, живым маятником мелькая в проеме. Тогда увеличенная тень падала на заросли кустов, на семисвечник дерева — и пропадала, появлялась — и исчезала.

— Вчера одна из экскурсанток — я ведь до сих пор подрабатываю, провожу иногда экскурсии — меня спросила: почему, скажите, вы такой незагорелый, живете у моря и никогда не ходите на пляж? А я, дядь Коль, ненавижу наше море за его кроткий нрав. Это лужа — без приливов и отливов. А город захламлен космополитами. Конечно, интродукция, раз город на широте Японии и Нью-Йорка, и климат схожий. Тут ведь даже чая не было. И дерево Раевских посреди рая. С этого тюльпанного американца всё и началось. Экскурсоводы выдают его за аборигена. Курам на смех: священная роща горцев, посреди которой тюльпанное дерево родом из Америки. Тьфу! Сочинили город! Сочи — слепой аппендицит, куда набивается всякая шелуха! А все эти писателишки и маститые поэты, которые ни черта не видят! Фоткаются под пальмами и накручивают на выпяченные экзоты свою философию, не замечая дикоросов. «Где олеандры спят в торжественном цвету», — по словам Заболоцкого. А ведь они еще и пахнут, создавая у бражника образ листа, на который он отложит личинку. Одни всеядные чайки из аборигенов. Продались захватчикам-оккупантам за отбросы. Да еще дельфины: какие-то ребячливые, оптимистичные до глупости, блаженные. Они всем рады: и кораблям, и катерам, и бунам, один дельфин попал в ловушку, перепрыгнув волнолом и не смекнув, как выбраться обратно, — мальчишки закидывали удочки, пытаясь его поймать. А кино, где моя дочь работает, честнее курорта, потому что не притворяется жизнью: плоский экран — он и есть плоский, хоть ты десять очков на нос нацепи, по-настоящему никто не оживет. Да я ведь, дядя Коля, понимаю, что мое бессилие сродни бессилию желтопузика, наблюдающего за всем сквозь стекло террариума, которое он не в силах разбить. И я уже родился среди декораций. Всё в этом городе искусственно, как прививки на Дереве Дружбы космонавтами. Тут природа и архитектура в гармонии, но тонкий подлог опаснее грубого. И всё тут неправда, кроме того, что она обречена. Говорят, что кровообращение у нее в обратную сторону направлено, у всех — в одну, а у нее — в противоположную. Против течения. А что касается твоего горя… Это отравление в кинотеатре напомнило мне историю открытия чая. История такая: лепесток упал в кипяток — чистый случай. А если бы было другое растение, император был бы мертв и никто не узнал бы причину его смерти. Одни приближенные казнили бы других приближенных. И до сих пор никто бы не узнал, что никакого умысла в этом не было. Крепись, солдат!

Марата почти усыпила последняя длинная тирада Глухого; под щекой — серые шершавые доски, напротив зрачка — щель, а стоит приподнять голову — привязанная к гибкому стволу накренившегося над пропастью падшего «брата», как напоминание об Учреждении, висела веревка с петлей на конце. Зацепившись за петлю руками или ухватившись за верх веревки и вставив в петлю подошву, каждый желающий мог перемахнуть через обрыв и оказаться на другой стороне, которая всегда лучше, чем эта, потому что не изведана, потому что есть опасность скатиться в пропасть и свернуть шею или сломать ногу.

…Он был погружен в самую пучину борьбы с администрацией, столь же упорной, сколь и бесцельной, хотя, если взглянуть со стороны, он беспомощно сидел в палате, уложив на табурет загипсованную ногу, когда к нему впервые обратился старый сиделец Петрик. Он вошел в дверь в робе с разводным ключом. Наступала осень, уже заморосили ледяные дожди, в хмурых «окнах» между ними узников выводили месить грязь на уборке картофеля. В такой день, пока здание пустовало, Петрику поручили проверить систему водяного отопления и удалить из батарей воздушные пробки. Марату не сразу стал понятен смысл его рассуждений, потому что они шли от конца к началу. В первую минуту Марат решил, что старший узник просто думает вслух, разговаривая сам с собой. Но когда он с течением времени перетасовал и выстроил по порядку обрывочные реплики, полушутливые замечания и недоговоренности, то получившаяся картина глубоко его взбудоражила и заставила пересмотреть привычные взгляды. Отталкиваясь от ненастья за окном, от радиатора водяного отопления, от гаечного ключа — такого огромного, что при работе приходилось виснуть на нём всем телом, — Петрик размышлял, танцуя от этих простых вещей, как от печки, и проникал в такие глубины, о которых Марат, конечно, смутно подозревал, но в которые заглянуть ему никогда не хватало духа.

Сам выбор места и времени общения оказался свеж и непривычен и так мало похож на тайные сходки и сговоры узников: не всегда успевая их пресечь, администрация всё-таки о них догадывалась. А в данном случае она ничего не могла даже заподозрить, потому что сама дала Петрику распоряжение о проверке системы. И разве могли быть сомнения, что именно этим и занят сиделец, если скрежет инструмента разносился по трубам в самые дальние углы здания, а то, что он говорил Марату, оставалось между ними — трудно было вообразить, какого терпения ему пришлось набраться и сколько месяцев ждать, чтобы улучить такой момент. Ни шепота на ухо, ни умышленного удаления в укромное местечко. И при этом Директриса схватилась бы за голову, услышь она, что за возмутительные речи тут ведутся в самой будничной обстановке будничным тоном! Старый сиделец Петрик отвергал и осмеивал само понятие «побег» — ведь оно имеет смысл в том случае, если заключению под стражу предшествует чтение приговора, которое обвиняемый выслушивает на скамье подсудимых. Однако в деле Марата, как и Петрика, такое условие соблюдено не было. Их осудили заочно, не изложив даже суть выдвинутых против них исков. И теперь начать разгребание получившейся кучи следует даже не с обжалования судебных решений — да и разве могут судьи десятки лет хранить в памяти дела, унесенные безостановочным юридическим конвейером в далекое прошлое! — ас поиска истцов, чтобы узнать из первых рук суть их претензий к ответчикам. Разве Марат, к примеру, знает толком, в чём его обвинили? Нет. Даже для того, чтобы гадать об этом, следует знать натуры и характеры истцов, что немыслимо без личной встречи. А поскольку Учреждение не имело над истцами власти и не могло обеспечить их принудительную явку, не говоря уже о том, что администрация, даже обладай она такими полномочиями, не захотела бы взваливать на себя лишнюю обузу, — постольку ответчикам ничего не оставалось, как отправиться на самостоятельный розыск. В этом случае заключенный добровольно возлагал на себя обязанности блюстителя закона, и называть его отлучки из Учреждения для этих надобностей следовало не побегами, а служебными командировками, либо, чтобы не злить дерзостью формулировки компетентные органы — ведь они не дают на это официальных санкций, — просто уходами. Надзиратели каждый день отлучаются со службы по другим делам, зачастую личным, но никому в голову не приходит называть это побегами или фактами дезертирства. И как они делают это в полном сознании своей правоты, изящно, без суеты и лишнего шума, — точно так же надлежит действовать и заочному ответчику. Ведь он не нарушает закон, а восполняет допущенные в юридических процедурах пробелы. И чувство нечистой совести тут совершенно неуместно. А ведь именно оно вынуждает то прятаться и забиваться в темные углы, рискуя задохнуться, то раскачиваться на веревке, как обезьяна, и ломать себе ноги. (Надо же, Петрик откуда-то знал и это!) Марат сжал челюсти и напрягся. Но старший узник и не подумал успокоить травмированного: он не только знал о побеге, он понимал его глубже, тоньше самого беглеца, увлекая Марата (времени было в обрез — не мог же кочегар бесконечно ослаблять и затягивать четыре гайки на двух батареях) всё дальше и дальше. По мнению старого сидельца, рациональным зерном в побеге с веревочным маятником были не риск и размах, а тишина и тайна. Если бы администрация доискалась, каким образом Марат перевалился через забор и поломал ногу, Петрик и разговаривать с ним не стал бы. После конфуза в шкафу он, откровенно говоря, намеревался поставить на Марате крест, как списал со счетов десятки младших узников, чья фантазия не шла дальше подобных бескрылых затей и у кого администрация быстро отбивала охоту нарушать режим. Однако Марат проявил недюжинную выдержку и доказал, что даже некошеные сорняки прилегающей территории могут служить надежным укрытием на случай ухода (ведь мы больше не занимаемся самобичеванием и путаницей, называя правомочную погоню за истцами побегами, не так ли?); правда, при всём изяществе расчета и твердости глазомера (как Марат соотнес высоту забора с высотой ирги и тюремного крыльца, откуда начал качание маятника!) он мелко закопал веревку в месте своего укрытия. Оно и понятно: трудно рыть землю обкусанными ногтями. Повезло, что матерые милицейские ищейки ее не нашли, а Петрик исправил эту ошибку, подобрав улику и спалив ее в топке котельной. Больше она Марату ни к чему. Акробатические силовые побеги вслед за прятками хороши для новичков или романтических воспоминаний, потому что они быстро заканчиваются тем же, чем начинались, в духе своих начал: погонями, задержаниями и изощренными экзекуциями. Уходить надолго следует без эффектных трюков, просачиваясь в зазоры должностных обязанностей между интересами разных сотрудников Учреждения. К примеру, Марат, как и весь контингент, от новичков до матерых сидельцев, безусловно знает, что конюшня, вплотную примыкающая к ограде Учреждения, имеет запасной выход за его пределы, через который конюх выпускает старого мерина Орлика пастись на ближайший пустырь. Но мало кому известно, что конюх и весь хозперсонал, в отличие от Директрисы и надзирателей, не отвечает за охрану Учреждения. И, значит, не боясь понести кару, может закрыть глаза на то, что кто-нибудь вечером, когда Орлика будут через запасной выход заводить в стойло, скользнет навстречу ему в сгущающиеся сумерки. Остается подобрать к конюху ключик, приучить к себе и для этого понаблюдать за ним, оказать мелкую помощь, оценить лошадь и сбрую, телегу, собаку, а если надо — то и махорку; можно также изучить сочинения протопопа Аввакума и ввернуть к месту цитату, например «инда еще побредем» или «выпросил у Бога светлую Россию сатана», чтобы в итоге нащупать задушевные струнки кержака и в нужный момент по-свойски сыграть на них. И когда после ухода и таежной паузы — а долго ли просидишь в безлюдной глуши на подножном корме? — войдешь в миллионный город, разве есть иной выход, кроме как раствориться, стать своим, одним из… И разве не лучший и быстрейший способ потерпеть крах — показать свое отличие: побежать или опуститься на корточки и спрятать лицо в руках? Тут уже излишними становятся милицейские ориентировки, опознания и допросы. Поэтому сам перелом Марату на пользу. Время, пока нога в гипсе, надо использовать, чтобы приучить себя никогда не переходить в уходах на бег. В городской толчее это так же рискованно, как хвататься за голову, если кто-нибудь крикнет: «На воре шапка горит!» Будущее более чем подтвердило правоту старшего узника: кости срослись неправильно, и Марат прекратил бегать не только потому, что физически не мог так передвигаться, но и потому, что в уходах приходилось соблюдать двойную осторожность: хромота стала главной особой приметой, когда его объявляли в розыск, — и отныне он полностью растворялся в толпе, лишь когда оставался на месте, когда останавливался, что-нибудь читая на многочисленных стендах или разглядывая. До некоторых пределов — Марат ощутил их много позже достопамятной беседы в гипсе — верность правил инструктора Петрика находила безукоризненное подтверждение на практике.

Очнулся он от того достопамятного разговора потому, что голоса стали громче: садовник и смершевец прощались, выйдя из сарая наружу; Николай дЗотов выключил уже свет и запер гаражные ворота, он говорил, замыкая дверь каморки:

— Пойду на квартиру. Буду там ждать Раису. Все больницы обзвонил, всюду съездил — нигде нету! Не могла же она… А отдыхающие — пошли они на три буквы! Перетерпят. Им с утра на море, а мне с утра в морг. Завтра тяжелый день. Или уже сегодня? — поглядев на часы, запальчиво сказал: — Наградные! До сих пор идут, только заводи; сейчас таких не делают! Ого, времени-то! Да, уже сегодня девятое августа. Тридцать лет Победы — большой праздник, но и тридцать лет Хиросимы и тридцать лет Нагасаки — тоже даты. А, как думаешь?

Глухой ничего не отвечал — наверняка без слухового устройства не слышал собеседника. Мужчины обменялись рукопожатиями и разошлись: каждый в свои заросли.

«Сегодня девятое августа», — беззвучно прошептал Марат. В одном из первых побегов он спрашивал у прохожих, какое сегодня число. Его заподозрили в провале памяти и отправили на выяснение личности, потом над ним смеялся весь персонал Учреждения, а также контингент. И старый сиделец Петрик при каждой встрече говорил: «Сегодня пятнадцатое, сегодня шестнадцатое». И лишь когда Марат накинулся на него с кулаками, снисходительно объяснил: «Наив надо вытравливать».

Глава 29

В поисках истца

Ему всё же удалось подремать на крыше сарая, куда он вернулся среди ночи: пришлось натрудить ногу, одолевая всяческие препятствия в форме деревьев и крыш. Однако, когда он проснулся, яркое солнце, усердно обводя каждый листик, проникая сквозь фитосферу, не давало залеживаться. В доме и в летних сараях еще не вставали. Ночью он определил, что занял крышу сарая Жеки, так что они, можно сказать, спали как узники на нарах, причем Марат занимал верхние. Баба Шура, если только он, увлеченный прослушкой, не пропустил ее, осталась ночевать в полуподвале.

Пока разбушевавшийся поток событий не унес его туда, куда Макар телят не гонял, Марат решил спешно отправляться на поиски истца. Он умылся над питьевым фонтанчиком, бившим из середины мраморной, волнистой по краям, чаши на высокой ножке, по-собачьи полакав воду ломаной струйки. Вода в разных водопроводах различается: на юге вода была такой вкусной, что он хватал ее зубами — это было похоже на плавными толчками выходящий из-под земли ключ, только чудеснее, потому что при нажатии на пупочку бил родник.

Марату какой-то смысл забрезжил только на юге. В Юрге он не понимал вовсе, к чему было подавать на него иск. Ведь иск — не писк! Изощреннее прочих доброхоты, подающие иск под предлогом, что ответчику же будет лучше на полном гособеспечении в случае его удовлетворения — словно бывали случаи неудовлетворенного иска. Хотя на самом деле Учреждение раздражало Марата не больше, чем палка в колесах, вредный механизм, забор, который надо перемахнуть, но на который бесполезно лаять. Корень зла был в иске, в заявлении. Без него само по себе Учреждение дел не заводило и не возбуждало, кроме исключительных случаев. Марат с Петриком, сидя внутри Учреждения, не знали, куда энергию девать. И только в побеге (в уходе!) они выкладывались, уставая, как гончие, и не затевали ссор на пустом месте. Возмездие начинается не с экзекуции, а с доследования сфабрикованного дела, учил старший инструктор. Шах, а потом мат. Шах и швах. Для отвода глаз надзирателей они организовали шахматный кружок, но никаких шахматных матчей на потеху сокамерникам не устраивали, запускали друг в друга фигурами (хотя втайне от администрации выучились играть, и неплохо). Точно так же, как в драмкружке постигали азы лицедейства, наружно не интересуясь литературной основой спектаклей, которую опять-таки осторожно принимали к сведению. Неизвестно ведь, что пригодится в дороге (в служебной командировке, как учил инструктор), какие навыки и умения. Так, Марат узнал, что степенный конюх, работающий в Учреждении — с которым по наводке Петрика он решил вступить в контакт, приняв его слова как руководство к действию, — никогда не матерился и даже не чертыхался, в сердцах он говорил: «Шут с ним», «Ну его к шутам!», «Вражина!», чёрта, чтобы не будить его, чалдон именовал иносказательно: «враг», «шут», «шутик». Вначале Марата это забавляло: сидельцы, да и надзиратели матюгались так, что уши вяли и дух вытягивало, но потом решил взять на вооружение, ведь ничем нельзя пренебрегать: и если уж вольнонаемный персонал, хотя бы в лице одного только старовера, так осторожничает, чего уж говорить о заключенных, особенно в бегах, когда чаша весов могла склониться на противоположную сторону от любого впопыхах сказанного слова. И даже старший узник, которому Марат открыл свое наблюдение, посмеявшись вначале, подумал и согласился с младшим. Так Марат заговорил эвфемизмами, как и сам инструктор, облачив некоторые понятия в одежды несвойственных им звуков, надев на лексические конструкции личины чуждых вроде бы смыслов. Впрочем, влияние на новый способ изъясняться оказал не только конюх-кержак, но также отсидка в карцере после одного из побегов — планы побегов у Марата вызревали быстрей, чем успевали отрасти обритые в наказание волосы, — когда он нашел на полу забытый или специально подложенный надзирателями «Юридический справочник» (вот, мол, что тебя ожидает в будущем: переезд в места не столь отдаленные, так что готовься к бессрочной каторге, сиделец-нарушитель!), который Марат, страдавший со времен «шкафа» клаустрофобией, вынужденно прочитал от корки до корки, а потом еще раз, и еще, и еще: в тот раз его посадили в карцер надолго, а ему претило натыкаться взглядом на тесные стены, которые его подавляли. Петрик говаривал: «Глаз отдам с лица, но подкузьмлю истца»; он убеждал, что кара должна быть неотвратимой. И сейчас всё Марату казалось, что старший инструктор секретно отправился вслед за ним, и он, незаметно для себя, выискивал в расслабленной толпе курортников хмурое лицо с узкими проталинами глаз, подтянутую фигуру, облаченную в форму Учреждения. Всё ему мерещилось, что тут работает кто-то из их резидентуры.

Марат считал, что настоящим знакомством бывает только деловое. Поэтому с морем хорошо знакомы моряки и рыбаки, а не праздношатающиеся отдыхающие, которых немало было и в порту. Обойдя мелководный причал с рядами катеров и комет на подводных крыльях, под углом к которому возвышалось длинное здание Морского вокзала, сейчас почти скрытое пришвартовавшимся в глубоководном причале ослепительно-белым многопалубным теплоходом «Адмирал Нахимов» (только шпиль морвокзала с пятиконечной звездой пронзал синеву небес между двумя красными трубами корабля), Марат очень скоро обнаружил суденышко с антрацитовыми бортами: отсутствие названия оказалось отличительной приметой катера (которому, к счастью, пока что не вернули имя). На корме мерно качавшейся посудины, соединенной с береговыми кнехтами пеньковым канатом, свесив босые ноги в закатанных до колен штанах, сидел матрос, курил папироску и лениво поплевывал в зеленую, с золотыми солнечными разводами, похожую на парчовую ткань праздничного платья Директрисы волну. Марат попросил позвать Захара Трофимовича Фирсова, который, по его сведениям, командует этим безымянным судном и которому он задолжал довольно крупную сумму денег и хотел бы теперь немедленно отдать долг, так как в ближайшем будущем собирается покинуть этот гостеприимный город.

— Так Трофимыч тоже… того, собирается покинуть этот гостеприимный город, — насмешливо отвечал матрос, почесывая лодыжку.

— Как покинуть? Когда? — воскликнул Марат, не веря своим ушам. Известно, что истцы увертливы, точно лисы, что, попав в капкан, расставленный ответчиком, они отгрызут лапу, но уйдут, как предупреждал старый сиделец Петрик, что случай и удача всегда на их стороне, но Марату казалось, что старший узник всё-таки преувеличивает, перестраховывается, чтобы держать младшего в тонусе, чтобы он всегда был начеку, — и вот теперь выходило, инструктор совершенно прав.

— Так в ближайшем будущем, — отвечал матрос его же словами. — Вчера последний день отрабатывал.

Марат повернулся, будто его толкнули в спину, и пошел прочь, но моряк вслед ему крикнул:

— Эй, ты! Должник! Он на Бытхе живет, адрес-то дать? — Марат отрицательно помотал головой. — А то могу сказать. Деньги-то ему нужны. Хотя, может, для тебя крупная сумма, а для него — пустяк. Он же крутой у нас, Захар!

Марат вспомнил про предлог вернуться на катер: войлочные ботинки «прощай молодость!» — не хватало и обувь тут оставить вместе со всеми надеждами — и вернулся к суденышку. Матрос уже ушел в рулевую рубку — Марат еле его дозвался, потом с трудом допросился поискать ботинки — сам он не мог без сходней попасть на катер. Моряк враскачку пошел к местам, предназначенным для пассажиров, позаглядывав под скамейки, с ухмылкой поднял руки вверх: в каждой руке — по страшенному ботинку. И, не сдвинувшись с места, не подойдя к корме, размахнувшись, по очереди зашвырнул обувь на причал: один ботинок упал на бетонный обрез — вот-вот соскользнет в воду, — другой далеко закинул, к сидящим рядком рыбакам, которые заржали. Войлочные боты лежали черными снулыми буквами Г; Марат постарался поскорее подхватить левый и побежал за правым. Держа ботинки под мышкой, сопровождаемый подначками рыбаков-острословов, за леску привязанных удочками к воде, в которую так и тянуло броситься, он припустил к автобусной остановке.

Что это? Побег?! Вот он — настоящий преднамеренный побег, безо всяких иносказаний, не отлучка, не командировка, не уход-побег, чтобы избежать наказания, чтобы уйти от ответственности, и, выходит, первое предположение было верным: это Краб отравил Адика. Но предстояло еще сходить по известному адресу — оставалась малюсенькая надежда, что истец пока там, не успел смыться. Или если он сбежал, то хотя бы поговорить с Селёдкой — выяснить, что ей известно про иск. Если ей что-то известно, если она — это она, как он заподозрил при последнем посещении злополучной квартиры. «Истица не матерится», — многозначительно говаривал старший узник Петрик. И если она еще там. Как глупо будет, если он проморгал истца, запорол выполнение задания, вмешиваясь в чужие дела, которые его совсем не касались, ведя наблюдение за местными чудаками, отсыпаясь, как животное, поедая пончики, запивая их вкусной водой, как будто он сюда отдыхать приехал и вес набирать! Но всё же: при чём тут убитая Лора?! Или она подслушала что-то не предназначавшееся для ее ушей тогда, на катере? Или Краб — известный бабник и… Но Фирсов — и ревность? Нет, не складывается, тут другое, и… другой убийца?

Между тем Марат в переполненном рейсовом автобусе под номером 23 следовал на Бытху. Пассажиры, набившиеся в ЛАЗ, как рыбы в банку на сейнере Селёдки, стали пенять шоферу и на тесноту, и на то, что он остановки не объявляет, и на отсутствие в специальном кармашке, прикрученном двумя шурупами к задней стенке кабины, фамилии, так что и жалобу не напишешь, а вместо этого водитель зачем-то нацарапал, что он холост. Марат вмешался в распрю между пассажирами и шофером, несмотря на то, что ему было совсем не до того, но автобус вез его к месту назначения, и уже за это надо было сказать водителю спасибо:

— Граждане пассажиры! Любой вопрос может быть отклонен с обезоруживающим юмором. Водитель автобуса вместо временной бирки со своим именем пишет семейное положение «холост». И это гораздо важнее, чем его ничего вам не говорящая фамилия. Она лишь дает возможность пожаловаться в автоколонну на то, что он не объявляет остановки. Но, может, для этой же жалобщицы, — указал Марат на женщину неопределенного возраста с химической завивкой редких охряных волос, которая громче всех кричала, — гораздо полезнее знать, что он холост. И если следующий, кто сядет за руль автобуса (потому и кармашек, чтоб бирку менять), окажется официально женат, всё равно для некоторых пассажирок из потока, текущего через салон из задней двери в переднюю, кто-то из этих водителей будет вечно холост. Бирка с фамилией или номером уместна в роддоме или в морге, а для взрослого и вменяемого человека это унизительная кляуза на самого себя.

— Это не юмор! — оборвала его жалобщица, поджав перламутровые губы. — Это демагогия! А у меня муж есть, и, холост шофер или женат, мне совершенно неинтересно! И его фамилию я всё равно узнаю: по прибитым сзади автобуса номерам выясню у диспетчера автоколонны.

Но тут автобус, с третьей попытки, из последних сил взревев мотором и пустив из выхлопных труб клубы вонючего голубоватого дыма, вскарабкался на горбатую гору, поперек которой с двух сторон от дороги стояли пятиэтажные панельные дома и даже откуда-то сбоку из зарослей тянулась к облаку кирпичная высотка, — и пассажиры покинули салон водителя-холостяка.

Возле кинотеатра, на террасе, под афишами скопились зрители. Там что-то происходило, но Марат решил с этих пор игнорировать все события, которые тесно жались одно к другому, словно пассажиры в автобусе, или сельди в банке, пока не выяснит главное: то, за чем он сюда, собственно, прибыл. И, может быть, начать в конце концов действовать! А то ишь, Гамлет недоверченный!

Дверь шестьдесят первой квартиры, которая была открыта всякий раз, когда он к ней приближался, теперь оказалась заперта, Марат нажал на звонок и не отпускал, а когда ему не открыли, принялся стучать. Потом, не жалея подошв дареных вьетнамок, бить ногами, потом пару раз ударил ботинками «прощай молодость». Ничего. Он вышел наружу: окна квартиры были закрыты — это в такую-то жару, — и даже плюшевые шторы задернуты. Подумав, он вернулся — ведь пройдоха-женщина и Краб, а также матрос, могли быть в сговоре. Никто никуда не уезжал и не собирался бежать (девятое августа — суббота, выходной день! Капитан, конечно, отдыхает, поручив катер подчиненному), а эти двое закрылись на ключ и ждут, что он будет делать дальше: попробует проникнуть в квартиру через оставленную открытой форточку — с него станется! — или фомку применит, чтобы открыть замок, а может, обычный гвоздь. Марат с пренебрежением вспоминал детские шалости, когда младшие узники толкали спичку в личинку замка, чтобы дверь не открылась и чтобы никто не смог войти в помещение, где приглашенные преподаватели старались дать им кое-какое образование.

Марат остановился перед дверью и приложил ухо, прислушиваясь к происходящему внутри: тишина… только капает вода из плохо закрученного на кухне крана. Или это ему кажется?

Внезапно отворилась дверь напротив, и соседка с собачкой под мышкой вышла на площадку, повернула ключ величиной с лезвие его ножа, сунула в карман халата и спросила, что за шум и почему он стучит в запертую дверь — ведь в квартире явно никого нет.

— Мне назначена встреча, — отвечал Марат. — Очень важная встреча. Именно на это время. Поэтому я и стучу. Возможно, Фирсов Захар Трофимович — мы же о нём говорим? — спит. Некоторые ложатся спать за полночь и поздно встают, но, если долго звонить, в конце концов проснутся, встанут и откроют.

— Времени-то — скоро обед. Ни один полуночник не будет столько дрыхнуть. Хозяина нет дома. Вечером он говорил, что собирается уезжать. Видимо, так и сделал.

— А где хозяйка?

— Да нет тут никакой хозяйки.

— Но я же вчера разговаривал с ней. Такая приятная женщина — худощавая, короткая стрижка, волосы завиты, с левой стороны родинка на щеке, — она и назначила мне встречу. Дело в том, что я задолжал Захару Трофимовичу и собираюсь вернуть долг, это очень важно.

— Я всё понимаю, но вы же видите: дверь заперта. Сосед уехал, а никаких хозяек тут никогда не было и нет. Во всяком случае, мне об этом ничего не известно. — Женщина поджала губы. — Он и отдыхающих не держал. Если и навещали его подруги, то редко, и разве что на вечер, не дольше. Не было тут никаких хозяек, — заключила еще раз соседка, а пудель, до тех пор только скаливший мелкие острые зубки (в горле перекатывалось сдерживаемое рычание), принялся желчно облаивать Марата.

— В таком случае Захар Трофимович вам, как ближайшей соседке, наверняка оставил свой новый адрес. Если он надолго уехал. Или не надолго? Ведь именно вам он сообщил, что уезжает. Куда он собирался ехать? Не на Дальний ли Восток? Может быть, к Охотскому морю? Куда? — перекрикивая злобный лай собачонки, забрасывал соседку вопросами, которые не давали ему покоя, совсем уже раскрывшийся Марат.

— Об этом мне ничего не известно. И адреса он не оставил. И на какое время едет, не знаю я! — открикивалась соседка, которая уже спускалась по цементным ступенькам, собираясь выйти из подъезда. Марату пришлось следовать за ней. Шавка через плечо хозяйки продолжала его облаивать; особенно пуделька расстраивали ботинки, которые он держал в руках вместо того, чтобы надеть на ноги, — может быть, пес принимал их за соплеменников, пару черных пуделей, которые издевательски молчат, поджав хвосты-шнурки.

— Но всё же: куда Фирсов направился? Не мог же он бросить квартиру на произвол судьбы. Наверное, поручил кому-то делать коммунальные платежи? С кем из жильцов он дружил? — в отчаянии допытывался Марат.

— А вот этого не знаю. Ничего я не знаю, молодой человек, мне не докладывались! И ни с кем он не дружил. Мы с Фиделькой пойдем делать моцион, да и мацони надо заодно купить — прощайте.

Сопроводив соседку с пуделем, которого она не ставила на землю — видимо, опасаясь, что тот набросится на владельца провокационных ботинок, — Марат в конце концов свернул в сторону кинотеатра.

Но ответы соседки ни в чём его не убедили — ведь и она могла состоять в заговоре. «Не верь, не бойся, не проси, — поучал старший узник Петрик. — И — не беги». Нет, бежать Марат не собирался, это другие бежали. И верить соседке он тоже до конца не мог. Что тогда?.. Что всё это значит? Означает ли это, что его раскрыли? И прячутся за шторами, дрожат, опасаясь, что придется ответ держать за иск? Или же Фирсов в самом деле бежал, причем, скорее всего, вместе с Селёдкой, и тогда они — соучастники преступления. Старый сиделец Петрик составил Марату блестящую обвинительную речь, чтобы притянуть истца к ответу. И вот ему некому зачитать ее. Сколько раз он произносил про себя классическую начальную фразу: «Было ли дано обвиняемому последнее, хотя бы отложенное, слово, если на суде по физическому состоянию здоровья он не мог его произнести». (Про слёзы и крики тут не уточнялось.) Впрочем, так начинались все обвинительные приговоры.

Марату очень хотелось грязно выругаться, похерив скаредную словоосторожность конюха-кержака, пытавшегося задобрить действительность, забить на наставления старого сидельца, старшего узника, инструктора Петрика, наплевать на все опытным путем добытые сведения о мире за стенами Учреждения. Марат держался из последних сил.

Глава 30

Поминки

Он остановился возле автомата с газировкой, дожидаясь своей очереди. Какой-то мужчина в шляпе, точно сито пронизанной мельчайшими сквозными дырочками, бросил монетку в отверстие на уровне плеча, но воды не дождался, и теперь, точно боксер-неудачник, молотил кулаком по торсу металлического врага, добиваясь, чтобы стакан наполнился. Конечно, Марат, как и все люди, пил газводу при наличии монет. Но он не стал бы ради этого подвергать себя риску, стуча по автомату или отнимая деньги. Даже сейчас. Внезапно кто-то тронул его сзади за плечо. Марат резко обернулся: это был Стерх, одетый в черную щегольскую рубашку — концы воротника висели, точно уши давешнего пуделя, — и в темные брюки-клеш. Он направлялся, по его словам, на поминки Адика (на похороны не успел в связи с последними событиями — пришлось выступить в качестве понятого вместе с теткой). На недоумение Марата художник отвечал, что рембригада, пришедшая поутру натягивать новый экран на раму, обнаружила под лесами, за прежним не-демонтированным экраном, пропавшего контролера. Раиса свернула себе шею, упав с большой высоты, — тело уже остыло. То есть она, пожилая женщина, полезла на леса, когда ей сына вот-вот хоронить, — на каблуках полезла и рухнула оттуда. Или ее столкнули. Третье убийство, представляешь? Нет, они тут как хотят, а он завтра же поедет за билетом — пора валить на Север с этого весёленького курорта!

— За билетом или за билетами? — уточнил Марат, помня, что Жека прилюдно несколько раз утверждала, что едет с художником на БАМ.

— За билетом, за билетами — какая разница! — проворчал Стерхов. — Только бы подальше отсюда! Хотя ведь и уехать не дадут — до выяснения всех обстоятельств. А то сочтут, пожалуй, за побег. Да, еще: на лесах нашли школьный ранец — в нём, говорят, Адик валюту закапывал пять лет назад, которая потом пропала. Вот этим-то портфелем и заманили Раису на леса: мать-то помнила, как выглядит дерматиновый ранец сыночка, — потянулась за большими деньгами. Только портфель пустой оказался — мы с моей теткой зафиксировали и протокол подписали. А была ли там валюта, бабушка надвое сказала.

Марат предполагал, что дело об исчезновении контролера пшиком не закончится, но всё равно новое убийство его потрясло. Он решил, что, как бы то ни было, Краба выносить за круг подозреваемых никак нельзя, и если он летит сейчас над облаками — во Владивосток, к примеру, — то вчера-то, согласно показаниям матроса, он был здесь, отрабатывал последний день, в обеденный перерыв вполне мог отлучиться в кинотеатр, пришвартовавшись на своем безымянном суденышке к здешнему причалу, бегом на фуникулер — и вот он на Бытхе, а после тем же путем — обратно, никто и не заметил, и вообще, кто его знает, какой там график работы на катере. Марат сжал зубы, подумал-подумал — и решил отправиться на поминки Владилена Зотова, только попросил художника оставить на время ботинки в его каморке. Когда проходили мимо кассы, Марат заметил, что за окошком сегодня другая кассирша — видать, сменщица Жеки.

Двор перед двухэтажным домом неузнаваемо изменился, превратившись в столовую или большой зал под сенью экзотических деревьев и дикоросов: жильцы вынесли столы из квартир и, составив их в ряд, покрыли белыми траурными простынями, сервировали сборной посудой; наверное, и готовили кушанья совместно на чьей-нибудь кухне — бабы-Шуриной, например. И теперь, возвратившись с кладбища, сидели в узорчатой тени. Впрочем, довольно много было свободных мест, в основном на солнечных промежутках, — может, не все званые пришли. Завидев Стерха и Марата, Жека, сидевшая с краю длинной, покрытой домотканым полосатым половиком лавки, позвала их, указав на места рядом. Напротив сидела зарёванная Эля.

Марат, не поднимая глаз, вслед за Стерхом, который сказал: «Пусть земля будет пухом Владилену», эхом пробормотал: «…пухом» и выпил домашнего вина, которое Жека плеснула им в рюмки. Он никогда не был на похоронах, а тем более на поминках. Утонувшего в Томи Пинчоху администрация похоронила тайком, на только ей известном месте. В этой связи в Учреждении назревал бунт, который ожесточенными усилиями надзирателей, а также их приспешников из состава контингента удалось подавить.

Жека налила каждому по тарелке супа с лапшой, а баба Шура положила кутью — рисовую кашу с изюмом — и дала по пирожку с капустой. Дядя Коля сидел с торца длинного ряда столов, на дальнем конце, ближе к беседке и угрюмо пил рюмку за рюмкой. Внимательно оглядев застолье, Марат заметил в цепи чужих лиц знакомые: Тоню между Глухим и водителем хлебовозки Пашей — наверное, она тоже жила по соседству. Паша усиленно ухаживала за садовником и его дочерью, стараясь предугадать их желания: то пирожок подсунет, то супу подбавит. Тоня преувеличенно благодарила, чуть не кланялась, бросая на неуклюжую женщину насмешливые взгляды. Массивная старуха Коростелкина занимала половину лавки. В середине застолья сидел рецидивист Юсуф в окружении каких-то темных личностей — видимо, тоже бывших зэков, друзей или знакомых Адика по зоне; места по краям с урками пустовали.

Поминали судорожно, с оглядкой. И впрямь: хозяйка лежит в морге, скоро опять хоронить и поминать — на что это похоже? Перешептывались, что уж разом бы схоронили — да и всё, полежал бы Адик пару-то дней. Другие говорили, что не положено, надо на третий день, — значит, так и следует хоронить. Да и закупили уж всё: продукты, то, сё, могильщиков заказали. На иных лицах было написано недоумение, на многих — вопрос, кто-то ужасался, кто-то зарекался в кино ходить, кто-то решался уехать хотя бы на время, покачивали головами, хватались за голову, прижимали ладони к губам, но чаще подносили к ним рюмки, ложки и вилки.

Баба Шура покашивалась на противоположный конец стола, где сидели зять и внучка-предательница. Она так и сказала: «Эх, Тоня, предала нас, сексоткой стала, сидишь с кукушкой», но Тоня не отвечала, и Глухой, названный птичьим именем, тоже, конечно, не среагировал — не услышал без Тониной подсказки, а говорилось-то больше для него. Запал Александры Тихоновны пропал вхолостую — и она перестала делать выпады в сторону родни на дальнем конце стола. И вдруг Глухой заговорил, склонившись к Тоне, но не рассчитал силу голоса и произнес то, что было у всех на уме, так, что все услышали: «Бедный дядя Коля, тут сын не остыл — жену хорони!»

— Вот-вот, граждане, меня тоже этот вопрос очень сильно занимает. — С этими словами из зарослей появился неизвестный в сером цивильном костюме со стертым пепельным лицом: и волосы, и глаза, и ресницы, и брови, и даже рот — всё было серым, — но зато посреди лица — задорный нос с вывернутыми наружу ноздрями. Марат сразу насторожился: определенно это человек из органов. Марат огляделся: незаметно скрыться можно — например, он мог бы отправиться на кухню бабы Шуры за недостающей вилкой — Александра Тихоновна с Жекой то и дело сновали туда-сюда, вот и сейчас девушка ушла за прибором для нового гостя, — и через раскрытое окно выйти на другую сторону дома, и вон отсюда. Но чего он этим добьется? Если в прошлый раз, обнаружив милиционера, подкатившего на газике к подъезду квартиры Краба, он успел скрыться и отсиделся в подвале, то куда ему идти сейчас? Деваться ему совершенно некуда, — кроме того же, или иного, подвала, — тем более что он не может сбежать, не узнав, что тут происходит, ведь это может касаться истца, а следовательно, иска и всей летней кампании, а теперь с выходом на сцену органов появлялся шанс выяснить хоть что-нибудь.

Быстрыми шагами подойдя к столу и поздоровавшись за руку с дядей Колей Зотовым, остальным кивнув, человек с эскизом лица сел на свободное место, оказавшееся на солнцепеке, напротив зэков, и тоже первым делом помянул Адика, сказав, что с хорошими задатками был парень, только запутавшийся, как многие сейчас. Марат отметил, что человек, несмотря на гражданский костюм, был вооружен: кобура с левого боку под пиджаком заметно вздувалась.

— Следователь по особо важным делам Прохор Петрович Голубев, дело об иконах расследовал, — громогласно представил пришедшего гид, и опять-таки говорить-то он старался для одной Тони, да, может, еще для Паши, но оттого, что не умел из-за глухоты контролировать громкость, оказалось, что для всего стола. Жека сморщилась, будто ей плеснули в лицо уксусной кислотой.

— Именно! — нисколько не смутившись, подтвердил следователь. — Я понимаю, что тут поминки, вроде как не время, но поскольку ситуация близка к катастрофе, то я решил обсудить ее с теми, кого она касается так же, как меня. Притом, что все фигуранты собрались в одном месте. — Голубев, обводя взглядом сидящих за столами, особо остановился на лицах Юсуфа и его уголовной команды. — Сразу оговорюсь: разговор будет непротокольный, допросы, приводы — это всё потом, позже, своим чередом, а сегодня будет общий разговор, еще раз отмечу: без протокола, по-свойски. Зуб даю! — юродствуя, воскликнул следователь, еще раз поглядев на группу зэков, но, сразу посерьезнев, сказал: — Итак, что мы имеем на сегодняшний день? А мы имеем серию. Что это значит? Для непосвященных скажу: это означает, что в нашем бытхинском кинотеатре орудует серийный убийца, а иначе говоря, маньяк. — Марат видел, как сидящие за столами переглянулись, нахмурились, закачали головами, многие вздрогнули, а старуха Коростелкина даже перекрестилась. — Ведь не трое же их — по одному на каждого убитого. Таких совпадений не бывает. Не знаю уж, чем убийце так приглянулся наш кинотеатр или, наоборот, не приглянулся. А такое преступление, если по горячим следам не раскроешь, — глухарь. После третьего случая к нам из Москвы летят высокие чины — столичная следственная бригада вот-вот будет здесь. А я теперь вроде как энтузиаст. Буду на подхвате у москвичей, как человек, хорошо знающий местные условия, а также уголовные, — следователь снова поглядел на Черкеса, — и прочие элементы. Жарко. Очень жарко, во всех смыслах. — Прохор Петрович снял пиджак и повесил на спинку стула, так что кобура на ремне с увесистым содержимым, когда он приподымался, оказалась на виду у всех. — На сегодняшний день вышестоящими органами принято решение закрыть кинотеатр на капитальный ремонт, тем более что и экран как раз надо заменить, и еще там в аппаратной что-то, я не знаю, это вон Татьяна Ивановна знает. — Следователь указал на женщину с безнадежно-грустным лицом и массивной прической, тетку Стерха, которая усиленно в ответ на его слова закивала. — Не можем же мы допустить новых преступлений в кинотеатре!

— А может, ему просто нравится цифра три, и больше убийств не будет? — брякнула Паша, на которую все внимательно посмотрели, и она до того смутилась, что, никого не дожидаясь, хлопнула рюмку водки «за Адика».

— Может, и не будет, — согласился Голубев. — А могут и быть, если это серия: и до десятка убийств доходило, правда, тут морзянка какая-то — частит он: пи, пи, пи. Обычно паузы между убийствами подольше бывают. Кроме места преступления (а это, как уже сказано, кинотеатр), убийства объединяет еще кое-что, а именно — ваш дом, граждане: Ворошилова, пять. Ведь что получается? Владилен Зотов и Раиса Зотова — члены одной семьи, так? Так. Лариса Махонина квартировала у Александры Тихоновны Абросимовой (Марат впервые услышал фамилию бабы Шуры) и жила, то есть отдыхала в нашем городе с июля месяца, этажом ниже убитых Зотовых. Кинотеатр и ваш дом — вот два места, которые соединены какими-то нитями. Но какими? Давайте рассмотрим, давайте подергаем за эти липкие ниточки.

Но тут дядя Коля прервал человека из органов, сказав, что следствие следствием, но поскольку они пришли на поминки, то пора поднять рюмки, выпить за Владика Зотова, что все, включая следователя, и сделали, а затем Прохор Петрович, закусив пирожком, продолжил свою речь:

— Почерк всех трех убийств настолько разный, что я, по правде говоря, теряюсь в догадках. Это художественная самодеятельность сверхпрофессионального уровня — так бы я определил; не знаю, что скажут москвичи. Начнем с первого убийства. Вначале мы думали, что Адик умер от инфаркта. Это бывает — столько воли глотнул, что мотор не выдержал. И тут приносят заключение экспертов: отравление, и яд какой-то неизвестный. Первая мысль была, что немец отомстил: мало ли каких у них там ядов не напридумывали! Ведь Клаус сейчас здесь — вы, Герман Степанович, знаете? Дружбан-то ваш! — приставив ладонь рупором ко рту, крикнул следователь Глухому, который продолжал как ни в чём не бывало уплетать кутью, видимо, не расслышав, но после тычка Тони поднял голову: «А? Чего?» — Ладно, проехали. Но дело это щекотливое против интуриста. Ведь западный немец — это международный скандал. Легче его вытурить, а багаж на местный паровоз навьючить. Видите, я, как честная Маша, говорю всё как есть, — повернулся Голубев к насторожившимся зэкам. — Я этого Клауса спрашиваю: «Вы сколько еще у нас, герр, пробудете? Ром любите?» — «Найн». — «Гавайский?» — Опять «найн». — «А самогон?» — Дурацкий вопрос, вы скажете. Так вот, чтоб вы, граждане, знали, вопрос о самогонке, которую немчура пить не будет, но достать вполне может, совсем не дурацкий: в бутылке из-под гавайского рома был отравленный самогон. Вот так! А немец-то наш шибко любознательный. Ботаник. Наденет шорты и по тисосамшитовой роще вышагивает на своих волосатых ходулях. К церкви, где Адик с него деньги за непродающиеся иконы взял, и близко не подходит. Наученный. — Сидящие за столами засмеялись; конечно, подумал Марат, пора было снять нервное напряжение, что следователь и сделал. — Приволокли эту бабу, тоже потом убитую: «Только мужу не сообщайте». Да-а, дела! Посадили бабу на перо — и перо опять невиданное и неслыханное: рапира, что ли? Во всяком случае, не заточка. Жульё, я смотрю, стало какое-то аристократичное — скоро они перстни с ядами начнут на сходки надевать да плащи, в которых кинжалы из дамасской стали станут припрятывать. Через пасть льва — это ручка-то дверная в кинотеатре — укол нанесли. Выходит, убийца за дверью, в фойе кинотеатра стоял и вслепую тыкал, пока не попал. Впрочем, дверная створка могла быть приоткрыта. Ничего не боятся наглецы, никаких свидетелей во внимание не принимают! Просто какие-то средневековые Борджиа заехали на всесоюзный социалистический курорт — и пакостят, а, Черкес? — прямо обратился следователь к рецидивисту. — Не только мне выгодно с колес раскрыть это дело, но и тебе, Юсуф. Пошерсти там по своим каналам. А то ведь ниточки-то к тебе тянутся, багаж грузится на твой паровоз — так по всем статьям выходит.

— Ты мне, гражданин начальник, мокрое-то не шей, да еще серию, — мрачно произнес кавказец.

— Не я шью — Фортуна, — отвечал, делая большие глаза, следователь. — Контролер не очень сюда вписывается, это да. Ежели Юсуф нашел валюту, зачем портфель на леса подкладывать — не проще ли уничтожить улику, да и Раису Яновну заманивать на верхотуру вроде бы не было нужды. И…

— А я тете Рае письмо передала! — раздался тут голосок Эли, которая с тревогой слушала следователя, в особенности когда он завел речь о ее матери.

— Какое письмо? Когда? — мгновенно отреагировал Прохор Петрович и, подойдя к девочке, велел сидящим рядом освободить ему местечко. — И чье это прекрасное дитя?

Узнав, чье это «прекрасное дитя», следователь кивнул и принялся допрашивать ребенка. Оказалось, что Эля, накачанная таблетками, недавно проснулась и не слыхала еще про третье убийство. Она ни с кем не разговаривала, пряталась за ширмами и выходила оттуда только за тем, чтобы спросить, который час: ждала отца, который вот-вот должен был прилететь из Салехарда. И на поминках оказалась только потому, что отсюда дорога, которой должен был прийти Александр, видна лучше, чем из окошка полуподвала. Эля, которую то и дело прерывал наводящими вопросами Голубев, рассказала, что вчера, около трех часов дня, обнаружила в кармане-кенгуру сарафана конверт: буквы были вырезаны из газеты и наклеены, слова такие: «Передать Раисе. Очень важно! Не вскрывать!»

— Конечно же ты вскрыла? — полуутвердительно спросил следователь.

— Нет, я спешила: папа позвонил по межгороду, а мамы не было дома, он должен был в шесть перезванивать — я и побежала отыскивать маму и сообщить ей об этом, письмо взяла с собой.

Эля наивно сказала, что хотела прочесть письмо, — ведь в рассказе о Шерлоке Холмсе один человек также вырезал буквы из газет и наклеивал. Так иногда делают преступники, и это ее насторожило.

— и?

Но потом она подумала: как преступник мог добраться до ее кармана — ведь этого не может быть! Ведь… ведь мама тогда была жива, а если бы Эля нашла записку сегодня, то, конечно, обязательно бы вскрыла или отнесла в милицию.

— Но вчера…

— Что же случилось вчера?

— Вчера я встретила тетю Раю в буфете кинотеатра — я зашла туда, чтобы купить эскимо, и отдала ей письмо, — я ведь не думала, что ее столкнут, — а потом, сказав матери о звонке, в семнадцать часов пошла в кино с… — Марат почти бесстрастно ждал этого момента, зная, что он всё равно наступит. — С Маратом. — Она даже ткнула в него пальцем.

Прохор Петрович, занятый важным расследованием, бросил на него пытливый взгляд, но этим и ограничился — до катастрофы выяснения личности дело пока что не дошло. Хотя Марат не строил никаких иллюзий на этот счет и не сомневался, что следователь доберется и до него.

Тоня всё время что-то складывала из пальцев и артикулировала губами — переводила звучащие слова отцу азбукой глухих. Паша по мере сил старалась ей помочь — видимо, она тоже выучила эту азбуку.

— Так, это многое проясняет! — допросив Эльвиру Махонину, воскликнул Голубев. — Наверняка во вложенном в конверт письме — или там скорее была записка с такими же, как на конверте, газетными буквами, — говорилось о валюте, которую некий доброжелатель вроде как собирался передать матери Адика, хотя, конечно, никаких денег в портфеле быть не могло, там лежала только «кукла». Как могла Раиса Яновна, умная женщина, попасться на эту удочку, не знаю. И еще такое высотное место встречи… Впрочем, может быть, встреча была назначена на сцене, за экраном, в то время как по эту сторону развивалось действие фильма про шпионов-аквалангистов или же шел следующий фильм — «Ромео и Джульетта». Или всё случилось между сеансами, что маловероятно. Возможно также, контролер решила заранее осмотреть место встречи и внезапно увидела знакомый портфель на лесах — на него был направлен луч фонарика; включенный фонарик обнаружили там же, напротив портфеля, — и не удержалась, полезла за ним! Хотя это была явная ловушка — ведь и ступеньки могли быть подпилены, и доски. Правда, следов подпила не обнаружили. Да и записку нигде не нашли, не было и конверта, то есть или контролер успела выкинуть письмо (надо будет осмотреть урны возле кинотеатра, а также ближайшие мусорные баки, сейчас распоряжусь), или убийца потом уже, после гибели Раисы Зотовой, постарался уничтожить улики. Нет, скорее она сама — а то бы он (или она) и портфель с фонариком забрал, никто бы ни о чём не догадался… Да, сплоховал убийца! Но вот что полезла контролер на леса — это, конечно, удивительно!

— Ничего удивительного! Райка, да не полезла бы! Ее двумя червонцами помани — она до кинотеатра ползком доползет, а тут — портфель валюты! — воскликнула забывшая в обвинительном задоре все поминальные приличия баба Шура, но взгляд ее упал на Николая Зотова, и она всполошилась: — Ой, Коля, прости меня, дуру!

Дядя Коля махнул рукой:

— И поползла бы моя баба! И полезла бы! И многие об этом знали!

— Похоже, и убийце это было известно, и этим знанием он воспользовался, — подытожил Прохор Петрович. — Что уж там дальше случилось, я не знаю: столкнул ли убийца, поджидавший на лесах, контролера или, оступившись, она сама упала. Никто ничего не слышал, ведь там и динамики висят за экраном — видимо, шум идущего фильма заглушил грохот падения тела. Но кому было нужно убивать контролера? Несмотря на то, что вначале я сказал о маньяке, — так предполагают в Москве, я думаю несколько иначе. Говорят же: ищи, кому выгодно! А какая тут выгода? А выгода тут, граждане, может быть такая… Квартирка-то Зотовых постепенно освобождается — вот что! А кому ее дадут? Тому, кто давно обивает пороги и кому больше всех положено…

Глаза бабы Шуры во время последней тирады следователя всё расширялись. Одновременно она откидывалась на лавке назад — так что почти легла на воздух, как жертва гипноза Игоря Кио, Марат хотел уже подбежать, чтобы подхватить ее под спину, но Александра Тихоновна тут резко распрямилась и закричала:

— Вы на кого это намекаете, Прохор Петрович?! Не имеете права! Совсем даже не имеете права! И вовсе не имеете никакого права! У меня стажа сорок пять лет! Я в военном санатории тридцать лет проработала! У меня в трудовой книжке одни благодарности, никаких нареканий! Я пенсионерка, до сих пор тружусь на двух работах! А ты… а вы! И если я Зотовых одного за другим извожу, чтоб квартиру занять, то зачем бы я квартирантку свою угрохала, которая каждое лето приезжает? Она-то мне чем помешала — тем, что денежки платила? Скажите, скажите: чем?! Ой, у меня приступ! Ой, умираю! Ой, сейчас умру, внучек сиротами оставлю! — И баба Шура, подбежав к кустам и выбрав место, упала в траву, перевернулась на спину и даже руки на груди сложила. Старуха Коростелкина тотчас включилась в представление: заохала, приподнялась на своей лавке, но, окруженная сидящими, не смогла выкарабкаться, вскрикивая, что надо «скорую помощь» вызывать, где телефон, Женя, беги, звони скорее! Стерх захохотал в ухо Марата. Жека сидела не подымая глаз: стыдилась бабушкиного спектакля и, конечно, никуда не думала бежать.

— А квартирантка — для отвода глаз, — отвечал Голубев, ничуть не впечатленный «умиранием» Александры Тихоновны. — И я ведь не говорю, что вы убийца. У меня и доказательств нет. Я только предположения строю.

— А нет доказательств — молчи тогда! — тут же подхватилась и поднялась на ноги баба Шура. — А то строит он… Следователь-строитель, многостаночник.

— Папа, папочка приехал! — раздался перекрывший шум скандала крик. Эля высмотрела отца среди деревьев и, точно коза, перескочив через лавку, обежав столы, бросилась ему навстречу. Александр Махонин — стройный, белокурый, похожий на артиста Кузнецова, с маленьким фибровым чемоданчиком в одной руке, — придерживая дочь другой, подошел к поминальному столу, поздоровался общим приветствием: «Добрый вечер!», в ответ на которое кто-то сказал, что не совсем добрый, другие подхватили: совсем-де не добрый, и все, в том числе приезжий, дружно закивали. Баба Шура вцепилась в гостя со стороны чемодана и потащила в полуподвал, хватаясь за голову, хлопая себя по лбу, закатывая глаза и даже подпрыгивая — наверняка рассказывала про убийство его жены и обоих Зотовых. Следователь прошел туда же — наверное, позвонить куда следует, чтобы, как он сказал, осмотрели поганые баки и урны для мусора на предмет тети-Раиного письма.

Кроме отдельных случаев, когда важна была арифметика лет, Марат не интересовался биологическим возрастом — важен возраст опыта. Он никого не встречал старше Петрика, державшего под контролем всё Учреждение. Оно хотело от него избавиться, но не могло пока подкопаться. Баба Шура была похожа на убийцу в такой же степени, как воспитанник младшей группы детского сада. Прожитые шестьдесят шесть лет на ее взрослении никак не сказались. Впрочем, Марат мог ошибаться и на ее счет.

Глава 31

Арест

Поминки тем временем продолжались. Солнце скрылось за белой подковой военного санатория, проект которого выполнил конструктивист Мержанов до периода борьбы с этим архитектурным течением. Оставленное следователем застолье стало разнузданным: зэки во главе с Юсуфом обсуждали заявление Голубева, напрямую их касающееся, обильно используя в речи, кроме нецензурной лексики, которую не одобрил бы конюх-старовер, также воровское арго офень — впрочем, хорошо известное и тем, кто на зоне не сидел.

Старуха Коростелкина, горестно склонившись на руку, вздыхая, проговорила, скорей бы уж 80-й год наступил, а на чей-то вопрос, почему именно 80-й, отвечала: «Как почему?! Хрущёв коммунизм обещал в 80-м году: при коммунизме-то таких убийств не будет!»

Тоня, проходившая мимо (она куда-то уходила и теперь возвращалась на свое место), подмигнула Марату: «А я не дождусь».

Юсуф произнес:

— Синеглазые черкешенки ценились в турецких гаремах. Печалясь о своей участи, они, бедняжки, не знали, что вся их родина попадет в гарем братских народов.

Дядя Коля-смершевец услышал со своего конца стола и отозвался:

— Ого! А это уже пятьдесят восьмой попахивает!

— А не те времена, янычар! Не посадишь! И в Казахстан не сошлешь. Хорош, побывали — и на родину вернулись, — отвечал рецидивист. — И знаю я про твои раздоры с сыном, старик.

— На войне бы его расстреляли, независимо от моей воли, а в мирное время я регалиями звенел в суде, чтобы срок скостили. И я тебе, Черкес, вот так скажу: на войне — недосол, «у солдата хоть раз в сутки суп должен быть в желудке». А после войны — пересол: в столовых переперчено всё, пересахаренные кондитерские изделия в магазинах. И люди такие же: а пересахаренное да пересоленное претит мне, не могу жрать — и всё, вот как ты хочешь!

— Понимаю, старик, понимаю! А твой сын вот так говорил в последний день: «В этой стране разве можно жить?! Предает даже земля: оползни эти предательские!» Первые несколько дней был веселый, пока не пошел откапывать валюту. Деньги кто-то увел. Женщина не дождалась. Как будто его сглазила зона — исчезла легкость, искристость жизни. И хотя внешне он держался прежним Ади-ком, над жертвами которого смеялся весь город, на душе стало тяжело, угрюмо. Наверняка хотелось вздохнуть после напряжения тюремных дней, но приходилось сразу опять напрягаться и напрягать. Вон, с художником хотел Владилен дуэль устроить: говорил, на кисточках будем фехтовать, из тюбиков красную краску выдавливать. Эй ты, СС, Адик-то ведь в картишки предлагал тебе перекинуться на девушку — не знаю, состоялась ли игра… Успели, нет, сыграть?

— Какая игра? На какую девушку? — воскликнул вернувшийся следователь. Вслед за ним шли Александр из Салехарда с дочкой. Но рецидивист не ответил, сразу намертво замкнувшись. А Сергей Стерхов покраснел, будто и впрямь кто-то выдавил охру ему на щеки (правда, краску хорошенько развели водкой), и покачал головой.

Прохор Петрович, вновь заняв свое место, продолжал расследование:

— А давайте-ка вернемся к первому убийству. В какой момент убийца подменил бутылку? Мы предполагали, что в начале киносеанса, воспользовавшись темнотой и неразберихой в зале, когда приметил, где Зотов сидит и накачивается алкоголем. Помнится, много было двойных мест — так, Евгения? — Жека, насторожившись, слабо кивнула. — А если предположить, что подмены вовсе не было, а бутылка с отравленной самогонкой с самого начала стояла подле того места, где Адик должен был сидеть… со своей дамой. — Следователь постарался не бросить взгляд на прибывшего Александра. — Если бутылка дожидалась его? Он ведь спьяну мог решить, что бутылка возле его места — признак фарта, и не важно, что она початая, зато с гавайским ромом! А может, и не початая была, а хорошо закупоренная. То есть тогда получается, что убийце заранее были известны места Адика и его подруги? Которую, кстати, судя по всему, собирались отравить вместе с дружком, да она не стала пить в кино — и выжила. Правда, ненадолго!

Взгляды всего застолья обратились к Жеке, которая низко опустила голову, медленно ею покачивая:

— Да, я знала, где кто сидит… Но я не убивала… Это не я…

Баба Шура горой встала на защиту внучки. Она подбежала к следователю с половником, которым разливала лапшу, и закричала, размахивая кухонным орудием:

— Давайте, давайте, с бабкой не получилось — так теперь на внучку вешайте всех троих! Нашли маньячек! Еще бы Жучку обвинили, да кошку с мышкой! Ума-то в репе нету, чтоб настоящего убийцу найти!

Прохор Петрович не среагировал на выпад бабы Шуры, только повел своим вздернутым носом с круглыми широкими ноздрями, как будто принюхивался, и усмехнулся.

— Это я к тому, что обвинить при желании можно каждого. Да вот хотя бы Сергей Стерхов — художник-то наш, понятой, СС, как недвусмысленно его сейчас назвали, — оказывается, вполне мог сыграть с Адиком в карты на того же кассира. И про-иг-рать Евгению! Откуда мы теперь узнаем, что игра не состоялась, ежели вон авторитетные люди заявляют, что предполагалась игра. И проиграл наверняка — Адику-то все лохи проигрывали, потому как, не на поминках будь сказано, жульничал покойничек в картишки. А подкладывать свою девушку под вора бесчестным показалось юноше — вот он и… А тут еще дама Адика куры принялась строить Стерхову, провоцируя вора на угрозы, а то и на необдуманные действия. И матери, вполне возможно, брякнул Зотов про игру на девушку, а художник как-то прознал. Вот вам и поводы: повод за поводом… убийство за убийством.

— У вас очень богатое воображение, — хмуро отмахнулся Стерх. — Ничего такого не было.

— А Юсуфу-то опасно говорить «не было», если Черкес говорит, что было или могло быть. — Следователь провоцировал художника, а может, и рецидивиста.

Жека, оказавшаяся то под обстрелом взглядов, как предполагаемая убийца, то теперь под рикошетом, как жертва проигрыша любовников, бывшего и настоящего, — на нее посматривали с острым любопытством, помня, конечно, о растворимом купальнике, а самый оживленный интерес проявляли уголовники, — подняла вдруг голову, выпрямилась и что-то произнесла одними губами (видимо, она тоже научилась артикулировать при общении с глухим отцом). Марат не заметил, кому предназначались слова, а может, она произнесла их в сердцах, в сильнейшем раздражении; во всяком случае, ему показалось, он понял, что она прошептала, но всё же переспросил: «Что, что в зобу?» И она повторила, опять очень четко артикулируя.

— А скажи-ка нам, Евгения, — обратился к ней Голубев, — не интересовался ли кто-нибудь в самом деле местами на том сеансе, когда убили Адика? Где, мол, он сидеть будет, в каком ряду? Может, кто-то спрашивал? Или сама случайно проговорилась, а кто-то услышал. Ну-ка, красавица, вспоминай!

Марат так и охнул про себя: только этого ему не хватало — конечно, тем, где будет сидеть Адик на злополучном сеансе, он не интересовался, зато спрашивал о том, где будет сидеть Краб, и про игру на катере говорил с Жекой. Только обвинения в убийстве ему сейчас не хватало! Или того, что Прохор Петрович Голубев возьмет сейчас след, который приведет к истцу, ведь пока что имя Фирсова ни разу не упоминалось… Впрочем, следователь столько сегодня напредъявлял обвинений в убийстве, что относиться к ним всерьез никак нельзя, он ведет какую-то свою игру, но какую, Марат не мог пока разгадать.

Жека усиленно старалась припомнить, но, что касается расспросов Марата, то, видимо, она не придала им никакого значения, и тот разговор, который четко запечатлелся в памяти Марата, напрочь вылетел у нее из головы, и он облегченно вздохнул, когда девушка, покачав зеркально причесанной рыжей головкой, сказала: «Нет, про то, где Адик будет сидеть, никто не спрашивал».

Голубев потянул себя за толстую нижнюю губу и горестно кивнул: «Ну что ж!»

— Видите, как у нас тут — целую статью можно написать в криминальную хронику! — хвастливо-язвительно воскликнула баба Шура, обращаясь к Александру Махонину. — Маньяк на маньяке сидит и маньяком погоняет! А я вот возьму, Прохор Петрович, и к вашему начальству обращусь: что-то вы совсем распоясались — пускай вас укоротят маленько, а тезка, как главный редактор партийной газеты «Правда Севера», поможет мне жалобу написать. — И Александра Тихоновна со значением кивнула мужу убитой Лоры.

Но Александр, пожимая плечами, проговорил:

— Тут какая-то ошибка: я не главный редактор, я — главный электрик на заводе. Хотя при нашей длинной полярной ночи тот, кто отвечает за электричество, может, и поглавнее будет главного-то редактора. Но всё же я не главный редактор, да и жалобы писать не умею, так что простите великодушно…

Баба Шура поджала губы и переглянулась с Коростелкиной. Весь ее вид говорил: вот и верь после этого людям! Эля заморгала и опустила голову — наверняка профессия отца была тайной за семью печатями, о которой мать не велела ей распространяться.

— Мне бы тело жены забрать да поскорей улететь отсюда с дочкой. Но завтра воскресенье — боюсь, морг не работает. («Поможем, поможем вам, я же сказал», — вклинился следователь в заявления электрика.) Не знаю, зачем Лариса сюда ездила каждый год: в Салехарде климат не позволяет и шею напоказ выставить — не то что пуп заголить, у нас при нашей холодрыге в толстых штанах да с длинным рукавом ходишь круглый год, и загар-то ее южный никто не видел…

— Кроме тебя! — крикнул зэк с обожженной левой половиной лица. Кое-кто из уголовной компании заржал, но под взглядом Юсуфа все примолкли.

Глухой старательно прислушивался к происходящему, на лице его было написано страдальческое «не слышу, громче!». Тоня опять вылезла из-за стола, а Паша, видимо еще не очень хорошо изучившая язык жестов, не всё могла перевести слабослышащему. Тогда опьяневший гид-садовод во весь голос заявил о том, что волновало лично его:

— А у меня кто-то гусениц олеандрового бражника украл, представляете?

— Конечно, это преступление века! — не выдержав, опять заржал уголовник с обожженным лицом.

— Они уже готовы были стать куколками, — не услышав язвительного замечания, проговорил Герман.

— А что испытывает гусеница перед превращением в куколку? Может, инфаркт? — спросила вернувшаяся Тоня, но не растолковала отцу того, что произнесла, и Глухой продолжал гнуть свое:

— Прямо из каморки — двери-то не закрываются, да и окна: полсотни экземпляров, такая жалость! Знаете, товарищи, я представляю, как они летят. Ночью. Бесшумно. Никого не тревожа. Африканки. Тут для них север и зима, которая их погубит. А для шумных ненасытных курортниц — юг.

— Ладно тебе, Гера, им неинтересно: разве что про ненасытных курортниц послушали бы. Давай лучше выпьем за Владика, — перебил садовника фронтовик, наглядно продемонстрировав, как надо выпить. Но гид не сдавался, он продолжал во всеуслышание:

— Мужики, можно спешить на свидание, если помнишь время и место цветения, — и кивнул на ближайшие цветущие кусты. — Я ощущал и видел город, как птицы: в виде ботанической карты. Правда, люди обламывали саговник. Я ненавидел таких. Но, в общем-то, люди меня не волновали, пока у меня не раскрылись глаза и я не понял, что и за частью деревьев стоят они, как снайперы в военном кино, привязавшие ветки к каскам. И среди чайных кустов прятался Иуда! Как ни смешно звучит это на первый взгляд, но малярийный комар и был ангелом с обращающим мечом. Ангел был рядом, он был видим, слышим и близок, но его не замечали; голос у ангела был тихий, и звали ангела Анофелес. Его победили завербованные человеком рыбки гамбузии и эвкалипты. Плюс керосин, бывший некогда нефтью, бывшей водорослями. Не важно, какие фамилии носили эти люди: не будь Красновых и Соколовых, — то же самое сделали бы Беловы и Орловы. Человек поселил рознь в природе, бросая одни виды на борьбу с другими. Эвкалипты — насосы, тянущие из земли воду. В прошлом году «насосы» померзли: набеги морозных орд — как расплата за подселение в рай, прорыв холодных воздушных масс, десанты полуразумных смерчей, пошедших в атаку на парк «Южные культуры». Черкес Морозко, побивающий эвкалипты. Да, товарищи, только узкие бледные воронки смерчей и грозовое небо наполняют эту приторную сиропную воду нашего моря газом хоть какой-то интриги. Если бы оползнями Чёрное море круто обрушило берег, не было бы ни пляжей, ни железных дорог, ни аэродромов, ни отдыхающих. Только скалы с гнездами диких птиц. Хорошо!

Зэк с наполовину обожженным лицом, видимо исполнявший обязанности клоуна в клане уголовников, встал и нарочито зааплодировал, но Черкес, усадив его: «Ша, Копченый!», тоже поднялся и крикнул:

— А ты мне нравишься, садовник! Да, самая дикая фантазия эсэсовца-художника не создала еще картины «Черкесы, загорающие на черноморских пляжах», хотя пляжи и тогда были. Девочка, передай отцу: он — Шабле! — крикнул рецидивист Тоне. — За него пью! — и уточнил: — В наших мифах есть такой герой — змееборец, вечно побеждающий вечно воскресающее зло.

— Нет, глухарь не будет со змеями бороться, он их любит больше, чем родных детей, — негромко сказала Жека, обращаясь к рядом сидящему Стерху. — Да он сам — змея. Глухарь — это же желтопузик, змеевидная ящерица.

А Юсуф, не обращая внимания на шум в углу, продолжал:

— А Дудукуш — наша птица счастья. Говорят, где-то глубоко, в пещерах Бытхи, припрятанная убыхами, стоит статуя золотой богини с птичьей головой. Ведь наша горбатая гора и посвящена золотой богине. Птица счастья… послезавтрашнего дня. За нее тоже выпью! Прости, Адик, друг! Ты не сумел ее приручить — обошли тебя.

Следователь, который о чём-то перешептывался с Александром Махониным, тем не менее отслеживал всё происходящее за столом. Он повернулся к рецидивисту и спросил:

— Черкес, а ты знал Левину? Легендарная была личность: она резала заточенным ногтем большого пальца левой руки полиэтиленовые пакеты, как только они появились в обороте. Улика была явной, если сравнить ноготь левой руки с ногтем на правой, но никто не мог ее разглядеть, — и вдруг Прохор Петрович повернулся к отцу Адика, показывая пальцем на сарай на взгорье, под «семью братьями»:

— Я смотрю, ты подновил свою хибарку, дядь Коль…

— Да, заднюю стенку пришлось поменять — оползень съел. Не знаю, надолго ли… Как бы совсем не уполз сараюшка. Как ты укрепишь землю? Выроешь канаву, но гарантии нет. И что — сорок метров буронабивной сваи забивать, чтобы ветхий сарай держался? Да эта свая сто таких сараев стоит!

— Помню, ты говорил, что фатэра выселила родня-то из фатеры. Мол, Раиса развела гигиену: ни сморкнуться, ни ругнуться гегемону. Теперь вернуться сможешь в квартиру, отдыхающих — за борт, наведешь там свои порядки…

— А ты всё про квартиру, эх, следователь! — воскликнул в сердцах смершевец. — Да на кой ляд она мне, одному!

— Не знаю, дядя Коля, на кой ляд, но мне доподлинно известно, что Адик подозревал тебя в том, что ты выкопал его клад. А копал он, по донесениям соседей, как раз в области сарая — люди еще удивлялись: может, виноград вздумал уголовник сажать, да как-то поздно уже или, наоборот, рано: весной сажают «изабеллу» или осенью.

— Да, была у него такая дурость, паранойя называется: всех стал подозревать, даже отца родного. Пока на нарах загорал, много-де чего наслушался. Ты, мол, тут землекопом не подрабатывал? За чужой порядок и убить могут — это он грозил кому — мне, мне грозил! Мол, я валюту выкопал, чтобы он после зоны на трудовой путь встал. Вот такие у него были мысли, следователь, а не такие, как у тебя: мол, я сына с женой угрохал, чтобы одному раскидисто жить в двухкомнатной квартире, а валюту прибрал, видимо, ожидая реставрации капитализма. Это ж додуматься надо!

— Но так факты утверждают: выходит, фронтовик, что, обновляя стену, копая канаву для фундамента, ты наткнулся на портфель с валютой…

— А мне всё равно, гражданин начальник, что там твои факты утверждают и что ты там себе думаешь! — крикнул дядя Коля Зотов, будто разговаривал не со следователем, а с Глухим. — У меня было предчувствие, что мой сын приведет меня в камеру. Только не предполагал я, что по обвинению в его убийстве!

— Это красноречие оставь для последнего слова.

— Хотел бы я выйти на настоящего убийцу и в лицо ему поглядеть! Ведь правда-то в глазах! А он, Владик, такой смерти и искал, как на войне. И получил! А баба моя, мать-то его, во всём этом вообще лишняя была. И еще эта — курортница, не пришей кобыле хвост! Правда не в том, что преступник должен быть изобличен, а в том, что я зажился. Залочивался на лаврах фронтовик! А то, что меня посадят, будет справедливо. Других сажал — теперь сам посиди! Это хорошо! Это так и нужно! Только всё же не пойму: зачем? Не может быть, чтобы мне, старперу, мозги вправить. Иногда кажется, будто кто-то в мою защиту действует, — исполнение желаний, о которых не хватало смелости даже подумать… Чужой человек, а позаботился лучше, чем о родном. Когда это началось — смерти, — жизнью дохнуло, кровь в жилах заиграла!

— Хорош, хорош, поговорим теперь в другом месте, пошли, Николай Зотов, вот ордер на твой арест, — торопливо заключил следователь, показывая выправленную бумагу, на которую смершевец едва взглянул.

Старый сиделец Петрик показывал в Учреждении огромное насекомое на подламывающихся ногах, нечто среднее между тощей долговязой мухой и сенокосцем. Называлось оно малярийным комаром, в то время как при ближайшем рассмотрении оказалось, что у насекомого нет кровососущего хоботка — это был совершенно безвредный комар-долгоножек. Этот пример Петрик использовал как образчик стереотипа. Но Марата сейчас кольнуло то, что про малярийного комара анофелеса заговорил и Глухой, после чего ему тотчас вспомнился этот пример с ложным именем, которое таило ложную же угрозу.

Глава 32

Внизу

Но прежде, чем увести Николая Зотова, следователь отправил его в сарай, велев собраться, а то, мол, кто тебе вещи принесет в КПЗ, родных-то теперь у тебя никого, — и на десять минут он его оставит, надо кое с кем переговорить. «Но гляди, дядя Коля, без самодеятельности: не вздумай, солдат, бежать от своих, я тебе доверяю», — услышал Марат, пристроившийся за Голубевым и арестантом в толпе расходившихся с поминок с неожиданным финалом. Звучали фразы: «Коль хозяина застолья арестовали, вроде как оставаться неприлично». — «Да, и мы тоже пошли». — «Вот тебе и дядя Коля! Вот тебе и фронтовик!» — «Да он же из СМЕРШа, им убить — что тебе плюнуть и растереть!» — «Немая сцена: приехал следователь-ревизор и всех расставил по местам!»

Следователь незаметно кивнул Черкесу: задержись, надо перетереть — и оба вышли из общего потока и свернули в заросли олеандра, к беседке. Нечего говорить, что Марат затесался туда же и присел в кустах, сжавшись до размеров пня, — становиться невидимым его учил сиделец Сундук.

— Фронтовика я не отдам, — говорил Голубев. — Я-то знаю, что это не он. Дядя Коля, хоть в СМЕРШе и служил, не спец по ядам и по бабам. Да выше меня знатоки есть — так те прямо говорят: логика событий такова, что либо он в камере, либо в морге. Если он не следующая жертва, значит, убийца. Упек я его, чтоб не убили случаем. Пускай лучше в камере, от греха подальше. Мое условие, Черкес, такое: это — последнее убийство, иначе по третьей ходке пойдешь. На твоей территории психопат-гастролер завелся. Причем я думаю, что он был на поминках Адика. Да, так мне кажется. Туда ведь и отдыхающие затесались — кого только не было! Ты охотник — ты и выслеживай бешеную лису.

— А если я его завалю?

— Без тела, Черкес. Нет тела — нет и дела. Прошу как честного вора: останови этот беспредел. Я в долгу не останусь.

Двое покинули беседку, Марат рванул в сторону, во тьму, но споткнулся больной ногой о выгнутый корень и упал, а поднявшись, оказался лицом к лицу с Прохором Петровичем, позади которого маячил рецидивист.

— А ты чего тут ошиваешься, босявка?

— Это той девочки Эли товарищ, — подсказал Юсуф (помощь подоспела, откуда не ждали! Черкес и впрямь, видимо, думал, что он друг ребенка) и закончил: — Что с этого фантомаса взять, кроме анализов?

Но Голубев еще раз внимательно вгляделся в лицо Марата — свет падал от окон дома на склоне: включили электричество вернувшиеся с поминок, — так что тому пришлось состроить физиономию отличника боевой и политической подготовки, хоть на доску почета вешай: глаза сощурены и широкая обезоруживающая улыбка безгубого рта.

— Ладно, иди!

Марат не заставил себя ждать, заторопившись в сторону кинотеатра, а вслед ему неслось: «А ты ведь не из этого дома? Ты с кем вообще?»

С кем он… Марат шипел в бессильной злобе, как окурок под моросящим дождем. Старший инструктор Петрик утверждал, что такие, как они, находятся между блюстителями и нарушителями порядка. От первых уклоняешься в тень, от вторых выходишь на свет. Справа многоголовая Система, слева уголовники — не поймешь, кто хитрей и опасней. Он так бездарно сейчас подставился, его почти раскрыли — причем он ведь чувствовал, да что там — знал: Голубев доберется до него, а стоит следователю отправиться сейчас в прокуратуру, зайти в свой кабинет — и он наверняка увидит на краю стола в стопке дел разыскиваемых, на которых пришла ориентировка, фотографию Марата, а под ней его нелицеприятную характеристику, которую писала Кастелянша, чья карьера росла вместе со сроком Марата, и в конце концов, заочно выучившись, она дотянулась до должности Директрисы (прежнюю отправили на пенсию). Оставалась еще надежда, что Голубеву не до него: пока оформит дядю Колю в КПЗ, а тут, глядишь, прибудет московская бригада следователей, которую надо встречать, а после сопровождать, — есть, есть у него еще время. Немного, но есть. Маленькая передышка. Да и следователь по особо важным делам станет ли с ним возиться?! Если имеется хоть малейшая вероятность его причастности к серии убийств, то станет!

Предстояло еще зайти за войлочными юргинскими ботинками, оставленными у Стерха. Марат не собирался замуровывать свою обувь в подвале — в Западной Сибири жары в это время может и не быть, и, во всяком случае, явиться в Учреждение в шлепанцах, по-пляжному — это выставить себя на посмешище: «Эй, Марат, — крикнет кто-нибудь, — назагорался в Сочах?» И он именно что загорал тут: проворонил истца, который небось сейчас со смеху покатывается вместе с истицей, пролетая над широко раскинувшейся под крылом самолета страной.

Он подошел к двери кинотеатра, которая оказалась заперта. Все афиши сняли, и рамы зияли безнадежной пустотой, разве что… прищурившись, Марат узнал гусеницу олеандрового бражника: волнообразно изгибая упитанное членистое тельце, иногда полувопросительно поднимая переднюю часть туловища, червь лез по алюминиевой окантовке пустующей рамы куда-то вверх. Свет в фойе не горел, освещали его отраженным отблеском только наружные фонари; неужто кинотеатр уже закрыли на капитальный ремонт? Как же он попадет в каморку художника? Обходя здание с тыла, Марат с облегчением услышал гул идущего фильма — узнал средневековую мелодию (может быть, это был последний сеанс перед закрытием) и разобрал несколько фраз: трагедия «Ромео и Джульетта» развивалась своим чередом, но до конца было еще далеко. Двери зрительного зала, выводящие наружу, тоже оказались заперты. И черный ход, через который в коридоры кинотеатра попадала администрация, был, конечно, закрыт. Можно было дождаться, когда зрители станут выходить из зала, и против движения толпы просочиться внутрь, а потом честно сказать контролеру, которая наверняка будет стоять в дверях, ведущих внутрь кинотеатра, про ботинки, оставленные у афишеанца (в ситуации серийных убийств лучше говорить так, как оно есть на самом деле). А пока что нужно подождать. Или, может быть, у Стерха всё же имеется свой ключ от кинотеатра?

Определив место, где, по его расчетам, находится подвальная мастерская, Марат присел на корточки и заглянул за бетонное ребро (ими обведены были борта кинотеатра) — в узкую щель пробивался свет, доносились звуки беседы. Только Марат собрался позвать художника, как разобрал, что второй голос: женский — и поморщился. Он сел, привалившись спиной к бетону, и стал слушать: тут, в подвале шел свой фильм. И тоже про любовь и смерть.

— Он похорошел в гробу. Суровые черты, ужимок нет. Как ты думаешь: чем его отравили?

— Я же не был на похоронах. Понятия не имею. Про Борджиа следователь хорошо сказал. Адик у меня спрашивал накануне рокового сеанса, могу ли я подделать икону, называл богомазом-киномазом. Большой был шутник покойничек.

— Ты хочешь сказать: вот и дошутился?! Адик обрюзг, огрубел, когда вернулся, — ему только мокрушником стать не хватало. А я бы хотела, чтобы мне в гроб мой альбом положили, сумку, зонтик и еще шестой том Большой советской энциклопедии. Проследи, Серёжа, чтобы помада была под цвет крепа, — гроб ведь красный будет, я же не старуха, чтобы меня в черный класть! Да, и обязательно вальсы Штрауса чтоб звучали. — По разговору Марат понял, что в каморке Стерха — Тоня, вначале он сомневался: голоса сестер были до странности похожи.

— Ты сумасшедшая девчонка!

Тоня пришла не позировать. Или не только позировать. Наступила пауза, наполненная звуками частого дыхания, будто кто-то за кем-то гнался, и кошачьими криками, которые Марат не стал идентифицировать, вычленив только: «Стерх — мин херц».

Марата девушки оценивали по росту, а женщины — по возрасту. Симпатии пугали его и раздражали — и в Учреждении, а тем более в побегах: в карты везет тому, кому не везет в любви. Он должен оставаться самым нелюбимым. Чтобы испытать судьбу. Поэтому знаки внимания, которые вдруг принялась оказывать ему Тоня, заметив его и выделив, Марата насторожили. И теперь, когда ясно стало ввиду происходящего в подвале: то, что он принял за интерес со стороны сердечницы, было всего лишь игрой на публику или насмешкой, успокоило его и подбодрило. Никому он здесь не нужен.

Осмысленный разговор через некоторое время продолжился:

— Она отняла у меня даже лицо и приставила к своему телу. Вернее, это ты сделал. Будешь спать с ее телом, продолжать обнимать, а закрывая глаза, представлять мое лицо. Будешь так делать, будешь, скажи?

Ответа Марат не разобрал: то ли «буду», то ли, наоборот, «не буду», потом Стерх выразился яснее:

— Вы с ней антиподы: если одна говорит «черное», другая — «рыжее».

Тоня засмеялась таким смехом, который Марат подслушал у покойной курортницы Лоры, потом сказала звонко:

— А смотри, что на игральных картах: одни только бюсты, верх без низа, голова льва и грудь женщины. Загадка сфинкса. Адик меня оскорбил, сказал: втроем на двухколесном мотоцикле мы не поместимся — я, она и ее грудь, — когда я попросилась прокатиться. Зачем любить плоскодонок? И дарить им не быстрорастворимый кофе, а быстрорастворимые купальники. И еще рисовать обнаженными… Вы правда сыграли с Адиком на Евгению?

— Нет, конечно.

— И кто выиграл, кому она досталась — мертвецу? Знаешь, почему эти красные сердечки называются черви? Потому что они червивые. А черные сердечки называются пики, потому что они мертвые, заколотые. Карта, пока лежит рубашкой вверх, еще не родилась. А когда ее открыли — уже умерла. Когда я летела под машину — помнишь, я рассказывала, — сердце у меня так стиснуло, и потом я лежала, глядя на кардан, и не чувствовала сердце. У меня было не левое подреберье, а женская грудь. И я испытала такой прилив желания! Чтобы меня просто выволокли из-под машины и овладели мной. И когда один приник ухом к сердцу, я застонала. Ему закричали, что надо щупать пульс и задрать веко. Он радостно засмеялся: «Да она пьяна!» Без вина. Так я встретила свой последний новый год. Это проклятое сердце заставляет всё мое тело, мои мысли служить ему. Можно всё отдать за те минуты, когда его не чувствуешь. Можно быть человеком с ограниченными возможностями, но не женщиной с ограниченными возможностями! А ведь я так живу, что и зубья гребенки кажутся чересчур острыми, и неосторожное движение отдается из головы в грудь.

— Но у тебя же есть море! Тебе одной известно, как, не снимая одежды и не потеряв девственности, стать женщиной, испытав то, что испытывают нимфы: роман с волнами. Чёрное море — крайняя плоть Мирового океана.

— Да, плоть… Посейдон! При одном условии: нужно волнение! Я избегала компании в воде: третий лишний. Оргазм на волнах: либо утонешь, либо отпустит. Игра такая, знаешь: море волнуется раз!.. В штиле проку нет, а в шторм не выйдешь на берег — вот и ждала у моря волнения, чтобы покачаться на волнах. Шура грозила: нельзя в шторм на волнах качаться — камнем по голове ударит. О море у моей речной бабки вполне мифические представления. Как и у меня. Они отняли у меня последнюю отдушину, даже не сознавая этого, — как человек захлопывает снаружи форточку задымленного помещения, чтобы на улице не пахло дымом!

— Ты же можешь не слушаться их — и сбежать к своему Чёрному морю! А меня это место не греет — зимой, помнится, особенная тоска. Что остается после мыльного пузыря, когда он лопнет? Мокрое место.

— А я люблю нашу зиму! Космы туманов, цепляющиеся за багряно-желтые леса. Курорт в несезон — изнанка рая, неведомая отдыхающим, как обратная сторона Луны. А на морских картах Батуми (и наш город недалеко ушел!) — одно из самых синюшных, то есть влажных, мест на земле. Синюшных, как я, и… влажных. — Опять раздался колокольчиковый смешок, сзывающий на пир желаний, и Марат поморщился. — А ты уехать хочешь! БАМ — это трамплин для прыжка в Москву? Женька сделает тебя членом Союза художников, выбьет тебе дополнительную жилплощадь, якобы под мастерскую, а сама наплодит детей, которые будут играть в прятки за мольбертами и подмешивать слюни тебе в палитру. Ей не нужны психопаты вроде Гогена или Ван Гога. Она знаешь, что сказала сегодня Шуре? Что испытала ужас при виде нашего с ней портрета и не могла отделаться от впечатления, что это наша с ней мать… А ты говорил ей, что она редкая женщина, которую злоба украшает?

— Наверное, говорил, — прозвучало после паузы. — Это тогда, после истории с купальником. Она сказала, что я должен был влепить Адику пощечину, а я, мол, всем этим любовался. Потом ей набросок мой не понравился: огромное полотно, где она рыжей точкой поднимается по лестнице, а я как будто стою со своим мольбертом в волнах — воображаемый перенос точки зрения. Совсем ей это не понравилось. Говорит, что на БАМе всю эту шелуху с меня сдует.

— Уехать, чтобы не хоронить родную сестру, — это, по-моему, последняя степень малодушия. Конечно, плевать мне, какая я в гробу буду лежать. Лучше всего мне с отцом, чем со всеми вами. Он смотрит на жизнь как Брэм.

Оса в теле медведки — это знание меняет мораль, шатает нормы; он мне, маленькой, показал, как самка, спариваясь с богомолом, съедает самца. Он всё объяснял и совершал необъяснимые поступки. Я ничего не успеваю. Скажи: почему мои последние дни должны быть похожи на фарс? Вот счастье: быть приговоренной на свободе, где все тебя донимают и просто цветущим видом напоминают о конце. Что было бы, если б смертник ожидал приговора в проходной комнате, в камере с входом и выходом, где все бы к нему приставали? Ну, готова картина? Ты сказал, что остались последние штрихи. Ты закончил наконец мой портрет… с ее телом? Покажи наконец мне меня!

— Еще бы немного поправить… Ну да ладно. Если ты так торопишься…

— Да, я очень спешу.

После тишины, повисшей в подвале, Тоня заключила:

— На памятник сгодится. Ты это хорошо подметил: у меня с рождения в жилах течет жгучая брюнетка в образе Клеопатры. Пусть так и будет. Русичка принесла мне аттестат зрелости, когда мне исполнилось шестнадцать — возраст заката. У меня был приступ хохота, Шурка уже хотела «скорую помощь» вызывать, она же чуть что — «скорую»! Старушка-врач, сказавшая бабке, что мне паспорт не понадобится, «ну, в лучшем случае она успеет его получить», уже умерла. Раньше меня. И я всё-таки пошла и сфотографировалась на свидетельство о смерти… то есть на паспорт. А русичка, когда приходила, — учителя меня на дому посещали, знаешь? — хорошо ко мне относилась, была строга, никаких поблажек в связи с тем, что мне грамотность нужна на очень короткий срок, она говорила: застенчивость и неудовлетворенность собой теперь презрительно называют закомплексованностью, я не знаю, как это перевести на русский: «Я тебе русским языком говорю: не комплексуй». А я уж сколько времени не комплексую! Спасибо тебе, художник, и за картину, и за эту ночь! Аж сердце заискрилось, будто его лобзиком подпиливали! Вот, значит, как это бывает: смешно по-своему. Как жаль, что я не умерла в твоих объятьях! А я надеялась! Видишь, не так уж я больна, оказывается. Бывают минуты, когда забываешь о смерти. Если в шестнадцать лет приходится уходить навсегда, хочется хлопнуть дверью! Если бы у меня вдруг появился любовник, то лучше знаков внимания он и придумать не мог, чем наэлектризовать убийствами атмосферу и отвлечь от меня внимание.

— Что ты хочешь этим сказать?!

— И запомни: ты — лучше Чёрного моря!

Подвальная дверь резко захлопнулась, будто холст разорвали. Марат так резво вскочил, что потянул ногу и, несколько подумав, захромал по направлению к выходу из кинозала. Подождал, но Тоня не появилась. «Нет повести печальнее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», — гулко донеслось из кинотеатра. Поток зрителей готов был, сметая плотину двери, вырваться из темноты наружу и растечься по окрестным домам и санаториям, чтобы приступить к своей укромной жизни, но прежде уснуть и набраться сил для воскресенья. Марат поторопился вернуться к главному входу — дверь теперь оказалась отперта, но Тони нигде уже не было.

Глава 33

Пожар

Марат прошел темными коридорами покинутого зрителями кинотеатра и спустился в подвал. Каморка Стерха была, как и в прошлые разы, ярко освещена разномастными электроприборами. Художник вытащил ботинки из какого-то узкого шкафа-пенала и подал ему со словами:

— Ты не в горы уходишь, Алитет?

— Нет, в море. На рыболовецкий траулер завербовался. «Как провожают пароходы? Совсем не так, как поезда», — пропел Марат.

— Тоня сказала про тебя, что ты такой же ряженый, как здешняя природа. Мол, по твоим одежкам сразу понятно, кто ты и откуда сбежал. Эй, а попрощаться?

Марат шутовски раскланялся, повозив над полом ботинком с распустившимся шнурком, точно шляпой с пером. Мысленно он возразил ей, что настоящие сибирские охотники считают особым шиком ходить по-цыгански в рванье и обносках и составлять свои туалеты из разнокалиберных предметов, при этом оружие у них дорогое и хорошо смазанное. Кажется, и черкесы придерживались таких же понятий. К тому же он не в руках милиции, и этот немой аргумент перевешивает все ее доводы и домыслы, которыми она поделилась с тем, кто обрезал ее крашенную басмой косу. Он не отрицал, что порой женская проницательность превосходит его конспиративные навыки нелегала, но в то же время зачастую они не замечали привычных вещей, чем он и пользовался.

— Да, совсем забыл, — вдогонку крикнул Стерх, — она ведь книжку тебе оставила — наверное, ужасно скучную: «Эндемики и экзоты Черноморского побережья Кавказа». Возьмешь?

Марат кивнул. Брошюра была не толстая и удобного формата. Он сунул ее покамест под мышку, спросив, не сказала ли Тоня чего-нибудь, оставляя для него этот дар. Художник шел за ним, говоря, что нет, ничего, только книжку просила передать. Марат задумался: почему она решила сделать ему подарок? Догадалась, что он собирается исчезнуть?

Стерх шел следом, сожалея, что Марат не хочет остаться, «а то бы поговорили за жизнь, ты бы выспрашивал и позировал, а я бы рисовал», Марат отговаривался тем, что не со всеми успел попрощаться; хозяин собрался закрыть за поздним гостем дверь кинотеатра на ключ и, берясь за ручку в виде кольца, свободно висящего в сомкнутой пасти бронзового льва, произнес:

— Почему этот лев молчит? Потому что, если будет болтать, кольцо из пасти упадет и не за что будет ухватиться, чтобы открыть дверь. Чтобы лев не проговорился, понимаешь? — И художник, сложив из большого и указательного пальцев кольцо, вложил его себе в рот, будто собирался свистнуть. А Марату вдруг припомнились слова, нашептанные на поминках Жекой, произнесенные одними губами: «У глухаря в зобу нашелся самородок». На жаргоне картежников самородок — козырный туз. Марат тогда решил, что кассирша намекает на то, что Глухой — игрок и имеет какое-то отношение к Крабу или к той игре, когда З.Т. Фирсов двенадцать лет назад проиграл деньги Селёдки, и она укатила с Глухим, который бросил дочек на бабу Шуру. Может, Краб как раз Герману проиграл в тот раз? Тогда это определенным образом характеризует гида: обыграл Фирсова (может, и обжулил) и на взятую ставку увез женщину моремана, которой и принадлежали деньги, выложенные на кон. Но теперь Марату пришло на ум, что речь идет о другом — о настоящем, а не давно прошедшем. Он подумывал вновь навестить Глухого.

Но когда, протиснувшись сквозь выгнутую кем-то арматуру решетки, Марат оказался в парке центрального военного санатория имени Клима Ворошилова, то увидел дальние сполохи огня и услыхал крики, которые разносились со всех сторон: и из многочисленных окошек санаторного комплекса, и снаружи, с улицы: «Пожар!», «Горим!» «Санаторий горит!», «Помогите!», «Караул!», — и уже где-то далеко слышался утробный вой пожарных машин. Отдыхающие военные с женами и членами семейств выбегали из жилых корпусов санатория, а жители Бытхи, наоборот, просачивались со всех сторон на территорию парка с ведрами и баграми. Марат первым оказался на месте пожара — потому что горел не санаторий: полыхала в верхнем конце парка каморка садовника. Полковник-огонь в бархатной тьме ночи, посреди старого парка, заросшего пальмами, магнолиями и другими экзотическими деревьями, гипнотизировал — это напоминало локальный конфликт в маленькой латиноамериканской или африканской стране; огненная магнолия с развесистыми ветвями, горевшая в обнимку с жильем, казалась золотым шаманским деревом. Пламя перекинулось и на бамбуковую стену, ограждавшую дом с тыла, и могло по цепи загоравшихся сигнально шестов и впрямь добраться до основных зданий санатория. Марат обежал по дуге полыхавшую факелом избушку, беспокойно оглядываясь в поисках Глухого, и наконец увидел нескладную фигуру садовника на одной из скамеек парка, в укромном месте. Герман начисто лишился шевелюры, прихваченной огнем, на нём были только старенькие кальсоны и майка стеклянно-зеленого цвета. Он сидел ссутулившись, опустив тощие руки, извитые канатами вен, вытянув длинные ноги с крупными коленями, и напоминал упавшего с ближайшего саговника богомола (в точности такой был нарисован на обложке подаренной Тоней брошюры).

Марат уселся на скамейку рядом с гидом, а тот сквозь шум огня и треск шифера, которых не мог услышать, стал кричать, что его спасла жена при помощи ящерки: желтопузик каким-то образом выбрался из террариума (садовник держал в загородке пресмыкающихся), прополз через него, спящего, сокращая себе путь к открытому окну, — и он вздрогнул от прикосновения вильнувшего по ноге ледяного змеистого тельца, а потом уже почувствовал близкий жар подступавшего огня. Но еще прежде, в глубоком сне, ему послышался голос жены (да-да, во сне у него хороший слух!) — она подошла к самому окну, стоит в белом подвенечном платье и зовет: «Герман, вставай, Герман, просыпайся!» Так он очнулся от навалившегося камнем сна — и выскочил в окошко, и тотчас горящая балка рухнула на кровать, подняв сноп искр, — и постель в то же мгновенье вспыхнула. Глухарь спас глухаря, ведь второе имя желтопузика — глухарь!

— А где же валюта, Герман Степанович? — задал заготовленный вопрос Марат, холодно выслушав мистическое признание и пристально вглядываясь в багровое, освещенное сполохами пожара лицо гида, на котором поблескивали слёзы, и, чтобы у Глухого не оставалось сомнений, вывел в воздухе пальцем букву S и следом вопросительный знак.

— Валюта — в мешке с ядовитыми удобрениями, на чердаке, — тотчас отозвался садовник, точно давно ждал того, кто бы его об этом спросил, и указал на горящий дом. — Откуда вам известно про валюту, друг магнолий?

Марат вздрогнул и, нащупав в кармане нож, брякнул:

— Скорее я друг народа.

— Да-да, я знаю: хорошее имя, — как-то расслышал Глухой. — Одно из моих любимых. Но вы ведь также друг и защитник магнолий? Хотя, как видите, всё разрешилось ко всеобщему неудовольствию: и магнолии, и моему жилищу пришел общий конец. Так вот, друг мой, там же, на чердаке, лежал ранец, про который упоминал следователь. Я как выкопал его, так наверху и оставил, только он недавно пропал. И очень хорошо, что кто-то утащил гусениц олеандрового бражника — выходит, они спаслись, а то бы сгорели. Надеюсь, с ними всё в порядке? Пока что. Скажите, защитник магнолий: а почему бы не развернуть борьбу за продление жизни эфемерид?

— Вы бы лучше развернули борьбу за продление жизни своей дочери Антонины! — крикнул Марат. — Операцию на сердце разве нельзя сделать в Москве?

— К сожалению, ее заболевание неоперабельно: современная наука бессильна. И не только в столице нашей родины, но и ни в одной стране мира доктора не способны развернуть кровообращение вспять, увы… А то бы я, ничтоже сумняшеся, использовал валюту, чтобы отправить мою эфемериду на Запад, Клаус заключил бы с ней фиктивный брак, и… Но всё это вздор, мечты, фантазии.

— И валюта сгорела? — продолжал допытываться Марат, чтобы не оставалось сомнений.

— Вы же видите, какой огонь полыхает, друг магнолий! — раздраженно вскричал садовник, кивая на пламя, мечущееся среди южноамериканской и африканской флоры. — Да и не жалко. Куда я с ней: замаялся совсем! Как поменять на настоящие деньги — не знаю. Мечтал еще купить кооперативные квартиры девочкам — виноват я перед ними… Две мои фарфоровые дочки. Черкешенка, конечно, младшая. Наверное, во мне, как в Юсуфе, течет капля крови горцев — во всяком случае, по духу я черкес. Так вот, дружок, вернемся к нашим валютным баранам: когда Клаус нынче вновь приехал, я решил вернуть ему деньги — пускай сам разбирается с милицией. Потом жалко стало. И вот — сгорела валюта, выходит, туда ей и дорога! А туристу — не Клаусу, конечно, — надо показывать лишь всё медленное и яркое и тыкать его в это носом. Стоит ли останавливать миг, если результатом этой остановки будет летальный исход? Стоит ли останавливать прекрасное мгновенье, если за время остановки оно успеет умереть? А вы заметили, друг народа, что-то шакалы не воют к ненастью. Повывелись? Оказывается, ночи становятся пресными без них. Я специально слушаю: включаю свой аппарат перед дождем — нет, ничего, глухо.

— Я никогда не слышал, как воют шакалы. Волков слышал. А как она у вас оказалась, валюта эта? — продолжал допрос Марат.

— Не слышали шакалов? Это очень печально. Я вас обязательно поведу на Алек, или Ажек, или даже на Фишт — и вы услышите их протяжный вой, похожий на перекличку горцев, вышедших на военную тропу. А на волков я охотился однажды, вернее — на волка… на Чугуше. Ну а валюту я нашел. Догадался, что во время оползня произошла подвижка грунта, и закопанное сместилось вниз от того ориентира, который наметил Владилен Николаевич. Всего-то немного смекалки да капля знаний. Восемьдесят процентов территории нашего города — это древние оползни, и любой из них может активизироваться. Скользкий, как мыло, аргиллит идеально подходит для того, чтобы лежащий сверху глинистый чехол сполз по нему; на этот раз вместе с кустами олеандра, под которыми была закопана валюта. Некоторые кусты остались на вершине, некоторые, как на санках, уехали вниз. Валюта была сырая, мятая, оттого, что в земле лежала, часть бумажек испортилась, подгнила, да мокрицы со слизнями постарались — устроили званый ужин: пробовали, каковы западные деньги на вкус. Это еще до возвращения Адика случилось, давненько уже.

— Отли-ично! — из-за ствола Канарского финика вышел Прохор Петрович Голубев: не только Марат пользовался методами филеров. — Теперь будем давать признательные показания, гид-сфингид! Пока что вам грозит срок за незаконное хранение валюты, ты, малый, — свидетель! — Следователь опустился на скамью по другую сторону от Германа и ткнул в Марата пальцем. — В случае если гражданин Лунегов станет отказываться от своих слов! Но лиха беда — начало!

И Голубев, вспомнив, видимо, о глухоте подозреваемого, принялся орать в самое ухо садовника, сделав ряд уточнений касательно статьи за хранение валюты и о признательных показаниях, а в заключение пробормотал, что с таким подследственным голос точно сорвешь к концу следствия; впрочем, у него, кажется, есть слуховой аппарат, который работает от электричества.

— Я уже всё рассказал другу магнолий! — каркнул в ответ Глухой.

— Не-ет, далеко не всё, — возразил следователь, выхватил пистолет и резво поймал дулом на спинке скамьи комара — кажется, даже крылышки насекомому не попортил. Отшатнувшийся гид поморщился.

— Гера, Гера, молчи, не говори им ничего! — выбежала из-за подсвеченных пожаром экзотических деревьев и бросилась к скамейке Паша, но, наткнувшись взглядом на оружие в руках следователя, остановилась, охнула и закрыла рот ладонью. А следом за ней — видимо, она, зная в парке все тропки, опередила остальных — поспешала целая толпа курортников в пижамах и ночных рубашках, а также жителей Бытхи — многие тоже в неглиже, — среди которых Марат вновь приметил знакомых.

— Мне нечего сказать, Паша, я никого не убивал, вы ошибаетесь на мой счет! — кричал садовник, а увидав старшую дочь, которая протиснулась на передний план и стояла со сложенными на груди руками, глядя на Глухого пронзительно, остро и укоризненно, завопил: — Женя, нет! Не верь!

Прохор Петрович, также мало обративший внимания на душераздирающий вопль Глухого, как прежде на сцену «умирания», устроенную бабой Шурой, продолжал ораторствовать. Правда, слова его, видимо, почти не доходили до гида, который, весь изогнувшись, заглядывал следователю в рот, пытаясь по губам прочесть, в чём его обвиняют.

В это время внизу, на трассе, остановились переставшие завывать красные пожарные машины, из них высыпали фигурки в форме цвета огня и в таких касках, будто они собрались брать Трою, протолкнули в промежутки между парковой решеткой драконью кишку, перелезли на эту сторону стены, размотали внутренности и, вытянув во всю длину, принялись заливать воспламенившиеся деревья и догоравший домик.

— Владилен Николаевич Зотов догадался в конце концов, кто выкопал его клад, — громко говорил следователь, поднеся дуло пистолета, закрытое пальцем, к уху и с минуту прислушиваясь к шевелению и попискиванию заточенного комара, а затем продолжил: — Тоже, видимо, пригляделся к задней обновленной стене отцовского сарая, уже затянутой глицинией, и, расспросив родителя, понял: причина того, что он не нашел свой клад, — оползень, унесший портфель с валютой в обрыв. А догадался он об этом в день смерти, вернее, догадка-то и предопределила его конец. Он принялся копать — найдены свежие следы раскопов, также обнаружена глина, налипшая к лопате дяди Коли Зотова, которого мы завтра же выпустим на свободу, потому что ни в чём он, конечно, не виноват. Накопав ям в обрыве и ничего опять не выкопав, Адик подумал и понял, какой знаток мог сообразить, где именно надо рыть: подозрение обоснованно пало на вас, Герман Степанович. Он принялся вас разыскивать, а вы об этом узнали — и, опередив Адика (неизвестно, что бы предпринял рассерженный аферист, которого облапошил какой-то лох-садовник: и валюты, понятно, жалко, и слава-то какая пойдет!), отравили его каким-то ядовитым растением, каким именно — мы выясним. Небось самогонку у дяди Коли не постыдились попросить… Но, к вашей досаде, разговорчивый мошенник успел рассказать о своих подозрениях матери и любовнице или, может, просто намекнуть, однако так, что стало понятно, откуда корни растут: курортница наверняка тут же принялась вас шантажировать, и вы ее — с вашей-то силищей, даром что жилистый, а на волков, я слышал, ходили, — того… чикнули. Чем именно — это мы выясним. А контролера вы, гражданин Лунегов, заманили на леса и… вот это самое интересное… — Прохор Петрович, придерживая дуло пальцем, поднес пистолет к лицу и одним глазком, прищурив второй, заглянул в темноту ствола, где копошился, пища, комар. — В кинотеатре обнаружены страшные рогатые черви с медвежьими лапками по сторонам членистого нежно-зеленого тельца, принятые некоторыми несознательными отдыхающими за инопланетян. Черви эти гигантской величины: двенадцатисантиметровые, с двумя огромными голубыми глазами на затылке, смотрящими, как уверяют особо впечатлительные гражданки, в самую душу, — глаза, как оказалось, ложные, нарисованные природой для мимикрии, чтобы таких вот гражданок, а главное — птиц пугать. Видели червей как в просмотровом зале — на откидных сиденьях, на подлокотниках, на полу, на просцениуме, — так и в фойе, в буфете и даже на бухгалтерских счетах в кабинете главного бухгалтера. И особенно много их — на ветвях кустарника, растущего вокруг здания, одним словом — настоящая оккупация кинотеатра рогатыми червями. И вот оказалось, что это и есть знаменитые гусеницы олеандрового бражника, якобы украденные у Германа Степановича. Никто их, конечно, не крал; гид написал своеобразное письмо контролеру: вырезал из букв местной газетенки и подложил девочке конверт с запиской в карман — по словам Эли, она приходила в тот день к садовнику за гербарием, вот как раз в эту, сгоревшую теперь, каморку, — засунул гусениц в портфель, визуально хорошо известный Раисе Яновне Зотовой, а затем картина предположительно такая… Как рассказал на допросе Николай Зотов, его жена панически боялась всяческих насекомых, что, конечно, отлично было известно гиду, который, что называется, водил дружбу с дядей Колей. — Голубев вновь одним глазком заглянул в дуло и даже произнес «у-тю-тю-тю-тю!» — Увидев в портфеле вместо ожидаемой валюты страшных рогатых червей, которые наверняка уже выползали на свет фонарика из боковых щелей в крышке ранца и расползались по доскам, — может, она на гусенице и поскользнулась, — контролер рефлекторно отшатнулась и, потеряв равновесие, упала с лесов и свернула шею. Ее даже подталкивать не пришлось. Вот такая складывается энтомологическая картина, граждане! Подробности мы выясним на допросах. Мы бы не обратили на это нашествие рогатых червей никакого внимания, кабы гид не проговорился давеча, что у него украли гусениц, — это и послужило толчком к тому, чтобы сложилась целостная картина преступления. И пожар на территории военного санатория, уничтоживший не только госсобственность в виде домика садовника, но погубивший также ценные породы экзотических деревьев, что тоже будет вменено ему в вину, — дело рук Германа Степановича Лунегова, который, заметая следы, сжег все улики. Но, разумеется, это ему, граждане, не поможет: опаснейшего преступника, надевшего маску чудаковатого гида-садовника, ждет наказание по всей строгости закона. Теперь дело о тройном убийстве в кинотеатре можно считать закрытым! И спокойно, ничего не опасаясь, посещать киносеансы, — добавил еще следователь и с последними утешительными словами отнял палец от дула, взмахнул пистолетом — и комар с сумасшедшим писком выкатился на волю.

Во время обвинительной речи садовник, то и дело мотавший головой, пытавшийся перебить Голубева, чтобы выступить в роли собственного адвоката, в какой-то неуловимый момент смирился и затих. Но у Марата оставались еще вопросы к Глухому, которого вот-вот должны были увести — и только он его и видел. Некоторые жители микрорайона и отдыхающие, обсуждая поимку опаснейшего преступника, подвинулись ближе к более интересному теперь, после выяснения всех обстоятельств, пожару, давая разнообразные советы ахеянам, как лучше тушить огонь; другие расходились по корпусам санатория и квартирам двухэтажных и пятиэтажных домов, а то и высоток Бытхи. Марат подошел к следователю по особо важным делам; у того оказались при себе наручники, которые он деловито надевал на скрещенные за спиной руки нового арестанта, и, приглядывая за ботинками, оставленными на скамейке, твердо сказал, что хотел бы задать несколько вопросов подозреваемому. Голубев, пристально рассматривая Марата, который привык, что на него смотрели как животные или как на животное — не стесняясь и не отводя глаз, когда взгляды встречались, — кивнул:

— Что же, задавай свои вопросы — ты сегодня сыграл на руку следствию, придя своим путем к тем же результатам, что и мы. Притом мне показалось, что ты каким-то образом догадался о моем негласном присутствии при вашем разговоре и даже выудил у преступника признание о хранении валюты. Однако у меня будет одно условие… — Марат ждал, не делая хорошей мины при плохой игре и не забегая вперед, — и Прохор Петрович сдался: — Давай договоримся так: завтра, не позднее чем в полдень, ты должен явиться вот по этому адресу. — Он протянул бумагу с нацарапанными второпях названием улицы и номером дома, и Марат, прочитав, посмеялся над собой: это был адрес Фирсова с разницей квартир в два номера, не 61, а 63. — К сержанту милиции Василию Сироте. Не удивляйся: это такая фамилия. — Хотя Марат и не думал удивляться. — И дальше в сопровождении сержанта поедешь на железнодорожный вокзал, где вы сядете в поезд, следующий по известному тебе направлению — до станции Юрга. Там вы с Василием выйдете и отправитесь в некое Учреждение, где тебя уже ждут. Да, билеты на поезд будут у Сироты. Где ты проведешь эту ночь, мне неинтересно — как-то же ты устраивался до этого, переночуешь, где сочтешь нужным. Но в полдень чтобы как штык был у Сироты! Если ты согласен на такие условия — задавай свои вопросы. Мне тоже хочется послушать…

Марат сделал вид, что задумался, потом кивнул:

— Хорошо, меня устраивает такая перспектива. Только я бы хотел говорить с подследственным наедине.

— Да ты нагле-ец! — весело и веско вскричал Голубев. — Надеюсь, вопросы не касаются совершённых преступлений?

— Отнюдь нет.

Следователь отошел в сторону, уводя за двойное кольцо слышимости тех, кто еще толпился вокруг. Времени было мало, говорить с Глухим тяжело. Марат огляделся, но не заметил среди любопытствующих ни Тони, ни Жеки, ни даже Паши — толмачить было некому.

— Вы игрок? — встав на цыпочки и вытянувшись, чтобы быть поближе к слуху Германа, прямо спросил Марат. Тот стоял сгорбившись, накренив набок голову, повернув ушную раковину, похожую на крупного рапана, к лицу низкорослого дознавателя.

— Бывает, играю, друг народа. Но редко, — отвечал гид.

— Знаете ли вы такого — Фирсова Захара Трофимовича?

— Знаю.

— Вы играли с ним двенадцать лет назад и выиграли крупную сумму денег?

— Нет.

— Но вы увезли Селёдку на Север?

— Селёдку? Какую еще селедку, друг магнолий?

— Перестаньте называть меня другом магнолий! — не выдержал Марат. — Не рыбу-селедку, а женщину с родинкой на щеке, вы еще в кино с ней ходили на днях. Ну, вспомнили? Женщину Фирсова? — уточнил в заключение Марат.

— Да, увез. О чём глубоко сожалею. Ходят слухи, что она заключила с ним пари на меня, после того как он проиграл все ее деньги. Нина хотела удвоить свою жизнь: любым способом заполучить мужа, который был уготован ей судьбой. Чужие благие намерения, которыми оказалась выстлана дорога в мой ад. Продолжалось наше путешествие недолго — она меня бросила! Кроме Фирса, ей никто не был нужен. Я долго скитался по Северу, а потом вернулся сюда. И зачем тебе это, друг народа, зачем ты ворошишь эту старинную историю?

Прохор Петрович Голубев подошел и прекратил невнятный разговор в парке центрального военного санатория имени маршала Ворошилова, вернее — ор и крик в наступавшей темноте, на фоне догорающего дома и возгласов пожарных. Напоследок Глухой воскликнул:

— А мне ведь и переночевать было бы негде, кабы не арест! Вот так дела-а!

Марат, повесив на плечи ботинки, связанные один с другим шнурками, и держа под рубашкой, возле ремня книгу, а в карманах нащупывая: в правом — нож, в левом — колоду карт Краба, поднимался в гору вслед за парой «арестованный-следователь», перед которой расступалась толпа. Некоторые полуодетые женщины ахали, другие взвизгивали, а одна даже плюнула в «бессовестного маньяка», правда, не попала. Вдруг Глухой остановился (получив тычок в спину от Голубева, который стал опасаться самосуда распаленной его речами, а также видом огня толпы), обернулся и прокричал во тьму с золотистым пятном пожарища, которое мерцало внизу, за экзотическими деревьями:

— Но ты ошибся, друг народа! Это случилось не двенадцать лет назад, а четырнадцать! В апреле Гагарин в космос полетел, а в ноябре мы с Ниной на Север укатил-и-и-и!

Глава 34

Отбытие поезда

Марат понимал, что дотошный следователь в конце концов раскроет его и отправит в сопровождении милиции в Учреждение. В этом городе дел у него фактически не осталось — так или иначе приходилось возвращаться в Юргу; эскорт милиционера обеспечивал гарантированно скорое, на пятые сутки, возвращение, а это одно ему сейчас и требовалось. Наверное, достать билеты в разгар сезона стоило труда. Впрочем, наверняка в железнодорожных кассах всегда имеется неприкосновенный запас для таких и подобных им случаев — так называемая бронь. Он собирался найти и допросить уволившуюся уже нянечку Учреждения, которая, получая открытки с юга от некой гражданки, дала ему в порядке частной инициативы адрес истца, а также снабдила в конце концов уликами: утраченными ныне открытками с видами города-курорта.

«Не надо быть и писцом, чтобы стать истцом». «Без истцов нет ответчиков, а без ответчиков нет Учреждения. Значит, в ком корень зла?» «Истцов не выбирают». «Истица суровей волчицы». Эти и подобные им пословицы и поговорки всегда были на устах старого сидельца Петрика. Учреждение не считало справедливыми все иски, по которым сидели ответчики. Но даже когда истцы и истицы желали отозвать иск, им говорили, что поздно. У человека в жизни должна быть великая цель, и в Учреждении их по-своему готовили к ее выбору и достижению. И Марат с раннего детства знал свою цель и тоже готовился к ее достижению, хотя он не хотел быть космонавтом, ученым, директором завода, народным артистом или даже капитаном дальнего плавания, но он тоже был пытливым идейным исследователем (в своем роде, конечно). Любая легенда была правдоподобнее того, чем он в действительности занимался, потому что это они имели с бессознательного возраста. Рослым слишком много и долго приходилось объяснять, поэтому не только их, но и его (главное — своей краткостью) устраивала формулировка «патологически лжив и склонен к бродяжничеству» — моральная ориентировка, которую дала Директриса и которую прочел сегодня следователь по особо важным делам Прохор Голубев. Марат нисколько не сердился на Директрису, давно простив ей даже «шкаф», — от истцов он стерпел бы и не такое. В какой-то раз, чтобы испытать себя, он вновь засел в том шкафу, предварительно выдернув из стены гвоздик, привязав к нему нитку, вставив в замочную скважину, развернув там гвоздь и натянув нить. Надзирательница долго тыкала то одним ключом, то другим — ключи не лезли в замочную скважину. Позвали пьяного слесаря, который, как ни старался, не смог открыть дверь и, уходя, злобно пнул мебель ногой. Марат слышал, как вызванная из кабинета Директриса говорит по ту сторону тьмы, что в конце концов прикажет бросить этот шкаф в Томь — он ей здесь не нужен: только место занимает да искушает младший контингент на нарушения порядка, вот прямо сейчас этим и займется. Со шкафом и впрямь некоторое время возились: кряхтя и пыхтя, ворочали, опрокинули навзничь, но Марат, выбрав верное направление, не ударился затылком. Он вцепился в деревянную штангу, на которую предполагалось вешать плечики с пальто и костюмами; некоторое время мебель несли на руках, наверное, облепив по периметру, как муравьи, но в узкой двери громоздкий шкаф застрял — и его, с трудом выдернув обратно, тут, у стены, и оставили. Марат перенес качку, точно моряк, посаженный в трюм за провинность, но вылез тогда, когда посчитал нужным. Он остался хромым, потому что беспокойно носил гипс и кость неправильно срослась. На повторную операцию класть не стали — из районной больницы он совершил свой легендарный побег на костылях и угон инвалидной коляски. Директриса сказала: «Хромой меньше бегать будет». И врач его поддержала: «Кроме того, нет гарантии, что он опять не сместит гипс». Обреченный обстоятельствами на временную обездвиженность, Марат тренировал руки: отрабатывал до автоматизма карточные фокусы. Игроком он стал не по желанию, а по необходимости. У него был врожденный дар памятливости. Но он не просто зарыл его, а извратил, развил в дурную сторону, прослыв среди надзирателей умственно отсталым, что было ему только на руку. Он страдал склерозом на их имена и лица, но две семерки треф в двух одинаковых колодах (если ими играли, конечно) были для него различными, потому что паутина тончайших трещинок и мельчайших дефектов была неповторима, как дактилоскопические линии на подушечках его пальцев, которыми он так остро чувствовал рельеф плоских карт. Карты в побегах-уходах-командировках давали самый безопасный из всех быстрых заработков. Не только рядовых членов Системы, но и некоторых ответственных работников азарт превращал в тайных сообщников Марата. Те, кого он по интуиции вовлекал в игру, считали своим долгом безропотно отдать все, что ставилось на кон. Возможно, в случае крупных проигрышей эти заложники чести не были бы так покладисты, но Марат без крайней необходимости не играл по-крупному. Он лишал их мелочи без серьезного ущерба для их карьеры и личной жизни. А ему хватало этих копеечных и рублевых взяток, потому что он привык довольствоваться малым. Он не поднимал шума в общественных местах и умел ускользать от внимания, а вот длительное безденежье грозило неминуемым крахом. Охотящаяся за ним Система только и ждала, что он проявит себя, когда нужда подтолкнет его на мелкую кражу или ничтожное вымогательство. При деньгах же он растворялся среди миллионов лояльных граждан, делающих мелкие покупки. Марат считал себя азартным игроком, но не в карты, поэтому при взгляде на дам и королей никогда не забывался настолько, чтобы зайти слишком далеко. Ну а угроза испорченной репутации мало волновала того, кто, путешествуя, менял компании, как колоды.

Другие узники извращали другие задатки. Например, сиделец Сундук так прятался, что раз его не нашли даже в карцере. В ответ на предварительное предложение надзирателей, хоть и полушутливое, направить его после освобождения во внешнюю разведку Сундук только презрительно ухмылялся. Кто-то ловко дрался, изучив приемы самбо: но не для того, чтобы побеждать в чемпионатах, к вящему удовольствию истцов, которые сочтут, пожалуй, что неволя пошла ответчикам на пользу.

Размышления Марата прервала темная фигура, внезапно выскочившая из зарослей. Марат уже выбрался за пределы Ворошиловского парка и поднимался по верхним маршам лестницы, памятной по первому вечеру в этом городе. Он невольно вздрогнул — ему показалось, что Барабуля со своей шпаной решили проучить его напоследок, хотя такая книжная закольцовка путешествия в реальности не могла, конечно, иметь место. Он узнал Жеку, которая сообщила, что сидела под ветвистым пологом саговника, прячась от людей и поджидая его. Марат, опережая вопросы кассирши, перехватил инициативу:

— Ты знала?

— Догадывалась.

— Как ты поняла?

— Произносились некоторые фразы: ты бы тоже догадался — глухарь ведь не только болтун, но и крикун, не захочешь — услышишь! Адик, когда вернулся с зоны и ничего не нашел, рассказал мне по пьяни, где был закопан портфель: пятнадцать шагов от комля «семи братьев», прямо под первой развилкой южного ствола, где висит тарзанка, — она и пять лет назад там висела, он меня на ней сфотографировал и подписал на обороте «вид с золота на золото», была бы умнее — сама бы догадалась, где копать. Глухой-то вон допетрил — всё понял по надписи: видел же фотку, сама ему, дура, показала, одно время верила ему, как Тонька! От тарзанки еще пять шагов вниз по склону: там Адик и стоял, на закопанной валюте, когда фоткал меня. Прямо капитан Флинт, а не Владилен Зотов, разрази меня гром! А об убийствах я, разумеется, ничего не знала! Подозревала, но не хотела верить! Какой позор! Теперь совсем на улицу не выйти — завтра же уволюсь, и если Стерх остается, я одна уеду. Мне всё равно! Я скопила немного денег — не всё же на лекарства Тоньке тратить, — на билет и на первое время хватит, если экономить. А на БАМе заработаю — не такая уж я белоручка. Поеду хоть в Тынду, хоть в тундру. С меня хватит! Экзотику и в кино можно посмотреть. А вот интересно: как ты оказался на пожаре первым? И о чём ты глухаря расспрашивал? И, главное, почему он тебе признался?!

— Ты устроила поджог?

— Еще чего! Ты что, не слышал, что пожарники заключили: возгорание произошло от неисправной проводки?

— Ладно, поверим. Пускай проводка виновата. Твой отец сказал, что уехал с экскурсанткой не двенадцать лет назад, а четырнадцать, — это правда? — Марат брал быка за рога.

— Что ты ко мне пристал? Я не помню: двенадцать, четырнадцать — какая разница, я маленькая была, главное, что он нас бросил!

— За мой счет, за твой расчет.

— Что-о?

— Вызывают недоумение постоянные охи совершенных, полноправных граждан: у вас всё есть, включая документы и деньги, — что еще нужно? Вы у своих семейных очагов, как в оранжереях. Внешним и внутренним можно общаться лишь как бы через стекло — намеками, знаками, словом, гадательно. В каких случаях и в какой момент не просто можно, но и нужно разбить стекло и впустить свежий воздух в вены ваших теплосетей? А в этом ведь и состоит жестокий талант.

— Хватит говорить загадками! А то ты как наш следователь-кинолюбитель: какую он цитату изобразил с комаром и пистолетом, ты заметил?

— К сожалению, я не большой знаток кино — растолкуй.

— Ну как же, есть такой вестерн: на Дикий Запад приезжает таинственный бродяга с лицом типичного сибиряка, играющий на губной гармонике, и… Нет, долго рассказывать, захочешь — сам посмотришь, и вот там в начале фильма нестерпимо-долгий план: бандит, ожидающий поезда, на котором должен приехать Гармошка, ловит дулом пистолета муху, так же, как наш Голубев сегодня — комара. Процитировал, причем с намеком. У кого что, а у нас тут «Однажды на Диком Юге»!

— Да, тут все задают свои загадки: художнические, кинематографические или по вопросам естествознания: даже следователь с напарником-комаром. Причем все с подковырками. А вот в этой книжке, — Марат поднял подарок кверху, — говорится, что преувеличенные жесты гусеницы олеандрового бражника — не просто театр, а театр античный. И в момент опасности гусеница-сфингид принимает позу сфинкса.

— Это же наша книжка — я ее днем на полке видела. У нас там всего-то десяток книг… Ты что — читал на пожаре?!

— Теперь моя. И не на пожаре, а после пожара; я потом свернул, сел на скамейку: от этих молочных шаров падает отличный свет — почему бы не почитать?

— Да тебя, смотрю, ничем не проймешь! Где только таких выводят?!

— А гид выводил сфингидов.

— Да. И змей еще. Ой, я представляю, как Раиса Яновна раскрывает ранец, а оттуда, вместо валюты-то, — зеленые рогатые черви, и у каждого — по паре лживых инопланетных глаз на затылке, в клеопатровой подводке, которые наивно вперились в нее, и каждый рогатый червяк при виде орущей тети Раи в ужасе принимает позу сфинкса! Эффект «домино», только задом наперед: костяшки домино падают одна за другой, а черви встают в строй один за другим. Ой, не могу! Ой, грешно смеяться! А Тоня говорит, что бабочка красивее всего в коллекции. Она, кстати, где-то полночи пропадала (не бабочка — Тонька, баба Шура уж вся извелась). Кто тебе книжку подарил? Антонина? Потом вернулась с нашим с ней портретом, который Стерх нарисовал, — я ему позировала, пришлось согласиться. Такой зануда! Поставила его на стол перед зеркалом и принялась любоваться. Бабушка чуть в обморок не упала! Заперла Тоню на ключ, когда все на пожар побежали. Стерх говорит, что надо и в жизни расставлять людей вокруг себя композиционно, как фигуры на картине. Но композиция этой картины ужасна, как он не понимает: тоже еще сюрреалист выискался на мою голову, вернее — на Тонькину! Вот возьму и изрежу холст!

В этот момент раздался визг, похожий на тот, который издавал Марат во время полумнимых-полунастоящих припадков, подслушанный им у юргинских псов, но на этот раз припадок случился у кого-то другого. Переглянувшись, они припустили к дому на склоне: именно оттуда доносился вой.

Марат из-за хромоты отстал, и Жека первой подбежала к «семи братьям». Над пропастью, на фоне посветлевшего, олеандрового на морском горизонте неба, растерявшего последние звёзды, висела фигура, наряженная в длинное белое платье. Она не схватилась руками за петлю тарзанки в отчаянной попытке, раскачавшись, перемахнуть пропасть и оказаться на той стороне; нет, в прочную петлю со следами сотен детских рук оказалась продета черная растрепанная голова, с немым укором свесившаяся набок; руки, бездействуя, висели по сторонам тела, одна ступня была обута в белую парадную туфельку, а другая, с накрашенными кармином ногтями, — жалко босая. Баба Шура стояла под деревом и без остановки вопила, протягивая к белой фигуре руки, а потом без чувств грохнулась на землю. Ветер медленно разворачивал фигуру на веревке и на миг обернул ее шутовски разрисованным лицом к стоявшим под деревом, у среза оползневой пропасти.

* * *

Сидя на нижней полке плацкартного вагона, рядом с Василием Сиротой, который угощал его сваренными вкрутую яйцами, Марат как бы отдельными кадрами кинохроники вспоминал прошлую жуткую ночь и тревожное утро.

То ему казалось, что опять он лезет по шершавому смолистому суку и, свесившись, перерезает ножом толстую натянувшуюся струной веревку, а одна, веером стоящая ветка, вся в маленьких голубоватых граненых шишках — грани разделены щелями, — пахнущая почему-то лимоном, мешает ему, тычась в лицо, точно живая. Внизу, схватив удавленницу за ноги и подтянув к себе, стоит каким-то образом оказавшийся поблизости Черкес, готовящийся поймать тело, чтобы не скатилось в обрыв, а уголовник с наполовину обожженным лицом страхует его. Да, это было уже телом — потому что ни попытки очнувшейся бабы Шуры оживить при помощи искусственного дыхания внучку, которую, сняв с тарзанки, положили под разлапистое дерево, ни усилия врача «скорой помощи», оснащенной реанимационной аппаратурой, ни к чему не привели. Доктор констатировал «смерть от удушья», Прохор Голубев поставил свой диагноз: самоубийство.

То Марату слышались горестные причитанья бабы Шуры, а порой вскрик: «Вот отец-подлец-убивец — до чего любимую дочь довел, от одного стыда в петлю полезла!» То он видел Жеку, перебирающую флакончики, баночки, пудреницы, кисточки, тюбики на гримировальном столе Тони; и вдруг рыжая сестра, забелив левую половину лица, приближает веснушчатую скулу к тройчатому зеркалу и метким движением наносит на верхнее припухшее веко изогнутую линию подводки и черную каплю слезы на щеку. То он рассматривал вместе с ней их общий с Тоней портрет — голый сфингид, застывший от ужаса в момент смертельной опасности.

В полдень Марат, выполняя обещание, подошел к подъезду дома предполагаемого истца, а проходя мимо квартиры 61, даже попытался открыть дверь, вначале потолкав ее, а после и позвонив — правда, безрезультатно. Как он и думал, Василий Сирота оказался тем самым круглолицым милиционером, от которого Марат прятался в подвальной утробе дома и который просто-напросто жил по соседству с Крабом. Сержант уже ждал его, хотя и не был, конечно, особенно доволен тем, что в законный выходной приходится отправляться в незапланированную десятидневную командировку куда-то на край Сибири — нести ответственность за беспокойного пассажира. Но Марат постарался произвести на спутника самое благоприятное впечатление своей готовностью отвечать на вопросы, когда спрашивают, и молчать всё остальное время; бегать за сигаретами в ближайший табачный киоск («обязательно «Яву» явскую, слышишь, никакую иную!»); ходить за постельным бельем и чаем к ленивому проводнику-армянину; по-солдатски, без единой складочки стелить постели (попробуй не разгладить простыни — надзиратели быстро покажут узнику, где раки зимуют, отгадка: в карцере!); выносить объедки в тамбур; начищать до блеска сержантские ботинки и т. п., — в результате чего милиционер уже в первые сутки совместного пути сменил гнев на милость и даже разговорился почти без усилий со стороны Марата — разве что он пробормотал, увидев за окном, на очередном привокзальном перроне кудрявого песика, что не любит домашних собачек, особенно пуделей. Как оказалось, Василий Сирота тоже терпеть не может этих мерзких шавок, которых, конечно, и сравнивать нельзя с восточноевропейскими овчарками — умнейшими и благороднейшими животными. А соседка милиционера, как назло, держит в квартире собачонку как раз такой породы; пудель лает по ночам и не дает сержанту уснуть, а утром-то — на службу. Соседке что — она пенсионерка и может отсыпаться хоть целый день, не имея никакого сочувствия к невыспавшимся милиционерам. Дальше Сирота перешел к обсуждению других своих соседей по площадке, которые, хоть и не держат в квартире собачек, зато устроили форменный притон; этот Фирсов, покерно говоря, в клетчатой рубашке родился: со страстишкой к картишкам. Игорный притон милиционер, конечно, прикрыл, и пусть сосед спасибо скажет, что не посадил его как хозяина заведения. Когда человек готов резаться хоть на пуговицы от мундира, хоть на кокарду фуражки — то понятно, что в конце концов доиграется до старшего матроса на катере, даже если плавал когда-то старпомом на пассажирском лайнере.

— Хотя не-ет, вру-у, нынче фортуна опять повернулась к нему передком (видать, хорошие знакомства имеет где надо): буквально на днях сосед устроился на теплоход «Адмирал Нахимов», самый большой в стране, чуть ли не старпомом опять — вот повезло мужику! И бабу свою поварихой пристроил.

— Жену? — безразличным голосом спросил Марат.

— Да какую жену — говорю: бабу. Женщина какая-то к нему недавно прикатила, такая милая женщина: красивая, ладная и молодая еще, а вот же… Зачем он ей… наплачется только с таким прощелыгой.

На юг Марат также ехал поездом: сел в Юрге, а проезд до города-курорта (вместо Новосибирска!), то есть 4730 км, что только по официальному тарифу стоит 30 рублей 30 копеек, выиграл в американку, искусно втянув проводника в игру на исполнение желания. Поскольку проводник-хохол считал, что проиграл дорогу без питания (и это было, конечно, справедливо), Марат почти ничего не ел в пути. По его просьбе проводник скупо выделял горькие огурцы, ведро которых опрометчиво схватил по дешевке на одном полустанке, и изредка забрасывал на третью полку лепестки черствого хлеба. По треугольной форме тонких ломтиков Марат догадался, что для чалдона хохол бесплатно брал в вагоне-ресторане хлеб, оставленный на столах клиентами. Но даже за эту жалкую снедь он назначал грабительские цены, а все доводы здравого смысла отклонял хладнокровной репликой «дорого — не бери». Он либо не верил, что денег у пассажира в обрез, либо твердо решил выучить его по одежке протягивать ножки и впредь не кататься на юга без достаточных средств. В результате они торговались, как два старых сквалыги, и всё-таки каждый кусок хлеба обходился Марату по цене буханки, а за один огурец он платил, как за килограмм. Накопленный перед побегом запас из двух рублей за четверо суток весь растаял. С пассажирами Марат общался осторожно. У курящих в тамбуре мужчин можно было попросить сигарету, но не вареную картофелину — вместе с сочувствием это привлекло бы ненужный интерес, за которым могла разразиться катастрофа выяснения личности. Глухой ночью, глотая теплый воздух кавказских предгорий, под гул и грохот колес, плещущий в вагон из низко опущенного окна, Марат поднял крышку ящика для мусора, развернул один из бумажных свертков и внимательно осмотрел его содержимое: огрызок яблока, голова рыбы, плохо обглоданное куриное крыло с прилипшей к нему яичной скорлупой, кусочки белой булки или батона — всё еще довольно свежее… Марат постоял над объедками, понюхал их и захлопнул крышку. Хорош мститель! Разве голод мог сравниться с теми лишениями, которые он уже перенес и которые еще ему предстояли?

Даже сейчас, при этом унизительном воспоминании, Марат брезгливо поморщился. За время пути он и проводник так озлобились и опостылели друг другу, как только могут два чужака, вынужденные долго ютиться в тесном помещении без возможности разбежаться в разные стороны или наброситься друг на друга. И всё же проводник обошелся с ним по-людски, пряча его от ревизоров в своем купе и чудом избежав разоблачения. На обратном пути никакие ревизоры Марату были не страшны — он ехал совершенно официально, по билету, с личным охранником.

Забравшись на вторую полку и подмяв под щеку подушку, Марат с удобством устроился у опущенного на четверть окна, откуда дул в лицо сильный, сухой полынный ветер русских степей, смешанный с запахом разогретых на солнце шпал и угольной паровозной топки. Запах дальней дороги. Биография Марата — это география побегов. Обычно он убегал, когда отрастали волосы, поэтому после бритья волос надзиратели на некоторое время теряли бдительность, чем он и воспользовался на этот раз.

Пресная жизнь, мирное небо, центральное отопление, гарантированные стол и кров — душно. Тринадцать лет — последний возраст малонаказуемости, при четырнадцатилетием сроке — усиленный режим изоляции от общества, в том числе и у примерных активистов, и в этом смысле Марат смеялся над их лояльностью. Он очень многое поставил на нынешнюю поездку к южному морю. Но, по сути, командировка, как выражался старый сиделец Петрик, оказалась безрезультатной: хотя и безопасной, но страшной и неудобной, как ночлег в трансформаторной будке (был у Марата и такой опыт). Краб с Селёдкой уплыли (проникновение на теплоход «Адмирал Нахимов» — дело будущего). Глухому грозит лет двадцать пять, если не вышка; это если предположить, исходя из сроков (родился Марат в первый день августа, если метрики не врут, а зачем бы им врать?), что истец — Герман Лунегов, а нянечка ошиблась, или та особа, что отправляла открытки с видами города-курорта, нарочно вводила всех в заблуждение или же сама заблуждалась (Марат, подумав, решил, что любительница эпистолярного жанра — одна из особо ревнивых дам Краба). Что касается одиозного проигрыша, из-за которого заварилась каша на катере и дальше, как в сказке «Горшочек, вари!», растеклась по всей Бытхе, то Марату, в сущности, всё равно, деньги какой доверчивой дамы червей в очередной раз проиграл Захар Фирсов. Возможно также, что ему как-то раз повезло: он много выиграл у какого-нибудь трефового барыги, а в другой игре, с Черкесом, всё спустил. Еще Марата занимала такая улика, как бутылка из-под гавайского рома, исчезнувшая из жилища Краба, но с ней, он решил, всё понятно: любой мог войти в незапертую квартиру, главное — знать, что по такому-то адресу имеется подходящая бутылка, из которой фарцовщику, помешанному на фирме, непременно захочется отхлебнуть.

Мщение, как постоянно твердил старший узник Петрик, должно быть адресным. Для этого надо выяснить, кто пошел в отказ, установить пол истца; а в данном случае Глухой, возможно, не только не выдвигал иска, но даже не знал о его существовании. И если Селёдка — истица, а Краб — не истец, то кто, в таком случае, прислал ему фирменный нож-складень с многозначительной гравировкой «Другу народа — от друга морей»? Тот, кому было по душе имя друга народа?! Возможно, Герман и впрямь долго скитался по морям, когда Селёдка его бросила, и Охотское море, которое охотится на людей, как он выразился, стало причиной его глухоты? Тогда всё сходится, и… Глухой — податель иска? Или нет, не так: скорее пройдоха Селёдка ввела Краба в заблуждение, в результате чего он выдвинул ложный иск против чужого ответчика; нож прислал он, но эта казавшаяся Марату неоспоримой улика ничего, по сути, не означает. Пустышка. Так следует понимать? А именем друга народа нарекла его истица, поскольку слышала от Германа о его якобинских пристрастиях (и значит, Марату категорически противопоказано принимать ванну, как сказал бы старший узник Петрик). И тогда главная и единственная улика: это сам Марат, его имя. Ну а фамилией его наградило Учреждение (да-да, он всем ему обязан!) — именно поэтому она ему претит. Так же, как последняя буква алфавита. Яканье, которое так распространено на юге, — от «я», как от печки, начинает плясать мысль всякого южанина. Точно на ежедневной поверке:

— Родин!

— Я.

Однажды он задал старому сидельцу Петрику провокационный вопрос: «Если человек человеку истец, не случится ли так, что и мы с тобой в будущем тоже станем для кого-то истцами?» Петрик, ни секунды не раздумывая, ответил, что, например, такой как Марат — универвун-деркинд, прошедший не только школу, но и университет борьбы с Учреждением, — никогда не станет готовить новый контингент для Системы. Но Марата не удовлетворил ответ старшего узника — во-первых, он напрягся, ожидая подвоха, когда инструктор для какой-то цели сделал ему дамский комплимент, потом в сердце засела заноза: такой, каким он знает себя сейчас, конечно, не станет истцом, но ручаться ни за что нельзя — вдруг с течением времени он переменится, другой станет его цель и всё то, что кажется важным сегодня, обесценится.

Марат рассеянно принялся листать дареную книжицу — и вдруг нащупал, что в одном месте страницы слиплись, причем ему показалось, что это не типографский брак: он никак не мог их рассоединить. Марат достал нож, выщелкнул лезвие и, поддев за края, разделил склеившиеся страницы. Оказалось, что внутри тайник: он обнаружил между страницами брошюры лист папиросной бумаги чуть меньшего, чем книжка, формата, исписанный с двух сторон бисерным почерком. Это был листок из дневника с разрозненными записями.

«Море советует мне устроить шторм под занавес биографии.

* * *

Лора как будто проглотила иголку от патефона — год за годом одно и то же. Честный олеандровый бражник умирает здесь. Эле с отцом будет лучше.

* * *

По примеру амазонок ампутировала бы обе своих непомерно больших сиськи. Фу, вымя!

* * *

Она сказала: «Месячные нужно подмешать в вино» — какая гадость! Разве это не садизм? Я ответила: «И всё-таки без внешних данных не обойтись». Но подумала, глядя на нее, совсем другое: «Бабочку надо сажать на булавку, пока у нее не обтрепались крылышки». Она никудышная мать. Она стоит на пороге старения. Это тело, полное самодовольства и эгоизма, такое безжалостное в своей правоте! Зрелые формы под платьем нарочно детского покроя.

* * *

Здоровый человек не поймет логику сердечника, пока не войдет в его положение. Дядя Коля починил швейную машинку (у нас старенький «Зингер»). Потом отремонтировал зонт — в ручке теперь упрятан штык-нож, как он говорит. Я просила сделать — сказала, что буду ходить в шторм с зонтом по волнолому и накалывать крабов и рачков. Это очень удобно: нажал на кнопку — штык выскочил. А потом я посмотрела на свой зонт и вложила пальцы в углубление на рукояти. Нет, это было не перо и не штык-нож, а что-то вроде круглой толстой металлической спицы-клюва, которая плавно переходила в длинное тонкое жало. Я думаю, у меня достанет сил.

* * *

Способ снять стресс: убить или умереть. Сердце загоняет меня в угол.

* * *

Раиса зажилась. Она притворяется больной, чтобы добиваться чего-нибудь от мужа. «Ты отравил сына моими таблетками нитроглицерина!» — совсем с ума сошла. А как она боится паучков — можно подумать, у нее в углу завелся бенгальский тигр! Сегодня сказала своим отдыхающим, что моя болезнь абсолютно не заразна!

* * *

Раиса — тоже звено цепи. Я наконец поняла: это три стадии развития сфингида. Адик — куколка, отсидевшая свое, Рая — типичная гусеница, Лора — бабочка. Все трое эфемерны. Правда, очередность перепутана: начать нужно было с контролера, но это ничего. Я тоже эфемерна — я дам им живую гусеничную подсказку.

* * *

Кого следующим вынесут из этого дома? Почему не меня? Я бы хотела вперед головой. Атакующий лежит на поле боя головой вперед.

* * *

Я чувствую, куда направляется стержневой поток событий, и просто помогаю им развиться до логического финала. Адик, утративший фарт. Лора, боящаяся старости. Но дядя Коля в тюрьме — это абсурд! Значит, теперь моя очередь. Но умереть от волнения на допросе — это пошло. А во-вторых, острастка ненавистных тем же приемом, когда стреляют над головой. Представьте, что вы сидите в кинотеатре, рядом с вами замертво падают люди, непонятно отчего, и нельзя встать. У всех животный страх смерти. Животные меньше живут и меньше боятся.

* * *

Вначале — приговор, а потом — преступление. Или по-другому: вначале — наказание, а потом — преступление. Русичка, ау? Будущее с прошлым поменялись местами».

И приписка сбоку, на свободном месте, другими — зелеными — чернилами, второпях, но прежним мушиным почерком: «См. на стр. 132, восьмая строка сверху». Марат открыл книгу в указанном месте и прочел: «Олеандр ядовит от корня до макушки: включая стебли, листья и цветы».

Поезд, с чугунным перестуком, подобным сердечной аритмии, везший пассажиров в раскаленных вагонах, под лебяжьими облаками, плывущими со скоростью едущего земного состава (так казалось Марату), неожиданно влетел под воронье крыло тучи. Воздух сгустился, потемнел, и полил яростный дождь, мгновенно остудив жесть вагона. По стеклу побежали, извиваясь, прозрачные ручейки, под потолком зажегся свет плафонов, и Марат, выставив наружу руку и голову, поймал несколько дождевых капель чуткими пальцами и губами. А потом увидел мелькнувший за окном, на дорожной насыпи вездеход с высоченным дорожным просветом. Под машиной сидели нахохлившиеся куры, пережидавшие дождь, — совсем как в Сибири. И вдруг, против воли и наперекор всем обстоятельствам, он ощутил толчок счастья под кадыком, как будто и его кровь потекла по венам вспять, в обратную сторону от жизни. Марат судорожно всхлипнул (он не мочил щек слезами с бессознательного возраста), но удержал рвущийся наружу вой юргинских псов. А состав уже выкатился из-под черной грозовой тучи и вновь мчался под белыми, ласкающими землю пальцами облаков. Поезд миновал полосу дождя.

Пожалуй, в дневниковом послании Тони содержится признание. Пожалуй, у него еще есть дело у южного моря. К тому же не всё ясно со смертью самой девушки. И кто-то же должен посадить красную камелию на могиле Антонины (камелия — родственница чайного куста, узнал Марат из подаренной книги) и тем самым завершить ее жизненный круг.

Спустившись с верхней полки — держась за ртутный столб-поручень, опустив опорную ногу на подставку для подошвы, — сразу в коридор, объединяющий боковые места с прямыми плацкартными, двигаясь мимо выбившихся из-под матрасов и повисших сероватыми волнами простыней, торчащих в проходе босых ног, мимо обрывков разговоров и чужих яично-куриных обедов, он честно отправился в туалет.

Но прежде, так как была очередь, остановился перед приклеенным к стене расписанием движения и остановок поезда: ближайшая станция — Лихая — показалась ему вполне подходящей. Нужно только рассчитать время.

Милиционер попросил принести чаю, Марат взял и себе стакан. Держал, продев большие пальцы в серебряные ушки железнодорожных подстаканников с гербом СССР и видом Кремля. Он стоял спиной к купе проводников (справа кипел титан), укрывшись за левым пристенком боковых мест, любуясь пустившимся в пляс при виде поезда, нарезающим обморочные круги зеленым лесом, и незаметно опустил в правый стакан несколько таблеток снотворного, которое обнаружил в полуподвале Лунеговых-Абросимовой. Таким потчевали нарыдавшуюся Элю, его дали, в конце концов, бабе Шуре, которая быстро, но всё всхлипывая, уснула в прошлое воскресное утро, с прижатой каблуком к сердцу белой туфелькой выпускницы школы земли. Марат решил, что может кое-чему поучиться у Тони.

Испив чаю, круглолицый милиционер прилег на нижнюю полку, которую самолично выбрал, с газетой «Труд» в руках, но вскоре уснул, редко всхрапывая. Марат осторожно убрал с его груди газету и взглянул на часы фабрики «Заря», надетые на запястье волосатой руки сержанта. Пора! Пассажирка на соседней полке углубилась в фантастическую повесть братьев Стругацких «Малыш»; девушка с верхней ушла флиртовать в тамбур со студентом из соседнего отсека; мужчина и женщина с боковых мест, устроив из нижней полки столик и два сиденья, играли в подкидного дурака по пять копеек. У него тоже оставалась еще мелочь, чтобы поставить на кон. Но не в этом вагоне. Колода карт, прихваченная в квартире Краба и лежащая в левом кармане, должна была сослужить свою службу.

Марат осторожно достал из-под лавки стоявшие в углу подле окна черные ботинки «прощай, молодость!» (поезд уже тормозил), прикрыл их газетой «Труд», схватил книжку «Эндемики и экзоты» с края верхней полки, сунул ее за пазуху, — соседка и бровью не повела, — и, небрежно похрамывая, отправился в последний прицепной вагон поезда (отцепят в Ижевске). Как только состав остановился и проводник открыл дверь, освободив траурные ступени, пассажиры, желающие глотнуть перронного воздуха, купить дынь или вяленой тараньки, посыпались из вагона. Марат затесался в середину. За кормой поезда он перешел рельсы и устремился к пустующей будке стрелочника, подле которой сидел до тех пор, пока поезд не показал зеленый, как у сфингида, хвост; тем временем аккуратно сложив ботинки и завернув их в газету, перевязал получившийся пакет выдернутыми шнурками, затем перешел чересполосицу рельсов и шпал и отправился на станцию, мелькавшую среди веретен-тополей, сматывающих шерсть кучевых облаков в нити летнего дождя, — чтобы узнать, когда будет поезд на Черноморское побережье. В запасе у него было достаточно времени: судя по Эле, проспавшей с вечера до обеда, снотворное неплохо действовало. Впрочем, на этот раз он планировал добираться до пункта назначения на перекладных.

Марат на всякий пожарный случай всегда держал в уме поучение старшего узника Петрика, отсидевшего в Учреждении восемнадцать лет, из них семь без права переписки, которое гласило: «Прежде чем куда-нибудь войти, подумай, как ты оттуда выйдешь».

Content

Михаил Однобибл и Вероника Кунгурцева
Киномеханика

Глава 1 На катере

Глава 2 Пляж Клима Ворошилова

Глава 3 Местная шпана

Глава 4 Шкатулка с секретом

Глава 5 Допрос

Глава б Свидетель ссоры

Глава 7 По дороге в кино

Глава 8 Билет на вечерний сеанс

Глава 9 Осмотр квартиры

Глава 10 У художника

Глава 11 Поиск улик

Глава 12 В подвале

Глава 13 Изнаночный шов

Глава 14 Двойные места

Глава 15 Последний зритель

Глава 16 Невстреча

Глава 17 Ночной чай

Глава 18 Телефонный звонок

Глава 19 Генеральная уборка

Глава 20 Споры глухих

Глава 21 Новые версии

Глава 22 Соперницы

Глава 23 В засаде

Глава 24 «Учи матчасть, братишка!»

Глава 25 Киномеханик

Глава 26 Молчание бронзового льва

Глава 27 Ирга и инжир

Глава 28 Садовник и смершевец

Глава 29 В поисках истца

Глава 30 Поминки

Глава 31 Арест

Глава 32 Внизу

Глава 33 Пожар

Глава 34 Отбытие поезда