Геворг Мирзаян

Ближневосточный покер. Новый раунд Большой Игры

© Мирзаян Г.В., 2016

© Издание, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2016

Предисловие

Ближний Восток всегда был очень сложным регионом. Там сходились различные цивилизации, которые превращали это пространство в карточный стол, на котором выигрывали войны и уничтожали соперников. В результате на сегодняшний день Ближний Восток вполне может оспорить у Афганистана титул «кладбища империй». Арабы считают, что именно они нанесли серьезный, если не смертельный, удар Османской империи, что именно Суэцкий кризис положил конец британским и французским глобальным амбициям. Сейчас же пришел черед Соединенных Штатов.

Определенная доля истины в этой претензии есть. Именно ближневосточная политика США в XXI веке (начиная с иракской войны) и стала тем «перенапряжением ресурсов», который надломил Pax Americana и перевел концепцию многополярного мира из чисто умозрительной в практическую плоскость. Самые же серьезные ошибки были сделаны во время процесса так называемой «Арабской весны». Вопреки мнению ряда экспертов, Соединенные Штаты не являлись инженерами этого процесса, и даже его основными бенефициарами.

Да, у них было свое видение о том, как должен выглядеть регион в будущем (так называемая концепция «Большого Ближнего Востока» – создание в регионе серии демократических, а посему понятных и управляемых государств), и они постепенно шли к реализации этого видения. Свой проект «модернизации» ближневосточных режимов предложил Джордж Буш-младший, однако этот проект застопорился после первого же подхода к снаряду – войны в Ираке. Гуманитарные интервенции и силовая «демократизация» приводили лишь к сносу существовавших сдержек и противовесов, краху госаппарата, нивелированию остатков сопричастности к общегосударственной идее со стороны населения с последующим откатом стран чуть ли не к догосударственному (клановому) формату взаимоотношений. Команда Обамы придерживалась иного подхода, по ее мнению, трансформация должна была пройти эволюционно, а не революционно. Вашингтон вполне успешно работал с местными авторитарными элитами. Хосни Мубарак был союзником, а Муаммар Каддафи – важнейшим пропагандистским примером (образ Блудного сына, который покаялся перед Западом и получил достойное место у очага, должен был поощрять страны третьего мира идти на компромисс с Вашингтоном). Даже Башар Асад делал шаги в правильном с американской точки зрения направлении. Тяготившийся чрезмерной зависимостью от Ирана и желающий привлечь инвестиции в свою экономику, сирийский президент вел секретные переговоры с Израилем о мирном договоре и взаимоприемлемом решении вопроса о Голанских высотах (начавшаяся в Сирии гражданская война, естественно, ввела эти переговоры как минимум в состояние глубокой комы). В результате сложившихся отношений американцы не только реализовывали свои внешнеполитические задачи (им удавалось более-менее сдерживать Иран, сохранять в регионе баланс сил между основными игроками, а также не допускать никаких серьезных кризисов, способных взорвать и без того неспокойный Ближний Восток), но и взращивали в странах-партнерах гражданское общество. Предоставляли местной городской молодежи доступ к западной культуре, медиапродуктам, образованию, рынку.

С этой точки зрения «Весна» стала своего рода фальстартом, который обрушил американские планы и заставил Соединенные Штаты действовать по обстоятельствам, исходя из тактически меняющейся ситуации. Однако очень быстро выяснилось, что по обстоятельствам американцы не умели. Они совершили целую серию ошибок и тактических просчетов (наиболее видимыми, хоть и не наиболее серьезными, были действия в Египте, когда США за несколько лет дважды поменяли политику на 180 градусов). Мультиплицированная предыдущими ошибками (приведшими, например, к выходу Ирана из изоляции после ликвидации руками американцев двух иранских врагов – Саддама Хусейна и Талибана), эта серия просчетов привела, во-первых, к резкому ослаблению авторитета США на Ближнем Востоке. «Обаму воспринимают в регионе как слабого, беспомощного лидера, – писал в 2012 году директор Брукингского центра в Дохе Шади Хамид. – Люди думают, что если в конфликте с Обамой занять жесткую позицию и не уступать, то американский президент в конце концов сам отступит» [1].

Во-вторых, к серьезной дестабилизации региона, к исчезновению старого порядка при отсутствии эффективного нового. До начала «Весны» у арабов был выбор между диктатурой (светской или религиозной – не важно) или терроризмом. Сейчас же «никакой диктатор с железной рукой больше не сможет контролировать эти территории, потому что их население потеряло чувство страха», – пишет американский журналист Томас Фридман [2], а Ливия, Сирия и даже Египет не в состоянии заниматься поддержкой светских сил в арабских странах. Однако альтернативных эффективных предложений арабы не получили (вариант с умеренной исламской демократией получил смертный приговор в Египте вместе с символизирующим его президентом Мухаммедом Мурси). Оставался терроризм в лице Исламского государства (ИГ) [3] и ему подобных структур, пропагандирующих идеи равенства и социальной справедливости. Поборники версии о «хитром плане Вашингтона» считают, что США намеренно создали управляемый хаос, однако на самом деле речь идет о неуправляемом, который поставил под угрозу американские интересы на Ближнем Востоке и американское лидерство во всем мире.

Финальным аккордом американского провала, конечно же, стала ситуация с «антитеррористической кампанией» США против ИГ, когда американские бомбардировки не достигли успеха, а поддерживаемые американцами лидеры и вооружаемые и обучаемые США группировки бежали сломя голову перед «воинами Халифата». «Как я уяснил из опыта вьетнамской войны и конфликтов, произошедших за последние десятки лет, между обучением местных сил и отправкой их в бой есть большая разница. Учить необходимо, но этого недостаточно. Люди воюют не потому, что их обучили, а потому, что они во что-то верят. А сейчас самые верующие в регионе – это ИГ», – говорит бывший директор ЦРУ Джон Маклафлин [4]. Президента обвиняют в том, что он не просто потерпел поражение в войне с ИГ, но и не хочет признать истинную сущность (а значит, и опасность) этого явления. «Президент Обама встает и говорит, что Исламское государство не исламское. Безумие какое-то», – говорит кандидат в президенты от республиканцев Тед Круз [5]. «Все хотят быть политкорректными, и это часть проблемы, с которой сталкивается наша страна», – уверяет его коллега по амплуа Дональд Трамп [6]. Если бы не ядерная сделка с Ираном, предоставляющая ряд интересных возможностей, то можно было бы сказать, что США стали основным внешним игроком, проигравшим в ходе «Арабской весны».

Другие страны, не менее важные с точки зрения процессов «Весны», тоже за ближневосточным покерным столом отыграли весьма спорно и неоднозначно. Несмотря на наличие крайне удачных карт в начале игры, Катар, Саудовская Аравия и Турция разыграли их не очень удачно, в результате чего потеряли даже те средства, с которыми входили в игру. Израильтяне так и не смогли вытащить из колоды выигрышные карты, хотя они фактически лежали у них на виду. Египет и Сирия практически обанкротились и только-только начинают снова набирать капитал. Ливия же обанкротилась полностью и за стол не войдет еще на протяжении очень длительного времени. По сути, четкая выигрышная стратегия была лишь у Ирана, который правильно распорядился имеющимися картами и следовал выигрышной стратегии. Победителем оказался еще один игрок, который после долгого периода отсутствия вернулся за стол, – Россия. Используя промахи оппонентов, она во всех партиях (кроме разве что ливийской и катарской) получила прибыль.

Глава 1

Катар: маленький гигант Большого Востока

Одна из самых небольших стран региона – Катар – превратилась на время в серого кардинала всего Ближнего Востока. Однако взлет эмирата был недолгим, а падение – болезненным.

Образ Катара в регионе можно четко разделить на «до» и «после» начала «Арабской весны». До начала ее экономическая и политическая линия эмирата отличалась практичностью и продуманностью. Чем-то она была похожа на британскую континентальную политику XVII–XVIII веков – играя на противоречиях своих противников, делая упор на развитие экономики и активную дипломатию, Катар не только обеспечил свою безопасность в этом крайне беспокойном регионе, но и заставил с собой считаться все ведущие центры силы. Однако после начала войны гиперактивная политика эмира ликвидировала почти все его дипломатические достижения, выхолостила ряд его внешнеполитических инструментов (прежде всего «Аль-Джазиру», которая потеряла статус объективной телестанции, превратившись, по словам нью-йоркской Daily News, в «арабскую пропагандистскую организацию, которая контролируется средневековым катарским режимом и маскируется под реальную медийную компанию» [7]). Аналитики опасаются, что серия ошибок, допущенных эмиратом, может серьезно ударить не только по его экономическим и политическим интересам в регионе, но и привести к серьезной угрозе национальному и династийному суверенитету.

Крошка сын к отцу пришел…

«Сильные поступают так, как хотят, а слабые страдают так, как и должны». Это выражение Фукидида было крайне актуально для Ближнего Востока, которым десятилетия управляли крупнейшие государства региона (Египет, Сирия, Саудовская Аравия, Турция), а также внешние игроки в лице США и, на протяжении какого-то времени, СССР. Катару места в этом пуле управляющих не нашлось. Эмират является одной из самых маленьких арабских и мусульманских стран, как по размеру территории (11,5 тысячи квадратных километров, 158-е место в мире), так и по численности проживающего в эмирате населения. В стране живет менее 2 миллионов человек, из которых собственно граждан Катара – лишь несколько сотен тысяч, а остальные – это гастарбайтеры, в основном из Южной и Юго-Восточной Азии [8].

Все, что было у страны, – это огромные газовые запасы, обнаруженные в 70-х годах. Страна до сих пор является третьей в мире по объемам доказанных запасов «голубого топлива». Пользуясь этим, вплоть до середины 90-х годов Катар ничем не отличался от маленьких эмиратов и королевств Залива – доходы от продажи газа вкладывались исключительно в красивую жизнь местной элиты и тогдашнего эмира Халифа бин Хамада аль-Тани. Сам эмир создал в стране государство всеобщего благоденствия, отдал защиту родных барханов на аутсорсинг американским друзьям, управление страной – сыну Хамаду бин Халифа, а сам предпочитал жить в европейских столицах. Идиллия закончилась летом 1995 года, когда в Цюрихский отель эмиру позвонил его сын Хамад и проинформировал отца, что тот больше не эмир. Сам Хамад потом объяснял, что он просто хотел изменить экономическую политику эмирата, учитывая тот факт, что деньги от нефтедолларов когда-нибудь закончатся. «Когда-то Катар занимался добычей жемчуга, и когда японцы создали искусственный жемчуг, то это погрузило Катар в пучину бедности и лишений. Затем у нас нашли нефть… но мы не извлекли уроки из ситуации с жемчугом, не думали о том, что снова можем стать бедными», – объяснял он затем в интервью британской прессе. По его словам, когда пики цены на нефть (приходящиеся на период Войны Судного дня, ирано-иракского конфликта, вторжения Ирака в Кувейт) сменялись падениями, то властям Катара приходилось обращаться за кредитами в банки [9], и это было ненормально. Поскольку отец его аргументам не внимал, а несогласных с его экономической политикой традиционно репрессировал (под раздачу в свое время попала и семья любимой жены принца Музы, которая оказывает на него колоссальное влияние), Хамад решил действовать. Он заручился поддержкой ряда членов правящей фамилии (прежде всего своего влиятельнейшего двоюродного брата Хамада бин Джассема аль-Тани) и позвонил отцу. Уже бывший к тому времени эмир попытался устроить контрпереворот, однако Хамад бин Халифа при помощи своих американских друзей заморозил все активы отца на зарубежных счетах и вынудил его, а также тех представителей правящей фамилии, которые не согласились со сменой власти, отправиться в изгнание (на родину бывший глава государства вернулся лишь в 2004 году).

Став эмиром, Хамад бин Халифа назначил кузена Хамада бин Джассема премьер-министром и сразу же начал вырабатывать новый курс. Основной задачей нового эмира было защитить катарский суверенитет от посягательств любых сил, как региональных, так и внешних. И прежде всего не стать 14-й провинцией Королевства Саудовская Аравия (в 1913 году основатель КСА Абд аль-Азиз ас-Сауд пытался захватить Катар, однако за эмират вступились англичане) или 32-й провинцией Ирана. Опыт Кувейта, подвергшегося вторжению войск Саддама Хусейна в 1991 году, показал, что для защиты суверенитета простого богатства недостаточно. Да, «Буря в пустыне» состоялась, однако, во-первых, освобождение Кувейта началось только через несколько месяцев после иракского вторжения. А во-вторых, в 1991 году американцы легко пожертвовали Хусейном потому, что союзнические отношения с ним к тому времени строились скорее вокруг общих воспоминаний периода ирано-иракской войны. Не исключено, что если агрессором стала бы Саудовская Аравия (союзнические отношения с которой у Вашингтона строятся не на ностальгии, а на нефтедолларах), то освобождения не было бы вовсе.

Важное и приличное государство

Проблемой было то, что Катар не мог защититься традиционным способом. У него нет и не могло быть ни мощной армии наподобие иранской или египетской, ни духовного щита типа Мекки и Медины, ни святости династии, как у хашимитов в Иордании. А защита была нужна, ведь после переворота новый эмир встретился с весьма прохладным отношением к себе со стороны традиционных лидеров арабского мира – Египта и Саудовской Аравии. Каиру и Эр-Рияду по душе был предыдущий эмир – покладистый, неамбициозный, стремящийся никуда не лезть и ничего нового не выдумывать. Поэтому новый эмир Хамад стал искать новые, нетрадиционные средства сохранения катарского суверенитета – и нашел их.

Прежде всего, эмир сделал Катар экономически важной для Запада страной. И эмир не ограничился подсаживанием Запада на газовую иглу (по состоянию на 2012 год 23 % потребляемого ЕС газа имело катарское происхождение [10]). И не ограничился созданием на своей территории огромного аэропорта и строительством порта, которые сделали эмират одним из крупнейших в мире логистических хабов. Основная важность Катара объясняется его колоссальными инвестициями в западную экономику (в 2011 году Qatar Investment Authority обладал 70 миллиардами долларов [11]). Эмират попросту скупал активы, прибыльные как с материальной, так и с имиджевой точки зрения. Например, за 150 миллионов евро надпись Qatar Foundation появилась на футболках ФК «Барселона» (всегда гордившегося тем, что, поскольку «”Барса“ больше, чем клуб», на футболках его игроков не было коммерческих надписей). Кроме того, эмират стал первой арабской страной, которая получила право провести чемпионат мира по футболу (в 2022 году).

Особенно активную экспансию Катар развил во время экономического кризиса – сверхдоходы от продажи газа позволяли. «Многие страны предпочитают хранить деньги при себе, а не вкладывать их в зарубежные предприятия. Для нас же это уникальная возможность, подобных которой в ближайшие 20 лет не предвидится», – заявлял тогда эмир [12]. В результате катарцы владеют перерабатывающими заводами в Китае, модными домами во Франции, футбольными командами в Испании, курортами в Швейцарии, а катарские шейхи сидят в советах директоров ряда крупнейших европейских компаний и банков. Особенной популярностью у катарских бизнесменов, в силу исторических причин, пользуется Великобритания. Катар инвестирует во многие сферы, и прежде всего в сектор лондонской недвижимости (по словам катарского эмира, этот сектор может приболеть, но никогда не умрет) [13].

При этом катарские инвесторы в Европе вели себя крайне вежливо, без традиционного для ближневосточных принцев презрения к местным традициям. Эмиру было важно не только посадить европейские элиты на катарский инвестиционный крючок, но и сделать это с минимальным раздражением для жертв. Так, в июне 2009 года катарцы отказались от проекта строительства в лондонском «Челси Барракс» многоквартирного комплекса стоимостью 1 миллиард долларов. Причиной стало вмешательство в проект принца Чарльза, который потребовал изменить дизайн здания (принц известен как ярый противник современной архитектуры). «Как инвесторам нам нужно было, во-первых, избежать конфликта, а во-вторых, поступить так, как было бы лучше для нашей репутации в Великобритании», – объяснил эмир [14].

Имидж Катара как приличной страны поддерживался не только за счет вежливого поведения в Европе, но и благодаря внутренним реформам. Да, Катар являлся ваххабитским государством, однако эмир Хамад сделал его куда либеральнее, чем ряд других стран Залива. Катарская конституция стала первой в арабском мире, которая более-менее приравнивала права мужчин и женщин. Женщинам было позволено даже водить машину (несмотря на то что, по словам эмира, они – плохие водители и создают проблемы на дорогах [15]). Символом эмансипации стала жена эмира Муза. Например, она первой из жен монархов Залива сняла паранджу (злые языки говорят, что не столько из-за либеральных взглядов, сколько из желания продемонстрировать миру свои дорогостоящие украшения) [16]. Кроме того, эмир сделал невозможное – резко снизил традиционную для арабских стран коррупцию. В общемировом Индексе восприятия коррупции Transparency International Катар занимает довольно высокое место (в 2014 году – 26-е), а среди арабских стран – первое [17].

Решил Катар и проблему с возможной задержкой американской помощи в случае вторжения. В середине нулевых американские военные перебрались из Саудовской Аравии на специально созданную в Катаре базу Эль-Удейд, которая стала одной из крупнейших американских баз США в мире. При этом сам эмир вложил в строительство этой базы 1 миллиард долларов. На сегодняшний день база Эль-Удейд оснащена самыми современными системами связи и управления, позволяющими осуществлять постоянную радиолокационную разведку всего региона. С ее помощью Вашингтон отслеживает все передвижения в двух водных артериях – Ормузском проливе и Персидском заливе. Ее критическая важность для американских интересов стала лучшей гарантией безопасности со стороны Вашингтона.

Щит и меч эмира Хамада

Однако американских военных и вложенных в Европу денег Хамаду было недостаточно. Самые серьезные достижения его правления были в создании дипломатического щита и информационного меча.

«Щитом» был принципиальный курс Катара на стабильные отношения со всеми странами и силами региона. Так, эмир Хамад приложил колоссальные усилия для того, чтобы выстроить рабочие отношения со всеми странами и силами Ближнего Востока. В 1996 году он пригласил в страну израильскую торговую миссию, а дипломатический такт демонстрировал даже в отношениях с Ираном, которого страны Залива считают абсолютным врагом. Именно поэтому во время неудавшейся «Зеленой революции» в Иране в 2009 году Катар, в отличие от ряда других арабских монархий, не стал активно критиковать власти Исламской Республики за силовое подавление демонстраций. Премьер-министр эмирата назвал эти события «внутренним делом Ирана» и призвал уважать право каждого государства решать его собственные проблемы» [18]. Более того, в тот момент, когда американцы всерьез обсуждали вариант вторжения в Иран, катарцы заявили, что с их территории вторжение осуществляться не будет. «Согласно соглашению между нами и Соединенными Штатами им нужно наше разрешение (на использование базы для атаки на Иран), и мы его не дадим» [19], – говорил эмир.

Естественно, такой внешнеполитической всеядностью Катара открыто возмущались многие его соседи и партнеры, прежде всего сами американцы. «Катар не может быть нашим союзником в понедельник и отправлять деньги боевикам ХАМАС во вторник», – жаловался глава комитета по международным делам сената США Джон Керри [20]. Однако такой всеядный Катар был полезен американцам. Политика «сотрудничества со всеми» делала из эмирата отличного посредника, который имел возможность мирить нужные стороны в нужный момент. Например, именно в Дохе шли переговоры между талибами и США. Кроме того, в 2007 году эмир Хамад содействовал улучшению отношений между Дамаском и Парижем, в 2008 году посадил за стол переговоров противоборствующие силы в Ливане и убедил их провести президентские выборы. «Движение 14 марта, блок Харири думали, что мы поддерживаем «Хезболлу» (из-за того, что раньше у нас были некоторые сложности в отношениях с Саудовской Аравией). И когда они поняли, что это не так, они пришли к нам и мы решили их проблемы», – говорит катарский эмир [21]. Доха была посредником между йеменским президентом Али Салехом и хуситами в Йемене, между Хартумом и дарфурскими мятежниками, Джибути и Эритреей, между палестинскими группировками ФАТХ и ХАМАС. «Мы не занимаем ничью сторону в конфликтах – поэтому лидеры и просят нас о посредничестве в них», – объяснял дипломатические успехи эмирата в 2010 году Хамад бин Халифа [22]. И естественно, все страны региона хоть и ворчали, но ценили такого уважаемого посредника, опасаясь с ним ссориться и оказаться тем самым в дипломатической изоляции.

Еще одним важнейшим элементом стратегии выживания Катара в столь опасном и нестабильном регионе было получение полного контроля над информационным пространством Ближнего Востока. Эмир понимал, что в новом мире важно не само событие, а то, как это событие доносится до зрителей или читателей. Именно поэтому уже на следующий год после своего прихода к власти Хамад бин Халифа создал информационный меч эмирата – международный канал «Аль-Джазира». Основной «фишкой» этого СМИ было сочетание новостей на арабском языке с западными стандартами журналистики. Именно поэтому «Аль-Джазира», например, стала первым арабским каналом, который стал рассматривать конфликты с обеих точек зрения. Она превратилась в платформу для выступлений всего спектра оппозиционных ближневосточных сил – как секулярных, так и религиозных (естественно, кроме катарских). Слово на канале давали даже представителям Израиля.

Далеко не всем нравилась неуважительная к местным традициям информационная политика эмира. В начале нулевых едва ли не каждая арабская страна была недовольна редакционной политикой «Аль-Джазиры». В 2001 году саудовский кронпринц Абдулла говорил, что «Аль-Джазира» «позорит Совет по сотрудничеству стран Персидского залива, клевещет на членов Саудовской королевской фамилии, угрожает стабильности арабского мира и поддерживает терроризм» [23]. В 2002 году «Аль-Джазира» ответила Эр-Рияду выпуском фильма об истории государств Залива, в котором основатель Саудовской Аравии – Абд аль-Азиз ас-Сауд – был подвергнут критике. В итоге Доха на 6 лет лишилась саудовского посла. Примеру саудовцев в свое время следовали Иордания, Кувейт, Ливия, Марокко, Тунис, Алжир, Египет, Иордания, Кувейт. Недовольны были и Соединенные Штаты, особенно после репортажей канала об их операциях в Ираке. По словам бригадного генерала армии США Марка Киммита, «канал, который показывает, как американцы намеренно убивают детей, не является легитимным источником новостей» [24].

«В какой-то момент они даже отказывались разговаривать со мной, – рассказывал потом эмир. – Но в конце концов поняли, что меня не переубедить» [25]. В реальности же арабские и западные государства поняли, что информационного меча нужно бояться. Сочетание показной объективности, высокого профессионализма (костяк сотрудников канала составили бывшие сотрудники арабского подразделения BBC) и непривычных для Ближнего Востока острых репортажей о событиях в арабских странах (включая и разоблачения среди арабских элит) очень быстро превратило телеканал в ведущую информационную силу на Ближнем Востоке. Неудивительно, что после окончания периода завоевания репутации власти Катара стали регулярно использовал «Аль-Джазиру» как инструмент влияния на соседние страны. Например, для урегулирования приграничных конфликтов с Саудовской Аравией.

Новые возможности

Комплексная политика эмира оказалась весьма успешной. Катарские инвесторы скупали активы по всему миру, катарские интересы учитывались всеми игроками в регионе (более того, ряд арабских стран ради получения катарских инвестиций и «хорошего имиджа» на «Аль-Джазире» сами шли на сближение с эмиром Хамадом), а катарские граждане жили припеваючи (10 % из них были миллионерами [26]). Однако после начала «Арабской весны» Хамад бин Халифа совершил ошибку, которая в итоге оказалась фатальной как для него, так и для эмирата. Он посчитал, что настало идеальное время сменить «стратегию выживания» на «стратегию доминирования», использовать беспорядки в арабском мире для формирования удобной для Катара конфигурации Ближневосточного региона.

Первой задачей стало свержение ведущих светских режимов Ближнего Востока – ливийского, египетского и сирийского. Лидеры этих государств были серьезной помехой на пути Катара к региональному доминированию.

Так, Египет – неформальный лидер арабского мира со времен правления Гамаля Абдель Насера – был настолько сильно недоволен чрезмерными амбициями Катара, что принципиально блокировал целый ряд инициатив эмирата в рамках Лиги арабских государств (ЛАГ). Сложными были и личные отношения обоих лидеров – президент Страны пирамид Хосни Мубарак попросту презирал эмира Хамада бин Халифа. Так, на последнем, «довесеннем» саммите Лиги, проходившем в Дохе, Мубарак не выдержал и публично, в присутствии других арабских лидеров, раскритиковал желание хозяина саммита играть чрезмерно активную роль в арабских делах. «Ты ведешь себя, как будто стоишь во главе великой державы, хотя все население твоего Катара можно разместить в каирской гостинице “Рамзес Хилтон”», – заявил Мубарак эмиру [27].

Личное оскорбление эмиру нанес и Муаммар Каддафи. В 2010 году на саммите ЛАГ в Сирте полковник (судя по всему, без особых задних мыслей, просто панибратски) обратился к эмиру со словами: «Брат мой, ты так разжирел, что напоминаешь бочку (игра слов – баррель нефти составляет порядка 160 литров, а вес больного диабетом эмира Катара тогда составлял около 160 кг) и уже не вмещаешь свой зад в шикарное золотое кресло» [28]. Эмир шутку не оценил.

Наконец, особые планы у Хамада бин Халифа были на еще одного лидера «насеристского лагеря» – Сирию. Тут сошлось несколько причин. В 2009 году Башар Асад отверг щедрое предложение эмира о превращении Сирии в транзитную страну для трубопроводного экспорта катарского газа в Европу. Для Катара проект был очень важным, особенно в свете обостряющейся ситуации вокруг Ирана. Не секрет, что сейчас практически весь экспортируемый эмиратом газ идет танкерами через Ормузский пролив, который а) Тегеран мог бы закрыть в любой момент и б) стал бы крайне опасным для навигации в случае ирано-американской или ирано-саудовской войны. Вместо этого в 2010 году Дамаск начал переговоры об аналогичном проекте с Ираном (который также не хочет зависеть ни от транзита через Ормузский пролив, ни от возможных поставок через Турцию). Стороны дошли до подписания меморандума о взаимопонимании. Ликвидация же режима Башара Асада (союзника Тегерана) означала бы не только отказ от иранского трубопроводного проекта, но и в целом выход Сирии из орбиты чересчур усилившихся иранцев.

Хамад бин Халифа не просто собирался свергать неугодные режимы из мести или для реализации важных для эмирата инфраструктурных проектов. Уничтожение оплотов светского строя в регионе открыло бы путь для его исламизации, прихода к власти в этих странах умеренно-исламистских группировок, с которыми у эмира были налажены теснейшие отношения (в Дохе всегда находили убежище чеченские, ливийские, сирийские, тунисские, египетские исламисты). Основная ставка была сделана на ведущую исламистскую силу – «Братьев-мусульман». Приведя их к власти и используя собственный бездонный кошелек для подсаживания их на инвестиционную иглу, катарский эмир мог бы стать лидером всего Ближнего Востока.

Катар всемогущий

Выработав новую стратегию, эмир Хамад сразу же бросил все силы на ее реализацию. В результате в ходе первых лет «Весны» Катар стал самым активным внешним игроком, серым кардиналом всего Ближнего Востока.

Так, участие Катара в разжигании гражданской войны в Ливии ни у кого не вызывает сомнений. Сначала «Аль-Джазира» распространила информацию о столкновениях в Восточной Ливии (по мнению некоторых экспертов, серьезно завысив как число жертв, так и масштаб антиправительственных выступлений), а затем Катар вместе с Саудовской Аравией заставил ЛАГ принять резолюцию против Каддафи. Тем самым Лига нарушила пункт 8 своего устава, в котором говорится о необходимости уважения существующего государственного устройства во всех странах – членах ЛАГ, а также недопустимости любых действий, направленных на смену режимов в арабских государствах. Столь демонстративный отказ Лиги от солидарности с режимом Каддафи вкупе с враждебной позицией стран Залива и Европы, а также пассивностью Москвы (не готовой тогда выступить против единого арабско-европейского фронта) серьезно осложнил жизнь Брату-Лидеру.

Однако деятельность Катара по поддержке ливийской революции не ограничивалась лишь дипломатической и информационной сферой. Катар принял настолько деятельное участие в поддержке антиправительственных группировок, что в Доху как в Мекку ездили ливийские вожди и шейхи, которые пытались подороже продать свою поддержку. Эмир Хамад бин Халифа предоставил ливийским повстанцам сотни миллионов долларов, оказал техническую помощь в экспорте углеводородов с контролируемых ими месторождений, организовал обучение ополченцев в лагерях в районе Бенгази и гор Нафуса (к западу от Триполи) [29]. На катарские деньги покупалось стрелковое и тяжелое вооружение, а также западное участие в Ливийской кампании (ходят слухи, что катарские власти компенсировали членам европейской коалиции часть их военных расходов). Помимо денег, Катар помог ливийской революции своими солдатами. В конце октября 2011 года глава катарского Генштаба генерал-майор Хамад бин али аль-Атыйя признал, что катарские спецподразделения «осуществляли операции по обучению и связи» в Ливии [30]. Однако генерал недоговаривает – когда стало очевидно, что ополчения племен не в состоянии захватить Триполи, город брали подразделения катарского, английского и французского спецназов. Не случайно после взятия Баб-аль-Азизии – столичной резиденции Муаммара Каддафи – над ней какое-то время реял не только флаг повстанцев, но и флаг Катара.

После свержения Каддафи эмир Катара продолжил работать с лояльными полевыми командирами (не секрет, что один из лидеров ливийских повстанцев Мустафа Джалиль прилетел на первую встречу «Друзей Ливии» в Париж на личном самолете катарского эмира), а также с местными исламистами. Они были и остаются проводниками катарских интересов на пространстве, которое раньше было Ливией.

Не менее активным было вовлечение Катара в сирийские дела. Эмир Хамад стал первым арабским лидером, который отозвал посла из Дамаска. На протяжении всего хода гражданской войны он активно финансирует сирийских боевиков, регулярно выступает с заявлениями о необходимости ввести в Сирию международный контингент для предотвращения убийств мирных жителей. По словам эмира Хамада, сказанным им в октябре 2012 года, «подобное вмешательство – гуманитарная, национальная, политическая и военная обязанность арабских стран, их долг, который они должны исполнить для прекращения кровопролития в Сирии» [31]. Благодаря активной позиции эмира Сирия попала в международную изоляцию. На саммите в Дохе в марте 2013 года ЛАГ окончательно отказалась от контактов с режимом Башара Асада и провозгласила Национальную коалицию оппозиционных и революционных сил единственным законным представителем сирийского народа «до того момента, пока не будут проведены выборы, по результатам которых будет сформировано правительство, которое возьмет на себя всю полноту власти» [32]. Представитель оппозиции занял место Сирии в ЛАГ, а уже на следующий месяц в Дохе открылось посольство НКОРС – оппозиционерам отдали на откуп здание бывшего сирийского диппредставительства.

Эмир Хамад также пытался изолировать сирийский режим от потенциальных союзников. Самым крупным успехом на этом направлении стала «переаренда» движения ХАМАС в 2012 году. Не секрет, что группировка находилась на содержании Ирана и получала от Исламской Республики 250–300 миллионов долларов в год – однако в 2011 году, по некоторым данным, из Тегерана не пришло ни цента [33] (не только из-за сложной экономической ситуации в Иране, но и по причине отказа движения открыто и полностью поддержать Башара Асада). В то же время, по некоторым данным, в 2007–2010 годах ежегодная катарская помощь ХАМАС составляла порядка 450 миллионов долларов [34]. Неудивительно, что, когда эмир (а точнее, курировавший операцию его наследник, принц Тамим) сделал предложение стать эксклюзивным спонсором, Халед Машаль и все политбюро в полном составе переехали из Дамаска в Доху. «Мы практически все покинули Сирию, потому что там мы не могли делать свою работу», – заявил его заместитель Абу Марзук [35]. Сразу же после переезда он и другие лидеры ХАМАС стали говорить о поддержке «сирийского народа». «Я приветствую все народы «арабской весны» или «исламской зимы», и я приветствую героический сирийский народ, который борется за свободу, демократию и реформы», – заявил Исмаил Хания, выступавший в одной из каирских мечетей [36]. Целью эмира было привести к власти в стране местных исламистов. В мае 2012 года, уже в разгар вооруженного противостояния, Дамаск посетила высокопоставленная катарская делегация, предложившая Башару Асаду прекратить поддержку вооруженного сопротивления, если президент Сирии согласится на создание коалиционного правительства с премьер-министром из «Братьев-мусульман» [37]. Президент, понятное дело, отказался.

Участие эмирата в египетских делах было менее прямым и поначалу ограничивалось лишь информационным давлением в виде эмоциональных репортажей «Аль-Джазиры». В Египте даже придумали анекдоты на эту тему. Например, такой: встретились в аду три бывших президента Египта – Гамаль Абдель Насер, Анвар Садат и Хосни Мубарак – и спрашивают друг друга о причинах их гибели. «Яд», – говорит Насер, «Убийство», – говорит Садат. «Аль-Джазира», – вздыхает Мубарак.

К активным действиям эмир перешел уже после отставки Мубарака, и его целью было привести к власти в Египте местных «Братьев-мусульман» (в Египте они называются «Ихван»). На них у эмира неограниченное влияние благодаря тому, что в Дохе давно сидит Юсуф аль-Кардауи – духовный лидер этой группировки, чьи фетвы идут в рамках политической линии катарского МИД (например, шейх поддерживал «народные революции» во всех арабских странах, кроме Бахрейна, где он назвал ненужную Катару шиитскую революцию «не народной, а сектантской»). Накачка «Ихван» катарскими деньгами помогла «Братьям» выиграть выборы в Египте, а Катару – получить контроль за крупнейшей страной арабского мира.

Зарвался

В какой-то момент казалось, что эмир Хамад бин Халифа победил, что до регионального доминирования уже рукой подать. При эмире ВВП страны вырос с 8 миллиардов долларов в 1995 году до чуть менее 200 миллиардов в 2014-м [38], а зона контроля простиралась от Туниса до Йемена. Однако это был лишь мираж, головокружение от успехов. Перейдя от «стратегии выживания» к «стратегии доминирования», Катар нарушил слишком много балансов и пересек множество запретных линий. В итоге из страны, имеющей хорошие отношения со всеми, он превратился в страну, которую все захотели поставить на место.

Во-первых, коллективный Запад. В США и Европе поняли, что в Египте, и особенно в Ливии, эмир их попросту кинул, ведь планировалось, что в операциях по смещению Каддафи и Мубарака Катар сыграет вспомогательную роль и получит соответственно небольшие дивиденды. Европа и США ввязывались в обе эти авантюры не только по экономическим причинам, но и ради смены местных диктаторских режимов на либеральные и рукопожатные, ради реинкарнации старого проекта «Большого Ближнего Востока». На создание основы для будущего либерального режима в том же Египте – среднего класса – были потрачены годы усилий и миллионы долларов. Итог – унизительное поражение светской оппозиции на парламентских выборах, поражение на президентских и приход к власти политической силы, которая не вписывается в западную картинку «свободного и современного Египта». А проникновение катарского капитала в ливийский газовый сектор вызвало возмущение французов, которым повстанцами была обещана львиная часть этого сектора в обмен на выступление против Каддафи.

Однако самые серьезные проблемы Катару создали его соседи по Заливу, и прежде всего Саудовская Аравия. Отношения между двумя монархиями всегда были сложными, как на личностном, так и на идеологическом уровне. Вплоть до «традиционной конкуренции двух стран за право называться истинными ваххабитами. Катарская династия считает себя прямым потомком ибн-Ваххаба, тогда как саудиты, по мнению катарцев, – «мелкопоместные» провинциальные шейхи, которые просто договорились с улемами из родственных ибн-Ваххабу семей», – говорит президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский. Долгое время дом Саудов терпел катарские авантюры, однако в какой-то момент наступил предел терпению. И не только потому, что Катар стал претендовать на позиции соседей в странах Магриба. Эр-Рияд был крайне обеспокоен течением «Арабской весны», приходом к власти в странах враждебных дому Саудов «Братьев-мусульман» и критикой «Аль-Джазиры». Саудовцы опасались, что вирус «Арабской весны» перекинется и на их территорию и что это даст повод другим государствам вмешиваться во внутренние дела королевства. «Если чьи-то грязные иностранные пальцы будут лезть в наши дела, то мы их просто поотрубаем», – отвечал министр иностранных дел Саудовской Аравии относительно международной критики жесткого подавления шиитских выступлений в Восточной провинции королевства [39].

Не работал не только дипломатический щит, но и информационный меч. Серия весьма спорных репортажей «Аль-Джазиры» в ходе ливийской и сирийской гражданских войн, а также событий в Египте резко снизили доверие к телеканалу, а значит, и возможности эмира использовать свое детище для давления на соседей. Ее разоблачений уже не так сильно боялись, ведь «Аль-Джазира» стала ассоциироваться не с объективностью и профессионализмом, а с предвзятостью и фальсификациями.

Проблемы возникли не только извне эмирата, но и изнутри. Глобальные амбиции эмира требовали серьезных финансовых вложений (на помощь дружественным режимам, вооружение боевикам и т.п.) и вели к огромным инвестиционным потерям (по некоторым данным, катарские фонды вложили в сирийскую экономику порядка 8,5 миллиарда долларов [40]), что категорически не нравилось части катарских элит. В результате в обществе произошел раскол, и недовольных, по некоторым слухам, возглавил всемогущий на тот момент премьер Хамад бин Джассем. Он был сторонником (а некоторые говорят, что и архитектором) осторожных, внятных и долгосрочных методов «стратегии выживания» и оппонировал акциям типа признания Сирийского национального совета и поставок оружия сирийским боевикам, да и общему нагнетанию напряжения возле границ эмирата. Он понимал, что в случае большой войны в регионе, которая вполне может быть вызвана авантюрными действиями кузена, экономика эмирата, по расчетам аналитиков, встанет уже через 8–10 часов [41]. А значит, встанет и его бизнес – капитал премьера составлял, по разным оценкам, от 15 до 20 миллиардов долларов, был больше, чем у эмира [42].

Неудивительно, что сразу же поползли слухи о возможном альянсе недовольной катарской элиты и премьера с одной стороны и Саудовской Аравии – с другой. Говорили даже о возможном перевороте (от которого гарантии Вашингтона эмира бы не спасли – смена власти в Катаре не угрожает базе Эль-Удейд). Да, Хамад бин Джассем хоть и относится к династии аль-Тани, но на престол претендовать не может – однако никто не мешал ему выдвинуть «технического» претендента из тех, кто имеет право претендовать на престол. Который будет больше походить на эмира Халифа, нежели чем на эмира Хамада.

Переход под ковер

Серьезное внутреннее и внешнее давление вынудило катарские власти совершить династическую рокировку. 25 июня, не досидев два дня до 18-й годовщины своего вступления на трон, архитектор катарского политического чуда и одновременный виновник его ликвидации – эмир Хамад бин Халифа – отрекся от престола под предлогом плохого здоровья (у монарха действительно диабет в тяжелой форме). Его наследником стал сын от второй жены (любимой, эффектной и властной Музы) – Тамим бин Халифа.

По сути, рокировка была лишь формальная – сын полностью поддерживал политику отца в отношении ближневосточных революций, и даже отвечал за некоторые ее сегменты (сирийскую кампанию, а также операцию по переаренде ХАМАС). Сам эмир еще в 2010 году говорил, что страной на 85 % управляет кронпринц [43]. Однако эта рокировка позволяла не только попытаться обнулить негативные отношения с соседями, но и избавиться от опасного окружения под предлогом обновления власти.

Избавиться удалось – к облегчению отца и радости мамы (шейха Муза не забыла, как премьер был первым в ряду тех, кто критиковал ее в 2002 году за снятие паранджи). Тамим отправил в отставку Хамада бин Джассема. Его лишили контроля за государственными активами и фондами. А вот с обнулением не вышло. Перемена мест слагаемых соседей не убедила, и они продолжили курс на конфликт с чересчур амбициозным Катаром. Менее чем через 10 дней после вступления на трон эмира Тамима по его интересам был нанесен сокрушительный удар – египетские военные в противоестественном союзе с Саудовской Аравией свергли режим «Братьев-мусульман». Все финансовые и имиджевые инвестиции в египетскую революцию пошли верблюду под хвост. «Сверхбогатый эмират Залива вкачал миллиарды долларов в правительство «Братьев-мусульман» (за год нахождения у власти Мурси Катар выделил Египту 7,5 миллиарда долларов [44]. – Г.М.), после чего вынужден был смотреть, как военные буквально за ночь свергли это правительство», – пишет вице-президент американского Фонда защиты демократий Джонатан Шанцер [45]. Да, египтяне вернули катарцам кредиты, которые те выдавали, но это было преподнесено как демонстративное унижение и поражение – деньги на досрочное погашение долга демонстративно предоставила Саудовская Аравия.

КСА стало, по сути, главным инициатором и проводником кампании по постановке Катара на его место. Эр-Рияд демонстративно отказывался признавать право эмирата на какие-то интересы в Ближневосточном регионе. В июле 2013 года тогдашний всесильный руководитель Управления общей разведки КСА принц Бандар бин Султан заявил, что «один телеканал и 300 человек еще не создают государство» [46]. 22 ноября 2013 года Эр-Рияд официально попросил Доху «воздержаться от поддержки элементов, ведущих подрывную деятельность против арабских государств» [47].

Катар сопротивлялся всеми способами – вплоть до начала переговоров с Тегераном, а также подковерными играми против Саудовской Аравии. «Фактически именно Катар «слил» Вашингтону чувствительную информацию по Бостонскому теракту и ряду аспектов антиамериканской деятельности принца Турки бен Фейсала и его родственника, принца Бандара бин Султана, – руководителей Управления общей разведки КСА. Катарцы дали эту информацию группе «саудоскептиков» в Пентагоне и ЦРУ, которая в свою очередь сильно надавила на Обаму. В итоге охлаждение американо-саудовских отношений было колоссальным, уровень доверия директора ЦРУ к начальнику внешней разведки управления общей разведки принцу Бандару бин Султану достиг нуля», – говорит Евгений Сатановский. В результате всесильный принц Бандар бин Султан заменен на фигуру, более близкую к директорату ЦРУ, – принца Мухаммеда бин Найефа.

Ультиматум и спасение

Однако в марте 2014 года наступил катарсис. 5 марта 2014 года от имени стран Залива принц Сауд аль-Фейсал пригрозил Дохе тотальной изоляцией, вплоть до экономического эмбарго. Он передал молодому эмиру три условия, исполнение которых может привести к прощению эмирата: 1) прервать все связи с «Братьями-мусульманами»; 2) выдворить из страны всех иностранцев, обвиняемых в террористической и экстремистской деятельности, в государства, которые требуют их выдачи; 3) закрыть канал «Аль-Джазира» и региональные представительства двух американских аналитических центров: Брукингского института и RAND Corporation, занимавшихся критикой стран Залива. В результате долгих и кропотливых переговоров с участием папы и мамы эмира Катар принял часть условий и в апреле 2014 года пошел с соседями на мировую. Эмират пообещал прекратить поддержку «Братьев-мусульман», а КСА – не блокировать Катар и не поддерживать активизировавшегося Хамада бин Джассема. Были также достигнуты договоренности с просаудовским президентом Ас-Сиси. После того как в конце декабря 2014 года «Аль-Джазира» закрыла принадлежащий ей спутниковый канал в Египте (занимавшийся критикой новых властей этой страны), начался процесс египетско-катарского примирения. Ас-Сиси начал освобождать из тюрем корреспондентов «Аль-Джазиры», задержанных в 2014 году.

Правда, процесс продлился недолго. Интересы двух стран столкнулись в Ливии, где Катар поддерживал исламистскую коалицию «Аль-Фаджр» («Рассвет Ливии»), а Египет – правительство в Тобруке и генерала Хафтара. Эмират отказывался сдавать свои позиции в бывшей Джамахирии и в ответ на усиление поддержки египтянами генерала Хафтара перебросил из Сирии «работавших» там ливийских боевиков на родину. Более того, ответом Египту называют и показательную казнь в Ливии 21 египетского христианина в начале 2015 года, а также начавшуюся там охоту за египтянами. Каир прямо обвинил катарцев в поддержке террористов, и эксперты говорили о возможном вводе египетских сил в Ливию для отстрела прокатарских исламистов, однако вторжение в итоге не состоялось.

Казалось, Катару должно влететь за «нарушение конвенции», однако «вынос тела» не состоялся. Саудовская Аравия промолчала. Спасение эмирата пришло из Сирии, где необходимо было консолидировать все силы для максимально быстрого свержения Башара Асада. 8 июля 2015 года состоялся саммит эмира и короля, на котором стороны согласовали все спорные вопросы. Сдерживание Ирана в Леванте для Эр-Рияда оказалось куда более важным, чем наказание уже потерявшего ряд своих зубов Катара. По крайней мере, в данный конкретный момент.

Активное участие в Сирии (прежде всего через спонсирование ИГИЛ) стало своего рода прикрытием для эмирата, позволило ему защищать свои позиции в регионе и наказывать врагов. Но цена за поддержание «сирийского щита» была высока – эмират фактически вынужден был полностью отказаться от «дипломатического щита», то есть от тесных отношений с западными странами. «Благодаря» ИГИЛ, превратившемуся в ИГ, из-под этих отношений была выбита имиджевая составляющая. Расползание ИГ по региону и серия терактов против западных стран сделали его в западном понимании абсолютным злом. Естественно, связанный с ней Катар автоматически становился частью этого зла. В результате под угрозой оказались имиджевые проекты. Так, упоминание о Катаре исчезнет с футболок «Барсы». «Контракт с Qatar Airways истекает в 2016 году, и на этом наше сотрудничество закончится. Мы следим за развитием ситуации в Катаре, которая изменилась за последние четыре года. Появились социальные и политические аспекты, которых не было, когда мы подписывали контракт», – заявил в январе 2015 года президент клуба Хосеп Мария Бартомеу [48]. Кроме того, эмират могут лишить права проведения чемпионата мира по футболу. Чиновники ФИФА до сих пор не могут толком объяснить, зачем на территории крошечного полуострова с населением 1,7 миллиона человек нужно 12 стадионов общей вместимостью 607 тысяч человек [49] (эмир Хамад, правда, обещает, что после чемпионата часть стадионов разберут и отправят в бедные страны [50]), а также как будет проводиться чемпионат летом в одной из самых жарких стран мира.

Москва помешала

Но самое неприятное в том, что у эмирата резко испортились отношения с американцами. Если на ИГИЛ они закрывали глаза, то ИГ, прямо угрожающее союзникам США в регионе, воспринимается ими как серьезная угроза. Отношения резко испортились (отчасти благодаря и влиянию Эр-Рияда на конгресс – КСА выгоден американо-катарский конфликт), и в феврале 2015 года все правительство Катара поехало в Вашингтон их восстанавливать. В авторской статье, опубликованной в New York Times, эмир Тамим напомнил, что Катар является «островком стабильности в море беспорядка» [51]. Он также дал понять, что для стабилизации Ближнего Востока и наведения там элементарного порядка Вашингтону нужно будет не ссориться с уважаемыми странами региона, а сотрудничать с ними. «Для того чтобы решить проблему терроризма, политические лидеры всего мира должны найти в себе смелость выработать плюралистические, инклюзивные, учитывающие интересы всех центров силы решения региональных диспутов. А также привлечь к ответственности тиранов», – говорит эмир Тамим [52]. В ответ на уважение интересов Катар давал понять, что готов решить для не готовых к вторжению в Сирию американцев проблему свержения режима Асада. Более того, эмир намекнул на готовность своей страны поучаствовать в стабилизации всего Ближнего Востока, давно являющегося головной болью для американцев. «Многие на Западе уверяют, что причины терроризма кроются в исламе. Как мусульманин, я могу сказать, что проблема не в исламе, а в отсутствии надежды», – говорит Тамим бин Хамад и приводит в пример ситуацию в лагерях беженцев и разорванных гражданской войной странах региона [53].

Возможно, план эмира по задабриванию Саудовской Аравии и Соединенных Штатов сработал бы, если бы 30 сентября 2015 года не началась операция российских ВКС в Сирии. После этого пункт о свержении Башара Асада исчез с повестки дня. Вместо него актуальным оказался вопрос о дальнейшей целесообразности саудовско-катарской конвенции, а также вопрос о дальнейшем нахождении у власти ряда представителей катарской элиты. «В Сирии мы наступили на самое больное место организма – на интересы главы МИД Катара, которое лично курирует сирийскую гражданскую войну. Это Халед аль-Атыйя. Он Катаром управляет. Были многомиллиардные вложения в свержение Асада, в прокладку «трубы» на Турцию. Но многолетний проект, когда все уже согласовали, разделили секторы атак, может рухнуть из-за российских ВКС. Рухнуть на пороге победы. А это означает крушение карьеры Халеда аль-Атыйя. Клан аль-Атыйя богатый, влиятельный, но есть и другие», – говорит Евгений Сатановский [54].

Ситуацию для эмира, безусловно, обострили и теракты в Париже. Создание антитеррористической коалиции стало основным вопросом международной повестки дня, и все больше мировых лидеров говорят о том, что в эту коалицию не должны входить страны – спонсоры терроризма. Основной из которых является Катар.

Непонятно, каким образом эмират будет выходить из сложившейся ситуации. Возможно, придется искать новые нетрадиционные способы обеспечения собственной безопасности.

Глава 2

Королевство Саудовская Аравия: умирающий волк

Когда вождь стаи промахивается, его зовут Мертвым Волком, хотя он еще жив, потому что жить ему уже остается недолго. Эта фраза из «Книги Джунглей» четко описывает нынешнее состояние Королевства Саудовская Аравия. По крайней мере, ее внешней политики.

Королевство двух святынь уже давно является одной из наиболее деструктивных сил в регионе. Государство – спонсор терроризма, проводник салафитских идей и религиозной нетерпимости, Саудовская Аравия во многом ответственна за то, что «арабская весна» в итоге переросла в «исламистскую зиму». Однако в последнее время у саудовских планов сбился прицел – Эр-Рияд стал совершать слишком много ошибок, которые наделали ему слишком много врагов.

Во многом эти ошибки связаны с детерминизмом саудовской внешней политики. Вся она сейчас, по сути, построена на противостоянии Ирану и поэтому зачастую лишена гибкости. Так, КСА стимулировало гражданскую войну в Сирии для того, чтобы выбить ее из-под Ирана или как минимум устроить Тегерану войну на периферии. Надежды на блицкриг не оправдались, а включение России в Сирийскую кампанию сделало реализацию начальных саудовских целей вообще невозможной. Однако Эр-Рияд попросту не смог изменить свой подход к сирийскому вопросу и поучаствовать в конструктивных переговорах по будущему в Сирии, тем самым застолбив за собой хотя бы долю влияния на эту страну. «Для Эр-Рияда вопрос Асада обладает изрядной долей символизма. Провал саудовской «дипломатии» в Сирии будет расценен в арабском мире как стратегическое поражение Эр-Рияда и поставит под сомнение способность КСА выступать «гарантом» противодействия иранской экспансии в регионе», – поясняет мотивы КСА арабист, преподаватель ВШЭ Леонид Исаев. В итоге настойчивые действия королевства по дестабилизации Сирии расстроили все высокие договаривающиеся стороны – Иран, США и Россию. Как и ряд других направлений саудовской внешней политики, отличающихся косностью и радикализмом. Америке больше не нужен хаотичный Ближний Восток, на создание которого направлена саудовская политика, а некоторые эксперты говорят и о том, что Вашингтону не нужна такая Саудовская Аравия.

Как бы то ни было, подход к Саудовской Аравии в мире изменился. Причем не только в странах Персидского залива (которые все чаще посматривают в сторону более сильного, стабильного и конструктивного Ирана), но и на Западе. Если раньше желающие получать саудовские деньги государства старались не замечать мракобесного характера ваххабитского саудовского режима, то сейчас КСА начинают откровенно кошмарить в западных СМИ. Причем для этого не нужно ничего выдумывать – достаточно просто писать правду о том, что происходит в королевстве двух святынь, ведь по сравнению с ней асадовская Сирия является образцом демократии. «Ни одна другая страна не захочет отрубить голову молодому человеку, а потом распять его тело вверх ногами лишь за то, что он является племянником шиитского религиозного лидера. Ни одна другая страна не приговорит к тысяче ударов кнутом за пост в блоге на тему существования Бога. Ни одна другая страна не приговорит известного поэта к смертному приговору по обвинению в атеизме, – пишет в редакционной статье британская The Guardian. – Многие из зверств, которые в ИГ совершают ради их эффектности, для Саудовской Аравии являются повседневной рутиной» [55].

Саудовские воспитатели

В начале «Арабской весны» казалось, что Саудовская Аравия наконец-то добилась своей основной цели – стать самым могущественным государством Ближнего Востока. Ей удалось сокрушить или ослабить своих конкурентов, среди которых был прежде всего слишком много возомнивший о себе Катар. На первых порах удалось даже нанести чувствительные удары по традиционному врагу – Ирану.

Сделать это стандартными методами давления было непросто – с традиционной точки зрения стартовые позиции Эр-Рияда в битве за лидерство были не такие уж и сильные. У Саудовской Аравии не было армии уровня турецкой или политического авторитета наподобие египетского. Не было, по сути, даже исторической легитимности – шейхи стран Залива, чьи династии (по их мнению) восходят к династии Омейядов, всегда воспринимали ас-Саудов как выскочек. А кое-кто мог периодически напоминать, что основатель королевства, Абд аль-Азиз ас-Сауд, в свое время выгнал из Мекки и Медины не абы кого, а потомков пророка Мухаммеда – управляющую регионом династию Хашимитов (которая сейчас руководит Иорданией).

По сути, у династии Саудов было лишь два инструмента – огромные сверхдоходы от торговли нефтью и религиозный авторитет за счет контроля двух из трех наиболее важных святынь исламского мира (Мечети аль-Харам в Мекке и Мечети Пророка в Медине – вне контроля королевства двух святынь оставалась лишь Мечеть Аль-Акса в Иерусалиме). И, поддержав деньгами свою идеологию – ваххабизм, Саудовская Аравия начала распространять ее и иные радикальные салафитские версии ислама по региону, прекрасно понимая, что для контроля за другой страной нужно лишь воспитать ее население. В результате, по словам одного из ведущих американских журналистов Томаса Фридмана, Саудовская Аравия с 70-х годов тратила «миллиарды и миллиарды долларов на то, чтобы уничтожить плюрализм в исламе (его суфистские, умеренные суннитские и шиитские вариации) – и насадить везде пуританскую, антизападную, антиженскую, антиплюралистическую… салафитскую версию ислама, которую продвигал саудовский религиозный истеблишмент» [56]. «Саудовцы вложили в пропаганду своего типа салафитского ислама больше, чем мы в советские времена в пропаганду социалистических идей», – говорит президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский [57].

Однако не только в Эр-Рияде стремились к идеологическому господству в регионе. Для достижения лидерства саудовцам нужно было сокрушить как минимум три другие идеологии – либерализм (который насаждал Запад), насеризм (получивший название в честь президента Египта Гамаля Абдель Насера арабский национализм с социалистической спецификой), который был оплотом для светских авторитарных режимов, а также наиболее живучую умеренную форму ислама – ихванизм в лице межарабской группировки «Братья-мусульмане» (от слова «Ихван», которым называют «Братьев» в арабских странах).

С первым врагом даже напрягаться особо не пришлось – арабское общество еще не готово в цивилизационном плане к либерально-демократической модели развития. В нем слишком сильны патерналистские и консервативные традиции и слишком слабо уважение к правам личности (если, конечно, эта личность – не представитель элиты). Со вторым оказалось немного сложнее – долгое время светские режимы Египта, Ливии и Сирии успешно противостояли саудовской идеологической экспансии (в том числе через регулярные отстрелы радикальных проповедников на своих землях). Более того, они пытались привить арабский национализм и в Саудовской Аравии [58]. Однако к началу XXI века эти режимы с идеологической точки зрения резко просели. Светские авторитарные режимы, по сути, уже изжили себя, поскольку не могли предложить населению ни эффективной модели социально-экономического развития, ни какой-нибудь привлекательной цели для сопричастности к государству (лозунг «давайте вместе уничтожим сионистское образование» не был эксклюзивным для светских режимов, поскольку эксплуатировался всеми, кому не лень, на Ближнем Востоке). И ветры «Арабской весны» смели их.

А вот с третьим конкурентом – ихванизмом – пришлось повозиться. Он был не только в разы живучее либерализма и насеризма, но и гораздо опаснее для самой Саудовской Аравии, поскольку конкурировал с ее видением ислама. «Его главная идея – освоение мусульманами достижений современного индустриального общества, не только технологических, но и институциональных, и постановка их на службу своим целям и ценностям. «Исламизация модерна» как альтернатива и одновременно способ модернизации ислама», – разъясняет смысл ихванизма директор исследовательских программ Фонда Марджани Игорь Алексеев [59]. По его словам, ихванизм пропагандирует общеисламское единство, которое «имеет безусловный приоритет перед религиозно-догматическими разногласиями, а его следствием является воздержание от крайних позиций и крайних действий как во внутри-, так и в межконфессиональных отношениях». И эта толерантность вкупе с модернизмом (в том числе и политическим) полностью противоречила как царящему в Саудовской Аравии ваххабизму (пропагандирующему ненависть ко всем инакомыслящим), так и видению королевством двух святынь будущего пространства Ближнего Востока.

Поскольку основным спонсором ихванизма в последние годы стал Катар (что интересно, тоже ваххабитское государство), который использовал его как инструмент для лидерства в исламском мире, весь мир несколько лет наблюдал мощнейший саудовско-катарский конфликт за влияние в третьих странах. И не только арабских. Так, по словам Евгения Сатановского, саудовцы строили в Эфиопии крупные инфраструктурные объекты и параллельно с этим накачивали салафитские группировки в Огадене, недалеко от сомалийской границы (этот регион, в отличие от большей части остальной Эфиопии, населен сомалийскими мусульманами и всегда считался сепаратистским). Узнав об этом, эфиопское правительство запретило саудовцам заниматься там религиозной пропагандой. В знак протеста саудовцы в ответ свернули экономические проекты и ушли из страны – однако на их место тут же пришли катарцы, которым Эфиопия разрешила заниматься пропагандой их мягкого политического ислама.

Черепаха обошла зайца

Однако в конечном итоге Катар был сокрушен – крошечный эмират оказался физически и экономически не готов к затяжному противостоянию с Саудовской Аравией. «В ближневосточной версии притчи о черепахе и зайце саудовцы восстановили региональное влияние, тогда как амбициозные катарцы перенапряглись и выдохлись», – пишет вице-президент американского Фонда защиты демократий Джонатан Шанцер [60]. Символом окончательного поражения Катара стала победа Саудовской Аравии на египетском фронте.

Египет был ценнейшим призом Катара, полученным в ходе «Арабской весны». Взяв ее под контроль через местных «Братьев-мусульман», Катар получил для продвижения своей идеологии ресурсы самой мощной страны арабского мира. Для Эр-Рияда это было абсолютно неприемлемо и даже порождало у саудовской элиты неприятное чувство дежавю. Примерно полвека назад они это уже проходили – придя к власти в Египте со своей инновационной в то время концепцией арабского национализма, Гамаль Абдель Насер мечтал распространить эту идеологию в том числе и в Саудовскую Аравию, и едва не преуспел. Повторять опыт не хотелось, и КСА стало работать на контрреволюцию. Поначалу им ничего не удавалось – подконтрольные Эр-Рияду салафиты с ходу не смогли отнять власть у «Братьев-мусульман». Тогда было решено делать упор не на исламистские, а на светские силы. И когда «Ихван» начал колебаться под тяжестью социально-экономических проблем, КСА заключило альянс с египетскими военными и поддержало их приход к власти (в том числе и финансово – через предоставление миллиардных инвестиций). В итоге сейчас Египет находится в тесной привязке к Саудовской Аравии и как минимум не перечит ей на международной арене.

Египетская катастрофа и публичная капитуляция Катара (выразившаяся в добровольной отставке с поста главы государства эмира Хамада – архитектора катарского плана по достижению регионального лидерства) нанесли сокрушительный удар по «Ихвану». 12 марта 2014 года КСА, ОАЭ, Египет и Бахрейн подписали в Эр-Рияде секретное соглашение о совместной борьбе против «Братьев-мусульман». Эта борьба подразумевает юридическое преследование членов организации на территории подписантов, а также действия по линии спецслужб по всему миру [61]. Участники египетского «Ихвана», скрывающиеся на территории подписантов, должны были быть немедленно депортированы в Египет, где их ждала тюрьма и казнь. Однако, нанеся «Ихвану» серьезный, даже критический удар, саудовцы, как ни странно на первый взгляд это звучит, протянули «Братьям» руку помощи, предложили поддержку в обмен на полную лояльность и активные действия в Сирии против Башара Асада. Однако это логично и полностью вписывается в ближневосточную логику – сдерживание Ирана стало приоритетной задачей королевства, ради которой можно было и войти в альянсы с кобрами, у которых вырваны зубы.

Именно Иран – мощнейшая с экономической и демографической точки зрения страна региона – воспринимался и воспринимается Саудовской Аравией как основная угроза ее лидерству на Ближнем Востоке. Для саудовских ваххабитов иранские шииты – абсолютный, исторический, экзистенциальный враг, взять которого под контроль нельзя. Его можно только уничтожить.

До тех пор, пока этот враг сдерживался Ираком на западе и Афганистаном на востоке, уничтожение можно было и отложить на потом. Однако ликвидация американцами этих двух барьеров в начале нулевых позволила иранскому влиянию резко выплеснуться на Ближний Восток. Тегеран наступал по всем фронтам: взял под контроль значительную часть Ирака, укрепил позиции проиранских элементов в Йемене, через дочернюю иранскую структуру – «Хезболлу» – укрепил влияние в Ливане, а президент Ахмадинежад благодаря антиамериканским лозунгам стал для арабской улицы куда более авторитетным лидером, чем саудовский король Абдалла. Эр-Рияд опасался, что рост могущества Ирана позволит Исламской Республике в дальнейшем более эффективно опираться на шиитское население стран Залива и даже самой Саудовской Аравии для того, чтобы защищать там свои интересы. Более того, опыт того же Ирака показал, что в случае прихода шиитов к власти в стране, где они составляют большинство, Иран может попытаться выбить из их рядов своих противников и через какое-то время взять общину под свой контроль, а через них – и все государство. И первый серьезный опыт сдерживания оказался успешным – Саудовская Аравия смогла подавить революцию в Бахрейне.

Жемчужный успех

Королевство Бахрейн – небольшое государство в Персидском заливе – находилось, по сути, на передовой шиитско-суннитского конфликта. Дело в том, что большая часть населения (до 50 %) являются шиитами, а к суннитам относится лишь 20 % жителей королевства (остальные – христиане, индуисты, буддисты). Однако именно к суннитам относится вся элита королевства, включая правящую династию аль-Халифа. Учитывая «пришлый» характер бахрейнских суннитов (их племена раньше жили в Саудовской Аравии), они всегда опасались за собственную власть, поэтому проводили целенаправленную дискриминацию бахрейнских шиитов. Так, если в 1971 году число высокопоставленных должностных мест было разделено между двумя конфессиями примерно поровну, то к 2001 году шииты занимали примерно 17 % таких мест, а в 2011-м лишь 5 %. В ряде секторов (нацгвардии, разведке) им служить было вообще запрещено – доходило до того, что из-за нехватки кадров местные власти набирали в службы безопасности не собственных шиитских граждан, а бывших солдат из Пакистана. Не пускали шиитов и в парламент через своеобразный вариант «джерримондеринга» – избирательные округа нарезались таким образом, что «шиитские» включали в себя куда больше избирателей, чем суннитские. В итоге от огромного шиитского района выбирался один депутат, а от ряда небольших суннитских – несколько.

Однако помимо внутренних мер защиты нужны были и внешние – власти королевства опасались, что помощь местным шиитам могут оказать их соплеменники из Ирана. И эти страхи имели под собой основания. Да, иранцы оспаривали суверенитет королевства. «Бахрейн – часть иранской территории. Он был оторван от Ирана в результате незаконного урегулирования, осуществленного, с одной стороны, шахом, а с другой – правительствами Соединенных Штатов Америки и Великобритании», – писал в 2007 году Хусейн Шариатмадари, советник аятоллы Али Хаменеи и главный редактор тегеранской газеты «Кейхан» [62]. Да, большая часть религиозных лидеров бахрейнских шиитов получили образование в религиозном центре Ирана – городе Кум. Им просто негде было больше учиться, ведь другой шиитский «Оксфорд» – иракский Наджаф – контролировался антишиитским режимом Саддама Хусейна. Впитав проповеди иранских учителей, теперь они свободно говорят на фарси и считают себя последователями Верховного аятоллы Али Хаменеи. Однако среди шиитов было огромное количество светски настроенных людей, для которых национальность была выше религиозной сопричастности. «Мы хотим, чтобы в нашей стране были терпимость, гражданское общество, космополитизм и свободные СМИ», – говорил один из лидеров крупнейшей шиитской партии «Аль-Вифак» Джасим Хусейн [63]. И когда в феврале 2011 года под влиянием «Арабской весны» бахрейнские шииты вышли на «Жемчужную площадь» в центре столицы страны Манаме, они выступали именно с такими лозунгами, а не с призывами провести референдум по вхождению в Иран и даже (по крайней мере, поначалу) не с требованиями свергнуть просаудовскую суннитскую династию. Ведомые своими политическими лидерами, шииты требовали лишь прекращения дискриминации, а заодно и отставки символа этой дискриминации – премьер-министра страны и дяди действующего короля. Король Хамад дядю не сдал и, когда диалог зашел в тупик, а среди демонстрантов стал распространяться лозунг «Хамад, уходи», обратился за помощью к Саудовской Аравии. И 14 марта 2011 года «для помощи в обеспечении безопасности мирных жителей и инфраструктурных объектов» [64] в страну был введен 1,5-тысячный экспедиционный корпус из Саудовской Аравии и ОАЭ (формально это была, конечно, операция ССАГПЗ). В итоге уже 16 марта революция была разогнана, несколько десятков человек погибло, а до 1,5 тысячи шиитов оказались под следствием. Символ революции – монумент с жемчужиной в центре столицы – был снесен.

За счет подавления восстания в Бахрейне Эр-Рияду удалось не только нанести имиджевый удар по Ирану, продемонстрировать всем окружающим собственную безнаказанность и доказать всем свою готовность силой поддерживать в Заливе антииранский статус-кво. Саудовская Аравия фактически взяла под полный контроль это королевство, отодвинув от власти всех представителей элиты, которые выступали за суверенную экономическую и политическую линию. В их числе оказался и кронпринц Салман, до начала Жемчужной революции пытавшийся добиться экономической независимости Бахрейна от Саудовской Аравии. В результате сейчас под чутким надзором саудовских войск (которые до сих пор присутствуют в Бахрейне) местные официальные лица во всех вопросах учитывают интересы южного соседа – вплоть до того, что слово «Иран» в разговорах с ними является чуть ли не табуированным. Королевство прилежно голосует за все инициативы Саудовской Аравии в ССАГПЗ. И даже (в отличие от всех других стран Залива) позитивно восприняло идею бывшего саудовского короля Абдаллы «перейти от этапа интеграции к полноценному союзу» во главе, естественно, с Эр-Риядом. «Сейчас Бахрейн – зависимая от Саудовской Аравии страна Залива. У местных властей нет даже возможностей для маневра», – говорит Леонид Исаев.

Йеменский контрудар

Помимо сокрушения контрреволюции в Бахрейне Саудовской Аравии удалось нанести Ирану еще несколько менее болезненных, но все-таки эффективных ударов (например, через стимулирование гражданской войны в Сирии или поддержку суннитских боевиков в Ираке, воюющих против проиранских шиитских властей этой страны). Однако иранцы смогли нанести контрудар, который не только обнулил все предыдущие саудовские достижения, но и создал для королевства двух святынь головную боль на годы вперед. Они сделали все возможное для того, чтобы КСА втянулось в йеменский конфликт.

Еще недавно казалось, что Саудовская Аравия контролирует Йемен. После начала в стране местного этапа «Арабской весны» и отставки дружественного Саудовской Аравии президента Али Абдаллы Салеха (правившего Северным Йеменом с 1978-го, а объединенным – с 1994 года) к власти был приведен временный глава государства, полностью подконтрольный Эр-Рияду Абд-Раббо Мансур Хади – абсолютно неконфликтный политик, бывший заместитель Салеха, получивший прозвище «молчаливый вице-президент». Однако власть он удержать не сумел – в отличие от предшественника, президент Хади не мог лавировать между интересами конгломерата йеменских племен. Ему не удалось выполнить ни одну из поставленных перед ним задач – ни завершить национальный диалог (который должен был объединить различные йеменские группировки), ни провести федерализацию страны. К тому же его тесная связь с радикальными исламистами, навязывающими йеменцам саудовский ваххабизм, встречала резкое сопротивление племенных вождей. В итоге президент Хади (который после февраля 2014 года потерял даже формальную легитимность, поскольку срок его временного президентства закончился) настроил против себя огромное число уважаемых людей, в том числе и тех, кто до этого воевал друг с другом. В итоге два влиятельных бывших противника – Всеобщий национальный конгресс во главе с Али Абдаллой Салехом (чей клан новые власти стали слишком сильно притеснять, а самого Салеха хотели посадить) и группировка «Ансар Аллах», состоящая из хуситов (движение шиитов-зейдитов из Северного Йемена), объединили свои усилия. В 2014 году хуситы при поддержке Салеха вошли в столицу страны – Сану. Хади оказался под домашним арестом, однако в феврале смог бежать из президентского дворца на юг и подал в отставку.

Для Саудовской Аравии переход соседнего Йемена под власть хуситов был неприемлем. И не только потому, что они проявили неуважение к Хранителю двух святынь и выбили со спорных между Йеменом и королевством территорий саудовские войска (которые там стояли достаточно долго). В Эр-Рияде хуситов считали иранскими протеже. Эта характеристика была весьма спорной. Да, у хуситов были определенные связи с Тегераном, в том числе и организационные (группировка «Ансар Аллах» создавалась под влиянием» «Хезболлы» и КСИР), но ни о какой зависимости от ИРИ речи не шло. Даже идеологической – йеменские зейдиты являются шиитами лишь формально, и их иранские собратья по вере относились к ним несколько надменно. Однако в любом случае ни у кого не было никаких сомнений, что после победы хуситов иранцы сделают все возможное для того, чтобы превратить близкое им движение в союзников через подкуп и отстрел оппонентов внутри группировки (как это было сделано, например, в Иране). Приз был слишком значителен – все прекрасно осознавали стратегическое положение Йемена, дающее колоссальные возможности тому, кто его контролирует. Эта страна находится в самом сердце Ближнего Востока, недалеко от стратегически важного Персидского залива и возле не менее важного Аденского залива. В пределах шаговой доступности от Йемена располагаются месторождения основных нефтедобывающих стран ССАГПЗ, и прежде всего Саудовской Аравии. Кроме того, тот, кто контролирует Йемен, также получит рычаг влияния на Иран, сомалийских пиратов, а также Китай через контроль за торговыми путями, соединяющими Поднебесную с ее африканской продовольственной и ресурсной кладовой. Именно поэтому Эр-Рияд решил оперативно восстановить свою власть над этой территорией (которую он всегда поддерживал через натравливание одних племен на других).

Для начала саудовские спонсоры объяснили Хади, что он поторопился, заставили отозвать прошение об отставке и стали позиционировать его как главу государства, ставшего жертвой переворота. Пытаясь сколотить вокруг Мансура Хади антихуситский альянс, КСА купило лояльность некоторых племен юга, традиционно недолюбливавших северян, а также попросило помощи у исламистов из «Аль-Каиды» на Аравийском полуострове (принесшей клятву верности ИГ), для которых шииты-зейдиты – экзистенциальные враги. Кроме того, саудовцы сами вступили в войну против хуситов и Салеха, начав бомбардировки их позиций, и подтянули к этой войне своих союзников из арабских стран, в частности Египет. Причем действия союзников не ограничивались лишь конвенциональными боевыми действиями – по некоторым данным, страны Залива не стеснялись прибегать к терактам, уносящим жизни сотен мирных жителей. «Весь мир слышал о подрывах 21 марта 2015 года двух мечетей в Сане, которые прошли как под копирку. Там появлялся человек в гипсе, его из уважения пропускали на первые ряды, где молились высокопоставленные представители «Ансар Аллах», и он взрывал себя. В итоге погибло более сотни хуситов. Однако не всем известно, что такой же взрыв должен был прогреметь и в мечети города Саада (один из хуситских городов Севера. – Г.М.). Предотвратить его удалось лишь потому, что там смертник немного задержался, а телеканал «Аль-Арабия» (принадлежащий ОАЭ) передал в эфир информацию не только о взрывах в Сане, но и якобы произошедшем взрыве в Сааде. В эфире дали даже название мечети, поэтому смертника, готовившегося ее взорвать, буквально в последние минуты удалось обезвредить», – поясняет Леонид Исаев. А в мае 2015 года ограниченный саудовский контингент начал и наземный этап операции – вместе с исламистами и племенными ополчениями он вошел в Аден и через некоторое время боев очистил от хуситов город и ряд южных областей страны. Однако проблем Саудовской Аравии операция не решила – скорее создала новые.

Афганистан под боком

Ряд западных СМИ утверждали, что саудовская операция не нашла поддержку на арабской улице. Как пишет Guardian, «многих арабов тошнит от того, как самая богатая страна арабского мира избивает беднейшую» [65]. Но проблема в том, что она не избивает – парни из гламурных ночных клубов по определению не могут избить дворовых пацанов из условных «Люберец», каковым на Ближнем Востоке и является Йемен. Эта страна – самый неудачный и даже опасный выбор для интервенции. В чем Саудовская Аравия и ее союзники уже убедились, как убеждались раньше турки и египтяне.

Во-первых, сложно воевать против любых йеменских группировок – ведь они представляют народ, который считается самым воинственным среди всех арабов. И дело тут не только в исторической наследственности – сейчас им попросту не за что ценить свою жизнь. Йемен – беднейшая страна арабского мира, население живет в крайне тяжелых социально-экономических условиях. Там нет ни значительных объемов нефти, ни даже достаточного количества воды. Доступные запасы питьевой воды составляют примерно 186 кубометров на человека в год (что значительно меньше установленного ООН порога «водной бедности» в 1000 кубометров) и берутся в основном из подземных источников, запасы которых резко сокращаются. И при этом половина всей сельскохозяйственной воды идет на выращивание ката – наркотика, который жует значительная часть населения страны (и из-за которого еще больше голодает, поскольку суточная порция ката составляет несколько долларов и на его покупку жители городов тратят львиную часть семейного бюджета). Системы образования нет. «Существующие в стране магистратуры можно пересчитать на пальцах двух рук, а кафедры, способной дать ученую степень, вообще ни одной. Те, кто получает образование за границей, в Йемен не возвращаются: племенная структура общества привела к тому, что карьерный рост зависит не от твоих знаний и достижений, а от имени твоих родственников», – говорит Леонид Исаев. Работы тоже нет. Неудивительно, что Йемен, в котором война рассматривается как наиболее эффективный социальный лифт, давно являлся одним из основных поставщиков террористов в «Аль-Каиду» и другие исламистские группировки.

Во-вторых, сложно воевать конкретно против хуситов. Шиитам-зейдитам в суннитском окружении терять нечего, и у них из этого «дома» лишь два выхода: либо они ведут саудовцев за стол переговоров и те как минимум признают власть хуситов над Северным Йеменом, либо саудовцы ведут их под нож исламистов. Поэтому любое международное давление на них бессмысленно. Да, в апреле 2015 года Совет Безопасности ООН 14 голосами «за» (Россия воздержалась) принял антихуситскую резолюцию. Документ предусматривает замораживание активов хуситов, запрет на поставки им оружия (при этом «призывает государства – члены ООН, в частности соседние с Йеменом государства, инспектировать все грузы, направляющиеся в Йемен», если есть разумные основания предполагать, что там находится оружие). Кроме того, были введены персональные санкции против лидеров мятежников, а от самих хуситов потребовали немедленно вывести войска из захваченных йеменских городов [66]. Однако хуситы и их союзники на эти санкции особого внимания не обратили. Лидер движения Абдул-Малик аль-Хуси и без того не собирался покидать страну или держать свои деньги в западных банках, а Али Абдалла Салех заблаговременно вывел все свои средства из банков ОАЭ в Йемен. Что же касается запрета на поставки оружия хуситам, то это все равно что запрещать поставки песка в пустыню Сахара. Йемен – крупнейший черный рынок оружия в регионе, на 25 миллионов населения в стране приходится около 60 миллионов стволов огнестрела. Причем речь не только об автоматах, но и гранатометах, а также других тяжелых видах оружия. По сути, вся страна – это огромное вооруженное ополчение.

Наконец, в-третьих, сложно воевать против практически всего йеменского народа. В ходе операции Саудам не удалось обеспечить лояльность двух основных племенных групп – Бакиль и Хашид. Отчасти потому, что у элит этих племен неплохие личные отношения с Салехом (являющимся, собственно, представителем Хашид), а отчасти потому, что в Йемене любят независимость и не любят Саудовскую Аравию, считая ее оккупантом (КСА, в частности, присоединило к себе территории Северного Йемена, на которых преимущественно жили представители Бакиль). Именно поэтому, когда она вступила в войну на стороне Хади, многие племена поддержали неприятных им, но все же «своих» хуситов. А племена – это и вооруженные силы. Так, еще не успевшие вступить в войну саудиты надеялись на то, что продвижение хуситов на юг остановит военная база «Аль-Анада», прикрывающая подступы к Адену. Однако командующий этой базой генерал Наджи аль-Араши отказался подчиняться приказам подконтрольного Эр-Рияду министра обороны Йемена и пропустил хуситов в тот же день, как Хади попросил о военной помощи у монархий Залива. На протяжении конфликта к хуситам присоединились и другие части йеменской армии. «У нас сейчас ситуация, когда боевики контролируют баллистические ракеты, а теперь еще и ВВС», – признавал тогдашний посол Саудовской Аравии в США Адель аль-Джубейр (ставший затем министром иностранных дел королевства) [67].

Неудивительно, что после почти полугода боевых действий Саудовской Аравии не удалось добиться никаких существенных успехов. Да, ряд южных областей (включая бывшую столицу Южного Йемена город Аден) удалось очистить от хуситов, однако власти у Мансура Хади и даже у Эр-Рияда там нет – территория оказалась под контролем «Аль-Каиды» и местных племен. «Йеменская война ослабляет Саудов в военном, политическом и стратегическом плане», – говорит аналитик Ближневосточного центра Карнеги Фареа аль-Муслими [68]. Более того, хуситы (естественно, при помощи иранских денег и логистической поддержки) в обороне не отсиживаются – они не только удерживают Северный Йемен, но кошмарят регулярными рейдами приграничные саудовские провинции. Информация о йеменских рейдах редко пробивается в международные СМИ, но когда она проходит, то передают о разграбленных военных базах и профессиональных саудовских военных, при виде йеменских ополчений бросающих оружие и бегущих наутек. Ведь им, в отличие от йеменцев, есть что терять.

Союзнички

Помимо втягивания Саудовской Аравии в йеменский конфликт, иранцы нанесли еще один серьезный удар по позициям Эр-Рияда – поставили под вопрос дальнейшее существование «Пакта Куинси». Заключенное в 1945 году соглашение между президентом США Франклином Рузвельтом и разбившим шатер на крейсере «Куинси» основателем КСА Абд аль-Азизом аль Саудом было, по сути, взаимовыгодным союзом. Он предполагал предоставление США прямого доступа к саудовской нефти и проведение Эр-Риядом дружественной Америке нефтяной политики в мире в обмен на гарантию американской защиты от любых врагов. Этот союз был одной из основ ближневосточной системы безопасности почти 70 лет, он выдержал даже события 11 сентября (когда стало известно, что абсолютное большинство террористов были гражданами Саудовской Аравии, американские спецслужбы на всякий случай тайно эвакуировали из США находящихся там членов саудовской королевской фамилии).

Первым серьезным ударом по стабильности «Пакта Куинси» стал итог американского вторжения в Ирак. Не потому, что в Эр-Рияде любили Саддама Хусейна, а потому, что на смену диктатору Соединенные Штаты привели еще менее любимых саудитами иракских шиитов. И тем самым открыли иракскую дверь для топтавшегося за ней уже многие годы Ирана. И в результате произошло страшное – Иран через контроль за Южным Ираком получил доступ к саудовской границе. Однако рушиться пакт стал после начала «Арабской весны», когда выяснилось, что взгляды союзников на Ближний Восток начали кардинально расходиться.

Так, большие вопросы в Эр-Рияде вызвала позиция США в Египте, когда Вашингтон сначала отказал в поддержке своему союзнику Хосни Мубараку, а потом стал сотрудничать с взявшим власть Ихваном и даже позиционировать ихванизм как некий правильный, модернистский вариант ислама, «исламскую демократию». Пошли даже разговоры о том, что именно на основе этой идеологии нужно выстраивать новый Большой Ближний Восток (в котором, понятно, не было места саудовскому ваххабизму). А когда Эр-Рияд своими силами исправил «египетское недоразумение» и к власти там пришли поддерживаемые Саудовской Аравией военные, американцы назвали это переворотом и заняли крайне враждебную позицию. Тогда саудовцы пошли на принцип – публично заявили, что компенсируют египетским генералам любые финансовые потери, которые они понесут от американских шагов.

Еще одной причиной недовольства Эр-Рияда стала позиция США в сирийском вопросе. Саудовская Аравия сделала все возможное для того, чтобы втянуть Вашингтон в сирийский конфликт, даже, по слухам, предлагала профинансировать эту операцию. Однако Обама отказывался устраивать для Штатов Вьетнам ради саудовских интересов – и не только Обама. По данным The Washington Post, львиная часть республиканцев в конгрессе была готова проголосовать против интервенции Соединенных Штатов в Сирию [69]. Аналогичного мнения придерживалось и американское общество. Несмотря на масштабную информационную кампанию по демонизации Башара Асада, лишь 36 % американцев поддерживало вмешательство в сирийский конфликт, тогда как 59 % выступало против [70].

Казалось, Обаму удалось загнать в угол через провокацию с химическим оружием, однако российско-американская сделка по вывозу этого оружия из Сирии позволила президенту из этого угла выскочить. «Позволив правящему режиму в Сирии убивать собственный народ и сжигать его химическим оружием на глазах всего мира, не сдержав и не наказав его, Совет Безопасности ООН полностью продемонстрировал неспособность выполнять свои обязанности и нести за них ответственность», – возмущались в Эр-Рияде [71]. Дальнейшая пассивность США по Сирии постоянно вызывала крайне резкую критику со стороны королевства. Доходило даже до угроз пересмотреть американо-саудовские отношения. «Вашингтон не сумел действовать эффективно ни в сирийском кризисе, ни в конфликте между Израилем и палестинцами, он также сближается с Тегераном и не оказал поддержку Эр-Рияду, когда последний помогал Бахрейну подавить антиправительственные выступления в 2011 году», – утверждал тогдашний глава разведки Саудовской Аравии принц Бандар бин Султан [72] (правда, угрожающее уйти в свободное плавание королевство тут же заказало в Вашингтоне партию крылатых ракет и авиабомб на сумму в 6,8 миллиарда долларов) [73]. Ворчание КСА было настолько надоедливым, что в октябре 2014 года Вашингтон (прекрасно понимавший, кто ему поставил вилку с химическим оружием) даже не выдержал и высказал все, что думает о сирийской политике королевства. «Наши союзники в регионе были нашей самой серьезной проблемой в Сирии, – заявил Байден. – Они настолько стремились свергнуть Асада, что вложили сотни миллионов долларов и десятки тысяч тонн вооружений в «Ан-Нусру», «Аль-Каиду», и другие экстремистские джихадистские организации, которые пришли в Сирию со всех концов света». Потом, конечно, вице-президент США вынужден был извиняться [74], однако все увидели, в каком состоянии находится американо-саудовский альянс.

Не убедили

Наконец, последней каплей для Саудовской Аравии стали американо-иранские переговоры, которые привели к ядерной сделке и началу переформатирования Ближнего Востока. Если взглянуть на процесс трезво, то ничего странного в нем нет. По сути, США делали выбор между двумя моделями дальнейшего развития ближневосточной системы безопасности: саудовского доминирования (включающего насаждение в регионах радикальных исламистских режимов и продолжение ряда конфликтов цивилизационного и межконфессионального характера) и классической системы баланса интересов, для создания которой нужно было легитимировать Иран, снимать с него санкции и вводить саудовско-иранские противоречия в цивилизованное русло. Американцы логично выбрали второй вариант, однако в КСА и других странах Залива, по словам Генри Киссинджера, американо-иранская ядерная сделка стала рассматриваться как некий символ согласия Соединенных Штатов на иранскую гегемонию.

Американцы все это понимали и пытались донести до Эр-Рияда и других региональных союзников тот факт, что американо-иранское сближение не означает развод с ними и ликвидацию американских гарантий безопасности. Причем объясняли это по разным каналам и в разных форматах.

Так, в январе 2015 года Обама лично прибыл в Эр-Рияд на встречу с новым королем Салманом. Он даже заявил, что не будет учить нового саудовского монарха принципам соблюдения прав человека (с которым, как известно, в королевстве большие проблемы). «Иногда нам приходится жертвовать необходимостью говорить с ними о соблюдении прав человека ради насущных проблем – борьбы с терроризмом или же укрепления региональной стабильности», – пояснил он журналистам [75]. Чтобы обеспечить сущностный разговор, а заодно и продемонстрировать королю свое уважение, президент даже взял с собой в Эр-Рияд правильных спутников. По словам заместителя помощника по национальной безопасности Обамы Бена Родса, в делегации были люди, которые «приложили очень много сил для налаживания саудовско-американских отношений», – госсекретари, видные республиканские и демократические политики [76]. Однако это не помогло – визит запомнился не прорывными решениями (которых и не было), а целым рядом нарушений дипломатического протокола с американской стороны. На переговорах президент жевал жвачку и демонстрировал подошву ботинок саудовскому королю (серьезное оскорбление на Ближнем Востоке), а его жена ходила с непокрытой головой и даже протянула руку для рукопожатия арабским политикам (в КСА, как и в ряде других исламских стран, это не принято). Причем некоторые журналисты писали, что Мишель Обама специально нарушила жесткие нормы саудовского этикета – якобы тем самым она поддержала призывы к свободе и уважению прав тамошних женщин [77]. Если это действительно так, то ни женщинам, ни мужу она ничем не помогла. Скорее осложнила жизнь.

Второй подход к снаряду состоялся в мае 2015 года. Отчаявшись убедить саудовского короля тет-а-тет, Обама решил провести разъяснительную работу со всеми союзниками в районе Персидского залива одновременно и созвал руководителей государств ССАГПЗ на саммит в Кэмп-Дэвиде. Однако и тут произошел конфуз, причем еще до переговоров – демонстрируя свое отношение к президенту США, главы государств, за исключением эмиров Катара и Кувейта, на саммит не приехали, прислав своих вторых лиц (причем саудовский король, который должен был и в этом вопросе проявлять лидерство, объявил о своем отказе через сутки после того, как Белый дом заявил о его согласии приехать). Однако выслушать его арабы были готовы. «Они отправились в Кэмп-Дэвид, будучи убежденными в том, что их роль состоит не в том, чтобы изменить мнение Обамы или кричать ему в лицо, а в действиях, исходящих из принципа «возьми сегодня то, что ты можешь взять, не попадая в иранскую западню». …Это был рациональный подход к президенту, по своей природе склонному к колебаниям и находящемуся в начале оставшихся ему двух лет президентства», – писал ведущий обозреватель саудовской газеты «Аш Шарк аль-Аусат» Тарик аль-Хамид [78]. Простое слово Обамы их не устраивало – Хосни Мубараку американские президенты тоже обещали поддержку и не предоставили ее в час нужды. «Мы ждем своего рода гарантий безопасности, учитывая поведение Ирана в регионе и рост угрозы экстремизма. В прошлом нам хватало джентльменского соглашения с США по вопросу безопасности. Думаю, что сегодня нам уже необходимо что-то подписанное, что-то официально оформленное», – говорил посол ОАЭ в США Юсеф аль-Утайба. Однако Обама ответил отказом и подписывать ничего существенного не стал. Президент США не хочет связывать себя обязательствами по возможному вовлечению в шиитско-суннитскую войну в регионе. К тому же это противоречило «доктрине Обамы» – минимизации внешнеполитических обязательств, снижению активности США во второстепенных регионах и концентрации всех ресурсов на политику в АТР. В итоге на саммите решили, что «США и страны ССАГПЗ будут сотрудничать по противодействию дестабилизирующих действий Ирана в регионе и созданию региональной архитектуры безопасности» [79]. Для успокоения местных элит было также решено создавать на Ближнем Востоке региональную систему ПРО (естественно, на деньги монархий Залива). Учитывая, что Иран и не собирается никого бомбить ядерным оружием, безопасность стран монархий это решение не повысило. По важнейшим для саудовских интересов вопросам – в частности, сирийскому – никаких сущностных решений принято не было.

Цена поражения

В результате Саудовская Аравия оказалась в крайне неприятном положении. Ей кровь из носу нужна победа в Сирии, в Йемене и/или срыв американо-иранской сделки. На кону стоит уже даже не вопрос саудовского лидерства в регионе – режим борется за свое выживание. Если Акела промахнется и лишится авторитета, то это поражение может резко обострить внутренние проблемы в Саудовской Аравии. Связанные прежде всего с исламским радикализмом, дискриминируемой шиитской общиной и сложностями в вопросе престолонаследия.

Да, Саудовская Аравия является основным спонсором салафитских террористических организаций, а одна из крупнейших сирийских исламистских группировок – «Джабхат ан-Нусра» – вообще, по слухам, напрямую управляется сотрудниками Управления общей разведки КСА. Более того, после прихода к власти король Салман пересмотрел отношения королевства и суннитских террористических группировок. Если король Абдалла их опасался и как-то сдерживал (в том числе и нетрадиционными способами – он пытался приучить свой аппарат называть жителей королевства не «мусульманами», а «гражданами», тем самым нивелируя наднациональную религиозную сопричастность ради национальной государственной), то Салман решил более активно использовать их потенциал против Ирана и Сирии. Отсюда, в частности, поддержка саудитами катарской карты – ИГ [80]. Однако это не означает, что между Эр-Риядом и исламистами царят любовь и взаимоуважение. Скорее наоборот. ИГ и ему подобные группировки довели салафизм до логического конца – а эти идеологии, взятые в своем чистом виде, отрицают монархический принцип, а значит, и ставят под сомнение легитимность династии Аль-Саудов. Для исламистов династия Саудов – узурпаторы и грешники, а никакие не братья-ваххабиты. «Для современных элит королевства салафизм и ваххабизм стали лишь риторикой – диктатура одной семьи уничтожила всю суть идей ваххабизма, как и существование в саудовских городах свободных от жестких саудовских законов анклавов для западных и восточноазиатских специалистов (где можно найти выпивку и другие запрещенные вещи, где женщины ходят с открытым лицом). Для настоящих ваххабитов режим давно потерял легитимность, еще когда Верховный муфтий Саудовской Аравии в конце 1990 года издал фетву, благословляющую ввод американских войск на территорию королевства. Поэтому ваххабиты оказались под жесточайшим давлением, часть из них была брошена в тюрьмы. И именно этих людей Саудовская Аравия освободила и выслала на помощь исламистам в Леванте. Если сейчас война в Сирии закончится победой Башара Асада, то вся эта многочисленная исламистская группировка вернется в Саудовскую Аравию и оценит этот «ваххабитский» режим по гамбургскому ваххабитскому счету», – говорит Севак Саруханян.

Не исключено, что возвращающиеся ваххабиты получат определенную поддержку со стороны саудовского населения. «Традиционный ислам» с политической точки зрения ассоциируется у него с прикрывающейся исламскими лозунгами диктатурой, несправедливостью, неравенством, развратом. До сих пор королевству удавалось убеждать население прикрывать глаза на греховность элит за счет щедрых финансовых вливаний. Так, после начала «Арабской весны» король Абдалла анонсировал ряд грандиозных социальных программ на сумму примерно 72 миллиарда долларов. Сюда входило инициирование государственной пенсионной системы, строительство дешевого жилья, создание 90000 новых рабочих мест, а также комплексное развитие депрессивных регионов. Однако падение цен на нефть вкупе с крайне затратной внешней политикой может серьезно осложнить эту задачу. Из-за резкого сокращения доходов и роста расходов в 2015 году бюджетный дефицит составил более 100 миллиардов долларов (20 % ВВП). Причем, по данным HSBС, он сохранится не один год [81]. Да, КСА может покрывать дефицит за счет золотовалютных резервов (что оно и делает), однако эти резервы истощаются – так, в феврале и марте 2015 года они сократились на 5 % (36 миллиардов долларов) [82]. Отчасти этому, конечно, поспособствовало желание нового короля Салмана раздать многочисленные подарки в честь своего восшествия на престол, однако отчасти в сокращении золотовалютных запасов виноваты и траты королевства на войну в Йемене (которую оплачивает именно Эр-Рияд).

Образованный король не нужен

К экономическим и религиозным сложностям могут добавиться и династийные. По сути, КСА как было набором племен 100 лет назад, так им и осталось. Линии разлома внутри королевства проходят по племенным границам. По сути, государство держит лишь династия Саудов, которая была создана благодаря крайне мудрой матримониальной политике основателя КСА Абд аль-Азиза ас-Сауда. Завоевывая племена, он не просто брал женщин в свой гарем – ему нужно было, чтобы каждое племя ощутило свою сопричастность к государству. Поэтому король Абд аль-Азиз ввел специфическую систему наследования. После его смерти престол отходил старшему сыну, а после смерти этого сына – не его детям, а следующему брату и так далее. Таким образом, каждое племя, отрядившее в гарем Абд аль-Азиза достойную женщину (то есть способную родить ему здорового и долго живущего наследника), могло быть уверено в том, что их выходец когда-нибудь станет Хранителем двух святынь.

Однако у этой модели были и свои минусы – сыновья умершего в 1953 году правителя сами старели и умирали. Именно поэтому король назначал не только кронпринца, но и вице-кронпринца. Нынешнему королю Салману, например, 79 лет, и в период правления короля Абдаллы он был третьим назначенным кронпринцем. Два предыдущих – Султан и Найеф (вице-кронпринц, ставший наследником после Султана) – не пережили короля Абдаллу, умерев в 2011 и 2012 годах соответственно. Возникал вопрос: кто из тысяч внуков и правнуков короля Абд аль-Азиза должен наследовать престол после ухода из жизни всех его сыновей?

Салман, казалось, решил эту задачу, за что уже прозван современниками «Решительным». Он принадлежит к влиятельнейшему клану Судайри (куда входит потомство Абд аль-Азиза от его жены Хассы бинт Ахмад ас-Судайри) и, используя его мощь и влияние, добился перехода власти к третьему поколению именно этого клана. Салман назначил вице-наследником племянника Мухаммеда бин Найефа – внука Абд аль-Азиза и сына так и не ставшего королем кронпринца Найефа. А в конце апреля, после добровольной отставки наследника – брата короля и представителя второго поколения принца Мукрина, – Мухаммед бен Найеф сам стал кронпринцем. Его место вице-наследника занял сын короля, Мухаммад бин Салман, ставший министром обороны. Он также контролирует доступ к телу короля, нефтяную политику и переговоры с иностранными лидерами (у короля Салмана болезнь Альцгеймера) [83]. Таким образом, и наследник, и вице-наследник представляют третье поколение.

На первый взгляд решение с кандидатурой наследника более чем достойное. Выбор Мухаммеда бин Найефа объясняют рядом факторов, среди которых близость к американской разведке (они долго и успешно сотрудничали). Ну и, кроме того, он слишком много знал (его папа, Найеф бин Абд аль-Азиз, занимал пост министра внутренних дел с 1975 года по октябрь 2011 года, а его сын унаследовал эту должность в ноябре 2012-го). Назначение же лояльного сына короля на пост второго наследника должно было защитить решение отца от действий противников. Ведь теперь они должны будут хорошо подумать, прежде чем высказывать свои возражения – кронпринц Мухаммед бин Найеф и вице-кронпринц Мухаммад бин Салман контролировали силовой аппарат – не только МВД и Минобороны, но и разведку. А это не только солдаты, но и огромные деньги за счет закупок оружия. Военно-техническое сотрудничество считается, после нефтедобычи, чуть ли не второй статьей дохода членов королевской семьи, ведь откаты от западных фирм и корпораций за выгодные контракты в этой области достигают, по данным ряда экспертов, 15 % [84]. Вне контроля наследника и сына короля оставалась только Национальная гвардия, которую контролировал сын покойного короля Абдаллы Мукрин, но ее полномочия стали ограничивать на законодательном уровне.

Однако нет никаких гарантий, что недовольные принцы будут молчать после смерти Салмана. Кронпринц Найеф может стать первым королем КСА с западным образованием – однако с точки зрения элит это скорее минус. За его прозападные взгляды и тесную привязку к американцам Найефа очень сильно не любят как в радикальном саудовском семействе, так и среди духовенства КСА. В западных СМИ уже появляются их письма, говорящие о том, что Дом Саудов недоволен и ждет, пока позиции сына и племянника короля не ослабнут. Процесс уже пошел. Во-первых, кронпринц и вице-кронпринц фактически курируют йеменскую и сирийскую кампании, которые не приносят пока ничего, кроме финансовых и имиджевых убытков. Во-вторых, между ними, по слухам, отношения уже испортились, и Мухаммад бин Салман сам хочет стать королем, в обход двоюродного брата. Наконец, в-третьих, недовольные принцы вполне могут воспользоваться тем же исламистским фактором. Их шансы на переворот возрастут, если за плечами будет стоять огромная террористическая армия.

В свою очередь, междоусобицей внутри саудовской династии вполне могут воспользоваться как исламисты (пожелавшие сыграть партию самостоятельно), так и архивраг королевства – Иран. Например, поддержать местных шиитов. Их в КСА немного (2 миллиона, порядка 8 % от населения страны). Да, они дезорганизованы, однако живут они на основных нефтяных месторождениях королевства. И в лучшем для Саудовской Аравии случае шииты получат гражданские права, а в худшем – добьются сецессии вместе с саудовской нефтью.

Научитесь разговаривать

Пытаясь предотвратить эти сценарии, обеспечить внутреннюю и внешнюю безопасность, Саудовская Аравия пытается нащупать какие-то интересные ходы конем. Некоторые оказались слишком радикальными для того, чтобы их реализовывать. Например, получение Саудовской Аравией ядерного оружия (после чего ее внешняя безопасность была бы обеспечена, а на внутреннюю стабильность молился бы весь регион и внешние акторы). Да, королевство уже давно реализует компоненты ядерной программы и, по мнению некоторых экспертов, тихо-тихо движется в направлении создания ядерного оружия. Так, власти страны сделали упор на развитие физики, а Исследовательский университет имени короля Абдаллы становится одним из крупнейших в мире центров по исследованиям в области естественных наук. Если же время поджимает, всегда можно воспользоваться старыми связями и приобрести одну-другую боеголовку у Пакистана, с которым у Эр-Рияда давние и тесные отношения. В 80-е годы прошлого века президент Пакистана Мохаммед Зия уль-Хак послал сорокатысячный военный контингент для охраны саудовских границ во время ирано-иракской войны, а саудовцы профинансировали создание Исламабадом своего «ядерного меча». По некоторым данным, ядерная тема могла обсуждаться 3 февраля 2015 года в ходе визита в Эр-Рияд группы высокопоставленных пакистанских силовиков во главе с главой межведомственной разведки генералом Ризваном Ахтаром. Однако США жестко против – Вашингтону не нужны ни гонка ядерных вооружений в регионе, ни появление ядерного оружия у «Аль-Каиды» или ИГ. Поэтому, судя по всему, КСА жестко запретили инициировать ядерную программу под угрозой госпереворота. Как и начинать превентивную войну против Ирана в союзе с Турцией или Израилем.

Из легальных ходов многие не получались или не давали особой отдачи. Так, у Эр-Рияда никак не получалось столкнуть лбами Иран и США. Ни в Ираке (не случайно с избранием Хасана Роухани резко возросли террористические акты против иракских шиитов, которые должны были подвигнуть Иран к радикальным шагам), ни в Сирии, куда Тегеран упорно не хочет вводить войска. Ставка на турок оказалась бесперспективной. Да, с Анкарой можно сотрудничать в деле поддержки террористических группировок в Сирии, однако вряд ли Реджеп Эрдоган, даже при всей своей эксцентричности, готов пойти на прямой конфликт с Ираном. Турецкие бизнесмены грезят Ираном, экономику которого планируют оккупировать сразу же после вывода Ирана из-под санкций, и не простят президенту потерю второго (после российского) сверхдоходного рынка. Да и к тому же Турция слишком зависима от США, особенно после разрыва отношений с Москвой.

А вот ход саудовским конем в сторону сближения с Россией был бы потенциально куда интереснее. И в целом саудовские руководители в какой-то момент стали понимать, что им нужны рабочие и конструктивные отношения с Кремлем. И дело даже не в том, что Москва может поставлять оружие (в отличие от США) без привязки к политическим вопросам. КСА нужна политическая поддержка страны, которая зарекомендовала себя как держава, не бросающая союзников даже в самое сложное время. Ну а также от страны, которая является единственной из региональных и внерегиональных великих держав, не запятнавшей себя участием в йеменском конфликте и в исторической шиитско-суннитской войне и имеющей эффективный опыт медиаторской деятельности в арабском мире. А посему обладающей всеми шансами стать эффективным посредником между странами, в том числе между Ираном и КСА.

В свою очередь, Кремль к сближению готов. Нормализация отношений с Эр-Риядом откроет ему доступ к саудовским инвестициям, региональному посредничеству, а также (что немаловажно) позволит уравновесить Иран. Да, сейчас между Москвой и Тегераном теплые и конструктивные отношения, однако чрезмерная привязка своей политики к иранской может привести к тому, что Иран (который, безусловно, после снятия санкций пойдет по пути диверсификации своих связей) не станет учитывать российские интересы. Сохранение же баланса, поддержание хороших отношений и с КСА, и с Исламской Республикой заставит аятолл взвешивать свои шаги (например, на Южном Кавказе, в Средней Азии или же в области газового сотрудничества с ЕС), дабы не толкнуть Москву в сторону Эр-Рияда и не нарушить баланс сил не в свою пользу.

Однако сделать ход конем на российскую клетку Саудовская Аравия не может. Как минимум потому, что для этого сначала нужно сменить тон в отношении Москвы. По сути, Эр-Рияд вел себя в отношении России так, как он ведет себя с западными лидерами, – предлагал Путину отказаться от его национальных интересов и суверенитета в виде сдачи Башара Асада в обмен на большие контракты с КСА (чуть ли не 15 миллиардов долларов) и помощь в поимке оставшихся боевиков на Северном Кавказе (финансируемых в том числе и КСА). Неудивительно, что Кремль не просто ответил отказом, но и слил информацию об этой попытке дать взятку в прессу. Москва готова на компромисс в том случае, если Саудовская Аравия будет уважать ее интересы в Сирии и относиться как к уважаемому партнеру. В ответ Россия готова поддержать лояльный КСА режим в Бахрейне и Египте, а также уравновешивать Иран. Однако на такой компромисс не готов Эр-Рияд. Поэтому на сегодняшний день оба государства продолжают открыто соперничать в регионе. КСА продолжает кошмарить Сирию (поставляя в том числе противотанковые ракеты), а Россия предупреждает, что в случае заплыва саудовской политики за буйки адекватности (например, поставок ПЗРК) Москва пересмотрит позицию в отношении хуситов. Йеменцы с благословения Ирана уже давно стучатся в кремлевские двери, пытаясь добиться от Москвы хотя бы дипломатического признания, а также, возможно, посредничества в деле разрешения йеменского конфликта.

Отцы против детей?

В результате Саудовская Аравия выбрала иной вариант хода конем. Она решила возглавить борьбу с международным терроризмом и в середине декабря 2015 года объявила о создании собственной исламской коалиции. В нее вошли 34 страны и территории, в том числе Иордания, ОАЭ, Пакистан, Бахрейн, Турция, Тунис, Судан, Сомали, Палестина, Катар, Кувейт, Ливан, Ливия, Малайзия, Египет, Нигерия, Йемен. По словам министра обороны Мухаммада бин Салмана, ее целью будет не только «Исламское государство», но и другие террористические группировки. Он дал понять, что коалиция будет действовать не только в Сирии и Ираке, но и в Ливии, Египте и Афганистане.

Создание Саудовской Аравией антитеррористической коалиции под своим началом аналогично тому, как если бы картель Синалоа возглавил войну против наркоторговли. И ладно бы речь шла о борьбе под благовидным предлогом с конкурентами и их клиентами (некоторые картели в США намеренно наводили американские и мексиканские власти на бизнес других картелей), но нет – в коалиции оказались и конкуренты в деле спонсирования терроризма, в частности Турция и Катар. С другой стороны, если саудовский представитель возглавляет консультативную группу в Совете ООН по правам человека, то чему удивляться? Хотя кто-то удивился. Например, лидеры некоторых стран (Пакистана, Малайзии, Ливана) узнали об их вхождении в коалицию только после того, как эта новость попала в СМИ [85].

Если же отбросить организационные неурядицы, то шаг Саудовской Аравии видится вполне логичным. Некоторые эксперты уверяют, что коалиция создана для организации вторжения в Сирию и Ирак. Однако вряд ли Эр-Рияд решится на такой шаг. Да, интервенция коалиции может привести к ответному вторжению в Сирию и Ирак иранских войск и обрушит американо-иранские и американо-российские договоренности, однако одновременно с этим обрушит и американский, российский и иранский гнев на головы саудовских властей.

Вместо этого Эр-Рияд играет куда тоньше. Его действия направлены на максимальное затягивание гражданских конфликтов в Сирии и Ираке. Ведь их окончание высвободит ресурсы Тегерана и Дамаска и позволит им укреплять свое влияние на новых фронтах (в частности, помочь партнерской структуре – «Хезболле» – избавиться от контролируемыми саудовцами и турками североливанских суннитских группировок). Ну и, естественно, встанет щекотливый вопрос о необходимости отстрела выживших на сирийских фронтах саудовских джихадистов, пожелавших вернуться в родные пенаты. И с этой точки зрения коалиция создавалась не для вторжения, а для угрозы вторжения, которая может воодушевить сирийскую оппозицию.

Ни для кого ведь не секрет, что на сегодняшний день сирийская оппозиция в смятении. Российские бомбы оставляют им лишь три варианта действий: умирать, бежать или договариваться с Асадом на условиях Дамаска. Иных опций им не предлагают даже американцы. А саудовцы создание коалиции предложили. Эр-Рияд уже обещал собравшимся в Эр-Рияде оппозиционерам военную поддержку их дальнейшей борьбы с Асадом и дал понять, что им не обязательно договариваться с сирийским президентом на его условиях. «Или в Сирии будет достигнуто политическое урегулирование путем переговоров и Асад покинет свой пост, или конфликт будет продолжаться, и эта цель будет достигнута военным путем», – заявил министр иностранных дел королевства Адель ибн Ахмед аль-Джубейр [86].

Еще одной задачей коалиции может быть коллективное наведение порядка в регионе, в том числе и в странах – участницах этого объединения. Ведь «саудовское понимание этого термина простирается гораздо шире понятия насильственных акций вооруженных групп», – говорит корреспондент BBC Фрэнк Гарднер [87]. Под него будут попадать и шиитские выступления, и просто требования по либерализации режимов, которые партнеры будут подавлять. Ведь в том же Бахрейне Эр-Рияд не любят и не против сбросить саудовскую оккупацию. Те же шиитские протесты никуда не делись, они лишь перешли в пассивную форму (например, в виде игнорирования парламентских выборов), а антисаудовская элита, видя ослабление КСА, вновь подает голос. Так, бахрейнский кронпринц Салман в феврале 2015 года написал статью для одного из британских СМИ, где указал, что мир борется не столько с терроризмом, сколько с теократией. Этот враг «занимается самоизоляцией и не придает никакой ценности общественному договору, заключенному между членами общества. Он угнетает женщин и убивает тех, кто не согласен с его идеологией, не воспринимает ее и не претворяет в жизнь», – пояснял Салман [88]. Явный намек на то же КСА. Поэтому не исключено, что через какое-то время Эр-Рияду придется вновь наводить в Бахрейне порядок. И если эти действия будут проходить в рамках коалиции, то международная критика саудовского режима и его методов будет несколько разбавлена.

Как спровоцировать Иран

Еще одним шагом КСА стала попытка перевести «холодную войну» с Ираном из подковерной в открытую фазу. Для этого в первые дни 2016 года саудиты вместе с несколькими десятками террористов казнили саудовского проповедника Нимра аль-Нимра. Между тем речь шла не о простом проповеднике – The New York Times называет Нимра аль-Нимра «символическим лидером шиитских демонстраций, прокатившихся за время «Арабской весны» по нескольким странам Персидского залива» [89]. «Он был представителем молодого поколения шиитских проповедников в Саудовской Аравии, которое – в отличие от старшего поколения – более свободно и активно говорит о практически бесправном положении шиитской общины в королевстве, – поясняет Севак Саруханян. – При этом Нимр аль-Нимр пользовался авторитетом и среди части суннитского населения, которое было недовольно политикой правящей династии. И достиг Нимр аль-Нимр такой популярности потому, что позицию свою формулировал не только и не столько конфессиональными терминами, а социальными и политическими – говорил о диктатуре, коррупции и социальной несправедливости».

В Эр-Рияде прекрасно понимали, что казнь уважаемого шейха, а тем более в компании с террористами, будет воспринята шиитами как преступление и оскорбление. Так оно и произошло – сотни шиитов вышли на улицы оккупированного КСА Бахрейна и восточных регионов Саудовской Аравии. На их подавление были отправлены саудовские войска, однако КСА нужна была не победа над собственными гражданами – они ждали чрезмерную реакцию Ирана. Такую, которую можно было бы предъявить Западу как доказательство «радикальной сущности» иранского режима, с которым цивилизованные государства не могут иметь дело. И Эр-Рияд своего дождался – возмущенная толпа в Тегеране разгромила саудовское посольство. Затем иранцы, конечно, осознали всю прелесть ловушки, в которую они попали, и попытались провести работу над ошибками (в частности, арестовали шесть десятков человек и уволили заместителя генерал-губернатора Тегерана, который «не выполнил вовремя свои обязанности» [90]). Однако вице-наследник Саудовской Аравии принц Мохаммад бин Салман сделал все возможное для того, чтобы привязать события в саудовском посольстве в Тегеране образца 2016 года к событиям в американском образца 1979 года [91]. Например, он дал понять, что решение КСА отозвать своих дипломатов из Тегерана после разгрома посольства было продиктовано именно желанием их обезопасить. Более того, сам факт иранских возмущений позиционируется принцем как доказательство агрессивных намерений Тегерана. «Какое отношение к Ирану имеет вердикт саудовского суда в отношении саудовского гражданина, совершившего преступление против Саудовской Аравии. Какое Ирану до этого дело? Если, конечно, это не свидетельство того, что Иран пытается распространить свое влияние на все страны региона», – говорит принц Мухаммад бин Салман [92].

Провокация с казнью Нимра аль-Нимра была направлена не только на ухудшение имиджа Тегерана, но и для побуждения его на ответные (а значит, и более активные) действия. Победы ИРИ над КСА во многом обуславливались минимальным вмешательством Тегерана в конфликты на периферии. В Ираке это делалось для того, чтобы не раздражать американцев, в Сирии – чтобы не превращать гражданскую войну в религиозную суннитско-шиитскую, в Йемене – чтобы не быть обвиненными во вторжение на территорию КСА. Соответственно, активизация действий Исламской Республики на одном из этих направлений как ответ на смерть шиитского проповедника серьезно усилит позиции королевства на данном театре военных действий. В самом Иране, конечно, прекрасно читают игру саудитов, однако им придется как-то отвечать, хотя бы для того, чтобы не лишать шиитское население стран Залива веры в иранскую поддержку. Ведь не только Саудовская Аравия должна ежедневно доказывать, что Акела не промахивается. Проблема в том, что если даже Тегеран продемонстрирует сдержанность, то КСА найдет иной способ спровоцировать Исламскую Республику. «Эскалация КСА нужна, и, более того, прямой удар иранцев по Саудовской Аравии исходит из интересов Эр-Рияда. Это станет поводом для сплочения активной коалиции против ИРИ, от участия в которой не сможет увильнуть и Вашингтон (он c 1951 года связан с Эр-Риядом договором о взаимной обороне)», – говорит Севак Саруханян.

Между тем эти интервенции, затягивания сирийского конфликта и антииранские провокации не спасут КСА. Они являются лишь тактическими действиями, оттягивающими неизбежную дезинтеграцию и крах Дома Саудов. Проблема Саудовской Аравии в том, что она со своей радикальной внутренней и внешней политикой, нацеленной на хаос и деградацию арабского мира, стратегически находится не на той стороне истории. По сути, ретроградное королевство продолжает вести ретроградную политику в рамках трендов, которые давно уже идут по нисходящей. Спастись королевство может, лишь встав на правильную сторону истории и способствуя стабилизации региона. Начать, например, можно с серьезных внутренних реформ, включая отказ от радикальной идеологии и либерализацию государства. Возможно, принц Найеф и назначен кронпринцем для того, чтобы их постепенно провести. Но вот сможет ли он, да и захочет ли – большой вопрос.

Глава 3

Египет: от диктатуры к демократии и обратно

«Господин президент, – обратились к египетскому президенту Хосни Мубараку корреспонденты. – Говорят, вы собираетесь выступить с прощальным посланием к народу?» – «А что, мой народ куда-то уходит?» – с удивлением отвечает им Мубарак.

Долгое время этот популярный в египетском обществе анекдот символизировал твердую уверенность египтян в том, что Хосни Мубарак, находящийся у власти в стране почти 30 лет, покинет свой пост, лишь уйдя на тот свет по примеру своих предшественников – Гамаля Абдель Насера и Анвара Садата. Египет позиционировался как самая сильная страна арабского мира, его политический лидер, посредник в самых серьезных региональных конфликтах. Однако в начале 2011 года анекдот потерял актуальность – мубараковский Египет стал второй после Туниса жертвой «Арабской весны». И более того – он стал восприниматься как основное достижение всего революционного процесса. Успешная демократизация 85-миллионной страны должна была стимулировать демократические преобразования во всех странах арабского мира. Именно поэтому в уходе Мубарака столь важную роль сыграли внешние силы – спонсоры «Весны»: государства, правозащитники, СМИ. Не случайно уже упоминавшийся египетский анекдот о беседе Насера, Сабада и Мубарака после свержения последнего стал таким популярным. Однако, как показала практика, все старания спонсоров «Весны» по свержению Хосни Мубарака, вся кровь, пролитая ради этого свержения, оказались бессмысленными. Через 2,5 года после ухода египетского президента власть в стране взяла его реинкарнация, а весь мир увидел, к какой именно демократизации ведет регион «Арабская весна».

Старые болячки

Причиной подверженности вирусу стал крайне слабый к нему иммунитет. Ветер «Арабской весны» сдул пыль со стольких египетских проблем, что Мубарак был попросту обречен.

И дело не только в идеологической деградации арабского национализма, который не мог дать населению ни свободы, ни перспективы, ни веры в то, что эта перспектива появится. Дело еще и в проблемах социально-экономического характера. Страна уже давно серьезно перенаселена. Египет обладает большой территорией, однако лишь 5 % земель пригодны для хозяйственной деятельности – остальное занимает пустыня. В итоге на пресловутых 5 % земли в дельте Нила (примерно 50 тыс. кв. км) проживает абсолютное большинство 85-миллионного населения страны. Банальная нехватка территории и скученность населения на фоне скудных ресурсов стали причиной высокого уровня бедности, поэтому египтяне крайне болезненно реагируют даже на самое незначительное ухудшение условий жизни. В итоге повышение цен на продовольствие (по некоторым данным, только в конце 2010 – начале 2011 года стоимость хлеба в стране выросла на 20 %, а овощей – на 25 %) спровоцировало в Египте социально-политические потрясения.

На острие протеста оказалась египетская молодежь. Свободного времени для митингов у нее было много – на фоне общего снижения уровня безработицы (с 11 % в 2005 году до 9 % в 2010-м) ситуация с рабочими местами в городах продолжала ухудшаться, и в 2010–2011 годах 43 % молодых горожан слонялись без дела. Естественно, после тунисских событий (когда впервые за долгое время арабский народ сумел свергнуть диктатора) они загорелись «Весной» и почувствовали себя наконец-то сопричастными к великой Идее, которую можно воплощать в жизнь. И взялись за это воплощение со всей присущей молодым людям страстью и энергией, а также с применением современных цифровых технологий. Организация проходила стихийно – протестующие просто создавали в социальных сетях группы и назначили на 25 января 2011 года общий сбор. Спецслужбы к такой форме организации оказались не готовы, поэтому просто прозевали ситуацию. Следствием их ошибки стал выход в назначенный день на улицы десятков тысяч египтян, загнать которых в их дома уже не получилось. Силовые методы спецслужб не работали – они отстреливали демонстрантов, однако их похороны приводили к еще более масштабным акциям протеста. Центром демонстраций стала каирская площадь Тахрир (по ее имени и названы революционные события).

Да, вошедшая в города армия могла массово расстрелять и разогнать демонстрантов, однако поступила по-иному, начав отстреливать лишь мародеров, которые, пользуясь отсутствием порядка, грабили все подряд. Причиной умеренности военных стал серьезный конфликт египетского генералитета с президентом Мубараком. Глава государства для них стал «фараоном» – вопреки сложившейся в Египте традиции, он хотел передать власть своему сыну Гамалю и активно расчищал для него политическое пространство (в частности, продвигал друзей сына на посты министров и депутатов парламента). При этом у Гамаля Мубарака даже не было военного образования – еще один серьезный недостаток в глазах генералитета (Насер и Садат закончили Королевскую военную академию и служили в пехоте, а Хосни Мубарак был военным летчиком). Гамаль понимал свои недостатки и решил продемонстрировать военным свои лидерские качества, причем в самый неподходящий момент – когда ситуация начала успокаиваться и люди, поверив обещаниям Мубарака-старшего о скорых и неизбежных реформах, стали расходиться с улиц. 2 февраля группа сторонников Мубарака-младшего на лошадях и верблюдах (отсюда и название события – «Битва на верблюдах») врезалась в толпу оставшихся демонстрантов и попыталась ее разогнать. Однако в конечном итоге численное преимущество протестующих заставило сторонников Насера ретироваться. Народ снова вышел на улицы, а армия, увидев все, что хотела, перешла на сторону народа.

Возможно, Мубараку удалось бы обуздать военных, если бы в его поддержку выступили давние друзья – американцы. Мнение американцев для генералов фактически сродни приказу – без американской финансовой и военной помощи армии пришлось бы непросто. И египетский президент имел все основания верить в лояльность Вашингтона – за время своего правления Мубарак зарекомендовал себя как верный и надежный союзник. Пользуясь своим авторитетом в арабском мире, он являлся проводником американской политики на Ближнем Востоке (особенно в палестинских делах). Кроме того, Хосни Мубарак гарантировал США сохранение Кэмп-Дэвидских соглашений, обеспечение безопасности судоходства по Суэцкому каналу, недопущение гражданской войны и прихода к власти в этой крупнейшей арабской стране террористов. Однако Обама своего коллегу сдал и фактически призвал его уйти в отставку [93]. «Я заявил президенту Мубараку, что переход власти должен быть мирным и должен начаться сейчас», – заявил американский лидер. После чего Хосни Мубараку не оставалось ничего иного, кроме как 11 февраля объявить об уходе с поста президента, передав власть в руки хунты – Высшего совета вооруженных сил во главе с генералом Хусейном Тантауи.

Президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский объясняет сдачу Мубарака Обамой «генетической привычкой американских президентов продавать и сдавать единственных потенциальных союзников, которые у них вообще есть, и ставить на некую теоретическую демократию, которую к власти приводят самые радикальные, самые антиамериканские силы». Его мнение разделяли и в Израиле – все ведущие израильские СМИ (кроме совсем уж ультралевых) называли американскую позицию не иначе как «безответственной», «нерациональной», «слепой» и «предательской». А все потому, что если в Белом доме лелеяли мысль о новом демократическом Египте, в Израиле прекрасно знали, кто придет на смену египетскому диктатору. Парни с айфонами могли лишь протестовать на улицах. А власть бы перешла в руки парней с бородами и с Кораном. Так оно, собственно, и произошло.

Братья из подполья

Для того чтобы понять настроения египтян, достаточно было просто хотя бы чуть-чуть понимать состояние исламского мира на тот момент. «К кому обращаться разочарованным в зажравшихся диктаторах арабам? К несуществующему и рухнувшему Советскому Союзу? К Штатам с их чуждой западной культурой? К Китаю, который старается не вмешиваться во внутренние дела режимов, с которыми сотрудничает? В итоге остается идти к самому близкому, понятному и дающему простые решения – к своей религии, исламу, – говорит член научного совета Московского центра Карнеги Алексей Малашенко. – Ислам – это не христианство. Это в Европе религию отделяют от политики, а в мусульманских странах она всегда была заточена на регулирование мирских дел. Пророк Мухаммед был прежде всего политиком, и прав был аятолла Хомейни, когда говорил, что «лишить ислам политики – это кастрировать его».

Тем же, кто не понимал, нужно было лишь снять розовые очки и научиться читать и считать. Да, западные СМИ, а также «Аль-Джазира» с радостью снимали на Тахрире англоязычные транспаранты с надписями о свободе и правах человека (о том, как соблюдались права женщин, имевших несчастье попасть внутрь этой толпы, мир узнал лишь потом), однако надписи на арабском содержали в основном исламистские воззвания. Идеалистам стоило бы также ознакомиться с данными египетской социологии. Согласно опросам общественного мнения, проведенным Pew в июне 2010 года, идеи исламистов разделяли 59 % египтян, а модернизаторов лишь 27 %. В целом более 95 % всех респондентов заявили, что поддерживают усиление влияния исламских идей на политический процесс в стране. По всей видимости, большинство из опрошенных подразумевали введение норм шариата. Так, 82 % египтян приветствуют введение казни за адюльтер через побитие камнями, 77 % – порки и отрубания рук за воровство, а 84 % – казни любого мусульманина, который решится переменить религию. Что касается внешнеполитических предпочтений, то более половины всех респондентов открыто заявили, что поддерживают ХАМАС, 30 % – «Хезболлу», а 20 % – «Аль-Каиду» [94]. Столь высокая идеологическая сопричастность египтян к исламистским группировкам очевидна, если учесть, что к началу «Арабской весны» лишь половина жителей Египта самоидентифицировала себя в первую очередь как «египтяне». Остальные считали себя прежде всего мусульманами [95].

Они стали идеальным электоратом для получивших после свержения Мубарака полную свободу исламистских течений страны. Самым сильным из них были «Братья-мусульмане» (в арабском мире их называют «Ихван»). В отличие от многих других группировок они не просто занимались коллективными молитвами и изречением синхронных проклятий в адрес Америки/Израиля/неправильных мусульман, а представляли собой мощнейшую социально-экономическую организацию. «Ихван» строил и спонсировал школы, больницы (особенно в сельской местности), помогал нуждающимся и занимался иными формами гуманитарной деятельности. При этом действовал он всегда крайне осторожно и не пытался лезть на рожон. В частности, именно поэтому «Братья-мусульмане» изначально не подключились к протестным движениям. Они не были уверены, как все в итоге обернется, а кроме того, не желали, чтобы возможная египетская революция воспринималась в «зеленом» цвете (это могло бы лишить ее поддержки светской молодежи, а также скорректировать позицию Запада).

Однако после революции «Братья», используя свои разветвленные ячейки на местах, очень быстро вышли на свет, превратились в ведущую гражданскую силу страны. Уже в конце апреля 2011 года они создали свое политическое крыло – Партию свободы и справедливости (ассоциация с турецкой Партией справедливости и развития показывает, какое именно государство хотели создавать лидеры «Ихвана»). Партия стала готовиться к назначенным на конец 2011 – начало 2012 года выборам, в частности постепенно менять традиционную для «Ихвана» рестриктивную риторику (осуждающую западный греховный образ жизни) на более умеренные и спокойные заявления. В частности, пытались убедить западные власти в том, что не станут вводить никаких ограничений для прибывающих в страну туристов. Так, если раньше Генеральный секретарь Партии свободы и справедливости Мухаммед Саад аль-Кататни возмущался тем, что туристы, приехавшие на курорты Египта, ходят в слишком откровенных нарядах и чересчур налегают на алкоголь, то теперь он принялся уверять в отсутствии у «Ихвана» намерения «говорить туристам, как им следует одеваться, в чем находиться на пляжах, что есть и пить» [96]. Более того, по его словам, партия не намерена указывать это и самим жителям Египта. «Мы не будем заставлять мусульманок и всех остальных женщин носить хиджабы, – заявил Саад аль-Кататни. – Мы имеем право пропагандировать, но вводить это законодательно считаем неприемлемым и немыслимым шагом… Употребление алкоголя дома, а также в отелях рассматривается нами как личная свобода граждан, и, следовательно, не может быть запрещено» [97].

Аналогичным образом самоорганизовалась и другая исламистская сила Египта – радикалы-салафиты, Они назвали свою партию просто «Аль-Нур» («Свет») и также внушали избирателям мысль о том, что в случае прихода к власти займутся прежде всего не принятием различного вида антисекулярных проектов, а решением социально-экономических проблем страны. «Из 80 миллионов египтян алкоголь употребляют примерно 20 тысяч человек. А доступа к чистой воде нет у 40 миллионов. Как вы думаете, какой из этих двух проблем я буду занят в парламенте?» – задавал риторический вопрос представитель салафитов Мухаммад Нур [98].

Вся власть «Ихвану»

Теоретически, конечно, у светских либеральных сил был шанс дать бой исламистам. За либералами стоял Запад. Годами США и ЕС тратили миллионы долларов на программы по демократизации Египта и обучение египетской молодежи в надежде на создание в этой стране прозападного либерального среднего класса, который должен будет перехватить выпавшую из рук диктаторов власть. Вложились они и в информационное обеспечение Тахрира. По некоторым данным, во время революции «египетских» твитов было лишь 30 %, все остальное писалось из-за границы [99]. После свержения Мубарака Запад резко усилил финансирование египетских НПО: с февраля по ноябрь 2011 года США перечислили этим организациям 105 миллионов долларов, тогда как за весь период с 2005 по 2010 год было выделено лишь 70 миллионов долларов [100]. Кроме того, этот средний класс и его политических представителей активно раскручивали мировые СМИ (бывший глава МАГАТЭ Мохаммед эль-Барадеи вообще позиционировался как символ и лидер революции, хотя никакого участия в ней не принимал). Кроме того, светские либералы могли надеяться на как минимум понимание управлявшей хунты – генералы прекрасно понимали, чем им грозит приход к власти исламистов, которых они в свое время ловили и отстреливали.

Но свои шансы светские силы не использовали. Слишком рано произошла революция, в результате чего им хватило гнева для того, чтобы свергнуть Мубарака, но при этом не хватило организации для того, чтобы отбить лежащую власть у конкурентов, к борьбе за нее они не были готовы.

Средний класс в Египте был хоть и пассионарным, но достаточно малочисленным, и победить он мог только через единство. Однако секулярные либерально-демократические партии представляли из себя, по сути, фрагментированные идеологизированные группировки вождистского или кланового типа, в которых зашкаливали личные амбиции. Поэтому вместо того, чтобы объединить усилия партии «Аль-Гад», «Новый Вафд», «Свободная египетская партия», «Либеральные демократы» и другие силы, имевшие, в общем, одинаковые политические взгляды, цели и принципы, погрязли в выяснениях отношений друг с другом, спорах о дальнейшей судьбе Мубарака и его сыновей, о легитимности нахождения у власти Высшего совета вооруженных сил, причастности тех или иных сил к «диктатуре Мубарака» и т.д. В итоге на выборы они пошли раздельно, а кое-кто (например, «Аль-Гад») даже вошел в возглавляемый «Ихваном» избирательный блок «Демократический Альянс для Египта».

Неудивительно, что прошедшие в два этапа (28 ноября и 11 января) выборы закончились полным триумфом «Братьев». Из 498 избираемых мандатов в парламент (еще 10 депутатов назначаются исполнительной властью) «Демократический Альянс» получил 127 мандатов, 116 из которых ушло в «Ихван». Плюс к этому представители «Ихвана» взяли 101 мандат из 168 выделенных для «независимых кандидатов». Итого «Братья-мусульмане» получили 217 (а с союзниками – 228) мандатов в парламенте. Это не полное большинство (порядка 45 %), однако «Братьям» удалось назначить либо своих членов, либо аффилированных с ними депутатов главами 14 из 19 парламентских комитетов.

На втором месте оказались салафиты. Их коалиция «Исламистский блок» взяла 96 мест, из которых салафитам досталось 83 мандата. Вкупе с завоеванными 28 независимыми у салафитов оказалось 111 мест, а вместе с союзниками (трое представителей которых также взяли «независимые» мандаты) – 127. Прекрасный результат, если помнить, что само по себе это крайне консервативное направление ислама не является «родным» для Египта. Укрепление позиций салафитов в этой стране началось после того, как в 70-е годы египетские гастарбайтеры потянулись работать в Саудовскую Аравию. Там они проникались местным ваххабизмом и, возвращаясь домой, распространяли тьму его учения среди родственников, соседей и друзей. Причем поначалу работать им было куда проще, чем «Ихвану» – Анвар Садат, в отличие от Гамаля Абдель Насера, не преследовал салафитов, а пытался заигрывать с ними (за что, собственно, и поплатился жизнью). И в выборы 2011–2012 годов наградили салафитов за их труд четвертью мест в парламенте.

Таким образом, «Ихван» и салафиты получили почти 70 % мест в парламенте страны, которая, по расчетам Запада, должна была стать маяком демократии и либерализма в исламском мире.

Демократия в итоге получилась – даже через год после революции три четверти опрошенных египтян считали, что «Арабская весна» привела к демократизации страны [101]. И в данном случае под «демократией» они подразумевают не ту ультралиберальную общественную систему, сложившуюся на Западе, а именно демократию в чистом ее виде – правление большинства, и право этого большинства выбрать удобную для него форму правления. Более того, когда абсолютное большинство жителей страны выступает за введение в египетский Уголовный кодекс норм шариата (отрубание рук ворам, побивание женщин камнями за адюльтер), – это тоже демократия. Но нелиберальная.

Что же касается тех, кто по мнению Запада должен был являться проводником либерализма, то самый успешный из них – партия «Вафд» – взял совокупно лишь 41 мандат. А партия «лидера революции» Мохаммеда эль-Барадеи «Эль Адль» – вообще только один.

Электоральная катастрофа либералов привела к шквалу публикаций западных СМИ на темы «исламисты украли революцию», «Братья-мусульмане» превращают Египет в новую Саудовскую Аравию». Однако у либералов был еще шанс отыграться. Его им дали правящая хунта и президентские выборы в мае – июне 2012 года, которые стали позиционировать как последнюю линию обороны против «саудизации» Египта.

Реванш не удался

Взявшие власть после ухода Мубарака военные с тревогой восприняли рост влияния исламистов. Передавать им власть генералы (контролировавшие, по некоторым данным, при Мубараке до трети экономики страны) не хотели, поэтому всячески оттягивали выборы (как парламентские, так затем и президентские). Эта тактика стоила им репутации – героический ореол «армии, которая отказалась стрелять в свой народ», развеивали разгоны митингов против задержавшихся у власти военных, а также массовые аресты несогласных. К концу января 2012 года хунта отправила на военно-полевые суды 12 тысяч гражданских лиц, из которых 8 тысяч получили сроки [102]. Причем среди них оказались не только деятели прежнего режима, но и множество блогеров и активистов, сопричастных революции на Тахрире. Однако население все равно выходило на протесты с лозунгами наподобие «Назад в бараки или назад на Тахрир», угрожая цепляющемуся за власть армейскому командованию новой революцией.

По сути, у генералов оставался единственный шанс сохранить власть – взять ее в ходе легитимных президентских выборов, консолидировав вокруг себя все силы, которые испугались оглушительной победы «Ихвана» на парламентских. Особенно после того, как «Братья» нарушили свое слово не выставлять кандидата на президентских выборах (данное ими военным ради временного успокоения последних) и решили взять еще и исполнительную власть. В результате часть антиисламских сил действительно вошла в коалицию с теми, кого они недавно свергали для борьбы с теми, кого они не хотели видеть у власти. Проиграв схватку «исламисты vs либералы», светский блок надеялся выиграть бой «исламисты vs армия+либералы».

Кандидатом от светских сил стал Ахмед Шафик – маршал авиации и бывший премьер-министр страны. «Братья» хотели выставить против него своего ферзя – одного из лидеров движения Хайрата аш-Шатыра. Однако проблема была в том, что он в свое время был осужден военным судом и отсидел срок за участие в деятельности радикальной исламской группы «Милиция Аль-Азхар». Хайрат аш-Шатыр вышел из тюрьмы лишь в марте 2011-го и, согласно египетскому закону, не имел права баллотироваться в течение 6 лет. Поэтому от «Братьев» шел запасной вариант – один из лидеров движения Мухаммед Мурси, не так широко известный египетскому электорату. Однако бренд «сделано в “Ихване”» сыграл свою роль, и по итогам первого раунда Мурси занял первое место, а Шафик – второе. Все опросы общественного мнения показывали, что во втором туре Мурси обойдет Шафика. Во многом потому, что его поддержали как салафиты, так и часть светских революционеров (для которых исламисты были меньшим злом по сравнению с возвращением диктатуры). В итоге военные решили сделать ход конем и лишить исламистов контроля за одной из ветвей власти – уже выигранной ими законодательной. За несколько дней до второго тура они приостановили полномочия полгода проработавшего парламента с помощью весьма сомнительной юридической уловки – оспорив сам закон о выборах, принятый после революции. Согласно ему, две трети депутатов должны выбираться по партийным спискам, а треть – как независимые кандидаты в одномандатных округах. При этом закон не запрещает «независимым» кандидатам быть членами каких-либо партий. Именно данное положение контролируемый хунтой Конституционный суд объявил неконституционным, ущемляющим права независимых кандидатов. Закон был отменен, а парламент, на основании которого он был выбран, признан нелегитимным. А до выборов нового парламента генералы благородно взяли на себя целый ряд законодательных полномочий, включая написание конституции, формирование бюджета и внешнюю политику, тем самым фактически лишив будущего президента ряда рычагов управления страной.

Лидеры «Ихвана» понимали, что решение нечестное и незаконное (хотя бы потому, что вердикт Конституционного суда был отправлен для публикации в официальные СМИ за три часа до того, как вопрос был поставлен на голосование) [103], но новый Тахрир устраивать не стали. Причин этому несколько. Во-первых, потому, что военные готовы были драться. «Армия настроена серьезно. Она дерется уже за собственность и за власть. А выводить население на пулеметы, которые готовы стрелять, и танки, которые готовы давить, никто из лидеров «Братьев-мусульман» не хочет», – объяснил директор Института Ближнего Востока Евгений Сатановский. А во-вторых, армия фактически поставила «Ихвану» ультиматум: либо «Братья» признают (хотя бы де-факто) указ о лишении парламента полномочий и получают по итогам второго тура пост президента, либо пытаются его оспорить на деле и не получают в итоге ни законодательной, ни исполнительной власти. Ведь на выборах, как известно, главное не то, как проголосуют, а то, как посчитают. Переговоры между лидерами «Ихвана» и генералами шли достаточно долго, и до их завершения Центризбирком страны послушно не оглашал итоги второго тура президентских выборов (прошедших 16–17 июля). Лишь 24 июня, когда «Ихван» согласился на компромисс с хунтой, Мухаммед Мурси был объявлен президентом Египта. Согласно официальным данным, он опередил Шафика чуть более чем на 3 % (51,73 % против 48,27). Тонкий намек военных на то, что они легко могли бы сделать Шафика победителем.

Впрочем, уже через две недели они, вероятно, пожалели, что так поступили. 8 июля «Ихван» снова нарушил соглашение с генералами – 11-м по счету декретом Мурси стал указ о возобновлении работы парламента. По сути, он так и не заработал, однако это был вызов. И хунта на него не ответила, промолчала – она рассчитывала принять новую Конституцию, в которой был бы закреплен светский характер власти, а потом на ее основании не допустить «Ихван» до перевыборов. «Несмотря на столько сил, приложенных в нынешней избирательной кампании, срок нынешнего президента будет коротким – вне зависимости от того, согласится он с этим предложением или нет», – заявил представитель хунты Самех Ашур [104]. Однако в августе 2012 года Мурси наградил генерала Тантауи высшей военной наградой страны – орденом Нила, раздал остальным членам хунты различные привилегии и почетные должности типа «советников» и отправил их в отставку со всех постов, связанных с контролем за армией. Якобы из-за желания омолодить военную верхушку страны. «Решение, которое я сегодня принял, не направлено против каких-то конкретных людей или государственных институтов. Моя главная цель – благо египетского народа», – пояснил президент [105]. Новым министром обороны при Мурси стал молодой генерал – 53-летний Абдельфаттах ас-Сиси, который считался одним из самых религиозных высших офицеров египетской армии.

Есть только Хомейни

Столь смелое решение Мухаммеда Мурси и пассивная реакция хунты на свое отстранение от власти (никаких переворотов и даже покушений на жизнь президента-обманщика) объяснялись не только электоральной поддержкой, которой обладал «Ихван». Судя по всему, мирно уйти генералов попросили американцы, пересмотревшие свое отношение к «Братьям-мусульманам» (не случайно указ о возобновлении работы парламента был опубликован после того, как Мухаммед Мурси встретился с заместителем госсекретаря США Уильямом Бернсом). Государственный департамент США стал налаживать контакт с новым исламистским президентом Мухаммедом Мурси и фактически вынудил египетских генералов передать ему власть в стране, а тогдашний глава комитета сената по международным делам Джон Керри отправился на встречу с «Ихваном» и сказал, что США «придется понять, как работать с демократическим правительством, которое не разделяет все наши ценности и политические линии» [106]. Однако это не было никаким поражением американцев – они просто увидели в «Братьях» шанс реализовать свою давнюю мечту.

Изначально «Ихван» и Вашингтон друг друга недолюбливали. Для исламистов американцы были источником всех проблем. Еще в 2010 году «Братья» заявляли, что стратегическая ось США – Египет довела последнего до уровня «страны второго сорта» в регионе, где он когда-то считался безоговорочным лидером. И это мнение разделяло большинство жителей страны [107] – как, собственно, и антиамериканские настроения. 76 % египтян негативно оценивали деятельность администрации Обамы, а 85 % негативно относились к самим Соединенным Штатам [108]. Белый дом же воспринимал «Ихван» как безусловную угрозу, деструктивную исламистскую силу. Хосни Мубарак, кстати, этим активно пользовался и использовал исламистов как страшилку для Запада. Так, когда Джордж Буш-младший требовал от египетского визави демократизировать страну и позволить населению участвовать в ее управлении, Мубарак в 2005 году провел выборы и дал 88 членам «Братьев-мусульман» избраться в парламент. Вашингтон на демократизации больше не настаивал.

Однако затем кому-то в светлую голову пришла мысль о том, что настаивать стоит. Коль «полноценная» либеральная демократия там невозможна, не проверить ли жизнеспособность в арабской стране концепции «зеленой демократии», которая, по мнению некоторых экспертов, успешно прижилась в Турции? Как верно отмечает Томас Фридман, Египет стал неким тестовым полигоном на Ближнем Востоке, где выкристаллизовывается ответ на вопрос: может ли идея политического ислама сосуществовать с идеями модернизации и глобализации в государстве, где власти не могут купить лояльность населения и сгладить противоречия средствами, полученными от продажи нефти [109].

Сама идея, безусловно, была интересной и заслуживающей внимания. Если бы египетский эксперимент окончился успешно, то можно было бы попробовать распространить «турецкий вариант» на весь регион, скрестив там ислам и устойчивое развитие и реализовав давнюю мечту американских президентов – создание Большого Ближнего Востока.

Вот только проблема в том, что он не закончился. Просто не мог закончиться, ведь американцы выбрали для эксперимента не ту страну. И дело даже не столько в том, что в Египте присутствуют весьма мощные силы, готовые противостоять исламизации страны, – они находятся на содержании у США, и их можно заставить помолчать. И даже не столько в том, что экспериментировать в 85-миллионной стране, являющейся одним из главных оплотов и без того шатающейся системы безопасности на Ближнем Востоке, крайне опасно – американцев такие проблемы никогда не волновали. А в том, что в Египте невозможно выстроить турецкий вариант исламской демократии.

В Турции эта система опирается на мощный средний класс, а турецкие исламисты – это прежде всего выросшие в исламской среде бизнесмены, получившие отличное образование. В соответствии с запросом своего электората и своим видением мира они реализуют политику, направленную на развитие. Арабские же исламисты – в большинстве своем малообразованные подпольщики и повстанцы с соответствующими установками, интеллектуальными возможностями и идеологией. Они опираются не на конструктивный средний класс, для которого ислам – это прогресс, а на деструктивную бедноту, которая видит в исламе прежде всего справедливость. И которая, устав от коррумпированных властей, готова даже полностью заменить дискредитировавший себя в ее глазах светский закон на обладающие для нее абсолютной легитимностью нормы шариата. Согласно опросу Pew в марте 2012 года, выбирая модель для своей страны между турецкой и арабской (саудовской), первую однозначно выбрало 17 % египтян, а вторую – 61 % [110]. И последним нравится прежде всего социальное устройство саудовского королевства – для сравнения: те же 60 % населения хотели, чтобы законодательство страны строго соответствовало нормам, прописанным в Коране.

Для того чтобы арабские страны могли принять турецкую модель развития, в каждой из них сначала должен прийти к власти свой Ататюрк, который ограничит власть исламистов, запустит процесс ускоренной модернизации и создаст мощный средний класс и развитое общество, в условиях которого могут сформироваться умеренные исламисты. Таких кандидатов в Египте нет – вместо них лишь кандидаты на роль нового Хомейни.

Нужны пекари, а не пастыри

Неудивительно, что правление «Братьев-мусульман» оказалось весьма противоречивым. Им не удавалось обеспечить Египту устойчивое развитие.

Кредит доверия у «Ихвана» был большой – «Братья» никогда не находились у власти и просто не успели дискредитировать себя в глазах электората. Кроме того, после своей победы на выборах Мурси, как и обещал, вышел из Партии свободы и справедливости ради того, чтобы позиционировать себя «президентом для всех египтян». «Те, кто сказал мне «да» и кто сказал «нет», – все они дети Египта, а значит – мои родственники», – заявил он в своей инаугурационной речи. Однако свое доверие они достаточно быстро растратили.

Отчасти в этом, конечно, были виноваты не они, а экономическая ситуация в Египте. И до того не сахар, после революции на Тахрире она лишь ухудшилась. По некоторым данным, до половины египтян жило не больше чем на два доллара в день [111]. Согласно проведенному в первой половине апреля 2012 года опросу Gallup, 39 % египтян считали, что главным вопросом для президента должно быть увеличение рабочих мест и сокращение безработицы (официально она составляет порядка 12 %, а неофициально – куда больше). 23 % ставят на первое место улучшение экономической ситуации и повышение зарплат и пенсий. И лишь на третьем месте с 20 % идут вопросы безопасности [112]. Рассчитывать на какой-то серьезный экономический рывок страна не могла, прежде всего из-за крайне низкого уровня образования – почти 30 % населения страны безграмотно (среди женщин этот показатель достигает 40 %) [113]. Запасов тоже оставалось немного, поскольку значительная часть золотовалютных резервов, накопленных при Мубараке, была проедена – их объем к июлю 2012 года упал с дореволюционных 43 миллиардов долларов до 15,1 миллиарда [114]. При этом расходы возросли – как из-за революции (сократившей, в частности, турсектор на 30 %), так и из-за последствий мирового кризиса. В апреле 2012 года почти 95 % египтян считали, что за последний год цены на продовольствие существенно выросли, 88 % утверждали, что найти работу в их области/городе достаточно сложно [115]. Экономический рост серьезно замедлился.

Надежда на то, что экономику удастся разогнать за счет внешних инвесторов, достаточно иллюзорна. Демократическая революция не сделала Египет менее бюрократизированным государством. Так, в рейтинге стран по легкости ведения бизнеса, составленном Всемирным банком, Египет занимал 110-е место. А по показателю легкости получения документов на строительство объектов – вообще 154-е из 183 [116]. Однако больше всего инвесторов смущало отсутствие в стране четкой системы управления. «Если власти хотят привлечь инвесторов, убедить их в перспективности долгосрочных инвестиций в египетскую экономику и побудить вкладывать деньги в Египет уже сейчас, то им прежде всего нужно сформировать легитимное правительство и доказать, что это правительство способно принимать решения и обеспечивать их выполнение», – говорил аналитик банка HSBC Саймон Уильямс [117]. Сделать этого «Ихван» не мог, даже после изгнания хунты. «У них нет плана. Они пастыри, а не стратеги, – заявил президент Израиля Шимон Перес. – Им нужно понять, как делать для людей хлеб. Молитвы тут не помогут, поскольку для этого нужны не духовные обязательства, а соответствующая нынешнему времени экономическая доктрина» [118].

Неудивительно, что у населения к их властям было все больше и больше вопросов. Противники Мухаммеда Мурси даже запустили сайт «Мурсиметр», на котором выложили 64 предвыборных обещания президента, сгруппированные в 5 категорий (безопасность, трафик, хлеб, чистота и топливо). Согласно сайту, по состоянию на 27 июля 2015 года он начал выполнять лишь одно – стимулирование населения выбрасывать мусор в урны, а не на улицу [119].

Евреи в помощь

«Братьям-мусульманам» было крайне необходимо каким-то образом отвлечь население от собственных неудач. Сделать это решили традиционным способом – за счет Израиля.

В бытность президентом Хосни Мубарака отношения между Египтом и Израилем были холодными, но вполне рабочими. Разведки двух стран сотрудничали, и египтяне помогали Тель-Авиву разбираться с палестинскими террористами. Но самое главное – Хосни Мубарак четко соблюдал Кэмп-Дэвидские соглашения о мире с Израилем в обмен на возвращение Синая (за которые Анвар Садат был убит, а сам Мубарак получил ранение). Причем гарантией сотрудничества было именно нахождение у власти Мубарака и генералитета – подавляющее большинство населения израильтян ненавидело. Израильтяне ничего не делали для изменения существующего расклада – отчасти потому, что не могли, а отчасти из-за отсутствия желания что-то менять. «Еврейская диаспора всегда предпочитала иметь вертикальные, а не горизонтальные союзы, – говорит израильский исследователь Леон Визельтьер. – Вместо того чтобы договариваться с местным населением, которому евреи часто имели все основания не доверять, им удобнее было вести переговоры с королем или епископом. Израильское государство унаследовало эту традицию вертикальных альянсов и проецировало ее на свои отношения с арабским миром».

Однако проблема в том, что модель вертикальных альянсов эффективна лишь в условиях авторитарных политических систем. «И как только начинается демократизация общества, то вертикальные модели рушатся, и начинается период горизонтальных, в которых мнение населения – простых арабов – имеет значение», – продолжает Леон Визельтьер [120]. И неудивительно, что пришедший в ходе демократических выборов «Ихван» стал реализовывать чаяния своих избирателей.

Прежде всего «Братья» заявили, что у нового Египта больше нет врагов и что он готов говорить со всеми – включая Иран и ХАМАС [121]. Они де-факто сняли блокаду с сектора Газа (вплоть до того, что палестинцам предоставили безвизовый въезд в Египет) [122], а во второй половине июля Мухаммед Мурси провел прямые переговоры с Машалем, став таким образом первым египетским лидером, кто встречался с лидером ХАМАС.

Однако этого Мурси было мало – египетский президент заявил о намерении «пересмотреть» условия Кэмп-Дэвидского мирного соглашения. Синай он, естественно, отдавать Израилю не хотел, но вот на мир с еврейским государством и его признание не соглашался. И опять же Мурси действовал в полном соответствии с чаяниями электората, ведь идея о пересмотре Кэмп-Дэвида пользовалась колоссальной популярностью в Египте. Не случайно самые либеральные, прозападные и образованные кандидаты в президенты – вроде Амра Мусы – говорили, что эти соглашения должны быть пересмотрены

Конечно же, речь не шла об объявлении войны «сионистскому образованию». Такой шаг стал бы военным самоубийством для Египта. «Каков нынче может быть состав антиизраильского соглашения? Египетские «Братья-мусульмане» плюс ХАМАС? Весьма слабый состав. И нет сил, за счет которых этот состав можно расширить. Той же Иордании и Сирии сейчас не до Израиля», – говорит Алексей Малашенко. Угрожавшие превратить Израиль в море огня иранцы самоубийцами тоже не были. Цели правительства Мурси были несколько иные: максимально обострить ситуацию для еврейского государства (в том числе и на Синае), заставив Тель-Авив отвечать на появление угроз и ухудшение стратегической обстановки так, как евреи обычно делают, – бомбардировками и превентивными военными операциями, причем без особого пиетета к границам соседних государств. И в случае каких-либо военных действий Израиля на Синае египетские власти смогли бы по полной использовать лозунг «Отечество в опасности», мобилизовав население вокруг президента и «Ихвана».

Первая стадия плана – обострение ситуации – была выполнена. Число нападений на израильские пограничные пункты резко выросло, а подрывы синайского газопровода (который обеспечивает до 40 % потребляемого израильтянами «голубого топлива» [123]) стали осуществляться на регулярной основе. Однако со второй возникли проблемы – израильтяне не спешили поднимать бомбардировщики в воздух. В Тель-Авиве прекрасно читали египетские планы и вели себя удивительно сдержанно, вплоть до отказа от жесткой публичной реакции на египетские провокации. Причина проста – у израильских властей и без того забот был полон рот. В Сирии полыхал гражданский конфликт, имевший все шансы перекинуться на Иорданию; Иран угрожал уничтожить Израиль – в этой ситуации Тель-Авиву не хватало только конфликта с Египтом.

План пришлось де-факто сворачивать после того, как в дело резко и жестко вмешались американцы. Исламско-демократический эксперимент – это, конечно, хорошо, но приносить ради него в жертву один из столпов ближневосточной системы безопасности Вашингтон был категорически не готов. Поэтому США назвали Кэмп-Дэвидские соглашения «красной линией», которую новому Египту запрещено пересекать. И в качестве подтверждения серьезности своих слов американский конгресс принял резолюцию, согласно которой денонсация Кэмп-Дэвидских соглашений будет автоматически означать конец американской финансовой помощи [124]. «Братья-мусульмане», конечно, раскритиковали американский шаг, палец о палец не ударили для того, чтобы помочь израильтянам восстановить безопасность на границе, и сделали вид, что это они угрожают США. «В случае изменения условий предоставления американской помощи Египту мы будем вынуждены пересмотреть условия Кэмп-Дэвидского мирного договора. То, что до революции считалось само собой разумеющимся, таковым больше не является», – заявил глава парламентского комитета по внешней политике Иссам эль-Эриян [125]. Однако от планов раздуть конфликт с Израилем «Братья» отказались. Им пришлось проводить свои спорные внутриполитические решения на фоне экономических проблем и без рейтингового прикрытия в виде внешней угрозы.

Шариат – это решение

Предложенные «Братьями-мусульманами» реформы еще раз продемонстрировали всем желающим кардинальные различия между турецкой Партией справедливости и развития и египетской Партией свободы и справедливости. Если турецкие реформы были нацелены прежде всего на развитие, а затем уже на исламизацию, то египетские сосредотачивались на исламизации в ущерб свободе и развитию. Именно этого, по сути, хотел египетский мусульманский электорат.

По сути, «Ихвану» так и не удалось стать партией всех египтян – «Братья» ориентировались на своих исламистских сторонников. Более того, им приходилось конкурировать на этом поле с салафитами, которые, например, и не скрывали намерения привести законы страны в полное соответствие с нормами шариата. «Нам нужна демократия, которая ограничивается законами божьими. Правление без учета законов Аллаха – это безбожие», – заявил один из лидеров салафитов Ясер Бурхами [126]. Законы Божьи (в понимании радикалов, конечно же) должны были касаться и норм поведения – включая запрет на бикини, алкоголь и т.п. Свою подчеркнутую религиозность салафиты демонстрировали на собственном примере – так, депутат от этого движения Асала Мамду Исмаил прямо во время заседания парламента исполнил адан (призыв на молитву), в ответ на что представляющий «Ихван» спикер парламента Саад аль-Кататни попросил его не считать себя бо́льшим мусульманином, чем другие депутаты. Однако исламистскому электорату это нравилось, и лидеры «Ихвана» опасались, что в случае проведения недостаточно консервативной политики их электоральная база переметнется к салафитам. Поэтому риторика и действия «Братьев-мусульман» начали потихоньку смещаться в сторону более радикального исламизма. И стали они претворять эти идеи в законодательстве.

Реально возобновлять работу объявленного незаконным парламента «Ихван» не стал. Поэтому после отстранения хунты и до новых выборов (которые должны были пройти после принятия новой Конституции) законодательная власть оказалась сосредоточена в руках президента Мухаммеда Мурси. Единственной инстанцией, которая могла отменять указы президента, оставался суд. И глава государства, готовивший исламизацию страны, решил исправить это упущение. 22 ноября 2012 года он внес изменения в Конституционную декларацию (и.о. Конституции страны), которые серьезно ограничивали влияние судов на процесс принятия решений в стране. Согласно поправкам, президент получил возможность издавать «любые декреты, направленные на защиту революции», которые при этом не могут быть оспорены в суде [127]. Кроме того, судей лишили права распускать верхнюю палату парламента и Конституционную ассамблею (которая в поте лица трудилась над созданием новой исламистской Конституции).

Мурси уверял, что его решения временные и направлены лишь на то, чтобы обеспечить мирную и спокойную ее передачу в руки избранного парламента. Однако судьи увидели в этом переход к диктатуре и восстали. Высший судебный совет страны назвал указ президента «беспрецедентным ударом по независимости судебной системы и ее решений» [128], после чего все судьи приостановили работу и призвали население к массовой забастовке. Их поддержали журналисты – абсолютное большинство СМИ приняли решение игнорировать президента на страницах или в эфире, а ряд газет и телеканалов вообще приостановили свою работу. «Это наш долг – заявить протест против «Братьев-мусульман», которые попирают права и свободы египетского народа», – заявил член правления Союза журналистов Египта Гамаль Фахми [129]. К ним присоединились либералы и революционеры, мечтавшие взять реванш за электоральные поражения, а Мохаммед эль-Барадеи вообще заявил, что Мухаммед Мурси «узурпировал все ветви государственной власти и назначил себя новым фараоном Египта» [130]. Не поняли Мурси даже его сотрудники – в отставку подали ряд советников президента, включая ответственного за демократические преобразования египтянина-христианина Самира Маркуса.

Слово Конституции

Противники президента усвоили уроки парламентских выборов и достаточно быстро самоорганизовались, заявив о формировании «Фронта по спасению Родины». В руководство вошли многие видные светские политики, среди которых оказались сам Эль-Барадеи и бывший Генеральный секретарь Лиги арабских государств, глава партии «Египетский конгресс» Амр Муса. Они сразу же начали эксплуатировать тему «воровства революции» «Братьями-мусульманами» и необходимости вернуть «украденное» тем, кто в конце января – начале февраля 2012 года стоял на Тахрире. То есть светским силам. В свою очередь, простой народ выразил протест доступным ему способом – сотни тысяч человек снова вышли на площадь Тахрир, а также на улицы других египетских городов. И их протест не всегда был мирным – так, в Александрии протестующие разгромили местный офис «Братьев-мусульман», а в Каире даже попытались штурмовать президентский дворец (который Мурси заблаговременно покинул).

Какое-то время «Ихван» сопротивлялся. «Те, кто призывает к отставке президента Мухаммеда Мурси, отказались от демократии, потому что президент Мурси был демократически избран волей большинства», – говорилось в заявлении движения. «Братья» даже утверждали, что часть демонстрантов была напрямую подкуплена некими высокопоставленными представителями Хосни Мубарака [131]. Однако, увидев масштаб протестов, исламисты поняли, что перегнули палку. Так, совет улемов важнейшего религиозного института страны – университета аль-Азхар – призвал власти «приостановить действие Конституционной декларации… и начать национальный диалог, к которому должен немедленно призвать президент страны. В диалоге должны будут участвовать все национальные силы, без исключения» [132]. Власти подчинились требованиям уважаемых людей, отменили конституционную декларацию и попросили египтян уйти с улиц, дабы высказать свое мнение в ходе голосования по проекту новой Конституции (которое должно было состояться во второй половине декабря). «Позвольте каждому – кто согласен и кто против – пойти на референдум и высказать свое мнение», – просит Мурси [133]. «Протестами «за» и «против» египетский кризис не разрешить, – вторит ему вице-президент страны Махмуд Мекки. – Разногласия решаются не толпами, а на избирательных участках» [134]. Судебный корпус согласился пойти на компромисс – отправить на избирательные участки наблюдателей (без этого шага согласно законам страны референдум мог бы лишиться легитимности).

Смирение Мурси и «Ихвана» можно понять, если взглянуть на текст Конституции, которую они предложили египетскому обществу. Мало того что в ее тексте шариат является основным источником законодательства в стране, так она еще и предполагала масштабную люстрацию. Бывшим высокопоставленным функционерам прявящей при Мубараке Национально-Демократической партии (в том числе и депутатам парламента) запрещено заниматься политикой в течение 10 лет, а также баллотироваться на пост главы государства и в законодательные органы власти. Очевидно, что таким образом Мурси отсекал от власти основных тяжеловесов светской элиты страны и закреплял за исламистскими силами (прежде всего «Братьями-мусульманами») ведущие позиции в Египте на годы вперед.

Расчет исламистов был на свой электорат – если мусульмане могли выступать против фараонских амбиций Мурси, то уж введение шариата они не поддержать не могли. И этот расчет оправдался. Голосование шло в два этапа (сначала в одних провинциях, потом в других), и жители крупных городов отвергли новую Конституцию. В том же Каире против нее проголосовало 57 % избирателей [135]. Однако жителям сельских районов шариат оказался по вкусу, подавляющее их большинство поддержало фактический переход Египта от светской к Исламской Республике. В результате за новую Конституцию проголосовало более 60 % египтян [136]. И это снова была демократия – страна, где абсолютное большинство населения выступает за введение норм шариата в Уголовный кодекс, может быть светской лишь при диктатуре. Таковым оказался итог поддержанного Западом умеренно-исламского политического эксперимента в обществе, которое к этому эксперименту не было готовым.

При этом не было никаких гарантий, что Мурси и «Ихван» не пойдут на дальнейшую исламизацию Египта. Например, что глава государства не воплотит в жизнь высказанное им в 2007 году предложение о создании совета улемов, без одобрения которого президент (который, опять же по словам Мурси, должен быть обязательно мусульманином и мужчиной) не имел права принимать ни одно внешне– или внутриполитическое решение [137].

Сдали все

Однако светскую часть Египта и генералитет такое светлое будущее не устраивало. Полгода они собирались с силами, пестовали антиисламистские настроения, обвиняли Мурси во всех экономических проблемах и в результате в конце июня 2013 года, наконец, подняли восстание.

Инициатором стало молодежное движение «Ат-Тамарруд» (в переводе «Бунт»). Оно организовало сбор подписей за отставку президента, и за эту идею подписалось 22 миллиона человек (из 85 миллионов жителей Египта). На 30 июня оппозиция назначила массовую акцию протеста, попросив всех недовольных египтян выйти на улицы, – и на них вышло 17 миллионов человек (из 85 миллионов, проживающих в этой арабской стране). Да, часть из них были сторонниками президента, которые вышли его поддержать, однако противников было куда больше. По традиции запылали офисы «Братьев-мусульман», а лидеры протеста выставили Мухаммеду Мурси ультиматум. Они дали президенту два дня на то, чтобы тот добровольно покинул свой пост и передал власть «независимому» премьер-министру (который будет править полгода без права участия в следующих выборах, дабы у него было время и желание серьезно заняться спасением египетской экономики). Политическая же власть должна была быть передана главе Конституционного суда, который должен был разработать новый, светский проект Конституции. При этом лидеры протеста «отказывались от промежуточных решений и компромиссов. Альтернативы мирного завершения власти «Братьев-мусульман» и их ставленника Мурси быть не может» [138].

Мурси в ответ заявил, что компромиссов не будет – он уходить никуда не собирался, за ним стояли миллионы верующих египтян, готовые защищать своего раиса от «нападок со стороны сторонников Хосни Мубарака», а также закон, гласящий, что смещать легитимно избранного президента можно будет только через выборы. Однако у армии было другое мнение – уже на второй день демонстраций, не дожидаясь истечения срока ультиматума, «самый религиозный египетский генерал», министр обороны Абдул-Фаттах ас-Сиси, заявил о том, что военные переходят на сторону народа в его борьбе против «Братьев-мусульман». Министр дал президенту 48 часов на то, чтобы выполнить требование оппозиции, угрожая в противном случае реализовать собственный вариант дорожной карты и нейтрализовать все возможные угрозы. Собственно, нейтрализация началась сразу после выступления ас-Сиси – генералы запретили президенту, представителям его канцелярии а также лидерам «Ихвана» покидать Египет. Они взяли под контроль все морские и воздушные гавани страны, а также банковские переводы на случай того, если кто-то начнет выводить свои капиталы. Против отдельных лидеров «вероятного противника» были даже предприняты меры устрашения. Так, силовики арестовали 15 телохранителей лидера «Ихвана» Хайрата аль-Шатыра по обвинению в незаконном хранении огнестрельного оружия.

Однако самое удивительное, что к оппозиции присоединилась и часть исламистов – салафиты из партии «Аль-Нур». Они призвали Мурси услышать мнение народа. «Ихван» расценил этот шаг как предательство – ведь он рассчитывал на поддержку салафитов и ради этого даже предоставил радикалам несколько губернаторских постов в ущерб собственной репутации (например, губернатором провинции Луксор был назначен представитель организации, совершившей один из самых кровавых терактов в истории этого туристического города). Однако в шаге салафитов присутствовал трезвый расчет. И он не только в том, что салафиты поняли обреченность положения «Ихвана» и перебежали в лагерь победителей. Радикалам было выгодно свержение «Братьев-мусульман» и тем более репрессии против этой организации, являвшейся основным конкурентом салафитов на «исламистском» электоральном поле. И в итоге «Аль-Нур» не только смогла бы консолидировать его вокруг себя, но и использовать в тот момент, когда новые светские власти распишутся в неспособности справиться с решением тех экономических проблем, которые стояли перед Египтом.

Осознав масштаб противостоящих ему сил, режим «Ихвана» окончательно посыпался. На МВД надежды не было – почуяв, куда дует ветер, министр внутренних дел страны Мухаммед Ибрагим отказался подчиняться приказам Мурси и разгонять демонстрантов. «Мы не оставим народ, который массово вышел выразить свою волю так, что удивился весь мир, – говорится в заявлении министерства [139]. – Мы объявляем о полной солидарности, обязуемся и впредь охранять государственную собственность и безопасность протестующих. Мы одинаково относимся ко всем силам Египта, не принадлежим к какой-либо фракции и не собираемся вставать на чью-либо сторону за счет другой стороны» [140]. Направление ветра почувствовал не только глава МВД – из кабинета премьера Хишама Кандиля сбежало более десятка министров, включая главу МИД Камеля Амра. Часть лидеров «Ихвана» попытались обойти контроль военных и успешно сбежали с семьями за границу.

Назад к диктатору

Однако Мурси стоял до последнего. «Армейское командование посмело говорить со мной в таком тоне, в каком оно не смело разговаривать с бывшим президентом Хосни Мубараком», – возмущался он. В результате генералы выполнили свой ультиматум. Они арестовали президента и всю верхушку «Братьев-мусульман» (включая духовного лидера движения Мухаммеда Бадиа, а также главу политического крыла Саада аль-Кататни), передали полномочия главы государства председателю Конституционного суда Адли Мансуру и поручили ему готовить новую Конституцию. Было создано новое правительство (ну, условно новое – из 34 новых министров 11 являются бывшими высокопоставленными представителями режима Хосни Мубарака). Светские лидеры объясняли это тем, что стране нужны профессионалы. «За год своего правления «Братья-мусульмане» доказали свою некомпетентность. Поэтому мы вынуждены работать с экспертами, представляющими прошлый режим», – говорил бывший соперник Мухаммеда Мурси на президентских выборах Ахмед Шафик [141].

Одновременно с формированием новой власти военные продолжали охоту за представителями старой. Они отлавливали оставшихся на свободе активистов, приостановили действие исламистской Конституции, запретили вещание ряда пропрезидентских исламистских каналов. Ну и арестовали корреспондентов «Аль-Джазиры» – на всякий случай. И время показало, что их меры предосторожности оказались нелишними. Оправившись от первого шока и ареста всей верхушки, оставшиеся на свободе «Братья-мусульмане» под прицелами видеокамер оставшихся на свободе журналистов вышли на бой. Отступать им было некуда – группировка фактически боролась за собственное выживание.

В результате с конца июля по начало августа 2013 года страну охватили массовые уличные беспорядки с применением автоматического огнестрельного оружия. Помня уроки революции на Тахрире, власти ответили мгновенно и решительно. Уже в середине августа военные начали системный силовой разгон протеста силой, в частности, взяли штурмом укрепленный баррикадами каирский квартал Мадинат-Наср и район Каирского университета, где сосредоточились протестующие (убив при этом как минимум несколько сотен из них) [142]. Такая жестокость привела к бегству из рядов хунты ряда «статусных лиц». В частности, в отставку подал Мохаммед эль-Барадеи, которого из-за остатков его имиджа на Западе назначили на пост вице-президента и который побоялся «нести ответственность за решения, с которыми он не согласен». Однако генерала ас-Сиси ни отставки, ни протесты не остановили – он продолжил расстреливать демонстрантов и системно вычищать страну от «исламистской скверны». Уже в сентябре 2013 года каирский суд удовлетворил иск светских сил и запретил организацию «Братьев-мусульман». Согласно вердикту, «Ихван» лишился статуса некоммерческой организации, все активы и счета арестовывались. К тому времени за решеткой уже томилось 8 тысяч активистов группировки [143]. А в ноябре начался суд над Мухаммедом Мурси и верхушкой «Ихвана», по итогам которого бывший президент и ряд его бывших сторонников были приговорены к смертной казни (дабы не раздражать мировую общественность, казнь отложена на неопределенный срок). После этого протесты сторонников «Ихвана» постепенно сошли на нет и прекратились к середине 2014 года, а исламистский эксперимент в Египте был завершен.

Однако то, что пришло ему на смену, отнюдь не понравилось ни светским либеральным силам, ни лидерам того же молодежного движения «Ат-Тамарруд», которое и инициировало свержение Мурси. Власть они, вопреки их надеждам, не получили – она вернулась к тому, кому в Египте всегда принадлежала, – военным.

Этот переход был закреплен Конституционным референдумом, который прошел в январе 2014 года. Проект Конституции подразумевал запрет на создание политических партий и ведение политической деятельности по религиозному признаку, а также прописывал особую роль военных в государстве. Так, армия могла легально управлять частью туристического, нефтяного и строительного бизнесов, ей было позволено судить в военных судах гражданских лиц, которые совершили правонарушение против военнослужащих или военных объектов. Наконец, принятие военного бюджета в стране выводится из-под гражданского контроля, а министра обороны президент может назначить только лишь с согласия Высшего военного совета. Фактически это был возврат к диктатуре, однако население настолько устало от трех лет бардака, что полностью поддержало предложенный генералами новый порядок власти в стране. За проект Конституции проголосовало 95 % египтян, пришедших на избирательные участки, а в мае 2014 года 97 % из них поддержали избрание генерала ас-Сиси новым президентом Египта. Все практически вернулось на круги своя.

Вашингтон карает

Для полного возврата генералу ас-Сиси нужно было наладить тесные союзнические отношения с Америкой. Сразу же после свержения Мурси он попытался объяснить Вашингтону, что в Египте произошел не переворот, а народное восстание [144]. Более того, он всячески демонстрировал Вашингтону свое дружелюбие, светскость и современные взгляды. Так, США были против планируемого во второй половине 2013 года визита Реджепа Эрдогана в Газу, считая его вредным с точки зрения возобновившегося палестино-израильского диалога. Мурси помог Вашингтону его сорвать, запретив Эрдогану въезжать в сектор через египетскую территорию (с Мурси этот проезд был согласован). Кроме того, новым главой МИД стал бывший посол Египта в США Набиль Фахми, а среди министров впервые в истории страны оказались женщины (они возглавили Министерства культуры и информации).

Однако Белый дом все равно был крайне раздражен совершенным в Египте переворотом (хоть и не называл его таким термином – в ином случае, согласно американским законам, нужно было прекращать ряд связанных с Египтом проектов). Ведь египтяне не просто свергли исламистов – они свергли исламистов, которые достигли ряда важных договоренностей с США. И поскольку никто в мире не поверил бы, что египетские военные решились на переворот без консультации с Вашингтоном, получалось, что американцы снова, уже во второй раз за несколько лет, сдают в Египте своего союзника. Подобная привычка ставила перед другими арабскими лидерами вопрос о целесообразности дальнейшего союза со Штатами. Особенно на фоне демонстративной готовности Ирана и России защищать своих союзников – того же Асада – до конца.

Кроме того, египтяне свергли легитимно избранных исламистов. И проблема тут уже не столько в том, что Соединенные Штаты еще верили в успешность эксперимента с Зеленой демократией – понятно было, что он провалился. А в том, что свержение и разгром вышедшего из подполья «Ихвана» подрывали стратегию Вашингтона по стимулированию антиправительственных группировок в других странах мира переходить от терроризма к легитимной политической борьбе. Долгое время Запад убеждал ближневосточных исламистов (в странах с дружественными США режимами, разумеется) перейти в их конфликте с правительствами с террористического на электоральное поле боя. Радикальные же проповедники утверждали, что играть по правилам западной демократии бесполезно, что исламистам никогда не позволят победить и что они могут прийти к власти не через урны с бюллетенями, а через улицы с автоматами. Примеры ХАМАС (выигравшего выборы в 2006 году и в результате оказавшегося в блокаде) и теперь «Ихвана» стали идеальным аргументом для радикалов. «Когда наконец «Братья-мусульмане» проснутся и поймут тщетность их нынешних попыток привнести перемены, – говорилось в официальном Твиттере сомалийской террористической организации «Аш-Шабаб». – Пора им пересмотреть свою политику, разобраться с приоритетами и повернуться к одному-единственному возможному способу что-то изменить – джихаду» [145].

Чтобы хотя бы минимизировать ущерб (понятно было, что Мурси к власти уже не вернуть), американцы требовали немедленно прекратить репрессии против «Ихвана». «В этот критический момент важно, чтобы силы безопасности и временное правительство уважали право граждан на мирный протест. США призывают к независимому и беспристрастному расследованию событий последних дней, ждут от политических лидеров немедленных действий по урегулированию ситуации», – заявил госсекретарь США Джон Керри [146].Попытки убедить Каир пойти на эти шаги оказались безуспешными – генералы не собирались ставить интересы Вашингтона выше вопросов национальной безопасности страны и давать «Братьям» возможность реорганизоваться и снова устроить революцию. «Встреча с премьер-министром (Хаземом эль-Беблави. – Г.М.) была катастрофой, – говорил сенатор Линдси Грэхем, который вместе с Джоном Маккейном ездил в Каир. – Он фактически проповедовал мне идею о том, что «с этими людьми (сторонниками Мурси. – Г.М.) нельзя вести переговоры, они должны уйти с улиц и уважать закон». На что я ему ответил: «Господин премьер-министр, не вам читать кому-то лекции о законности. Сколько голосов вы набрали на выборах? А ну да, у вас этих выборов не было». По словам сенатора, сам глава хунты генерал Абдул-Фаттах ас-Сиси был “немножко отравлен полученной властью”» [147].

И, судя по всему, чтобы вылечить его или как минимум, по словам Линдси Грэхема, дабы не «следовать вместе с Египтом по темному пути, по которому его повели генералы» [148], Вашингтон начал сворачивать военно-техническое сотрудничество со Страной пирамид. Барак Обама принял решение приостановить выполнение контракта на поставку египтянам самолетов F-16, а также отказался проводить запланированные совместные с Каиром учения. Более того, в Вашингтоне развернулась дискуссия на предмет того, стоит ли отказаться еще и от предоставления ежегодной помощи Стране пирамид. Ведь, по сути, эта помощь шла армии – из 1,55 миллиарда долларов, которые Государственный департамент запросил для Египта на 2014-й финансовый год, 1,3 миллиарда были предназначены вооруженным силам [149]. По словам сенатора Джона Маккейна, продолжение военной помощи повредит имиджу Соединенных Штатов в регионе. «Летающие над головами вертолеты Apache являются символами того, что США встали на сторону генералов», – пояснил сенатор [150].

Саудовцы спонсируют

Да, были и альтернативные мнения – ряд экспертов призывали политиков проявить элементарную трезвость и рассматривать регион через призму реальной политики. «Вместо того чтобы рассматривать окончание периода монополии на власть местных автократий как отличный момент для распространения в регионе демократии, Вашингтону нужно поумерить свои амбиции и работать с местными переходными правительствами для установления некоего базиса для ответственного, пусть при этом даже недемократического правления», – пишет американский политолог Чарльз Купчан [151]. К трезвости своих коллег призывали и израильские политики. «Сначала необходимо функционирующее государство, а уже после того, как оно будет восстановлено в Египте, можно говорить о перезапуске демократического процесса», – цитировали израильские журналисты одного из представителей официальных властей своей страны [152]. К призывам реалистов США вовремя не прислушались, и только лишь в ноябре в Каир с визитом прилетел Джон Керри, заявивший о поддержке стремления египетского народа к переменам и начале «стратегического диалога» с генералами [153]. Однако к тому времени ас-Сиси уже осознал необходимость обзавестись новыми, более серьезными в своих подходах друзьями.

Главным другом стала Саудовская Аравия. У Эр-Рияда были давние связи с Египтом (инвестиции в десятки миллиардов долларов и более 2 тысяч проектов в Стране пирамид, 1,5 миллиона египетских гастарбайтеров на саудовской территории [154]) и давняя нелюбовь к воцарившимся там «Братьям-мусульманам», которых саудовцы при любом поводе пытались ставить на место. Так, после ареста в апреле 2015 года на территории королевства египетского адвоката Ахмеда аль-Гизави (он якобы перевозил наркотики) возле посольства Саудовской Аравии в Каире прошли массовые демонстрации протеста. Саудовцы на них отреагировали крайне жестко – закрыли посольство и консульства, отозвали посла и остановили переговоры о предоставлении Египту пакета помощи в 2,7 миллиарда. И лишь после того, как высокопоставленная делегация «Ихвана» полетела в Эр-Рияд и принесла публичные извинения королю Абдалле, Саудовская Аравия сменила гнев на милость [155].

После переворота же нужда в милости исчезла – король Абдалла назвал «Ихван» «террористами», полностью поддержал действия хунты по разгону демонстрантов и стал выстраивать тесные и доверительные отношения с генералитетом. В частности, обещал помочь 5 миллиардами долларов и компенсировать все убытки, которые Каир понесет от охлаждения отношений с американцами [156]. «Тем, кто заявляет о намерении сократить помощь Египту или угрожает сделать это, мы хотим ответить, что арабские нации богаты и незамедлительно поддержат Египет», – заявил тогдашний министр иностранных дел королевства принц Сауд аль-Фейсал [157]. В целом же с момента отстранения от власти Мурси по начало 2015 года Египет получил десятки миллиардов долларов помощи и инвестиций от Саудовской Аравии, а также союзных ей ОАЭ и Кувейта.

Действия Эр-Рияда были не везде встречены с пониманием. «Как может страна, которая отстаивает ислам и шариат, поддерживать свержение избранного исламистского президента, который пришел к власти посредством честных выборов?» – спрашивал Эрдоган у Сауда аль-Фейсала [158] и посоветовал не возмещать Египту убытки от возможных санкций ЕС, а накормить голодающих в Африке. Однако в Стране пирамид Сауды занимались отнюдь не благотворительностью. Во-первых, Эр-Рияд использовал уникальную возможность окончательно посадить на крючок потенциально самую мощную страну арабского мира, долгое время являвшуюся соперником Саудов в борьбе за региональное лидерство. А гарантией соблюдения саудовских интересов стали египетские салафиты, которых генералам запретили трогать под угрозой лишения этой помощи. Тем самым Саудовская Аравия создавала задел на будущее – если генералы не справятся с проблемами страны или пойдут против Эр-Рияда, то именно салафиты могут попытаться взять власть в свои руки.

Место для Москвы

Пока генералы лояльны центральной власти. «Мы в Египте считаем, что наши отношения с Саудовской Аравией, несомненно, стратегические. Эти отношения – базовая основа безопасности и стабильности региона Ближнего Востока», – говорил Абдул-Фаттах ас-Сиси [159]. И поскольку они загнали в песок самых серьезных идеологических соперников Саудовской Аравии, нужно было всячески помогать египетским властям удерживать «Братьев» в том песке. «В стране, где более 90 % мусульман, лозунг «Ислам – вот решение» звучит очень убедительно, таких людей уничтожать не так-то просто», – говорит известный российский специалист по ближневосточным делам Георгий Мирский [160].

Рассматривающая Египет как проводника своих интересов, Саудовская Аравия должна была подсобить Каиру в деле усиления внешнеполитического авторитета страны, подорванного несколькими годами революций. Речь шла не только о финансовой помощи, но и военной – поиске надежного и серьезного поставщика оружия, а также промышленных технологий. На эту роль была выбрана Россия. В Каир прилетела делегация во главе с министром иностранных дел РФ Сергеем Лавровым и главой Минобороны Сергеем Шойгу, где они провели переговоры о «перспективе сотрудничества в военной и военно-технической сферах» [161]. В результате за деньги Саудовской Аравии были заключены многомиллиардные российско-египетские контракты на поставку самолетов, ракет, систем ПВО.

При этом Москва гарантировала, что не будет привязывать это сотрудничество к политическим вопросам. «Во взаимоотношениях с другими странами Россия строго придерживается принципа невмешательства во внутренние дела суверенных государств, уважения права народов на свободный и самостоятельный выбор путей развития и форм государственного устройства, – говорит Сергей Лавров. – Мы не будем давать наставления нашим зарубежным партнерам или навязывать рецепты решения вопросов, относящихся к их внутренней компетенции… Убежден, что египетский народ, обладающий мудростью тысячелетий, богатым историческим и цивилизационным наследием, способен без помощи извне принять адекватное решение по вопросу о роли и месте в обществе тех или иных организаций, в том числе ассоциации “Братья-мусульмане”» [162].

В итоге Москве и генералу ас-Сиси удалось выстроить тесные и доверительные отношения. Да, Кремль не дождался от египтян помощи в сирийском вопросе (высокопоставленные египетские чиновники, приезжавшие в Москву, попросили отнестись с пониманием к невозможности Каира пойти поперек Эр-Рияда). Однако благодаря выстроенной атмосфере доверия ас-Сиси с пониманием отнесся к решению Кремля прекратить все авиасообщения с Египтом после взрыва российского пассажирского борта над Синаем. «Решение президента Владимира Путина о приостановке полетов является частью мер по обеспечению безопасности для защиты граждан своей страны, – говорит министр иностранных дел Египта Самех Шукри. – Египетско-российские отношения не были и не будут затронуты этим трагическим инцидентом» [163]. Египтяне оценили тот факт, что, в отличие от аналогичной британской эвакуации, Москва не стала мотивировать вывоз своих граждан заявлениями о произошедшем теракте и тем самым усложнять имиджевую и экономическую ситуацию для египетского руководства до оглашения итогов расследования.

В России бы, конечно, хотели, чтобы нынешний египетский режим прожил как можно дольше – Москве удобнее работать не с «Ихваном» или светскими демократами, а с генералами. Кремлю импонировали заявления ас-Сиси о приверженности некой модернизированной форме насеризма. «Эта идеология для России кажется внятной и понятной. Кроме того, при упоминании имени Гамаля Абдель Насера у российской элиты появляется ностальгия – старшее поколение ближневосточников помнит, что во времена Насера наши отношения с Египтом были на пике. И эти настроения передаются в Кремль», – поясняет сопредседатель программы «Религия, общество и безопасность» в Московском центре Карнеги Алексей Малашенко. Россия выучила уроки «Арабской весны» и понимает, что на Ближнем Востоке куда проще работать с авторитарными лидерами наподобие генерала ас-Сиси, нежели с теми руководителями, которые руководствуются идеологией и прикрывают ее демократическими процедурами. И если в администрации Путина это давно знали, то в администрации Барака Обамы только начинают до этой мысли доходить. И чем раньше Белый дом начнет эффективные шаги по восстановлению влияния на Каир и выведению его из-под влияния Эр-Рияда, тем лучше для американских интересов. Ведь «если египетские генералы станут обучаться не в Канзасе, а в Саудовской Аравии, то результат будет весьма предсказуемым – Пакистан», – говорит американский политолог Роджер Коэн [164].

Глава 4

Турция: стамбульский имам заигрался

Став одним из наиболее активных проводников «Арабской весны», Анкара совершила серьезную ошибку. В итоге Турция стоит на пороге дипломатической изоляции, а возможно, и на грани более печальных для нее событий.

Любые мало-мальски профессиональные игроки знают, что невозможно выиграть у казино. Самые серьезные и глубокие аналитики зачастую спускают все свое состояние в рулетку или блек-джек из-за того, что просто не в состоянии сдержать свои эмоции. Они вырабатывают стратегию, начинают выигрывать, однако в какой-то момент времени «белая полоса» приводит к потере осторожности, готовности делать более рискованные шаги, даже игре ва-банк, и в итоге к перебору или неправильной ставке. После чего в лучшем случае теряют выигранное, а в худшем – пытаются отыграться за счет еще более авантюристических ходов, в результате чего остаются вообще без штанов.

Именно таким игроком и стала Турция. Еще несколько лет назад все арабисты и тюркологи восторгались продуманной и осторожной политикой Турции, к созданию которой огромные усилия приложил как сам Реджеп Эрдоган (с марта 2003-го по август 2014 года премьер, а затем президент Турции), так и его министр иностранных дел, ставший в августе 2014 года наследником Эрдогана на посту премьер-министра, Ахмет Давутоглу. Умело сочетая экономическую, идеологическую и политическую составляющую, они превратили Турцию из рупора ненавидимых арабами Соединенных Штатов если уж не в общеарабского лидера, то по крайней мере в один из ведущих центров силы на Ближнем Востоке. Однако с начала «Арабской весны» у Анкары, как по методичке, пошло головокружение от успехов. Реджеп Эрдоган решил срезать путь к лидерству и заменить эволюционный вариант на революционный. В результате Турция не только уже фактически потеряла почти все свои внешнеполитические достижения за последние 10 лет, но и рискует создать новые проблемы. Часть которых (например, курдская) носит экзистенциальный характер.

Рецепт турецкого успеха

В начале 2000-х Турция представляла из себя достаточно жалкое зрелище – нестабильное государство со стагнирующей экономикой, находящееся на задворках исламского мира. При этом сам этот мир Турция фактически игнорировала (если не брать в расчет ничем не подкрепленные пантюркистские амбиции 90-х годов). Основным внешнеполитическим курсом были попытки пробить головой преграды на пути в Евросоюз. Куда Турцию, по понятным причинам, не пускали за элементарной ненадобностью – после окончания «холодной войны» важность Турции для Запада драматически снизилась. Она была нужна лишь как некий форпост Запада на Ближнем Востоке, рупор европейских и американских инициатив. Понятно, что такое позиционирование вкупе с союзническими отношениями с США и партнерскими с Израилем, помноженные на весьма болезненные воспоминания арабов о периоде османского владычества, закрывали Анкаре дорогу в большую ближневосточную политику. Там героем улиц был Муаммар Каддафи и лидеры палестинского сопротивления, а серыми кардиналами во властных коридорах – Хосни Мубарак и саудовские короли.

Все изменилось с приходом к власти в 2002 году Реджепа Эрдогана и его молодых и амбициозных бизнесменов-исламистов из Партии справедливости и развития (ПСР, в турецкой аббревиатуре AKP). Над ними вначале смеялись, называли «бродячим оркестром», ведь многие из людей премьера были лишены западных манер, знания этикета и воспитания и не умели сидеть за столом (как в прямом, так и в переносном смысле – в традиционных турецких семьях до сих пор принято сидеть на полу). Однако этот «бродячий оркестр» провел целую серию внутриполитических и экономических реформ, вытащив страну из пучины экономического кризиса и обеспечив ей серьезный экономический рост. Политика Эрдогана была настолько эффективна, что авторитетные британские The Economist и Financial Times называли Эрдогана самым успешным турецким премьером за все нулевые годы.

Помимо экономики, «оркестр» взялся и за выработку внешнеполитического курса. Итоги оказались также впечатляющими: менее чем за 10 лет Турция превратилась из аутсайдера в объект для подражания и одного из самых влиятельных игроков на Ближнем Востоке, а из форпоста НАТО и проводника интересов Вашингтона – в представителя всего Ближнего Востока на переговорах с Западом.

Стратегия, благодаря которой Эрдогану и ПСР удалось достичь столь впечатляющих результатов, зиждилась на трех столпах: экономической экспансии на Ближний Восток и в Северную Африку, стабилизации и комплексном улучшении отношений со всеми соседями, а также использовании фактора исламской сопричастности.

Изначально было понятно, что рост могущества Турции не может осуществляться военным путем или угрозами применения силы. Даже в отношении врагов. Да, Турция обладала второй по силе армией в НАТО, однако ее возможности проекции этой силы были жестко ограничены. Любая попытка военного давления сразу же порождала у арабов воспоминания об османском владычестве и разжигала антитурецкие настроения, причем не только в объекте давления, но и во всем регионе. Именно поэтому турки решили сделать ставку на экономику, тем более что бурно развивающаяся при Эрдогане промышленность требовала рынков сбыта. С 2004 по 2010 год объем товарооборота между Турцией и арабскими странами возрос почти в три раза – с 13 до 33,5 млрд долларов в 2010 году, а с Египтом – в 10 раз, с 320 млн до 3,3 млрд долларов) [165]. Объем двусторонней торговли между Турцией и Ираном с 2000-го по 2011 год вырос в 16 раз [166]. За период с 2007 по 2010 год турецкие инвестиции в Египте увеличились в 20 раз, составив около 1,5 млрд долларов [167]. Турецкий бизнес проникал во все страны региона. Так, в Ливии при Каддафи работало около 30 тысяч турецких строителей, которые принимали участие в реализации 214 проектов стоимостью 15 млрд долларов [168]. «Нам не нужно захватывать новые территории, земли – достаточно захватить там рынок. Нам главное, чтобы там продавались турецкие товары», – объяснял стратегию турецкий политолог (а позже депутат парламента) Синан Оган. «Турецкий неоосманизм реализовывался не столько в виде присоединения территорий, сколько как формирование лоббистских групп в соседних государствах, причем разными методами – военным, экономическим, идеологическим», – уточняет ее смысл тюрколог, директор Центра востоковедных исследований Владимир Аватков.

Одновременно с экономическим проникновением в регион Турция стала играть и на своей сопричастности к мусульманской умме, особенно на фоне отказа Реджепа Эрдогана от секуляризма во внутренней политике. Премьер давал понять, что Турция больше не является союзником неверных и может превратиться не только в защитника интересов исламских стран, но в некий пример развития. Своей политикой Эрдоган доказал, что исламизм и экономический прогресс больше не являются противоположными по смыслу понятиями. Еще одним реверансом в сторону ислама был небольшой ребрендинг названия партии. Ближе к концу нулевых Партию справедливости и развития в Турции стали называть не AKP, а AK Parti. На первый взгляд это одно и то же, однако в реальности идет подмена понятий – с турецкого «Ak» в зависимости от контекста переводится как белый, чистый, непорочный, исламский.

Естественно, сопричастность исламскому миру нужно было доказать не только внутриполитическими реформами или названием партии, но и помощью в самом важном для арабских стран вопросе – палестинском. «Взгляд Эрдогана был несовместим с дружбой с Израилем. Турция должна была выбирать между арабским миром и Тель-Авивом», – пояснял причины конфликта с Израилем Синан Оган. И естественно, турецкий премьер выбрал арабский мир. Он пошел на демонстративное обострение отношений с Израилем, вплоть до прямых оскорблений израильского президента на одной из конференций, попытки «гуманитарного прорыва» блокады сектора Газа т.н. «Флотилией Свободы» в 2010 году, а также политической, финансовой и технической поддержки боевиков в секторе. В результате Турция стала одним из наиболее активных участников общеарабского «палестинского дела», а Эрдоган – героем арабской улицы. При этом само население Турции полностью поддержало инициативу премьера по разрыву отношений с Тель-Авивом. «Израиль в Турции не популярен и никогда не был таковым, несмотря на расцвет стратегических отношений между Иерусалимом и Анкарой в 1996 году. Эти связи скорее служили формулируемым турецким генеральным штабом понятиям национальной безопасности и внутриполитических интересов и существовали во времена, когда власть офицеров над страной была максимальной. Все это было до прихода к власти ПСР, в те времена, когда общественное мнение не имело особого влияния на турецкую внешнюю политику», – писал старший научный сотрудник Совета по международным отношениям Стивен Кук [169].

Обнуление проблем

Безусловно, экономическое подчинение и идеологическое лидерство в регионе были бы невозможными, если бы Турция не взяла курс на решение двусторонних политических и даже территориальных проблем со всеми своими соседями. Политика получила название «ноль проблем с соседями», а ее архитектором был сам турецкий министр иностранных дел Ахмет Давутоглу. «Турция может снова обрести политическую мощь лишь в том случае, если она использует «стратегическую глубину» (название книги о турецкой внешней политике, написанной Ахметом Давутоглу. – Г.М.) своего местоположения, улучшит отношения с мусульманскими соседями, особенно с Сирией и Ираном. От этих отношений напрямую зависит будущая сила Турции», – говорил Эрдоган еще в начале своего правления [170]. И эти задачи им были выполнены, причем не только с Ираном и Турцией.

Так, нивелирование различных фобий в сирийско-турецких отношениях (в частности, проведение целой серии переговоров с Дамаском, после которых сирийцы в 2005 году отказались от претензий на турецкую провинцию Хатай) не только серьезно улучшило политические отношения между Дамаском и Анкарой, но и привело к резкому росту приграничной торговли, позволившей Анкаре подстегнуть экономическое развитие ее традиционно депресссивных юго-восточных провинций. Их экспортные потоки оказались завязаны на рынки Алеппо (так, только в провинции Шанлыурфа объем экспорта, который шел преимущественно в Сирию, увеличился с 43 тыс. долларов в 2000 году до 80 млн долларов в 2010 году [171]. А местный сектор обслуживания, в свою очередь, получал неплохие деньги от сирийских туристов (которые составляли 71,8 % общего туристического потока в провинции Хатай, 28,8 % в Килисе и 98,4 % в провинции Шанлыурфа [172]). В целом после того, как в 2010 году между Дамаском и Анкарой был введен безвизовый режим, число сирийских туристов в Турции увеличилось в 2 раза (до 1 миллиона человек), а турецких в Сирии – в 2,5 (до 1,5 миллиона) [173].

Сотрудничали стороны и в реализации проектов на государственном уровне. Так, в феврале 2011 года Реджеп Эрдоган вместе с тогдашним сирийским премьером Наджи Отри принял участие в церемонии закладки «Плотины дружбы» на реке Аси. В перспективе планировался запуск и других совместных проектов, включая турецко-сирийский банк, запуск скоростных поездов по маршруту Газиантеп – Алеппо, а также соединение газовых сетей двух стран [174].Обе стороны были объективно заинтересованы в расширении и углублении двусторонних отношений. Турция через Сирию получала выход на ХАМАС (который на тот момент содержался Ираном и размещался в Дамаске) и, соответственно, усиливала свои позиции в Палестине. Сирийцы также рассматривали Турцию как некий противовес Ирану, от которого Башар Асад не хотел слишком сильно зависеть.

Между тем Анкаре удалось стабилизировать отношения и с патроном Дамаска – Тегераном. В Исламской Республике начали рассматривать Турцию не как союзника враждебных иранцам Соединенных Штатов (демонстративный отказ Турции предоставить США базы для нападения на Ирак на всех там произвел впечатление), а как партнера по уборке того беспорядка, который Штаты оставили после операции «Несокрушимая свобода». Анкара и Тегеран, по сути, успешно разделили между собой Ирак – некогда мощную арабскую страну, сдерживавшую как турецкую, так и иранскую экспансию. Более того, Анкара и Тегеран сотрудничали в решении курдского вопроса, координируя усилия по подавлению курдских боевиков, действовавших как на иранской, так и на турецкой территории. Вкупе с четким исполнением Дамаском своих обязательств по Аданскому договору 1998 года (согласно которому Сирия обещала не помогать курдским боевикам на территории Турции и не позволять им создавать базы на сирийской территории) тесное сотрудничество с Ираном помогло туркам нанести серьезный удар по позициям Курдской рабочей партии. Наконец, турецкие власти чуть ли не открыто нарушали режим антииранских санкций. Через Турцию в Исламскую Республику шли все необходимые товары, а иранцы использовали турецкую финансовую систему для ведения бизнеса. По словам депутата от оппозиционной Народной республиканской партии Муаррема Инче, общий объем переведенных через Турцию иранских денег составлял десятки миллиардов евро [175]. Американцы возмущались, посол США в Турции Френсис Риччардоне открыто жаловался, что Вашингтон «неоднократно призывал (турецкие власти. – Г.М.) прервать денежные отношения с Ираном, но нас не хотели слушать» [176].

Доказательством достигнутого высочайшего уровня турецко-иранских отношений стали не только пьяные иранцы, которые спали в коридорах турецких отелей (граждане ИРИ регулярно отдыхали в дружественной Турции, где можно было не соблюдать строгие законы Исламской Республики), но и едва не увенчавшаяся успехом попытка Турции оказать в начале 2010 года посреднические услуги для решения всех проблем вокруг иранской ядерной программы. Речь шла о проекте обмена имеющегося у Тегерана низкообогащенного урана на топливо для тегеранского научно-исследовательского реактора. И хотя турецкое предложение было в итоге похоронено американцами, Турция тогда все равно одержала дипломатическую победу, продемонстрировав степень своего влияния на Исламскую Республику.

Россия признала, а Европа – нет

Конечно, на некоторых направлениях политика «ноль проблем с соседями» не привела к серьезному прорыву в двусторонних отношениях, однако Турция все равно извлекла из этих провалов определенные дипломатические дивиденды. Так, неудача на армянском направлении (случившаяся, справедливости ради, не только по вине Анкары, но и из-за неготовности Еревана к реалистичному комплексному решению проблем с Турцией) компенсировалась серьезным улучшением отношений с Москвой. После августовского конфликта в Грузии Анкара осознала степень влияния России на Кавказе и предпочла договариваться с ней, а не конфликтовать. В России увидели готовность Турции больше не быть проводником американской политики (каковой она была в 90-х годах, особенно в рамках ее линии на поддержку северокавказских боевиков) и играть в дальнейшем конструктивную роль в регионе. «Турецкий неоосманизм в отношении Закавказья переоценен, там у Турции вполне предсказуемая позиция: сохранение союзных отношений с Азербайджаном, сохранение сильного экономического и гуманитарного влияния на Грузию и балансирование на грани ссоры и примирении с Арменией. Никакой значимой экспансии Турции в регионе нет», – пояснял старший научный сотрудник Центра проблем Кавказа и региональной безопасности МГИМО Николай Силаев.

Что же касается турецко-европейских отношений, то в них наступил кризис. Турки честно пытались нормализовать отношения с Брюсселем (ведь статус представителя исламского мира требует и рабочих отношений с теми, перед кем исламский мир будет представляться), однако Европа не была готова принимать и признавать новую Турцию. Серьезным ударом по отношениям стал прием в ЕС десятка новых восточноевропейских членов, в то время как Турцию (по мнению ее руководства, куда больше подготовленную к вступлению в организацию) продолжали держать на пороге. Николя Саркози в 2011 году прямо заявил, что место Турции не в Европе, а на Ближнем Востоке [177]. Еще одним ударом стало поведение ЕС в вопросе референдума об объединении Кипра. В то время как Анкара сделала все возможное для того, чтобы север проголосовал «за», Брюссель не только позволил политикам на юге саботировать его, но и включил после этого греческий Кипр в Евросоюз. А наказал тех, кто поддержал его проект референдума – санкции против Северного Кипра остались в силе.

Разочарование в ЕС привело к тому, что вместо постоянных жалоб на Брюссель Турция стала методично готовить и обтачивать инструменты разговора с Брюсселем с позиции силы. Среди этих инструментов было как улучшение отношений с Тегераном, так и превращение Турции в транзитную страну для значительного числа альтернативных Газпрому путей поставок энергоносителей в Европу. Кроме того, турки стали проецировать свои новые экономико-идеологические возможности на территории, входящие в европейскую сферу влияния, в частности, на бывшие французские колонии. «Франция пытается понять, зачем мы работаем в Африке. Я уже дал поручение: в какую бы африканскую страну ни поехал Саркози, нужно, чтобы каждый раз, поднимая глаза, он видел здание турецкого посольства, турецкий флаг. Я дал указание арендовать посольства в самых лучших местах», – говорил в 2011 году Ахмет Давутоглу [178].

Наконец, Анкара в целом резко ужесточила тон в разговорах с Европой. Например, после того как французский парламент принял закон о криминализации отрицания геноцида, турки отозвали из Франции посла, закрыли пространство для самолетов военно-воздушных сил Франции и ввели запрет на присутствие ее военных кораблей в любом из турецких портов. Помимо санкций, турецкие официальные лица обещали ответить симметрично. Они говорили о том, что вместо того, чтобы обвинять Турцию в «несуществовавшем геноциде», Франции стоит признаться в том, что она творила во время оккупации Алжира. «15 % населения Алжира было убито французами, начиная с 1945 года. Речь идет о геноциде, – утверждает премьер-министр Турции Реджеп Эрдоган. – И если президент Франции (Николя) Саркози не знает, что это был геноцид, он может спросить об этом у своего отца Пала Саркози… который в 40-х годах служил в Алжире легионером» [179]. «Мы сделаем все возможное, чтобы весь мир признал геноцид, совершенный Францией в Африке», – резюмировал глава турецкого кабмина [180]. Конфликт удалось притушить только после того, как французский Конституционный суд отменил этот закон.

Успехи Турции вызывали серьезное опасение как в Европе, так и в ряде арабских государств, считавших себя лидерами Ближнего Востока (Египте, Саудовской Аравии). Перед некоторыми даже маячил призрак новой Османской империи. Однако свою поступь к трону оборвала сама Турция – просто потому, что неправильно повела себя в ходе «Арабской весны», поддержав антиправительственные силы в арабских странах, и прежде всего тамошних исламистов.

Новая весенняя повестка

Турецкие политологи уверяют, что у Анкары, по сути, не было особого выбора. «Весна» поставила Турцию перед выбором: поддержать текущие режимы типа Хосни Мубарака или же остаться на стороне Запада, который принял окончательное решение сменить эти режимы. И Турция выбрала второе, поддержав одновременно с этим демократию на Ближнем Востоке», – говорил Синан Оган. По мнению политолога, Турция оказалась в этом вопросе на правильной стороне истории. «Арабская весна» стала своего рода абортом, сделанным Западом Ближнему Востоку. Если бы аборта не было, то лет через пять во многих странах региона к власти бы пришли радикальные исламистские силы. И тогда бы у умеренных исламистов не было бы шансов предложить странам иной путь развития, – говорил он в самом начале «Весны». – Арабские исламисты будут создавать коалиции с местными светскими партиями, идти на компромисс с Западом. И через несколько лет у них все получится».

Задача была невыполнимой с самого начала. Турецкая модель политического ислама опирается на мощный средний класс, а турецкие исламисты – это прежде всего выросшие в исламской среде бизнесмены. Поэтому в Турции политический ислам воплощал их интересы, связанные с прогрессом, экономической и политической либерализацией. В свою очередь, арабские исламисты – это в первую очередь малообразованные подпольщики и повстанцы с соответствующими установками и идеологией. Они опираются не на конструктивный средний класс, для которого ислам – это прогресс, а на деструктивную бедноту, которая хотела от политического ислама прежде всего справедливости. И которая, устав от коррумпированных властей, готова полностью заменить дискредитировавший себя закон на обладающие в ее глазах абсолютной легитимностью нормы шариата. Для того чтобы арабские страны могли принять турецкую модель развития, в каждой из них сначала должен проявиться свой Ататюрк, зачистить радикальные исламские настроения, обеспечить экономический прогресс и условия для роста среднего класса. А «Весна» могла привести к власти в лучшем случае аналоги Рухоллы Хомейни.

Однако проблема для Турции была не в том, что прогнозы об «умеренной исламизации» Ближнего Востока не оправдались, а в том, что Анкара решила воспользоваться «Весной» для того, чтобы банально срезать путь к лидерству, и резко радикализировала свою стратегию. Ведь смыслом «нуля проблем с соседями» была не сама по себе нормализация отношений с режимами, а способ достижения лидерства. Изначальным инструментом ее воплощения был захват экономики арабских стран и умов их жителей. Такой подход гарантировал успех, но его нужно было ждать достаточно долго. Слишком долго для молодых и амбициозных руководителей страны. И когда весь Ближний Восток погрузился в пучину «Арабской весны», турецкие власти решили действовать более агрессивно, использовать процесс трансформации арабских режимов для того, чтобы ускорить процесс достижения лидерства. И «ноль проблем с соседями» нужно было переименовывать в «ноль проблем с вассалами».

Для этого, по мнению Анкары, нужно было решить ряд задач. Прежде всего, выбить из игры ряд основных конкурентов в битве за статус ближневосточного «царя горы». Речь прежде всего шла о Египте, Ливии, а также чересчур усилившихся партнерах из Исламской Республики.

Египетские власти еще со времен Насера считали себя признанными лидерами арабского мира, поэтому крайне негативно отнеслись к появлению турецкого конкурента. Особенное их недовольство вызывало стремление Анкары оспорить у Египта роль основного посредника в деле разрешения палестино-израильского конфликта (в частности, попытки турок стать посредниками в переговорном процессе). Поэтому Хосни Мубарак делал все возможное для ограничения турецкого влияния в Палестине, а также на Синае. Египетские СМИ были настроены антитурецки и передавали эти настроения населению. Так, исследование, проведенное летом 2009 года «Палестинским центром по вопросам политики и опроса», показало, что если среди палестинцев Турцию в качестве наиболее важного внешнеполитического партнера видели 43 %, то среди египтян – лишь 13 % [181]. Естественно, в такой ситуации ни о каких нормальных отношениях между странами не могло идти и речи, и в Анкаре посчитали, что режим Мубарака проще убрать, чем убедить его согласиться с турецкими амбициями.

С главой Ливии Муаммаром Каддафи открытых конфликтов у турок не было – скорее наоборот, турецкий бизнес активно работал в Джамахирии. Однако в Анкаре все равно рассматривали яркого и харизматичного ливийского лидера как одного из основных конкурентов Эрдогана в борьбе за любовь арабской улицы. В конце концов, Эрдоган никогда бы не смог так унижать европейских политиков, как это делал Каддафи, прикрываясь своими нефтегазовыми месторождениями.

Аналогичным конкурентом был Махмуд Ахмадинежад, с его яркими антиизраильскими и антиамериканскими выступлениями. Но в игру против Ирана в Сирии Турция вступила не только из-за имиджевого фактора. В Анкаре понимали, что ирано-турецкое партнерство – явление временное. Ближний Восток всегда был слишком мал для турок и персов, и было очевидно, что в среднесрочной перспективе они превратятся в региональных соперников. Не случайно же исследование «Палестинского центра по вопросам политики и опроса» показало, что Турцию в качестве наиболее важного внешнеполитического партнера рассматривали лишь 6 % иранцев [182]. Вероятно, в Анкаре надеялись, что финальным аккордом «Арабской весны» станет именно сокрушение Ирана, а для этого нужно было вначале максимально ослабить Исламскую Республику. Например, выбить из-под ее влияния Сирию, отрезав тем самым Иран от всего Леванта.

Турция рассчитывала не просто сокрушить конкурирующие режимы – она увидела шанс перестроить их и остальные страны региона по своему образу и подобию. «Турция играет роль, которая изменит ход истории и поможет перестроить регион с чистого листа», – обозначил намерения Анкары в феврале 2011 года Эрдоган [183]. Используя собственный образ как единственной демократии, способной совместить политический ислам и прогресс, Турция уже не просто предлагала населению арабских стран и их элитам модернизировать существующие режимы. Речь шла о свержении этих элит революционным путем и приходе к власти «народных сил» в виде умеренных исламских движений, тех же «Братьев-мусульман». В Анкаре понимали, что им как исламистам всегда легче договариваться с другими исламистами, нежели чем со светскими диктатурами, которые рассматривают политический ислам как основную угрозу своей власти.

Сирийский ключ

Если в Тунисе, Египте и Ливии Турция играла скорее вспомогательную роль (после начала событий в Египте в январе 2011 года Анкара думала почти неделю, после чего в начале февраля того же года Эрдоган дал Хосни Мубараку «очень искренний совет» уйти в отставку [184]), то в деле разжигания сирийской гражданской войны она стала одним из основных игроков. Важность сирийского фронта усилилась после того, как войну турок (поддерживающих «Братьев-мусульман») и европейцев (стоящих за либеральные силы) за Магриб выиграла Саудовская Аравия, вошедшая в альянс с египетскими военными. Однако именно Сирия, которая должна была решить целый ряд турецких тактических задач, в итоге и похоронила всю новую турецкую внешнюю политику.

У Турции на Сирию были большие планы, и, в случае оперативного свержения Башара Асада по примеру Мубарака или хотя бы Каддафи (на что, очевидно, и рассчитывали в Анкаре), дело могло ограничиться не только изоляцией Ирана и прямым выходом Турции к Ирану и Палестине. Вариантов дальнейших действий была масса, вплоть до заражения вирусом «Весны» арабских монархий Персидского залива, смены тамошних режимов и полной зачистки всего региона от конкурентов. Именно поэтому Анкара приложила огромные усилия для свержения сирийского президента. Все совместные проекты были закрыты, и турецкие власти взялись за прямое обучение, вооружение и консолидацию противников Асада. Именно в Турции в начале июля 2011 года прошел учредительный съезд объединенной оппозиции, именно на турецкой территории находились основные лагеря Сирийской свободной армии, именно турецкие спецслужбы охраняли лидеров антиасадовского сопротивления (после того как тех попытались выкрасть сирийские агенты). Именно через турецко-сирийскую границу в Сирию шли боевики, снаряжение и оружие (в том числе и химическое, которое, судя по всему, и было применено в Сирии для дискредитации Башара Асада).

Однако, вопреки всем приложенным усилиям, блицкриг по египетскому или ливийскому образцу не удался. Как следовало из популярного анекдота, когда пациент очень хочет жить, медицина бессильна. А режим Башара Асада, в отличие от окружения Хосни Мубарака, хотел жить. И опять же, в отличие от Муаммара Каддафи, делал для выживания правильные вещи (в частности, президент не говорил о «крысах», а призывал умеренную часть оппозиции садиться за стол переговоров). К тому же на стороне Асада безоговорочно выступили национальные меньшинства Сирии, прекрасно понимавшие, что их ждет в случае свержения алавитского правления (которое им хотя бы гарантировало жизнь).

Туркам срочно требовался эффективный план «Б» по свержению Асада, но его не было. По сути, нужна была военная интервенция. Не обязательно в виде марша на Дамаск – туркам достаточно было взять под контроль значительную часть Северной Сирии и превратить ее в надежный и безопасный плацдарм для боевиков. «Такая зона должна быть создана между городами Алеппо, Идлиб и турецкой границей с включением в нее приграничных городов Айн-Эль-Араб (Кобани), Джараблус и других в зависимости от плотности населения в этих районах. И решение о создании зоны безопасности должна принять ООН», – поясняет премьер-министр Турции Ахмет Давутоглу [185]. Однако в Совбезе принять такого рода резолюцию было невозможно, как и операцию по созданию этой зоны. Сами турки осуществить вторжение не могли, особенно в первые годы войны (когда сирийская армия была не столь потрепана в боях). Во-первых, потому, что турецкие вооруженные силы только-только оправлялись от масштабной чистки высшего офицерского состава, устроенной Эрдоганом (более половины турецких адмиралов и около 20 % генералитета находятся за решеткой по делу о заговоре против ПСР [186]). Сотрудники Массачусетского технологического института подсчитали, что во время первых ударов нужно было с воздуха уничтожить более 450 целей, включая 150 противовоздушных батарей, 27 батарей с ракетами «земля – земля», 12 противокорабельных батарей, 22 радара раннего оповещения и командных объектов, 32 аэродрома и более 200 укрепленных ангаров для самолетов [187]. И это еще без учета возможного столкновения турок с иранскими кадровыми частями.

Помимо проблем военно-технического характера, планы турецкого вторжения в Сирию сталкивались и с имиджевыми препятствиями. Ввод войск в арабскую страну мог бы воскресить страхи арабов относительно оттоманской угрозы, которыми бы воспользовались враги Турции, прежде всего иранцы и египтяне. В итоге Анкара рисковала превратиться во врага арабского мира.

Оба ограничительных фактора, конечно, могли бы быть сняты в том случае, если бы турки вводили войска не самостоятельно, а в составе коалиции. Однако сколотить ее не удалось. Так, надежды Анкары на желание США устроить в Сирии «войну на периферии» с Ираном не оправдались. Да, госсекретарь США Джон Керри регулярно отмечал, что «идею о создании буферной зоны стоит рассмотреть» [188], однако на практике Вашингтон от ее создания отказывался. И не только потому, что поддержание этой зоны будет в прямом смысле дорого стоить (по расчетам председателя Объединенного комитета начальников штабов Мартина Демпси, цена составит 500 миллионов долларов на создание зоны и 1 миллиард долларов в месяц на поддержание [189]). Барак Обама, провозгласивший вывод американских войск из Ирака и Афганистана, был не готов к новой войне в исламском мире. А после начала и особенно успешного завершения ирано-американских ядерных переговоров нужда американцев во вторжении в Сирию вообще отпала.

Европа без американцев воевать отказывалась. Ее многому научила ливийская кампания, в ходе которой европейцы таскали каштаны для других и к которой были попросту не готовы. Военная операция против режима Каддафи (чья армия была на порядок слабее сирийской и на два порядка слабее иранской) четко продемонстрировала Парижу и Лондону ограниченность их собственных военных возможностей, неспособность участвовать в крупных кампаниях без поддержки со стороны Соединенных Штатов. Поучаствовать в военной операции были готовы лишь арабские монархии, но лишь словом и долларом. Для ведения этой войны у них нет серьезных армий.

Одни убытки

Не имея возможности склонить чашу весов в свою пользу, турки вынуждены были несколько лет наблюдать за тем, как сирийская гражданская война несет им одни проблемы. Так, вместо прибыли от торговли с Северной Сирией турецкие власти тратят огромные деньги на содержание лагерей беженцев, в которых находятся миллионы сирийцев. «Мы потратили 8 миллиардов долларов только на строительство и обеспечение лагерей. В некоторых городах сирийских беженцев у нас больше, чем турецких граждан», – жаловался в 2015 году Ахмет Давутоглу [190]. Помимо лагерей, десятки тысяч беженцев расселились по турецким городам [191], ухудшив там криминогенную ситуацию, а также ситуацию на рынке рабочей силы и аренды жилья. Так, с сентября 2011 года по сентябрь 2012 года цены на аренду недвижимости в провинции Хатай выросли в среднем на 22 % – при том, что объем предложений на рынке увеличился более чем в 10 раз [192].

Однако самым серьезным последствием сирийской войны для Турции стало обострение курдского вопроса. Дамаск фактически вышел из Аданского соглашения и пошел на компромисс с собственным курдским населением. Асад освободил ряд их соплеменников из сирийских тюрем, подписал указ о предоставлении гражданства сирийским курдам (до этого в Сирии они считались незаконными иммигрантами из Турции), а также пообещал им автономию по итогам войны. После в обмен на это курды (для которых суннитские радикалы несут неменьшую угрозу, чем для правящих алавитов) обязались поддержать режима Асада и силами собственного ополчения поддерживать порядок на своих территориях, чем они сейчас и занимаются. И проблема для Турции была не только в том, что Башару Асаду удалось перебросить высвободившиеся войска на иные, более опасные участки фронта, а скорее в том, что эти сирийские курды, получившие под контроль значительные участки сирийско-турецкой границы, настроены крайне враждебно в отношении Анкары. Они уже сейчас активно помогают своим соплеменникам с турецкой стороны (естественно, при помощи Дамаска – сирийские власти стали поставлять оружие курдским боевикам на территории Турции). В результате возможности Рабочей партии Курдистана в Турции резко выросли. «В Восточной Анатолии (населенной турецкими курдами. – Г.М.) государственные чиновники передвигаются только днем и только под армейским конвоем. Армия там в постоянной боевой готовности. Государственные флаги Турции в городах, включая тот же Диярбакыр, не висят», – описывал ситуацию в Турции в 2013 году президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский.

При этом очевидно, что после получения сирийскими курдами обещанной автономии их возможности резко вырастут. Более того, после хода Дамаска и легализации созданных курдских ополчений даже в случае падения режима Асада Сирийский Курдистан мог состояться, но уже не как автономия внутри Сирии, а как самопровозглашенное государство. «Курды – самая организованная этническая группа в Сирии, и если дела в этой стране пойдут совсем плохо, они этим воспользуются, – считает бывший министр иностранных дел Турции Яшар Якис. – Идея независимого Курдистана живет в уме каждого курда» [193].

Турция, безусловно, выдвинула к Дамаску ряд требований и угроз. «Мы не позволим террористическим группам создавать лагеря в Северной Сирии и угрожать Турции… Если там создаются образования, готовящиеся к проведению террористической атаки, то у нас есть право вмешаться», – заявил турецкий премьер Эрдоган [194]. Однако, по понятным причинам, не решилась на полноценную военную операцию в одиночку. Пытаясь как-то купировать курдскую проблему иным способом и сделать так, чтобы проблемы исходили не от каждого курда, а хотя бы от каждого второго, Анкара взяла курс на нормализацию отношений с лидерами Иракского Курдистана (многие из которых имели сложные отношения со своими сирийскими и турецкими собратьями). Дополнительным объяснением интереса к иракским курдам были их запасы нефти объемом в 45 миллиардов баррелей [195] (примерно 40 % всей иракской нефти [196]). Турция же, в свою очередь, серьезно зависела от импорта энергоносителей – 91 % потребляемой в Турции нефти и 98 % газа шло из-за рубежа [197], в том числе и из отправленного в категорию врагов Ирана (в 2012 году ИРИ обеспечивала 30 % внутренних потребностей Турции в нефти и 20 % – в газе [198]). В итоге Анкаре удалось наладить экспорт курдских нефти и газа в Турцию в обход официального Багдада, а в обмен на это Турция фактически нивелировала экономическую зависимость Иракского Курдистана от остальной части Ирака. И не только с точки зрения экспорта нефти и газа (до этого курды вынуждены были отправлять свою нефть через порт Басра под контролем Багдада). Турки начали снабжать иракских курдов всеми необходимыми товарами, а также гарантировали политическую поддержку. «Иракские курды понимают, что после ухода США у них будут очень большие проблемы с иракскими арабами, которые считают, что курды слишком много получили во время американского присутствия. И в обмен на турецкую поддержку и защиту курды готовы не педалировать идею независимости Иракского Курдистана, а также не поддерживать Рабочую партию Курдистана», – говорит Синан Оган. По мнению турецких политиков и политологов, зависимость от Турции порождает благожелательное отношение иракских курдов к турецким интересам, и даже готовность решать турецкие проблемы. Так, в августе 2013 года после убийства ИГ сотен мирных курдов лидер Иракского Курдистана Масуд Барзани заявил о готовности ввести свои войска в Сирию. Естественно, под предлогом защиты сирийских собратьев и на их территорию. «Судя по всему, ни в чем не повинным курдам, в том числе – женщинам и детям, грозит гибель. Иракский Курдистан будет готов к тому, чтобы защитить их», – говорил Масуд Барзани [199].

Рискованный выход

Линия на сближение с иракскими курдами интересная и перспективная, но достаточно рискованная. Во-первых, она вбивала еще один гвоздь в политику «нуля проблем с соседями» и вела Турцию к конфликту еще и с Багдадом. А значит, и к дополнительному напряжению в отношениях с Вашингтоном, заинтересованным в сохранении единства Ирака (только за счет нахождения в Ираке суннитских и курдских регионов можно было не допустить шиитского доминирования во властных коридорах Багдада). «Мы не поддержим экспорт нефти из любой части Ирака без соответствующего одобрения иракских властей», – заявляла представительница Государственного департамента Виктория Нуланд [200]. Во-вторых, обеспечивая независимость Эрбиля от Багдада, турки сами, своими руками, создают основу для создания независимого Иракского Курдистана. И нет никаких гарантий, что это государство или государственное образование через какое-то время не пересмотрит соглашение с турками о невмешательстве в «курдский вопрос». И не начнет процесс консолидации всех курдских земель (в том числе и тех, которые являются частью Турции) в единое 40-миллионное Курдское государство.

Некоторое время назад казалось, что Турция нашла решение всех этих проблем – и с курдами, и с Ираном, и с Асадом. Имя этому решению было ИГ. Консолидировав значительную часть джихадистского сегмента сирийского сопротивления, боевики группировки стали представлять серьезнейшую угрозу для властей в Дамаске. Кроме того, ИГ успешно зачищало сирийских курдов, нивелировав тем самым их угрозу для турецких интересов. Ради того, чтобы ИГ одержало победу в сирийской гражданской войне, Турция консолидировала свои усилия со своим, в общем-то, конкурентом на поле умеренного исламизма – Катаром. Заключенный президентом и эмиром альянс оказался настолько важным, что в августе 2015 года Доха даже дистанцировалась от решения ЛАГ осудить Турцию за удары по территории Северного Ирака. «Катар подчеркивает свою полную солидарность с действиями Турецкой Республики по защите собственных границ и поддержанию безопасности», – говорилось в официальном заявлении эмирата [201]. Более того, к этому альянсу частично присоседилась и Саудовская Аравия, для которой стремление нанести Ирану поражение в Сирии или же (если повезет) вызвать в этой стране конфликт на периферии между иранцами и Западом оказалось важнее, чем страх перед протурецкими или прокатарскими исламистами.

Возможно, этот террариум единомышленников и смог бы достичь успехов. Однако их карты спутало начало российской военной операции в Сирии. И если Доха с Эр-Риядом предпочли воздержаться от публичной мести, то турки расстроились и отреагировали крайне неадекватно. И расплачиваться за эту неадекватность они будут еще очень долго. По сути, попытка превратить стратегию «ноль проблем с соседями» в «ноль проблем с вассалами» привела к тому, что на ее место пришла реальность в виде «нуля соседей, с которыми нет проблем». И Россия стала последним из влиятельных соседей, с которыми эти проблемы возникли

Ответили самолетом

Российско-турецкие политические отношения в последние годы складывались непросто. Причин этому была целая масса. Эксперты, в частности, называют три момента в российской политике, на которые турки обиделись особенно сильно.

Во-первых, это, конечно, воссоединение Крыма с Россией. Да, официально турецкие власти вели себя достаточно сдержанно, однако на деле они расценили это как недружественный шаг. И дело даже не столько в том, что Крым вошел в состав России, сколько в том, что после воссоединения ФСБ и другие органы стали зачищать полуостров от исламистских ячеек и группировок, а также от «пятой колонны» в лице меджлиса. То есть от структур, в пестование которых Анкара вложила столько сил и средств. Именно поэтому, как утверждают некоторые эксперты, за нынешними авантюрами крымско-татарских лидеров на Украине (в том числе и блокада) можно увидеть и турецкие уши. Не случайно, по их мнению, турецкие власти вложили серьезные средства в Мустафу Джемилева после его бегства на Украину.

Второй обидой стали слова и действия Владимира Путина в отношении Армении. Президент открыто назвал убийство османскими властями 1,5 миллиона армян геноцидом, а затем приехал в Ереван на столетие геноцида, и даже выступил там с речью. Турки промолчать не смогли. «С учетом массовых преступлений и депортаций, которые Россия в течение века осуществляла на Кавказе, в Центральной Азии и в Восточной Европе, с учетом методов коллективного наказания, таких, как Голодомор, а также бесчеловечных действий в истории самой России, особенно против турецкого и мусульманского народа, мы полагаем, что она лучше знает, что такое «геноцид» и какова его правовая формулировка», – говорилось в крайне резком официальном заявлении турецкого МИД [202]. Реакция была резкая, но все-таки предсказуемая – Анкаре не нужен был прецедент. Одним из важнейших сдерживающих факторов для третьих стран в деле признания геноцида, а тем более криминализации его отрицания является нежелание портить отношения с Турцией. И если Турция проигнорирует демонстративный шаг или заявление любой страны (хоть России, хоть США), то ряд стран могут посчитать, что Анкара сменила свою позицию, после чего армянской диаспоре будет несколько проще протащить через их парламенты признание и криминализацию отрицания геноцида. В результате внешнеполитическое давление на Турцию увеличится, и ее противникам будет проще использовать фактор геноцида для давления на Анкару. Причем по вопросам, далеким от интересов армян и Армении.

Однако и заявление Путина о геноциде, и действия Москвы в Крыму (в частности, преследование саботажников из близкого к Турции крымско-татарского меджлиса) не становились причиной реального обострения двусторонних отношений. Политические конфликты демпфировались за счет важнейших экономических и стратегических отношений. Россия стала важнейшим экспортным рынком для Турции (по итогам 2014 года двусторонний товарооборот составил почти 31 миллиард долларов, а к 2020 году этот показатель стороны даже хотели довести до 100 миллиардов долларов [203]) и привлекательнейшим местом для работы турецких компаний. Более того, Москва и Анкара реализовывали проекты стратегического характера – строительство в Турции российскими специалистами на российские деньги атомной станции, а также создание важнейшего для Анкары «Турецкого потока». По плану этот трубопровод должен был доставлять 50 миллиардов кубометров российского газа в Европу (тем самым предоставляя Анкаре рычаг давления на Брюссель), а также 14 миллиардов кубов в Турцию, ликвидировав тем самым зависимость турецкой экономики от поставок российского газа через обреченную на годы нестабильности Украину.

Казалось, что экономические и стратегические отношения демпфируют и недовольство Турции из-за начала российской военно-воздушной операции в Сирии. К тому же а) Россия договорилась с США и ЕС о как минимум невмешательстве в свою репутацию, б) весь цивилизованный мир поддерживал действия Москвы по борьбе с терроризмом, особенно после парижских терактов, и в) Кремль учитывал определенные интересы Турции в Сирии. Эксперты надеялись, что в этой ситуации Анкара ограничится ворчанием и протестами по поводу периодически залетавших на территорию Турции российских самолетов (тем более что Путин лично приносил Эрдогану извинения за эти инциденты, сохраняя тем самым ему лицо и не выставляя слабым лидером). Однако 24 ноября эти надежды обратились в прах. Утром того дня в СМИ вышла информация о том, что турецкие ВВС сбили над Сирией самолет. Днем стало известно, что этот самолет – российский фронтовой бомбардировщик «Су-24».

Кинжал в спину

У Москвы и Анкары изначально были принципиально разные взгляды на то, кто виноват в гибели самолета. В Кремле говорят об акте агрессии со стороны турецкой армии, чей истребитель нарушил международные нормы и вторгся на территорию сопредельного государства для того, чтобы поразить там российский «Су-24». «Наш самолет был сбит над территорией Сирии на удалении одного километра от турецкой территории ракетой «воздух – воздух» с турецкого самолета F-16, упал на территорию Сирии в 4 километрах от границы с Турцией, – заявил Владимир Путин. – Наши летчики и наш самолет никак не угрожали Турецкой Республике, это очевидная вещь» [204]. Российский президент назвал действия турецких властей не только незаконными, но и аморальными, и даже предательскими. Своего рода «ножом в спину» от страны, которая россиянами считалась партнером по борьбе с ИГ, да и вообще союзником в регионе.

По мнению Анкары, никакого удара в спину не было. Было долгое предупредительное махание ножом перед носом у российских партнеров, которых много раз предупреждали о недопустимости нарушения турецкого воздушного пространства. А после того, как российский самолет в очередной раз пересек турецкую границу (власти страны опубликовали схему полета российского бомбардировщика, на которой видно, что он нарушал воздушное пространство Турции, пересекая небольшой аппендикс турецкой территории, вдающийся в сирийское пространство) и не ответил на 10 сделанных ему предупреждений, терпение Анкары лопнуло, и турецкий истребитель вынужден был стрелять на поражение. В полном соответствии с правом государства защищать свое воздушное пространство.

Позиция турецкой стороны изначально выглядела весьма сомнительно. Российские власти не только заявили о том, что на турецкую территорию бомбардировщик не залетал, но и готовы предоставить данные объективного контроля. Однако даже если принять за истину турецкую версию событий, то появляется ряд неудобных вопросов. Во-первых, если российский самолет и пересекал означенный аппендикс, то делал это в течение считаных секунд (турки говорят о 17). За такое время невозможно передать 10 предупреждений, а затем произвести наведение на цель и сбить самолет. Во-вторых, за такие вещи иностранные самолеты в принципе не сбивают, поскольку «краткосрочное нарушение границ никогда не может быть поводом для атаки». Это слова самого Реджепа Эрдогана, сказанные в июне 2012 года, когда при аналогичных обстоятельствах сирийцы сбили турецкий боевой самолет. В-третьих, подобного рода действия рассматриваются лишь как исключительная мера либо в отношении враждебного государства, либо в отношении страны, которая не может достойно ответить. Россия, являвшаяся до инцидента одним из ключевых партнеров Турции и, в общем-то, ядерной державой, явно ни в одну из этих категорий не попадает. И наконец, в-четвертых: самолеты не сбивают после того, как Владимир Путин специально договорился с Эрдоганом о предотвращении именно таких инцидентов еще в самом начале российской операции.

Учитывая все эти несостыковки, неудивительно, что турецкие власти приложили серьезные усилия для ликвидации всех возможных свидетелей произошедшего. И прежде всего российских летчиков, которым удалось катапультироваться после попадания в борт ракеты. Одного из них – командира воздушного судна Олега Пешкова – в нарушение международных норм расстреляли с земли местные боевики-туркоманы, ассоциированные с запрещенной в России террористической группировкой «Джабхат ан-Нусра» и с турецким правительством. Второму летчику, штурману Константину Мурахтину, удалось сбежать (он получил фору за счет того, что приземлился на лесистый склон) и успешно скрываться на местности от поисковых групп боевиков, а вечером того же дня его эвакуировала группа российского и сирийского спецназа. При этом, как только он активировал маячок, его положение засекли не только российские и сирийские силы, но и вроде бы не обладающие соответствующим оборудованием боевики. В результате, по словам официального представителя Министерства обороны России генерал-майора Игоря Конашенкова, кроме российской группы поиска в данном районе охоту за пилотом вели не только сами боевики, но и «ряд других подразделений, оснащенных современным специальным оборудованием для пеленга» [205]. Они потерпели неудачу, однако, к сожалению, дополнительных жертв избежать не удалось. В ходе операции по поиску летчиков погиб один из спасателей, морпех Александр Позынич, а также был потерян поисковый вертолет «Ми-8».

Зачем втыкали?

Анализ инцидента с самолетом позволяет сделать вывод, что речь шла не о какой-то спонтанной акции, а о тщательно спланированной операции. Ее организаторы позаботились даже о прессе. «Создается впечатление, что турецкие СМИ были осведомлены о инциденте заранее. С вечера 23 ноября в них раскручивалась антироссийская истерия, а на месте инцидента загодя стояли турецкие камеры, которые снимали падающий российский самолет», – говорит Владимир Аватков.

Весь вопрос в том, каков был мотив для этой операции. Тут есть несколько разных версий. По одной из них, турецкие власти хотели тем самым потрафить местным националистам, продолжив таким образом вектор своей предвыборной риторики. Эрдоган активно эксплуатировал тему «турецкого достоинства», а периодические пролеты российских самолетов над турецкой территорией были своего рода унижением. По другой версии, турецкий премьер хотел отомстить за потерянные доходы своих ближайших родственников. Ни для кого не секрет, что караваны груженных нефтью машин ИГ шли к турецкой границе, продавая там «черное золото» по демпинговым ценам. И курировали эту торговлю, по слухам, не только турецкие генералы, но и лично сын турецкого президента. «Вся нефть поставлялась компании, которая принадлежит сыну Реджепа Эрдогана. В связи с этим Турция начала нервничать, когда Россия стала наносить удары по инфраструктуре ИГ и уничтожила уже более 500 грузовиков с нефтью», – уверяет министр информации Сирии Омран аз-Зоуби [206].

Обе эти версии, безусловно, имеют право на существование, но у них есть ряд минусов. И дело тут даже не в чрезмерном варианте ответа (ради ненужного на данный момент поднятия рейтинга или мести за семейный бизнес на грань войны с великой державой не становятся). А в том, что, судя по времени перехвата самолета, его ликвидация изначально планировалась не как ограниченная операция, а как удар по российско-турецким отношениям в целом. Речь шла о демонстративной акции накануне заседания российско-турецкой группы по стратегическому диалогу, в которой должен был принять участие министр иностранных дел России Сергей Лавров, а также незадолго до планируемого визита Эрдогана в Россию. Сбив самолет, Анкара фактически показала, что ни на какой диалог с Москвой она не рассчитывает и фактически меняет вектор российской политики с сотрудничества на конфронтацию.

Если смотреть на турецкую акцию с данной, «глобальной» точки зрения, то можно выделить две версии турецкого поведения. Согласно первой из них – внешнеполитической, – турки действительно сделали стратегический выбор и решили все-таки ответить Москве за Сирию. По всей видимости, они посчитали, что дальнейшее ухудшение отношений неизбежно и что Кремль в дальнейшем не собирается искать стратегический компромисс с Турцией по сирийскому вопросу. Свидетельством чему могло рассматриваться заявление Путина на саммите «Большой Двадцатки» о том, что среди присутствующих есть страны – спонсоры ИГ, а также сравнивание с песком складов оружия и иных логистических объектов вдоль сирийско-турецкой границы. Союзники, по мнению Анкары, так не поступают.

Логично предположить, что если эта версия верна, то турки должны были серьезно подготовиться к демонстративной смене тренда. И прежде всего согласовать его с союзниками по НАТО – ведь речь шла о ликвидации самолета ядерной державы страной – членом Альянса. Однако, судя по тональности официальных заявлений союзников после инцидента, турецкие действия по нападению на российский самолет ни с кем не согласовывались. В Брюсселе и Вашингтоне, конечно, формально поддержали союзника по НАТО, но в то же время между строк призвали Москву «понять и простить». А Ангела Меркель прямым текстом потребовала от турецкого правительства «сделать все возможное для деэскалации ситуации» [207]. Возможно, именно этим и объясняется долгое молчание турецких официальных лиц, и прежде всего самого Эрдогана, – шли долгие и, по всей видимости, болезненные для Турции консультации с раздраженными союзниками.

Впрочем, молчание может быть объяснено и в рамках другой версии – Эрдогану нужно было разобраться, кому дать по шапке. Не исключено, что вся операция была элементарной подставой президента (приложившего много сил для выстраивания комплексных политико-экономических отношений с Россией) со стороны соратников по партии. Ни для кого не секрет, что Эрдогана в Партии справедливости и развития давно и системно не любят. Прежде всего из-за идеологических разногласий. Многим не нравится авторитарный стиль правления ставшего президентом премьера, его радикальные методы и чрезмерные амбиции. Косвенным подтверждением этой версии является тот факт, что приказ о ликвидации российского самолета отдал не президент, а человек, которого считают потенциальным вождем антипрезидентской оппозиции, – премьер-министр Ахмет Давутоглу.

По итогам этой комбинации (если она, конечно, имела место) Эрдоган был поставлен в абсолютно безвыходную ситуацию, чреватую не только потерей лица, но и политической изоляцией. Ему пришлось оправдываться не только перед Путиным (которому Эрдоган после инцидента безуспешно пытался дозвониться и который, как известно, очень не любит, когда нарушаются заключенные с ним соглашения, в частности о предотвращении подобного рода инцидентов), так и перед своими западными партнерами, которым нужен компромисс с Москвой и Тегераном в сирийском вопросе, а не война с ними. Да, теоретически у Эрдогана был шанс выйти из ситуации с минимальным ущербом, и Москва ему этот шанс даже расписала. «До сих пор мы не слышим ни внятных извинений с высшего военно-политического уровня Турции, ни предложений по возмещению вреда и ущерба, ни обещания наказать преступников за содеянное преступление», – намекнул Владимир Путин [208]. Однако стоявшие за провокацией (если она, конечно, имела место) люди прекрасно понимали, кто такой Эрдоган и что для него значит его гордость. Извиняться (и признавать тем самым отсутствие контроля за действиями подчиненных) он, понятное дело, не стал. «Я думаю, что если кто-то и должен принести извинения, то это не мы, – заявил президент. – Те, кто нарушил наше воздушное пространство, должны извиняться. Наши пилоты и наши вооруженные силы просто выполняли свои обязанности, которые заключались в ответе на нарушение правил» [209].

Напросились

Действия Турции требовали ответа со стороны Москвы. И не только потому, что в Кремле хотели мести. Если бы Россия проигнорировала недружественный акт Турции, то не было никаких гарантий, что завтра российские самолеты не будут сбиваться поставленными исламистам саудовскими ПЗРК (которые до сих пор не оказались в Сирии только потому, что Эр-Рияд боится ответных агрессивных действий России, например, на йеменском фронте).

Первым ответом стал военный. И стандартными действиями (прерыванием всех действовавших каналов взаимодействия между Минобороны России и Вооруженными силами Турции, в том числе и горячей линии, которая была развернута для исключения возможных инцидентов в воздухе в ходе уничтожения объектов террористической инфраструктуры в Сирии [210]) дело не ограничилось. Было принято решение больше не учитывать интересы Турции в Северной Сирии, в частности ее особые отношения с туркоманами, устроившими охоту за российскими летчиками. В результате российские и сирийские войска ударили всем чем можно по позициям местных боевиков. «Как только наш летчик оказался в безопасности, по указанному району наносились массированные удары российскими бомбардировщиками и реактивной артиллерией сирийских правительственных войск в течение длительного времени, – заявил Игорь Конашенков. – Действовавшие в этом районе террористы и другие таинственные группы были уничтожены» [211]. Турецкая оппозиция теперь обвиняет Эрдогана в том, что его действия лишили туркоманов политического будущего. «Мои самые большие опасения в том, что Партия демократического союза (сирийские курды. – Г.М.) будет присутствовать за столом, где будет вырабатываться решение сирийской проблемы. Но мне интересно, будут ли там сирийские туркоманы?» – вопрошает лидер Народно-Республиканской партии Кемаль Киличдароглу [212]. Если туркоманов лишат контроля за анклавом к югу от турецкой провинции Хатай (что, скорее всего, и произойдет после того, как они расстреляли российского летчика), то их там точно не будет.

Кроме того, военные донесли до турецких коллег намерение ровнять с песком все, что незаконно пересекает сирийско-турецкую границу со стороны Турции. Первой жертвой стал т.н. «гуманитарный конвой», который в Сирию провела печально известная связями с террористами и турецкими спецслужбами псевдогуманитарная организация IHH. В мае 2015 года полицейские задержали грузовик IHH, в котором сирийским беженцам везли патроны и снаряды для минометов, после чего Эрдоган угрожал опубликовавшим эту информацию журналистам, а затем и отдал приказ об их аресте. Нынешним грузовикам повезло меньше – в ходе удара было уничтожено 20 из них, убив при этом как минимум 7 человек из конвоя. В российском Минобороны, естественно, опровергли свою причастность к произошедшему, но многозначительно попросили «в следующий раз загоревшийся конвой грузовиков с боеприпасами для боевиков, действующих севернее Алеппо, не выдавать за “гуманитарную помощь”» [213]. А на случай пересечения границы воздушными целями Москва разместила в Сирии систему С-400 и предупредила, что собьет любой борт, который будет воспринят ею как угроза российским самолетам. Турки намек поняли весьма оперативно и отдали приказ своим самолетам больше границу Сирии не нарушать.

Без товаров и туристов

Следующим был ответ в области экономики. Сначала российские власти расстроили турецких отельеров, мечтавших на фоне запрета россиянам летать в Египет, о сверхприбылях в следующем сезоне. МИД и Ростуризм порекомендовали воздержаться от поездок и в Турцию. «В связи с сохраняющимися на территории Турции террористическими угрозами подтверждаем рекомендацию российским гражданам воздерживаться от посещения Турецкой Республики, а находящимся там с личными целями россиянам рекомендуем вернуться на Родину», – говорится в заявлении российского внешнеполитического ведомства [214]. Министр туризма Турции Махир Унал отчаянно просил россиян рассматривать сектор туризма отдельно от политики, называл свою страну безопасной для них страной, их домом [215] – однако российские туроператоры его не услышали и немедленно прекратили продажи путевок в Турцию. Да, сейчас не сезон, однако летом решение российских властей может больно ударить по турецкой экономике, ведь замену российским туристам турецкие отельеры вряд ли найдут. Россия по числу туристов находилась на втором месте после Германии. Отдыхающие из нашей страны принесли турецкой экономике, по данным турецких экономистов, почти 4 миллиарда долларов [216], а по данным главы Ростуризма Олега Сафонова – 10 миллиардов долларов [217].

Затем пришла очередь Роспотребнадзора и экономических министерств. Было введено эмбарго на поставки ряда турецких товаров. В их перечень были включены столь популярные среди россиян турецкие помидоры, виноград, мандарины, абрикосы, клубника. За первые 9 месяцев 2015 года импорт этих товаров оценивался в 580 миллионов долларов (правда, почти половина этого объема – 280 миллионов долларов – пришлась на помидоры) [218]. Официально эмбарго заработало с 2016 года, а неофициально – сразу же после принятия решения о нем. По данным СМИ, российские таможенники попросту заворачивали турецкие фуры с продовольствием.

Премьер-министр Ахмет Давутоглу уже призвал бизнесменов «не паниковать» и заявил о данном правительству поручении «найти альтернативные варианты» [219], однако вряд ли поиск закончится успешно. Речь ведь, по сути, идет о запрете позиций, стоимость которых составляла 19 % от общего объема турецкого импорта в Россию [220]. Более того, в правительстве дали понять, что этот список может расшириться и за счет других товарных категорий [221], и не только продовольственных. Ну и, естественно, вопрос о создании «Турецкого потока» и атомной станции Аккую был снят с повестки дня.

Менее заметным, но не менее важным было закрытие в России ряда представительств турецких центров и образовательных учреждений (например, Кремль запретил работу пантюркистской организации ТюркСОЙ). Тем самым Москва не только снизила турецкое влияние на тюркоязычные регионы России, но и серьезно ослабила возможности Анкары вести разведывательную деятельность, а также взращивать протурецкие элиты в исламских регионах РФ. При этом Кремль старался не трогать те турецкие учебные заведения, которые ассоциировались с Фетхуллой Гюленом. Возможно, Россия хочет сделать на него ставку и поддержать в борьбе с Эрдоганом. Стратегия крайне рискованная, ведь, по сути, Гюлен – это тот же Эрдоган, только опаснее, хитрее, вдумчивее и сдержаннее.

Все на фото

Затем дело дошло и до компромата. Кремль зацепился за обещание Эрдогана уйти в отставку в случае доказанных фактов сотрудничества Турции с ИГ и предоставил эти доказательства.

2 декабря 2015 года российское Минобороны созвало специальную пресс-конференцию, на которой продемонстрировало доказательства экономических взаимоотношений между Турцией и окопавшимися в Сирии террористическими группировками. В частности, на представленных журналистам фотографиях была видна так называемая «нефтяная тропа» – тысячи бензовозов, которые караванами беспрепятственно и даже без досмотра пересекают сирийско-турецкую границу на не контролируемых сирийскими войсками участках. Российские генералы уверяют, что этим маршрутом в Турцию ежедневно вывозится до 200 тысяч баррелей ворованной у Сирии нефти. «Часть нефти, поступающей в Турцию от боевиков ИГ, продается внутри страны, другая часть – за ее пределами, – говорит начальник Главного оперативного управления Генштаба Сергей Рудской [222]. – В этот преступный бизнес вовлечено высшее политическое руководство страны, президент Эрдоган и его семья» [223].

Вряд ли целью пресс-конференции было принуждение турецкого президента к уходу со своего поста – как и ожидалось, президент Турции опроверг предоставленные российским Минобороны доказательства и продолжил отрицать причастность своей страны и своей семьи к ведению бизнеса с ИГ. «Турция еще не потеряла совесть, чтобы получать нефть от террористической организации», – заявил Эрдоган [224]. Скорее целью было повлиять на позицию мирового сообщества. Москва пытается выставить Турцию как страну – спонсора терроризма, причастного как к терактам в Сирии, так и за ее пределами. Таким образом, возможно, Россия хочет надавить на западных союзников Сирии, дабы те в свою очередь заставили Анкару свернуть сотрудничество с ИГ. «Наша цель и цель, к которой мы призываем вас, уважаемые коллеги, совместными действиями перекрыть источники финансирования терроризма, – заявил генерал Антонов [225]. – Терроризм без денег – это зверь без зубов». И если западные союзники не вырвут у ИГ турецкие зубы, то, по словам российского политолога Алексея Мухина, «возьмут на себя все репутационные риски, которые Эрдоган сейчас принял на себя» [226].

Союзники из Вашингтона, судя по официальным их заявлениям, эти риски взять на себя были готовы. «Мы отвергаем предположение, что турецкое правительство находится в сговоре с ИГ для контрабанды нефти. Мы не видели никаких доказательств в поддержку таких обвинений», – заявила представитель пресс-службы Пентагона Элисса Смит. Однако на деле позиция Вашингтона оказалась более сложной и не сводилась лишь к принципу «своих не сдаем». Хотя бы потому, что лично Эрдоган американцам уже давно не свой. В Турции достаточно сил, куда более лояльных Вашингтону, чем президент. «Прокурдская Демократическая партия народов является либеральной «сборной солянкой» и имеет тесные связи с американцами. Народно-республиканская партия тоже ориентирована строго на Запад», – говорит Владимир Аватков.

Поскольку пиетета к Эрдогану не было, Вашингтон потребовал от Анкары навести порядок на сирийско-турецкой границе. А значит, перекрыть ее не только для нелегальных поставок нефти, но и для переброски подкреплений террористам из Турции. «Только за последнюю неделю с территории Турции в отряды ИГИЛ, «Джабхат ан-Нусры» переброшено до двух тысяч боевиков, свыше 120 тонн боеприпасов и порядка 250 единиц автомобильной техники различного назначения», – говорит начальник Национального центра управления обороной России Михаил Мизинцев [227]. Скрывать эти факты больше невозможно, и никто из европейских стран не хотел разделять с Турцией репутационные риски. Турки, что интересно, решили пойти ва-банк и требование американцев отвергли. Тем самым создав себе дополнительные проблемы.

Хотят больше

Некоторые российские эксперты и политики предлагали идти дальше и отвечать жестче. Их предложения были красивыми, но нецелесообразными.

Так, хотели перекрыть туркам газ. Турция является вторым после Германии крупнейшим покупателем «голубого топлива» – 27 миллионов кубов, 70 % всего турецкого потребления газа [228]. Однако закручивать вентиль Газпром вряд ли станет. Во-первых, потому, что такой шаг стал бы серьезным ударом по репутации российского газового монополиста – турки же контракт не нарушали и платили исправно. Во-вторых, Москва попросту не нашла бы новых покупателей на такие объемы, разбрасываться которыми в нынешней экономической ситуации крайне нецелесообразно. В-третьих, в рамках газового ответа вполне достаточно отмены «Турецкого потока», в результате чего Турция потеряла возможность иметь колоссальнейший рычаг давления на ЕС.

Другие хотят разыграть «армянскую карту». В Госдуме предлагают карать за отрицание армянского геноцида. Идея справедливая, но политически нецелесообразная. Так, партия «Справедливая Россия» внесла на рассмотрение законопроект о наказании за публичное отрицание армянского геноцида, совершенного Османской империей в период с 1915 по 1922 год, согласно которому виновным в отрицании либо штраф до 500 тысяч рублей, либо посадку на срок до 5 лет. Предложение отчасти справедливое (ведь если мир осуждает холокост, то он точно так же должен осуждать и аналогичное преступление – геноцид армян), но опять же нецелесообразное из-за того, что его реализация принесет вред не столько Турции, сколько России. Хотя бы потому, что оно приведет к резкому кризису в российско-азербайджанских отношениях, причем в самый неподходящий момент. Выход недружественного Ирана из-под санкций и сложности в азербайджано-европейских отношениях заставляют Ильхама Алиева искать более тесных отношений с Москвой. Сейчас идут сложные переговоры, и если они закончатся успехом, то Кремль не просто усилит свои позиции на Южном Кавказе, но и может вытащить из него «карабахскую занозу». Принятие закона о криминализации или розыгрыш «армянской карты» через поддержку претензий армян на турецкие территории обнулит эти возможности.

Третьи предлагают оставить армян в покое и разыграть более неприятную для турок карту – курдскую. То есть вспомнить о том, что в Турции существуют борцы за свободу и самоопределение, которым можно помочь различными способами. Например, поставками современного оружия, которое позволит турецким курдам создать бесполетную зону на юго-востоке Турции. Можно ограничиться лишь политической поддержкой – в частности, принять в Кремле на высшем уровне курдскую делегацию (например, представителей легально действующей в Турции прокурдской Демократической партии народов, лидеры которой публично осудили турецкое правительство за инцидент с самолетом), а также включиться в общий хор европейских критиков, регулярно критикующих Эрдогана за нарушение прав курдов. Если же нет желания напрямую поддерживать турецких курдов, никто не мешает оказать помощь сирийским под предлогом совместной борьбы с ИГ. Прекрасно понимая, что у сирийских курдов свои счеты к Анкаре, которая им постоянно бьет в спину и не дает вести бои против исламистов. «Вместо того чтобы вести огонь по позициям террористов из «Исламского государства», турецкие силы обстреливают позиции наших бойцов. Мы призываем турецкое руководство к прекращению агрессии и к соблюдению международных норм», – говорилось в специально опубликованном заявлении курдских ополченцев [229]. Очевидно, что в этой ситуации а) переданное сирийским курдам оружие через какое-то время окажется в руках турецких, с которыми у них, в отличие от иракских, хорошие отношения, и б) сирийские курды могут стать надежным тылом своих собратьев на территории Турции.

Однако на деле выкладывать курдскую карту пока рано. И дело даже не в том, что розыгрыш курдской карты требует серьезной подготовки, прежде всего согласования с Тегераном и Дамаском. И даже не в том, что в ответ на курдскую карту Турция может разыграть карабахскую (глава турецкого МИД уже полетел в Баку согласовывать позиции). А в том, что столь радикальный вариант ответа будет точкой невозврата в российско-турецких отношениях и годится лишь в том случае, если Москва всерьез намерена перевести российско-турецкие отношения в категорию враждебных и играть на максимальное ослабление и дезинтеграцию Турции. Пока что такой задачи нет, и она не ставится. Более того, одной из важнейших задач при введении санкций (помимо демонстративной мести) является не углубление конфликта, а принуждение Турции к его завершению посредством элементарных извинений.

Да, вопреки нормам дипломатического протокола и даже в чем-то собственному достоинству, Анкара регулярно и публично, через все возможные каналы передает о готовности Эрдогана встретиться с Путиным в любом месте и в любое время для того, чтобы объясниться. Очевидно, что турецкий президент за кулисами извинится. Однако Путину нужны не личные извинения в кулуарах, а публичные, перед телекамерами (естественно, текст которых будет согласован по линии турецкого и российского МИД). И именно поэтому Кремль и давит на тех, кто может надавить на Эрдогана, – турецких бизнесменов, являющихся опорой ПСР и не желающих терять столь прибыльный российский рынок и российских туристов, на которых действия Эрдогана рискуют поставить жирный полумесяц. Пока давление к успеху не приводит. Да, турецкие политики выступают с умиротворяющими заявлениями. «Нельзя приносить в жертву отношения между большими странами из-за инцидентов в коммуникации, – заявил отдавший приказ на ликвидацию самолета Ахмет Давутоглу. – У нас нет и быть не может намерения разрывать связи с Россией после этого инцидента, находиться с ней в состоянии напряженности. Россия – наш друг, сосед и очень важный партнер». Однако извиняться турки не хотят.

Цена потери России

Если Эрдоган откажется от выработки с Москвой взаимоприемлемого текста с извинениями, то не исключено дальнейшее раскручивание конфликта и реальный пересмотр Россией отношений с Анкарой. Которое будет абсолютно не в пользу Турции, ведь лишение российской опоры и потеря «северной альтернативы» делают Анкару крайне уязвимой перед жесткой линией Запада, понимающего, что Турция никуда не денется и что настало время ее приструнить.

Слабым местом Турции является ситуация с правами человека. Всем известно, что турецкий президент никогда не являлся фанатом демократии (он сам называл ее трамваем, добавляя, что на нем нужно доехать до места назначения, а потом попросту сойти [230]). Однако реакция Запада на беспорядки на площади Таксим в 2013 году четко продемонстрировала, что статус страны – члена НАТО и партнера Запада не гарантирует Эрдогану хотя бы нейтральное отношение «партнеров» к его попыткам сойти. Европа и США фактически встали на сторону демонстрантов, желая как минимум наказать Эрдогана за его заносчивость и строптивость. «Мы верим в то, что долгосрочная стабильность, безопасность и процветание Турции могут быть гарантированы лишь через защиту базовых свобод. Этим, по-видимому, и занимаются (протестующие. – Г.М.). В здоровой демократии данные свободы играют очень важную роль», – указывала Эрдогану официальный представитель Государственного департамента Джен Псаки [231]. «Будущее Турции принадлежит турецкому народу, и больше никому. Но США не будут делать вид, что им все равно, каким это будущее будет», – говорил Джо Байден [232]. Интересно, что тогда из всех великих держав лишь Россия да Иран остались в стороне от критики Эрдогана. «Конфликт является внутренним делом Турции, и мы надеемся, что эта проблема будет решена самими турецкими лидерами – по существу, спокойно и мирно», – заявил тогда представитель иранского МИД Сейид Аббас Аракчи [233].

Аналогичным образом Европа отнеслась и к коррупционному скандалу, который разгорелся в декабре 2013 года. Тогда в Турции прошла операция «Большая взятка», в ходе которой было арестовано полсотни випов из правящей Партии справедливости и развития (ПСР), а затем в прессу стали попадать аудиозаписи дискредитирующих разговоров других лидеров ПСР. Которые в том числе указывали и на причастность к взяточничеству Эрдогана. О том, что их лидер «все знал», говорили и его бывшие министры, которых он лишил портфеля сразу после начала скандала. Френсис Риччардоне назвал коррупционный скандал вокруг партийной элиты ПСР «крушением империи» [234]. Турки отреагировали жестко и молниеносно – Эрдоган обратился к Френсису Риччардоне с призывом «не лезть не в свое дело» и добавил, что турецкие власти «не обязаны терпеть его присутствие в Турции», намекнув тем самым на возможность объявления посла персоной нон грата [235].

Недружественную позицию в отношении турок заняли и американцы, причем, что весьма показательно, практически одновременно с оглашением санкций Москвой. Министр обороны США Эштон Картер заявил, что после захвата ИГ северных районов Сирии и Ирака Турция утратила эффективный контроль за границей с этими территориями, «через которую проходят иностранные боевики», а также добавил, что турецкой армии стоит начать по-настоящему бороться против ИГ. «По существу, большая часть авиаударов турецких ВВС направлена не против ИГИЛ, а против отрядов Курдской рабочей партии», – заявил американский чиновник, тем самым фактически повторив претензии к Анкаре курдских бойцов [236].

Да, у Анкары есть основания не поддерживать сирийских курдов. «ПДЕ (Партия демократического единства, представляющая большую часть сирийских курдов. – Г.М.) для нас сейчас – это то же самое, что и РПК (Рабочая партия Курдистана, объединяющая отряды турецких курдов, воюющих против официальных властей Турции. – Г.М.). Это тоже террористическая организация. Крайне неправильно было бы ожидать от нас, что мы начнем помогать одной из террористических организаций», – пояснил Эрдоган [237]. Однако у заявления американского министра обороны могут быть крайне серьезные последствия. И дело тут даже не в том, что Пентагон признал неспособность или нежелание Анкары установить контроль за собственными границами – об этом открыто говорят и европейцы, в частности, в контексте миграционной проблемы. А в том, что американцы фактически открыто встают на сторону курдов, и уже не только иракских, но также сирийских, а значит, и турецких.

Разговоры о том, что американцы могут взять под крыло курдские ополчения в Сирии и использовать их в качестве наземных сил для наступления на столицу ИГ в Сирии, давно беспокоят Анкару. Турция не заинтересована ни в каком курдском автономном образовании возле своих границ, особенно если оно будет враждебно Турецкой Республике и тем более находиться под крылом американцев.

Война все спишет

Возникает впечатление, что турецкие власти попросту не знают, как им выходить из сложившейся ситуации. У них нет стратегии, поэтому они вынуждены скатываться к авантюрным шагам по развязыванию конфликта. Который не только мобилизует население вокруг националистических и исламистских лозунгов президента, но сметет расстановку фигур на ближневосточной шахматной доске. После чего Эрдоган и Давутоглу смогут выстроить новый, более приемлемый расклад. Туркам, по сути, нужна маленькая победоносная война. Которая, кстати, заодно поможет испытать и продемонстрировать новые виды турецкого вооружения. Среди них пехотные винтовки «Мехметчик», танк «Алтай», вертолет АТАК, артиллерийские системы «Фыртына», ракеты «Джирит», а также беспилотник, который на испытаниях регулярно падает.

Некоторые эксперты опасались, что авантюризм будет направлен против Москвы. В частности, что Анкара закроет для России проливы – Босфор и Дарданеллы. Однако реализация подобного сценария пока маловероятна. Режим работы проливов регулируется конвенцией Монтре, заключенной в 1936 году. Согласно этой конвенции, «Турция имеет право заблокировать проход российских кораблей через Босфор только в случае войны». Поэтому закрывать их она не будет, если, конечно, не считает себя в состоянии войны с Россией и не хочет выйти из конвенции Монтре, спровоцировав возможный конфликт между НАТО и Москвой и снова получив за это порцию резкой критики со стороны европейских партнеров.

Другое дело – фактор ИГ. «У Анкары был выбор – либо возглавлять ИГ, либо воевать против ИГ», – поясняет Владимир Аватков. В итоге Турция остановилась на втором варианте. Тут тоже было два выбора – воевать против ИГ в Сирии или в Ираке. Поскольку российское предупреждение о ликвидации всего турецкого, что переползет через сирийскую границу, еще никто не дезавуировал, безопаснее было воевать в Ираке. Поэтому в декабре 2015 года Анкара перешла от временного пересечения иракской границы для преследования боевиков РПК и полулегальных операций по обучению бойцов курдского ополчения «пешмерга» к полноценному вторжению. Официально вошедшая в пределы Ирака турецкая группировка насчитывает 130 человек при двух десятках танков, а неофициальные источники говорят даже о нескольких тысячах бойцов. По данным турецких СМИ, Анкара намерена создать в районе Мосула постоянно действующую военную базу как плацдарм для борьбы с ИГ. Якобы договоренность о ней была достигнута месяц назад в ходе переговоров между президентом Иракского Курдистана Масудом Барзани и специально прибывшим в Северный Ирак главой турецкого Министерства иностранных дел (тогда этот пост занимал Феридун Синирлиоглу) [238].

Официально Анкара версию о постоянной базе опровергает. «Лагерь Башика, в 30 километрах к северо-востоку от Мосула, является тренировочным объектом, созданным для поддержки местных добровольческих сил, которые борются с терроризмом», – уверяет премьер-министр Турции Ахмет Давутоглу [239]. Причем, по словам Анкары, он был развернут по просьбе иракских властей, озвученной еще в 2014 году. Однако официальный Багдад подобное объяснение не удовлетворило, и иракцы требуют от турок немедленного вывода войск. Правда, пока не знают, как этого добиться.

Осуществив вторжение в Ирак, турки действительно проявили решимость, однако создали себе ряд стратегических проблем. Прежде всего речь идет о прямом нарушении норм международного права даже в той его трактовке, которой придерживается Запад. Анкара нарушила суверенитет государства, руководство которого (в отличие от правительства Башара Асада) официально признается легитимным всеми акторами мировой политики, включая Турцию. Причем, как и в случае с самолетом, осуществлена эта акция была в одностороннем порядке. Агентство Рейтер со ссылкой на свои источники утверждало, что свои действия турецкие власти не согласовали даже с Пентагоном (возглавляющим антитеррористическую коалицию, воюющую в Ираке). Вряд ли американские власти довольны такой самодеятельностью – ведь турки не только ставят под вопрос американское лидерство и обостряют американо-иракские отношения (Белый дом еще не сдал Ирак Ирану и намерен за него побороться), но и фактически играют на раскол «западной» коалиции. В итоге Вашингтон будет вынужден снова заняться воспитанием Турции, в том числе и через усиление контактов с сирийскими курдами. Или же сделает ставку на противников Эрдогана в турецкой элите. Ряд ее представителей сохранили лояльность живущему в США богослову Фетхулле Гюлену, который в свое время помог прийти Эрдогану к власти, однако затем выступил против демонстративной и агрессивной политики своего протеже. После событий вокруг Мави Мармара Гюлен тогда заявил о «безответственности турецкого правительства», которое «не попыталось заранее договориться с официальными представителями Израиля для того, чтобы получить у них официальное согласие на оказание гуманитарной помощи жителям Газы» [240]. Эрдоган ответил репрессиями в адрес Гюлена и его последователей и объявил ему войну.

Во-вторых, турецкие власти еще больше обостряют отношения с Ираном. Сейчас Ирак является иранской сферой влияния, и любые агрессивные действия против официального правительства в Багдаде рассматриваются иранцами как недружественные. И если турки и иранцы не договорятся о формате совместных действий, то ничем хорошим это для Анкары не закончится. Да, турецко-иранские отношения давно балансируют на грани, с начала «Арабской весны». Однако сейчас ситуация кардинально поменялась в худшую для Турции сторону. Если раньше, несмотря на действия Анкары в Сирии, Тегеран не мог себе позволить ссориться с турками (которые, вопреки санкциям, снабжали Иран контрабандой и помогали вести денежные расчеты через свою финансовую систему), то сейчас, после выхода Ирана из-под санкций, значительная часть сдерживающих факторов в отношении Турции у Тегерана исчезает.

В результате авантюризм Турции может привести к тому, что у нее будут крайне напряженные отношения со всеми своими соседями из числа великих держав. Сбив российский самолет, Анкара, по сути, лишилась последнего стратегического партнера из региональных великих держав. Египет, Саудовская Аравия, Иран, Израиль, Евросоюз – все эти региональные игроки испытывают к эрдогановской Турции как минимум антипатию и желают вытеснить ее из региона, а как максимум не против ее территориальной дезинтеграции. А как известно, страна не может нормально развиваться в условиях абсолютно враждебного окружения. Нарушается правильный порядок принятия внешнеполитических решений, тормозится развитие гражданского общества, возникает чрезмерная и в каком-то смысле самоубийственная агрессия.

Речь, безусловно, не идет о сдаче американцами Турции и согласии Вашингтона на территориальную дезинтеграцию восточного форпоста НАТО – этот шаг лишь усилит американских соперников в лице ЕС, Ирана, России, Саудовской Аравии и других. Расплатой Турции за ее авантюру станет потеря суверенитета во внешней политике – ради сохранения стабильности собственного государства Анкара вынуждена будет забыть об амбициях регионального лидера и вновь жестко привязать свою внешнюю политику к американской. То есть вернуться к роли рупора Вашингтона на Ближнем Востоке, которую она играла до прихода к власти Реджепа Эрдогана. Как точно отмечает турецкая газета «Radikal», если в XIX веке Османская империя была «больным человеком в Европе», то стараниями Эрдогана его неоосманская империя превратилась в «одинокого человека на Ближнем Востоке» [241].

Глава 5

Израиль: одинокий человек Ближнего Востока

Долгое время Государство Израиль являлось маяком прогресса и демократии на Ближнем Востоке. Успешная экономика, мощнейшая армия, западные ценности – все это выгодно отличало еврейское государство (а именно так называет свой национальный проект большая часть израильтян) от арабских соседей. Авторитарные режимы которых, между прочим, полностью устраивали израильское руководство. Ведь именно с ними (а не с населением того же Египта или Иордании) израильтяне заключили мирные договора. Более того, у израильтян существовала надежда на то, что через какое-то время антиизраильские настроения в арабских странах начнут спадать. Ни для кого не секрет, что одной из основных причин царящего на Ближнем Востоке антисемитизма является «палестинское дело» как некий наднациональный проект, объединяющий всех мусульман. Соответственно, значимость этого проекта снижалась вместе с ощущением наднациональной сопричастности и ростом местного, а не панарабского национализма (который и культивировали авторитарные лидеры). Так, по данным опросов, в 2001 году лишь 8 % жителей Египта самоидентифицировали себя как «египтяне», а 81 % называли себя прежде всего «мусульманами». К началу «Арабской весны» эта цифра выросла до 50 %. В Ираке – с 23 % в 2004-м до 57 % в 2011-м. В Саудовской Аравии – с 17 % в 2003-м до 46 % в 2011-м [242].

Важнейшим активом Израиля были и его особые отношения с Соединенными Штатами, для которых еврейское государство было фактически незаменимым союзником. «Объем разведданных, предоставляемых США Израилем, существенно превышает аналогичную информацию, получаемую спецслужбами этой страны от всех, вместе взятых, стран, входящих в НАТО», – говорит бывший спецпредставитель МИД Израиля по отношениям с конгрессом США Йорам Этингер [243].

Однако в последние годы ситуация для Израиля серьезно осложнилась. И дело даже не в том, что «Арабская весна», исламизация ближневосточного политического пространства и выход Ирана из режима изоляции поставили перед Тель-Авивом нерешаемые вопросы – на протяжении более чем полувека своего существования Государство Израиль не раз демонстрировало чудеса гибкости, прагматизм и волю к выживанию. Проблема в том, что Израиль при решении этих вопросов начисто забыл о прагматизме и с упорством, достойным лучшего применения, пытается сохранить прежнее статус-кво. И если в вопросе отношений с палестинцами этот подход оправдан (как минимум по принципу меньшего зла – лучшей реалистичной альтернативы замораживанию палестино-израильского конфликта пока нет), то в отношении Ирана и Сирии он не просто бессмысленен, но и контрпродуктивен. А также чреват полномасштабной изоляцией еврейского государства в то самое время, когда ему позарез нужны союзники.

Поселения и Иерусалим

На сегодняшний день палестино-израильский конфликт является основной экономической, социальной, внутриполитической и внешнеполитической проблемой Государства Израиль. По сути, от его решения зависит то, как в будущем будет выглядеть Израиль, останется ли он еврейским государством или вообще государством. Неудивительно, что над его решением вот уже несколько десятков лет корпят лучшие умы мира. Однако все, чего они до сих пор достигли, – это принципиальное согласие всех сторон на формулу «два государства для двух народов». «Процесс палестино-израильских переговоров уже давно мертв. Зомбировать покойника пытались многие, начиная с американского президента, но сделать это практически невозможно», – говорит Евгений Сатановский

Их провал неудивителен, ведь одной из уникальных особенностей арабо-израильского конфликта является отказ одной из сторон от стандартной матрицы поведения. Напомним, что палестинцы проиграли все свои войны Израилю, которые были до начала мирного процесса – войну 1947–1949 годов (в еврейском государстве она называется «Война за независимость», в арабском – «Катастрофа»), Шестидневную войну 1967 года и даже Войну Судного дня 1973 года. По праву победителя Тель-Авив (именно этот город принято считать столицей Израиля, хотя сами израильтяне говорят об Иерусалиме) должен выставлять условия мира, определять границы территорий двух государств. Однако палестинцы отказались играть по этой матрице – когда в конце 80-х – начале 90-х Ясир Арафат и другие арабские лидеры убедились в невозможности победить Израиль через войну, они решили победить его на переговорах. Сменив личины террористов на пиджаки политиков, им удалось создать имидж страдальцев от израильской оккупации и (при помощи левых политиков и интеллигенции Европы) фактически выиграть у Израиля информационную войну. И теперь с подачи внешних партнеров палестинцы требуют у Израиля вернуться к границам, существовавшим до войны 1967 года – то есть передать под суверенитет Рамаллы (столицы ныне действующей палестинской автономии) Восточный Иерусалим и Западный берег. То есть обменять территорию на мир.

Оба этих варианта для Израиля неприемлемы. Восточный Иерусалим (то есть Старый город) действительно является священным местом для палестинцев. По словам Генерального секретаря Организации освобождения Палестины Ясира Абед Раббо, «достижение мирного урегулирования невозможно без создания Палестинского Государства в границах до 1967 года со столицей в Восточном Иерусалиме» [244]. Однако для израильтян это место значит куда больше, чем Москва для россиян. Он является хартландом еврейского государства, средоточием его истории и смысла существования. Поэтому ни один ведущий израильский политик в здравом уме и трезвой памяти не отдаст Восточный Иерусалим под власть арабов.

С Западным же берегом (евреи его называют «Иудея и Самария») все не так просто и однозначно. Как известно, после войны 1967 года Израиль не стал официально включать большую часть взятой под контроль территории в свой состав (и сейчас израильские правые называют это серьезной ошибкой), начав вместо этого строить на ней поселения. В результате на Западном берегу живет около 400 тысяч поселенцев, и в отношении их у израильского общества разные точки зрения. Часть израильского общества считает поселенцев «первой линией обороны страны». Министр обороны Израиля Моше Яалон называет себя «человеком, который верит в поселения», поскольку «там, где не живут евреи, нет безопасности» [245]. Однако для сторонников переговоров с арабами поселенцы – одно из основных препятствий на пути к миру. И не только потому, что они являются одной из самых непримиримых в отношении арабов групп израильского общества – поселенцы по понятным причинам выступают категорически против перехода всего Западного берега под контроль палестинцев. Именно перехода, а не возврата – напомним, что до захвата этой территории Израилем ею фактически владели иорданцы, которые отказались от всех прав на Иудею и Самарию в конце 80-х годов. По сути, палестинцы претендуют на эту территорию на основании резолюции Совбеза ООН № 181 от 1947 года по разделу Палестины между евреями и арабами, которую арабы сами же отказались соблюдать (из-за чего и началась война 1947–1949 годов). Да, впоследствии в Нью-Йорке приняли ряд резолюций по статусу Западного берега, однако все они настолько противоречат существующим реалиям, что их сложно воспринимать всерьез.

Почувствовав, что по вопросу о поселенцах в израильском обществе согласия нет, западные посредники и активисты стали активно эксплуатировать этот вопрос. Так, Соединенные Штаты требуют от Израиля прекратить строительство в поселениях – по мнению Джона Керри, расширение поселений является одной из причин радикализации палестинцев. В Тель-Авиве же прекрасно понимают, что введение моратория на строительство поселений приведет не к миру, а к новым требованиям, на этот раз по полному выводу поселений. А на это Израиль, несмотря на раскол общества, пойти не готов. Во-первых, как верно отмечает бывший советник Обамы по делам Ближнего Востока Деннис Росс, Нетаньяху явно не тот премьер, к которому можно было обращаться с такой просьбой. «Нетаньяху – глава правоцентристского правительства, и он должен пойти на шаг, который отказывались делать даже премьер-министры из «Аводы»?» – задается риторическим вопросом эксперт [246]. Во-вторых, даже премьер-министры из «Аводы» могут считать, хотя бы с помощью калькулятора. Напомним, что у Израиля уже был прецедент вывода поселений – в 2005 году, из Газы. И все прекрасно помнят, какими социальными катаклизмами этот вывод сопровождался, как было сложно устроить этих людей в Израиле. А тогда речь шла менее чем о 10 тысячах человек – в 40 раз меньше, чем в случае с Западным берегом. Более того, все прекрасно понимают, что вывод поселений станет серьезнейшим ударом по безопасности Израиля. «Только наше присутствие в Иудее и Самарии, а также на реке Иордан (имеется в виду, видимо, израильско-иорданская граница. – Г.М.) защитит аэропорт им. Бен-Гуриона и Натанью от ракетных ударов со всех направлений», – говорит Моше Яалон [247]. Именно поэтому министр обороны публично заявляет о том, что в предложенном Джоном Керри плане «нет ни мира, ни безопасности», а сам американский госсекретарь, «приезжающий в Израиль и ведущий себя c неуместной одержимостью и мессианским усердием, не может научить меня ничему, что касается конфликта с палестинцами» [248]. Его начальник, премьер-министр Израиля, высказывается относительно предлагаемых американцами альтернатив куда резче. «Я думаю, что каждый, кто собирается сегодня строить палестинское государство и отдавать территории, создает плацдарм для агрессии радикального ислама против Израиля. Это та реальность, которая сформирована в последние годы. Игнорировать ее – означает прятать голову в песок», – заявил Нетаньяху [249]. И на фоне всех событий «Арабской весны» население согласилось со своим лидером. Согласно одному из опросов, лишь 20 % израильтян считают Керри «беспристрастным посредником». Более половины не доверяют американскому госсекретарю [250]. Лишь 15 % населения согласны вывести израильские патрули из долины реки Иордан, тогда как около 70 % – против [251].

Трех чудес не бывает

Отказ от американского плана не означает, что Израилю не нужен мир. Еще как нужен. «Это единственная возможность сохранения Израиля как демократического и еврейского государства», – говорит бывший лидер израильской оппозиции, глава партии «Авода» Шели Яхимович [252]. Ее логика проста – уже сейчас значительную долю населения страны составляют палестинцы, их темпы рождаемости выше, чем у евреев. С ней согласны и израильские силовики. «Большинство левых, каковых в Израиле называют пацифистами, – это бывшие сотрудники силовых ведомств, которые пачками отправляли арабов на тот свет, – объяснял автору на условиях анонимности депутат кнессета. – Ципи Ливни – бывший сотрудник Моссада. Шауль Мофаз – бывший начальник Генштаба Армии обороны Израиля, Эхуд Барак – бывший руководитель элитного спецназа «Сайерет Маткаль». Эти люди не пацифисты, они просто видели ситуацию изнутри и понимают, что нам придется идти на уступки арабам». Проблема в том, что эти уступки будут иметь односторонний характер и не приведут к миру. На сегодняшний день в Палестинской автономии вести конструктивный диалог не с кем и не о чем.

Так, палестинское руководство не заинтересовано ни в заключении мирного договора с Израилем, ни в создании палестинского государства. Ведь в этом случае придется заниматься не только конструированием роли жертвы и распределением миллиардов долларов, которые приходят автономии в виде помощи с Запада и Востока, а заниматься созданием эффективной социальной, экономической, правоохранительной системы и другими функциями государства. То есть тем, чем палестинские чиновники не занимаются и не хотят заниматься, предпочитая обвинять в социальной неустроенности палестинцев израильтян. «Пока Абу Мазен стоит во главе палестинцев, он не принесет своему народу никакого прогресса, а будет использовать его для удовлетворения личных интересов», – заявил Авигдор Либерман [253].

И это не голословные фантазии, а анализ имеющегося опыта. Напомним, что в рамках соглашений, подписанных в Осло, на части территории Западного берега в 1994 году была создана Палестинская автономия, которой были переданы полномочия для ведения хозяйственной деятельности. За время ее существования в нее были влиты десятки миллиардов долларов спонсорской помощи, на которые можно было создать мощную экономику. Однако все эти деньги фактически проедены и разворованы, а экономика продолжает влачить паразитическое существование. Так, если посмотреть на структуру бюджета, то значительная его часть состоит из донорской помощи от иностранных государств, а остальное – это налоговые поступления от экспорта-импорта товаров в Палестину, которые палестинцам перечисляют израильтяне. В результате ВВП на душу населения на Западном берегу составляет 3800 долларов – 1/10 от того, что в Израиле, а уровень безработицы среди жителей младше 30 лет составляет 50 % [254]. «Рамалла оказалась неспособной ни на что без прямой экономической, военной и какой угодно другой поддержки израильтян. Единственное, на что способно руководство Западного берега, – это притравливать на Израиль ООН и требовать непонятно с какого бодуна государственного статуса», – заметил Евгений Сатановский.

В разговоре с автором несколько лет назад один из руководителей Палестинской национальной администрации объяснял экономические провалы фактором оккупации со стороны Израиля. В частности, обвинял израильтян в том, что Израиль дает палестинским фермерам лишь минимальный доступ к водопроводным системам и запрещает бурить артезианские скважины. Израильтяне факт запрета подтверждают – и объясняют его причину. «Израилю добыча и транспортировка воды стоит денег. Если палестинцев не устраивают нынешние соглашения по разделу воды, которые мы выполняем, и они хотят дополнительных объемов, то мы предлагаем заключать соглашения о создании совместных опреснительных центров, поддержании водной инфраструктуры. Мы и так производим им бесплатно электричество, предоставляем образовательные учреждения, – объяснял представитель фракции «Наш дом – Израиль» в кнессете Роберт Илатов. – Что касается скважин, то израильтянам также запрещено их бурить без специального разрешения. В Израиле существует Управление водных ресурсов, куда надо обращаться за разрешением. Палестинцам стоило бы вложить приходящие к ним деньги в создание необходимой инфраструктуры для потребления и утилизации этой воды, а не просто их разворовывать. Необходимо построить канализацию, до сих пор они не создали ни одной канализационной линии, и в итоге все их стоки идут в ту воду, которую мы потом пьем».

В случае создания государства палестинским властям придется строить не только канализацию, но и системы здравоохранения, налогообложения, социального обеспечения, образования. И в то, что власти автономии это сделают, не верит даже палестинское население. «Обычные открытые опросы общественного мнения говорят о том, что палестинские арабы хотят создать независимое государство. Но если провести анонимный опрос и включить в него формулировку «в каком государстве после раздела вы хотели бы жить?», то 88 % захочет остаться в еврейском государстве. Право выбора у них есть – при изменении границ арабские жители Израиля, включая жителей Восточного Иерусалима, в течение 24 месяцев могут выбрать гражданство в соответствии с международными нормами об оптации, – объясняет израильский специалист в области международного права Тали Тамарин. – Зачем им жить в коррумпированном палестинском государстве, где никому не гарантировано право на жизнь, безопасность, образование, медицинское обслуживание?» Поэтому в Израиле шутят, что это будет не мир в обмен на территорию, а территория в обмен на население.

Но даже если предположить, что случится чудо и палестинские лидеры будут готовы ответственно подойти к созданию государства, то все равно останется вопрос, с кем из них говорить. На сегодняшний день в Палестине нет лидера калибра Ясира Арафата, который мог бы говорить от имени всех палестинцев. «Израилю не с кем разговаривать. Есть сильные ХАМАС и «Хезболла», но они не признают Израиль, – объясняет бывший депутат кнессета Роберт Тивьяев. – Делать это готов лишь слабый Махмуд Аббас». При этом сам Махмуд Аббас «не способен контролировать даже те территории, которые мы отдали под его юрисдикцию, – поясняет Роберт Илатов. – И если бы не Израиль, то территория Западного берега сейчас находилась бы под властью ХАМАС. И тогда боевики ХАМАС, как они это сделали в Газе в 2007-м, перестреляли бы и повыкидывали с девятого этажа всех лидеров Фатх».

И опять же, если случится еще одно чудо и в Палестинской автономии появится лидер, представляющий все ее население, то все равно остается вопрос о доверии. За 20 лет переговорного процесса с палестинцами последние продемонстрировали свою полную недоговороспособность – Ясир Арафат, а затем и Махмуд Аббас систематически не выполняли условия соглашений с Израилем. В частности, так и не обеспечили Тель-Авиву безопасность в обмен на согласие последнего создать Палестинскую автономию. «На данный момент мы единственные, кто готов хоть чем-то поступиться – освобождаем убийц! – а палестинцы ничего не представили, не пошли нам навстречу ни в чем», – возмущался Моше Яалон [255]. Израильтян такой подход не устраивает. «Премьер-министр Биньямин Нетаньяху четко дал понять, что палестинское государство не будет создано без гарантии безопасности граждан Израиля. Премьер-министр не допустит образования базы террора под покровительством Ирана в Иудее и Самарии, как это случилось в Газе и Ливане», – заявили представители канцелярии израильского премьера [256]. А надеяться на то, что случится третье чудо и непонятно откуда появившийся эффективный лидер Палестины станет еще и держать слово перед Израилем, может только неисправимый оптимист. «Адекватные силы в Израиле уже перешли от иллюзий того, что в арабском мире можно с кем-то надолго договориться, к пониманию того, что договариваться там на сегодняшний момент не с кем и не о чем. Разве что об уничтожении Израиля как государства», – говорит Евгений Сатановский.

Война не поможет

В результате на сегодняшний день вся дипломатическая игра вокруг палестинского вопроса сводится к имитации переговорного процесса и усилению давления на Израиль со стороны международного сообщества. Западные политики воспринимают террор со стороны палестинцев как нечто само собой разумеющееся, но при этом постоянно критикуют израильтян за многочисленные блокпосты, регулярные досмотры и аресты палестинцев (не случайно министр иностранных дел Авигдор Либерман неоднократно называл СПЧ ООН «советом по правам террористов» [257]). В 2014 году ЕС принял директиву, запрещающую финансирование или сотрудничество ЕС с любыми организациями, действующими на «территориях, оккупированных Израилем с 1967 года, включая Голанские высоты, сектор Газа, Восточный Иерусалим и Западный берег реки Иордан» [258].

Сами израильтяне, понятно, от такого одностороннего подхода не в восторге. Согласно опросу, проведенному в июне 2015 года, 71 % израильских евреев считает, что «государства мира выдвигают к Израилю требования моральности поведения, которых они не выдвигают ни к кому другому» [259]. Политики и эксперты объясняют это давление желанием США и ЕС улучшить отношения с арабским миром за счет Израиля. «Евреев продают дешево и с большой для них кровью. Их продали в конце 30-х годов фашистам, продадут и сейчас – исламистам и другим режимам, подведомственным Катару или Саудовской Аравии, – говорит Евгений Сатановский. – В США и Европе верят, что без Израиля все на Ближнем Востоке будет хорошо, а с исламистами будет мир. Точно так же, как когда-то верили в успех в случае сдачи Гитлеру Чехословакии. В итоге, напомню, тогда получили Вторую мировую».

Как следствие, в израильском обществе сложилось ощущение осажденной крепости – власти Израиля осознали, что решать проблему придется самим, без особой помощи извне. В качестве способа решения был выбран старый и надежный вариант – военная операция, а ее целью стал сектор Газа, где окопались террористы из ХАМАС. Международное сообщество постоянно критикует Израиль за введенный режим блокады сектора (в рамках которого израильские пограничники всего лишь не пропускают в Газу товары военного или полувоенного назначения). Генеральный секретарь ООН Пан Ги Мун назвал блокаду «коллективным наказанием жителей Газы» [260], и он, в общем-то, прав – жители сектора отвечают за то, что проголосовали на выборах за ХАМАС и позволяют этому движению санкционировать или осуществлять регулярные ракетные обстрелы израильской территории. В результате чего, например, значительное число детей в израильском городе Сдерот (находящемся недалеко от сектора) страдает от посттравматического синдрома, а израильские власти тратили десятки миллионов долларов для того, чтобы пристраивать к домам в городе специальные комнаты-бомбоубежища. «Мы не можем смириться с тем, что наши граждане вынуждены постоянно страдать от террора и ракет. Ни одна страна не согласна терпеть такое. И Израиль не будет», – говорил Биньямин Нетаньяху [261].

«Есть три варианта для решения ситуации в секторе Газа: уничтожение ХАМАС, дипломатическое соглашение или ситуация, когда неизвестно откуда ведется обстрел Израиля, а мы отвечаем», – пояснил министр иностранных дел Израиля Авигдор Либерман [262]. И израильтяне действуют по третьему варианту, который не решает проблему, а лишь позволяет на время снять ее остроту. За последние годы Армия обороны Израиля провела несколько полномасштабных операций в секторе – «Литой свинец» (декабрь 2008-го – январь 2009 года), «Нерушимая скала» (июль – август 2014 года) и «Облачный Столп» (ноябрь 2012 года). Все они заканчивались одинаково: нанесением серьезного урона инфраструктуре ХАМАС, ликвидацией туннелей, по которым боевики проникают на территорию Израиля и Египта, ослаблением военного потенциала организации и временным снижением ее террористической активности [263]. Так, в ходе последней операции поражено 1500 целей, убито до 30 видных активистов террористических группировок, повреждено или уничтожено 19 командных центров, 26 складов оружия и фабрик по его производству, а также сотни пусковых установок ракет малой и средней дальности [264]. Однако затем следовало восстановление потенциала и набор рейтинга на заявлениях о том, что боевики ХАМАС смогли победить израильтян и не дать им оккупировать сектор Газа. По данным Палестинского центра политических исследований и изучения, сразу же после операции «Нерушимая скала» в 2014 году 61 % палестинцев поддержали бы кандидатуру на пост главы ПНА одного из лидеров ХАМАС в секторе Газа Исмаила Хании. В 2015 году за уход Аббаса с его поста проголосовало бы уже две трети палестинского населения [265].

Третий вариант бы избран потому, что реальных альтернатив ему нет. Второй подход – мирное соглашение – невозможен потому, что ХАМАС отказывается признать само право Израиля на существование. А первый – уничтожение группировки – нецелесообразен. Да, у ЦАХАЛ достаточно сил и средств для того, чтобы стереть группировку с лица земли, да, израильские чиновники и политики постоянно говорят о возможности такого «окончательного решения [266]. Однако что потом делать с сектором Газа? Израилю пришлось бы нести ответственность за 2 миллиона его жителей – обувать, кормить, поить, одевать и, в конце концов, отправлять туда резервистов и постоянно нести потери от городской герильи. Аналогичным образом Израиль не может решить и проблему ФАТХ – в частности, аннексировать часть Западного берега (как предлагают министр образования Нафтали Беннет и большинство жителей страны [267]) или же полностью ликвидировать Палестинскую автономию. Хотя бы по демографическим причинам. Для того чтобы аннексировать весь Западный берег вместе с проживающим на нем арабским населением и в то же время сохранить нынешнее численное соотношение между евреями и неевреями в населении еврейского государства (примерно 80 к 20), Израилю потребуется увеличение еврейского населения на 1–1,5 миллиона человек [268].

Однако проблема в том, что через какое-то время регулярные военные операции против палестинцев могут стать проблемой. «Мы не сможем долго поддерживать тотальное военное превосходство над ними. В первых классах израильских школ сейчас треть учеников – арабы, треть – ультрарелигиозные (которые имеют право не служить в боевых частях. – Г.М.) и треть – светские евреи. Через 18 лет просто некому будет служить в армии», – говорил автору один из депутатов кнессета. В то же время угрозы со стороны сектора Газа будут возрастать из-за синайского фактора.

По израильским данным, на Синае живет порядка 400 тысяч бедуинов, и египетская власть их особо не жаловала. «Поговорите с любым взрослым бедуином в Северном Синае, и, вероятно, он вам расскажет, что отбывал срок в тюрьме. Иногда рассказывают о заключении в камере-одиночке, настолько малой, что в ней можно было лишь сидеть», – писал Economist в 2011 году [269]. Однако по большей части их сажали за дело – почти 80 % бедуинского населения были так или иначе завязаны на контрабандных потоках в сектор Газа [270]. Естественно, они весьма тесно кооперировались с исламистами, в результате чего Северный Синай превратился в убежище джихадистов. А после свержения военными президента Мурси ряды исламистов пополнили кадровые офицеры египетской армии, сочувствующие «Братьям-мусульманам», после чего тамошние группировки стали представлять из себя серьезную военную силу. Пока что она воюет в основном против египетских властей, но в будущем может и более активно вступить в джихад против «сионистского образования».

Если говорить о реальных вариантах решения палестинской проблемы, то она возможна только при дерадикализации палестинского населения как на Западном берегу, так и в секторе Газа. Помимо множества необходимых условий для такого сценария (расчленения Западного берега на сегменты с помощью поселений, децентрализации системы управления в Палестинской автономии, дабы договариваться с руководителями сегментов по отдельности), Израилю необходимо каким-то образом лишить палестинцев поддержки из-за рубежа. Прежде всего со стороны исламского мира. Определенные шаги на этом направлении Тель-Авив уже сделал (заключил мирный договор с Египтом и Иорданией), однако на другие пока не решается. Речь прежде всего о прагматизации отношений с Ираном и Сирией.

Экзистенциальный враг

На сегодняшний день Исламская Республика Иран рассматривается Тель-Авивом в качестве основного врага на Ближнем Востоке. Не только из-за жесткой антиизраильской риторики (в которой соревнуются все мусульманские государства Ближнего Востока, за исключением разве что Иордании), спонсирования террористических организаций (где равных Саудовской Аравии нет и не предвидится) или же серьезных политических амбиций. Для израильтян абсолютно неприемлема ядерная Исламская Республика с ее амбициями, партнерами (наподобие ХАМАС) и риторикой.

Если посмотреть на ситуацию рационально, то прямой угрозы от ядерного Ирана Израилю нет. Даже если бы Тегеран и получил в итоге атомную бомбу, то, вопреки обещаниям предыдущего президента Ирана Махмуда Ахмадинежада, Исламская Республика не стала бы использовать ее для превращения Израиля в море огня. Иран – не Северная Корея. Да и делиться ею с враждебными Израилю суннитскими террористическими группировками Тегеран тоже не будет – хотя бы потому, что для этих террористов шиитская Исламская Республика не меньший враг, чем сионистский Израиль. Иранцам бомба нужна не для погружения всего Ближнего Востока в хаос, а скорее как оружие сдерживания многочисленных врагов и соперников, окружающих Исламскую Республику.

Однако в данном вопросе Израиль придерживается не голоса разума, а собственной доктрины безопасности. Иранская ядерная программа представляет собой экзистенциальную угрозу, тогда как оборонная стратегия Израиля призывает не допускать даже само наличие подобных угроз, поскольку в Тель-Авиве понимают, что ценой любого поражения в войне может стать исчезновение Израиля с карты Ближнего Востока. Именно поэтому ЦАХАЛ за свою историю провел очень много превентивных операций для ликвидации таких угроз (войны 1956 и 1967 годов, ликвидация иракского и сирийского ядерных объектов) и был совсем не против провести аналогичную операцию против Ирана. Согласно опросам общественного мнения, приведенным газетой Haaretz, упреждающий удар по Ирану одобряли 41 % опрошенных израильтян, 39 % – против, 20 % респондентов не имеют на сей счет конкретной точки зрения [271].

Проблема была лишь в том, что для ликвидации иранской ядерной программы нужна не просто локальная операция силами полутора десятков самолетов (как в случае с иракским реактором в Осираке), а полномасштабная военная операция. Иранцы сразу заявили, что не будут молча взирать на падающие израильские ракеты, а нанесут ответный удар. «Ядерный центр в Димоне наиболее доступный объект, который может стать нашей целью… При малейших действиях Израиля против Ирана мы примем решение о его уничтожении», – уверил 9 ноября с экранов телевизоров сограждан заместитель главы Генштаба Ирана бригадный генерал Масуд Джазаери [272]. Поэтому для проведения операции против Ирана нужно было получить согласие и военную поддержку со стороны Соединенных Штатов, Вашингтон согласия не давал – после Ирака и Афганистана Обама не был готов к большой войне на Ближнем Востоке и настаивал на дипломатическом решении вопроса. «Я твердо верю в то, что еще сохраняется возможность для дипломатии при параллельном оказании давления, чтобы добиться успеха [273], – пояснил американский президент. – Я попрошу всех вспомнить значимость данного вопроса, цену, которую впоследствии придется заплатить Израилю, Америке и всему миру» [274]. Более того, Барак Обама даже попросил Израиль снизить накал военной риторики. «Уже сейчас количество разговоров о войне с Ираном зашкаливает. Причем они играют на руку Ирану, который получает основания для развития ядерной программы», – заявил он [275].

Однако в Тель-Авиве считали проблему решаемой и оказывали постоянное давление на американское руководство. Израильские политики утверждали, что время играет на стороне Тегерана, что чем дальше Иран продвигается в ядерных разработках, тем сложнее его остановить, и, наконец, что безнаказанное шествие Ирана к ядерной бомбе может с легкостью повлечь нуклеаризацию Саудовской Аравии и других суннитских стран Персидского залива. А это уже станет не только проблемой для Израиля, но и серьезнейшей головной болью для самих Соединенных Штатов.

Шансы на то, что израильтянам удастся убедить американцев, сохранялись вплоть до оглашения итогов президентских выборов в Иране. Победа Хасана Роухани была воспринята в США как шанс для начала реального переговорного процесса. Израиль же считал эту победу еще одной операцией рахбара Али Хаменеи по введению Запада в заблуждение. По словам Нетаньяху, Хасан Роухани «является скромным слугой аятолл… Хотя Роухани говорит и выглядит иначе, чем Ахмадинежад, но в том, что касается отношения к ядерной программе, единственная разница между ними в том, что Ахмадинежад – волк в волчьей шкуре, а Роухани – волк в овечьей шкуре» [276].

Израильтянам действительно сложно было поверить в то, что Иран изменился, когда они слышат заявления главы Генштаба Хассана Фирузабади [277], называющего целью Ирана «полное уничтожение Израиля», или видят «девять вопросов и ответов, как уничтожить Израиль», которые вывесил у себя в Твиттере рахбар [278]. Тель-Авив требовал конкретных пацифистских шагов от ИРИ, и с трибуны ООН израильский премьер-министр озвучил условия, при которых он поменяет свою точку зрения в отношении нового иранского президента. «Во-первых, Иран должен прекратить все работы по обогащению урана; во-вторых, необходимо убрать с иранской территории все запасы обогащенного урана; в-третьих, необходимо ликвидировать в Иране инфраструктуру для производства ядерного оружия; в-четвертых, Тегеран должен прекратить работу над реактором по производству тяжелой воды и отказаться от создания реактора по производству плутония», – заявил израильский премьер [279].

По сути, Нетаньяху требовал полной и безоговорочной денуклеаризации Ирана, тогда как Тегеран предлагал Вашингтону переговоры на основе согласия США с ядерным статусом Ирана. И в конечном итоге Соединенные Штаты согласились на иранские условия. Вашингтон и Тегеран достаточно быстро достигли рамочного соглашения (подразумевающего сохранение за Ираном ядерного статуса в обмен на введение серьезнейших ограничений и мер контроля его ядерной программы), после чего начали долгий и нудный процесс согласования деталей. На протесты израильтян никто не обращал внимания, требования Тель-Авива учесть в переговорах его интересы тоже не встретили понимания. Тогда израильтяне начали грозить Западу односторонним ударом по иранским ядерным объектом. Все понимали, что этот удар не уничтожит ядерную программу, однако он мог похоронить американо-иранское сближение – Роухани не смог бы доказать собственному населению, что это нападение было сделано без одобрения Соединенных Штатов. Однако эта попытка оказалась безуспешной – Соединенные Штаты строго-настрого запретили израильтянам самовольничать в этом вопросе, пригрозив им серьезной карой за непослушание. Поэтому Израилю не оставалось ничего другого, кроме как заняться политическим саботажем американо-иранского переговорного процесса.

Это даже неприлично

Израильские политики и эксперты развернули колоссальную информационную кампанию против американо-иранских переговоров. Итогом ее стало резкое охлаждение отношений между Тель-Авивом и Вашингтоном.

Осознавая, что сама по себе идея ядерного компромисса с Ираном пользовалась поддержкой как международного сообщества, так и американской общественности, израильтяне сделали упор на то, что речь идет о компромиссе с террористическим государством. «Иран представляет угрозу не только своей ядерной программой, но и постоянной поддержкой терроризма по всему миру, в том числе в Ближневосточном регионе, – говорит министр обороны Израиля Моше Яалон. – Израиль не может стоять в стороне, когда такому государству прощают все предыдущие нарушения международных законов и открыто прокладывают путь к бомбе» [280].

Параллельно с этим израильтяне начали масштабную информационную кампанию, направленную лично против Барака Обамы как инициатора «плана по капитуляции» западного мира перед аятоллами. В ноябре 2013 года помощник Обамы по вопросам национальной безопасности Сьюзан Райс жаловалась бывшему главе Антидиффамационной лиги (еврейская правозащитная организация, расположенная в США и борющаяся против антисемитизма) Эйбу Фоксману о том, что Нетаньяху «оскорбляет президента всякими словами, разве что не употребляет слово на букву “н”» [281]. Однако эта кампания нашла поддержку в среде американских республиканцев, давно испытывающих к Бараку Обаме (социалисту, конформисту и просто слабому президенту) крайне негативные чувства. И обе стороны договорились отвесить Обаме крайне серьезную имиджевую пощечину – в марте 2015 года (когда шли последние, но при этом очень чувствительные согласования ядерной сделки) Биньямин Нетаньяху прибыл в Соединенные Штаты. Причем в Белом доме его никто не ждал – израильский премьер прилетел в Вашингтон по приглашению тогдашнего спикера палаты представителей Джона Бейнера для того, чтобы выступить в конгрессе. И на протяжении своей 40-минутной речи (которая 26 раз прерывалась овациями) Нетаньяху попытался объяснить конгрессменам, что ядерное соглашение «поставит под угрозу существование Государства Израиль». Премьер называл его неудачным, поскольку оно «не предусматривает уничтожения инфраструктуры, которую можно использовать для создания ядерного оружия, и не затрагивает разработку Ираном баллистических ракет», и, как следствие, «не помешает получить Ирану ядерное оружие, а, напротив, только поможет добиться этой цели» [282]. А это, по его мнению, неприемлемо уже не только для Тель-Авива, но и для всего международного сообщества. «Иран – главная страна-спонсор терроризма в мире, – вещал Нетаньяху. – Представьте, что будет, если у нее появится ядерное оружие» [283]. Ну и, наконец, он добавил, что ядерная сделка с Ираном вызовет гонку ядерных вооружений во всем регионе. «Она станет концом не ядерного оружия, а режима по контролю за его распространением, превратится в точку отсчета реализации ядерного кошмара», – пояснил Нетаньяху [284].

Естественно, выступление израильского премьера вызвало у администрации Обамы (которую Джон Бейнер даже не поставил в известность о факте приглашения Нетаньяху) крайне негативные чувства. Во-первых, потому, что американцам пришлось объяснять иранцам, что тут нет какой-то двойной игры Белого дома и что США остаются приверженными ядерной сделке на оговоренных условиях. Отчасти поэтому Обама ответил демонстрацией на демонстрацию – он отказался встречаться с Нетаньяху, а госсекретарь США Джон Керри во время выступления израильского премьера демонстративно беседовал с иранским министром иностранных дел.

Во-вторых, американские чиновники прекрасно понимали смысл заигрывания Нетаньяху с конгрессом. Израильский премьер фактически призывал конгрессменов сорвать сделку с Ираном через введение каких-либо новых санкций в отношении Исламской Республики (после чего, конечно, иранцы бы вышли из переговорного процесса). Тогда Обаме удалось избежать этого сценария – президент официально заявил, что наложит вето на любой закон о санкциях против ИРИ.

Однако Тель-Авив продолжил свою подрывную деятельность в конгрессе, у которого еще оставались возможности сорвать ядерную сделку. Для этого было необходимо убедить две трети сенаторов и две трети членов палаты представителей сначала отказаться от ратификации ядерного соглашения с Ираном, а потом преодолеть президентское вето на их несогласие.

Поэтому сразу же после заключения ядерной сделки (которую Нетаньяху назвал «иранским джекпотом» [285]) замминистра иностранных дел Израиля Ципи Хотовели заявила, что Израиль предпримет все необходимые меры для того, чтобы эта «историческая капитуляция» не была ратифицирована в американском конгрессе. Израиль развернул масштабную кампанию по просвещению конгрессменов о недостатках подписанного документа. Только в июле 2015 года посол Израиля в США Рон Дермер провел встречи с 60 конгрессменами, убеждая их отказаться от принятия сделки [286]. Активизировалась и еврейская диаспора в США, в частности богатые евреи, которые финансировали избирательные кампании отдельных конгрессменов. Американские журналисты писали о том, что спонсоры выдвинули подопечным ультиматум, пригрозив прекратить финансирование, если те проголосуют за ратификацию соглашения. «Я в Вашингтоне уже 30 лет, и ни разу не видел, чтобы обсуждение внешнеполитического вопроса было настолько связано с перемещениями сотен миллионов долларов в американской политической системе», – говорит бывший конгрессмен США Джим Слаттери [287].

Одновременно с этим израильские лоббистские организации в США (прежде всего AIPAC) тратили миллионы долларов на организацию пиар-кампаний против подписанного документа, направленных на американскую общественность. И нельзя сказать, что их усилия пропали даром – американцы постепенно меняли свое отношение к сделке. По данным одного из опросов, 57 % граждан США выступали против ратификации соглашения, тогда как 28 % – за. Если смотреть по партийной принадлежности, то негативно настроенными оказались подавляющее большинство республиканцев (86 % против 3 %) и большая часть «независимых» (55 % против 29 %), тогда как среди демократов в пользу сделки высказалось лишь незначительное большинство – 49 % против 44 % [288]. В результате Обама был вынужден даже вызвать двух лидеров AIPAC к себе на ковер и пригрозить «жестко ответить» на их саботаж и попытки втянуть США в новый Ирак [289], а республиканцев он обвинил в том, что они «делают одно дело» с иранскими радикалами, кричащими «смерть Америке» [290]. А в Госдепе угрожали Тель-Авиву серьезными последствиями за его саботаж. «Международная общественность будет рассматривать Израиль в качестве виновника, если американский конгресс отвергнет решение о снятии санкций с Ирана. В этом случае Израиль окажется в еще большей изоляции», – предупреждал Джон Керри. Затем, конечно, в Госдепе несколько смягчили шефа. «Государственный секретарь просто констатировал факт: если американский конгресс не утвердит эту сделку, она развалится, и таким же образом рухнет международная поддержка санкций против Ирана. Тогда Иран сможет ускорить реализацию своей ядерной программы», – пояснил пресс-секретарь этого ведомства Джон Кирби. Однако все всё поняли [291].

В конечном итоге изолировать Израиль не пришлось – битву за конгресс выиграл Барак Обама. Ему удалось найти достаточно голосов в сенате для того, чтобы сделка не была провалена. Нетаньяху же проиграл – и не только в плане ратификации ядерной сделки. Бесцеремонный вояж израильского премьера в американский конгресс оказал, по мнению советника президента США Сьюзан Райс, «разрушительный эффект для отношений США и Израиля». В Белом доме и даже в Израиле расценили это как прямой вызов США и серьезнейший удар по союзническим отношениям (не случайно незадолго до речи премьера в конгрессе две сотни бывших высокопоставленных офицеров вооруженных сил и разведки Израиля просили Нетаньяху отказаться от выступления) [292]. В результате администрация Обамы не только осознала, что с нынешними израильскими взглядами на Ближний Восток и Иран ей не по пути, но и не постеснялась озвучить это публично. Так, Барак Обама жестко раскритиковал те поправки к ядерному соглашению, которые его просил внести Биньямин Нетаньяху. «Предположение о том, что соглашение с Ираном, которое поддается проверке и лишает его возможности создавать ядерное оружие, будет заключено только при условии, что Иран признает Израиль, – это то же самое, как если бы мы сказали, что не подпишем договоренность до тех пор, пока иранский режим полностью не изменится», – заявил Барак Обама [293]. Какое-то время он, по слухам, даже не отвечал на звонки Нетаньяху, и не только Нетаньяху. «Трудно вспомнить времена, когда израильский премьер, министр иностранных дел и посол в США являлись для Белого дома нежелательными гостями», – писал замдиректора ближневосточных программ Центра стратегических и международных исследований Хаим Малка [294].

Да, формально стороны уладили свои разногласия. В ноябре 2015 года Нетаньяху отправился в гости к Обаме мириться, а американский президент в знак уважения интересов Израиля предложил Тель-Авиву «компенсационный пакет» – выделение 50 миллиардов долларов в течение 10 лет на различные совместные проекты в области обороны, а также поставки самолетов, вертолетов и противоракетных систем [295]. Однако в Тель-Авиве понимают, что восстанавливать реальные доверительные отношения с Вашингтоном будет непросто – возможно, это удастся сделать лишь после ухода «недипломатичного» Нетаньяху с поста премьера.

Сирийский экзамен

Не сумев сорвать иранскую ядерную сделку, израильские власти оказались перед весьма сложным выбором. Они могли продолжать сопротивляться новой реальности ближневосточной политики и тем самым окончательно загнать себя в клетку изоляции, которая чревата гибелью еврейского государства. «Задачи поддержания национальной безопасности Израиля всегда требовали больших ресурсов, чем были у государства. Поэтому Израилю всегда нужен был внешний патрон», – пишет Джордж Фридман [296]. Да, у Тель-Авива оставался военный вариант срыва американо-иранских соглашений (после которого американцам волей-неволей придется снова опираться на Израиль), однако его не поддерживало даже израильское общество. Согласно опросу, проведенному среди израильтян в июне 2015 года, 75 % респондентов расценивали венские соглашения как создающие угрозы безопасности Израиля, но при этом лишь 47 % высказалось за военное решение проблемы [297].

Был и другой вариант поведения – последовать совету главы британского МИД и стать «прагматичным государством», которое приспосабливается к жизни в новой реальности [298]. Однако для этого необходимо было отказаться от устаревшего восприятия Ирана как врага и начать рассматривать его как ситуативного партнера при решении ряда проблем, действительно создающих экзистенциальную угрозу для Государства Израиль. Своего рода тестом израильских возможностей по изменению собственного сознания стало отношение Тель-Авива к сирийскому вопросу.

До начала сирийского этапа «Арабской весны» политика Тель-Авива в отношении Дамаска была достаточно прагматичной. Израильтяне вели с сирийцами тайные переговоры о подписании мирного договора и даже были близки к урегулированию статуса Голанских высот. Однако после начала сирийской гражданской войны, которая очень быстро превратилась в войну Асада и его иранских союзников против коалиции сил, заинтересованных в выводе Сирии из-под власти Тегерана, Тель-Авив по понятным причинам занял политику благожелательного нейтралитета по отношению к противостоящим Дамаску силам. И не изменил эту позицию даже после того, как на ведущие роли в антиасадовской коалиции вышли исламисты и джихадисты – Тель-Авив видел Иран и его региональных сателлитов более опасными врагами, чем то же «Исламское государство», а сирийскую гражданскую войну как способ наконец-то вытеснить Иран из Леванта.

Эта позиция у экспертов вызывала серьезные вопросы. Да, израильтяне правы, говоря о том, что в случае победы официального Дамаска Сирия и ее внешняя политика перейдут под контроль Тегерана. «Не уверен что в интересах Башара Асада открывать с нами террористический фронт на Голанах, но командир подразделения «Кудс» КСИР генерал Кассем Сулеймани его мнение не спрашивает», – говорит Моше Яалон [299]. Израильтяне исходят из того, что Иран продолжит действовать в матрице конфликта с «сионистским врагом», и вот тут они ошибаются. Выход Ирана из-под санкций, гражданская война в Ираке и обострение конфликта с Саудовской Аравией поставили перед Тегераном куда более серьезные задачи. В частности, борьбу против суннитского террористического интернационала, поддержание конфликта с КСА в Йемене. И в этой ситуации генералу Сулеймани уж точно будет не до открытия «террористического фронта на Голанах».

А вот победа антиасадовского фронта грозит Израилю вполне серьезными и реалистичными неприятностями. В отличие от Асада и Ирана, с тем же ИГ договориться нельзя, разве что о способе коллективного самоубийства Израиля. Во-первых, потому что, по словам главы Моссада Тамира Пардо, группировка ИГИЛ пропагандирует идею убийства ради убийства и «ХАМАС по сравнению с нею – дети» [300]. Во-вторых, в отличие от иранцев, суннитские террористы не играют на палестинском деле, а живут им. Для них «сионистское государство» – не способ набрать рейтинги на арабской улице, а экзистенциальный враг, которого нужно уничтожить. И для этого даже не обязательно вводить отряды из Сирии в Израиль.

Если под контроль ИГ попадет значительная часть вотчины Асада, они, естественно, в рамках концепции «халифата» станут распространять свое влияние на соседние страны. И наряду с Ливаном одной из первых жертв станет Иордания, где заключившие соглашение с Израилем местные власти вынуждены противостоять миллионам живущих в стране палестинских беженцев, требующих сбросить израильтян в море. Один раз этих беженцев уже организовали, сплотили и повели против иорданского короля – это сделал Ясир Арафат в 70-х годах XX века. Тогда восстание провалилось, однако ИГ не против совершить новый подход к снаряду, тем более что группировка не признает святость правящей хашимитской династии. И если террористам удастся свалить короля Абдаллу II, то у Израиля появится не только северный (сирийско-ливанский) и южный (синайско-хамасовский), но и западный фронт войны с джихадистами. То есть, как и до Кэмп-Дэвидских соглашений, израильтянам придется противостоять врагам на всем периметре своих границ.

Долгое время израильские власти отказывались прислушиваться к мнению адекватной части экспертного сообщества и менять политику в отношении сирийского президента. Однако они вынуждены были переводить ее на прагматичные рельсы после того, как в сирийский конфликт вмешалась Россия и тем самым гарантировала выживание Асада, а значит, и сохранение Сирии в иранской орбите. Израильтянам нужно было приспосабливаться к новой реальности, и для этого Нетаньяху отправился на экстренные переговоры в Москву. «У Израиля и России есть общий интерес в обеспечении стабильности на Ближнем Востоке. И я здесь из-за сложного положения в области безопасности, которое становится все сложнее и сложнее на нашей северной границе», – обозначил Нетаньяху цель приезда [301]. Вместе с премьером в российскую столицу прибыла элита израильской армии и спецслужб. Среди них, в частности, были начальник Генштаба, глава военной разведки, секретарь Совета безопасности и ряд других высокопоставленных персон [302]. По сути, речь шла о выработке комплексного российско-израильского «модус вивенди» в сирийском вопросе. Он, в частности, включал гарантии Москвы относительно того, что никакой «террористический фронт» иранцами и сирийцами открываться не будет. «Мы с вами понимаем, что сегодня сирийская армия и Сирия в целом в таком состоянии, что им не до открытия «второго фронта», им бы спасти свое собственное государство», – говорил российский президент [303]. Кроме того, Москва гарантировала непопадание российского высокоточного оружия в руки «Хезболлы» или Ирана, а также (судя по единичным ударам израильских ВВС по позициям асадовской коалиции, защищаемым российскими ПВО) позволила Израилю ликвидировать это оружие в том случае, если российские гарантии не сработают. Наконец, Москва и Тель-Авив договорились о том, как предотвращать случайные военные столкновения между израильскими и российскими войсками, а также как нивелировать инциденты в случае их возникновения. Ни Израилю, ни России не нужно повторение турецкой истории со сбитым «СУ-24» – в отличие от Анкары, Тель-Авив ценит отношения с Москвой и не собирается ссориться с государством, которое вбивает в сирийский песок израильских врагов. По словам бывшего министра иностранных дел Израиля Авигдора Либермана, Москва установила теснейший конфликт с Тель-Авивом в сирийском вопросе [304].

В ноябре 2015 года Биньямин Нетаньяху более четко очертил свои «красные линии» в сирийском вопросе. Это а) размещение открыто враждебных Израилю воинских формирований – иранской армии и контролируемых ею боевиков «Хезболлы» – на израильско-сирийской границе; б) переброска новейших вооружений, способных изменить баланс между ЦАХАЛом и противостоящими ему силами на северных границах Израиля и в) какие бы то ни было обстрелы израильской территории с сирийской территории [305]. И на сегодняшний день «российская коалиция» эти условия выполняет. Вопрос теперь в том, как дальше будет реагировать Израиль на изменение баланса сил в сирийском конфликте. Если он примет сохранение Сирии под контролем Ирана и начнет восстанавливать рабочие отношения с Башаром Асадом, то можно будет сказать, что прагматизация израильской внешней политики прошла успешно. Если же Тель-Авив будет действовать по озвученному Нетаньяху принципу «враг твоего врага – твой враг» [306] и, в соответствии с предложением Моше Аялона, выступит на стороне суннитского лагеря «в составе Иордании, Египта, Саудовской Аравии, Бахрейна, Кувейта, Марокко, ОАЭ» против поддерживаемой Россией шиитской оси [307], то Тель-Авив так и останется прозябать на обочине ближневосточного политического процесса. А альянс с Саудовской Аравией и Турцией – двумя ретроградными государствами, ориентированными на антиизраильские силы и проводящими антиизраильскую политику, – станет, по сути, апогеем израильского идеализма и началом полной изоляции некогда самого эффективного государственного проекта на Ближнем Востоке.

Глава 6

Иран: аятоллы в законе

Исламская Республика Иран является одним из ключевых акторов Ближнего Востока. И долгое время он был ключевой американской проблемой. Все 34 года существования ИРИ в Вашингтоне рассматривали режим аятолл как враждебное образование и всячески пытались его уничтожить. Сначала руками Саддама Хусейна, затем с помощью санкций. Однако режим аятолл оказался куда более крепким, чем его представляли себе американские политологи. Иран выстоял – и не просто выстоял, а огрызался. Сначала не больно – находящийся в окружении врагов (Афганистана и Ирака), Тегеран отвечал Соединенным Штатам и их союзникам на периферии, через финансирование международных террористических организаций и палестинских группировок. Однако после терактов 11 сентября возможности Ирана резко выросли. После того как США своими руками уничтожили иранских врагов на западной и восточной границах, Исламская Республика начала Drang nach Westen. В итоге Тегерану удалось поставить под свой контроль значительно нового, постсаддамовского Ирака, усилить свои позиции в Сирии, Ливане и секторе Газа, а также бросить вызов влиянию Саудовской Аравии на монархии Аравийского полуострова. Фактически Иран из загнанного на задворки региона изгоя превратился в ведущую политическую державу Ближнего Востока. И ряд американских экспертов и даже чиновников давно предлагали администрации США признать эту реальность. «Учитывая население более 70 млн человек, завидное географическое положение и потенциал Тегерана в развитии собственной ядерной программы, у США нет выбора, кроме сосуществовать с любым правительством в Тегеране и идти ему на уступки», – говорится в письме, написанном директором ЦРУ для нового на тот момент президента Барака Обамы [308]. Глава государства внял этому совету только к концу своего второго срока, после чего в регионе начала формироваться новая система международных отношений с новым балансом сил. Система, где ИРИ, которую позиционируют на Западе как мракобесный режим аятолл, потенциально может стать маяком прогресса и политической стабильности. И Москве нужно найти в этой системе новое для себя место.

Спасибо Вашингтону

За период нулевых годов Иран трансформировался из регионального изгоя, окруженного со всех сторон агрессивными врагами, в самую мощную державу Ближнего Востока, окруженную со всех сторон объятыми страхом врагами. И эта трансформация была совершена в первую очередь благодаря главному врагу Исламской Республики – Соединенным Штатам.

Так, первый шаг Ирана к региональному лидерству был сделан в ходе операции США в Афганистане, когда американцы своими руками ликвидировали противника Исламской Республики на ее восточных границах. Говорят, что благодарные за такой подарок иранские генералы даже помогали Вашингтону – делились с США разведданными и даже лично тыкали пальцами в точки на карте Афганистана, по которым стоило бы нанести авиаудары. Затем американцы сокрушили и барьер на западной границе, свергнув режим Саддама Хусейна и тем самым расчистив Тегерану дорогу к сирийским и ливанским союзникам. Более того, иранцы не упустили возможность усилить свое влияние в разрушенном войной постсаддамовском Ираке за счет лояльной Тегерану части местного шиитского населения. В рамках реализации этой задачи иранцы сначала провели зачистку: после падения режима Саддама их агенты под шумок начавшейся гражданской войны ликвидировали многих антиирански настроенных лидеров иракских шиитов, в том числе и религиозных деятелей. Дружественно настроенные же вожди и богословы получили иранское оружие и иранские деньги, став доминирующей силой в шиитской общине. А поскольку американцы намеренно отстранили суннитских лидеров от власти (их Вашингтон долгое время воспринимал как соратников Хусейна) и передали ее в руки шиитов, то получилось, что они сами преподнесли Багдад Ирану. Закрепив свою власть в Ираке за счет инвестиций (не только в шиитские ополчения, но и в местную экономику), Тегеран был готов использовать свой иракский плацдарм для дальнейшего проникновения на Ближний Восток.

В частности, укреплять свои позиции в Леванте (за счет стопроцентной дочерней структуры «Хезболлы», контролирующей часть Ливана, и арендованного иранцами палестинского движения ХАМАС). Наибольшие инвестиции, конечно, шли в ХАМАС, и в результате относительно успешного для группировки окончания Второй ливанской войны и правительственного кризиса в Стране кедров Исламская Республика получила определенный контроль за этим государством. Что, вкупе с усилением присутствия в Газе (которую ХАМАС после «Литого свинца» восстанавливал в том числе и на иранские деньги, а также перевооружал за счет иранского оружия), позволило Ирану разделить с Египтом статус наиболее влиятельной внешней силы в процессе палестино-израильского урегулирования.

В ходе начавшейся «Арабской весны» посыпались и другие иранские конкуренты – причем, что важно, без непосредственного иранского участия в этом, как теперь выясняется, неблагородном деле. Сначала в жертву толпе на Тахрире был принесен президент Египта Хосни Мубарак. Он всячески боролся с усилением иранского влияния на палестино-израильские дела, да и вообще не собирался делиться с иранцами статусом лидера арабского мира. Да, с протурецким исламистом Мухаммедом Мурси у иранцев отношения не так уж и сложились, однако революция сама по себе резко ослабила Египет и его возможности. После свержения Мурси и прихода к власти просаудовского генерала Абдул-Фаттах ас-Сиси ситуация принципиально не изменилась – у Египта было столько проблем, требующих первоочередного внимания и оперативных решений (прежде всего ситуация в Ливии, а также террористическая и бандитская угроза на Синайском полуострове), что Каиру было уже не до Тегерана.

Вслед за свержением главного конкурента Ирана в споре за лидерство среди арабских государств пал и основной соперник в борьбе за симпатии мусульманского населения – эксцентричный и яркий лидер Ливии Муаммар Каддафи. Поскольку третий претендент на роль регионального «царя горы» – Реджеп Эрдоган – конкурировал с иранцами скорее на поле «палестинского дела», а не антиамериканизма, вся тема была отдана на откуп Тегерану, и он ее весьма успешно монетизировал. На фоне аффилированных с американцами элит арабских монархий, которые воспринимались местным населением чуть ли не как пособники американских крестоносцев, жесткая позиция иранского президента Махмуда Ахмадинежада в отношении Вашингтона и Тель-Авива сделала его (перса и шиита!!!) настоящим героем арабских улиц.

Ядерный джинн

Эта популярность стала серьезной проблемой для арабских лидеров. Она подрывала легитимность ряда правителей, особенно в тех странах, где суннитские владыки управляли шиитским большинством. Шиитская диаспора, притесняемая местными суннитскими властями, рассматривала Тегеран как своего единственного возможного защитника. Кроме того, популярность Тегерана существенно усложняла выстраивание любых конструкций для сдерживания вырвавшегося на оперативный простор Ирана. Регион был заражен вирусом «Арабской весны», и никто из лидеров не хотел лишний раз злить собственное население. Отчасти поэтому все попытки наиболее влиятельного регионального противника Ирана – Саудовской Аравии – создать некую антииранскую «суннитскую ось» регулярно проваливались. Другой причиной было элементарное нежелание не имеющих армий арабских государств рисковать участием в военном конфликте с Ираном и, в случае персидских монархий Залива, повторить судьбу Кувейта 1990–1991 годов. Самые умные же (например, Катар и Оман) попросту играли на противоречиях по линии Эр-Рияд – Тегеран для того, чтобы извлекать из нее выгоду.

Однако самые большие страхи арабских монархий, а также Израиля, Европы и Соединенных Штатов были связаны с иранской ядерной программой. Формально речь шла о вполне легитимном желании Ирана развивать мирный атом (это право ему было гарантировано Договором о нераспространении ядерного оружия). На деле же все опасались, что иранская ядерная программа завершится иранской ядерной бомбой, поставленной на иранскую баллистическую ракету (которая у Тегерана уже была). Которая может полететь в любую враждебную Тегерану страну, в частности находящуюся на противоположном от Ирана береге Персидского залива.

Безусловно, страхи были несколько преувеличены. И дело не в том, что Иран не стремился к бомбе – естественно, он хотел ее получить. А в том, что бомба нужна была Ирану не для того, чтобы исполнить угрозы Ахмадинежада и превратить Израиль в море огня, и даже не для того, чтобы исполнить мечты духовного лидера ИРИ (рахбара) Али Хаменеи и сделать то же самое с Саудовской Аравией. Иран – не нищая и бесперспективная Северная Корея, которая может выживать только за счет шантажа своих соседей. «Речь идет о мощнейшем государстве Ближнего и Среднего Востока, обладающем 80-миллионным населением и богатыми ресурсами. Это страна, которая является перекрестком многих транспортных магистралей по линиям север – юг и запад – восток», – говорит Владимир Сажин. Имеющий к тому же серьезный промышленный потенциал, Иран реально претендует на региональное доминирование, и ядерная война ему попросту не нужна. Ему нужно другое. Во-первых, статус и уважение. На Востоке сила решает все, поэтому государство, стремящееся к лидерским позициям (особенно если оно этнически и религиозно чуждо большинству стран региона), должно обладать абсолютной мощью в виде ядерной бомбы. Во-вторых, Ирану нужна безопасность, причем не только физическая (опыт последних лет показал, что только ядерное оружие может защитить суверенитет стран от попыток США осуществить в них гуманитарную интервенцию), но и психологическая. Вторжение Саддама Хусейна в молодую Исламскую Республику и последующая ирано-иракская война 1980–1988 годов оставили Ирану не только многочисленные жертвы и разрушения, но и серьезную психологическую травму. Иранцы хотят гарантий того, что аналогичное вторжение никогда больше не состоится, – а получить эти гарантии можно лишь при помощи ядерного оружия.

Часть американского истеблишмента это понимала, но все равно была готова пойти на все, чтобы предотвратить возможность ядерного Ирана. Страхи арабского мира перед выпущенным из бутылки ядерным персидским джинном могли вполне трансформироваться в атомную гонку вооружений. Например, если бы у Ирана появилось ядерное оружие, то, например, Эр-Рияд приложил бы максимум усилий для того, чтобы тоже приобрести пару-тройку бомб (как в прямом, так и в переносном смысле – учитывая связи с Пакистаном, выработанные в ходе спонсирования саудовцами процесса получения Исламабадом ядерного меча, Эр-Рияд мог оперативно приобрести у пакистанских военных несколько зарядов). А ядерная Саудовская Аравия с ее связями с суннитскими террористическими организациями, нестабильной внутриполитической ситуацией и видением мира сквозь ваххабитскую идеологию в разы опаснее и страшнее для мирового порядка, чем ядерный Иран.

Во-вторых, американцы.

Отчасти именно поэтому (а не только из-за стремления сдержать иранский Drang nach Westen) Соединенные Штаты и включились в игру под названием «загони персидского ядерного джинна назад в бутылку». Задачей-минимум для американцев было принудить Тегеран отказаться от ядерной программы, разрушить все связанные с этой программой объекты и сдать ядерные материалы. Задачей-максимум – принудить его прекратить экспансию на Ближний Восток и вернуться назад в режим изоляции.

Ни санкции…

Реализовать задачи можно было несколькими способами. И в первую очередь американцы обратились к санкциям.

Считалось, что введение тотальных экономических ограничений против ИРИ принудит иранское руководство (которое, в отличие от той же Северной Кореи, вынуждено считаться с чаяниями населения) пойти на мировую с Западом. И долгое время у американцев не получалось проверить эту теорию на практике – во многом потому, что и Россия, и торгующие с Ираном европейцы отказывались поддерживать сколь бы то ни было серьезные санкции против Тегерана, предлагая вместо этого вести переговоры. И иранцы этим пользовались. Так, нынешний президент Ирана Хасан Роухани в бытность главным переговорщиком по ядерному вопросу в 2003–2005 годах не просто играл на противоречиях США и Европы и срывал принятие серьезных санкций против Ирана, но и фактически выигрывал время для развития иранской ядерной программы. «Пока мы вели переговоры с Западом, мы оборудовали объект в Исфагане (на котором затем производилось ядерное топливо. – Г.М.)», – заявил Роухани и добавил, что именно благодаря передышке, которую создали эти переговоры, Иран смог успешно завершить строительство объекта [309]. «В период переговоров мы смогли импортировать все материалы, необходимые для ядерной программы», – поясняет бывший спикер администрации тогдашнего президента ИРИ Мохаммада Хатами Абдулла Рамезанзаде [310].

Однако тут на помощь американцам пришел Махмуд Ахмадинежад со своей игрой в героя арабской улицы. Обратной стороной пиар-стратегии Ахмадинежада было позиционирование Ирана в глазах западной общественности как абсолютной угрозы всему западному миру и его ценностям. Агрессивная риторика Тегерана хоть и не заставила Москву поддержать критичные для Ирана санкции на уровне Совбеза ООН, но сблизила позиции США и Европы, в результате чего на свет появились коллективные санкции западного мира. Так, 23 января 2012 года Евросоюз принял самые масштабные санкции против Исламской Республики. Лидеры ЕС решили ударить по самому чувствительному месту иранской экономики – нефтегазовому сектору – и ввели против Ирана углеводородное эмбарго. «Этот запрет касается импорта, покупки и транспортировки таких продуктов, как и деятельности банковского сектора и страхового бизнеса, к ним относящихся», – говорится в данном решении [311]. Кроме того, Евросоюз запретил экспорт в Иран европейского оборудования и технологий для нефтехимической отрасли. Европейские лидеры пояснили, что их «послание очевидно. Мы не враждуем с иранским народом, но иранское руководство не смогло восстановить международное доверие в то, что его ядерная программа имеет исключительно мирный характер. Мы не допустим, чтобы Иран обзавелся ядерным оружием», – говорится в совместном заявлении стран – членов Евросоюза [312].

На первый взгляд казалось, что удар попал в точку. Сразу после объявления решения Евросоюза курс иранского риала рухнул на 10 % [313]. Не столько из-за отказа ЕС принимать иранскую нефть (иранцам удалось переориентировать экспорт на Китай, Индию и другие страны, которые к санкциям не присоединились), сколько из-за технологического аспекта эмбарго. Европейские технологии переработки черного золота были крайне важны для иранской экономики. Да, по добыче нефти Иран на тот момент с 3,7 миллиона баррелей в день находился на втором месте в ОПЕК и на пятом в мире (после России, Саудовской Аравии, США и Китая). Однако в Исламской Республике, например, катастрофически не хватало технологий, а также нефтеперерабатывающих заводов (в результате чего Иран импортировал 40 % всех потребляемых в стране нефтепродуктов). Отчасти из-за технологической отсталости Иран не мог в полной мере экспортировать газ. Несмотря на то что по объемам добычи «голубого топлива» Иран находился на втором месте после России и его доказанные запасы почти свежие (они выработаны лишь на 5 %), большая часть извлекаемого газа использовалась для внутреннего потребления как заменитель нефтепродуктов. Так, сжиженный газ используется как автомобильное топливо [314].

Санкции Евросоюза на фоне всех предыдущих американских санкционных решений (особенно касающихся ограничения доступа Ирана к мировой финансовой системе) привели к серьезному кризису в иранской экономике. Однако ядерную программу это не остановило. Средств на развитие ракетно-ядерной программы Тегеран не жалел, а население было готово идти на жертвы – по некоторым данным, более 90 % иранцев даже в самые сложные моменты эмбарго поддерживали дальнейшее развитие ядерной программы. К сложностям они давно привыкли и готовы были терпеть ради нивелирования угроз со стороны соседей и недопущения новой ирано-иракской войны.

… ни война

Конечно, был еще один вариант остановить ИРИ – устроить ему превентивную ирано-американскую войну и разбомбить все ядерные объекты. К военной операции сначала Джорджа Буша-младшего, а потом и Обаму подталкивали очень многие силы, и прежде всего саудовцы с израильтянами. Однако даже в период правления авантюрной республиканской администрации в Вашингтоне прекрасно понимали, к каким негативным для американских интересов последствиям может привести этот конфликт.

Во-первых, все осознавали, что Иран не будет спокойно сидеть под бомбами, а постарается ответить на них, причем не только симметричными мерами (ударами по американским базам в регионе, а также по союзникам Вашингтона – Саудовской Аравии, Катару, Израилю), но и асимметричными. Помимо активизации террористической деятельности «Хезболлы» речь могла идти о закрытии иранцами Ормузского пролива – водной артерии, через которую в тот момент шло 90 % всего нефтяного экспорта из стран Персидского залива, 20 % мировой торговли нефтью (16 миллионов баррелей) и 28 % СПГ [315]. Командующий ВМС Ирана контр-адмирал Хабиболла Сайяри говорил, что перекрыть пролив «будет легче, чем выпить стакан воды» [316]. По сути, для этого не нужны были даже корабли – достаточно было бы потопить пару идущих через пролив танкеров с помощью артиллерии, после чего пролив был бы закрыт для судоходства, а мировая экономика бы рухнула. Да, иранцы обещали устами тогдашнего вице-президента Резы Рахими, что «ни одна капля нефти не пройдет через Ормузский пролив, если Запад введет санкции на экспорт иранской нефти» [317], и слово свое не сдержали. Однако все понимали, что речь шла о соответствии игры свечам. Было очевидно, что перекрытие Ормузского пролива – акт войны, и одно дело – объявлять ее в случае введения эмбарго, а другое – после инициирования этой войны самими США.

Во-вторых, эксперты соглашались с тем, что Соединенным Штатам и Израилю не удалось бы разнести иранскую ядерную программу в ходе вооруженного блицкрига – часть объектов была тщательно укреплена, другая находилась под землей или в скальных породах. «Объекты нашей ядерной программы практически неуязвимы, – заявил в интервью иранским журналистам командующий подразделением КСИР по противодействию саботажу Голам Реза Джалали. – Если бы американцы и израильтяне могли их уничтожить, то давно бы уже это сделали». Уничтожить ее альтернативными ограниченными мерами – кибератаками (знаменитый червь Stuxnet, поразивший системы управления центрифугами), отстрелом иранских ученых или же диверсиями на ядерных объектах – тоже не удавалось. В лучшем случае эта тактика американцев и израильтян приводила к задержке ее развития. Для разрушения иранской ядерной программы необходимо было полномасштабное военное вторжение, к которому ни американцы, ни тем более израильтяне не были готовы. Ни в военном плане (если, конечно, речь не шла о превращении Ирана в ядерную пустыню), ни в политическом. Ведь даже если предположить, что американцам удалось бы победить Иран, ликвидация сильного шиитского государственного проекта позволила бы странам Залива доминировать на всем пространстве от Марокко до Афганистана.

В результате весь военный аспект западной политики сосредоточился на Сирии, где американские, европейские, турецкие и арабские военные руками местной оппозиции пытались вырвать Дамаск из-под влияния Тегерана. Для иранских аятолл эти действия стали серьезной проблемой. И дело тут даже не в том, что Сирия является ключевым союзником Ирана и единственным коридором в Левант. И даже не в том, что приход в Сирии враждебного Ирану режима замкнет санитарный кордон по всей западной границе Ирана. А в том, что, начав кампанию в Сирии, Запад и Залив лишили иранцев стратегической инициативы, заставили их тратить на поддержку режима Асада слишком много ресурсов, как финансовых, так и имиджевых. В идеале Запад и Залив хотели добиться полномасштабного ввода сирийских войск в Сирию для того, чтобы устроить Тегерану полноценную войну на периферии и легитимно разнести элитные части КСИР.

Что-то нужно менять

К началу 2013 года США, по всей видимости, окончательно убедились в неэффективности этой стратегии – режим Асада выживал, санкции не привели к революции в Иране, а ядерная программа Исламской Республики успешно развивалась. Нужно было искать иной вариант. И им стали переговоры. «Президент Обама приступил к переговорному процессу с Ираном, будучи уверенным, что добиться поставленных нами целей лучше всего можно путем дипломатии. Другие варианты сопряжены с большим риском и затратами, а вероятность того, что они могут привести к долгосрочному решению проблемы, не столь высока», – пояснял госсекретарь США Джон Керри [318].

Для начала конструктивного диалога с Тегераном нужно было, безусловно, политическое мужество и готовность отправить на мясо ряд «священных коров» иранского вектора американской политики. Во-первых, нужно было отказаться от приоритета в виде санкционной войны, которая, по сути, стала самоцелью. После серии невыполненных резолюций ООН «что остается делать миру? Либо сказать, что ошиблись и не надо было вообще вводить санкции, либо еще раз признать причины санкций состоятельными и принять решение об их ужесточении», – говорит российский арабист Георгий Мирский [319].

Во-вторых, нужно было преодолеть десятилетия вражды, по итогам которой обеим сторонам было что предъявить друг другу. В иранском списке – свержение ЦРУ правительства Мохаммеда Моссадыка в 1953 году, безоговорочная поддержка Вашингтоном «антинародной» власти шаха Мохаммеда Реза Пехлеви, а также помощь Ираку во время его войны с молодой Исламской Республикой, в ходе которой погибло до миллиона иранцев [320]. Вашингтон же предъявлял иранцам захват американского посольства в Тегеране в 2009 году, причастность Ирана к подрыву американских казарм в Ливане в 1983 году, ряд террористических актов, а также поддержку шиитских боевиков в Ираке, в ходе борьбы с которыми погибли тысячи американских военных.

В-третьих, Вашингтон должен был признать иранцев не сборищем сумасшедших и недоговороспособных аятолл, а полноценным партнером по диалогу. Ведь, по сути, иранское руководство вполне прагматично и не склонно к суицидальным наклонностям. Да, в Иране религиозный фактор и антиамериканизм играют большую роль, да, иранцы известны своей «восточной дипломатией», элементом которой является готовность кинуть оппонента в удобный момент. Однако, если соглашение с американцами приносило бы ИРИ пользу в виде снятия санкций и резкого роста экономической мощи, его не стали бы нарушать, возвращаясь тем самым к санкциям и угрозе войны. Тегеран уверял, что не собирается взрывать ситуацию у соседей. «Иран и арабские страны в одной лодке. Если она потонет, ко дну пойдут все, кто находится на борту», – формулировал эту мысль позднее министр иностранных дел Ирана Мохаммад Джавад Зариф [321]. Американцам сложно было в это поверить, и, говоря об ирано-арабских отношениях, они скорее вспоминали притчу о скорпионе и лягушке. Когда скорпион попросил лягушку переправить его через реку, лягушка тоже думала, что они в одной лодке. Но скорпион посередине реки ее ужалил и, когда они оба шли ко дну, флегматично сказал: «Ничего не могу с собой поделать, такова моя природа». Природа шиитских персов и суннитских арабов такова, что жалить они друг друга будут в любых обстоятельствах и в любых лодках. И чем более религиозна страна, считали в Вашингтоне, тем больше вероятность того, что она будет проявлять свою природу.

В-четвертых, американцам нужно было соглашаться на принципиальное условие Ирана – сохранение за ним ядерной программы. «Формула проста – мы избавляем вас от ваших опасений, а вы признаете за нами наши права на мирный атом, включая обогащение», – говорил глава Организации по атомной энергии Ирана Али Акбар Салехи [322]. При этом избавлять Запад от опасений чиновник предлагал по-разному. «Мы готовы добровольно принять на себя обязательство не обогащать уран более чем на 5 %, если нам при этом дадут четкие гарантии того, что, если нам вдруг понадобится уран, обогащенный более чем на 5 %, мы его получим, – предлагал Али Акбар Салехи. – А также применить любые средства и механизмы, подписать любые конвенции и пойти на любые гарантии для того, чтобы снять обеспокоенность противоположной стороны» [323]. Для американцев же такой вариант долгое время был неприемлемым – в нарушение условий ДНЯО Вашингтон требовал от Тегерана полного и безоговорочного отказа от ядерной программы.

Обаме нужно отдать должное – он сумел отправить этих коров на мясо и решил дать дипломатии шанс преуспеть там, где не преуспела угроза силы. Хотя бы для того, чтобы, в случае провала дипломатии, американское вторжение в Иран можно было бы позиционировать как безальтернативный, а потому легитимный вариант предотвращения ядерного апокалипсиса на Ближнем Востоке. Как писала New York Times, гораздо лучше, если решение о войне будет принято храбрыми голубями, нежели трусливыми ястребами [324]. Однако для того, чтобы запустить переговорный процесс, нужен был и шаг навстречу со стороны Ирана, ребрендинг его агрессивного руководства. Все это американцы получили после прошедших в середине 2013 года президентских выборов в Иране.

Кандидат умеренности

Эти выборы с результатом 50,88 % выиграл уже в первом туре умеренный (по иранским меркам, естественно) кандидат Хасан Роухани. Таково было решение не только народа (обеспечившего чуть ли не рекордную за последнее время явку в 70 %), но и значительной части иранской элиты, включая рахбара Али Хаменеи.

Победа Роухани и его поддержка широкими слоями населения были обусловлены прежде всего надеждами электората на лучшую жизнь. Да, иранцы готовы были терпеть лишения, но при этом для них идеи «защиты суверенитета» и «отказа от компромисса с Западом» не были тождественными. Будущий президент же обещал найти взаимопонимание с американцами и, сохранив за Ираном право на ядерную программу, добиться снятия санкций. «Я лишь хочу, чтобы в страну вернулась умеренность. Экстремизм мне неприятен, мы из-за него потеряли слишком много», – заявил Роухани [325]. Потерь от неразумной политики действительно было много. По официальным данным, уровень инфляции в стране составлял более 32 %, по неофициальным – все 40. Цены на ряд продуктов – курятину, масло, баранину – серьезно выросли. Покупать их стало не на что – 40 % жителей страны жило за чертой бедности [326]. Дошло до того, что в конце 2012 года министр внутренних дел предложил исключить из иранских сериалов сцены, где люди едят мясо. Если говорить о более высоких материях, то в целом же за первую половину 2013 года ВВП упал на 1,3 %, объем добычи нефти, в 2010 году превышавший 4 миллиона баррелей в день, рухнул ниже 3 миллионов [327].

Однако лучшая жизнь касалась не только отмены санкций (о том, что они принудят американцев снять ограничения, говорили и многие другие кандидаты). Роухани пошел дальше и пообещал уставшим от духовных ограничений горожанам свободу. «Государство не должно брать на себя все функции по управлению нашей культурной жизнью», – говорил Роухани, открыто намекая на недопустимость дальнейшего жесткого контроля за соблюдениями исламских норм. Для людей это был не простой миф – они помнили о свободах, которые были в Иране в период президентства Мохаммада Хатами и которые свернул Махмуд Ахмадинежад [328]. «Мы снимем все ограничения, которые были наложены на людей за последние 8 лет (правления Ахмадинежада. – Г.М.)», – обещал им Хасан Роухани [329]. Эти обещания создали ему множество проблем и даже поставили на грань дисквалификации (ответственный за допуск кандидатов к выборам Совет стражей пригрозил исключить из предвыборной кампании тех, кто вмешивается не в свое дело и «говорит о вещах, не входящих в компетенцию президента»), однако позволили консолидировать вокруг себя реформистские и умеренно-консервативные круги – интеллигенцию, бизнес, да и просто здравых людей из политической элиты, понимавших, что закручивание гаек ведет лишь к делегитимации режима. Именно поэтому за несколько дней до выборов в поддержку Рухани высказалось абсолютное большинство лидеров реформаторского лагеря. Помимо давнего соратника Али Акбара Хашеми Рафсанджани (одного из влиятельнейших людей в Иране), Роухани поддержали дочь и внук основателя Исламской Республики Рухоллы Хомейни, надеющийся выйти из-под домашнего ареста бывший кандидат в президенты Мир Хоссейн Мусави, а также сам Мохаммад Хатами. Именно по совету последнего другой кандидат реформаторского лагеря – Мухаммад Реза Ареф – снялся с выборов и призвал своих сторонников голосовать за Роухани. С этой точки зрения триумф Роухани, как отмечает неоконсерватор и бывший сотрудник ЦРУ Рюэл Марк Герехт, был победой «[давно сформировавшегося] класса – духовенства с прекрасным вкусом и пониманием экономики – над быдлом, которое сплотилось вокруг Ахмадинежада» [330].

Интересно, что Роухани открыто поддержала и большая часть иранских аятолл. И не только потому, что Роухани был единственным представителем духовенства среди кандидатов на роль президента Исламской Республики. Значительная часть аятолл находилась в конфликте с Али Хаменеи, отстранившим их от бразд правления, и хотела их вернуть.

Дело в том, что с самого начала своего правления Али Хаменеи не имел достаточной поддержки и авторитета в рядах правящих Ираном аятолл. Что не удивительно, ведь на момент смерти Рухоллы Хомейни в 1989 году Али Хаменеи даже не имел ранга аятоллы, а статус марджи (знатока ислама, имеющего право издавать фетвы) и вовсе получил лишь в 1994 году. Хаменеи избрали преемником Хомейни лишь как временную компромиссную фигуру, которая должна была скоро умереть от своих хронических болезней. Однако новый Верховный аятолла отказывался умирать и стал искать иные точки опоры. Он нашел их в лице генералов КСИР и заключил с ними сделку: поддержка его власти в обмен на передачу генералам ряда активов и рычагов управления государством. Ему в итоге удалось вытеснить фрондирующее большинство аятолл из коридоров власти Тегерана в семинарии Кума (для примера: если в первых составах иранского парламента представители духовенства занимали порядка 50 % мест, то в нынешнем, избранном в 2012 году – лишь 14 % [331]) и превратить, условно говоря, Исламскую Республику в Военную. Аятоллы хотели отыграться.

Рахбар в помощь

Парадоксально, но свой вклад в победу «реформиста» Хасана Роухани внес и сам рахбар Али Хаменеи. Не потому, что испытывал большую любовь к Роухани или к реформистскому лагерю, – Хаменеи просто посчитал, что такой президент выгоден как Ирану, так и его рахбару.

Изначально Хаменеи поддерживал другого кандидата, Саида Джалили. Статус «живого мученика» (Джалили потерял ногу во время ирано-иракской войны), пятно на лбу от постоянных молитв и беспрекословное признание авторитета Хаменеи делало его идеальным кандидатом с точки зрения тогдашней власти. Ставка не сыграла, Джалили занял лишь третье место. Однако ничто не мешало Хаменеи поддержать второго кандидата (мэра Тегерана Мохаммеда Багера Галибафа) и консолидировать вокруг него голоса во втором туре. Для этого нужно было лишь немного фальсифицировать или хотя бы оспорить итоги первого, победного для Роухани тура и лишить его менее 1 % голосов. Однако вместо этого рахбар признал победу ставленника его противников и благословил его на власть.

Решение рахбара объясняется рядом причин. Во-первых, нежеланием раскачивать лодку. Хаменеи видел энтузиазм сторонников Роухани и не желал повторения «Зеленой революции» образца 2009 года. В этот раз, учитывая последствия санкций, она могла привести к серьезному ослаблению легитимности и даже свержению правящего режима.

Во-вторых, желанием восстановить внутриполитический баланс. У чрезмерно усиливающихся военных начали эволюционировать политические взгляды, и власть Хаменеи их начала тяготить. Дошло до того, что тогдашний президент Махмуд Ахмадинежад захотел стать настоящим президентом (в иранском табеле о рангах главой государства является рахбар, а президент – скорее управляющий по хозяйству) и начал оспаривать право Али Хаменеи принимать окончательные решения по тем или иным вопросам. И когда близкий соратник Ахмадинежада Эсфандияр Машаи заявил о необходимости превращения Ирана в светскую республику, он получил серьезную поддержку со стороны руководителей среднего звена КСИР.

Речь шла не просто о проблемах для власти рахбара, а об угрозе существованию самого Ирана, ведь все понимают, что приход на смену идеологии Исламской Республики идеологии персидского национализма станет гибельным для государства трендом. Что происходит в случае замены наднациональной идеи на национальную в многонациональной стране, где титульная нация составляет примерно половину населения, а между всеми живущими народами есть определенные исторические проблемы, можно прекрасно увидеть на примере СССР. 70 лет советского коммунизма не смогли победить национализм, не смогли и 34 года иранской концепции Исламской Республики. «Национализм-то после революции никуда не исчез, он просто уступил лидирующее место религиозному тренду. Если сегодня пообщаться с представителями неидеологизированной иранской профессуры и интеллигенции – физиками, математиками и т.п., – они будут говорить об архетипах персидской нации, а не об идеалах Исламской Республики», – поясняет Севак Саруханян.

Наконец, в-третьих, Хаменеи понял необходимость ребрендинга образа иранской власти. Он осознал, что образ, который создал Ахмадинежад, серьезно уступает тому, что был при его предшественнике Мохаммаде Хатами. При Ахмадинежаде 8 лет западная пресса писала о «плохом рахбаре» и «плохом президенте», а при Хатами были очень хороший, приличный, цивилизованный и пользующийся любовью народа президент и плохой рахбар, который всячески стремится президента подсидеть. И, как писали западные СМИ, не надо кошмарить правильного президента (введением санкций и тем более бомбардировками), усиливая в Иране позиции «плохих парней». Хаменеи хотел разыграть подобную схему вновь и тем самым осложнить американскую политику по давлению на Иран. «На страну, с президентом которой Обама говорит по телефону и министру иностранных дел которой улыбается Джон Керри, бомбы не бросают. А вот на страну, президент которой призывает уничтожить Израиль, бросать бомбы куда легче», – считает Севак Саруханян. Ну и, конечно, рахбар хотел усилить позицию Ирана на грядущих переговорах с Западом. Кандидатура Роухани как переговорщика была идеальной – он получал образование на Западе, полиглот (помимо фарси, он говорит на английском, немецком, французском, арабском и русском языках), «реформатор», да и вообще интеллигентный с виду человек. И когда такой президент публично протягивает Западу руку, от нее куда сложнее отмахнуться, чем от руки лидера, который оправдывает холокост и грозится всех уничтожить.

Планы рахбара начали реализовываться с первого же дня после выборов. Те же европейские эксперты и политики крайне оптимистично отнеслись к избранию «иранского реформатора» (по словам бывшего министра иностранных дел Великобритании Джека Стро, «победа Роухани, наверное, стала лучшей новостью за последние годы с точки зрения будущего региона» [332]) и призвали Обаму не повторять ошибок Джорджа Буша-младшего. Который, напомним, отмахнулся от предложенной ему в свое время руки Мохаммада Хатами и в итоге увидел перед носом ядерный кулак Махмуда Ахмадинежада.

Американские крикуны…

Процесс согласования условий этого соглашения между новым президентом Роухани и Бараком Обамой шел очень долго и очень сложно. Дабы минимизировать риски срыва переговорного процесса, 24 ноября 2013 года стороны заключили промежуточное соглашение. Согласно ему на время переговоров Иран обязался прекратить обогащение урана выше 5 %. В ответ на заморозку обогащения и допуск инспекторов МАГАТЭ на ядерные объекты американцы разморозили часть иранских активов в зарубежных банках (около 4,2 миллиарда долларов).

Тем не менее проблем избежать не удалось. Обе стороны сталкивались с серьезной оппозицией переговорному процессу внутри собственных стран. По сути, и Обаме, и Роухани противостояли ретрограды и консерваторы. «Если одновременно недовольны самый активный кабинетный воин бригады Джорджа Буша Джон Болтон (бывший заместитель госсекретаря США. – Г.М.) и глава жестокого ополчения «Басидж» Мохаммад Реза Накди, то это значит, что вы сделали что-то правильное», – писал глава международного отдела New York Times Билл Келлер [333]. Он пояснял, что «противники соглашения у нас и в Иране очень похожи друг на друга – и те и те считают, что наши государства вовлечены в смертельную схватку за выживание и дипломатии тут места нет» [334].

Против Обамы, в частности, выступила значительная часть республиканского истеблишмента. Для них Иран – абсолютный враг, которому до сих пор не могут простить унижение 30-летней давности (захват в заложники американских дипломатических работников). Естественно, они выступали категорически против потенциального компромисса с Ираном, по итогам которого, по словам Джона Болтона, «главный спонсор международного терроризма и откровенный распространитель ядерного оружия снова станет членом международного клуба стран» [335]. Само Женевское соглашение у них вызывало стойкую ассоциацию с «Мюнхенским сговором» – об этом писали, в частности, американский арабист Дэниел Пайпс [336] и видный консервативный политолог Чарльз Краутхаммер [337].

Противники Обамы выступали не только против сущностных пунктов переговорного процесса, но и против диалога с Исламской Республикой. Они прекрасно понимали, что этот диалог способствует резкому росту популярности нового иранского руководства, в кабинете министров которого, как шутил британский The Economist, оказалось больше выпускников американских вузов, чем в кабинете Обамы. Они со страхом смотрели за тем, как за счет переговорного процесса Роухани обнуляет весь отрицательный образ ИРИ, который был создан антииранской пропагандой и неумелой политикой Ахмадинежада: участвовавшие в этих переговорах чиновники улыбались и говорили правильные вещи, президент публично болел за иранскую футбольную команду в спортивном костюме [338]. Республиканцы призывали Обаму не поддаваться этим чарам, называли лидеров Ирана религиозными фанатиками, с которыми нельзя ни о чем договариваться. «А наши переговорщики поинтересовались у иранцев, консультировались ли те с Аллахом по поводу нынешней сделки? Иранские лидеры утверждают, что выполняют волю Аллаха. Тогда почему они сейчас говорят неверным западным дипломатам, что пойдут против Него, откажутся от ядерной бомбы и применения ее против Израиля – государства, которое Аллах, очевидно, хочет стереть с лица земли?» – вопрошал комментатор консервативного телеканала Fox Кэл Томас [339].

Помимо громких слов, республиканцы пытались перейти и к действиям. В частности, конгресс угрожал ввести новый пакет санкций против Ирана, прекрасно понимая, что этот шаг будет означать конец переговоров между Вашингтоном и Тегераном. «Любые санкции, на каком уровне и под каким предлогом они ни принимались бы, будут означать нарушение условий договоренностей», – предупреждал всех Али Хаменеи [340]. Обама, впрочем, повел себя крайне жестко против республиканской Фронды – он пригрозил наложить вето «на любой закон, который поставит под сомнение успешное завершение данной сделки».

… и иранские контрабандисты

Хасану Роухани пришлось выдержать куда более сильное давление, чем его американскому визави. Если против Обамы выступали в основном крикуны из конгресса, заряженные собственными фобиями, а также саудовскими и израильскими деньгами, то иранский президент схлестнулся не только с одержимыми фобиями политиканами, но и с серьезными людьми, опасающимися за свои капиталы.

Противников сделки внутри Ирана можно было условно разделить на три группы. В первую входят обычные радикалы из числа иранского духовенства, а также политических и общественных деятелей. Они десятилетиями воспринимали США как Большого Сатану, с которым у Ирана экзистенциальный конфликт, и поэтому рассматривали любые уступки Западу как капитуляцию. По словам одного из самых влиятельных иранских аятолл Хоссейна Шариатмадари, проблема отношений Ирана с Западом «будет решена только тогда, когда одна из сторон откажется от своей идентичности» [341]. И согласие Ирана на меры контроля за своей ядерной программой было первым шагом к отказу от идентичности.

Во вторую группу входят лица, связанные с управлением иранской нефтегазовой отраслью. «Иранская национальная нефтяная компания просто не заинтересована в приходе иностранных конкурентов, – поясняет Севак Саруханян. – Несмотря на то что иранский энергетический рынок на сегодня прогнил из-за недостатка технологий и инвестиций в новые месторождения, он все же обеспечивает определенный доход. Идея о возрождении практики buy-back, существовавшей в период Мохаммада Хатами (когда иностранные компании вкладывают деньги в иранские месторождения, а затем получают свою долю добычи), иранскую нефтяную национальную компанию не устраивает. Ей интересна не макроэкономическая стабильность в Иране, а доходы собственной бюрократии».

Третья группа самая влиятельная и опасная. В нее входят люди, сделавшие состояние за счет нахождения Ирана под санкциями и контроля над серыми экспортно-импортными схемами. Это бюрократы, депутаты, но прежде всего – генералитет КСИР. Ни для кого не секрет, что Корпус стражей давно уже является не только альтернативной армией (для чего он и создавался Рухоллой Хомейни), но и крупнейшей бизнес-империей Ирана. Он контролирует целые сектора экономики, а его годовая прибыль на момент переговоров составляла, по разным оценкам, до 8 миллиардов долларов [342]. Так, одной из аффилированных с Корпусом структур является так называемый «Фонд обездоленных». Вопреки его названию, на сегодняшний день контролируемые Фондом компании производят в Иране 27 % текстиля, 22 % цемента, 45 % безалкогольных напитков, 28 % шин, 25 % сахара [343]. Кроме того, значительная часть доходов Корпуса идет от внешней торговли – контролируя крупнейший иранский контейнерный порт Бендер-Абас, аэропорт Тегерана, другие транспортные объекты, он фактически имеет долю с большинства экспортно-импортных операций страны. Но основные доходы, безусловно, идут от серого экспорта нефти. «Ведь ни ОПЕК, ни Международное энергетическое агентство не знают, сколько нефти на самом деле экспортируется из Ирана. Известны только объемы, прописанные в официальных договорах с китайцами, индийцами и другими официальными покупателями, однако уже несколько лет в стране действует режим частного экспорта нефти. Любая компания может купить у государства определенный объем «черного золота» и своими силами дальше ее куда-то вывозить. В результате ходят слухи о том, что иранская нефть оказывается в Сингапуре, Южной Корее и ряде других стран». Выход Ирана из-под санкций лишит их не только сверхдоходов, но и возможностей контролировать иранский бизнес (видные представители которого, между прочим, находятся в команде Роухани).

Противники переговоров не упускали случая продемонстрировать Хасану Роухани свое влияние. Так, в сентябре 2013 года президент выступил на Генеральной Ассамблее ООН, после чего по дороге в нью-йоркский аэропорт состоялся первый за многие годы телефонный разговор между лидерами ИРИ и США. За это по прилете в Тегеран Роухани удостоился теплой встречи – его рейс встречало около сотни демонстрантов, которые с криками «смерть Америке» и «смерть Израилю» беспрепятственно забросали президента ботинками и яйцами. Охране пришлось укрыть Роухани зонтами и спешно вывозить его из аэропорта. Наиболее активные из метателей были, конечно, арестованы, однако ряд официальных лиц фактически поддержали их, отметив, что Роухани совершил ошибку. «Президент все это время придерживался твердой и определенной позиции, и, поскольку он отказывался встречаться с Обамой, ему следовало отказаться и от телефонного разговора с ним до тех пор, пока американское правительство не сделает конкретных шагов», – заявил командующий КСИР Мохаммад Али Джафари [344].

Однако президенту удалось нивелировать эту оппозицию. Отчасти благодаря крайне взвешенному поведению (боясь прослыть революционером, он сам молчал и запрещал своим сторонникам отвечать радикализмом на радикализм), а отчасти благодаря прямой поддержке рахбара, заинтересованного в ядерной сделке. И в итоге в июле 2015 года, аккурат после окончания срока, отведенного на переговорный процесс, Иран и США поставили свои подписи под в буквальном смысле исторической ядерной сделкой.

Ядерный компромисс

Подписанное соглашение предусматривает серьезные ограничения иранской ядерной программы. Завод в Форду превращается в технологический центр с лимитом в 1 тысячу центрифуг, а реактор в Араке должен быть перестроен в соответствии с проектом международного консорциума (куда войдут Иран, страны «шестерки» и, возможно, другие государства) таким образом, чтобы на нем вырабатывалось минимальное количество плутония и нулевой объем оружейного плутония. Мощность его реактора не должна превышать 20 мегаватт, а все отработанное топливо с этого завода нужно будет вывозить за пределы страны.

Кроме того, Иран обязуется не обогащать уран выше порога в 3,67 % (достаточный уровень для большей части аспектов мирной ядерной программы) и ограничить объемы этого урана 300 килограммами на срок в 15 лет (сейчас иранские запасы превышают 10 тонн). Запасы урана, уже обогащенного выше этого порога, должны быть либо проданы, либо обеднены. Дальнейшие процедуры обогащения должны проводиться исключительно на заводе в Натанзе, где останется лишь треть от ныне действующих центрифуг (5060 единиц), причем наиболее отсталых с технической точки зрения. Остальные центрифуги отправляются в специальное хранилище на 10 лет. Иранская исследовательская деятельность в области обогащения урана также должна проводиться исключительно на объекте в Натанзе.

Вся дальнейшая ядерная деятельность Ирана и соблюдение им взятых на себя ограничений будут проходить под жесточайшим контролем инспекторов МАГАТЭ (среди которых будут только граждане тех стран, с кем у Ирана есть дипотношения), в том числе и с применением новейших средств технического мониторинга. Они могут потребовать доступ к любому иранскому объекту, где, по их данным, могут проходить действия, нарушающие условия соглашения. Если Иран не достигнет компромисса ни с ними, ни с МАГАТЭ в течение 38 дней, дело передается на рассмотрение специальной панели, состоящей из 8 участников (5 постоянных членов Совбеза плюс Германия, ЕС и Иран). В течение недели эта уважаемая комиссия должна рассмотреть все обстоятельства дела, и если минимум 5 из 8 участников признают вину Ирана, а Тегеран в течение 3 дней не пойдет им навстречу, то будет запущен процесс восстановления санкционного режима [345].

Такой вариант восстановления санкций полностью устроил все стороны, ответственно подошедшие к американо-иранским переговорам. С одной стороны, он не дает Соединенным Штатам возможности в одностороннем порядке в любой момент сорвать мирный процесс. Например, после смены хозяина Белого дома – Обама уже наблюдал за тем, как республиканцы, отбившие у демократов в 2010 году палату представителей, похоронили его важнейшее внутриполитическое достижение (реформу системы здравоохранения), и не хочет, чтобы такая же судьба постигла и его внешнеполитическое наследие. Максимум, что может новая администрация, – это использовать другую процедуру и лишь приостановить процесс снятия санкций (учитывая, что она придет к власти только в 2017 году, особого вреда ее шаг не нанесет). С другой стороны, из 8 участников панели пять представляют страны Запада, поэтому Россия, Китай и Иран не смогут в случае чего заблокировать процесс восстановления санкций.

В обмен на все эти уступки с Ирана снимали экономические, финансовые и энергетические санкции. Как только МАГАТЭ подтвердит выполнение иранцами своих условий сделки, большая часть американских и европейских санкций будет либо отменена, либо заморожена, а потом отменена. В результате только за счет размороженных на западных счетах активов Иран получит 100 миллиардов долларов [346]. Кроме того, американцы в первой половине 2016 года должны снять все ограничения на работу иностранных компаний в Иране (ранее за это компании могли быть лишены американского рынка или оштрафованы). Для Ирана это было крайне важно, поскольку теперь Исламская Республика могла спокойно восстановить торгово-экономические отношения с Европой.

Иранцы долгое время также требовали немедленного и полного снятия эмбарго на поставки в Иран оружия и компонентов (или технологий) для создания баллистических ракет. Американцы отказывались. Для Вашингтона этот вопрос был принципиальным. Барак Обама начал весь процесс диалога с Ираном для того, чтобы не допустить ненужной американцам большой войны на Ближнем Востоке. Которая вполне могла начаться вследствие гонки вооружений, вызванной модернизацией иранской армии (на полученные в ходе снятия санкций миллиарды долларов), ответных действий со стороны Саудовской Аравии и начала «войн на периферии» между двумя государствами – в Ираке, Йемене, Сирии и даже Бахрейне. По некоторым данным, вопрос об эмбарго был последним препятствием на пути заключения соглашения, и в итоге иранцы уступили – оружейное эмбарго снимут только через 5 лет, а баллистическое – через 8.

Благодаря правильно выбранному типу соглашения Белый дом добился того, что республиканское большинство в конгрессе не смогло заблокировать сделку. Единственным шансом было собрать против соглашения 2/3 голосов сенаторов, однако сделать этого не получилось. У иранцев процесс утверждения законодателями прошел гораздо проще, по принципу «рахбар сказал, парламент сделал». После многонедельных спекуляций и критики соглашения со стороны иранских радикалов меджлис в середине октября 2015 года 161 голосом против 59 ратифицировал ядерную сделку с США. «Депутаты приняли взвешенное решение, продемонстрировав понимание ситуации, в которой оказалась наша страна, – прокомментировал решение представитель администрации Хасана Роухани Мохаммад Багер Нобахт. – Мы надеемся, что с этого момента начнется ускоренный прогресс и развитие страны» [347].

Выгодная со всех точек зрения

По расчетам Обамы, сделка с Тегераном должна не только закрыть вопрос с иранской программой по созданию ядерного оружия. Она решает и ряд других задач, стоящих перед региональной и даже глобальной политикой Соединенных Штатов.

Прежде всего, она нужна была лично Обаме для оправдания перед историей. Еще недавно казалось, что 44-го президента США, на которого возлагали такие огромные надежды, люди запомнят как откровенного политического лузера, ничем, кроме нерешительности, не отличающегося от его предшественника, Джорджа Буша-младшего. Нормализация же американо-иранских отношений и нивелирование угрозы миру со стороны ядерных аятолл автоматически позиционирует его спасителем Америки от новой большой войны и оправдывает заочно выданную ему Нобелевскую премию мира. Ну а заодно и докажет американцам, что «неформатных президентов» (то есть не белых мужчин) можно и дальше избирать.

Еще одним плюсом является создание уникального прецедента для американской дипломатии. «Мы получили пример того, как можно решать сложные проблемы, связанные с ядерными технологиями, в различных странах, – говорит старший научный сотрудник, эксперт по проблемам Ирана ИВ РАН Владимир Сажин. – Не секрет, что в мире есть несколько пороговых стран, которые могут идти тем же путем, который прошел Иран за эти долгие годы. Опыт работы с Ираном может экстраполироваться на работу с другими странами, которые хотели бы развивать мирные ядерные технологии без ущерба для режима нераспространения ядерного оружия» [348]. Да, та же Северная Корея сильно отличается от Ирана, однако успех иранского кейса (в случае, конечно, если американцы будут соблюдать условия сделки) может снять одно из главных препятствий для компромисса – отсутствие атмосферы доверия.

Кроме того, эта сделка может стать ключом для решения всего комплекса ближневосточных проблем, привести к стабилизации региона (не то что американцы хотят мира на Ближнем Востоке, просто уровень конфликтности стал откровенно зашкаливать).

Ни для кого не секрет, что вплоть до сегодняшнего дня в качестве такого ключа рассматривался израильско-палестинский вопрос. По мнению западных аналитиков, разрешение территориального конфликта между Тель-Авивом и Рамаллой и создание палестинского государства приведет к исчезновению фактора «палестинского дела» (являвшегося, опять же по мнению этих аналитиков, одной из ключевых причин радикализации арабов и их сопричастности к наднациональным террористическим организациям), падению интереса к джихадистским структурам и усилению местного арабского национализма. Грубо говоря, вытащив из мозга израильскую занозу, арабы начнут больше интересоваться своими делами, а не чужими. Именно поэтому чуть ли не каждый американский президент за последнее время бросался, засучив рукава, мирить евреев и арабов – а затем в лучшем случае уходил ни с чем, а в худшем еще и получал плевки в спину со стороны обоих участников конфликта. Арабо-израильский конфликт на сегодняшний день не может быть решен через дипломатические инструменты.

Между тем «иранский ключ» вставить в замок и повернуть в разы проще. Если его правильно выточить, то эффект от него будет такой же – резкое снижение напряжения на всем Ближнем Востоке. «Если мы заставим Иран вести себя ответственно, то возникнет система равновесия между странами Залива и Ираном (то есть суннитским блоком и крупнейшей шиитской страной. – Г.М.). В этой системе возможно соперничество, взаимная подозрительность, но она избавит нас от открытой войны или конфликтов на периферии», – пояснял американский президент [349]. Да, реализовать такой вариант было непросто. Даже разговоры о стратегическом сближении между США и Ираном на фоне целой серии конфликтов между ИРИ, Саудовской Аравией и Израилем могли вызвать серьезное обострение ситуации, вплоть до односторонних акций Тель-Авива (нанесение превентивных ударов по иранским объектам) и Эр-Рияда (ядерная программа). Ну а заодно и стать причиной «Мартовских ид» в конгрессе в виде импичмента зарвавшемуся президенту. Однако даже просто легализовав Иран и одновременно связав его путами «поведения, соответствующего статусу приличной страны», американцы могли бы не только сбалансировать саудовское влияние, но и принудить иранцев отказаться от поддержки палестинских и пропалестинских террористических группировок. Оказать, по словам президента, «глубокое и позитивное воздействие на весь регион Ближнего Востока и Северной Африки» [350]. После чего, кстати, «палестинский ключ» можно будет попытаться провернуть.

Наконец, сделка открывала перспективу дальнейшего углубления американо-иранских отношений. Она, в частности, откроет новые возможности для американского бизнеса. По данным неправительственной организации National American Iranian Council, в период с 1993 по 2012 год из-за отказа от торговли и ведения бизнеса с Ираном США недополучили только прибыли от экспорта в размере от 135 до 175 миллиардов долларов. Если смотреть с социальной точки зрения, то отказ от сотрудничества с Ираном лишил Америку потенциальных 280 тысяч рабочих мест [351]. Кроме того, углубление отношений может в перспективе привести к давней американской мечте – смене режима в Исламской Республике. Режима, который, по словам Обамы, и был корнем всех проблем во взаимоотношениях двух стран. «Мы хотим, чтобы Иран не имел ядерного оружия именно потому, что не можем рассчитывать на изменение природы режима, – пояснял Обама. – Если бы Иран внезапно превратился в Германию, Швецию или Францию, то мы бы вели другой разговор о его ядерной инфраструктуре». Ни санкции, ни угрозы военных действий в этом деле, как известно, не помогали – скорее наоборот, иранцы сплачивались вокруг Исламской Республики и рахбара. Однако опыт СССР показывает, что модернизации режима гораздо проще добиться в случае его открытости, которая сделает внутренние реформы неизбежными.

Пока достаточно

У иранского руководства свое видение последствий сделки. И оно далеко не во всех пунктах совпадает со взглядом американского лидера.

На первый взгляд казалось, что иранцам нужно дальнейшее углубление отношений с Вашингтоном. Иран не скрывает, что претендует на новый статус в регионе. Его достаточно четко очертил в своем выступлении на Валдайском форуме в Сочи спикер иранского парламента Али Лариджани. Он заявил о том, что все проблемы Ближнего Востока исходят от беспорядка в регионе. «С окончанием периода поляризации мира существовавшая в прошлом дисциплина в вопросах безопасности (хотя она и была ошибочной) была разрушена без какой-либо альтернативы», – пояснил иранский политик. Формировать новый порядок должны именно региональные страны, а не внешние акторы. «Разумеется, крупные державы могут оказать помощь в этом деле. Однако в нынешних условиях, с учетом ситуации в странах, их внутреннего положения и ничем не обоснованных представлений, которые поселились в некоторых головах, возможность создания интеграции, имеющей своей целью достижение прочной безопасности, представляется маловероятной», – говорит Лариджани. Однако проблема в том, что легитимация этого статуса без внешних «крупных держав» невозможна.

Иранцы это понимали, и Хасан Роухани дал понять, что после заключения ядерной сделки Тегеран готов к переговорам об условиях легитимации собственного лидерства. «Разрешение этого никому не нужного кризиса открывает перспективы, позволяет сфокусироваться на общих для всех вызовах», – заявил президент. Однако его очень быстро осадил настоящий лидер Ирана, заявивший, что в Тегеране есть «наивные люди», которые «не понимают, что переговоры нужны американцам для влияния на Иран» [352]. Тонкий намек президенту на то, чтобы он держал себя в руках и не отклонялся от линии партии. Более того, под раздачу попали и другие герои ядерных переговоров, посмевшие продемонстрировать дружелюбие американцам. В частности, жать руку Обаме на полях Генеральной Ассамблеи, чем отметился Мохаммад Джавад Зариф. «Это была чистой воды случайность, – пояснял глава иранского МИД. – Она уже создала мне серьезные проблемы дома. Собственно, все, что я делаю, создает мне проблемы дома, так что ничего нового тут нет» [353].

Речь, конечно, не идет о решении рахбара отменить сделку – речь о том, что после ее заключения Хаменеи не намерен далее углублять и нормализовывать американо-иранские отношения. Как минимум потому, что стратегическое сотрудничество с Вашингтоном повлечет за собой нормализацию американо-иранских отношений и большую открытость республики западным веяниям. «Хаменеи боится, что интеграция в мировую экономику сделает Исламскую Республику уязвимой и в конечном плане приведет к ее коллапсу», – пояснял бывший советник британского МИД по Ирану Хоссейн Рассам [354]. «Они считали, что эта сделка… откроет Иран их влиянию, – говорил сам Хаменеи. – Мы этого не допустили и не допустим в будущем. Мы не позволим США оказывать политическое, экономическое или же культурное влияние на Иран» [355]. Это влияние могло не просто привести к либерализации страны, но и к снижению эффективности антиамериканской риторики в ИРИ. А эта риторика является на сегодняшний день одним из немногих столпов, обеспечивающих легитимность нынешним теократическим властям. Им вполне комфортно живется в рамках американо-иранского конфликта.

Еще одной причиной нежелания рахбара (и его ближайшего окружения из консервативных аятолл) развивать отношения с американцами было нежелание усиливать своего «управляющего», которого население уже считает спасителем страны и победителем американцев. «Сегодня Иран достиг такого статуса, что сверхдержавы сдались перед его величием, стойкостью, непреклонностью и единством. Несмотря на их величайшую гордыню, высокомерный западный режим сидел за столом переговоров скромно и повиновался правам иранского народа», – обозначил настроение населения министр обороны страны Хоссейн Дегхан [356]. А учитывая либеральные, по иранским меркам, взгляды Хасана Роухани, нет никаких гарантий, что он не капитализирует свой авторитет в дело модернизации режима. Например, в ходе избирательной кампании, которая намечена на февраль 2016 года. И дело даже не в том, что его люди могут взять большую часть мандатов в парламенте – депутаты мало что в Иране решают. А в том, что параллельно с выборами депутатов состоятся выборы на 8-летний срок нового состава Совета Экспертов. Именно этот орган избирает нового рахбара в случае ухода или смещения предыдущего. Али Хаменеи уже 76 лет, и не исключено, что в течение срока полномочий будущего Совета он исполнит свою функцию и затем будет заменен лидером, близким по взглядам к Роухани и его соратнику Али Акбару Хашеми Рафсанджани – бывшему иранскому президенту и крупнейшему в стране олигарху.

Политические бонусы

Если с перспективами американо-иранских отношений все понятно, то в отношении будущего российско-иранских отношений ясности нет. Если до американо-иранской сделки Москва была для Ирана фактически безальтернативным партнером и одним из двух крупных иностранных союзников (на пару с Китаем), то достижение ядерного компромисса дало Ирану необходимые альтернативы. Это не значит, конечно, что Москва должна была не допускать заключение этой сделки. Учитывая проблемы иранской экономики, статус-кво периода позднего Ахмадинежада был крайне шатким. Без выхода из-под санкций Иран ожидала бы либо смена режима в виде новой «Зеленой революции» (на выборах население четко выразило недовольство действующим курсом), либо война с американцами, саудовцами и/или израильтянами. По итогам обоих сценариев Москва не только теряла бы экономические позиции в Иране, но и получала новую крайне невыгодную конфигурацию сил в важных регионах.

Во-первых, на Ближнем Востоке. Разгром Ирана ликвидировал бы последний серьезный оплот сопротивления суннитским монархиям Залива. Под власть недружественной России радикальной Саудовской Аравии попала бы вся территория от Марокко до Афганистана. Итогом мог быть, в частности, новый всплеск террористической активности на Северном Кавказе – нужно же Эр-Рияду будет куда-то отправлять «джихадистских идальго».

Во-вторых, под угрозой оказались бы российские интересы не только на Северном Кавказе, но и на Южном. Азербайджанские власти, безусловно, наряду с Саудовской Аравией и Израилем поучаствовали бы в войне против Ирана – Ильхам Алиев уже предлагал свою страну как плацдарм для американской армии. И по итогам этой войны постарались бы в полном соответствии со своей концепцией «Большого Азербайджана» взять под контроль промышленно развитые территории Иранского Азербайджана. Если бы Баку это удалось, военно-политический потенциал страны вырос бы настолько, что дал бы возможность Ильхаму Алиеву всерьез подумать о попытке вернуть Карабах военным путем, а затем бы на пару с Турцией полностью вытеснить Россию из региона.

Выход же Ирана из-под санкций не несет Москве никаких особых политических рисков в обоих регионах – скорее лишь усиливает ее возможности. И дело не только в том, что у России и Исламской Республики общие враги в виде «Исламского государства» и других суннитских террористических группировок (которых лучше с иранской помощью закапывать в песок на Ближнем Востоке, а не своими силами размазывать по горам на Северном Кавказе или в Средней Азии). И не в том, что расправивший плечи Иран уравновесит Саудовскую Аравию и не позволит ей дальше разрушать ближневосточную систему государств. А в том, что на Ближнем Востоке сам Кремль может предложить себя в виде противовеса усилившемуся Ирану (своей принципиальной позицией по Сирии и готовностью к решительным действиям Москва доказала, что она, в отличие от США, союзников не бросает). Услуги эти уже заинтересовали не только Сирию (не желающую тотально зависеть от Ирана) и Каир, даже Эр-Рияд и страны Залива. Некоторые эксперты, конечно, возмутятся – как это, ссориться с Ираном ради врагов-саудитов? Однако опыт показывает, что в случае ориентации на одного регионального друга и веры в его «братские чувства» очень быстро теряется уважение. А если Иран будет знать, что у Москвы есть альтернатива, он вынужден будет уважать российские интересы и не отпускать ее в свободное плавание по региону – ведь в этом случае российский корабль, напичканный оружием, высокими технологиями и возможностью проводить или блокировать резолюции в Совете Безопасности ООН, может легко пришвартоваться к враждебным берегам. В свою очередь, имея хорошие отношения со всеми странами Ближнего Востока, Москва может стать идеальным посредником для решения сонма региональных конфликтов. И не исключено, что посредничество в деле создания новой региональной системы международных отношений принесет России не меньшие дивиденды, чем продажа оружия местным государствам.

На Кавказе же вместо враждебного Азербайджана Москва получит Азербайджан, крайне заинтересованный в резком улучшении отношений с Россией. В Баку понимают, что после того, как Иран выйдет из-под санкций и расправит плечи, придется отвечать и за «плацдарм», и за «Большой Азербайджан». Поскольку ЕС и Америка далеко, а эрдогановская Турция готовится к внешнеполитическому харакири, защитить Ильхама Алиева может только Владимир Путин. Именно поэтому уже достаточно долгое время между Москвой и Баку идут переговоры о новом формате взаимоотношений, которые могут включать в себя и вступление Азербайджана в евразийский интеграционный проект, и резкое снижение конфликтности в карабахском вопросе. Более того, выход Ирана из-под санкций улучшит положение российского союзника в регионе – Армении. После снятия санкций вырастет объем ирано-армянской торговли и, кроме того, будут реализованы некоторые инфраструктурные проекты, которые смогут облегчить блокаду республики ее восточными и западными соседями. При этом данные проекты никак не ослабят позиции России как эксклюзивного политико-экономического союзника Еревана (в Армении, конечно, попытаются сыграть на иранском факторе для выстраивания более равноправных отношений с Московой, но прекрасно понимают разницу между Россией и Ираном в уровне надежности, обязательствах и, в конце концов, менталитете). Более того, создание альтернативного грузинскому выхода Армении на мировой рынок серьезно ослабляет позиции официального Тбилиси на переговорах с Россией – грузинским лидерам будет гораздо сложнее разыгрывать армянскую карту и шантажировать Москву ужесточением условий транзита.

Сирийский экзамен

Своего рода тестом российско-иранского политического сотрудничества в новых условиях стала военная операция в Сирии, где Дамаск, Москва, Тегеран и Багдад вместе взялись за борьбу с ИГ. Итоги теста получились двоякими. С одной стороны, Иран и Россия сотрудничают достаточно эффективно – российские самолеты утюжат позиции боевиков, а иранцы помогают сирийской армии их бить на земле. Однако, с другой стороны, операция заставила многих снять розовые очки и осознать, что партнерство – это не обязательно полное совпадение интересов и готовность действовать себе в ущерб ради интересов другой стороны. Залогом крепкого сотрудничества (если оно, конечно, равноправное, между великими державами) является взаимоуважение этих интересов и отказ от чрезмерных требований.

Так, ни для кого не секрет, что Москва ждала от Тегерана более действенного и явного участия в Сирийской кампании. Да, иранские бойцы, а также их союзники из «Хезболлы» и шиитских ополчений Ирака воюют на стороне Башара Асада, причем по-честному, на передовой (новости о гибели иранских генералов появлялись с печальной, даже с пугающей регулярностью). Однако некоторые рассчитывали, что Иран направит в Сирию гораздо больше подразделений КСИР, Басиджа и других структур для эффективного и быстрого наступления на боевиков. Собственных вооруженных сил для контратак по всему фронту у Асада нет – мобилизационный потенциал сирийской армии показал дно, воюющие на его стороне подразделения «Хезболлы» попросту не имеют достаточного опыта и навыков наступательных операций (они скорее привыкли быть на месте своих нынешних соперников и заниматься оборонительной городской войной).

Однако Иран отправлять войска для ускорения процесса ликвидации боевиков не стремился и не стремится. И не потому, что не уважает союзников по антитеррористической войне, а потому, что не хочет потерпеть в ней поражение. Полномасштабный ввод экспедиционного корпуса КСИР в Сирию превратит антитеррористическую кампанию с признаками сектантской войны в полноценную религиозную войну трех шиитских режимов (сирийского, иракского и иранского) и «российских крестоносцев» против суннитов. Со всеми вытекающими последствиями, и прежде всего для самого Ирана. Ведь Россия может уйти из Сирии в любой момент. В общем и целом Россия, конечно, пришла в Сирию бороться против ИГ и отстреливать стажеров, прибывших в сирийские террористические группировки из России и Средней Азии. Однако Кремль не брал на себя обязательство освобождать Восточную Сирию от присутствия ИГ – официальная цель операции заключалась в поддержке наступающей армии Башара Асада. И Владимир Путин заявил, что российская воздушная операция в Сирии продлится лишь до тех пор, пока сирийские военнослужащие будут наступать. И если наступление закончится (в том числе и по причине резкого притока добровольцев в ряды боевиков), то Москва может легко завершить операцию, причем победно – выполнив изначально поставленную задачу и набрав за это вистов на международной арене. А расхлебывать последствия религиозной войны придется иранцам, чьи войска окажутся надолго втянутыми в партизанскую войну на территории Восточной Сирии и Западного Ирака.

Вместо этого иранцы попытаются, по всей видимости, убедить Москву нарастить авиагруппировку и поставки оружия, а возможно, и ввести ограниченный контингент. Но и Кремль, в свою очередь, от отправки контингента отказывался и отказывается. Путину не нужен свой Афганистан. Не нужно ему и перекладывать на российские плечи всю тяжесть операции, особенно «грязную» ее часть в виде наземного наступления. И не только потому, что не хочет получить свой Афганистан – несмотря на кажущееся совпадение иранской и российской позиций по Сирии, они несколько отличаются. Да, и Москва, и Тегеран хотят сохранить как сирийский режим, так и сирийское государство в нынешних его границах. Разница в том, что для России это – программа-максимум, а для Ирана – смысл всей операции. Тегеран попросту не может позволить себе сохранение в Западном Ираке и/или Восточной Сирии радикального суннитского террористического образования, которое станет источником нестабильности около иранских границ, а также отрежет Исламскую Республику от Средиземного моря и Леванта. Поэтому Ирану придется биться за единую (пусть федеративную или даже конфедеративную по ливанскому образцу) Сирию до победного конца. Если повезет – руками России, если нет – то своими.

Экономические сказки

Если политическое будущее российско-иранских отношений в целом безоблачно (особенно после того, как 13 апреля 2015 года Владимир Путин подписал указ о снятии столь раздражающего иранцев эмбарго на поставку Исламской Республике систем С-300), то экономическое заволочено тучами. Надежды Москвы использовать снятие с ИРИ санкций для экспансии на иранский рынок, мягко говоря, преувеличены.

Так, на момент начала американо-иранского диалога в 2013 году объем российского экспорта в ИРИ не превышает 500 миллионов долларов – примерно 0,1 % от всего российского экспорта. Более того, после введения в строй Бушерской атомной станции у России в Иране фактически не осталось крупных проектов.

Некоторые, конечно, объясняли столь низкий, особенно для стратегических партнеров, товарооборот санкциями, и прежде всего банковскими. Любые проекты требовали финансового обеспечения, а банки опасались работать в ИРИ и получать за это американские штрафы. Так, «Банк Москвы» был оштрафован Министерством финансов США на 9,4 млн долларов за сотрудничество с «Банк Мелли Иран» в 2008 году, а «Лукойл» побоялся войти в проекты по освоению ряда крупных иранских нефтяных месторождений.

Впрочем, по словам иранского посла в России Мехди Санаи, российский бизнес просто переоценил их опасность. «Российские финансово-кредитные учреждения слишком серьезно восприняли те односторонние финансовые санкции, которые были введены против Ирана США и Европой. В Иране подобная скрупулезность воспринимается не очень хорошо – ряд наших компаний, которые хотели бы работать с Россией, ощущают недостаток доверия. Посмотрите, для сравнения, на западные компании – они давно научились обходить эти санкции при работе с нашей страной. Турция также использовала имевшиеся возможности и увеличила товарооборот с Ираном. А Россия, обладавшая куда большим потенциалом, чем Турция или Запад, практически не присутствует на иранском рынке», – говорил дипломат. Соответственно, чиновники говорили о том, что после снятия с Ирана ограничений Москва сможет полностью реализовать свой потенциал. «Мы могли бы продвигать большой объем нашего несырьевого экспорта, это оборудование для нефтегазовой промышленности, сельхозтехника, автомобили, авиация, вагонный парк, силовые машины, электрические генераторы», – говорил министр экономического развития Алексей Улюкаев [357].

Однако эксперты настроены более скептически. И дело тут не только в логистике (порты Ирана на Каспии не могут принимать большие объемы грузов, в частности той же пшеницы). Они уверяют, что иранский рынок захватят не российские компании, а европейские, которые еще до снятия санкций начали зондировать почву и выстраиваться в очередь за иранскими нефтедолларами. Иранцы предпочтут европейцев россиянам по целому ряду причин. «Во-первых, потому, что они хотят получать доступ к самым современным технологиям – не случайно они намерены обновлять свой авиационный парк «Боингами» и «Эйрбасами», а не российскими самолетами, – поясняет Севак Саруханян. – Во-вторых, иранцы понимают, что западный бизнес имеет огромное влияние на политику своих стран, и будут привлекать их к работе в Исламской Республике, чтобы через них влиять на процесс принятия решений по Ирану в западных странах». Конечно, Москва могла бы рассчитывать на ряд контрактов хотя бы исходя из того, что Ирану нужна альтернатива европейскому капиталу, однако за роль этой альтернативы ей придется побороться с теми же китайцами.

В этом плане экономические планы России на Иран диктуются скорее не трезвым расчетом, а страхом потерять Иран после его выхода из-под санкций. «Когда начались подвижки в ситуации вокруг Ирана, Россия начала нервничать. У Москвы возникало ощущение, что она теряет Иран, поэтому сразу же начали рождаться различные лихорадочные схемы, как удержать Исламскую Республику», – считает генеральный директор Фонда национальной энергетической безопасности Константин Симонов. Одним из этих проектов и было российско-иранское соглашение, в рамках которого Иран давал Москве «черное золото» по непонятным ценам в обмен на непонятные российские товары.

Торопиться не надо

Однако самым больным вопросом российско-иранских отношений является, безусловно, экспорт иранских углеводородов. Эксперты предупреждают, что снятие санкций не только снизит мировые цены на энергоносители, но и резко ослабит позиции Газпрома в Европе.

Так, дополнительный выход на рынок 1,5 миллиона баррелей иранской нефти может еще больше обрушить цену на «черное золото». Теоретически, конечно, выход Ирана не должен увеличить мировой ежесуточный объем – ему просто должны вернуть квоту в ОПЕК, которую в связи с наложенными против него санкциями забрала Саудовская Аравия. Однако понятно, что, учитывая нынешнюю ситуацию в ирано-саудовских отношениях, никто ничего Ирану возвращать не будет. И спасти нефтяные цены может либо общее прекращение политики демпинга странами Залива, либо прагматизм иранского руководства и его отказ от наращивания экспорта (Ирану ведь не хочется продавать нефть по столь низким ценам).

В случае с газом ситуация более серьезная. Эксперты говорят о том, что иранцы вполне могут подключиться к «Набукко» и пустить свой газ в Европу через Турцию (по некоторым данным, под Иран сам проект изначально и создавался). Иранцы, безусловно, в таком подключении крайне заинтересованы, и не только потому, что их экономика нуждается в валюте. «Иранское месторождение Южный Парс и катарский Северный Купол – это фактически одна структура. И когда Катар запускал свой проект экспорта газа, Иран очень нервничал. Получалось, что спорные территории разрабатываются, а деньги от этого получает только Катар», – говорит Константин Симонов.

Безусловно, появление иранского газа в европейских трубах станет проблемой не только для бюджета Газпрома, но и для политического влияния России. Проблемой настолько серьезной, что некоторые эксперты даже предлагали саботировать процесс снятия санкций. Вариант, мягко говоря, неразумный и опасный, ведь в этом случае Москва не только растеряет свой политический капитал, но и приобретет нового врага в исламском мире. Врага, с подачи которого, по мнению Евгения Сатановского, «Северный Кавказ за несколько месяцев превратится в Южный Ливан» [358].

Для того чтобы снизить «газовую» угрозу со стороны ИРИ, Москве нужно на пальцах объяснить Европе рискованность этих поставок. Ведь импорт газа с нестабильного Ближнего Востока, а особенно через нестабильную и агрессивную Турцию (ищущую все возможные рычаги для давления на ЕС), в разы уступает с точки зрения надежности российским поставкам через оба «Северных потока». Да, объяснить это будет непросто, учитывая настрой Евросоюза на диверсификацию поставок и российско-европейский политический кризис. Однако времени на убеждение достаточно – на сегодняшний день у Тегерана просто нет технической возможности для присоединения к «Набукко». Для этого нужно построить трубопроводы (а делать это, по иранским законам, можно только на государственные деньги), создать инфраструктуру, повысить энергоэффективность собственной промышленности. По оценкам экспертов, на это уйдет лет 10 минимум. И самое главное – контракт на поставку нужно заключать до строительства трубопроводов (такова уж особенность отрасли). Будет ли ЕС заключать такой контракт с учетом нынешнего состояния Турции – большой вопрос. А что за это время случится с Ираном – еще больший.

Глава 7

Сирия: корабль выходит из шторма

Сирийский этап «Арабской весны» оказался наиболее кровавым. После начала беспорядков Башар Асад отказался следовать примеру Хосни Мубарака и добровольно уходить в отставку. «Корабль не оставляют в разгар бури, моя задача привести его в порт, а не бросать», – пояснял сам президент [359]. В итоге за 4 года бури погибло, по разным оценкам, от 150 до 350 тысяч членов экипажа, более 3 миллионов было вынуждено прыгнуть за борт и переплыть на другие суда. Шторму активно способствовали внешние силы, желающие через ликвидацию Асада ослабить его основного союзника – Иран. В итоге против Сирии ввели жесткие политические и экономические санкции, а также развернули информационную войну. И если западные СМИ все-таки действовали в рамках приличий (они лишь обвиняли президента во всех бедах страны), то арабские были менее разборчивыми и всячески способствовали разжиганию религиозной войны между сирийским суннитским большинством и алавитским [360] меньшинством, к которому относились Башар Асад и многие представители власти в Дамаске. Так, суннитского религиозного деятеля Аднана аль-Анур, призывавшего покрошить алавитов в мясорубке и скормить их плоть собакам, называли «символом революции» («Аль-Арабия») или «крупнейшим не призывающим к насилию подстрекателем антиасадовского мятежа» («Аль-Джазира») [361].

Однако упорство капитана привело к тому, что на сегодняшний день Сирия не погрузилась в полномасштабную резню по конфессиональному признаку и не превратилась в Ливию или Сомали. Более того, у корабля появился шанс на выход из шторма.

Благодарить за это Асад, конечно, должен Россию – в сентябре 2015 года Кремль вступил в сирийский конфликт и отправил на помощь Асаду боевую авиацию. Однако вмешательство России было бы невозможным, если бы страны Запада не посчитали Асада и Иран меньшей угрозой, чем выросшее на просторах Сирии и Ирака «Исламское государство». Группировка, зародившаяся как инструмент Вашингтона и некоторых арабских монархий для свержения Асада, стала самостоятельным игроком, чьи интересы стали противоречить американским и европейским. Причем не только на территории Ближнего Востока – ИГ как пассионарная идея привлекает огромное количество «бездуховных» граждан ЕС, причем как арабского, так и европейского происхождения. Устроенные боевиками группировки теракты в Париже продемонстрировали Западу ее мощь и опасность и сделали его заинтересованным в том, чтобы Москва и Дамаск уничтожили ИГ. Ведь гораздо проще позволить возглавляемой Россией коалиции вбить исламистов в песок, нежели заниматься сложной и неполиткорректной реформой европейского внутреннего законодательства, а также интеграцией и дерадикализацией тамошней мусульманской диаспоры (например, отменять в Германии, Голландии или Великобритании шариатские суды, которые легитимно действуют параллельно со светской судебной системой и открыто нарушают те же права женщин).

У России, впрочем, были и свои цели для вмешательства в сирийский конфликт, которые не ограничились борьбой с ИГ или спасением Асада. И дело было даже не столько в озвученном Владимиром Путиным желании ликвидировать в Сирии террористов из России и Средней Азии (основная угроза для среднеазиатских режимов исходит не от возвращающихся стажеров-джихадистов, а от неадекватной и мракобесной политической, социальной и экономической политики этих режимов). Для Кремля эта война стала тестом на соответствие статусу великой державы. Если она этот тест пройдет, то станет одним из влиятельнейших центров силы будущего многополярного мира. Если же экзамен будет провален, то Кремль может забыть о своих глобальных претензиях и будет довольствоваться лишь ролью региональной державы, разгребая кавказские и среднеазиатские дела.

Общество было готово

Сирийская Арабская Республика (САР) была крайне уязвима к вирусу «Арабской весны». С экономической, социальной и политической точек зрения.

Экономическая ситуация в Сирии была достаточно тяжелая. Значительную часть ВВП страны составляли неэффективные предприятия государственного сектора, однако запасы нефти на месторождениях иссякали. Ситуацию резко усугубила засуха, обрушившаяся на Сирию с 2006–2007 годов, что привело к обрушению сельского хозяйства (30 % ВВП страны) [362] и резкому росту цен на зерно (почти на четверть). Более того, засуха вызвала социальные катаклизмы – 1,5 миллиона человек (7 % населения страны) вынуждены были мигрировать из сельских провинций Северной Сирии в города, что вызвало резкий слом социального порядка и 20 %-ную безработицу [363]. И это на фоне идущего аж с 50-х годов демографического бума (по итогам которого население выросло в 3,5 раза), требующего ежегодного создания сотен тысяч рабочих мест. Некоторые говорили, что страна сводила концы с концами только за счет своего транзитного статуса (через нее, например, шли иранские поставки оружия и оборудования «Хезболле»).

Социальное недовольство подогревалось и политическим фактором. Сирия, по сути, представляла из себя классическую арабскую диктатуру. В ней с 1963 года действовал режим чрезвычайного положения, в рамках которого царил полный произвол спецслужб (отжимавших бизнес и унижавших население), отсутствовала свобода слова. Вся власть в стране находилась в руках представителей конфессионального меньшинства – алавитов (около 12 % населения), тогда как для карьерного роста представителей других конфессий, прежде всего суннитов (70 % населения), всегда существовал «стеклянный потолок». В итоге политическое пространство было вычищено – на нем целиком и полностью господствовала контролируемая алавитами социалистическая партия «Баас», а все политические силы Сирии, не изъявившие полную покорность, находились под запретом.

Да, у страны был шанс на модернизацию в начале нулевых годов. Тогда в стране на смену умершему Хафезу Асаду пришел его сын Башар – офтальмолог из Лондона. Поскольку Башар изначально не воспитывался как наследник дамасского престола (им был старший сын Хафеза Басиль, погибший в автокатастрофе в 1994 году), у него были достаточно либеральные взгляды на будущее Сирии. Поэтому он сразу же взялся за реформы, дал добро началу публичных дискуссий в стране, выпустил из тюрем сотни политических заключенных. В Сирии начался период, который называли «Дамасской весной». Однако продлился он недолго – радикальные действия молодого Асада встретили сопротивление старых соратников его отца. Они опасались, что либерализация приведет к политическим и социальным требованиям суннитского большинства, росту самосознания сирийцев, в результате чего ветер «Дамасской весны» просто сдует существовавшие элиты с политического поля Сирии. В результате «Дамасскую весну» свернули, реформы Асада заморозили или отменили, а через 10 лет попали под ураган «Арабской весны».

Он зародился в марте 2011 года в городе Дераа, где на фоне идущих в Сирии вялых протестов группа подростков расписала на стенах граффити с демократическими лозунгами из серии «Асад, уходи». Их задержали, по некоторым данным, пытали, а пришедших к тюрьме родителей оскорбляли (в частности, как рассказывают, представители правоохранительных органов предлагали отцам задержанных сделать для них с их женами новых детей). Спичка была поднесена, и горожане вышли на улицы с требованием освободить подростков. Затем лозунги сменились на требования отменить режим чрезвычайного положения, и даже провести в стране либеральные реформы, а мирные шествия – на массовые беспорядки. Протестующие подожгли местные правительственные учреждения, включая офис партии «Баас». Власти ввели войска в город и разогнали толпу, убив при этом десятки горожан, однако беспорядки это не остановило – волнения охватили значительное число регионов страны, включая официальный Дамаск. Причем протестовали не только сунниты, но и христиане, курды и даже алавиты.

Президент, надо отдать ему должное, отреагировал на эти протесты правильно. Он не стал повторять разгоны в Дераа, не стал называть протестующих «крысами», а выступил в роли отца нации. «Жители Дераа невиновны в том, что произошло, – заявил президент. – Но, к сожалению, когда все выплескивается на улицы, когда диалог происходит там, вне существующих институтов, все приходит в хаос, реакция берет верх, происходят мгновенные ошибки, течет кровь». Более того, сирийский президент публично признал частичную правоту требований повстанцев, лично извинился перед членами семей погибших, уволил козла отпущения, коим был назначен местный губернатор, и выпустил из тюрем ряд политзаключенных. Естественно, юные художники были отпущены из застенков.

Саботажники внутренние и внешние

Однако Асад прекрасно понимал, что бурлящие на Ближнем Востоке революционные настроения слишком сильны, и даже если инициированный событиями в Дераа протест удалось бы погасить, через какое-то время вспыхнул бы новый. Причем по любому, даже незначительному поводу. Поэтому президент принял правильное, казалось, решение – не ликвидировать протест, а возглавить его. Он обратился с воззванием к нации и обещал ей незамедлительно начать реформы. И сразу же для подтверждения серьезности своих слов отправил в отставку кабинет министров (управлявший страной с 2003 года). В апреле был снят режим чрезвычайного положения и разогнан Высший суд госбезопасности – спецорган для рассмотрения дел лиц, признанных противниками режима (часть из которых была тут же амнистирована). Кроме того, Асад под предлогом необходимости «вливания свежей крови во власть» начал менять губернаторов.

На первый взгляд казалось, что антибиотики сирийского президента действительно могут победить революционный вирус. Активность и компромиссность Башара Асада привели к тому, что у части населения стал пробуждаться инстинкт самосохранения. Так, первыми с улиц ушли курды – после того, как Башар Асад освободил ряд их соплеменников из сирийских тюрем, а также подписал указ о предоставлении им гражданства (до тех пор в Сирии они считались незаконными иммигрантами, переселившимися в страну из Турции). Курды прекрасно понимали, что а) гарантии режима исчезают со сменой режима и б) вменяемая алавитская власть для них куда выгоднее, чем приход к управлению страны радикального суннитского большинства, вполне способного начать в стране этнические чистки.

Подобные же опасения появились и у других национальных меньшинств страны. Например, христиан, которые в рамках многонациональной Сирии приспособились не только жить, но и зарабатывать (в частности, они делали состояние на том, что выступали как посредники в переговорах и торговле между алавитами и суннитами). Власти же давали понять, что после прихода суннитов к власти Сирия перестанет быть государством, проводящим политику национальной и этнической терпимости. И что тех же местных христиан ожидает не только раскулачивание, но и лишение их права на жизнь (как это происходило в некоторых суннитских странах Ближнего Востока).

Однако планам Асада не суждено было реализоваться. Они были сорваны действиями как внутренних, так и внешних сил.

Речь прежде всего о сирийских спецслужбах, которым сложно было отказаться от прошлых методов дискуссии с согражданами, а также о старой гвардии папы-Асада, которая прекрасно осознавала, что вслед за министрами и губернаторами может настать и ее черед. Они продолжали подавлять протесты силовыми методами, отвечая жестокостью на жестокость. В частности, устроили образцово-показательный (с применением танков и артиллерии) штурм сорокатысячного городка Джиср-аш-Шугур, в котором до этого было убито 120 полицейских. В итоге сотни погибли, тысячи были арестованы, а еще тысячи жителей городка бежали в Турцию, разместились там в палаточных городках и стали общаться с иностранными корреспондентами. В результате по всей Сирии стали распространяться слухи о жестокостях асадовской армии во взятом штурмом городке (например, говорили, что солдаты правительственной армии насиловали девочек перед их родителями, а затем заставляли ходить голыми, готовить еду и чай своим насильникам). После таких рассказов положение властей серьезно осложнилось. Да, после этого Дамаск сделал выводы, и сирийские войска стали более тщательно подходить к зачисткам на бунтующих территориях (осуществлять их по возможности не полками, а точечными акциями спецназа или мухабарата, которые меньше раздражали население). И возможно, тактика бы сработала, если бы в раздувании сирийского конфликта не были заинтересованы внешние силы. Целый ряд из них был заинтересован в смене власти в Дамаске. Причем зачастую не от большой нелюбви к Башару Асаду – для них он был лишь пешкой, снятие с доски которой открывает дорогу к иранскому королю.

Среди самых активных игроков была Турция, стремившаяся не только выдавить Иран из палестинских дел и занять его место, но и сменить режим в Сирии на исламистско-суннитский. То есть родственный туркам в идеологическом плане. Не исключено, что в будущем Анкара планировала использовать подконтрольную Сирию как плацдарм для дальнейшего проникновения на Ближний Восток, в частности в саудовскую сферу влияния. Между тем и Эр-Рияд был заинтересован в падении режима Асада – правда, надеялся, что именно он, а не Анкара, возьмет контроль над Дамаском. Тем самым Саудовская Аравия замкнула бы санитарный кордон по всей линии к западу от Ирана и подконтрольной ему части Ирака (простиравшуюся от Азербайджана до Кувейта) и отрезала бы Иран от его стопроцентной дочерней структуры в Ливане – «Хезболлы». В этом сценарии были также заинтересованы американцы и европейцы (искавшие возможность остановить иранскую экспансию в регионе, нанести Ирану чувствительное дипломатическое, а если повезет, и военное поражение в Сирии), а также суннитские силы самого Ливана – в частности, контролирующий север Ливана Саад Харири. К этому приплюсовались материальные (в ходе гражданской войны Харири прилично заработал за счет транзита оружия боевикам в Сирию) и даже личные мотивы. Отец Саада, Рафик Харири, был убит в 2005 году предположительно сирийскими спецслужбами.

Помогли чем могли

В результате внешние силы предпринимали все возможное для того, чтобы раздуть сирийскую гражданскую войну. С военной, экономической, политической и даже информационной точек зрения.

Так, Саудовская Аравия (через Ливан) и Турция через свою территорию наладили поставки оружия боевикам образованной Сирийской свободной армии и другим бандам Центральной и Северной Сирии. Помимо оружия через эти каналы доставлялись медикаменты, продовольствие и пополнение (те же ливийские наемники). Сирийские пограничники регулярно задерживали караваны, однако в силу начавшейся в стране гражданской войны не могли надежно закрыть границы. В результате пограничные с Ливаном, и особенно с Турцией, районы очень быстро превратились в оплоты антиасадовских сил.

Политико-экономические меры подразумевали прежде всего санкции. В мае 2011 года ЕС ввел ограничения на поставку оружия Дамаску, а также внес в «черный список» ряд сирийских чиновников и политиков (им был запрещен въезд в Евросоюз, а их активы в европейских банках замораживались). В августе Вашингтон и Брюссель потребовали от Асада незамедлительно уйти в отставку, а в сентябре Европа ввела против Сирии нефтяное эмбарго (крайне чувствительное для экономики страны – 88 % нефти шло в Европу и приносило стране 4,5 миллиарда долларов в год) [364]. А в ноябре Лига арабских государств приостановила членство Сирии в организации и ввела против Дамаска ряд санкций. Они включали в себя прекращение операций с сирийским Центробанком и замораживание государственных активов, приостановку авиасообщения с Сирией, а также запрет на въезд в страны – члены ЛАГ ряду сирийских чиновников. Кроме того, было введено торговое эмбарго (до начала конфликта около 60 % сирийского экспорта и 25 % импорта приходилось на арабские страны).

На режим Асада осуществлялась и информационная атака, причем со всех направлений. Спущенные с цепи международные правозащитные организации обвиняли его в массовых нарушениях прав человека. Так, в 2012 году Amnesty International опубликовала доклад под весьма громким названием: «Я хотел умереть», посвященный многочисленным видам пыток в сирийских тюрьмах. «Масштаб пыток и жестокого обращения с людьми в Сирии достиг такого уровня, который не наблюдался в течение многих лет и стал напоминанием о темной эпохе семидесятых-восьмидесятых годов прошлого века», – говорится в докладе [365]. Эти и другие обвинения правозащитников и породили знаменитое утверждение западных лидеров о том, что «на руках Асада кровь сотен тысяч человек». Сам сирийский лидер наличие крови признавал, но не в таких объемах. «Когда хирург в операционной… режет, чистит и ампутирует, а рана больного кровоточит, разве мы говорим ему «на ваших руках кровь»? Или же благодарим его за спасение жизни пациента?» – комментировал Башар Асад обвинения [366]. Однако его мало кто слушал – западные СМИ предпочитали публиковать негатив, причем зачастую из весьма сомнительных источников. Так, уважаемая британская газета Guardian опубликовала фрагменты переписки Асада и его ближайших соратников, которую журналистам со ссылкой «на свои источники» предоставила сирийская оппозиция. Из этой «переписки» читателям стало известно, например, что Асад «урегулировал мятеж» по советам из Тегерана, а предложенные им самим реформы называл «никчемными потаканиями чиновникам, журналистам и партиям, выступающим за проведение выборов». И что его жена Асма в то время, когда вся страна бедствует, заказала из Парижа несколько дизайнерских подсвечников, люстр, столов и наборов для приготовления фондю стоимостью в многие тысячи долларов. Интересно, что все эти разоблачения снабжались сообщением от редакции, согласно которому «не представляется возможным гарантировать подлинность каждого письма из этой переписки» [367].

Целью комплексного давления было, безусловно, изолировать Асада от населения и от основных финансово-промышленных групп страны. Но сделать этого не удалось. Да, экономика Сирии рухнула. По состоянию на конец 2011 года безработица в стране выросла на 22 %, туристический сектор, приносивший стране до 6 миллиардов долларов, ушел в кому (заполняемость отелей составила примерно 15 %), а объем средств в частных банках сократился на 20 %. Серьезный урон понесла и нефтяная отрасль страны – объем добычи нефти упал с обычных 368 тысяч баррелей в день до 270 тысяч [368], а страна недосчиталась миллиардов долларов доходов. Однако свержения Асада не произошло – возможно, потому, что у всех перед глазами маячил образ самоуничтожившейся в ходе выступления против Каддафи Ливии. Ряд сил в стране (прежде всего искренне желающие жить национальные меньшинства) сплотились вокруг президента. Больные слишком хотели жить, и иностранные доктора тут оказались бессильны.

В результате у Запада и Залива оставался один вариант убрать Асада – через военную интервенцию. Но тут возникла проблема – интервенция должна была быть легитимной.

И дело тут не в том, что США, ЕС или арабские страны вдруг решили соблюсти международное право. А в том, что, например, тем же США не нужен был лишний репутационный ущерб. У администрации Обамы на носу были президентские выборы, и он на них шел как президент, который вернул американских парней домой из Ирака и Афганистана. Развязывание новой войны сыграло бы на руку республиканцам. В свою очередь, Европа без Вашингтона воевать была не готова. Она не до конца еще отошла от печального ливийского экзамена, когда выяснилось, что Старый Свет ни политически, ни в военном плане не был готов к самостоятельному (без американского руководства) проведению столь сложных операций. Тогда Евросоюзу не хватило ни оружия, ни политической воли, ни умеренности, ни экономических возможностей. Если бы не экстренный штурм Триполи силами британского, французского и катарского спецназа, то ливийская операция вполне могла бы превратиться для Старого Света во второй Суэцкий кризис (подведший черту под глобальными амбициями Великобритании и Франции). Турки также не решались в одиночку лезть в Сирию – тем более Эрдоган на тот момент еще умел трезво взвешивать риски и понимал, что вторжение Турции в арабскую страну воскресит воспоминания о периоде османского владычества над Ближним Востоком, принесшем столько горя арабам. Что же касается монархий Залива, то у них были деньги и желание повоевать, но не было для этого армии.

Россия против

Чтобы сделать операцию легитимной и втянуть в нее американскую армию, нужна была санкция Совета Безопасности ООН на применение силы. Причем, исходя из опыта ливийской резолюции, любая – вплоть до разрешения создать бесполетную зону.

Однако с этим возникла заминка – Россия и Китай выступили категорически против любой такой резолюции. Причем позиция Москвы обуславливалась именно ливийским прецедентом. Не секрет, что Россия не наложила вето на ливийскую резолюцию взамен на обещания не осуществлять бомбежки ливийских войск и учесть ее экономические интересы в новой Ливии – и ни одно из этих обещаний не было выполнено. В документе говорилось только о бесполетной зоне, однако европейцы и американцы прочли это как возможность бомбить лояльные Муаммару Каддафи войска, а затем пришедшие после Каддафи местные власти выкинули российские компании с ливийского рынка. Китайцам же, вложившим большие деньги в экономику Ирана и лелеющим грандиозные планы относительно иранских энергоносителей, попросту не нужна была большая война в регионе. В итоге, несмотря на всю информационную накачку накануне голосования (подконтрольная катарскому эмиру «Аль-Джазира» и либеральные западные СМИ регулярно бомбардировали эфирное пространство роликами с массовыми преступлениями сирийской армии против мирного населения, а правозащитники рассказывали о зверствах сирийских спецслужб), резолюция не прошла. В июле 2012 года Москва в очередной раз похоронила проект резолюции Совбеза со ссылкой на статью 7а Устава ООН (которая предусматривает применение к странам, не подчиняющимся решениям Совета Безопасности, принудительных мер, включая силовые). Запад был крайне недоволен. «Россия и Китай еще долго будут чувствовать последствия своего поступка, поскольку сирийский народ не сможет им его простить, – заявил представитель Белого дома Джей Карни [369]. – Нет никаких сомнений, что будущее Сирии не предполагает наличия Башара Асада. Его дни сочтены, и это ошибка – поддерживать режим, который вот-вот падет» [370]. Россия и Китай «не смогли продемонстрировать своей ответственности перед Советом Безопасности ООН», – заявил представитель Великобритании Марк Лайэл Грант [371]. Арабские лидеры же, в отличие от своих западных визави, позволяли себе прямые оскорбления Москвы, в результате чего и возник знаменитый инцидент между представителем России в Совбезе Виталием Чуркиным и премьер-министром Катара Хамадом бин Джассем аль-Тани. После очередного его пассажа Виталий Чуркин не выдержал и якобы сказал: «Если вы еще раз позволите себе говорить со мной в подобном тоне, назавтра того, что называется Катар, просто не будет больше на карте».

В итоге от вторжения пришлось отказаться. Даже тогда, когда для этого вроде бы подвернулся удачный момент. 22 июня 2012 года сирийская армия сбила вторгнувшийся на ее территорию турецкий самолет RF-4E (модификация истребителя F4 Phantom-II). «Он двигался на очень низкой высоте и на большой скорости над территориальными водами Сирийской Арабской Республики. Сирийские средства ПВО атаковали самолет, находившийся в километре от берега», – говорилось в заявлении, опубликованном сирийским правительственным новостным агентством [372]. Эрдоган негодовал, утверждал, что случайное и кратковременное вторжение в воздушное пространство не должно вызывать немедленную ликвидацию самолета (фразу, которую ему многие россияне припомнили через три года). Однако Генсек НАТО Андерс Фог Расмуссен ограничился лишь заявлением о том, что «мы вместе с Турцией и испытываем сильное чувство солидарности».

Вместо вторжения противники Асада стали усиливать поддержку боевиков. «Мы вновь хотим подчеркнуть, что считаем дипломатические усилия по выходу из сирийского кризиса приоритетными, однако у каждой страны есть полное право предоставлять средства по самозащите, включая оружие сирийскому народу и Свободной сирийской армии», – заявил заместитель Генерального секретаря ЛАГ Ахмад бин Хилли [373]. Свои действия они координировали (в том числе и через так называемую «Группу друзей Сирии», созданную в феврале 2012 года), причем достаточно успешно. «Мы получили ракеты РПГ-9 из запасов саудовской армии, – приводит французская Le Figaro слова одного из повстанцев. – Их доставили самолетом в аэропорт Аданы, где турецкие службы безопасности проследили за разгрузкой, чтобы проверить, кому предназначались эти ракеты» [374]. Перед накачанными западным оружием боевиками была поставлена задача взять обе столицы Сирии – политическую (Дамаск) и экономическую (Алеппо). Однако после успешного начала операция провалилась. Меры по перекупке сирийских чиновников оказались более успешными. Так, из Дамаска в соседнюю Иорданию бежал премьер-министр страны Рияд Хиджаб (суннит по вероисповеданию). «Сегодня я объявил о своей отставке из правительства террористического режима, совершающего убийства, и я заявляю, что присоединился к рядам свободной и достойной революции. Я сообщаю, что начиная с сегодняшнего дня я являюсь солдатом этой священной революции», – зачитал в эфире «Аль-Джазиры» заявление Рияда Хиджаба его представитель [375]. Представители сирийского национального совета утверждают, что вместе с Хиджабом новыми «солдатами священной революции» стали два министра и три генерала [376]. А Турция, согласно заявлению представителя турецкого МИД Сельчука Унала, приняла «на положении гостей» 12 сирийских генералов [377].

Однако и режим Башара Асада не оставался в одиночестве. Дамаск получал серьезную военно-политическую поддержку со стороны Москвы и Тегерана. Причем иранская помощь на тот момент была определяющей – как с точки зрения поставок оружия и предоставления финансовых средств, так и отправки добровольцев. Прежде всего речь идет о подразделениях «Хезболлы» – после некоторого раздумья лидеры движения решили вмешаться в войну на стороне Асада, в частности для того, чтобы пресечь связи между ливанскими и сирийскими суннитскими боевиками. Это решение дорого стоило группировке. «Да, «Хезболла» помогла сирийскому режиму укрепиться на ряде территорий, но за 2–3 дня этой помощи группировка потеряла больше бойцов, чем во время последней войны с Израилем. Она создавалась для ведения партизанских, оборонительных городских боев», – говорит Севак Саруханян. Так, по некоторым данным, только в ходе боев за город Эль-Кусейр (ключевой пункт оружейного транзита из Ливана в Сирию) «Хезболла» потеряла 114 бойцов [378]. Однако лидеры движения понимали, что коль они (в отличие от ХАМАС) остались на стороне Ирана, то за Асада нужно драться до последнего.

Своевременный зарин

Казалось, что война в Сирии перетекает в позиционную фазу. Однако в августе 2013 года вопрос об иностранной интервенции вновь оказался на повестке дня. А все потому, что Барака Обаму поймали на слове.

Дело в том, что президент Обама, не желающий начинать войну, но в то же время пытающийся защититься от республиканских обвинений в «трусости», решил пойти на хитрость. Он заявил о готовности США ввести войска в Сирию, но после пересечения Асадом красной линии – использования химического оружия против собственного населения или передачи его «не тем людям» (читай – террористам) [379]. В Белом доме были уверены, что Башар Асад эту линию не перейдет – Дамаск уверял, что химическое оружие он готов применить только в случае иностранной интервенции (которая состоялась бы в случае применения химического оружия). Однако этот, казалось бы, замкнутый круг начал разрываться уже в 2013 году, когда в Сирии стало применяться химическое оружие. Какое-то время это удавалось демпфировать, однако в августе 2013 года жертв оказалось слишком много. Ракеты с зарином попали по пригороду Дамаска – Восточной Гуте – и убили более 600 человек. Поскольку Восточная Гута контролировалась боевиками, все сразу же предположили, что ракеты были запущены Башаром Асадом. О том, зачем ему это было надо, никто на Западе внятного объяснения не дал. Как и ответ на вопрос, почему ракеты были запущены аккурат после того, как с 18 августа (причем с согласия Дамаска) в Сирии работала специальная группа ООН во главе с шведским профессором Аке Селлстремом, которая как раз и должна расследовать факты применения химического оружия и определить, кто и против кого его применяет. А вот Россия дала свой ответ на этот вопрос. «Правительственными войсками в последние дни осуществлялись активные действия против боевиков на различных направлениях, в том числе в восточном пригороде Дамаска. Рано утром 21 августа по этому району с позиций, занимаемых боевиками, была выпущена самодельная ракета, аналогичная той, которая была применена террористами 19 марта сего года в Хан Аль-Асале, с неустановленным пока химическим отравляющим веществом», – заявил официальный представитель МИД Александр Лукашевич [380]. Факт наличия у боевиков зарина сложно оспаривать – особенно учитывая задержание несколько месяцев назад турецкими спецслужбами группы боевиков с этим отравляющим веществом.

Однако Россию не услышали, и даже обвинили в предвзятости (Кремль заблокировал в Совете Безопасности ООН предложенную Британией резолюцию, требующую от Башара Асада предоставить полный и неограниченный доступ представителям ООН к Восточной Гуте). На Западе тут же обвинили Россию в намеренном срыве расследования – между тем очевидно, что Москва просто перестраховалась. Ведь под «неограниченный доступ» можно подвести практически все, что угодно. Не дожидаясь итогового расследования, американские и европейские политики возложили вину за трагедию на Башара Асада. Который пересек установленную Обамой красную линию.

И тут президент оказался в очень непростой вилке. С одной стороны, вторгаться очень-очень не хотелось. И не потому, что американская армия не могла сокрушить сирийские вооруженные силы – заявления Башара Асада и его генералов о том, что Сирия «с ее стойким народом, сплоченным с доблестной армией, отразит любую агрессию извне» [381], никто, конечно, не воспринимает всерьез. Американская армия на порядки превосходила сирийскую, тем более измотанную в гражданской войне. А потому, что в случае ввода войск Сирия превращалась для Обамы даже не в Ирак, а в персональный Вьетнам, где падали бы американские самолеты, каждый из которых стал бы ударом по рейтингу президента. Кроме того, как предупреждал замминистра Фейсал Микдад, «любая атака против Сирии приведет к ухудшению обстановки как в стране, так и во всем регионе. Никто не сможет контролировать ситуацию в случае начала ракетных ударов [382]. Речь, по сути, шла о риске вступления в войну Ирана и классическом «конфликте на периферии». И если в 2012 году это было скорее плюсом, то в 2013-м, после победы на выборах Хасана Роухани и начала конструктивных американо-иранских переговоров по ядерной проблеме, уже скорее опрометчивым шагом. Ведь с первым упавшим на Сирию «Томагавком» американо-иранский диалог был бы похоронен.

Однако на другой чаше весов стояло слово президента, репутация как Обамы, так и в целом Соединенных Штатов. Которая и без того уже серьезно пострадала. Ведь с началом «Арабской весны» США сдавали союзников и терпели ряд поражений (прежде всего в Египте). В Вашингтоне разочаровались как представители местной либеральной общественности, так и военные. Если бы Обама отказался исполнить данное монархиям Залива слово, то Штаты бы продемонстрировали слабость, окончательно потеряли свое влияние на Ближнем Востоке и те же иранцы с ними попросту бы перестали считаться (в том числе и на ядерных переговорах). Именно поэтому Обама после недели колебаний между реальными интересами и репутацией выбрал защиту репутации и выразил готовность начать войну с Башаром Асадом. «Если мы не заставим его ответить за свои гнусные деяния, то это станет сигналом относительно нашей решимости жестко противостоять другим лидерам, которые попирают основные международные нормы. Как в этом случае поведут себя государства, которые встали на путь создания ядерного оружия? Террористы, распространяющие биологическое оружие? Армии, устраивающие геноцид», – пояснил американский лидер [383]. И начал призывать союзников на войну.

Воевать не спешили

Потенциальные союзники в Сирии откликнулись сразу – заявление Обамы породило прилив энтузиазма в рядах сирийских боевиков, которые уже стали подавать в Вашингтон заявки по целям. Так, командующий «южным фронтом» Сирийской свободной армии генерал Зияд Фахд попросил разбомбить три ракетные батареи и шесть авиабаз в районе Дамаска, после чего его «30 тысяч бойцов атакуют остальные объекты» сирийских вооруженных сил, а затем займут столицу. Естественно, пообещав, что после этого они будут защищать сирийское алавитское меньшинство от мести их суннитских сограждан и наказывать бывших официальных лиц режима Асада только в судебном порядке [384]. Перспектива войны стала реальной – израильтяне в массовом порядке закупают противогазы (продажа этого оборудования увеличилась почти в 4 раза) [385], а ближневосточные биржи обновляют рекорды падения рейтингов. Однако выяснилось, что обыватели и брокеры несколько поторопились – в отличие от сирийских боевиков, далеко не все западные политики собирались помогать Обаме держать его слово.

Сначала от потенциальной коалиции отвалилась Великобритания, попросившая Вашингтон ее понять и простить. Дело в том, что премьер-министр Дэвид Кэмерон, не дававший никому слова и опасавшийся брать на себя ответственность за нелегитимный ввод войск в Сирию, решил подстраховаться и испросить согласия у депутатов. Их вызвали из отпусков и долго объясняли, почему они должны поддержать планы правительства облегчить страдания сирийского народа бомбардировками. На вопросы о том, как именно бомбы облегчат эти страдания, Дэвид Кэмерон внятно ответить не смог, как и на вопрос о том, зачем все-таки Башару Асаду нужно применять химическое оружие. В результате расстроенные срывом отпуска парламентарии (как из оппозиции, так и из партии самого Кэмерона) проголосовали против интервенции. Да, итоги голосования не являлись обязательными для исполнения, скорее рекомендацией – однако британский премьер все-таки не рискнул пойти против их решения и заявил о готовности ее исполнить. «Я думаю, что американское общество, американский народ и президент Обама должны нас понять», – заявил он.

Франсуа Олланд испрашивать согласие парламента не стал и заявил о поддержке США. «Я не являюсь сторонником военного вмешательства с целью «освободить» Сирию или свергнуть диктатора, но я считаю необходимым нанести сдерживающий удар режиму, который допускает непоправимые действия против своего населения», – пояснил он. В Елисейском дворце заявили, что готовы к нанесению сдерживающего режима даже без Великобритании [386]. Но речь шла именно о кратковременном сдерживающем ударе – не было никаких гарантий, что Франция полноценно примет участие в длительной и тяжелой кампании и не выйдет из нее при первых же признаках серьезной опасности. Ведь стремящегося повоевать Олланда не поддержали многие видные соратники по партии, да и французское население [387].

Формулировки Франции, самоотвод Великобритании, а также многих других соратников по НАТО, отказавшихся воевать без санкции ООН и четких доказательств использования Асадом химического оружия (та же Меркель даже парламент спрашивать не стала, просто сказала «нет»), дали Обаме возможность потянуть время с выполнением своего слова. Министр обороны Соединенных Штатов Чак Хейгел отметил, что без союзников США операцию не начнут и в ближайшее время будут искать новых соратников. Не тех, кто поможет словом и долларом (как монархии Залива), а тех, кто встанет плечом к плечу в войне. А пока они искали, у американских политиков и электората было время заглянуть в бездну – трезво оценить ситуацию и осознать, что это вторжение не принесет американцам никаких дивидендов. Сенат, который должен был принимать резолюцию о вторжении, колебался. «Война в Сирии не имеет никакого отношения к интересам Соединенных Штатов, и победа в конфликте одной из сторон отнюдь не приведет к власти тех, кто может считаться друзьями США», – заявил сенатор Рэнд Пол [388]. Другие объясняли, что в нынешнем состоянии американская экономика не может позволить себе новый Ирак. «Мы не всемирный полицейский. Мы не можем больше себе это позволить, эти военные авантюры, которые втягивают нас в войны на десятилетие и больше», – выражает их точку зрения сенатор-республиканец Алан Грэйсон [389]. И американское население разделяло подобные настроения. Согласно опросу, проведенному совместно ABC News и газетой Washington Post, несмотря на масштабную информационную кампанию по демонизации Башара Асада, лишь 36 % американцев поддерживали вмешательство в сирийский конфликт, тогда как 59 % выступали против. Американцы скептично относились даже к поставкам боевикам оружия – 70 % респондентов не поддерживали эту идею, и лишь 27 % выступали «за» [390].

Но тянуть время бесконечно было нельзя – Обама должен был выбирать один из двух плохих вариантов. И тут ему на помощь пришла Россия, предложившая третий, хороший вариант.

Москва фактически зацепилась за слова госсекретаря Джона Керри о том, что операции против Дамаска не будет, если Башар Асад отдаст все свое химическое оружие. Глава Госдепа добавил, что Сирия на это не пойдет, однако же Москва сделала невозможное возможным. Кремль предложил Дамаску пойти на уничтожение ОМП или вывоз его с сирийской территории с одновременным полноценным присоединением к Организации по запрещению химического оружия. Министр иностранных дел Сирии поддержал российское предложение и заявил, что официальный Дамаск готов его реализовывать. «Сирийская Арабская Республика приветствует российскую инициативу, исходя из заботы сирийского руководства о жизнях наших граждан и безопасности в нашей стране», – заявил министр [391]. Более того, сирийцы были готовы разоружиться в максимально короткие сроки и не использовать законные 30 дней, которые им давались на начало процесса после присоединения к конвенции о запрещении химического оружия [392].

В правящих кругах США «российская инициатива» вызвала определенное замешательство. Госдеп колебался – Джон Керри начал в осторожных словах критиковать российское предложение, называть его невозможным, а его подчиненные добавляли, что Москва шефа не так поняла. А вот президент Обама ухватился за него как за соломинку, даже не стал, исходя из норм дипломатического протокола, брать время на раздумье. «Предложение России передать химическое оружие Сирии под международный контроль может стать прорывом, – заявил президент Барак Обама. – Мы будем следовать этим дипломатическим путем. Я горячо надеюсь, что ситуацию можно разрешить без войны» [393]. Не желающий воевать Брюссель тоже высказался за российский вариант. «Европейский союз приветствует любое предложение, которое может способствовать снижению насилия в Сирии и предотвратить незаконное использование химического оружия», – заявил Майкл Мэнн, пресс-секретарь Верховного комиссара ЕС по внешней политике Кэтрин Эштон [394]. Правда, французы пытались протолкнуть в итоговое компромиссное решение пункт об автоматическом применении силы в случае, если бы Башар Асад не выполнил свои обязательства. В переводе на русский язык это означало, что если бы боевики устроили очередной химический теракт или если из-за их действий сирийский режим сорвал бы график химического разоружения, то США и Европа получили бы формальное право нанести удар. Однако Москве удалось исключить тот пункт из итогового соглашения. «В согласованных (с американцами. – Г.М.) подходах ни о каком применении силы речи не идет, не говорится также ни о каких автоматических санкциях. Любые нарушения должны быть убедительно и недвусмысленно доказаны в СБ ООН», – заявил Сергей Лавров [395].

От гражданской войны к джихаду

В результате 28 сентября 2013 года российско-американский компромисс превратился в соответствующую резолюцию Совета Безопасности ООН. 14 октября Сирия официально стала участницей Конвенции по запрещению химического оружия и задекларировала 1,3 тысячи тонн химических веществ и прекурсоров, используемых для создания химического оружия, а также более 1,2 тысячи неснаряженных боеприпасов. Кроме того, Дамаск предоставил информацию о 41 сооружении, которые расположены на 23 объектах и могут использоваться для производства химического оружия. В итоге менее чем через год, к августу 2014 года, все объекты были демонтированы, а химическое оружие силами России и США вывезено из Сирии и уничтожено [396]. Америка спаслась от сирийской войны и могла спокойно продолжить переговоры с Ираном. Да и Россия внакладе не осталась. Да, Нобелевский комитет вручил премию мира за эту сделку не Путину, а Организации по запрещению химического оружия, однако все прекрасно знали, кто спас Ближний Восток от большой войны. И авторитет России резко вырос.

Однако побочным следствием спасения Обамы и популяризации Путина стала резкая радикализация и исламизация сирийского протеста. Которые изменили характер гражданской войны в этой стране.

Исламистский сегмент сопротивления существовал всегда и финансировался Саудовской Аравией и Катаром (королевство снабжало исламистов из «Джабхат ан-Нусры», эмират – из «Исламского государства Ирака и Леванта»). До тех пор, пока сирийская оппозиция верила в то, что Запад ей поможет, что Запад введет войска, исламисты вели себя более-менее тихо и уважали интересы западных клиентов – так называемую сирийскую оппозицию. Однако все понимали, что этот баланс достаточно шаткий. «Поскольку исламистов в оппозиции так много, мы опасаемся, что если Запад не сможет разыграть правильно свои карты, то это оттолкнет исламистов от той части оппозиции, которую мы поддерживаем, – писал британский военный аналитик Чарльз Листер. – Кроме того, если Запад покажет, что не заинтересован в свержении Башара Асада, то умеренные исламисты скорее всего перейдут в лагерь радикальных» [397]. Собственно, так и произошло – когда в США было принято политическое решение отказаться от войны в Сирии, да еще и сокращать финансирование сирийского сопротивления, сирийское сопротивление обвинило его в трусости, а исламисты начали выходить на первые роли. Уже 24 сентября 2013 года почти дюжина группировок выступила с совместным заявлением, в котором они открестились от Сирийского национального совета, обязались руководствоваться шариатом и сделать его единственной возможной системой права в стране. И тут же развернули войну против «умеренных оппозиционеров». Так, в середине сентября 2013 года ИГИЛ начало в контролируемой им части Алеппо операцию под кодовым названием «Зачистка от зла». «Нашей целью являются коллаборационисты, члены «Шабихи» (ополченцы, выступающие в защиту режима. – Г.М.), а также те, кто бесстыдно выступает против “Исламского государства”», – пояснили исламисты цели операции. В итоге которой район был зачищен в том числе и от «бесстыдных» бывших светских партнеров [398].

Исламисты вполне могли воевать на два фронта – и против Асада, и против оппозиции. Проблем с личным составом у них не было. Во-первых, к исламистам перебегали те же самые светские боевики – у ИГ и «Ан-Нусры» не только больше платили, но и гарантировали «социальный пакет» и «страховку». Журналисты рассказывали жизненные истории о лежащих в турецких госпиталях боевиках, когда раненые представители «светских» сутками ждали операций и умирали, а за исламистами ухаживали по первому разряду, поскольку их лечение финансировалось из стран Залива. Во-вторых, поскольку для исламистов сирийская война была не «освобождением страны от диктатуры Асада», а джихадом, то ключевую роль в их рядах начали играть не местные боевики, а залетные гастролеры. Так, боями исламистов в городе Ракка командовал полевой командир из Ливии, перемирие в городе Азаз со стороны радикальных боевиков подписывали кувейтец и чеченец [399]. Причем иностранные наблюдатели отмечали их высокие боевые качества, на порядок превосходящие возможности умеренной части сирийской оппозиции.

Порядок и Халифат

Среди самого сирийского населения отношение к исламистам было неоднозначное. С одной стороны, налицо было средневековое мракобесие, от которого жившие в светском государстве сирийцы уже отвыкли. «Не хочу говорить, что Асад лучше, но он все-таки не арестовывает и не убивает людей за то, что они курят», – говорил один из сирийских беженцев в турецкой Анталии [400]. Однако, с другой стороны, жестокость исламистов была предсказуемой и системной. Шариат как свод законов был все-таки лучше, нежели хаос, существовавший на подконтрольных светской оппозиции территориях. Как и в случаях с Афганистаном и Сомали, люди уставали от продолжающейся гражданской войны и готовы поддержать любую силу, которая сможет обеспечить порядок. В свою очередь, исламисты тоже занимались не только публичными чтениями Корана, но и социальной сферой. «Они научились тому, что нужно налаживать связь с местными жителями, – поясняет эксперт по сирийским джихадистским группировкам брейн-центра «Ближневосточный форум» Аймен Джавад аль-Тамими. – Особенно с детьми» [401]. Так, на подконтрольных территориях ИГИЛ не только открывало школы и занималось подвозом и распределением продуктов питания, но и организовывало соревнования по перетягиванию каната и поеданию мороженого. Значительная часть пропаганды ИГИЛ была посвящена именно социально-экономическим вопросам.

Однако, в отличие от сирийского населения, у Запада к усилению исламистов было совершенно четкое, негативное отношение. Это были не его клиенты, и, соответственно, в случае победы они продвигали бы не американские и европейские, а катарские и саудовские интересы. Поэтому Вашингтон был готов на конструктивные переговоры между Асадом и оппозицией. «Сирия взорвется раньше, чем одна из сторон сможет провозгласить военную победу», – говорит госсекретарь США Джон Керри [402]. Был запущен так называемый Женевский процесс. «Наша цель состоит в том, чтобы как можно скорее достичь некоего политического согласия между правительством и вменяемой, светской, патриотической оппозицией и параллельно с политическим урегулированием помочь им объединиться для борьбы с этими террористами», – пояснил цель процесса российский министр иностранных дел Сергей Лавров [403]. Однако переговоры на первом своем этапе ни к чему не привели – ни к переходному правительству, ни даже к соглашению о совместной борьбе против «Ан-Нусры» и ИГИЛ.

Во-первых, из-за разного понимания понятия «террористы». «Режим предложил одностороннее коммюнике по борьбе с терроризмом, в котором оказались смешанными террористические группы с обычными сирийскими гражданами, которые борются за правду и мир в Сирии, – поясняет причины отказа официальный представитель оппозиции Луай Сафи. – Они предложили одностороннее коммюнике, проигнорировав в нем «Хезболлу» и другие террористические организации, которые связаны с действующим режимом» [404].

Во-вторых, из-за неадекватных требований оппозиции и ее спонсоров – в частности, о немедленном и безусловном уходе Асада. «Никто на свете, никто, господин Керри, не имеет права давать или отнимать легитимность у конституции, президента или закона Сирии, – заявил Валид Муаллем. – Это – право сирийского народа. Это – тема всеобщего референдума. Сирийский народ сам должен определять свою судьбу и решать, кто будет им управлять» [405].

Ну и, наконец, в-третьих, из-за элементарной неготовности оппозиции к переговорному процессу. «Мы не сядем за стол переговоров с теми, у кого на руках кровь. Мы рассматриваем Россию, Китай, Иран и группировку «Хезболла» как партнеров режима (Башара Асада)», – цитируют мировые СМИ заявление Высшего совета Сирийской свободной армии [406]. Ее лидеры продолжали верить в то, что США их не бросят и что они еще могут победить в войне.

Для того чтобы у мирных переговоров появился шанс, должно было сойтись несколько звезд: изменение американского подхода к сирийским делам и возникновение для светской оппозиции вилки между тремя вариантами – соглашение с Асадом, бегство из страны или смерть. И все эти звезды в конечном итоге сошлись в 2014–2015 годах.

Изменению американской позиции способствовал ряд факторов. Многие говорят об успешных ядерных переговорах с Ираном, однако влияние этого момента не стоит переоценивать – ядерная сделка не обязывает США изменить подход к Асаду, она лишь предполагает отказ американцев от полномасштабной интервенции. Основным же фактором стал ребрендинг ИГИЛ, который произошел в конце июня 2014 года. Рядовой наемный убийца сорвался с поводка и вырос в серийного маньяка, который несет угрозу всем. Выбросив из своего названия «Ирак и Левант», «Исламское государство» стало претендовать на господство во всем мусульманском мире – в основу его идеологии была положена концепция Халифата (государственного образования, которое объединяет всех мусульман). А основным мотивом пропаганды стала справедливость, которой так не хватает в исламском мире. Ее жаждали палестинцы, ютящиеся уже не одно поколение в иорданских лагерях беженцев, египтяне, тунисцы, ливийцы и другие мусульмане, чьи чиновничьи элиты неспособны обеспечить им нужный уровень экономического развития. Его жаждали даже представители саудовского среднего класса, понимающего несправедливость в своем руководстве. Неудивительно, что в сочетании с внушительными военными успехами (захватом части Ирака и Сирии) привлекательная идеология ИГ привела к тому, что ряд международных террористических организаций присягнули на верность Халифату и начали действовать под его франшизой.

Ирак разрешил?

Резкий рост влияния ИГ стал представлять серьезную угрозу для американских интересов и союзников. Прежде всего для оставшегося оплота светскости на Ближнем Востоке – Иордании. Сочетание миллионов требующих справедливости палестинских беженцев (находящихся в вялотекущем конфликте с иорданской элитой), мирного договора с Израилем, а также непризнание руководством ИГ святости иорданских монархов (чей род – Хашимиты – идет от семьи пророка) делало Иорданию одной из первых целей для экспансии Халифата после взятия Дамаска. И все понимали, что в случае победы исламисты, в отличие от иорданского короля Абдаллы II, не будут строить современное государство и сниматься в сериале «Звездный Путь», а возьмут курс на войну с Израилем – еще одним союзником США.

Вашингтону необходимо было если не сдержать ИГ, то хотя бы продемонстрировать лидерство (особенно после того, как оно было поставлено под сомнение суннитскими монархиями и Израилем из-за американо-иранских переговоров). На то, что удастся сдержать боевиков силами светских боевиков, надежды уже не было – к тому моменту Сирийской свободной армии как целостной структуры не существовало. В одном из докладов Исследовательской службы конгресса указывалось, что «это название не соотносится с какой-либо «организованной общенациональной системой командования и контроля». Директор Национальной разведки (Джеймс Клеппер, в задачу которого входит координация всех 16 разведслужб США. – Г.М.) заявил конгрессу, что оппозиция в Сирии состоит из полутора тысяч различных ополчений. В целом они контролируют 5 % сирийской территории. Ну мы и назвали часть этих ополчений, которые противостоят Асаду и, как мы надеемся, выступают против исламистов, Свободной сирийской армией», – пояснял американский политолог Фарид Закария [407]. В итоге американцам пришлось брать дело в свои крылья, и 23 сентября США начали бомбить позиции ИГ в Сирии. Первой целью были выбраны окрестности города Ракка, поскольку а) это считалось столицей ИГ и б) именно там были казнены взятые ранее боевиками заложники из числа граждан США и Великобритании.

В Дамаске, естественно, возмутились бомбежками сирийской территории. «Сирия готова осуществлять координацию на региональном и международном уровнях для борьбы с терроризмом. Но любая попытка бороться с терроризмом должна согласовываться с сирийским правительством», – отметил министр иностранных дел САР Валид Муаллем [408]. Однако США называли операцию вполне легитимной – ее им разрешил Ирак. «Иракцы обратились к международному сообществу с просьбой защитить их от ИГ, действующего как в самом Ираке, так и в других странах. Под этим подразумевалась, конечно, Сирия. Мы полагаем, что у нас в соответствии с уставом ООН есть правовые основания, если президент примет соответствующее решение», – говорила представительница США в ООН Саманта Пауэлл [409]. Каким образом Ирак может дать разрешение на бомбежки в Сирии, никто, кроме американцев, так и не понял. Хотя кому-то было, в общем-то, все равно. Так, к действиям американцев присоединились и ряд союзников из стран Персидского залива, рассчитывавших, что со временем можно будет бомбить не только ИГ, но и войска Асада. Что еще раз подчеркнуло спонтанность и непродуманность американского ответа. «Соединенным Штатам объявлена война, и они запоздало и не слишком логично реагируют на открытый вызов, пытаясь совместить борьбу с реальным и весьма серьезным противником со старыми геополитическими спекуляциями вроде свержения президента Асада. При этом Штаты сохраняют тесные отношения с главными спонсорами исламских террористов – Катаром и Саудовской Аравией», – пишет президент Института Ближнего Востока Евгений Сатановский [410].

Такая двоякость вызывала серьезную обеспокоенность в Москве – Кремль всерьез опасался, что антитеррористическая операция плавно перерастет в кампанию по свержению президента Башара Асада. Слишком много сил толкали Барака Обаму на подобную эволюцию – союзники из стран Персидского залива, американские консерваторы, демократические фундаменталисты из западных государств, воспринимающие Башара Асада как диктатора. Однако у Путина были связаны руки – он не мог открыто противостоять этой операции, поскольку критика бомбардировок ИГ привела бы к заявлениям о том, что Москва защищает не только диктатора Асада, но и террористов из ИГ, к вопросам о том, зачем Россия поддерживает терроризм и идею исламского государства». Поэтому Кремль сосредоточился на просьбах к США хотя бы придать операции минимальную легитимность. В частности, обратиться с официальным запросом на нее к сирийским властям (которые бы мгновенно одобрили бомбежки). Однако Вашингтон отказался, и по вполне понятным причинам. Если бы Белый дом обратился с такой просьбой к Дамаску, то получилось бы, что Америка признает Асада легитимным президентом Сирии. За такое признание Обаму не только распяли бы в конгрессе, но и раскритиковали его союзники в регионе.

Американцы предлагали Москве иной вариант легитимации – провести резолюцию об антитеррористической операции через Совбез ООН. Однако тут уже Кремль ответил отказом – слишком сильна была память о ливийской ошибке. Ведь если бы на основании этой резолюции операция против ИГ переросла в операцию против Башара Асада, Москве сложно было бы ее парировать. Прописывать в резолюции четкие цели операции было крайне рискованно – если уж американцам для бомбежки Сирии достаточно разрешения Ирака, то и тут они бы нашли лазейку.

В итоге, дабы не терять лицо (критиковать-то операцию было нельзя), пришлось давать разрешение задним числом. МИД Сирии фактически одобрил авиаудары США по исламистам. «Пока мы удовлетворены. До тех пор, пока их целью будут позиции ИГ в Сирии и Ираке, претензий у нас не будет», – заявил Валид Муаллем [411]. Министр даже «разрешил» американцам не предупреждать Дамаск о каждом отдельном авиаударе. «Это нормально: мы воюем с “Исламским государством”, и они воюют с “Исламским государством”», – отметил он [412].

Россия защищает себя

Между тем бомбежки американской коалиции не приводили ни к победе над ИГ, ни даже к ослаблению натиска террористической группировки. Отчасти потому, что США были ограничены в своих действиях интересами союзников (нужно было не трогать друзей Катара, а также объекты нефтяной инфраструктуры, принадлежащие бизнес-партнерам Турции), а отчасти из-за отсутствия поддержки американских усилий «на земле». В итоге террористы побеждали – и даже не столько за счет расширения подконтрольных им территорий, сколько за счет демонстрации всем своих возможностей противостоять Соединенным Штатам. «Неубедительные американские военные усилия, возможно, даже помогают ИГИЛ, противостоящему американской мощи, вербовать новых бойцов», – говорил бывший госсекретарь США Генри Киссинджер [413]. И тогда о готовности подменить США на посту основного борца с терроризмом заявило государство, искренне заинтересованное в этой борьбе, – Россия. О намерении вступить в войну и возглавить ее Владимир Путин заявил на заседании Генассамблеи ООН в конце сентября 2015 года.

У Москвы были как минимум три важные причины для взваливания на себя такой ноши. Прежде всего, нужно было спасать Башара Асада. Ни для кого не секрет, что на протяжении всего конфликта Кремль поддерживал своего союзника не только в стенах Совбеза ООН. «Между Сирией и Россией осуществляется сотрудничество в военной, экономической, политической, дипломатической сферах и в вопросах безопасности, включая взаимодействие с руководством страны по вопросу тех выходцев из России, которые воюют в Сирии. Россия предоставляет всю техническую и военную помощь и соблюдает все военные договоры, заключенные между нашими странами. В военную помощь России, в частности, входит подготовка специалистов и другие аспекты, – заявил посол Сирии в России Риад Хаддад. – Я не буду говорить, какие виды вооружений поставляет Россия, но подчеркну, что она предоставляет Сирии все необходимое» [414]. Однако этой помощи было недостаточно. Усиление исламистов привело к тому, что летом 2015 года ситуация для Асада усложнилась. На севере силы сирийской оппозиции захватили ряд территорий в провинциях Идлиб и Алеппо, на востоке «Исламское государство» взяло под контроль Пальмиру, а на юге противники президента контролировали. Противостоять им армия не могла – за несколько лет гражданской войны значительная часть техники и личного состава были выбиты. В целом вооруженные силы состояли из 100–120 тысяч человек, половина из которых находилась на линии фронта, а половина охраняла тыловые коммуникации. В качестве усиления были несколько тысяч бойцов «Хезболлы» и шиитских ополчений Ирака. Против Асада же воевало около 90 тысяч боевиков ИГ (с количеством бронетехники, в разы уступающим асадовской), 30 тысяч боевиков условной светской оппозиции и до 10 тысяч бойцов «Ан-Нусры» [415]. При этом его противники пользовались растянутыми коммуникациями правительственной армии и могли концентрировать войска на определенных направлениях, пока сирийские солдаты обороняли другой участок фронта.

Неудивительно, что в таких условиях намеки на то, что Асад скоро сбежит «к другу в Ростов», начали все чаще появляться в заголовках СМИ. Для Москвы такой сценарий был неприемлем, поскольку за сирийским президентом в Ростов потянулись бы и незваные гости – после того, как сгорит хата Асада, пожар исламского радикализма накрыл бы и российскую. Либо сразу, либо, что более вероятно, через шаг.

Ни для кого не секрет, что в рядах ИГ и «Джабхат ан-Нусры» воюет огромное количество боевиков из России и постсоветского пространства. И после победы исламистов значительная часть из них отправилась бы домой. Но уже другими людьми – если они уезжали как обычные радикалы и маргиналы, то вернутся уже идеологически и технически подготовленными профессионалами, имеющими полезные знакомства и каналы финансирования. И устроят джихад на территории России.

Да, возможно, российская ФСБ переловит и посадит тех, кто возвращается на Северный Кавказ, в Крым или Татарстан. Однако угрозу «через шаг» российские спецслужбы не предотвратят. Их коллеги с постсоветского пространства не имеют таких навыков, финансов, организационных возможностей и оперативного опыта, поэтому сотни и тысячи боевиков вернутся в Азербайджан, Казахстан, Киргизию, Таджикистан, Узбекистан. То есть страны, где пассионарная часть или даже математическое большинство населения крайне недовольно действующей властью. Наиболее сложная ситуация сложилась в Таджикистане. Там, по сути, грядет идеальный шторм из-за сочетания различных социальных, экономических и политических факторов. На традиционно неэффективную власть и слабую экономику (предполагающую минимум рабочих мест) наложились потери доходов от гастарбайтеров в России (из-за проблем российской экономики и падения курса рубля); возвращение этих гастарбайтеров домой, где нет работы, а также решения Рахмона пересмотреть Московские соглашения и ликвидировать исламскую оппозицию в лице Партии исламского возрождения Таджикистана. И если таджикское население попадет под влияние пропагандистов ИГ (обещающих закон и справедливость – в их понимании этого слова, конечно), бывшие соплеменники-стажеры станут выразителями воли народа и получат помощь из Афганистана, то ситуация может резко обостриться. В свою очередь, таджикский фитиль может поджечь Узбекистан и Киргизию, владеющих частью заповедника среднеазиатского исламизма – Ферганской долины. Кроме того, эти государства могут взорваться и сами по себе (например, Узбекистан после смерти не имеющего наследников Каримова).

Неважно, где будет зажжен запал, – итог для России один. Дестабилизация 65-миллионной Средней Азии, приток через открытую границу в Россию миллионов беженцев, и в качестве десерта формирование по всему периметру южной границы колоссального пояса нестабильности, на стабилизацию которого потребуются миллиарды рублей, тысячи жизней российских солдат и десятки лет. Поэтому «единственно верный путь борьбы с международным терроризмом, а в Сирии и на территории соседних с ней стран бесчинствуют именно банды международных террористов, – это действовать на упреждение, бороться и уничтожать боевиков и террористов на уже захваченных ими территориях, не ждать, когда они придут в наш дом», – заявил Владимир Путин. К тому же там Москва могла бы их уничтожать не в гордом одиночестве (а в Средней Азии Кремль мог бы лишь надеяться – надеяться! – на помощь Китая), а с участием сирийцев, иракцев и иранцев.

От региональной к глобальной державе

Помимо безопасности, мотивом для более активного вмешательства в сирийские дела был и вопрос статуса. В каком-то смысле даже не менее важный, чем прямая защита российской территории от террористов.

Прежде всего Кремлю нужно было сохранить заработанный среди арабских стран имидж надежного союзника. Поддерживая режим Башара Асада всеми возможными способами, Москва демонстрировала, что она (в отличие от Вашингтона) своих верных «Мубараков» не бросает и готова стоять за них до последнего. Демонстрация привела к тому, что к России потянулся Египет, за ним готовы последовать Тунис и ряд монархий Залива, ведущие международный кастинг на роль защитника от выходящего из-под санкций Ирана. Если бы Асада свергли, то кастинг был бы с треском провален.

Куда более важным дивидендом от сирийской операции виделся перевод с ее помощью российской политики на принципиально новый уровень: от региональной реактивной к мировой инициативной дипломатии.

На протяжении всех нулевых годов российское руководство позиционировало свою страну как великую державу. И когда Барак Обама назвал Россию «региональной державой», на него обиделись. А зря. Вплоть до сентября 2015 года Москва вела себя скорее именно как региональная держава. Так, в правление Владимира Путина значительная доля сил и средств российской внешней политики уходила на постсоветское пространство. Причем поначалу тратились они лишь на неэффективную защиту остатков позиций России в этих регионах от агрессивной политики коллективного Запада. Затем, правда, защита стала успешной – после второго Майдана Россия мастерски научилась играть на ошибках соперника и переигрывать коллективный Запад в определенных партиях (отчасти потому, что сам Запад перестал быть коллективным, американские и европейские интересы начали все больше расходиться). Но все это были постсоветские партии, тогда как великой державе пристала стратегическая глобальная политика. Ее у Москвы не было – вся ее глобальная политика была реактивной, строилась на отрицании американской гегемонии и призывах выстраивать многополярный мир. Операция же в Сирии планировалась как первая сущностная (в отличие от т.н. «Поворота на восток») российская инициатива глобального характера, предлагающая решение серьезнейшей мировой проблемы. Причем абсолютно легитимным способом – с разрешения сирийских властей (благодарный Дамаск не только позволил России спокойно бомбить кого угодно и где угодно, но и фактически делегировал ей право приглашать к этим бомбежкам любые страны по ее усмотрению). Таким образом, российская операция в Сирии стала своего рода тестом России на соответствие статусу великой державы – если Москва его пройдет, то ее авторитет поднимется до такого уровня, который позволит Кремлю претендовать на роль одного из ключевых полюсов будущего многополярного мира.

Ну и (в качестве небольшой, но приятной по вкусу россиянам вишенки на тортик) сирийская операция серьезно усиливала позиции России на украинском направлении. И не только за счет того, что Сирия отвлекала внимание Запада от Украины и переключала его на решение реальных проблем. Путин рассчитывал за счет Сирии нанести смертельный удар по всей антироссийской пропаганде Киева и Вашингтона. Причем ее же собственным оружием.

Ни для кого не секрет, что в мировом информационном пространстве действует т.н. «эффект Шахерезады». Люди видят окружающие события такими, как их показывают мировые (читай западные) СМИ. И зачастую западные телеканалы и газеты максимально упрощают ситуацию, представляя одни стороны добром, а другие – злом. Такое «голливудское» сознание является, безусловно, ущербным и неэффективным, однако позволяет мобилизовать собственное население против «назначенного зла». И ни у России, ни у Китая, ни у других стран, которых современные Шахерезады в лице BBC, CNN, «Аль-Джазиры» назначают злом, нет ресурсов для того, чтобы сконструировать альтернативную реальность и внедрить ее в умы западной публики. Даже Russia Today не может полностью противопоставить себя западной пропаганде, поэтому и вынуждена работать в ее рамках.

Однако в сирийском случае Москва смогла использовать это «голливудское сознание» в свою пользу. Выпуская пропагандистские ролики с казнями и торговлей людьми, ИГ добилось того, что его стали воспринимать как абсолютное зло. Зло, которое должно быть побеждено добром. А поскольку главное «добро» ничего не могло сделать, то его функцию взял на себя Владимир Путин, заняв, по словам одного из авторов журнала «Spiegel», то место, которое Запад испугался занять [416]. В результате в паре «Путин – ИГ» российский лидер стал «добром». Да, после начала операции в Сети стали публиковаться ролики о «женщинах и детях», которых бомбят российские самолеты. Однако они полностью нивелируются регулярно выходящими роликами о зверствах ИГ. Даже самые ярые противники вынуждены признать, что Путин не расстреливает заложников, не сжигает иорданских пилотов, не топит иноверцев и не насилует маленьких девочек.

А дальше у западного общества (как и планировалось, полностью поддержавшего действия России в Сирии) пошел разрыв шаблона – если Путин представляет собой джедая в Сирии, то как же он может быть ситхом на Украине? Сами мысли об этом нанесли сокрушительный удар по проукраинской пропаганде, построенной именно на негативном восприятии России в западном обществе. На фоне этого восприятия Украина со всеми ее экономическими проблемами, политическими скандалами, сомнительной национальной политикой и срывом Минских соглашений ранее обелялась просто на контрасте и могла рассказывать сказки о российской агрессии, позиционировать себя как форпост цивилизованного мира против угроз «московской орды». Исчезновение же этого восприятия ставит под вопрос дальнейшую поддержку Украины в западном обществе. Что, в свою очередь, может привести либо к ускоренному отрезвлению украинских элит и прагматизации украинской политики, либо к тому, что у Москвы появится гораздо большее пространство для маневра в украинских делах.

Статусный компромисс

Однако для реализации всех этих целей (особенно касательно нового статуса в мировой политике) Москве нужно было не просто влезть в сирийский конфликт, а влезть цивилизованно. И получения разрешения Дамаска было недостаточно – Кремль, претендующий на роль конструктивного полюса силы, должен был найти предварительный компромисс с западными державами, дабы не толкаться локтями в Сирии и не повышать градус конфликтности. Ну а также для того, чтобы Обама вынужден был окончательно и публично признать нелепость иерархии выстроенных им трех глобальных угроз (где он поставил ИГ на третье место после вспышки Эболы и российской политики на Украине). И этот компромисс был найден.

Так, стороны нашли компромисс по судьбе Башара Асада. До этого они занимали противоположные позиции, причем не из принципа, а по вполне резонным (с точки зрения собственных интересов) причинам.

Так, Запад требовал от Москвы (и Тегерана) прекратить защищать сирийского президента, принудить его уйти в отставку и поддержать формирование некоего «коалиционного правительства», куда должны войти как высокопоставленные чиновники из числа правящих алавитов, так и сунниты из представителей так называемой «светской оппозиции». Столь принципиальные требования отставки Асада давно вызывали вопросы, причем не только в России. «Я вообще не понимаю, с какой стати в 2011 или 2012 году мы решили, что Асад обязательно должен уйти», – говорил Збигнев Бжезинский [417]. Ответ крылся отнюдь не в личной неприязни к главе Сирии (в конце концов, Асад бедуинский шатер не раскидывал, лекции по исламу сотням проституток в Италии не читал, террористов не выкупал и не заставлял всю Европу принуждать швейцарского президента ехать унижаться в Дамаск из-за ареста в Женеве его сына). И не в желании через уход Асада вывести Сирию из-под Ирана – учитывая степень влияния Тегерана на Дамаск, замена президента на другого человека из его окружения не вызовет проблем для Исламской Республики. Запад просто хотел обеспечить себе победное завершение сирийской войны. Вполне логичное желание, ведь очередное поражение после Афганистана, Ирака, Ливии, Украины стало бы серьезнейшим ударом как по авторитету США и ЕС, так и по их способности принуждать недружественные режимы действовать в их пользу. И поскольку Запад на словах вмешался в сирийскую гражданскую войну для того, чтобы свергнуть «диктатора Башара Асада», его отставку и можно было бы позиционировать как победу.

Однако и Москва, и Тегеран отказывались сдавать Асада, утверждая, что президент может уйти только по итогам выборов. Их позиция объяснялась рядом причин. Во-первых, выстоявший в гражданской войне президент был символом сирийского единства. «Если Асад будет свергнут, общественный порядок, система безопасности и государственный суверенитет перестанут существовать на всей территории страны. Различные группировки, у которых нет никакой политической традиции, никаких этических норм, которые не оформлены ни в одно политическое течение и не обладают четко сформулированной программой… уничтожат и сровняют с землей все вокруг себя. Думаю, что, если Асад уйдет, число жертв столкновений в сирийском конфликте перевалит за 5 миллионов человек», – говорит один из основателей правящей в Турции Партии справедливости и развития, бывший министр финансов страны Абдулатиф Шенер [418]. Во-вторых, на кону стоял имидж России и Ирана – оба государства лелеют лидерские амбиции и не хотели иметь пятно на репутации в виде сданных союзников. Наконец, в-третьих, никто не хотел позволять американцам обкатывать смещение лидера при сохранении (или частичном сохранении) режима. Не было никаких гарантий, что полученный опыт Вашингтон не применит в отношении иранского рахбара или российского президента.

Да, Путин мог, в отличие от Хасана Роухани, позволить себе большую гибкость в сирийском вопросе и, например, обменять Асада на какие-то значимые уступки Вашингтону, которые оставили бы Москву с прибылью. Но какие? Что могли предложить США? Признание за Россией суверенитета над Крымом? Москва и без того его получит. Вашингтон и Брюссель прекрасно понимают, что медведь своей тайги уже не отдаст, в ином случае ему придется снимать шкуру и отказываться от претензий на роль хозяина тайги. Поэтому неизбежная нормализация отношений с Россией при любых раскладах будет проходить с признанием российского суверенитета Крыма. Менять Асада на принуждение Петра Порошенко исполнять Минские соглашения и уважать интересы России в регионе? Какой смысл, если эти обещания не будут зафиксированы на бумаге? Доверия американцам в таких вопросах не было и нет.

В итоге к сентябрю 2015 года стороны пришли к компромиссу. Запад изменил позицию с «Асад должен уйти» на «Асад должен уйти после окончания гражданской войны». Судя по всему, сначала договорились Россия и Европа – лидеры ЕС первыми сменили риторику в отношении главы сирийского государства. «Мы не говорим, что Асад и все его приспешники должны уйти в один день, – пояснял министр обороны Великобритании Филип Хэммонд. – Я не готов это обсуждать, но я понимаю позицию русских и Ирана, которая заключается в том, что мы должны двигаться к выборам в Сирии, чтобы сирийский народ решил на этих выборах, должен ли Асад остаться их президентом» [419]. По словам британского политика, Асада нужно просто не допускать на эти выборы, поскольку «он не может быть частью будущего Сирии». С аналогичным заявлением выступил и министр иностранных дел Франции Лоран Фабиус [420]. Последним же изменил позицию Вашингтон – лишь в ночь на 30 сентября по московскому времени Джон Керри признал, что Сирии нужно не свержение Башара Асада, а «плавный и управляемый переход», дабы избежать краха и разрушения государственных институтов Сирии [421]. Таким образом, по мнению члена научного совета Московского центра Карнеги Алексея Малашенко, США не только фактически признали правоту Кремля по вопросу Асада, но и право России «на военные действия и – шире – легитимность ее военно-политического присутствия на Ближнем Востоке» [422].

В свою очередь, Тегеран и Москва дали понять, что не против такого перехода. Хасан Роухани признал, что не отрицает возможность реформ в сирийской власти [423], а Владимир Путин 30 сентября выразил надежду на активную и гибкую позицию президента Асада, на готовность к его компромиссам во имя своей страны и своего народа. «Мы исходим из того, что окончательное и долгосрочное урегулирование ситуации в Сирии возможно только на основе политических реформ и диалога между всеми здоровыми силами страны. Знаю, что президент Асад это понимает и готов к такому процессу», – заявил Владимир Путин [424]. До сих пор непонятно, правда, входит ли в этот компромисс обязательство Башара Асада уйти после окончания гражданской войны или ему дадут право поучаствовать в выборах.

Компромисс по Асаду предполагал и одновременное согласие России и Ирана на создание переходного правительства между вменяемой частью оппозиции и нынешней властью в Дамаске. Да, опыт показывает, что в арабских странах Ближнего Востока договариваться о коалиционном правительстве можно, но надеяться на его долгосрочное существование не стоит. В какой-то момент оно перестает быть коалиционным – с крайне неприятными последствиями для проигравшей стороны конфликта. И для того, чтобы гарантировать суннитским (читай – антииранским) силам их права, Сирия, вероятно, по итогам гражданской войны будет превращена в федерацию по примеру Ливана.

Ты сюда не бомби, пожалуйста

Что касается планирования самой операции, то американцы хотели, чтобы Россия сосредоточила авиаудары по целям, связанным с ИГ, а не с западными клиентами в виде остатков светских отрядов. Вашингтон продолжал позиционировать их как легитимные и рукопожатные силы оппозиции. Да, всем было прекрасно понятно, что эти остатки не способны воевать с исламистами, что ставка США на военную помощь светской оппозиции (программа «Обучи и снаряди», на которую выделили 500 миллионов долларов) не просто не сработала, а с треском провалилась. Деньги разворовали, а обученные и вооруженные бойцы переходили на сторону идеологически близких им исламистов. «Ставилась цель сначала подготовить 5–6 тысяч бойцов, потом – 12 тысяч. В результате выяснилось, что подготовлено всего 60, а с оружием в руках борются только 4 или 5 человек, а все остальные просто перебежали с американским оружием в ИГИЛ», – иронизирует Владимир Путин [425]. «Программа «Обучи и снаряди» не просто является неэффективной тратой денег налогоплательщиков, но и, как предупреждали многие из нас, помогает тем силам, с которыми мы боремся», – соглашались с ним возмущенные американские сенаторы [426].

Однако Соединенные Штаты не могли прекратить рубить хвост змее по кусочкам и полностью отказаться от поддержки этой неэффективной, дискредитирующей себя и своих спонсоров силы. Прежде всего потому, что эти боевики представляют из себя пусть слабый и спорный, но все-таки американский актив в Сирии. А в дипломатии не принято сдавать свой актив без адекватной компенсации. Кроме того, его публичная сдача в виде многозначительного молчания в ответ на российские бомбардировки могла бы послать негативный сигнал американским союзникам в регионе – Саудовской Аравии и Турции. Соединенные Штаты своими договоренностями с Ираном и так вызвали серьезные сомнения у ближневосточных режимов относительно своей надежности и готовности выполнять союзнические обязательства. Предоставлять этим режимам новые доказательства в виде сдачи светской оппозиции было бы неверно. Ну и, наконец, публичный отказ от поддержки антиасадовских сил стал бы признанием администрацией провала своей сирийской политики и бонусом для республиканцев в ходе проходящей в США предвыборной кампании в президенты.

Однако Путин отказался делить противников Асада на рукопожатных и нерукопожатных по принципу того, кто клиент Америки, а кто ее противник. «Уважаемые господа, вы имеете дело, конечно, с очень жестокими людьми, но вовсе не с глупыми и не с примитивными, они не глупее вас, и еще неизвестно, кто кого использует в своих целях», – заявил хозяин Кремля [427]. Вместо этого президент предложил иной вариант разделения – на воюющих против Асада и воюющих против ИГ. «Там есть только одна обычная легитимная армия. Это армия президента Сирии Асада. И ему противостоит, по интерпретации некоторых наших международных партнеров, оппозиция. На самом деле в жизни, реально армия Асада борется с террористическими организациями», – пояснил российский президент.

По сути, речь шла не о каком-то принципиальном подходе из серии «кто не с нами, тот против нас», а о четко выстроенной стратегии. Со слов официального спикера российского МИД Марии Захаровой, концепция России в Сирии состояла из двух компонентов: борьбы с ИГИЛ, «Джабхат ан-Нусрой» и «теми, кто использует террористические методы», а также из консолидации усилий всех, кто занят урегулированием кризиса в стране [428]. Так, сначала при помощи российской авиации, полученной российской бронетехники, а также приданных проиранских подразделений сирийская армия должна была начать освобождение северо-западных и юго-западных регионов Сирии. Тамошним боевикам нужно было прежде всего продемонстрировать силу и живучесть режима Асада, пресечь слухи о неминуемой эмиграции сирийского президента под Ростов. «Когда рядом со столицей стоят подразделения международных террористов ИГИЛ и иже с ними, то тогда… никакого желания договариваться с властями Сирии, которые чуть ли не в осаде сидят в своей собственной столице, наверное, не возникает, – заявил российский президент. – И наоборот: если сирийская армия покажет свою жизнеспособность и готовность, самое главное, бороться с терроризмом, покажет, что власть может это сделать, тогда и возможности достичь политических компромиссов будут значительно выше» [429]. После этого в рядах оппозиции проснется понимание, что Асад не уйдет, и затем начнется четкое деление на адекватных (которые хотели стабильности и хоть небольших дивидендов от своего участия в конфликте, но до этого не верили, что сирийский президент проживет настолько долго, что сможет им все это дать) и радикальных, которым ничего не надо ни от Асада, ни от единой светской Сирии.

По итогам этого разделения нужно было заниматься ликвидацией в северных и южных районах страны исламистов типа «Джабхат ан-Нусры», а также тех отрядов светской оппозиции, которые отказываются идти на диалог с Дамаском. Поставив оставшихся перед выбором между смертью, эмиграцией и компромиссом, можно было надеяться, что боевики выберут третий вариант (причем по принципу естественного отбора – кто окажется умнее, тот выберет его быстрее и получит больше преференций в рамках соглашения), после чего армия получила бы контроль за сирийско-иорданской границей и важным участком сирийско-турецкой границы. Только запечатав их и ликвидировав угрозу своим флангам, силы российской коалиции могли бы приступить к борьбе против ИГ на востоке Сирии. А по итогам победы над ними можно было бы заниматься федерализацией и проводить выборы.

Именно поэтому нового аналога антигитлеровской коалиции, как хотел Путин, не получилось – Москва отказалась входить в стесненную политическими рамками американскую коалицию и предпочла действовать в союзе с теми, кто разделяет ее принцип деления террористов и план по наведению порядка в стране, – Ираном, Ираком, а также самой Сирией. Судя по всему, Соединенные Штаты в конечном итоге согласились «приподзакрыть глаза» на российский подход. Возможно, потому, что ряд лидеров этой коалиции, живущих в западных отелях и воюющих в Сирии, живут на саудовские и турецкие деньги и не подчиняются США. Да, Москва и Вашингтон попытались включить в свое рамочное соглашение эти страны, однако те отказались – стабилизация Сирии без свержения Башара Асада и изгнания из нее Ирана не устраивала ни Эр-Рияд, ни Анкару. Было очевидно, что эти страны станут заниматься саботажем достигнутых соглашений, и Белый дом хотел бы минимизировать их влияние на этот процесс. В том числе и через ликвидацию их клиентов российскими крыльями.

Стадия запущенности

Достигнув рамочных соглашений с Вашингтоном, Россия вступила в сирийскую войну. 30 сентября (через считаные часы после официального изменения американской позиции по Асаду) Совет Федерации дал добро президенту на военную операцию. И в тот же день российские самолеты начали наносить удары по позициям боевиков – причем бомбили не только объекты ИГ (ради борьбы с которым Москва формально и пришла в Сирию), но и других противостоящих Асаду группировок. Несмотря на огромное количество пораженных целей, операция шла непросто, и территории освобождались с большим трудом, однако легкой жизни никто и не обещал, по словам Марии Захаровой, Россия вмешалась в конфликт «на стадии его запущенности» [430]. Некоторые российские караул-патриоты тут же стали обвинять Кремль в медлительности, в том, что он не вмешался в войну раньше, до того, как сирийская армия была обескровлена многолетней гражданской войной, а мобилизационный потенциал практически исчерпан, однако Кремль не мог вступить в нее на стадиях меньшей запущенности. В ином случае российское вмешательство было бы воспринято как помощь тирану, а не как борьба с абсолютным злом в лице ИГ.

Конечно, проблемы на дипломатическом поле все равно возникли – «неполиткорректная» неразборчивость российских бомбардировщиков была сразу же раскритикована рядом стран, причем Запад, исполняющий свою политическую роль, возглавил данную критику. «Абсолютно ясно, что Россия не делает различия между ИГИЛ и легитимными сирийскими оппозиционными группами. Как результат, она фактически поддерживает жестокости Асада и помогает ему, делая ситуацию хуже», – заявил британский премьер Дэвид Кэмерон [431]. «Эти военные действия приведут к дальнейшей эскалации и только подстегнут экстремизм и радикализацию», – говорится в совместной декларации Турции, США, Германии, Великобритании, Франции, Катара и Саудовской Аравии. Однако в то же время США и ЕС ничего не делали для того, чтобы поддержать боевиков на деле и внушить надежду на то, что к трем вариантам их будущего (смерть, бегство или соглашение с Асадом) можно приплюсовать четвертый в виде военной победы над Дамаском. Так, Белый дом отказался поставлять ПЗРК боевикам, не способным ничего противопоставить российской авиации. «Мы не собираемся превращать Сирию в место «войны через представителей» (т. н. прокси (опосредованная) война. – Прим. ред.) между Россией и США. Это было бы плохой стратегией с нашей стороны», – пояснил Обама [432]. Кроме того, все осознавали, что эти ПЗРК могут оказаться в руках исламистов (за боевиками светской оппозиции давно закрепилась репутация надежнейших поставщиков оружия и персонала для «Джабхат ан-Нусры» и ИГ), после чего из них сбивали бы американские самолеты в Ираке или гражданские лайнеры в третьих странах.

Еще одним вкладом США в российскую операцию стало их намерение свернуть лагеря по обучению бойцов светской оппозиции (то есть потенциальных рекрутов ИГ в Иордании, Катаре, Саудовской Аравии и ОАЭ). Они оставили лишь лагерь на турецкой территории, где станут обучать избранных командиров боевиков [433]. Эти боевики должны подписывать обязательства воевать против ИГ, после чего им проводят небольшой инструктаж и отправляют назад в Сирию с коммуникационным оборудованием и инструкциями о том, как вызывать авиационную поддержку. За командирами в дальнейшем обещают полный контроль: потеря вверенного оборудования или же передача его боевикам могут привести к отказу от дальнейшей американской поддержки [434]. По мнению советника Обамы по борьбе с ИГ Бретт Макгурк, эта тактика будет куда эффективнее, чем «выдергивать бойцов из Сирии и обучать их за рубежом» [435]. Ну и летального американского оружия в руки ИГ попадать будет меньше.

Некоторые эксперты предлагали для ускорения процесса присоединить к сирийской другую армию, с большими возможностями для ведения эффективных наступательных действий. Однако такой сценарий крайне маловероятен. Турецкую или американскую армию не пустят в Сирию по очевидным причинам, а официальные союзники Дамаска – Россия и Иран – отправлять свои войска не хотят.

Да, российская армия, не обескровленная гражданской войной и гораздо лучше вооруженная по сравнению с сирийской, могла бы достаточно оперативно зачистить страну от террористов. Однако этот шаг был чреват огромными рисками для Москвы, прежде всего внутриполитическими. Опросы общественного мнения показывают, что население страны воспримет отправку российского экспедиционного корпуса как начало нового Афганистана. И когда из Сирии пойдут гробы с российскими солдатами (умершими во имя защиты не русских от врагов, а арабов от арабов), рейтинг президента начнет неуклонно снижаться. Кроме того, переход к наземной операции резко увеличивает ответственность Москвы как за происходящие сейчас в Сирии события, так и за судьбу этого государства после окончания боевых действий. Сейчас же этой ответственности нет – Владимир Путин заявил, что целью российской операции является исключительно поддержка наступления сирийской армии. Тем самым он намеренно поставил российской операции такие цели, которые позволят ему вывести самолеты из Сирии в любой момент, причем с победой в виде успешно оказанной воздушной поддержки. И в этой минимизации своих задач, кстати, кроется одна из причин успешности российского вмешательства по сравнению с американским – именно их четкое понимание, по словам бывшего госсекретаря США Кондолизы Райс и бывшего министра обороны Роберта Гейтса, привело к тому, что В. Путину удалось так хорошо «разыграть свои слабые карты» [436].

Казалось бы, зачем вообще обсуждать возможность ввода российских войск, если там есть Иран? Ведь основную тяжесть боевых действий должны нести на себе не те, для кого ИГ – угроза завтрашнего дня, а те, для кого эта угроза здесь и сейчас. И для Тегерана ИГ – это экзистенциальный враг. «В основе идеологии террористической группы ИГ лежит крайне агрессивный антишиизм. Если они возьмут под контроль весь Ирак, то начнут отстрел иранских пограничников, станут переходить границу, поддерживать суннитских радикалов на иранской территории (которых, кстати, немало – особенно в Белуджистане, где в период правления Ахмадинежада росли антииранские настроения). В результате Иран вступит в период долгосрочной нестабильности», – поясняет политолог-иранист Севак Саруханян.

Однако, во-первых, ввод иранских войск разрушит соглашение с американцами (именно поэтому на такой ход Тегерана так надеются противники американо-иранского сближения и американо-российской сделки по Асаду в Вашингтоне). И дело не только в том, что после победы Иран может и не вывести войска из Сирии и откажется от федерализации страны, взяв ее тем самым под абсолютный контроль. На кону окажется американская репутация. По мнению бывшего директора ЦРУ Джона Маклафлина, «Соединенные Штаты не примут такого уровня иранского вмешательства до того, пока не убедят региональных союзников в собственной мощи и поддержке» [437], а убедить их они уже не могут, особенно после иранской сделки. Во-вторых, Иран не хочет вводом войск превращать сирийскую гражданскую войну в полноценный шиитско-суннитский конфликт, вызвать новый приток джихадистов в ряды сирийского сопротивления и тем самым получить свой собственный Вьетнам.

Венский сериал

Не имея возможности педалировать процесс операции, Москва, Тегеран и Дамаск вынуждены сосредоточиться на постепенном, системном выполнении начального российского плана. И до тех пор, пока США и Россия могли сдерживать Турцию и Саудовскую Аравию от интервенции в Сирию, а резко активизировавшаяся в Сирии после парижских терактов Франция проявляла адекватность, никакой угрозы российско-иранской постепенности не было и планы по ликвидации террористов и поддержке наступления сирийской армии системно выполнялись. По словам начальника Главного оперативного управления Генштаба ВС РФ генерал-полковника Андрея Картаполова, за месяц, с 30 сентября по 30 октября, российские «самолеты совершили 1391 боевой вылет, уничтожив при этом 1623 объекта террористов, включая 249 пунктов управления, 131 склад, 371 укрепленный пункт и 35 заводов для производства оружия», а также помогли сирийской армии освободить полсотни населенных пунктов [438]. В той же России сирийская операция (в нынешнем ее виде, без вторжения) пользуется полной поддержкой населения и не ложится серьезной ношей на бюджет. «Да, мы поставляем туда оружие, но это тоже не фантастические суммы, это, может быть, сотни миллионов долларов», – отметил Дмитрий Медведев [439]. Кроме того, идущая борьба России с терроризмом позволяет постоянно поддерживать авторитет Кремля среди западного населения на достаточно высоком уровне, нивелируя влияние антироссийской пропаганды.

В итоге системные бомбардировки ВКС РФ и наступление сирийской армии вызвали у оппозиции чувство безысходности и желание вернуться к переговорам. Единственное условие выдвинули страны Запада и Залива – они потребовали, чтобы на переговорах не было президента Асада (США и ЕС согласились на его сохранение у власти, однако по имиджевым причинам отказались сидеть с ним за одним столом). Представлять сирийского лидера должна была Москва, поэтому для согласования всех спорных моментов Асад прилетел в Москву 20 октября (причем в атмосфере абсолютной секретности – Кремль объявил о визите только 21 октября, когда сирийский лидер вернулся домой).

В октябре и ноябре 2015 года в Вене прошли два раунда переговоров, по итогам которых выработаны основные принципы урегулирования и составлена дорожная карта. Согласно этим принципам, Дамаск и оппозиция должны начать политический диалог, «чтобы совместно создать инклюзивную структуру, которая позволит сообща решать вопросы жизнедеятельности страны, подготовить новую Конституцию и провести всеобщие выборы», – пояснил Сергей Лавров [440]. Эти выборы пройдут после окончания гражданской войны в виде восстановления власти Дамаска над всей Сирией, и в этом вопросе между Россией и Западом был, судя по всему, консенсус. США согласились потому, что в случае, если бы выборы прошли только на контролируемой властями на тот момент территории, то сторонники Асада не только бы укрепили свои позиции во власти, но и получили бы признание как легитимные власти страны. А так их поддержку могли бы разбавить голоса жителей восточных регионов страны (традиционно не любивших баасистов) и беженцы. Однако, согласившись отложить выборы, стороны должны были де-факто согласиться и с тем, что Башар Асад должен оставаться у власти до полного завершения гражданского конфликта [441].

Дорожная карта же предполагала график последовательной реализации этих принципов. Так, прежде всего стороны должны были согласовать два списка. Во-первых, список «умеренных отрезателей голов», с которыми можно было вести диалог. Поскольку у всех в этом вопросе были критерии, задачу координации списков возложили на Иорданию – страну, жизненно заинтересованную в том, чтобы возле ее границ не располагалось никаких террористических группировок. Тут особых проблем не возникло. Второй список – это «делегация оппозиции, которая будет вести переговоры с правительством под эгидой Организации Объединенных Наций и при координирующей роли представителя Генерального секретаря», – пояснил Сергей Лавров [442]. И составить его можно только после достижения консенсуса внутри разобщенной и разъединенной сирийской оппозиции. Многочисленные полунезависимые группировки, входящие в ее состав, должны преодолеть свое эго и выработать общие условия компромисса с Асадом, а также договориться о разделении выделенных им постов в будущем сирийском правительстве и госструктурах. Причем сделать это до 1 января 2016 года, когда под эгидой спецпредставителя Генсека ООН Cтаффано ди Мистуры должны начаться конструктивные переговоры между единой делегацией оппозиции и властями страны. Затем в течение примерно полугода оппозиционерам и правительству Башара Асада нужно будет прийти к какому-то компромиссному решению и сформировать правительство национального единства, после этого начнется подготовка новой Конституции. Завершать же процесс политического урегулирования будут всеобщие выборы, которые должны пройти до середины 2017 года, и в них смогут принять участие все представители договороспособной части светской оппозиции (для чего, понятно, имена боевиков нужно будет предварительно исключить из списков «их разыскивает мухабарат»). «Мы подтвердили, что будущее Сирии будет решать только сирийский народ. Это касается, безусловно, и судьбы президента Асада, и судьбы любого другого политика в этой стране», – пояснил Сергей Лавров [443]. Время покажет, хватит ли у сторон терпения и адекватности для выполнения этой дорожной карты.

Заключение

Спикер иранского парламента Али Лариджани был абсолютно прав, позиционируя нынешний, поствесенний Ближний Восток как регион с обнуленными правилами игры. Своего рода Дикий Запад, представляющий огромные возможности для удачливых и успешных. Поэтому в ближайшее время на ближневосточном столе ожидается новая раздача с новыми картами. Выходящий из-под санкций Иран, ослабленная своими авантюрами Турция, поставленный на место Катар, трещащая по швам Саудовская Аравия и признавшие невозможность управлять регионом в одиночку американцы будут не только разыгрывать сирийскую и палестинскую партии (к ливийской, судя по всему, даже подойти побоятся), но и определять новый облик Ближнего Востока. По сути, речь идет о новой Большой Игре по контролю за регионом и его составляющими: месторождениями углеводородов, международными торговыми путями, идеологией арабских наций и, что немаловажно, вектором дальнейшего развития исламской идеологии.

Да, Россия последней из великих держав вступила в эту раздачу. Готова ли она к ней полностью? Вряд ли. На руках у Кремля экономический кризис, неэффективная информационная политика, особенно телевизионная (ситуация стала постепенно выправляться, но тем не менее крайне медленными темпами и в основном за счет ошибок конкурентов), а также недостаточная свобода маневра из-за существующих фобий и мифов. Например, Соединенные Штаты в глазах российской публики и, что самое важное, подавляющей части медийноактивных политологов являются врагом, с которым нельзя сотрудничать, даже по каким-то тактическим вопросам, представляющим общий интерес. Тем более публично. Подобное восприятие российско-американских отношений как игры с «нулевой суммой» серьезно ограничивает возможности Кремля в регионе, например в сирийском или египетском вопросе. Ведь, по сути, России невыгодно выгонять США с ближневосточного карточного стола. Процесс ослабления американских позиций в регионе объективен и поступателен, он будет проходить вне зависимости от усилий России, но до определенных пределов. Что по идее и нужно Кремлю – американцы представляют из себя важный центр силы, стабилизирующий остальные (прежде всего Иран). Аналогичный подход к Израилю – российское общественное мнение однозначно стоит на стороне палестинцев, забывая о том, что а) наиболее пассионарная часть израильского общества (поселенцы с Западного берега) представляют из себя, по сути, выходцев из Советского Союза и б) Израиль является мировым форпостом в деле борьбы с терроризмом и потенциальным союзником России в этом благородном деле, у которого можно как минимум поучиться. Например, в охоте и отстреле лидеров террористов за рубежом – копирование израильской операции «Гнев Божий» по ликвидации организаторов Мюнхенских терактов стало актуальной темой для российских спецслужб после взрыва российского «Боинга» на Синае (и это не чисто вопрос мести – на кону политический статус России как великой державы, которая обязана в ответ на удар сзади пускать пулю в лоб, дабы никто из игроков за столом больше не помышлял о такого рода действиях).

Однако является ли слабость некоторых карт на руках достаточным основанием для того, чтобы не садиться за стол? Конечно же нет. Да, риск утраты капитала есть, однако тот, кто останется в стороне от игры, однозначно проиграет. Если Москва воздержится от игры, то она не просто останется региональной державой, как ее когда-то назвал Обама, – Ближний Восток будет переформатирован без ее участия и без учета ее интересов. В результате Кремль как минимум рискует потерять контроль над Средней Азией и Южным Кавказом (если раздачу выиграют турки или иранцы), а как максимум получить всплеск исламского радикализма на своей территории или в Средней Азии (если Ближний Восток окажется под полным контролем салафитской Саудовской Аравии и ее региональных друзей).

Ну и, в конце концов, не стоит преуменьшать важность российских карт. Да, козырей там немного (Москва не может предложить критических объемов инвестиций, у нее нет привлекательной идеологии и влияния на мировую финансовую систему, а также на глобальную информационную политику), однако они уникальны. Среди них, например, политическая воля и решимость защищать своих союзников – карта, которой те же американцы лишены уже давно. Москва выложила ее в Сирии и с тех пор снимает банк. «Русские доказали, что они надежные друзья. В результате некоторые государства региона уже подумывают развивать более многосторонние отношения, а не полагаться только на Вашингтон. Америка, кажется, страдает шизофренией, когда имеет дело с арабским миром», – заявил первый вице-премьер и наследный принц Бахрейна Сальман бен Хамад аль-Халифа [444]. Кое-кто уже перешел от слов к делу – так, на деньги Саудовской Аравии Египет заключил сделку по покупке российского оружия с гарантией того, что Москва не прекратит с ним сотрудничество по политическим причинам. Сейчас, когда Россия использует этот козырь по другому назначению (возглавив борьбу против международного терроризма в лице ИГ), игроки убедились, что Кремль может не только стоять в пассивной защите союзника, но также, как великая держава, реализовывать и возглавлять важнейшие глобальные инициативы. В отличие от американцев. «Предпринятая в одностороннем порядке российская военная операция в Сирии стала очередным симптомом ослабления роли Америки как стабилизирующего фактора на Ближнем Востоке», – пишет бывший госсекретарь США Генри Киссинджер [445]. Тем не менее Путин сумел поступить конструктивно и согласовать свои действия на Ближнем Востоке с западными державами – ЕС и США, и это согласование стало первым шагом на пути их признания права России заседать в «клубе управляющих». И (в перспективе) не только по Ближнему Востоку.

Еще одним уникальным козырем стало то, что Россия, в отличие от других игроков за столом, поддерживает рабочие отношения со всеми участниками игры (разве что кроме Турции, с которой сейчас у всех плохие отношения) и искренне выступает за сохранение региональной стабильности и создание условий для устойчивого развития ближневосточных государств. Наконец, третьим козырем является понимание целей игры. Кремль не переигрывает, он ставит в партиях реальные задачи. Москва не хочет заниматься в одиночку переформатированием Ближнего Востока или даже борьбой с международным терроризмом. Для того чтобы убедить арабов в несостоятельности и вредности радикальной идеологии, нужно проводить масштабные преобразования во всем арабском мире, повышение уровня грамотности, образования, экономического благосостояния, создание социальных лифтов и ответственных правительств (пусть даже авторитарных). Понятно, что Москве и тому же Тегерану не под силу одним провести такую трансформацию, и даже если к ним присоединится Китай, то у них ничего не выйдет. Излечение арабского мира от радикализма возможно только координированными усилиями всех внешних игроков, чьи интересы присутствуют на Ближнем Востоке.

Сильные карты, у других таковых нет. И если сейчас Кремлю удастся выложить их на стол в правильном порядке и в нужное время, то Россия может претендовать как минимум на одно из важнейших мест за этим столом в будущем. Неплохое достижение для игрока, вступившего в игру совсем недавно.

Примечания

1

Kirkpatrick David. Benghazi and Arab Spring Rear Up in U.S. Campaign. The New York Times. October 21, 2012 http://www.nytimes.com/2012/10/22/us/politics/benghazi-and-arab-spring-rear-up-in-us-campaign.html?ref=opinion

2

Friedman Thomas. The Arab Quarter Century. April 09, 2013 http://www.nytimes.com/2013/04/10/opinion/friedman-the-arab-quarter-century.html?_r=0

3

Запрещенная в России террористическая организация.

4

https://www.washingtonpost.com/opinions/how-the-islamic-state-could-win/2015/05/27/d33af750–03f1–11e5-bc72-f3e16bf50bb6_story.html

5

http://edition.cnn.com/2015/12/06/politics/obama-oval-office-speech-terrorism/

6

Там же.

7

Hugh Eakin. The Strange Power of Qatar. The New York Review of Books. October 27, 2011 http://www.nybooks.com/articles/archives/2011/oct/27/strange-power-qatar/

8

Там же.

9

Martin Dickson. Interview transcript: Qatar’s Sheikh. The Financial Times. October 24, 2010 http://www.ft.com/intl/cms/s/0/9163abca-df97–11df-bed9–00144feabdc0.html#axzz1iWROU2GW

10

Э.О. Касаев. Россия – Катар. Идиллии нет. Институт Ближнего Востока. 17.01.2012 http://www.iimes.ru/rus/stat/2012/17–01–12.htm

11

Pygmy with the punch of a giant. November 05, 2011. The Economist. http://www.economist.com/node/21536659

12

Евгения Минеева. Как катарцы скупили пол-Лондона. Русская служба BBC. 16/06/2010 http://www.bbc.co.uk/russian/uk/2010/06/100616_qataris_own_london.shtml

13

Martin Dickson. Указ. соч.

14

Там же.

15

Там же.

16

КАТАР – карлик с амбициями гиганта или мираж в пустыне? Часть 3. Институт Ближнего Востока. 20.01.2012 http://www.iimes.ru/rus/stat/2012/20–01–12a.htm

17

http://www.transparency.org/research/cpi/overview

18

Hugh Eakin. Указ. соч.

19

Martin Dickson. Указ. соч.

20

Hugh Eakin. Указ. соч.

21

Martin Dickson. Указ. соч.

22

Там же.

23

Olivier Da Lage. The Politics of Al Jazeera or the Diplomacy of Doha. 2005 http://odalage.wordpress.com/autres-publications/the-politics-of-al-jazeera-or-the-diplomacy-of-doha-in-»the-al-jazeera-phenomenon-critical-perspectives-on-new-arab-media»-pluto-press-ouvrage-collectif-coordonne-par-mohamed-zayani-20/

24

Anthony Loewenstein. Al Jazeera awakens the Arab world. June 09, 2004 http://www.smh.com.au/articles/2004/06/09/1086749772562.html.

25

Martin Dickson. Указ. соч.

26

Hugh Eakin. Указ. соч.

27

КАТАР – карлик с амбициями гиганта или мираж в пустыне? Часть 5. Институт Ближнего Востока. http://www.iimes.ru/rus/stat/2012/22–01–12b.htm

28

КАТАР – карлик с амбициями гиганта или мираж в пустыне? Часть 3. Институт Ближнего Востока. 20.01.2012 http://www.iimes.ru/rus/stat/2012/20–01–12a.htm

29

Hugh Eakin. Указ. соч.

30

David Kirkpatrick, Rick Gladsone. Libya’s Interim Leader Asks NATO to Stay Through the End of 2011.The New York Times. October 26, 2011 http://www.nytimes.com/2011/10/27/world/middleeast/libya-leader-wants-nato-presence-through-2011.html?_r=1

31

http://www.iimes.ru/?p=15669#more-15669

32

http://www.iimes.ru/?p=17151

33

http://el-murid.livejournal.com/456080.html#cutid1

34

КАТАР – карлик с амбициями гиганта или мираж в пустыне? Часть 2. Институт Ближнего Востока. 19.01.2012 http://www.iimes.ru/rus/stat/2012/19–01–12a.htm

35

Политбюро ХАМАС переехало из Сирии в Египет и Катар. BBC. 28 февраля 2012 http://www.bbc.co.uk/russian/international/2012/02/120228_hamas_leaves_syria.shtml

36

Там же.

37

http://www.iimes.ru/?p=20224

38

https://www.cia.gov/library/publications/resources/the-world-factbook/geos/qa.html

39

КАТАР – карлик с амбициями гиганта или мираж в пустыне? Часть 6. Институт Ближнего Востока. 25.02.2012 http://www.iimes.ru/rus/stat/2012/25–01–12a.htm

40

Там же.

41

П.П. Львов. Катар – карлик с амбициями гиганта или просто мираж в Аравийской пустыне? Институт Ближнего Востока. 18.01.2012 http://www.iimes.ru/rus/stat/2012/18–01–12b.htm

42

Там же.

43

Martin Dickson. Указ. соч.

44

http://www.iimes.ru/?p=19405

45

http://www.defenddemocracy.org/media-hit/how-saudi-arabia-and-qatar-are-the-tortoise-and-the-hare-of-the-middle-east/

46

http://www.iimes.ru/?p=20224

47

Там же.

48

http://sport.rbc.ru/article/248660/

49

Чемпионат мира по футболу 2022 http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%A7%D0%B5%D0%BC%D0%BF%D0%B8%D0%BE%D0%BD%D0%B0%D1%82_%D0%BC%D0%B8%D1%80%D0%B0_%D0%BF%D0%BE_%D1%84%D1%83%D1%82%D0%B1%D0%BE%D0%BB%D1%83_2022

50

Martin Dickson. Указ. соч.

51

http://www.nytimes.com/2015/02/24/opinion/qatars-message-to-obama.html?_r=0

52

Там же.

53

Там же.

54

http://svpressa.ru/war21/article/135996/

55

http://www.theguardian.com/commentisfree/2015/nov/29/the-guardian-view-on-saudi-arabia-cruel-violent-punishments-wont-bring-security

56

http://www.nytimes.com/2015/09/02/opinion/thomas-friedman-our-radical-islamic-bff-saudi-arabia.html?ref=opinion&_r=0

57

http://svpressa.ru/war21/article/135996/

58

B. Haykel. Saudi Arabia vs The Arab Spring. Project Syndicate. 16.08.2011 http://www.project-syndicate.org/commentary/haykel4/English

59

http://expert.ru/expert/2012/31/tretya-arabskaya-volna/

60

http://www.defenddemocracy.org/media-hit/how-saudi-arabia-and-qatar-are-the-tortoise-and-the-hare-of-the-middle-east/

61

http://www.iimes.ru/?p=20347

62

Е.С. Мелкумян. Реакция Бахрейна на заявление иранского политического деятеля. Институт Ближнего Востока. 14.07.2007 http://iimes.ru/rus/stat/2007/14–07–07c.htm

63

Bahrain Opposition No Pawn of Iran’s Mullahs, Shiite Leader Says. The Daily Beast. November 10, 2011 http://www.thedailybeast.com/articles/2011/11/10/bahrain-opposition-no-pawn-of-iran-s-mullahs-shiite-leader-says.html

64

Евгения Новикова. Король не справился с ситуацией. 16 марта 2011 г. http://expert.ru/2011/03/16/korol-ne-spravilsya-s-situatsiej/

65

http://www.theguardian.com/world/2015/sep/28/saudi-royal-calls-regime-change-letters-leadership-king-salman

66

http://news.liga.net/news/world/5545977-sudba_rezolyutsii_oon_po_yemenu_zavisit_ot_rossii_smi.htm

67

РИА Новости http://ria.ru/world/20150402/1056251431.html#ixzz3WEVovlsL

68

https://www.washingtonpost.com/world/middle_east/saudi-arabia-cant-find-its-way-out-of-yemens-messy-war/2015/11/12/4d70ce26–84e1–11e5–8bd2–680fff868306_story.html?tid=ss_tw

69

Blake Aaron, Sullivan Sean. The «no’s» keep piling up on Syria resolution in the House. The Washington Post, September 05, 2013 http://www.washingtonpost.com/blogs/the-fix/wp/2013/09/05/prospects-for-syria-resolution-dimming-in-house/

70

Rothkopf David. Obama, ignore the polls on Syria. September 04, 2013 http://edition.cnn.com/2013/09/04/opinion/rothkopf-obama-syria-polls/index.html

71

Avni Benny. A Saudi Slap at Obama and the West. October 20, 2013 http://nypost.com/2013/10/20/a-saudi-slap-at-obama-and-the-west/

72

Саудовская Аравия может уменьшить экспорт нефти в США и сократить закупки американского оружия – СМИ. ИТАР-ТАСС. 22.10.2013 http://www.itar-tass.com/c11/922081.html

73

О военном союзе Израиля и Саудовской Аравии против Ирана. Фонд стратегической культуры. 22.10.2013 http://www.fondsk.ru/news/2013/10/22/o-voennom-sojuze-izrailja-i-saudovskoj-aravii-protiv-irana-23552.html

74

http://nationalinterest.org/feature/america%E2%80%99s-toxic-middle-east-allies-11929

75

Diamond Jeremy. Obama defends Saudi relationship: ‘Sometimes we have to balance’. January 27, 2015 http://edition.cnn.com/2015/01/27/politics/obama-saudi-arabia-zakaria/

76

McCain Nelson Colleen, Al Omran Ahmed. Obama Meets New Saudi King. January 27, 2015 The Wall Street Journal. http://www.wsj.com/articles/obama-arrives-in-saudi-arabia-1422364262

77

Henderson Nia-Malika. Make no mistake: Michelle Obama just made a bold political statement in Saudi Arabia. The Washington Post. January 28, 2014 http://www.washingtonpost.com/blogs/the-fix/wp/2015/01/28/make-no-mistake-michelle-obama-just-made-a-bold-political-statement-in-saudi-arabia/

78

http://www.iimes.ru/?p=24493

79

http://www.iimes.ru/?p=24497

80

http://nationalinterest.org/feature/turkey-qatar-close-allies-sharing-doomed-syria-policy-14283?page=2

81

http://www.bloomberg.com/news/articles/2015–10–19/saudi-arabia-said-to-delay-contractor-payments-after-oil-slump

82

http://www.gazeta.ru/business/news/2015/ 05/01/n_7159937.shtml

83

http://www.al-monitor.com/pulse/originals/2015/09/saudi-king-salman-washington-visit.html

84

http://www.iimes.ru/?p=23366

85

https://www.washingtonpost.com/news/worldviews/wp/2015/12/17/saudi-arabias-islamic-military-alliance-against-terrorism-makes-no-sense/?postshare=2341450359345659&tid=ss_tw

86

http://vz.ru/world/2015/12/10/783043.html

87

http://www.bbc.com/news/world-middle-east-35099318

88

http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/islamic-state/11414646/To-defeat-our-foe-we-must-first-define-him.html

89

http://www.nytimes.com/2016/01/03/world/middleeast/saudi-arabia-executes-47-sheikh-nimr-shiite-cleric.html?_r=0

90

http://ria.ru/world/20160110/1357161641.html

91

http://www.economist.com/saudi_interview

92

Там же.

93

http://www.gazeta.ru/news/lastnews/2011/02/ 02/n_1685346.shtml

94

http://www.jpost.com/Opinion/Columnists/Our-World-Clueless-in-Washington

95

Mansoor Moaddel. What do Arabs Want? Project Syndicate. 04.01.2012 http://www.project-syndicate.org/commentary/moaddel5/English

96

В случае прихода к власти в Египте исламисты обещают не обязывать женщин носить хиджабы и не запрещать алкоголь. ИТАР-ТАСС. 10.12.2011. http://www.itar-tass.com/c11/294471.html

97

Там же.

98

Thomas Friedman. Political Islam without oil. The New York Times. January 10, 2012 http://www.nytimes.com/2012/01/11/opinion/friedman-political-islam-without-oil.html

99

Aydogan Vatandas. How Erdoğan failed to understand social media and the emergence of participatory culture. Today’s Zaman. June 05, 2013

100

США использовали неправительственные организации в Египте для дестабилизации обстановки. РИА-Новости. 13.02.2012 http://www.itar-tass.com/c1/341564.html

101

Richard Wike, Bruce Stokes. The Missing Piece. Foreign Policy. July 12, 2012 http://www.foreignpolicy.com/articles/2012/07/12/the_missing_piece

102

Hosni Mubarak’s Unfair Trial in Egypt. The Washington Post. January 20, 2012 http://www.washingtonpost.com/opinions/hosni-mubaraks-unfair-trial-in-egypt/2012/01/18/gIQArTP4BQ_story.html

103

Khaled Dawoud. Turned down. Al-Ahram Weekly. 12.07.2012 http://www.masress.com/en/ahramweekly/30201

104

US warns Egypt’s military over ‘power grab’. June 19, 2012 http://www.aljazeera.com/news/middleeast/2012/06/201261813938457956.html

105

Евгения Новикова. Сделка на благо нации. Эксперт Online. 13.08.2012 http://expert.ru/2012/08/13/sdelka-na-blago-natsii/

106

David D. Kirkpatrick, Steven Lee Myers. Overtures to Egypt’s Islamists Reverse Longtime U.S. Policy. The New York Times. January 03, 2012 http://www.nytimes.com/2012/01/04/world/middleeast/us-reverses-policy-in-reaching-out-to-muslim-brotherhood.html?_r=1

107

Steven Cook. The Decline of American Influence. The Cairo Review of Global Affairs. July 15, 2012. http://www.aucegypt.edu/gapp/cairoreview/Pages/articleDetails.aspx?aid=201

108

Aaron David Miller. The Egyptian mess. The Los Angeles Times. July 13, 2012 http://www.latimes.com/news/opinion/commentary/la-oe-miller-egypt-us-relationship-20120713,0,1409465.story

109

Thomas Friedman. Указ. соч.

110

Barry Rubin. What Do Egyptians Want? May 15, 2012 http://www.realclearworld.com/articles/2012/05/15/what_do_egyptians_want_100050.html

111

Sarah Topol. The Plagues of Post-Mubarak Egypt: The Dictatorship’s Legacies. The Daily Beast. July 09, 2012 http://www.thedailybeast.com/newsweek/2012/07/08/the-plagues-of-post-mubarak-egypt-the-dictatorship-s-legacies.html

112

Mohamed Younis. Egyptians to Government: Focus on Jobs. Gallup. July 16, 2012 http://www.gallup.com/poll/155732/Egyptians-Government-Focus-Jobs.aspx

113

The World Factbook. CIA. https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/geos/eg.html

114

Sarah Topol. Указ. соч.

115

Mohamed Younis. Указ. соч.

116

Sarah Topol. Указ. соч.

117

Edmund Blair, Patrick Werr. Analysis: As Egypt leaders feud, economy heads toward cliff. Reuters. July 13, 2012. http://www.reuters.com/article/2012/07/13/us-egypt-crisis-economy-idUSBRE86C08320120713

118

Peres warns Brotherhood against breaking peace treaty. Egypt Independent. 19.06.2012 http://www.egyptindependent.com/news/peres-warns-brotherhood-against-breaking-peace-treaty

119

http://www.morsimeter.com/en/

120

Thomas Friedman. What Does Morsi Mean for Israel? New York Times. July 03, 2012 http://www.nytimes.com/2012/07/04/opinion/what-does-morsi-mean-for-israel.html?_r=1

121

Zvi Mazel. Arab Spring Is Spinning Out of Control. March 20, 2012 http://www.realclearworld.com/articles/2012/03/20/arab_spring_is_spinning_out_of_control_99969.html

122

Elliott Abrams. Egypt Opens To Gaza. July 13, 2012 http://blogs.cfr.org/abrams/2012/07/23/egypt-opens-to-gaza/

123

Crispian Balmer. Analysis: Egyptian status quo ends for Israelis, Palestinians. June 05, 2012 http://www.reuters.com/article/2012/06/05/us-egypt-election-israel-palestinians-idUSBRE8540EC20120605

124

Barry Rubin. Указ. соч.

125

Евгения Новикова. Предвыборные уловки. Эксперт Online. 15.02.2012 http://expert.ru/2012/02/15/predvyibornyie-ulovki/

126

Omar Ashour. Egypt’s Salafi Challenge. Project Syndicate. 03.01.2012 http://www.project-syndicate.org/commentary/ashour8/English

127

Мурси объяснил расширение своих полномочий. Лента. ру 26.11.2012 http://lenta.ru/news/2012/11/26/promise/

128

Египетский клуб судей призвал к немедленной забастовке. Лента. ру 24.11.2012 http://lenta.ru/news/2012/11/24/alexandria/

129

Мурси выгнали на улицу, как Мубарака. Газета. ру 05.12.2012 http://www.gazeta.ru/politics/2012/12/05_a_4879489.shtml

130

Кузьменкова Ольга. Мурси – это новый Мубарак. Газета. ру 24.11.2012 http://www.gazeta.ru/politics/2012/11/24_a_4866381.shtml

131

Там же.

132

Исламские богословы призывают главу Египта отменить Конституционную декларацию. 06.12.2012 http://newskaz.ru/world_news/20121206/4414656.html

133

Хованская Ася. Египет: Бойкот «нового фараона». Комсомольская правда. 03.12.2012 http://www.kp.ru/daily/25994.5/2923803/

134

Кузнецова Елизавета. «Мурси ждет судьба Мубарака». Голос России. 05.12.2012 http://rus.ruvr.ru/2012_12_05/Mursi-zhdet-sudba-Mubaraka/

135

Going the wrong way. The Economist. 22.12.2012 http://www.economist.com/news/leaders/21568748-muhammad-morsi-must-accommodate-secular-opposition-if-necessary-west-should-push

136

Новую Конституцию Египта поддержали на референдуме 64 % участников – власти. Интерфакс. 23.12.2012 http://www.interfax.ru/politics/news.asp?id=282317

137

Avi Issacharoff. Egypt, no longer the country we knew. Haaretz. July 01, 2012 http://www.haaretz.com/print-edition/features/egypt-no-longer-the-country-we-knew.premium-1.447946

138

Египетская оппозиция требует отставки Мурси в течение двух дней. 01.07.2013 http://www.novopol.ru/-egipetskaya-oppozitsiya-trebuet-otstavki-mursi-v-tech-text147063.html

139

Военные держат президента Египта и верхушку «Братьев-мусульман» под домашним арестом. Росбалт. 02.07.2013 http://www.rosbalt.ru/main/2013/07/02/1147459.html

140

Полиция Египта вслед за армией встала на сторону народа. ИТАР-ТАСС. 02.07.2013 http://www.itar-tass.com/c613/792329.html

141

After Morsi’s ouster, Egypt’s old guard is back – and Muslim Brotherhood is out. The Washington Post. July 20, 2013 http://www.washingtonpost.com/world/after-morsis-ouster-egypts-old-guard-is-back – and-muslim-brotherhood-is-out/2013/07/19/28ae563c-efd1–11e2–8c36–0e868255a989_story.html

142

Египетский премьер поддержал решение о разгоне демонстрантов в Каире. 15.08.2013http://www.interfax.by/news/world/135691

143

После отстранения от власти Мурси за решеткой оказалось 8 тысяч исламистов. 23.09.2013 http://umma.ua/ru/news/world/2013/09/23/22140

144

Айзек Стоун Фиш. Эксклюзивное интервью посла Египта в США: отставка Мурси не переворот, а народное восстание. ИНОСМИ. 04.07.2013 http://www.inosmi.ru/world/20130704/210640878.html

145

Fareed Zakaria. Time. July 22, 2013 After a Coup. http://www.time.com/time/magazine/article/0,9171,2147277,00.html

146

США призывают власти Египта заняться расследованием беспорядков в Каире. АиФ. 28.07.2013 http://www.aif.ru/politics/news/417070

147

Kirkpatrick David, Baker Peter, Gordon Michael. How American Hopes For a Deal in Egypt Were Undercut. August 18, 2013 http://www.nytimes.com/2013/08/18/world/middleeast/pressure-by-us-failed-to-sway-egypts-leaders.html?pagewanted=1&_r=2&ref=global-home&

148

Stephens Bret. A policy on Egypt – Support Al Sisi. The Wall Street Journal. August 19, 2013 http://online.wsj.com/article/SB10001424127887324747104579022723029024470.html?mod=WSJ_Opinion_LEADTop

149

Barfi Barak. The failed state of Egypt. August 13, 2013 http://www.project-syndicate.org/commentary/weaning-egypt-off-international-life-support-by-barak-barfi

150

Smith Matt. Egypt jailbreak bid kills 36; army chief urges Brotherhood to give up. CNN. August 19, 2013 http://edition.cnn.com/2013/08/18/world/meast/egypt-protests/?hpt=hp_t2

151

Kupchan Charles. Democracy in Egypt can wait. The New York Times. August 16, 2013 http://www.nytimes.com/2013/08/17/opinion/democracy-in-egypt-can-wait.html

152

Только армия способна удержать Египет от распада. ИТАР-ТАСС. 19.08.2013 http://www.itar-tass.com/c613/844898.html

153

США продолжат сотрудничество с временным правительством Египта. 03.11.2013 http://ria.ru/world/20131103/974508229.html

154

Steven Miller. Oh, Brother. The Foreign Policy. July 20, 2012 http://www.foreignpolicy.com/articles/2012/07/18/oh_brother

155

Там же.

156

Smith Matt. Указ. соч.

157

Keyrouz Wissam. Saudi, Gulf states throw weight behind Egypt. August 21, 2013 http://www.foxnews.com/world/2013/08/21/saudi-gulf-states-throw-weight-behind-egypt/

158

Al-Rasheed Madawi. Saudi Arabia and Turkey Falter Over Egypt. Al Monitor. August, 2013 http://www.al-monitor.com/pulse/originals/2013/08/saudi-arabia-turkey-strained-relations.html

159

http://www.iimes.ru/?p=23742

160

Георгий Мирский. «Не думаю, что массовый смертный приговор, вынесенный 529 членам движения «Братья-мусульмане», будет приведен в исполнение». Политком. 25.03.2014 http://www.politcom.ru/17379.html

161

Кречетников Артем. Ближневосточная игра: получит ли Каир российское оружие. BBC. 14.11.2013 http://www.bbc.co.uk/russian/russia/2013/11/131114_russia_egypt_arms.shtml?ocid=socialflow_twitter_russian

162

Народ Египта способен самостоятельно определить роль и место движения «Братья-мусульмане» в обществе – Лавров. ИТАР-ТАСС. 13.09.2013 http://www.itar-tass.com/c12/955635.html

163

http://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/2417119

164

Cohen Roger. Working with the Muslim Brotherhood. The New York Times. September 23, 2013 http://www.nytimes.com/2012/10/23/opinion/roger-cohen-working-with-the-muslim-brotherhood.html

165

А.А. Волович. Турция и «арабские революции» 2011 года. 26.05.2011 http://iimes.ru/rus/stat/2011/26–05–11a.htm

166

Wagner Daniel, Cafiero Giorgio. Turkey’s Energy Challenge. INEGMA. January 03, 2013 http://www.inegma.com/reports/TurkeysEnergyChallenges/TurkeysEnergyChallenges.html

167

А.А. Волович. Указ. соч.

168

Там же.

169

Steven Cook. Can Israel’s New Coalition Fix Relations with Turkey? The Atlantic. January 28, 2013 http://www.theatlantic.com/international/archive/2013/01/can-israels-new-coalition-fix-relations-with-turkey/272582/

170

Soner Cagaptay. The New Turkey and U.S. Policy. Washington institute for Near East Policy. January, 2013 http://www.washingtoninstitute.org/policy-analysis/view/the-new-turkey-and-u.s. – policy

171

Свистунова И.А. О некоторых последствиях сирийского кризиса для Турции. Институт Ближнего Востока. 18. 09.2012 http://www.iimes.ru/?p=15590

172

Там же.

173

Свистунова И.А. Турецко-сирийская «Плотина дружбы». Институт Ближнего Востока. 09.02.2011 http://iimes.ru/rus/stat/2011/09–02–11a.htm

174

Там же.

175

Opposition insists Turkish ministers involved in corruption should leave office. Today’s Zaman. December 24, 2013 http://todayszaman.com/newsDetail_getNewsById.action?newsId=334836

176

Турция защищает от вмешательства внутренние коррупционные дела. Коммерсант. 24.12.2013 http://www.kommersant.ru/doc/2375419

177

А.А. Волович. Указ. соч.

178

Там же.

179

http://www.islamnews.ru/news-105351.html

180

http://vestikavkaza.ru/analytics/politika/48921.html

181

И.С. Берг. Турция в контексте «Арабской весны»: мнения экспертов. Институт Ближнего Востока. http://iimes.ru/rus/stat/2011/01–06–11.htm

182

Там же.

183

А.А. Волович. Указ. соч.

184

Эрдоган призвал Х. Мубарака оставить пост президента Египта. Ислам Ньюс. 01.02.2011 http://www.islamnews.ru/news-32911.html

185

http://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/1511113

186

Erdogan and his generals. The Economist. February 02, 2013 http://www.economist.com/news/europe/21571147-once-all-powerful-turkish-armed-forces-are-cowed-if-not-quite-impotent-erdogan-and-his

187

Brian Haggerty. Safe Havens in Syria: Missions and Requirements for an Air Campaign. MTI. July, 2012 http://web.mit.edu/ssp/publications/working_papers/Syria%20WP%2012–01.pdf

188

http://www.foreignpolicy.com/articles/2014/10/15/blackmail_in_the_buffer_zone_turkey_syria_isis

189

Там же.

190

http://www.vesti.ru/doc.html?id=2692506

191

Morton Abramowitz, Jessica Sims. Erdogan’s Kurdish Issues. The National Interest. January 28, 2013 http://nationalinterest.org/commentary/erdogans-kurdish-issues-8024

192

Rent along Syrian-Turkish border soars with refugee influx. Today’s Zaman. October 15, 2012 http://www.todayszaman.com/news-295382-rent-along-syrian-turkish-border-soars-with-refugee-influx.html

193

Sevgi Akarcesme. Turkey should readjust its policies in Syria, says Yakış. Today’s Zaman. October 15, 2012 http://www.todayszaman.com/news-295417-turkey-should-readjust-its-policies-in-syria-says-yakis.html

194

Turkey could act against «terrorist» group in Syria. Reuters. July 26, 2012 http://www.reuters.com/article/2012/07/26/us-syria-crisis-turkey-idUSBRE86P0R020120726

195

Daniel Dombey, Guy Chazan. Turkey and Iraq Kurds close to energy deal. The Financial Times. December 12, 2012 http://www.ft.com/intl/cms/s/0/e8a5bbc8–446f-11e2–932a-00144feabdc0.html#axzz2LAuahyD9

196

Н.П. Кольчугин. Иран – Турция. Борьба за влияние в Сирии и регионе. http://iimes.ru/rus/stat/2012/30–03–12a.htm

197

Wagner Daniel, Cafiero Giorgio. Turkey’s Energy Challenge. INEGMA. January 03, 2013 http://www.inegma.com/reports/TurkeysEnergyChallenges/TurkeysEnergyChallenges.html

198

Н.П. Кольчугин. Указ. соч.

199

Лидер Иракского Курдистана выражает готовность защитить сирийских курдов. Интерфакс. 10.08.2013 http://www.interfax.ru/world/news.asp?id=322810&utm_medium=twitter&utm_source=twitterfeed

200

Daniel Dombey, Guy Chazan. Turkey and Iraq Kurds close to energy deal. The Financial Times. December 12, 2012 http://www.ft.com/intl/cms/s/0/e8a5bbc8–446f-11e2–932a-00144feabdc0.html#axzz2LAuahyD9

201

http://www.middleeasteye.net/news/qatar-breaks-arab-league-ranks-support-turkey-bombing-iraq-2096897000

202

http://inosmi.ru/russia/20150429/227782530.html#ixzz3ZBA8l9XN203

203

http://lenta.ru/articles/2015/ 05/03/markrusturk/

204

http://ria.ru/syria_mission/20151124/1327548047.html

205

http://function.mil.ru/news_page/world/more.htm?id=12066848@egNews

206

http://lenta.ru/news/2015/11/27/minister/

207

http://www.todayszaman.com/diplomacy_turkey-working-on-defusing-tension-with-moscow-after-russian-jet-downed_405292.html

208

http://www.vedomosti.ru/politics/articles/2015/11/26/618490-putin-trebovaniya-turtsii

209

http://www.interfax.ru/world/481791

210

http://www.kommersant.ru/doc/2862929

211

РИА Новости http://ria.ru/world/20151126/1329155247.html#ixzz3scJcurAm

212

http://www.todayszaman.com/national_chp-says-turkmens-paid-heaviest-price-for-govt-syria-policy_405242.html

213

http://function.mil.ru/news_page/world/more.htm?id=12066848@egNews

214

http://www.mid.ru/press_service/spokesman/official_statement/-/asset_publisher/t2GCdmD8RNIr/content/id/1951864

215

http://lenta.ru/news/2015/11/30/turkey/

216

http://www.todayszaman.com/business_russia-economic-retaliation-on-turkey-wont-cut-too-deep_405300.html

217

http://rusnovosti.ru/posts/397369

218

http://tass.ru/ekonomika/2489065

219

http://mstrok.ru/news/premer-ministr-turcii-prizval-rossiyu-k-peregovoram.html

220

http://tass.ru/ekonomika/2489065

221

http://tass.ru/ekonomika/2487497

222

http://radiovesti.ru/article/show/article_id/184283

223

http://izvestia.ru/news/597986#ixzz3tByor1eC224

224

http://www.kp.ru/online/news/2239395/

225

http://izvestia.ru/news/597986#ixzz3tC0FQVKx

226

http://ren.tv/novosti/2015–12–02/erdogan-vstal-v-pozu-pered-nato

227

http://www.vesti.ru/doc.html?id=2693753

228

http://www.todayszaman.com/business_russia-economic-retaliation-on-turkey-wont-cut-too-deep_405300.html

229

http://vz.ru/politics/2015/7/27/758154.html

230

Cook Steven. Keep calm, Erdogan. Foreign Affairs. June 03, 2013 http://www.foreignaffairs.com/articles/139432/steven-a-cook/keep-calm-erdogan

231

World rises concern over protests in Turkey. Today’s Zaman. June 02. 2013 http://todayszaman.com/news-317208-world-raises-concerns-over-protests-in-turkey.html

232

Davutoğlu reacts to consecutive US statements on Turkey protests. Today’s Zaman. June 05, 2013 http://todayszaman.com/news-317505-davutoglu-reacts-to-consecutive-us-statements-on-turkey-protests.html

233

World rises concern over protests in Turkey. Today’s Zaman. June 02. 2013 http://todayszaman.com/news-317208-world-raises-concerns-over-protests-in-turkey.html

234

Турция защищает от вмешательства внутренние коррупционные дела. Коммерсант. 24.12.2013 http://www.kommersant.ru/doc/2375419

235

Embassy warns against putting Turkish-US ties in danger. Today’s Zaman. December 25, 2013 http://todayszaman.com/news-334878-embassy-warns-against-putting-turkish-us-ties-in-danger.html

236

http://www.isra.com/news/190922

237

http://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/1517671

238

http://www.hurriyetdailynews.com/turkish-military-to-have-a-base-in-iraqs-mosul.aspx?pageID=238&nid=92113

239

РИА Новости http://ria.ru/world/20151205/1336516380.html#ixzz3tTk8i6Pe

240

http://wordyou.ru/kolonki/tureckij-farsh-gotovitsya-v-pensilvanii.html

241

Stanley Weiss. The lonely man of the Middle East. The Jakarta Post. September 01, 2012 http://www.thejakartapost.com/news/2012/09/01/the-lonely-man-middle-east.html

242

Mansoor Moaddel. What do Arabs Want? Project Syndicate. 04.01.2012 http://www.project-syndicate.org/commentary/moaddel5/English

243

http://www.iimes.ru/?p=26599

244

Генсек ООП: Палестина отвергает промежуточные соглашения с Израилем. Голос России. 30.10.2013 http://rus.ruvr.ru/news/2013_10_30/Gensek-OPP-Palestina-otvergaet-promezhutochnie-soglashenija-s-Izrailem-7149/

245

Министр обороны Израиля: без еврейских поселенцев в Иорданской долине порядка не будет. 18.12.2013 http://evrazia.org/news/29905

246

http://www.timesofisrael.com/dennis-ross-us-must-move-from-distance-to-detente-with-israel/

247

http://www.npr.org/sections/thetwo-way/2014/01/14/262469168/israeli-defense-minister-slams-kerrys-efforts-in-mideast

248

Там же.

249

http://www.iimes.ru/?p=23981

250

Большинство израильтян не доверяют Керри. 11.01.2014 http://www.mignews.com/news/society/world/110114_171226_58591.html

251

Там же.

252

Президент Перес: «Необходимо объединить все политические силы страны». 21.07.2013 http://9tv.co.il/news/2013/07/21/154722.html

253

Реакция лидеров Израиля на решение ООН о признании арабской Палестины. Ньюс. ру. 30.11.2012 http://www.newsru.co.il/israel/30nov2012/un_il_106.html

254

http://www.economist.com/news/middle-east-and-africa/21679200-west-bank-stands-edge-third-intifada-managing-situation-or

255

Моше Яалон: Пусть уже Керри получит Нобелевскую премию и оставит Израиль в покое. 14.01.2014 http://jtimes.ru/news/israel/4983-moshe-yaalon-pust-uzhe-kerri-poluchit-nobelevskuyu-premiyu-i-ostavit-izrail-v-pokoe

256

Реакция лидеров Израиля на решение ООН о признании арабской Палестины. Ньюс. ру. 30.11.2012 http://www.newsru.co.il/israel/30nov2012/un_il_106.html

257

http://www.iimes.ru/?p=22543

258

Baroud Ramzy. Netanyahu, Abbas back to square none. The Asia Times. http://atimes.com/atimes/Middle_East/MID-02–220713.html

259

http://www.iimes.ru/?p=24768

260

http://www.nybooks.com/articles/2016/01/14/isis-in-gaza/

261

Раевский Александр, Эрлих Евгений. Решение о нападении на сектор Газа принималось на самом верху. Голос России. 15.11.2012 http://rus.ruvr.ru/2012_11_15/Reshenie-o-napadenii-na-sektor-Gaza-prinimalos-na-samom-verhu/

262

http://nvua.net/world/Izrail-i-HAMAS-obyavili-novoe-peremirie-6362.html

263

http://www.bfm.ru/news/267898

264

Армия Израиля объявила, что выполнила свои задачи в секторе Газа еще до заключения перемирия. ИТАР-ТАСС. 22.11.2012

265

http://www.iimes.ru/?p=26782

266

http://www.mignews.com/news/arabisrael/world/ 100814_94359_68070.html

267

http://www.iimes.ru/?p=17312

268

http://www.iimes.ru/?p=21260

269

http://www.economist.com/node/18867450

270

Yaakov Katz. Israel predicts increased Beduin terror activity. 19.06.2012 Jerusalem Post. http://www.jpost.com/Defense/Article.aspx?id=274403

271

Е. Новикова. Не в этот раз. Эксперт Online. 08 ноября 2011 http://expert.ru/2011/11/8/ne-v-etot-raz/

272

Иран пообещал Израилю адекватный ответ в случае атаки на ядерные объекты. 09.11.2011 http://www.km.ru/ v-mire/2011/11/09/yadernaya-programma-irana/iran-poobeshchal-izrailyu-adekvatnyi-otvet-v-sluchae-ata

273

Обама разоружит Иран. Ньюс Инфо. 05.03.2012 http://www.newsinfo.ru/articles/2012–03–05/USA_Iran/770682/

274

Барак Обама призвал не терять дипломатический подход в решении иранского ядерного вопроса. РБК. 04.03.2012http://www.rbc.ru/rbcfreenews.shtml? /20120304233215.shtml

275

Обама призвал Израиль замолчать на тему войны с Ираном. 05.03.2012 http://www.firstnews.ru/news/lenta/obama-prizval-izrail-zamolchat-na-temu-voyny-s-iranom/

276

http://www.iimes.ru/?p=18384

277

Michael Rubin: Iran’s not-so-hidden hidden agenda. November 27,2014

http://www.dallasnews.com/opinion/latest-columns/ 20141127-michael-rubin-irans-not-so-hidden-hidden-agenda.ece

278

https://twitter.com/khamenei_ir/status/ 531366667377717248

279

Премьер-министр Израиля подвел черту под общеполитической дискуссией на Генассамблее ООН. 01.10.2013 http://www.unmultimedia.org/radio/russian/archives/ 149789/

280

http://www.bbc.co.uk/russian/international/2015/04 /150406_iran_deal_israel_reaction

281

http://www.timesofisrael.com/dennis-ross-us-must-move-from-distance-to-detente-with-israel/

282

http://www.rg.ru/2015/03/03/netaniahu-site.html

283

http://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/1802975

284

http://www.reuters.com/article/2015/03/03/us-usa-israel-idUSKBN0LZ0BS20150303

285

http://www.reuters.com/article/2015/07/14/us-iran-nuclear-idUSKCN0PM0CE20150714

286

http://www.nytimes.com/2015/08/18/world/middleeast/lobbying-fight-over-iran-nuclear-deal-centers-on-democrats.html?_r=0

287

http://mondoweiss.net/2015/07/public-supports-groups

288

http://www.quinnipiac.edu/news-and-events/quinnipiac-university-poll/national/release-detail? ReleaseID=2265

289

http://www.nytimes.com/2015/08/08/world/middleeast/fears-of-lasting-rift-as-obama-battles-pro-israel-group-on-iran.html

290

https://www.washingtonpost.com/opinions/just-who-is-helping-irans-hard-liners/2015/08/06/45700fde-3c75–11e5–8e98–115a3cf7d7ae_story.html

291

http://www.iimes.ru/?p=25304

292

http://www.slate.com/articles/news_and_politics/foreigners/2015/03/netanyahu_s_speech_to_congress_why_bibi_is_antagonizing_obama_and_the_democrats.html

293

http://www.dk.ru/news/obama-otklonil-izrailskie-trebovaniya-po-iranu-236934410#ixzz3WdNXLkfu

294

http://csis.org/publication/netanyahus-us-visit

295

http://www.iimes.ru/?p=26629

296

http://www.realclearworld.com/articles/2015/03/04/the_complex_history_of_the_us-israel_relationship_111012.html

297

http://www.iimes.ru/?p=25245

298

http://www.iimes.ru/?p=25220

299

http://www.brookings.edu/~/media/events/2015/12/04-saban-2015-israel-us-yesterday-today-tomorrow/transcripts/uncorrected-transcripta-conversation-with-moshe-yaalon-israels-minister-of-defense.pdf

300

http://www.iimes.ru/?p=21444

301

http://www.kommersant.ru/doc/2815184

302

http://www.islamnews.ru/news-475186.html

303

http://svpressa.ru/war21/news/132278/?rss=1

304

http://www.al-monitor.com/pulse/originals/2015/12/israel-security-syria-russia-coordination-balance-power.html#ixzz3tSBs0hqP

305

http://www.iimes.ru/?p=26513

306

http://www.nationaljournal.com/white-house/netanyahu-delivers-just-what-obama-feared-20150303

307

http://www.brookings.edu/~/media/events/2015/12/04-saban-2015-israel-us-yesterday-today-tomorrow/transcripts/uncorrected-transcripta-conversation-with-moshe-yaalon-israels-minister-of-defense.pdf

308

http://www.kommersant.ru/doc/2837944

309

Solomon Jay, Fassihi Farnaz. West to press Iran on Nukes. Wall Street Journal. June 16, 2013 http://online.wsj.com/article/SB10001424127887323836504578549540120776374.html?mod=WSJWorld__LEFTTopStories

310

Dubowitz Mark. Why You Shouldn’t Get Too Excited About Rouhani. The Atlantic. June 17, 2013 http://www.theatlantic.com/international/archive/2013/06/why-you-shouldnt-get-too-excited-about-rouhani/276912/

311

Иран попал под эмбарго. 24 января 2012 http://actualcomment.ru/theme/2180/

312

М. Бакланов. Санкции ЕС против Ирана взвинтили ставки в опасной игре. Бизнес FM. 24.01.2012 http://www.bfm.ru/articles/2012/01/24/sankcii-es-protiv-irana-vzvintili-stavki-v-opasnoj-igre.html

313

Там же.

314

http://iranprimer.usip.org/resource/oil-and-gas-industry

315

http://www.presstv.ir/detail/219666.html

316

http://www.usolie.info/news/5154

317

http://www.newsru.com/world/28dec2011/iranproliv.html

318

«Дезактивация» Ирана. 14.01.2014 http://rus.ozodi.org/content/article/25228113.html

319

http://www.svobodanews.ru/content/article/24460663.html

320

http://www.theguardian.com/world/2010/sep/23/iran-iraq-war-anniversary

321

http://www.al-monitor.com/pulse/originals/2015/11/iran-qatar-rapprochement-middle-east.html

322

A Conversation with Ali Akbar Salehi, Foreign Minister of Iran. World Policy Journal. Winter, 2012 http://www.worldpolicy.org/journal/winter2012/chatroom-ali-akbar-salehi

323

Там же.

324

Kristof Nicholas. In Defense of Hagel for Defense. http://www.nytimes.com/2013/01/10/opinion/kristof-in-defense-of-hagel-for-defense.html?hp%20&_r=1&

325

Iran election: Hassan Rouhani in his own words. BBC. June 15, 2013 http://www.bbc.co.uk/news/world-middle-east-22921680

326

Nasr Vali. Regime Change Obama Can Believe In. Foreign Policy. June 16, 2013 http://www.foreignpolicy.com/articles/2013/06/16/regime_change_iran_nuclear_weapons_deal

327

Paivar Amir. Economic troubles loom over Iran presidential election. June 12, 2013 http://www.bbc.co.uk/news/world-middle-east-22840729

328

Iran election: Hassan Rouhani in his own words. BBC. June 15, 2013 http://www.bbc.co.uk/news/world-middle-east-22921680

329

The Rohani challenge. The Jerusalem post. 16.06.2013 http://www.jpost.com/Opinion/Editorials/The-Rohani-challenge-316758

330

Reuel Marc Gerecht. The New Rouhani, Same As Old Rouhani. The Weekly Standart. October 07, 2013 http://www.weeklystandard.com/articles/new-rouhani_757227.html?page=2

331

Keck Zahary. Return of the Clergy in Iran? The Diplomat. June 18, 2013 http://thediplomat.com/flashpoints-blog/2013/06/18/return-of-the-clergy-in-iran/

332

Duss Matthew. Pragmatist Rouhani Wins – Now What? June 18, 2013 http://www.realclearworld.com/articles/2013/06/18/pragmatist_rouhani_wins_ – _now_what_105247.html

333

Bill Keller. Iran’s Hardliners, and Ours. The New York Times. December 11, 2013 http://keller.blogs.nytimes.com/2013/12/11/irans-hardliners-and-ours/?smid=fb-share&_r=3

334

Там же.

335

Bolton John. Abject Surrender by the United States. The Weekly Standart. November 24, 2013 http://www.weeklystandard.com/print/blogs/abject-surrender-united-states_768140.html

336

Daniel Pipes. A Foreign Policy disaster. The National Review. November 23, 2013 http://www.nationalreview.com/node/364712/print

337

Carey Brian. Charles Krauthammer Absolutely DESTROYS Iran Nuke Deal: ‘It’s The Worst Deal Since Munich’. November 26, 2013 http://downtrend.com/brian-carey/charles-krauthammer-absolutely-destroys-iran-nuke-deal-its-the-worst-deal-since-munich/

338

Iran: The Revolution Is Over. The Economist. November 01, 2014 http://www.economist.com/news/leaders/ 21629338-changes-iran-make-nuclear-deal-more-likelynot-month-perhaps-eventually

339

Cal Thomas. Obama’s Munich – Iran nuclear agreement must be dismantled. November 26, 2013 http://www.foxnews.com/opinion/2013/11/26/obamas-munich-iran-nuclear-agreement-must-be-dismantled/?utm_source=twitterfeed&utm_medium=twitter&utm_campaign=Feed%3A+foxnews%2Fopinion+%28Internal+-+Opinion+-+Mixed%29

340

http://tass.ru/mezhdunarodnaya-panorama/2366090

341

Ignatius David. At an impasse with Iran. The Washington Post. 25.11.2014 http://www.washingtonpost.com/opinions/david-ignatius-at-an-impasse-with-iran/2014/11/25/fae90656–74dc-11e4-a755-e32227229e7b_story.html

342

И.С. Берг. Причины иранского оптимизма: взгляд из Западной Европы.

343

Н.А. Кожанов. Иранская оппозиция и экономические санкции. Институт изучения Ближнего Востока. 26.01.2011 http://iimes.ru/rus/stat/2011/26–01–11.htm#_edn8

344

Телефонный разговор Роухани с Обамой не нашел одобрения у Корпуса стражей Исламской революции. 30.09.2013 http://evrazia.org/news/28779

345

http://www.nytimes.com/live/iran-nuclear-deal-live-updates/?hp&action=click&pgtype=Homepage&module=a-lede-package-region®ion=top-news&WT.nav=top-news

346

http://www.npr.org/sections/parallels/2015/07/16/ 423562391/lifting-sanctions-will-release-100-billion-to-iran-then-what

347

http://www.nytimes.com/aponline/2015/10/13/world/middleeast/ap-ml-iran-nuclear.html?_r=0

348

http://www.vestikavkaza.ru/material/134930

349

Doran Michael. Reconciliation with Iran Helps Fuel Middle East Mayhem. August 13, 2014 http://www.brookings.edu/blogs/iran-at-saban/posts/2014/08/13-doran-obama-middle-east-policy-danger-to-allies

350

Obama’s misguided linkage. The Jerusalem Post. September 26, 2013 http://www.jpost.com/Opinion/Editorials/Obamas-misguided-linkage-327200

351

Tharoor Ishaan. Sanctions on Iran cost the U.S. as much as $175 billion, study says. July 16, 2014 http://www.washingtonpost.com/blogs/worldviews/wp/2014/07/16/sanctions-on-iran-cost-the-u-s-as-much-as-175-billion-study-says/

352

http://www.reuters.com/article/2015/10/07/us-iran-us-talks-idUSKCN0S10P220151007

353

Там же.

354

http://www.reuters.com/article/2015/08/17/us-iran-nuclear-khamenei-idUSKCN0QM0O420150817

355

Там же.

356

http://mignews.com/news/politic/world/ 060915_123827_40770.html

357

http://tass.ru/ekonomika/1612459

358

Терентьев-мл. Александр. Удастся ли США соскочить с Ближнего Востока. 19.11.2013 http://www.odnako.org/blogs/show_32596/

359

Башар Асад заявил, что был бы готов уйти, будь это на пользу стране. ИТАР-ТАСС. 29.09.2013 http://www.itar-tass.com/c303/895371.html

360

Сторонниками религиозного направления в исламе, которое некоторые считают разновидностью шиизма, а другие – смесью ислама, христианства и доисламских ближневосточных верований.

361

Sultan al-Qassemi. Breaking the Arab News. Foreign Policy. August 02, 2012 http://www.foreignpolicy.com/articles/2012/08/02/breaking_the_arab_news

362

https://slon.ru/posts/56638

363

http://www.vesti.ru/doc.html?id=2396808

364

http://www.kommersant.ru/doc/1765555

365

«Международная амнистия»: сирийские демонстранты подвергаются пыткам. «Голос Америки». 14 марта 2012 http://www.voanews.com/russian/news/Syria-2012–03–14–142595916.html

366

Зейна Карам. Асад: резня в Сирии – дело рук «монстров». The Associated Press. Перевод ИноСМИ. 03.06.2012 http://www.inosmi.ru/asia/20120604/193056919.html

367

http://www.theguardian.com/world/2012/mar/14/assad-emails-lift-lid-inner-circle

368

MacFarquhar, N. Syrians Say They Are Feeling the Grip of Sanctions // The New York Times. December 02, 2011. – http://www.nytimes.com/2011/12/03/world/middleeast/syrians-say-they-are-feeling-grip-of-economic-sanctions.html?_r=2&partner=rss&emc=rss

369

Россия и Китай заблокировали западную резолюцию ООН по Сирии. 20.07.2012 http://www.peacekeeper.ru/ru/?module=news&action=view&id=15466

370

Американцы теряют терпение. 20.07.2012 http://www.segodnia.ru/content/111581

371

Россия и Китай воспользовались правом вето в резолюции Совбеза ООН по Сирии 20.07.2012 http://xakac.info/news/2012072026097

372

Турецкий истребитель «прощупывал» ПВО Сирии. 25 июня 2012 http://kp.ru/daily/25904.5/2861051/

373

Сосинский-Семихат Юрий. Сирийский конфликт разжигает эмир Катара. 03.04.2013 http://www.pravda.ru/world/asia/middleeast/03–04–2013/1150891-Syria-0/

374

Жорж Мальбрюно. Как ЦРУ поставляет оружие сирийским повстанцам. Le Figaro, перевод ИноСМИ. 28.06.2012 http://inosmi.ru/asia/20120628/194209015.html

375

Премьер Сирии бежал от Асада к оппозиции. 06.08.2012 http://www.dni.ru/polit/2012/8/6/238368.html

376

Gunmen kidnap Iranians just outside Syrian capital. August 04, 2012 http://www.foxnews.com/world/2012/08/04/bus-filled-with-48-iranians-reportedly-missing-in-syria/?test=latestnews

377

Турция приютила 12 генералов сирийской армии. Взгляд. 22 июня 2012 http://www.vz.ru/news/2012/6/22/585030.html

378

http://www.terrorism-info.org.il/en/article/20538

379

Евгения Новикова. «Красная черта» для Асада. 21.08.2012 http://expert.ru/2012/08/21/krasnaya-cherta-dlya-asada/

380

Сирийские повстанцы заявляют о гибели в химатаке под Дамаском более тысячи человек. Ньюс. ру. 21.08.2013 http://www.newsru.com/world/21aug2013/syria.html

381

Асад: Сирия готова отразить внешнюю агрессию и сокрушить внутренний террор. 02.09.2013 http://www.fondsk.ru/news/2013/09/02/asad-sirija-gotova-otrazit-vneshnjuju-agressiju-i-sokrushit-vnutrennij-terror-22526.html

382

Правительство Сирии готово к диалогу с США, заявил замглавы МИД САР. 04.09.2013 http://rus.ruvr.ru/news/2013_09_04/Pravitelstvo-Sirii-gotovo-k-dialogu-s-SSHA-zajavil-zamglavi-MID-SAR-7006/

383

Hirsh Michael. On the Verge of Appeasement in Syria. September 01, 2013 http://www.nationaljournal.com/nationalsecurity/on-the-verge-of-appeasement-in-syria-20130901

384

Ignatius David. Syria nears a turning point. The Washington Post. September 05, 2013 http://www.washingtonpost.com/opinions/david-ignatius-syria-nears-a-turning-point/2013/09/04/e259ba1e-15b4–11e3-a2ec-b47e45e6f8ef_story.html?hpid=z3

385

На фоне войны в Сирии в Израиле начался противогазовый бум. 27.08.2013 http://www.newsru.com/world/27aug2013/israel.html

386

Франция не будет воевать в Сирии до завершения миссии экспертов ООН. РИА Новости. 30.08.2013 http://ria.ru/arab_sy/20130830/959690670.html

387

http://izvestia.ru/news/556432

388

Munos Carlo. Inhofe: US cannot afford military action in Syria. August 28, 2013 http://thehill.com/blogs/defcon-hill/policy-and-strategy/319237-inhofe-us-cannot-afford-military-action-in-syria-/

389

Сторонники и противники удара по Сирии схлестнутся в сенате США. РИА Новости. 03.09.2013 http://ria.ru/world/20130903/960312051.html

390

Rothkopf David. Obama, ignore the polls on Syria. September 04, 2013 http://edition.cnn.com/2013/09/04/opinion/rothkopf-obama-syria-polls/index.html

391

Обама: США откажутся от удара по Сирии при условии реализации плана России. Росбалт. 10.09.2013 http://www.rosbalt.ru/main/2013/09/10/1173820.html

392

Сирия готова выполнять конвенцию по химоружию. 12.09.2013 РИА Новости http://ria.ru/arab_sy/20130912/962812599.html#ixzz2ekfue5G6

393

Обама: США откажутся от удара по Сирии при реализации плана России. Росбалт. 10.09.2013 http://www.rosbalt.ru/main/2013/09/10/1173820.html

394

ЕС приветствует инициативу России по Сирии. РИА Новости. 10.09.2013 http://ria.ru/arab_riot/20130910/962208276.html

395

Воробьев Владислав. Сирийская кухня с Лавровым и Керри. Российская газета. 16.09.2013 http://www.rg.ru/2013/09/16/siria-site.html

396

РИА Новости http://ria.ru/spravka/20140821/1020585145. html#ixzz3ucbo5OvY397

397

Syria: nearly half rebel fighters are jihadists or hardline Islamists, says IHS Jane’s report. The Daily Telegraph. September 15, 2013 http://www.telegraph.co.uk/news/worldnews/middleeast/syria/10311007/Syria-nearly-half-rebel-fighters-are-jihadists-or-hardline-Islamists-says-IHS-Janes-report.html

398

Там же.

399

Sly Liz. Foreign extremists dominate Syria fight. The Washington Post. October 02, 2013 http://www.washingtonpost.com/world/middle_east/foreign-extremists-dominate-syria-fight/2013/10/01/5871685e-2ae7–11e3-b141–298f46539716_story.html

400

Traub James. «Everyone Is Scared of ISIS». Foreign Policy. October 24, 2013 http://www.foreignpolicy.com/articles/2013/10/04/everyone_is_scared_of_isis_syria_rebels

401

Morris Loveday, Warrick Joby, Mekhennet Souad. Rival al-Qaeda-linked groups fortifying in Syria with mix of pragmatism and militancy. The Washington Post. October 14, 2013 http://www.washingtonpost.com/world/national-security/al-qaeda-linked-groups-taking-root-in-syria/2013/10/13/11d01b12–334c-11e3–8627-c5d7de0a046b_story_1.html

402

Россия настояла на своем. 28.09.2013 http://www.stoletie.ru/na_pervuiu_polosu/rossija_nastojala_na_svojem_468.htm

403

Сергей Лавров: правительство и светская оппозиция Сирии должны объединиться. 26.01.2014 http://www.trud.ru/article/26–01–2014/1306525_sergej_lavrov_pravitelstvo_i_svetskaja_oppozitsija_sirii_dolzhny_objedinitsja.html

404

Оппозиция Сирии против диалога до дискуссии о переходном правительстве. РИА Новости. 30.01.2014 http://ria.ru/arab_sy/20140130/992242713.html

405

Сирия призвала мир к борьбе с терроризмом. 22.01.2014 http://www.regnum.ru/news/polit/1757495.html

406

Сирийская оппозиция не желает участия России, Ирана и Китая в «Женеве-2»: «У них на руках кровь». Ньюс. ру. 29.10.2013 http://www.newsru.com/world/29oct2013/sas.html

407

http://www.washingtonpost.com/opinions/fareed-zakaria-obama-needs-a-containment-strategy-for-the-islamic-state/2014/10/16/925d9bf2–556e-11e4–892e-602188e70e9c_story.html

408

http://www.ng.ru/world/2014–08–27/1_siria.html

409

http://itar-tass.com/mezhdunarodnaya-panorama/1458032

410

http://www.vz.ru/opinions/2014/9/23/706970.html

411

http://www.vz.ru/news/2014/9/30/708064.html

412

http://www.ekhokavkaza.com/content/article/26613531.html

413

http://inosmi.ru/world/20151019/230912117.html

414

http://www.interfax.ru/world/450123

415

http://www.vladimir.kp.ru/daily/26440.4/3311197/

416

http://russian.rt.com/inotv/2015–10–01/Der-Spiegel-V-Siriyu-Putina

417

Zbigniew Brzezinski. Brzezinski on the Syria Crisis. June 24, 2013 http://nationalinterest.org/commentary/brzezinski-the-syria-crisis-8636

418

РИА Новости http://ria.ru/world/20150310/1051781658.html#ixzz3U33mLLmH

419

http://actualpolitics.ru/article/9124

420

http://www.vestikavkaza.ru/material/141755

421

http://lenta.ru/news/2015/09/30/kerry/

422

http://carnegie.ru/2015/10/02/ru-61487/ijpq

423

http://inosmi.ru/world/20150929/230519749.html

424

http://kremlin.ru/events/president/news/50401

425

http://ren.tv/novosti/2015–09–27/putin-vse-boycy-siriyskoy-oppozicii-podgotavlivaemye-ssha-sbezhali-v-igil

426

http://www.nytimes.com/2015/10/10/world/middleeast/pentagon-program-islamic-state-syria.html

427

http://kremlin.ru/events/president/news/50385

428

http://www.vesti.ru/doc.html?id=2676699

429

http://kremlin.ru/events/president/news/50482

430

http://www.vesti.ru/doc.html?id=2676699

431

http://www.vz.ru/news/2015/10/3/770301.html

432

РИА Новости http://ria.ru/world/20151002/1295688452.html#ixzz3nXEfoXrf

433

http://polit.ru/news/2015/10/09/nofly_zone/

434

http://www.nytimes.com/2015/10/10/world/middleeast/pentagon-program-islamic-state-syria.html

435

Там же.

436

https://www.washingtonpost.com/opinions/how-to-counter-putin-in-syria/2015/10/08/128fade2–6c66–11e5-b31c-d80d62b53e28_story.html

437

http://www.washingtonpost.com/opinions/how-the-islamic-state-could-win/2015/05/27/d33af750–03f1–11e5-bc72-f3e16bf50bb6_story.html

438

http://tass.ru/politika/2393667

439

http://lenta.ru/news/2015/10/03/militaryfinance/

440

http://lenta.ru/news/2015/10/30/syria/

441

https://russian.rt.com/inotv/2015–10–30/Lavrov-V–Vene-dogovorilis-o

442

http://www.otr-online.ru/news/sergei-lavrov-siriiskaya-50221.html

443

http://www.gazeta.ru/politics/news/2015/11/14/ n_7888475.shtml

444

http://www.vz.ru/news/2013/12/9/663382.print.html

445

http://www.wsj.com/articles/a-path-out-of-the-middle-east-collapse-1445037513

Content

Геворг Мирзаян
Ближневосточный покер. Новый раунд Большой Игры

Предисловие

Глава 1 Катар: маленький гигант Большого Востока

Крошка сын к отцу пришел…

Важное и приличное государство

Щит и меч эмира Хамада

Новые возможности

Катар всемогущий

Зарвался

Переход под ковер

Ультиматум и спасение

Москва помешала

Глава 2 Королевство Саудовская Аравия: умирающий волк

Саудовские воспитатели

Черепаха обошла зайца

Жемчужный успех

Йеменский контрудар

Афганистан под боком

Союзнички

Не убедили

Цена поражения

Образованный король не нужен

Научитесь разговаривать

Отцы против детей?

Как спровоцировать Иран

Глава 3 Египет: от диктатуры к демократии и обратно

Старые болячки

Братья из подполья

Вся власть «Ихвану»

Реванш не удался

Есть только Хомейни

Нужны пекари, а не пастыри

Евреи в помощь

Шариат – это решение

Слово Конституции

Сдали все

Назад к диктатору

Вашингтон карает

Саудовцы спонсируют

Место для Москвы

Глава 4 Турция: стамбульский имам заигрался

Рецепт турецкого успеха

Обнуление проблем

Россия признала, а Европа – нет

Новая весенняя повестка

Сирийский ключ

Одни убытки

Рискованный выход

Ответили самолетом

Кинжал в спину

Зачем втыкали?

Напросились

Без товаров и туристов

Все на фото

Хотят больше

Цена потери России

Война все спишет

Глава 5 Израиль: одинокий человек Ближнего Востока

Поселения и Иерусалим

Трех чудес не бывает

Война не поможет

Экзистенциальный враг

Это даже неприлично

Сирийский экзамен

Глава 6 Иран: аятоллы в законе

Спасибо Вашингтону

Ядерный джинн

Ни санкции…

… ни война

Что-то нужно менять

Кандидат умеренности

Рахбар в помощь

Американские крикуны…

… и иранские контрабандисты

Ядерный компромисс

Выгодная со всех точек зрения

Пока достаточно

Политические бонусы

Сирийский экзамен

Экономические сказки

Торопиться не надо

Глава 7 Сирия: корабль выходит из шторма

Общество было готово

Саботажники внутренние и внешние

Помогли чем могли

Россия против

Своевременный зарин

Воевать не спешили

От гражданской войны к джихаду

Порядок и Халифат

Ирак разрешил?

Россия защищает себя

От региональной к глобальной державе

Статусный компромисс

Ты сюда не бомби, пожалуйста

Стадия запущенности

Венский сериал

Заключение

Примечания