Гроза с Востока. Как ответит мир на вызов ИГИЛ?

Составитель Ф. А. Лукьянов

Терминологическое замечание

В сборнике используется несколько названий, относящихся к одной и той же организации. Наименования ИГИЛ («Исламское государство Ирака и Леванта»), ИГ («Исламское государство»), ДАИШ (арабская аббревиатура того же названия) имеют равное хождение, и какого-либо единственного общепринятого стандарта еще не установилось.

Напоминаем, что вне зависимости от употребляемого названия данная структура является террористической и запрещена на территории России и ряда других стран.

Наши авторы

Быстрицкий Андрей Георгиевич. Председатель Совета Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай»; декан, факультет коммуникаций, медиа и дизайна, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики».

Лукьянов Федор Александрович. Директор по научной работе Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай»; главный редактор журнала «Россия в глобальной политике», профессор-исследователь, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Мирский Георгий Ильич. Доктор исторических наук, профессор, факультет мировой экономики и мировой политики, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»; главный научный сотрудник ИМЭМО РАН

Давыдов Сергей Геннадьевич. Заместитель декана, доцент, факультет коммуникаций, медиа и дизайна, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Каширских Олег Николаевич. Доцент, факультет коммуникаций, медиа и дизайна, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Логунова Ольга Сергеевна. Доцент, факультет социальных наук, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Пронкина Елена Сергеевна. Аспирантка, отделение социокультурных исследований, Российский государственный гуманитарный университет

Савин Никита Юрьевич. Аспирант, факультет социальных наук, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики»

Кузнецов Василий Александрович. Кандидат исторических наук, руководитель Центра арабских и исламских исследований Института востоковедения РАН

Валид Салем. Доктор наук, директор Центра демократии и общественного развития, Палестина

Осман Бахадир Динчэр. Старший научный сотрудник Организации международных стратегических исследований (USAK); директор Центра USAK по вопросам изучения Ближнего Востока и Африки. Анкара, Турция

Мехмет Хэджан. Научный сотрудник Центра USAK по вопросам изучения Ближнего Востока и Африки. Анкара, Турция

Амиров Шахмардан Назимович. Доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института археологии РАН

Казанцев Андрей Анатольевич. Доктор политических наук, директор Аналитического центра Института международных исследований, МГИМО (У) МИД России

В книге использованы материалы следующих мероприятий:

Круглый стол «Исламское государство: идеологические аспекты экстремизма» (презентация доклада Г.И.Мирского «Радикальный исламизм: идейно-политическая мотивация и влияние на мировое мусульманское сообщество». 10 июля 2015 г., Российский совет по международным делам (РСМД), г. Москва. Участники: Лукьянов Ф.А., директор по научной работе Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай»; Тимофеев И.Н., программный директор Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай», директор программ РСМД; Мирский Г.И., доктор исторических наук, профессор, факультет мировой экономики и мировой политики, Национальный исследовательский институт «Высшая школа экономики», и другие

Круглый стол «ИГ: альтернативное государство или просто террористы?» (презентация Валдайской записки В.А.Кузнецова «Исламское государство: альтернативная государственность?»). 24 ноября 2015 г., Российский совет по международным делам (РСМД), г. Москва. Участники: Лукьянов Ф.А., директор по научной работе Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай»; Тимофеев И.Н., программный директор Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай», директор программ РСМД; Кузнецов В.А., руководитель Центра арабских и исламских исследований Института востоковедения РАН, и другие

Предисловие. Политическая каллиграфия

Валдайский клуб подготовил очередную книгу – она у вас в руках, – книгу о ситуации на Ближнем Востоке, книгу, посвященную преимущественно так называемому «Исламскому государству».

Как мне представляется, и об этом, кстати, говорится в книге, в той ее части, что посвящена медиаобразу ИГ, мы мало знаем об ИГ, с трудом осознаем это явление и до конца не понимаем, а все же как его классифицировать, в какой класс, вид или род международных субъектов его записать? Что перед нами – опасное, полубезумное, но все же маргинальное образование? Закономерный этап развития исламских обществ? Тоталитарная, самоубийственная химера, разрушительная до крайности? Что-то еще? И вообще, мы имеем дело с более или менее разрозненными шайками террористов или же с чем-то вроде фашистской Германии, то есть со сложным и опасным квазигосударственным образованием?

А от этого возникает очень много вопросов, например, может ли ИГ победить и установить халифат на значительной части земной суши? Когда мы говорим о терроризме, то понимаем всю его опасность, но все же нам ясно, что вероятность «победы» террористов невысока. Даже «Аль-Каиде», могущественной и опасной организации, явно не под силу свергнуть настоящее государство. Да и не претендует та же «Аль-Каида» на государственную власть.

А вот ИГ претендует. И, что характерно, пока победить ИГ не особенно удается. Так может или не может экспансия ИГ быть успешной? И если да, то в каких пределах?

ИГ, он же Халифат, вроде как государство, причем основанное на крайне архаичных принципах и на крайне ригористичном прочтении Корана. Но как государство ИГ – современное или нет? В сфере коммуникаций – бесспорно. А еще в чем? Как поступит ИГ, если в его руках окажется ядерное или химическое оружие? Будет ли это означать немедленную ядерную или химическую войну?

Или другой вопрос: а можно ли как-либо вступить в переговоры с ИГ? Вдруг не исключен компромисс? Или правы те, кто говорит, что руководство ИГ – согласно своим установлениям – не может вступать ни в какие переговоры ДО того, как враги сдадутся, что ИГ может разговаривать с другими общностями только сверху вниз, только с позиции господства.

В общем, существует множество вопросов, на которые не просто найти ответы. Но часть из них – прямо у вас руках, в книге, что счастливо досталась вам.

Андрей Быстрицкий,

председатель Совета Фонда развития и поддержки

Международного дискуссионного клуба «Валдай»

Радикальный исламизм: сила идеи[1]

Георгий Мирский

Исламистский экстремизм, или радикальный ислам, – мир столкнулся с опасностью глобального масштаба. Дело не в том, что число мусульман в мире приближается к полутора миллиардам – из них экстремистов, а тем более террористов, вероятно, меньше одной сотой процента. Но это безумно энергичное, фанатичное, беспощадное и бесстрашное меньшинство, в распоряжении которого – Интернет. Идеи радикальных исламистов пользуются огромной популярностью среди мусульманской молодежи, люди из более чем 80 стран нахлынули на территорию Ирака, контролируемую ИГ, тысячи европейцев отправляются воевать на Арабский Восток, обратившись перед этим в ислам.

В чем разница между исламом и исламизмом? Спросите людей на улице – почти никто не ответит. В самом сжатом виде можно сказать так. Ислам – это религия и образ жизни, основа целой цивилизации, элемент идентичности сотен миллионов людей, порождающий солидарность мирового мусульманского сообщества. Исламизм – это политическое движение, базирующееся на радикальной идеологии, суть которой – фундаментализм, убежденность в том, что все беды мусульманского мира происходят от забвения основ «чистого, праведного, истинного ислама предков», от попыток воспринять чуждые ценности и не подходящее для мусульман светское устройство общества.

Исламский фундаментализм базируется на органических положениях ислама, но искаженных и приспособленных для нужд насилия и террора. И если спросить тех мусульман, которые, может быть, не одобряют террор, но в общем сочувствуют идеям «Аль-Каиды», в чем причина этой симпатии, ответ будет: «Наша вера, ислам, единственная истинная религия, находится под угрозой, ее хотят уничтожить, мир ислама подвергается опасности новой колонизации, происходят вооруженные интервенции (Афганистан, Ирак, Ливия), более того, существует дьявольский заговор Большого Сатаны и сионистов с целью подрыва мусульманских ценностей».

На этой идейной основе родилась «Аль-Каида», организация арабских добровольцев, прибывших в Афганистан для борьбы против советских войск, которые были введены в эту страну в конце 1979 года с целью оказания помощи пришедшему к власти революционному правительству. Война велась под лозунгом «джихада», «священной войны против неверных», и «Аль-Каида» получила существенную поддержку от США и Пакистана. После окончания афганской войны основатель «Аль-Каиды» Усама бен Ладен создал несколько дочерних группировок, одна из которых в 2003 году в Ираке пришла на помощь суннитам, потерявшим власть в результате американской интервенции. Первое ее название – «Аль-Каида в Ираке», второе – «Исламское государство в Ираке», третье – ИГИЛ, «Исламское государство в Ираке и Леванте». Сейчас – просто «Исламское государство», без упоминания каких-то стран. Государство. Более того – халифат.

Лозунг все три десятилетия остается тот же: защита ислама от неверных, освобождение исконных мусульманских земель («от Андалузии до Бухары»), образование теократических исламских государств, искоренение всех светских начал в обществе. Большинство сторонников джихада, священной войны, относятся к ваххабитской секте суннитского толка ислама. Крайне нетерпимая, эта секта с особой ненавистью преследует шиитов, тоже мусульман, но «не тех».

Главные враги суннитских исламистов – американцы, шииты и евреи.

К 2010 году джихадисты в Ираке, не сумев добиться победы над шиитами и американцами, ушли в тень, но тут подоспела «арабская весна» в Сирии. Боевики двинулись туда, участвовали в войне против «шиитского режима» Башара Асада и весной 2014 года вернулись обратно в Ирак, зная, что там их готовы поддержать суннитские племена, ненавидящие руководимое шиитами правительство аль-Малики. Дальнейшее известно. Образовалось реальное квазигосударство, контролирующее серьезные энергетические и водные ресурсы Ирака и Сирии и располагающее настоящей армией, воюющей сразу на всех фронтах.

Исламизм, его становление и эволюция

Существует немало определений исламизма. По мнению российского исследователя Дмитрия Нечитайло, это «идейное течение в мусульманской мысли новейшего времени, основанное на представлении о необходимости утверждения в обществе и государстве в определенных политических границах или в планетарном масштабе господства всеобъемлющего исламского комплекса правил поведения – шариата»1. Другой наш ученый, Александр Игнатенко, предлагает такую дефиницию: «Идеология и практическая деятельность, ориентированные на создание условий, в которых социальные, экономические, этнические и иные проблемы и противоречия любого общества (государства), где наличествуют мусульмане, а также между государствами, будут решаться исключительно с использованием исламских норм, прописанных в шариате (системе нормативных положений, выведенных из Корана и сунны). Иными словами, речь идет о реализации проекта по созданию политических условий для применения исламских (шариатских) норм во всех сферах человеческой жизнедеятельности. Именно поэтому исламизм именуется еще политическим исламом или политизированным исламом»2.

Алексей Малашенко указывает, что исламизм «призывает к реставрации первоначальных, недеформированных или утраченных на дорогах истории исламских ценностей», а также «предлагает идеальный вариант устройства общества, а значит, и государства, основанного на законах шариата, социальной справедливости, с сильным правителем». Малашенко подчеркивает, что идеология и практика исламизма направлены на решение не религиозных, но чисто светских проблем обустройства общества»3.

С понятием «исламизм» соседствует или перекрещивается другой термин – «салафизм», или «салафийя». Это слово происходит из выражения «ас-салаф ас-салихун» («праведные предки») и обычно переводится на Западе как «фундаментализм». Имеется в виду возвращение к первоосновам ислама (back to fundamentals). Действительно, салафиты призывают следовать тому, что существовало в эпоху первоначального ислама, еще «чистого», незамутненного и неискаженного. Исламизм, по мнению Малашенко, это не что иное, как продолжение, нынешний вариант салафийи^4. Ведь возникновение салафийи ассоциируется еще с таким давно жившим ученым (улемом), как Ахмад Таки ад-дин Ибн Таймийя (1263–1328), которого многие считают патриархом, родоначальником и вдохновителем мусульманского фундаментализма. Ибн Таймийя, именем и учением которого широко пользуются современные исламисты-радикалы, категорически отвергал любые недозволенные нововведения, считая их ересью, не допускал разделения государства и религии, боролся с культом святых и с культом Пророка, осуждал паломничество к святым могилам, не признавал и жестко осуждал шиитов. Следует наряду с ним упомянуть и жившего на пять столетий позже Мухаммада ибн Абд аль-Ваххаба, автора «Книги единобожия», имя которого сейчас известно во всем мире, так как на базе его сурового и жестокого учения образовалась секта ваххабитов. Красная нить ваххабизма, ставшего официальной идеологией в Саудовской Аравии, – расширительное толкование такого важного понятия мусульманской теологии, как такфир, отступление от единобожия. Ваххабиты считают такфиром любое, малейшее отступление. Допустивший его мусульманин превращается в «неверного», хуже того – в вероотступника, что карается смертью. Таким образом, ваххабиты – это крайние салафиты, абсолютные экстремисты. Идеи ваххабизма исповедуют «Аль-Каида» и возникшая на ее основе группировка «Исламское государство».

В России и странах СНГ термин «салафиты» употребляется мало, зато ваххабитами (а чаще всего ваххабистами) называют всех радикальных исламистов, прежде всего террористов.

Еще один родственный термин – «джихадисты», сторонники вооруженной борьбы. О самом понятии «джихад» речь будет идти ниже. Пока же отметим, что все джихадисты – безусловно, салафиты, поскольку вооруженная борьба рассматривается как средство не только для защиты ислама, но и для построения «чистого, праведного» исламского порядка по образцу «общества предков». Но не каждый салафит – джихадист. Можно быть фундаменталистом и в то же время осуждать экстремизм, а тем более терроризм.

Вообще радикальное исламистское течение можно изобразить в виде цепочки. Первое ее звено – ученые (улемы), салафиты-фундаменталисты, пришедшие к единодушному выводу о том, что все беды мусульманского сообщества от забвения подлинного ислама. После идеологов на сцену выходят исламисты (или джихадисты), люди дела, борцы.

Фундаментализм – политический радикализм – экстремизм – терроризм. Эта цепочка может прерваться после первого же звена, но может и продолжиться вплоть до «Аль-Каиды» и «Исламского государства».

Как отмечал А.Игнатенко, «в самих странах распространения ислама, например арабских, различие между мусульманами и исламистами вполне осознается, принимается (в том числе самими исламистами) и находит свое выражение в употреблении разных слов – муслимун (мусульмане) для обозначения тех, кто понимает и практикует ислам как религиозную веру, и исламийюн (исламисты) для называния тех, кто рассматривает ислам как теорию и практику по преимуществу политического действия»5.

Но и то, и другое существует в рамках мусульманского мира, который А. Малашенко характеризует так: «Мусульманский мир определяется его религиозными (а не политическими или этническими) границами… В начале ХXI века мусульмане все более осознают себя единым массивом с общей (несмотря на разночтения) конфессиональной традицией, схожей историей, общими целями и общим противником. Понятие «уль-умма аль – исламийя» – «исламская нация» – укоренено в сознании мирового мусульманства и не ставится под сомнение ни одним политиком, какого бы направления он ни придерживался… Мусульмане отождествляют свою этническую принадлежность с конфессиональной». Мусульманский мир, по определению Малашенко, можно рассматривать «как единое конфессионально-культурное и идеологическое пространство»6.

Мусульманская солидарность, пожалуй, не имеет себе равных. Автор этих строк побывал однажды на свадьбе в Намангане (Узбекистан) и спросил у новобрачных, прав ли он, углядев, что узбек женится на таджичке. Оба моментально ответили, что это совершенно верно, но не имеет значения. «Главное, что мы оба мусульмане». Подумалось: вот если бы сочетались браком, например, итальянец и француженка, можно ли было бы от них услышать: «Главное, что мы христиане»?

Из такого рода солидарности и родилась идеология исламизма в ее современном виде как развитие и продолжение салафизма.

Как уже отмечалось выше, советская интервенция в Афганистане побудила многих молодых арабов отправиться на войну против «неверных». Для всех тех, кто испытывал жгучее недовольство, фрустрацию по поводу упадка роли исламского сообщества в мире и торжества «агрессивного империализма и его оруженосца – Израиля», появилась возможность проявить себя в деле. Правда, парадоксальным образом тем врагом, с которым надлежало бороться во имя ислама, оказался не Запад и не сионизм, а Советский Союз. Но из этого не предвиденного в теории положения был найден выход: он заключался в термине «сверхдержава».

Подобно «главной» сверхдержаве, Соединенным Штатам, СССР, как определили идеологи нарождавшегося исламизма, тоже был намерен поработить мусульманские страны. Как раз в это время лидер победившей в Иране «исламской революции» аятолла Хомейни выдвинул свой знаменитый лозунг «Смерть Америке, смерть Израилю, смерть Советскому Союзу!».

Трое арабских исламистов – Абдалла Аззам, Усама бен Ладен и Айман аз-Завахири – создали «Аль-Kаиду». Они занимались организацией переправки в Пакистан арабских добровольцев, их обучением и вооружением. Число арабов, прибывающих в Пакистан с тем, чтобы впоследствии воевать в Афганистане против советских войск, росло. Только в 1987–1989 годах в Пакистан прибыло около 5 тысяч арабских добровольцев (правда, 90 % их так и остались в Пакистане, не добравшись до афганских полей сражений). Бен Ладен и Аззам в Пешаваре создали «бюро услуг» для арабских моджахедов, связавшись для этого с пакистанской и саудовской разведками. Отправкой добровольцев всех национальностей в Афганистан занималась знаменитая пакистанская ISI (Inter-Service Intelligence), межведомственная разведка, разумеется, тесно связанная в то время с ЦРУ: Пакистан и США совместно организовывали обучение и вооружение отрядов моджахедов, воевавших против Советской армии в Афганистане. И с межведомственной пакистанской разведкой бен Ладен, безусловно, сотрудничал. Отсюда пошла легенда о том, что он был платным агентом ЦРУ. Никаких доказательств этого нет.

Споры шли и идут в среде исламистов по вопросу о том, чему следует отдавать приоритет – борьбе с внешним (дальним) врагом или внутренним (ближним). Сторонники концепции главного исламистского идеолога Сайида Кутба полагали, что главное – навести порядок у себя дома, покончить с коррумпированными предательскими верхушками, создать транснациональное исламское государство. Но бен Ладен и Завахири все больше склонялись к тому, чтобы перенести центр борьбы на международную арену. Скорее всего, они убедились в том, что совершать революции в мусульманских странах будет намного труднее, чем устраивать взрывы в государствах Запада.

В августе 1996 года в Джалалабаде бен Ладен, вернувшийся в Афганистан после долгого отсутствия, объявил джихад Америке. Отправленный во многие арабские газеты по факсу текст назывался «Декларация джихада против американцев, оккупирующих страну двух святых мечетей» (то есть Саудовскую Аравию).

«Смыть несправедливость, совершенную по отношению к мусульманской нации коалицией иудеев и крестоносцев». – Бен Ладен перечислил страны, где мусульмане подвергаются унижению и порабощению. Это Палестина, Ирак, Ливан, Чечня, Босния, Таджикистан, Эфиопия, Сомали, Кашмир, Ассам, Таиланд, Бирма и Филиппины. «Я счастлив вернуться в эти афганские горы, где была раздавлена величайшая военная атеистическая держава в мире». Он призывал «начать с главного и отбросить американского врага, оккупирующего нашу землю». В этой декларации, как и во многих последующих воззваниях, бен Ладен ставил в качестве первоочередной задачи освобождение не Палестины, а именно «святой аравийской земли», оскверненной присутствием американских войск с того момента, когда король Саудовской Аравии призвал их в 1990 году, чтобы защитить свою страну от возможного нападения Саддама Хусейна^7.

Стратегическая задача ясна: прежде всего изгнать «неверных» из Саудовской Аравии, земли Пророка, заодно покончить с продажной монархией, затем освободить Палестину от сионистов и создать условия для торжества праведного, не искаженного отступниками ислама на всех «исторических» мусульманских землях. Избавить мусульман от господства «джахилийи», как учил Сайид Кутб. (Этот термин, буквально переводимый как «невежество», обозначал языческое, бездуховное состояние арабского общества до появления Мухаммеда. Кутб ввел понятие «новая джахилийя» для определения того состояния мира, в котором он оказался вследствие упадка истинной веры и временного преобладания безбожного, растленного образа жизни, навязываемого западной цивилизацией.)

Бен Ладен навсегда остался верным учеником Кутба, апостола джихадизма. Он воспринял также тезис своего наставника и старшего соратника Аззама о том, что война против советской интервенции в Афганистане является джихадом и индивидуальным долгом каждого мусульманина, и расширил его, утверждая, что каждый мусульманин обязан участвовать в джихаде против обеих сверхдержав.

«Советский Союз, – заявил впоследствии бен Ладен, – вошел в Афганистан в конце 1979 года, а через несколько лет с помощью Аллаха его флаг был спущен и выброшен в мусорную яму, и не осталось ничего, что можно было бы назвать Советским Союзом. Это освободило исламские умы от мифа о сверхдержавах. Я уверен, что мусульмане смогут положить конец легенде о так называемой сверхдержаве Америке»8.

Если бы советские войска продолжали воевать в Афганистане, несомненно, Советский Союз был бы главной мишенью «Аль-Каиды». Но Михаил Горбачев избавил бен Ладена от войны на два фронта: теперь удар наносился по единственной оставшейся сверхдержаве. Было решено превратить Афганистан в «кладбище для американцев». И в феврале 1998 года появляется второй из двух основополагающих документов бен Ладена – манифест о создании «Мирового исламского фронта джихада против иудеев и крестоносцев». Понятно, что под крестоносцами подразумевается Запад. Иногда фигурирует другой перевод, где говорится о «фронте борьбы против евреев и крестоносцев» (в арабском языке словом «яхуд» обозначаются и евреи, и иудеи). В манифесте декларируется, что американская оккупация Аравии в 1991 году, эмбарго, наложенное на Ирак, и безоговорочная поддержка Израиля означают, что Америка открыто объявила войну Аллаху и его Пророку. Далее идут слова: «Убивать американцев и их союзников, гражданских или военных, является долгом каждого мусульманина, который на это способен, в какой бы стране он ни находился… Мы призываем, с разрешения Аллаха, каждого верующего мусульманина, желающего быть награжденным Аллахом, следовать приказу Аллаха убивать американцев и забирать их имущество в любом месте и в любое время»9.

Американцы, безусловно, прозевали становление мощной террористической организации, ставшей их главным врагом.

Апофеозом террористической кампании, развязанной «Аль-Каидой», стала акция 11 сентября 2001 года, которую исламисты называют «Битва при Манхэттене». 19 террористов, лично отобранных бен Ладеном, атаковали башни-близнецы в Нью-Йорке и здание Пентагона в Вашингтоне. Погибло более 3 тысяч человек.

Первоначально бен Ладен не объявил об ответственности «Аль-Каиды» за события 11 сентября. По понятной причине: если бы он это сделал, американская военная кампания в Афганистане выглядела бы как вполне закономерный акт возмездия – «око за око». Любой мусульманин именно так бы это и расценил. А надо было, чтобы весь исламский мир воспринял вторжение Америки в Афганистан как неспровоцированную агрессию под совершенно надуманным предлогом и поднялся бы на борьбу с «неверными».

Впоследствии этот мотив перестал быть актуальным: «Талибан» все равно уже был свергнут и никакого всеобщего восстания мусульман не произошло. В своем обращении к мусульманскому сообществу 14 февраля 2003 года бен Ладен превозносил акцию 11 сентября как «смелую и великолепную операцию, равной которой человечество еще не видело», и отметил, что «были разрушены идолы Америки… удар был нанесен в самое сердце министерства обороны и по американской экономике»10. Еще откровеннее он высказался 29 октября 2004 года в обращении, транслировавшемся радиостанцией «Аль-Джазира»: «Мы будем изматывать Америку, пока она не обанкротится… Например, «Аль-Каида» затратила на операцию 11 сентября 500 тысяч долларов, в то время как Америка потеряла в результате этого события и его последствий 500 миллиардов; значит, каждый доллар «Аль-Каиды» победил миллион долларов»11.

Бен Ладену также принадлежат слова о том, что акция 11 сентября – это «конвой мусульман, успех которого обеспечил Бог»12.

«Аль-Каида» называет акцию 11 сентября операцией «Манхэттен» и расценивает ее как «жемчужину истишхада» (этот термин, имеющий тот же корень, что и «шахид», означает самопожертвование, мученичество во имя веры). Завахири в своих многочисленных публикациях восхваляет «героев операции «Манхэттен». Исламисты каждый год отмечают годовщину этой операции. Съезд движения «Мухаджир» (его центр находится в Англии) в 2003 году проходил под лозунгом «The Magnificent Nineteen» («Великолепные 19»), по аналогии со знаменитым фильмом «Великолепная семерка». В свете этих признаний смешно и глупо выглядят продолжающиеся до сих пор попытки представить 11 сентября как «постановку» или как акцию, осуществленную самими американцами (либо ЦРУ совместно с «Моссадом» и т. д.). Издаются книги, ставятся кинофильмы, люди зарабатывают на явной лжи громадные деньги, в то время как сами исламисты гордятся этой акцией как беспрецедентным подвигом.

Давно уже нет никакого сомнения в подлинных целях операции 11 сентября: устроить широкомасштабную провокацию, которая сделала бы неизбежным военный удар США по одной из мусульманских стран. Дело в том, что бен Ладен в 90-х годах разочаровался как в возможности поддержки своего «святого дела» правительствами государств исламского мира (и Саудовская Аравия, и Судан преподнесли ему горькую пилюлю), так и в способности и желании мусульманских народных масс свергнуть «нечестивую власть» и изгнать «крестоносцев». Что оставалось?

План бен Ладена был смелым и в то же время логичным. Первый этап – мощный, беспрецедентный террористический удар в самое сердце главной державы «мира неверных». Ни один лидер государства не может оставить это без ответа; возмездие неизбежно, и оно-то как раз и желательно. Второй этап: интервенция Запада в одну из мусульманских стран, затяжная война с бомбежками городов, во время которой телевидение будет беспрерывно показывать окровавленные трупы мусульманских женщин и детей, и мусульмане всего мира будут доведены до белого каления, возмущены зверствами империалистических захватчиков. Третий этап: поскольку связанные с Западом (даже «продавшиеся ему») правительства стран исламского мира не способны по определению на решительный воинственный отпор интервентам, массы поднимаются против этих правительств. Революции или, по крайней мере, бунты против «нечестивой власти», смена режимов в таких ключевых странах мира ислама, как Пакистан, Саудовская Аравия, Египет, Иордания. Установление власти исламистов – триумф джихада.

Первая половина плана была осуществлена безупречно. Акция, во-первых, потрясла американское общество и, во-вторых – что гораздо важнее, – привела к американскому вторжению в Афганистан. Но дальше все вышло не так, как было задумано. За считаные недели американцы с помощью Северного альянса выгнали талибов из бо́льшей части Афганистана, никаких бомбардировок городов не потребовалось, никакие тысячи жертв так и не появились на экранах телевизоров, исламский мир не «разогрелся», не возмутился и не поднялся против агрессоров и их пособников, «нечестивых» правителей мусульманских государств. Главная цель грандиозной провокации так и не была достигнута.

Причин неудачи «большого проекта» бен Ладена было три. Во-первых, он планировал длительную войну, рассчитывая повторить то, что, по его мнению, произошло с Советской армией: до такой степени измотать врага, чтобы само руководство государства-интервента поняло, что минусы продолжения военной кампании намного перевешивают плюсы. Но бен Ладен, видимо, даже не мог предположить, что американские вооруженные силы, использующие ультрасовременную технологию ведения боевых действий, окажутся столь эффективными (хотя опыт «Бури в пустыне» весной 1991 года, американского блицкрига и разгрома войск Саддама Хусейна должен был бы предостеречь его от недооценки военной машины США). Во-вторых, он недооценил боеспособность Северного альянса, который смог оказать чрезвычайно ценную помощь отрядам американских коммандос. В-третьих, главарь «Аль-Каиды» вряд ли думал, что российский президент Владимир Путин решительно и моментально солидаризируется с Бушем и – что еще важнее – повлияет на позицию руководства республик Центральной Азии с тем, чтобы побудить их предоставить аэродромы для американской авиации.

Не меньшим разочарованием для бен Ладена стала диаметрально изменившаяся позиция еще недавно дружественного руководства Пакистана. Он не учел, что Пакистан, крайне обеспокоенный сближением США с Индией, сочтет, что вернуть себе расположение заокеанского союзника важнее, чем помочь «Талибану» сохранить власть в Афганистане. Такое «предательство» Исламабада, несомненно, явилось для «Аль-Каиды», равно как и для талибов, тяжелым ударом.

Тяжелым, но не смертельным. Под ударами американцев и Северного альянса талибы приняли единственно правильное решение: не ввязываться в совершенно бесперспективные бои за города, отступить далеко в горы, сохранив живую силу, и приготовиться к реваншу, к длительной партизанской войне. Они также рассчитали, что, какова бы ни была позиция пакистанского президента Первеза Мушаррафа, пуштунские племена по другую сторону афгано-пакистанской границы не оставят своих соплеменников в беде, дадут им убежище.

Этот план оправдал себя. Уже через пару лет, отдохнув и перевооружившись, талибы начали свое возвращение в Афганистан, и последовала новая фаза войны, которую теперь не ожидали уже американцы, – войны, продолжающейся до сих пор.

Ситуация вновь изменилась, на этот раз уже не в пользу Америки. Этому способствовало то, что президент Буш, полностью переключившись на Ирак, перестал уделять внимание афганским делам. Вот что писал впоследствии Гэри Скрон, руководитель первой команды ЦРУ, направленной в Афганистан после 11 сентября: «Уже в марте 2002 года американские военные стали выводить многие ключевые подразделения, чтобы перегруппировать их и подготовить к приближающейся войне с Ираком… Военные и ЦРУ не смогли получить дополнительные ресурсы и живую силу для проведения операции по обнаружению бен Ладена – требования, связанные с войной в Ираке, просто этого не позволили»13. Другой сотрудник ЦРУ – Роберт Грениер – согласен с этим: «Наиболее подготовленные и квалифицированные люди, которых мы имели в Афганистане, были командированы в Ирак»)14. Автор книги «В поисках Аль-Каиды» Брус Ридел, также бывший ответственный работник ЦРУ, резюмирует: «Короче говоря, Ирак спас бен Ладена и Муллу Омара»15. В этом и заключается ответ на вопрос, почему американцы не поймали бен Ладена и Омара в горах Тора Бора вблизи пакистанской границы в 2002 году. Брус Ридел считает, что оба лидера были уже «почти пойманы», но… почти. Оба ушли в Пакистан и засели там на долгие годы. Шанс был упущен.

Без создания силового превосходства нельзя было и думать о реализации грандиозного замысла бен Ладена, Завахири и других главарей этой организации. Брус Ридел, один из лучших знатоков «Аль-Каиды», так описывает суть их намерений: «Три ключевые задачи – начать и поддерживать «горячие войны», которые позволят победить Соединенные Штаты так же, как моджахеды победили Советский Союз; создать безопасное убежище в Пакистане для оперативного штаба «Аль-Каиды», образовать ячейки по всему исламскому миру с целью свержения проамериканских режимов, проводить новые рейды против Запада наподобие акций 11 сентября… когда-нибудь, возможно, и с применением атомного оружия. Конечная цель – изгнать США из мусульманского мира (из «уммы»), уничтожить Израиль и создать джихадистский халифат наподобие Османской империи времен ее наивысшего подъема»16.

Для осуществления столь масштабного, даже гигантского замысла необходимо создать превосходство сил над такой могущественной сверхдержавой, как Соединенные Штаты Америки. Но как? У США ультрасовременное оружие, способное в считаные дни разгромить любую армию или коалицию армий стран исламского сообщества, не говоря уже о том, что ни одно правительство и не подумает воевать с Америкой, укрепление отношений с которой для него несравненно важнее бредовых идей о Халифате. Значит, на государства рассчитывать не приходится. Единственным исключением был талибский эмират, но вряд ли это где-то повторится. Соответственно, надеяться можно было только на мусульманское общество, на народ. Здесь у «Аль-Каиды» были в руках серьезные козыри: простота и ясность ее мэсседжа, понятность ее концепции дихотомного, черно-белого видения мира, манихейская идея вечной и вселенской борьбы добра со злом. Все это уже бывало в прошлом, под иными знаменами, и наиболее свежий пример, конечно, идея мирового социализма, переустройства человеческого общества на основах справедливости и равенства.

Фиаско этой идеи, крах мировой социалистической системы оказались на руку исламистам. Ведь чем больше чуждых, привнесенных извне идей терпели банкротство, тем легче было убедить мусульман в том, что спасение – только в восстановлении аутентичной исламской идеологии. Но правота салафийи не могла быть подтверждена только риторикой. Требовалась сила, то есть джихад, для того, чтобы мусульманская умма проявила себя как «сильная лошадь». Новизна и заразительность идей бен Ладена заключались в их глобальности, универсальности. Не отражать вторжения врага на ту или иную территорию уммы, а вести планетарную борьбу везде, на любом участке земного шара, ведь лидер «Аль-Каиды» вменил джихад в обязанность любого мусульманина повсеместно.

И для этого недостаточно было просто образования ячеек в тех или иных регионах; нужна была мобилизация самоотверженных, готовых стать шахидами молодых людей везде, где только можно. Акции смертников становились главным оружием, это должно было cтать посильнее, чем атомная бомба врага. Ультрасовременная технология должна быть побеждена силой веры. Сверхоружию противопоставлялась сверхсамоотверженность.

«Мы счастливы умереть во имя Аллаха так же, как вы счастливы, что живете», – неоднократно заявлял бен Ладен западным «крестоносцам». Земля должна была запылать под ногами «неверных» всюду, и на тех исламских землях, которые они незаконно захватили, – от Палестины и Ирака до Андалузии и Чечни, и внутри их собственных стран. Цена этой не стихающей постоянной войны должна была оказаться для «крестоносцев» чересчур высока, и тогда они уйдут из исламских земель, как ушел Советский Союз из Афганистана, и бросят на произвол судьбы своих презренных ставленников, королей и президентов, и поле будет расчищено для торжества идей Халифата.

Есть слово – будет и дело. Вот перечень акций «Аль-Каиды».

– 2002 год. Нападение на синагогу в Джербе, убит 21 человек. Взрывы, устроенные «Джамаа исламийя» (связанной с «Аль-Каидой») на острове Бали, убиты 202 человека. Акция в Момбасе – 15 убитых.

– 2003 год. Акция в Эр-Рияде: 35 убитых. Акция смертников в Касабланке, унесшая жизни 45 человек. Взрывы центра ООН в Багдаде: погибли 24 человека. Убийство аятоллы Бакира аль-Хакима в Неджефе, при этом 83 погибших. Атаки в Эр-Рияде и Стамбуле: убиты соответственно 917 и 63 человека.

– 2004 год. Нападение на пригородный поезд, перевозивший рабочих в Мадриде, погиб 191 человек. Атака на консулат США в Джедде: убиты 9 человек.

– 2005 год. Взрывы смертников в метро и автобусе в Лондоне, 56 убитых.

– 2006 год. Первая акция смертников против пакистанской армии: убиты 35 человек. В последний момент в Великобритании предотвращен захват 10 авиалайнеров на трансатлантических линиях (пункты назначения – Нью-Йорк, Чикаго, Сан-Франциско, Монреаль, Торонто). Они вылетали в годовщину акции 11 сентября и должны были быть взорваны над Атлантикой. На следствии показаны заготовленные видеообращения 6 из 20 террористов, желавших, чтобы на борту самолетов были их жены и дети, которые тоже стали бы, таким образом, шахидами. Если бы акция не была предотвращена, число жертв оказалось бы больше, чем 11 сентября.

– 2007 год. Тройная акция смертников в Алжире: 30 убитых. Взрыв в Йемене, погибли 10 человек. Массированное нападение смертников на жилища курдов-езидов на севере Ирака, убиты около 400 человек. Двойная акция смертников в Алжире: погиб 41 человек. Убийство 4 французских туристов в Мавритании.

– 2008 год. Атака на посольство Дании в Исламабаде: 8 убитых. Двойная акция в Алжире – 57 погибших. Нападение смертников на отель «Мариотт» в Исламабаде: убиты 53 человека. Нападение на здание посольства США в Сане: шестеро убитых.

Было еще немало неудавшихся атак. Известен случай с так называемым shoe bomber, который должен был в самолете привести в действие взрывное устройство, скрытое в подметке его ботинка. А под Рождество 2009 года в США был вовремя схвачен «бомбист нижнего белья» (underwear bomber), Омар Абдумуталлаб, прятавший в трусах устройство, способное проделать в фюзеляже самолета дыру размером с баскетбольный мяч. Еще один террорист был арестован в США, когда он оставил в самом центре Нью-Йорка начиненный взрывчаткой автомобиль, обнаруженный благодаря бдительности прохожих и полиции.

В Англии и Франции были арестованы люди, собиравшиеся взорвать соответственно здание парламента в Лондоне и собор Парижской Богоматери в Париже^17.

Лидеры «Аль-Каиды» иногда признавали ответственность за теракты, иногда отмалчивались. Например, об атаке смертников в Лондоне, приведшей к гибели 56 мирных жителей, Завахири отозвался так: «Благословенный лондонский рейд, как и предыдущие рейды в Нью-Йорке, Вашингтоне и Мадриде»18.

Рассмотрим теперь деятельность региональных ячеек «Аль-Каиды». Среди них прежде всего следует отметить иракскую ячейку, образованную после интервенции США и Великобритании в Ирак весной 2003 года. Бен Ладен и Завахири сразу поняли, какие неоценимые возможности им предоставляются в стране, на территорию которой вторглись иностранные войска. Они уже, вероятно, рассчитывали на повторение афганской ситуации 1979 года, когда в ответ на ввод советских войск тысячи арабских добровольцев направились в Афганистан, чтобы пополнить ряды местных моджахедов. Была сразу же создана организация, получившая известность как «Аль-Каида в Двуречье (Месопотамии)» или «Аль-Каида в Ираке». Ее возглавил иорданец Абу Мусаб аз-Заркауи, человек волевой, энергичный, крайне честолюбивый и беспредельно жестокий. Первой его серьезной акцией было убийство летом 2003 года виднейшего шиитского политика, аятоллы Мухаммеда Бакира аль-Хакима, лидера Высшего совета исламской революции в Ираке. Затем последовали взрывы шиитских мечетей в Неджефе и Багдаде в марте 2004 года, в Неджефе и Кербеле в декабре 2004 года и дважды в Самарре в феврале 2006-го и мае 2007 года. Стало ясно, что главным врагом для Заркауи были не столько американцы, сколько шииты, которых он ненавидел и презирал. Более трех четвертей жертв «Аль-Каиды» в Ираке были не интервенты, а иракцы, преимущественно шииты. За первые два года деятельности этой организации на ее долю пришлось всего 14 % операций против иностранных войск, но 42 % акций смертников, которые как раз и влекли за собой массовые жертвы мирного населения. Заркауи ввел в практику обезглавливание пленников, иногда лично рубил головы.

В ноябре 2005 года он вдруг перенес войну на территорию своей родины, Иордании. Его люди устроили взрыв в одной из лучших гостиниц Аммана. Погибли 60 человек, собравшихся на семейное торжество. Все – иорданцы, хотя «Аль-Каида» утверждала, что акция была направлена против агентов «Моссада».

8 июня 2006 года в результате удара американской авиации по убежищу «Аль-Каиды» Заркауи был убит. В октябре того же года руководящий орган джихадистов Совет шуры муджахидов объявил о создании Исламского государства Ирак. Решено было таким образом объединить «Аль-Каиду» с местными суннитскими группировками боевиков, придать «суннитскому сопротивлению» более иракский характер. Ведь одной из причин роста недовольства местных суннитов было именно то, что в «Аль-Каиде» воевали арабы из других стран, внедрявшие в Ираке свои бесчеловечные методы ведения борьбы. Число иностранных боевиков, которых «Аль-Каиде» удавалось ежемесячно посылать в Ирак, упало в 2007 году с 200 до 40. Если в 2007 году «Аль-Каида» осуществила около 300 акций, то в следующем полугодии – всего 28, за этот же период число жертв сократилось с 1500 до 125. В целом за два года число нападений на американцев сократилось в 7 раз^19.

Как писал Жан-Пьер Филью, «Аль-Каида в Ираке» «оказалась низведенной до роли машины, фабрикующей такфир, то есть подвергающей анафеме своих же единоверцев, которых обвиняют в отступничестве от веры, чтобы удобнее их ликвидировать»20.

«Аль-Каида в Ираке» переиграла сама себя. Ее зверства, практиковавшиеся акции смертников, при которых гибла масса простых жителей, ее стремление насаждать самые бесчеловечные и мракобесные нормы шариата, наконец, ее попытки отобрать у шейхов суннитских племен выгодный канал контрабандной торговли – все это привело к тому, что значительная часть суннитских боевиков-иракцев повернулась против пришельцев. Союзники стали врагами, суннитские боевики вступили в альянс с американцами, рассудив, видимо, что «Америка – это плохо, но «Аль-Каида» – еще хуже. Были созданы «советы пробуждения», в которые вошли «сыны Ирака», суннитские боевики, переменившие фронт и выступившие против «Аль-Каиды». В октябре 2006 года в провинции Аль-Анбар было сформировано движение «Ас-Сахва» («Пробуждение»), вступившее в альянс со вчерашними врагами, американцами. В течение года Рамади и Фаллуджа, главные города провинции Аль-Анбар (которая занимает почти треть всей площади Ирака), были очищены от боевиков «Аль-Каиды».

Казалось, что с «Аль-Каидой в Ираке» покончено. Однако сирийская гражданская война дала этой группировке второе дыхание. Нынешний кризис начался, когда боевики ИГ (так стала называться организация, отбросив названия «Ирак» и «Левант»), вдоволь навоевавшись в Сирии как против режима Асада, так и против конкурентов из оппозиции, решили вернуться в Ирак, откуда они вышли тремя годами раньше. Лидер организации Абу Бакр аль-Багдади провозгласил создание Халифата, а себя объявил халифом Ибрагимом.

В Ираке блицкригу джихадистов благоприятствовало широкое возмущение суннитских масс политикой правительства во главе с шиитом Нури аль-Малики. Ведь после свержения американцами в 2003 году Саддама Хусейна вся социальная пирамида в стране перевернулась с ног на голову: выборы дали большинство шиитам (60 % населения). Американцы, сделавшие Малики главой правительства, советовали ему привлекать к власти суннитское меньшинство. Он же, напротив, удалил суннитов со всех значимых позиций в государстве. Тех суннитских боевиков, которые в 2008 году согласились сотрудничать с властью и совместно бороться против «Аль-Каиды», отказались включить в армию. Малики потребовал и добился вывода американских войск, что было ошибкой, ведь морские пехотинцы не допустили бы сейчас суннитских боевиков в Мосул.

Ворвавшись в Ирак в июне 2014 года, джихадисты захватили Мосул, второй по величине город Ирака, обратили в бегство иракскую армию, получили несметное количество американского оружия и военных материалов. Им помогали местные сунниты. Политика Малики восстановила против власти суннитские племена как раз в той части страны, которая прилегает к Сирии.

Это было лишь начало. Сейчас ИГ – это не группировка, а настоящее террористическое государство. Туда нахлынули десятки тысяч людей из 80 стран исламского мира, многие с семьями. Халифат уже захватил треть территории Ирака и четверть территории Сирии, контролирует важнейшие энергетические и водные ресурсы обеих стран. Наконец, мощной базой благосостояния «государства душегубов» были огромные средства, передававшиеся ему религиозными фондами Саудовской Аравии (но не саудовской властью, как ошибочно считают некоторые; династия понимает, что наследники бен Ладена – ее смертельные враги). В руках халифатистов электропроизводящие мощности на Тигре и Евфрате. Но главное – это нефть, от продажи которой ИГ зарабатывало до 2 миллионов долларов в день. Исламисты по демпинговым ценам продавали ее не только Турции и Иордании, но даже своему врагу – сирийскому режиму Башара Асада. Кстати, в Сирии многие уверены, что Асад втайне поощрял джихадистов, считая их своими объективными союзниками в борьбе против «Свободной сирийской армии» и других сил умеренной прозападной оппозиции. Если это так, то тактически Асад выиграл, так как «умеренные» не получают от Запада серьезного оружия именно из-за опасений, что оно попадет в руки исламистов. Стратегически же он проиграет: ИГ доберется и до него.

После молниеносного взятия Мосула все стали гадать: куда двинутся джихадисты. Самой вероятной мишенью выглядел Багдад, к которому боевики ИГ быстро приблизились. Но все получилось иначе. Десятки тысяч добровольцев-шиитов ринулись с юга на фронт – защищать не только столицу (в которой, кстати сказать, шиитов больше, чем суннитов: 4 миллиона из 6), но и священные для всех шиитов мира города Неджеф и Кербела, где похоронены Али и Хусейн, зять и внук пророка Мухаммеда.

Багдад и вообще центральный Ирак оказались крепким орешком для боевиков ИГ, которые внезапно повернули в другую сторону и вторглись в регион Иракский Курдистан, фактически являющийся самостоятельным квазигосударственным образованием вот уже в течение двадцати лет. Перед этим исламисты на захваченной ими земле уничтожили все шиитские мечети и христианские храмы, монументы, даже гробницу библейского пророка Ионы, а христианам предъявили ультиматум: либо отречься от своей веры и принять ислам, либо платить крупные налоги, либо… их судьбу решит меч.

Затем отряды ИГ двинулись на автономный регион Иракский Курдистан, подошли к главному городу региона Эрбилю, и в этот момент президент Обама, всячески уклонявшийся от вмешательства, уже должен был сделать решающий шаг. Нельзя допустить, чтобы исламисты поработили курдов, единственных верных союзников Америки на всем Ближнем Востоке. Американская авиация нанесла удары по джихадистам и спасла Эрбиль. Вскоре стало ясно, что невозможно воевать против ИГ в Ираке, не сокрушив их базу и тыл в Сирии. Началась новая фаза войны на Арабском Востоке.

Немного о других ячейках транснациональной сети.

В Северной Африке 24 января 2007 года была образована «Аль-Каида в исламском Магрибе», в которую вошли алжирская «Салафитская группа проповеди и битвы» Абдельмалека Друкдаля, «Исламская боевая ливийская группа» Абу Фараджа аль-Либи, «Тунисская боевая исламская группа» и другие. Создана и сахарская ветвь организации. Но основная энергия «Аль-Каиды» была сосредоточена на северо-западе Алжира, в так называемом треугольнике смерти. Там 19 августа 2008 года была совершена самая кровопролитная акция – нападение на школу полиции в провинции Бумерд (45 убитых). Еще до этого, 8 июня 2008 года, был убит французский инженер в Лахдарии, при этом погибли 11 алжирцев, гражданских лиц. И в дальнейшем каждый раз оказывалось, что в результате акций «Аль-Каиды» в Магрибе, как и в Ираке, подавляющее большинство жертв составляли местные жители.

Гораздо важнее для бен Ладена была Саудовская Аравия; свержение «нечестивой монархии» стало его заветной целью, и он воспользовался вторжением США в Ирак в 2003 году, чтобы на волне антиамериканских настроений поднять в королевстве народное восстание. Еще накануне начала американской операции, 14 февраля, лидер «Аль-Каиды» выступил с обращением к исламскому миру, в котором обвинил династию Саудов в том, что она предала Османскую империю англичанам во время Первой мировой войны. Далее, он заклеймил Саудов за то, что они предали палестинское дело евреям и американцам. Наконец, бен Ладен призвал к свержению монархий в Саудовской Аравии, Кувейте, Бахрейне и Катаре, заявив, что все эти короли – предатели и квислинги.

Объявив войну Саудовской Аравии, бен Ладен создал и там ячейку «Аль-Каиды». Позднее, в 2009 году, объединившись с йеменской ячейкой, она получила название «Аль-Каида на Аравийском полуострове». Ее ядро составляли саудовцы-моджахеды, вернувшиеся из Афганистана, ветераны войны против советских войск. В декабре 2004 года при нападении на консульство США в Джидде были убиты 9 человек. Одна за другой начались атаки – то на помещение национальной гвардии в Эр-Рияде, то на полицейские участки, то на кварталы столицы, заселенные иностранцами. В мае 2004 года в Хобаре, на восточном побережье, были убиты 22 человека. В Эр-Рияде похищен и вскоре обезглавлен американец. Уже в следующем месяце саудовские спецслужбы нанесли ответный удар: в ходе успешной операции был убит лидер «Аль-Каиды на Аравийском полуострове» Мокрин. В декабре того же года при нападении на министерство внутренних дел и центр вербовки в полицию погибли 12 террористов, результаты атаки были ничтожными. Наконец, в апреле 2005 года саудовские спецслужбы разгромили главное гнездо джихадистов в Аль-Расе, причем 14 из них были уничтожены, включая нового лидера организации Сауда аль-Утайби. «Аль-Каида на Аравийском полуострове» оказалась обезглавлена.

К 2006 году контрнаступление саудовских властей против «Аль-Каиды» принесло крупные успехи: сорвано более 100 террористических актов, убиты или арестованы свыше 260 боевиков. Последняя крупная акция джихадистов – нападение на нефтеочистительный комплекс в Абкаике, на восточном побережье, закончилась полным провалом, все нападавшие были уничтожены. Саудовские власти организовали внушительную кампанию по их «перевоспитанию». По заявлению властей, успех был достигнут в 80 случаях из 100. Из 2 тысяч боевиков, захваченных в 2004–2007 годы, 700 человек отреклись от своих убеждений и были возвращены в свои семьи^21.

Более успешной может оказаться деятельность йеменского крыла «Аль-Каиды на Аравийском полуострове». Бен Ладен никогда не скрывал, что Йемен – идеальная страна для джихада: слабое государство, могущественные племена, готовые дать убежище боевикам по законам легендарного кланового гостеприимства, тысячи вернувшихся ветеранов афганской войны, горы, где можно укрыться… Чем не второй Афганистан?

Стоит отметить, что Йемен дал непропорционально большое количество добровольцев для войны против советских войск в Афганистане. Из 240 содержащихся в лагере Гуантанамо пленных боевиков 96 – йеменцы.

Сам по себе Йемен не имел для бен Ладена большого значения, он рассматривался как плацдарм для дестабилизации обстановки в соседней Саудовской Аравии; эта заветная цель маячила перед лидером «Аль-Каиды» до конца его дней.

За последнее время в заголовках мировых новостей стали мелькать две африканские группировки исламистских изуверов – «Аль-Шаабаб» в Сомали и «Боко Харам» в северной Нигерии. Что касается первой из них, лидер сомалийских исламистов Ахмед Али Годане и Айман Завахири объявили о заключении союза. В конце 2014 года боевики «Аль-Шаабаб» (название происходит от арабского слова «молодежь») заставили содрогнуться мировую общественность, совершив акции, в ходе которых люди, не умевшие произнести мусульманские молитвы, немедленно расстреливались. А «Боко Харам» (в переводе «Западное образование должно быть запрещено») прославились как захватом сотен школьниц, которых обращали в ислам и выдавали замуж за мусульман, так и организацией взрывов в публичных местах, в том числе в мечетях.

Но что дали многочисленные террористические акты в Европе, Африке, Азии? Убито совсем небольшое количество военнослужащих западных стран, сотни мирных жителей, но по большому счету это ведь ничего не дает в плане изменения расстановки мировых сил в пользу ислама. С Соединенными Штатами не удалось справиться так, как это, по мнению бен Ладена, получилось с Советским Союзом. А широкое применение тактики акций смертников-шахидов, даже при демонстрации всему миру воли и фанатизма джихадистов, имело и контрпродуктивные последствия. Если сначала казалось, например, что чуть ли не все мусульмане Западной Европы поддерживают такие действия, то последующие опросы показали, что в Англии акции смертников одобряют всего 4 % мусульман. И хотя 87 % египтян в 2008 году одобряли стремление «Аль-Каиды» заставить американцев вывести войска из мусульманских стран и прекратить поддерживать Израиль, 74 % опрошенных в Египте считали, что акция 11 сентября имела негативное значение для мусульманского мира. В Саудовской Аравии в 2007 году положительное отношение к «Аль-Каиде» высказали лишь 10 % опрошенных^22.

И не случайно, что в самой организации в ноябре 2007 года взорвалась «бомба»: один из отцов-основателей «Аль-Каиды» египтянин Сайид Имам аш-Шариф, известный больше как доктор Фадл, выступил с резки» м публичным разоблачением бен Ладена и Завахири. В меморандуме под названием «Документ по ориентировке для деятельности джихадистов в Египте и в мире» Фадл клеймит лидеров «Аль-Каиды» за злоупотребление понятием «такфир» (обвинение мусульманина в отходе от ислама) таким образом, что это дает возможность считать неверными всех мусульман, не согласных с линией организации. Фадл категорически отрицает право активистов джихада произвольно объявлять тех или иных людей отступниками. Он обвиняет лидеров «Аль-Каиды» в том, что они придерживаются «преступной доктрины», оправдывающей организацию массовых убийств, указывая, что исламское право запрещает убивать даже неверных, если это женщины и дети.

«Операция Манхэттен» 11 сентября 2001 года, по мнению Фадла, спровоцировала иностранное вторжение и гибель «исламского государства», созданного «Талибаном». В результате погибло больше мусульман, чем было убито Израилем во всех его войнах. «За каждую каплю крови, пролитую в Афганистане и Ираке, ответственность несут бен Ладен и Завахири и их последователи». Фадл обрушивается на «героев Интернета», живущих под защитой спецслужб, или племен, или в пещерах; египетские тюрьмы и кладбища переполнены джихадистами, а Завахири, которого Фадл называет трусом, лжецом и агентом суданской разведки, бежал из Египта^23.

Выступление такого видного джихадиста, как Фадл, со столь резкой критикой двух главных персонажей «Аль-Каиды», разумеется, явление экстраординарное. Оно примечательно тем, что бьет по двум самым уязвимым местам ее теории и практики: это извращение исламской теологической традиции и возведенное в правило массовое убийство несогласных.

Бен Ладен и Завахири всегда ненавидели «дворцовых улемов», то есть богословов, обслуживающих «лжемусульманские режимы», противопоставляя им улемов джихада, своих непримиримых последователей. Бен Ладен вообще считал мусульманских духовных лиц «пленниками тиранов». Заркауи говорил, что «сотни тысяч мусульман были умерщвлены неверными благодаря молчанию улемов». Причина такого гнева понятна, ведь дискредитировать главарей «Аль-Каиды» в глазах верующих могли только улемы, профессиональные богословы, которым не составляет труда уличить глашатаев джихада в искажении, обеднении, примитивном и одностороннем истолковании религиозной традиции.

Собственно, теологическая сторона учения бен Ладена всегда характеризовалась примитивностью, если не сказать убожеством. Вот что писал профессор Филью: «Его цитаты из Корана изобилуют повторениями, его аргументация, оправдывающая джихад, – поверхностна и брутальна, так как главное для него – неустанное разоблачение преступлений, совершенных «неверными». Руководители «Аль-Каиды» не получили никакого теологического образования, и их знакомство с исламом ограничено корпусом текстов, скудных по содержанию, но легко доступных. Их идеологическая продукция – это конструкции, созданные самоучками, обилие цитат лишь маскирует повторение содержания… Невероятное извращение ценностей ислама совершается с неофитским пылом и сектантской непримиримостью. Вожди глобального джихада сводят колоссальное богатство Корана к ограниченному набору сур, изданных между 624 и 630 годами, в период, когда пророк Мухаммед с оружием в руках воевал против политеистов («многобожников». – Г. М.) Мекки. Эти цитаты вырываются из контекста, часто передергиваются, и так же произвольно обращаются с Сунной, этой сокровищницей десятков тысяч хадисов, переданных потомству соратниками пророка. «Аль-Каида» оперирует всего лишь какой-то сотней хадисов, опираясь при этом на те, которые в исламской схоластике считаются слабыми, недостаточно достоверными…»24.

Жан-Пьер Филью проводит параллель между нынешними проповедниками глобального джихада и жившими в ХII веке хариджитами, первыми раскольниками в исламе. Те тоже фактически придавали джихаду значение «шестого столпа ислама» наряду с обычными пятью, признаваемыми как суннитами, так и шиитами. «Джихадистская непогрешимость» позволяет произвольно применять такфир, обвинять в измене исламу всех мусульман, не разделяющих взгляды непримиримых салафитов. (Здесь лидеры «Аль-Каиды», безусловно, следуют традиции секты ваххабитов, чисто ваххабитской нетерпимости; эти родовые пятна ваххабизма остались у бен Ладена на всю жизнь.)

«Фетишизация джихада и универсализация такфира – это два краеугольных камня догматической конструкции «Аль-Каиды», – пишет Филью. – Динамика сектантства приводит к безмерному возвеличиванию роли самопровозглашенного авангарда, а вся совокупность остального мусульманского сообщества отбрасывается в тень бесславия. Глобальный джихад трансформируется таким образом в машину войны против существующего ислама»25.

Это давно начали понимать профессиональные исламские богословы, даже в ваххабитской Саудовской Аравии. Ряд улемов высказались с неодобрением об акции 11 сентября. Один из них, шейх Ауда, еще в 2004 году заявил, что войну в Ираке могут вести только сами иракцы. Шейх Макдиси в 2005 году гневно обрушился на своего бывшего ученика Заркауи за творимые его «Аль-Каидой в Двуречье» бесчинства, и, наконец, выступил самый авторитетный человек – Фадл.

И нет ничего удивительного в том, что, как подметил исламовед с мировой репутацией Оливье Руа, «Аль-Каида», чувствуя отсутствие поддержки в рядах профессиональной духовной корпорации, стала все чаще апеллировать к новообращенным в ислам. За пределами ближневосточного региона доля таких «новых мусульман» в ячейках «Аль-Каиды» составляет, по оценке Руа, от 10 до 25 %26.

Действительно, новообращенных мусульман, не прошедших курс духовного образования и мало знакомых с исламскими традициями, легче убедить в правоте наиболее воинственных и непримиримых концепций, тем более что сами они, как правило, и переходят в ислам именно из-за желания внести самый активный вклад в дело «защиты веры».

Все это, вместе взятое, вероятно, не могло не действовать угнетающе на психику бен Ладена, обреченного к тому же на долгие годы вынужденного «простоя», противоречащего его активной натуре. Тень фрустрации и неудовлетворенности угадывалась в его последних выступлениях.

Длительная эмиграция вообще часто подтачивает жизненные силы, даже если человек живет в безопасности и открыто общается с людьми. А бен Ладен, постоянно опасаясь, что его убежище откроют американские агенты, вынужден был свести общение к минимуму, в его доме не было телевизионных антенн, исключен был Интернет. Но намного важнее, конечно, было растущее разочарование в результатах борьбы за дело, которому он отдал жизнь. Неудивительно, что во время своих последних выступлений он выглядел значительно старше своих пятидесяти с небольшим лет.

«Поднявший меч от меча и погибнет». Бен Ладен, вероятно, понимал, какая судьба его ожидает: мало кто из вожаков террористических организаций умирает своей смертью…

Идеология и мотивация

Мусульманские традиции, основанные на Коране и сунне, тщательно и ревниво оберегаются исламскими духовными лицами – улемами (богословами-правоведами), следящими за тем, чтобы нововведения не нанесли ущерб системе ценностей ислама и тем самым сообществу правоверных, вся жизнь которых должна этими ценностями определяться. Неизменным и незыблемым остается мнение о безусловном превосходстве ислама как религии и мусульманской общины над всеми остальными конфессиями и человеческими сообществами. Термин «избранное общество» в Коране отсутствует, но там есть слова, принадлежащие, как и все тексты Корана, самому Аллаху: «Вы были лучшей из общин, которая выведена пред людьми»27.

Лучшее должно доминировать, но разве это слово можно применить к состоянию мусульманской уммы сегодня?

Российский ученый Алексей Васильев писал: «Многие века мусульманский мир жил несокрушимо убежденный в своем полном, несомненном и абсолютном превосходстве над «неверной» Европой. После божественной миссии Мухаммеда, «печати пророков», христианство представлялось мусульманам цивилизацией заблудших людей, в лучшем случае достойных сожаления или опеки… Все свое было совершенным, мудрым, добродетельным, все чужое – жалким, нелепым, отвратительным, греховным. Мощные жизнеспособные ростки новой западной цивилизации, начавшееся Возрождение, а затем Реформация не были замечены на Востоке»28.

Ригидность и узколобость улемов, их одержимость сохранением традиционных исламских устоев преграждали путь как притоку новых общественных идей, включая принципы гражданских свобод, прав человека, демократии, так и прогрессу в материальной и технологической сферах, поскольку все это шло с Запада и уже поэтому было неприемлемо.

Впоследствии такое отношение к Западу должно было измениться под воздействием как военных поражений турок от рук австрийцев и русских, так и все более заметного экономического отставания исламского мира от Запада. Поражение, нанесенное Наполеоном египетским мамлюкам, явилось таким шоком для улемов, что именно с этого момента стали распространяться настроения, вскоре нашедшие свое выражение в формуле: «Как мог мир стать адом для правоверных и раем для неверных?»29 Но необходимая модернизация экономики должна была привести к формированию общества, которое должно было стать правовым, светским и секулярным. Поэтому modernity понималась в исламском мире как «жизнь без священных ценностей»30, как нечто неотделимое от процесса секуляризации – процесса, разрывающего органическую, безусловную в исламе связь между государством и религией.

Поэтому для традиционалистов выход из положения заключался не в копировании западной модели, не в модернизации (равнозначной в их глазах вестернизации), а в обращении к первоисточникам, к истинным основам ислама, что позволит вернуть «золотой век». Это и была салафийя. Лозунг египетской салафитской организации «Братья-мусульмане» – «Ислам – вот решение» – все громче звучал по мере того, как выявлялась несостоятельность попыток копирования чуждых моделей, как западных (парламентская демократия на базе секуляризма), так и восточных (марксизм-ленинизм, отрицающий и религию, и частную собственность). Фиаско всех без исключения форм правления, заимствованных у «неверных» – начиная от карикатурной демократии, имитировавшей «западную модель» и кончая насеровско-баасистским «государственным социализмом», – подтвердило в глазах миллионов людей правоту тех, кто руководствовался девизом «Ислам – вот решение». Салафийя уверенной поступью выходила на авансцену исламского мира.

«В мусульманских странах, – писал Алексей Васильев, – левые – и коммунисты, и насеристы, и «новые» – оказались на обочине идеологической и политической борьбы. Угасли кружки немногочисленных «леваков»-радикалов, от них не осталось и горстки пепла. Исчезли «новые левые» и на Западе – некому больше подражать. Исчез Советский Союз и его союзники – и некого больше обходить ни справа, ни слева. Нет маоизма, а прежде революционный Китай возвышается глыбой прагматизма, рынка, холодного экономического расчета»31.

Сторонники концепции «Ислам – вот решение» могут поэтому опираться только на собственные усилия. Всюду они видят врагов ислама. Фактически культивируется то, что на английском языке называется victimhood («виктимность»), убежденность в своей жертвенности, или, вернее, в том, что мусульманская умма стала жертвой. А для того, чтобы выжить, уцелеть, сохранить свои уникальные традиционные ценности, мусульмане должны намертво прикрепить себя, как к якорю спасения, к единственному источнику истины – шариату, основанному на Коране и сунне. И здесь следует заметить, что, вероятно, ни одна религия не благоприятствует в такой степени концентрации мысли и усилий вокруг нескольких непреложных догматов, как ислам.

Это религия в буквальном смысле слова всеобъемлющая, тотальная, не допускающая ничего, лежащего вне ее сферы.

Поэтому нет даже необходимости в существовании особой категории священников, посредников между Богом и человеком. Как писал крупнейший западный исламовед Бернард Льюис, «мысль о том, что какая-либо группа людей, какой-либо вид деятельности, какая-то часть человеческой жизни хоть в каком-то смысле находится вне сферы религиозного закона и юрисдикции – эта мысль чужда мусульманскому уму. Отсутствует, например, различие между каноническим и гражданским законом, между законами церкви и государства»32.

Нет, собственно говоря, и церкви в обычном смысле этого слова. Поскольку государство, образованное Мухаммедом, «было исламским и фактически создано своим основателем как инструмент ислама, не было и нужды в отдельном, особом религиозном учреждении. Государство было церковью и церковь была государством, и Бог был главой и того и другого, а Пророк – его представителем на земле… В представлении мусульман не существует человеческой законодательной власти и есть только один закон для верующих – Священный Закон Бога… Идея нерелигиозного государства полностью чужда исламу…»33. Государство Бога и народ Бога. Поэтому исламское государство неправильно было бы называть теократическим; ведь теократия – это власть церкви как особого института или духовных лиц как отдельной категории. А в настоящем исламском государстве халиф, как преемник Пророка, сам воплощал в себе духовную и светскую власть как неразделимое целое.

Как отмечает российский исследователь Екатерина Степанова, гипотетический Халифат – это «не государство, где у власти стоит духовенство… Это утопическая модель общественного устройства, основанная на «прямом правлении, или власти, Бога»… Религия в принципе неотделима от политики в понимании радикальных исламистов. Для них религия несет в себе принципиально иной смысл и играет совершенно иную роль, чем та, которая ей отведена, например, в иных социокультурных и социально-политических контекстах и системах (например, в западном постиндустриальном обществе)»34.

Автор специально остановился на этих вопросах, так как без их осмысления невозможно понять главную тему настоящей работы – идеологию и мотивацию исламистов. Ведь ими движет в первую очередь искреннее желание защитить, сохранить в неприкосновенности свою веру, мусульманские ценности, среди которых центральное место занимает именно идея нераздельности духовной и светской власти, абсолютного примата основных незыблемых устоев Корана и сунны. Секуляризм со всеми его производными, такими как гражданское законодательство, принципы представительной парламентской демократии и пр., не приемлются категорически. Соответственно, все те, кто следует этим светским, отделенным от религии, принципам и установлениям, должны быть глубоко чужды мусульманам. Но мало того, что чужды – враждебны, ибо предполагается, что носители этих ценностей (или, вернее, лжеценностей) не оставят в покое мусульманское сообщество. Немусульмане априори рассматриваются как потенциальные (и хорошо еще, если только потенциальные) враги ислама.

При этом сразу же надо подчеркнуть, что врагами рассматриваются не христиане как таковые и даже не иудеи. Считается, что люди вообще рождены мусульманами, начиная с Адама, но потом уже христиане и иудеи исказили ислам. Задача искоренения христианства, например, никогда не ставилась, она и не является мотивом деятельности исламистов. Допустим, если бы можно было поговорить с террористами накануне их добровольной гибели и сказать им, что они намерены убить христиан, они наверняка отвергли бы это как полную нелепость – хотя бы потому, что они вообще не считают людей современного Запада христианами. Западная цивилизация для исламистов – не христианская, а безбожная, аморальная, растленная. Обвинять исламистов в том, что они ведут «войну религий», так же неразумно, как и подозревать их в том, что движущим мотивом их ненависти к Западу является зависть. Как можно завидовать тем, кого презираешь?

Перейдем теперь к вопросу о том, кого и что исламисты считают силой, враждебной исламу.

а) Неверные, безбожники, секуляристы

В Коране мусульманам предписывается бороться с теми, кто не верит в Аллаха, не верит в Последний День, не запрещает то, что было запрещено Аллахом и его посланником, и с теми «людьми Священной Книги» (христианами и иудеями), которые не признают истинную веру (т. е. ислам), если только они не согласятся добровольно платить джизью, специальный налог, и не признают себя смирившимися (покоренными)35. С самого начала исламская традиция делала различие между борьбой против многобожников, язычников (это борьба безусловная) и против «заблудших людей Книги», приверженцев авраамической религии, т. е. монотеистов, но немусульман. И те и другие, естественно, неверные, но разница есть. С язычниками следует обращаться жестко и беспощадно. «…убивайте многобожников неверных везде, где бы вы их ни нашли…»36. Заблудшие могли откупиться.

Но тут же возникает и другое различие: между «просто неверными» и теми из них, кто борется против ислама. Последние, естественно, и являются врагами. Для исламистов сегодня это Запад. Поскольку, как уже выше отмечалось, в их глазах западное общество считается не христианским, а аморальным и фактически безбожным, к нему применимо то, что прежде касалось лишь многобожников, а не «людей Книги». И бесчисленные упоминания о «неверных» в публикациях и проповедях исламистских радикалов – это по существу призыв к борьбе не против «заблудших людей Книги», которые, хотя и не мусульмане, но все же монотеисты и поэтому заслуживают снисхождения (например, могут откупиться, уплачивая налог джизья). Это призыв к борьбе против безбожных врагов, которых даже приравнивают к отступникам от ислама (а ведь это карается смертью).

Так, известный исламист Абу Яхья аль-Либи требовал «бороться со всеми неверными, будь то вероотступники или крестоносцы, соотечественники или иностранцы, арабы или не арабы»37.

Один из руководителей знаменитой парижской EHESS (Школы углубленных исследований социальных наук), ученый иранского происхождения Фархад Хосрохавар опубликовал в 2006 году книгу «Когда «Аль-Каида» говорит. Свидетельства из-за решетки», в которой собраны интервью со 160 исламистами, заключенными во французских и британских тюрьмах. Первое, что бросается в глаза, – смертельная ненависть к Западу, которую испытывают эти люди, воевавшие в Афганистане. «Мусульмане живут в Европе и в Америке, – говорит Ахсен, алжирец, получивший высшее образование во Франции, – но над ними господствует закон христиан, их довели до состояния беспомощности, с ними делают что хотят, их презирают… Источник зла – на Западе, там придумывают новые формы угнетения и унижения, применяя это потом к мусульманам. Уже не нужно армии, чтобы навязать мусульманам господство империализма, их просто заставляют имитировать то, что называют культурными моделями, моделями западного общества потребления. Борьба против этого зла не может ограничиться пространством ислама (дар уль-ислам), она должна охватить Запад. В этом плане бен Ладен прав, для спасения ислама надо перенести борьбу в сердце Америки»38.

Усман, иранец, преподаватель университета, говорит: «Ислам дал мне самоуважение, и я знаю, что Запад воплощает в себе порок и прелюбодеяние, моральный упадок и империализм…» Алжирец Мухаммед уверен, что «мусульмане должны защищаться. Долгое время они были пассивными. Империализм, колониализм и теперь Америка стали доминировать, и мусульмане не реагировали. Если ничего не делать, вскоре ислам не будет существовать, он будет полностью подчинен. Спасать ислам надо сейчас или никогда»39.

Количество таких гневных филиппик в адрес Запада можно умножать без конца. Создается впечатление – и оно не будет безосновательным, – что все исламисты черпают свое вдохновение из одного источника, из трудов Сайида Кутба. Действительно, Кутб, один из лидеров египетских «Братьев-мусульман», казненный в августе 1966 года, может без преувеличения быть назван «исламистом № 1». Его главная работа «Вехи на пути» является настольной книгой исламистов всего мира. Кутб обрушился на Запад с такой ненавистью и разоблачал его с таким безжалостным красноречием, как никто другой. Вот, например, что он писал: «Все западные государства ориентируются на один источник, на материалистическую цивилизацию, не имеющую ни сердца, ни морали и совести. Это цивилизация, которая не слышит ничего, кроме звука машин, и не говорит ни о чем, кроме торговли… Как я ненавижу и презираю этих людей Запада! Всех их без исключения!»40 В другом выступлении Кутб говорил: «У меня наступательная позиция против этого современного западного невежества, джахилийи, с его путаными религиозными убеждениями и катастрофическими последствиями в социальной, экономической и моральной сферах. Все эти представления о Троице, первородном грехе, искуплении только вредят рассудку и совести. И этот капитализм накопления, монополий, ростовщических процентов, все это, наполненное жадностью! И этот эгоистический индивидуализм, препятствующий всякой спонтанной солидарности, кроме той, к которой обязывают законы! Этот сухой материалистический взгляд на жизнь! Эта животная свобода, которую называют смешением, этот рынок рабов, именуемый «эмансипацией женщины», эти хитрости и интриги такой системы браков и разводов, которая противна естественной жизни! Эта расовая дискриминация, столь сильная, столь свирепая! По сравнению с этим – какая разумность, какая высота взглядов, какой гуманизм в исламе!»41

На западное общество потребления исламисты смотрят с отвращением. Один египетский исламист, Уагди Гунайим, характеризовал это общество как «царство декольте и моды, апеллирующее к животным сторонам человеческой натуры»42.

По мнению исламистов, все это проистекает из бездуховности, безрелигиозности западного общества, что естественно, если принять во внимание его светский характер. Заключенный Мусса, алжирец, живший во Франции, говорил в интервью, опубликованном в книге Хосроховара: «Лаицизм – это религия, чуждая восточной вере и арабской культуре именно потому, что это чистый продукт Запада, предназначенный для угнетения мусульман»43. Светский Запад рассматривается как агент Сатаны, который в исламской традиции выступает не только как агрессор, захватчик, но и как соблазнитель, «нашептывающий в сердца людей». Как сказал однажды основатель Исламской Республики Иран великий аятолла Хомейни: «Мы не боимся экономических санкций или военных интервенций. Мы опасаемся западных университетов»44. По этому поводу американский ученый Сэмюэл Хантингтон писал: «Мусульмане опасаются мощи Запада и противятся ей и той угрозе, которую она несет их обществу и их убеждениям. Они рассматривают западную культуру как материалистическую, коррумпированную, декадентскую и аморальную. Но они также понимают соблазн, который она несет, и поэтому еще больше подчеркивают необходимость сопротивляться ее воздействию на их образ жизни… Мусульмане клеймят Запад не за то, что он следует неверной религии – ведь это все же «религия Книги», – а за то, что он не имеет религии вообще. В глазах мусульман западный секуляризм, атеизм, проистекающая из этого аморальность – это гораздо большее зло, чем породившее их христианство»45.

Но для многих исламистов главные враги – местные «секуляристы», те мусульмане, которые стараются внедрить в мусульманской общество чуждые ему светские ценности. Соответственно, врагами ислама объявляются Кемаль Ататюрк, Гамаль Абдель Насер, Хафиз аль-Асад, Саддам Хусейн, шах Ирана, короли и принцы государств Залива.

Светская антиисламская культура – естественно, безусловный враг. Доходит иногда просто до невообразимых крайностей. Самый яркий пример – нигерийское движение «Боку Харам», само название которого переводится как «Западное образование запретно». А в августе 1994 года алжирские исламисты, которыми тогда руководил Абу Абед Ахмед, требовали «запретить всякое обучение» в алжирских школах и университетах на том основании, что образование само по себе уже является препятствием на пути осуществления джихада. Строгое наказание ожидало как учащихся, осмелившихся явиться на учебу, так и преподавателей. Только за первые три месяца после введения запрета на учебу было убито 60 преподавателей, полностью сожжены сотни школ. Только подавление исламистского мятежа положило конец этой вакханалии^46.

б) Демократические свободы, права человека

Как писал Дэвид Сэлборн, «те, кто думает, что культура «прав человека», например, может быть включена в мусульманскую политию или что такие порожденные западным Просвещением ценности, как свобода мысли, совести, вероисповедания и слова, совместимы с пробуждающимся и продвигающимся исламом, являются жертвами заблуждения»47.

Находящийся в заключении исламист Мухаммед, алжирец, на вопрос: «Ислам и демократия – несовместимы?» – ответил: «Да». В исламе не большинство является легитимным. То, что говорит большинство, не обязательно хорошо… В исламе доверяют людям, обладающим мудростью, глубоким знанием религии, не интересующимся мирскими благами… В исламе существует другая форма единодушия – согласие между улемами. Народ должен следовать за этими людьми. Следовать же за теми, кто получает большинство голосов на выборах, – это идолопоклонство. Из народа делают Бога, и его голос становится голосом Бога»48.

Ахмед Науфаль, один из лидеров «Братьев-мусульман» в Иордании, говорил: «Если нужно выбирать между исламом и демократией, мы выбираем ислам». Другой исламистский лидер, Хади Хаванг из Исламской партии Малайзии, утверждает: «Ислам – это не демократия, ислам – это ислам». Али Бельхадж, руководитель алжирского Исламского фронта спасения, говорил: «Когда мы придем к власти, выборов больше не будет, править будет Бог»49.

Американский ученый Марк Крамер писал: «Принципиальная позиция любого крупного фундаменталистского мыслителя, автора текстов, которые фундаменталисты читают повсюду от Касабланки до Кабула, похоже, заключается в том, что демократия не имеет отношения к исламу и что ислам стоит выше демократии. По мнению фундаменталистов, органический порок демократии в том, что она основывается на суверенитете народа. Ислам признает суверенитет Бога, и его воля выражена в шариате… Ни один фундаменталист не согласится подчиниться воле избирателей, если эта воля оспаривает исламский закон. Как сказал наиболее откровенный из алжирских фундаменталистов, «за Бога не голосуют, Богу подчиняются»50.

В традиционном исламе нет доктрины прав человека, только Бог имеет права, у людей же – только долг. Лидер «Аль-Каиды в Ираке» Заркауи утверждал, что заменить власть Бога властью народа – это не что иное, как изменить Богу^51. Сайид Кутб задавал риторический вопрос: «Кто знает лучше, ты или Бог?»52

Следует остановиться на таком важнейшем вопросе, являющемся подлинным камнем преткновения между западной и исламской цивилизациями, как права женщин. Здесь исламисты непоколебимы. Уже цитировавшийся заключенный алжирец Мухаммед имеет на этот счет такое же мнение, как президент Турции Эрдоган: «Равенство между мужчинами и женщинами – это абсурд. Женщина приносит в мир детей, мужчина создан для другого. Они дополняют один другого, но не равны. Это все придумано Западом, который извратил смысл семьи, разбил верность супружеских пар. Равенство невозможно»53.

На западных женщин «истинные исламисты» смотрят с презрением и отвращением. Им внушают антипатию такие вещи, как макияж, маникюр, посещение салонов красоты, курение в публичных местах, посещение женщинами футбольных матчей, не говоря уже о «недостаточно скромной одежде». Даже супружеским парам неприлично держаться за руки на публике. Иногда дело доходит до полнейшего абсурда: в Кувейте хотели запретить женщинам управлять автомобилем с непокрытым лицом, а талибы в Афганистане хотели замазать белой краской окна домов на двух нижних этажах, чтобы с улицы не было видно женщин с открытыми лицами^54.

Кстати, именно на веб-сайте «Талибана» можно было прочесть о западной женщине такие слова: «Она – мишень для бессовестных мужчин, удовлетворяющих свою похоть с ней когда и где они пожелают. Она стала не более чем сукой, за которой гоняется дюжина возбужденных псов»55.

Вообще так называемая распущенность западных женщин крайне болезненно воспринимается идеологами исламизма. Ведь, с точки зрения крайних ортодоксов, половая жизнь женщины должна ограничиваться зачатием и вынашиванием ребенка; сама мысль о том, что женщина может получать удовольствие от секса, для них кощунственна. И это удалось внушить широким массам; только так можно объяснить распространенность такого обычая, как женское обрезание. Ежегодно этой операции в мусульманском мире подвергается около 3 миллионов девочек.

Рассказывали, что Сайид Кутб, побывавший в США в качестве туриста, был крайне расстроен, когда он посетил школу и зашел в класс, где учительница вела урок. Учениками были, естественно, не только девочки, но и мальчики. Видимо, для исламиста невозможно примириться с тем, что будущих мужчин воспитывает женщина.

в) Живые враги: шииты, евреи, американцы

Враждебное отношение суннитов к шиитам сохраняется почти 1400 лет. Первоначально основой борьбы была борьба за власть, за должность халифа между двумя семьями родственников пророка Мухаммеда. Ибн Таймийя обосновал неприятие шиитов с теологической точки зрения. На его учение опираются современные исламисты, категорически отвергающие шиитскую конфессию. Заключенный джихадист Мухаммад говорит, что шиитские улемы «являются мунафиками (лицемерами), они отделились от аутентичного ислама, от суннизма… Шиизм – это серьезный уклон, шиитским улемам удалось разделить мусульман, ослабить их»56. Бывший лидер «Аль-Каиды в Ираке» Заркауи называл шиитов «непреодолимым препятствием, затаившейся змеей, хитрым и зловредным скорпионом, шпионящим врагом и глубоко проникающим ядом».

г) Евреи

Неприязнь ортодоксального мусульманского сообщества к евреям имеет свои первоначальные корни в событиях, связанных с пребыванием пророка Мухаммеда в Медине и с его борьбой против врагов ислама, вынудивших его бежать из Мекки. Считается, что еврейская община обманула пророка, нарушила заключенное с ним соглашение, инспирировала деятельность мунафиков (лицемеров) из числа мединских арабов, официально поддерживавших ислам, но тайно вредивших ему. О последствиях этого достаточно четко высказывался Сайид Кутб, написавший в 1950 году целый трактат под названием «Наша битва с евреями». В этой работе, как и в других своих сочинениях, включая «Вехи в пути», настольную книгу всех исламистов, Кутб проводит мысль о том, что упрямство евреев в первом веке Хиджры имеет аналогию с пагубной деятельностью сионизма в наше время. «Мусульманское сообщество продолжает страдать от тех же махинаций и двойной игры, которые причиняли неприятности ранним мусульманам… Война, которую евреи начали вести против ислама и мусульман в те ранние дни, продолжается до настоящего времени… Как и евреи Медины, сегодняшние евреи неутомимо работают ради того, чтобы извратить Божью истину и соблазнить мусульман, совлечь их с пути их веры, ослабить и в конечном счете разрушить исламское сообщество… Искажение исламской доктрины осуществляется множеством еврейских философов и писателей… от евреев исходит масса современных клеветнических и ложных теорий, включая психологию Фрейда и социализм Маркса»57.

Евреи, по мнению бывшего премьер-министра Малайзии Махатхира Мохамада, не только правят Западом и всем миром, но «они изобрели социализм, коммунизм, демократию и права человека затем лишь, чтобы вызвать у народов мира чувство вины за их притеснения, чтобы всем казалось, что преследовать евреев – преступление»58.

В уставе палестинской исламистской организации ХАМАС в параграфе 22 говорится, что евреи являются «органическим злом» и представляют собой угрозу всему миру. «Из-за еврейских денег произошли французская революция, коммунистическая революция и обе мировые войны».

Усама бен Ладен в 2001 году заявил, что «убивать евреев – это высший приоритет». В другом обращении, опубликованном в мае 2002 года, лидер «Аль-Каиды» утверждал, что «война идет между нами и евреями. Любая страна, которая вступит в один окоп с евреями, должна будет винить только сама себя»59.

В 2002 году автор этих строк, находясь в Иракском Курдистане, увидел брошюру, изданную группировкой «Ансар», курдской ячейкой «Аль-Каиды». Это была публикация в форме вопросов и ответов, предназначенная для исламистов-неофитов. Там были такие строки: «Ты спрашиваешь, брат, почему мы должны убивать американцев. Отвечаем: потому что американцы – это на самом деле евреи, отнявшие у нас Палестину и захватившие священный Аль-Кудс (Иерусалим)».

Можно привести поистине бесчисленное множество цитат, иллюстрирующих отношение исламистов к евреям – именно к евреям, а не только к сионистам и израильтянам. Бен Ладен помимо «Аль-Каиды» создал еще «Всемирный исламский фронт джихада против евреев и крестоносцев» (иногда вместо «евреев» употребляется «иудеев», это не имеет значения, так как в арабском языке и то и другое обозначается одним словом «йехуди»).

Как государство Израиль, так и евреи в целом обязательно увязываются в исламистской пропаганде в одно антимусульманское целое. Так, известный исламистский проповедник и идеолог аш-Шуайби в своей фетве от 11 сентября 2001 года заявлял, что Америка «изгнала палестинцев из их домов и в самый центр Палестины поместила братьев обезьян и свиней, встала на сторону распутного государства иудеев… Как может Америка творить такое и не считаться врагом исламских народов, воюющих против них?»60

Ненависть к евреям, сионистам, Израилю (все эти понятия для исламистов совершенно неразделимы), можно сказать, практически даже превосходит и оттесняет на второе место вражду к Западу. В разговорах с людьми исламистской ориентации приходилось слышать, что если бы в какой-то ситуации стоял выбор: первым убить американца или еврея, – вне всякого сомнения, жертвой должен был бы стать еврей.

Причину этого исламисты (и далеко не только они, а вообще многие мусульмане) объясняют просто: западные войска, куда бы и когда бы они ни пришли, рано или поздно уйдут, и даже тех, кто распространяет нечестивые, подрывающие устои ислама западные светские ценности, можно изгнать, а вот еврейское государство намерено вечно существовать в самом центре арабского мира, оккупировав и подчинив себе священный город Аль-Кудс.

Наконец, следует упомянуть о враждебном отношении исламистов к тем, кто исповедует иные, не авраамические религии. Такие люди теоретически хуже, чем «люди Книги», и стоят лишь на одну ступеньку выше многобожников, язычников. Не случайно афганские талибы в марте 2001 года уничтожили в Бамияне четыре гигантские статуи Будды, пережившие даже времена Чингисхана. А в октябре того же года пакистанские исламисты расстреляли в Бахавальпуре 16 христиан с возгласами: «Пакистан и Афганистан, кладбище христиан!»61 Совсем недавно боевики «Исламского государства» в Ираке совершали массовые казни христиан и езидов.

д) Американцы

Их исламисты выделяют особо. Даже среди всех «крестоносцев», людей Запада, американцев правоверный мусульманин должен ненавидеть больше всех, хотя страны ислама никогда не были колониями США и, казалось бы, англичанам или французам можно предъявить гораздо более внушительный исторический счет.

Выше уже говорилось о ненависти и презрении к Америке, которые испытывал Сайид Кутб. Усама бен Ладен не отстал от своего учителя. Вот его слова: «Наихудшая цивилизация в истории человечества»62.

Естественно, отвергается и американская культура, о чем выше говорилось, и такие атрибуты американского образа жизни, как капитализм и либерализм.

В феврале 1998 года в арабской газете «Аль-Кудс аль-Араби», издающейся в Лондоне, была опубликована «Декларация «Всемирного исламского фронта» джихада против евреев и крестоносцев», подписанная бен Ладеном. В начале этого документа говорится: «В течение более чем семи лет Соединенные Штаты оккупируют земли ислама в самой священной из территорий этих земель – в Аравии, грабя ее богатства, подчиняя себе ее правителей, унижая ее народ, угрожая ее соседям, используя ее базы на полуострове как плацдарм для борьбы против соседних исламских народов… Продолжается американская агрессия против иракского народа… Цели американцев служат интересам марионеточного государства евреев, отвлекая внимание от их оккупации Иерусалима и убийства в нем мусульман… Делается попытка расчленить все государства региона, такие как Ирак, Саудовская Аравия, Египет и Судан, раздробить их на маленькие государства, раскол и слабость которых обеспечили бы выживание Израиля и продолжение катастрофической оккупации крестоносцами стран Аравии… Эти преступления представляют собой явное объявление американцами войны против Бога, его Пророка и мусульман».

И в качестве вывода документ содержит фатву (предписание духовного авторитета), в которой говорится: «Убивать американцев и их союзников, как гражданских, так и военных, является индивидуальным долгом каждого способного на это мусульманина, в любой стране, где это возможно, пока мечеть Аль-Акса (в Иерусалиме) и мечеть Харам (в Мекке) не будут освобождены, а их разбитые армии не покинут все земли ислама… С разрешения Бога мы призываем каждого мусульманина, который верит в Бога и надеется на награду, подчиниться приказу Бога – убивать американцев и забирать их имущество где бы то ни было и когда бы то ни было. Также мы призываем мусульманских улемов и руководителей, и молодежь и солдат, совершать нападения на армии американских дьяволов и всех тех помощников сатаны, которые с ними в союзе»63.

Этот документ можно считать основополагающим и обязывающим для тех мусульман, которые признают право бен Ладена издавать фетвы. Бесчисленные проповеди и публикации на данную тему, появившиеся в последующие годы, являются лишь перепевами и повторениями процитированной «Декларации».

Следует отметить, что демонизирование Америки сочетается в исламистском дискурсе с уверенностью в ее непременном эвентуальном поражении и торжестве дела ислама во всем мире. Так, уже цитировавшийся заключенный исламист Мусса говорил: «Ислам победит. Он распространится по всему миру, Запад в конце концов станет мусульманским. Последнее слово будет за нами, будет умма в Европе и Америке, истинная религия утвердится повсеместно»64.

Один британский исламист, Фуад Нахди, на страницах лондонской газеты «Гардиан» предупреждал о «будущей интифаде на улицах Бирмингема и Детройта», а другой, Омар Бакри, мечтал «увидеть знамя ислама на Даунинг-стрит, 10», резиденции премьер-министра Великобритании^65.

Вера и борьба

Многие на Западе не могут понять, откуда берется в исламском мире такая ненависть к их странам. Дэвид Селборн пишет по этому поводу: «Вскоре после атак на США Ньют Гингрич, бывший спикер палаты представителей Конгресса США, заявил: «Нет сомнения, что некоторые люди реально нас ненавидят. Они знают, что такое Америка и за что мы выступаем, – жаловался он. – И все же они хотят убивать нас». Селборн саркастически замечает, что мысль о том, что они «нас понимают» и именно это понимание дает основу для их вражды, – такая мысль, видимо, не приходит в голову Гингричу»66.

Исламисты хорошо понимают Запад, вернее, понимают его по-своему. Во-первых, как уже отмечалось, они его презирают. Бен Ладен говорил: «Мир неверных был разделен между двумя сверхдержавами – Соединенными Штатами и Советским Союзом. Теперь мы победили и разрушили наиболее трудную и опасную из них двоих. С изнеженными, женственными (effeminate) американцами будет легче»67. Правда, джихадисты, воевавшие в Ираке с американскими морскими пехотинцами, вряд ли охарактеризовали бы их в таких выражениях…

Во-вторых, исламисты ни в малейшей мере не считают западный мир, и тем более Америку, вершиной развития человечества, моделью для других стран, примером и образцом. Достижения современной технической цивилизации – это бесспорный результат успешного развития Запада, но отнюдь не доказательство его превосходства. Это дело временное, и когда истинная вера восторжествует, а исповедующее ее сообщество вернет себе законное, т. е. доминирующее место в мире, никто уже не сможет утверждать, что западный путь, путь неверных, имеет какие-то преимущества по сравнению с мусульманским Востоком. Время работает на ислам, и то, что сегодня выглядит как упадок, деградация, поражение, завтра обернется победой. Вера и самоотверженность принесут успех. Мученичество важнее победы. Более того, мученичество и есть победа.

Источником силы и жизненности ислама является тотальная преданность верующих, их безоговорочная готовность следовать за своими лидерами, если есть убежденность в том, что последние действительно вдохновляются духом Корана. Поэтому лидеры исламистов должны доказать, что Коран учит применять насилие по отношению к врагам ислама. Они адресуют своих сторонников к посланию Мухаммеда, в котором мир разделен на Дар уль-ислам (мир ислама) и Дар уль-Харб (мир войны) и предсказывается триумф ислама после того, как истинно верующие одолеют мир неверных.

Джихад считается, согласно Корану, религиозным долгом, хотя улемы никогда не включали его в число столпов ислама. Джихад (который чаще всего неточно переводят как «священная война») всегда считался одной из главных обязанностей мусульманской общины. Буквально это слово означает высшее, максимальное усилие. Распространено мнение о том, что главный смысл джихада – в борьбе верующего против зла и дьявольщины в самом себе. Мусульманин стремится следовать воле Бога, идти по указанному им прямому пути, быть добродетельным и совершенным. Это – Большой (или Великий) джихад, а Малый джихад – это борьба за распространение и защиту ислама. Пророк Мухаммед сказал, возвратившись с поля боя: «Мы вернулись с Малого джихада – к Великому джихаду», и это истолковывается как указание на то, что главное для мусульманина – не вооруженная борьба. Но исламисты делают упор фактически именно на Малый джихад, и им есть на что сослаться, хотя бы на такие стихи Корана: «И сражайтесь на пути Аллаха с теми, кто сражается с вами… И убивайте их, где встретите, и изгоняйте их оттуда, откуда они изгнали вас… Я брошу в сердца тех, которые не веровали, страх; бейте же их по шеям… избивайте многобожников, где их найдете, захватывайте их, осаждайте, устраивайте засаду против них во всяком скрытом месте!»68

Можно, конечно, истолковать это в соответствии с историческим контекстом, указать, что речь идет о многобожниках, а не о христианах, к тому же наряду с призывом убивать их есть и ограничение: «Не преступайте пределов дозволенного». Но при желании можно интерпретировать данные суры Корана как призыв убивать вообще неверных, то есть не мусульман. Именно это и делают воинствующие исламисты, а для ваххабитов врагами являются даже и те из мусульман, которые уклонились от выполнения этого «священного долга». Российские ученые Н. Жданов и А. Игнатенко писали по поводу джихада, что «уйти от силового содержания этого понятия трудно»69.

В конце концов, нельзя забывать, что ислам – единственная религия, утвердившаяся в ходе войны. Мусульманское сообщество – единственное, консолидировавшееся вооруженным путем. А Мухаммед – единственный основатель мировой религии, бывший воином и добившийся победы своей веры с мечом в руке.

Вся мусульманская история – это долгая сага мученичества, самопожертвования, кровопролития, джихадов против «неверных». В VIII веке арабы завоевали Пиренейский полуостров за семь лет, и понадобилось семь столетий, чтобы покончить с их господством. Можно называть ислам религией мира, но это не отменяет и другого представления о нем – как о религии борьбы. Такое понятие, как джихад, порождено только мусульманской верой.

В одном из хадисов можно найти такие слова: «Быть один час в боевых порядках на пути Бога лучше, чем быть (на молитве) шестьдесят лет», и ученые-салафиты полагают, что в исламе вообще нет разделения на Малый или Великий джихады, а есть один джихад – военные действия против неверных-кяфиров^70.

Вооруженный джихад, как писал Сайид Кутб, это «вечная и перманентная война», и она «не прекратится до тех пор, пока сатанинским силам не придет конец и религия не очистится для тотального Бога»71.

Как писала Е. Степанова, сила веры «помогает объяснить, почему для вооруженных исламистов альтернативой «победе» в ходе джихада не является «поражение». Для них альтернатива победе – либо временное отступление с целью консолидации сил в изгнании (худна), либо всегда сохраняющийся вариант «геройски» погибнуть смертью мученика (шахида). Как писал ибн Таймийя, каждый, кто принял решение вступить на путь джихада, находит «либо победу и триумф, либо мученичество и рай». Именно это, подчеркивает Е. Степанова, отличает вооруженных исламистов от их оппонентов (от умеренных мусульман и нефундаменталистских режимов в мусульманских странах до Запада) и от вооруженных оппозиционных группировок светского толка^72.

Сайид Кутб считал, что «когда мусульманин вступает на путь джихада и выходит на поле боя, он уже победил»73. Это краеугольный камень истишхада. Слово, происходящее от глагола «шахада» – «свидетельствовать», так же как и термин «шахид» – мученик, жертвующий собой, представляя тем самым последнее и высшее свидетельство своей преданности делу веры. В категории данного понятия смерть шахида – это уже не просто смерть, а акт высочайшего героизма. Бен Ладен сказал однажды: «Мы любим смерть, США любят жизнь, вот большая разница между нами»74.

«Наш выбор – между смертью и смертью», – заявил в мае 2004 года Халед Машаль, лидер палестинской исламистской организации Хамас. Машаль сменил в этой должности убитого израильтянами Абдель Азиза Рентиси, сказавшего двумя годами раньше: «У нас нет «F-16», вертолетов «Апаш» и ракет, но у нас есть оружие, против которого они не смогут защититься»75.

Таким оружием все джихадисты считают истишхад, высшая форма которого – сознательная гибель в вооруженной борьбе с врагами ислама. По-английски это называется suicide bombing, но мусульмане отвергают слово «самоубийство», этот поступок запрещен религией. С точки зрения джихадистов, шахид идет на бой, убивая врагов, так же как солдат, бегущий в атаку, зная, что в следующую секунду его может сразить пуля. Героями истишхада называют участников операции «Манхэттен» – террористической акции 11 сентября 2001 года в Нью-Йорке и Вашингтоне.

«Конфликт между исламским миром и Западом очевиден, – пишет Алексей Малашенко. – Его главным признаком является даже не сам по себе религиозный экстремизм, а восприятие его существования в той или иной форме как естественного в мусульманском сообществе»76.

Американский ученый Майкл Ховард полагает, что «реальной проблемой является симпатия, которой они (исламистские фанатики) пользуются в глубоко встревоженных обществах, их породивших. Это не столько симпатия к их целям, сколько к самой борьбе, к джихаду, и к тому возмущению, протесту, который эту борьбу мотивирует»77.

Здесь следует сделать два уточнения.

Во-первых, возмущение и протест не равнозначны ненависти. Было бы ошибкой полагать, что мусульманское сообщество полно ненависти к Западу, тем более если под Западом понимать христианский мир (выше об ошибочности оценки конфронтации как «ислам против христианства» уже говорилось). Даже исламисты не столько ненавидят Запад, сколько презирают его за безбожие и декадентство, но при этом боятся его. Боятся культурного и экономического вторжения в свою социальную среду, вторжения, которое могло бы разрушить их коллективную идентичность внедрением чуждых светских ценностей. Выше цитировались слова аятоллы Хомейни об угрозе со стороны западных университетов.

Во-вторых, поражение, изгнание Запада не могут быть названы главной и конечной целью джихада. Как пишет Е. Степанова, говоря о радикальной идеологии исламистов, Запад – это не самый главный враг, а его «крах» – далеко не самая важная и уж точно не конечная цель этой идеологии. Религиозно-идеологические категории, которыми оперируют идеологи движения в целом, и лидеры и вдохновители его отдельных ячеек, конечные цели и мотивационно-побудительные причины ведения глобального джихада выходят далеко за рамки конфронтации с Западом»78.

Ссылаясь на идеи Кутба, Степанова отмечает, что главное для исламистов – установить власть Бога на Земле, и подчеркивает глобальный, универсалистский характер их идеологии. «Исламский экстремизм достигает пика своей силы именно на «наднациональном», глобальном, а не каком-либо более локальном уровне. По крайней мере, после упадка марксизма и других левоинтернационалистских течений на глобальном уровне нет другой такой цельной и воинствующей протестной идеологии, выдвигающей альтернативную систему мирового устройства, как транснациональный радикальный исламизм»79.

Здесь важно подчеркнуть именно транснациональный, глобальный характер радикального исламизма. Селборн считает возможным употребить в данном контексте термин «глобализм». Это, по его определению, «глобализм не просто веры, но и всеобъемлющего мировоззрения. Ведь мусульмане не только видят исламский мир как единство в конечном счете; они видят «мир неверных» тоже как единство…». Неисламский мир – это антитеза сути, идентичности и цели ислама. Когда йеменская исламистская группировка «Абьянская исламская армия» в октябре 2002 года по ошибке атаковала французский танкер, приняв его за фрегат флота США, она заявила, что нет никакой разницы, поскольку неверующие принадлежат к одной и той же нации»80.

Многие исламисты по существу убеждены, что они вовлечены в конфликт поистине космического масштаба, в великую борьбу между Добром и Злом, предначертанную Божественным откровением. Вырисовываются контуры некоей обновленной, воинствующей исламской цивилизации, а по сути дела – параллельной псевдоцивилизации, адепты которой перешагивают через локальные национальные задачи и конфликты и претендуют на утверждение превосходства своей веры, своих ценностей в глобальном масштабе.

Процитированная точка зрения Е. Степановой о том, что радикальный исламизм после упадка марксизма остался единственной идеологией с альтернативным проектом мирового устройства, разделяется и другими авторами. Так, Даниэль Пайпс писал: «Исламизм представляет собой исламский вариант современных радикальных утопий; после фашизма и марксизма-ленинизма приходит исламизм. Как и его радикальные утопические предшественники, он прокламирует цель конструирования идеального общества… радикальный ислам, вопреки тому, что о нем говорят, – это не возврат к прошлому; это современная идеология, предлагающая не средство возвращения к давнему образу жизни, а инструментарий для пресечения модернизации»81.

«На данной стадии ислам станет единственным серьезным кандидатом на роль вождя человечества», – писал Сайид Кутб^82.

Исламизм стоит выше национализма, выше этнической идентичности, не признает их и не совместим с ними. Исламист-джихадист не может быть националистом, фактор крови не имеет для него значения (как и вообще для мусульман в принципе; ислам признает только одну нацию – это мусульманская умма). Но вместе с тем исламизм имеет глубокие корни на более низком, племенном и семейном уровне.

Чтобы понять это, следует иметь в виду, что в эндогамной семейной структуре, на которой зиждется базовая единица ближневосточного общества, племя, лояльность проявляется к расширенной семье. От внешних влияний отгораживаются крепкой стеной, защищающей семью в условиях слабости центральной, государственной власти. Как считает Адам Гарфинкль, редактор американского журнала «The National Interest», в эндогамных структурах религия «сильно укрепляет авторитет патриархальной системы. Однако на первом плане находится сложившаяся социальная структура, она по большей части предшествовала появлению ислама. Поэтому нападение на племя и семью равняется нападению на религию, и наоборот. Эндогамная социальная организация позволяет понять, почему многие ближневосточные культуры стойко сопротивляются внешнему давлению»83.

Можно предположить, что мусульмане во многих арабских странах, равно как в Афганистане, впитав чуть ли не с молоком матери традицию семейно-племенной лояльности, легко переносят этот, становящийся уже органическим, элемент своей ментальности на несравненно более широкий круг – исламское сообщество. «Умма», таким образом, выглядит как большая семья, которую необходимо защищать так же, как обычную семью, племя, секту на низовом уровне.

Особенно заметно это при взгляде на такие мультиэтнические и мультиконфессиональные страны Арабского Востока, как Сирия, Ирак, Ливан, Иордания. Государство, скроенное в основном западными державами после Первой мировой войны, не смогло стать объединяющим целым, сплотить арабов и курдов, суннитов и шиитов, привить им сознание принадлежности к единому отечеству.

Жители арабских стран никогда не ощущали себя гражданами. Только подданными. В арабском языке понятие «гражданин» выражается через слово «муватын» (от «ватан» – родина), это скорее «соотечественник». Одно дело быть подданным султана, повелителя правоверных (он турок, но это неважно, ислам не признает национальных, этнических различий, есть только мусульманская «умма», общность). Другое дело – быть подданным президента, избранного большинством. Если ты относишься к меньшинству, кто он для тебя?

И вот лояльность жителей стала переноситься с государства к общине, к своей конфессиональной общности. Для суннитов Ирака сирийские сунниты – это свои, а иракские шииты – чужие, если даже не враги. Защиту, покровительство гораздо лучше, надежнее искать у единоверцев, а не у правительства в столице. Центр тяжести – пока только в Ираке и Сирии – переместился с уровня государства на уровень локальной общности, часто даже секты. И люди уже ощущают себя, как и их предки, мосульскими суннитами или алавитами из Алеппо. Разница в том, что в те, прошлые, времена над всеми ними стояла мощная имперская власть, не допускавшая войн между общинами. Это, разумеется, относится не только к арабскому миру. В Британской империи цейлонские сингалы и тамилы, а в СССР армяне и азербайджанцы, грузины и абхазы никогда не могли бы довести свои взаимоотношения до уровня настоящей войны. Распались империи – и появился «матрешкин национализм»: внутри одной освободившейся от имперского господства власти поднималась, требуя независимости, другая.

Особую остроту эта проблема получила именно в поликонфессиональных странах. В Египте, если не считать коптов-христиан, все жители – сунниты; то же и в Тунисе. Кровь пролилась и там, но в несравненно меньшем масштабе, чем в Сирии и Ираке. Видимо, можно говорить о национальной идентичности египтян и тунисцев, даже о формировании нации – на основе осознания общности исторической судьбы. «Я египтянин» – звучит убедительно. «Я иракец» – нет. Правда, в 1980-х годах иракцы-шииты воевали против своих иранских единоверцев не хуже, чем сунниты. Но там уже действовали тысячелетние недружественные отношения между арабами и персами. Патриотизм, государственный национализм оказался сильнее религиозного родства.

Кстати о войне. Отчетливо видна разница между «правительственными» армиями и ополчениями, образованными на общинной или «сектовой» основе. Армия Башара Асада больше трех лет не может справиться с повстанцами, не имеющими тяжелого вооружения. Иракская армия вообще позорно бежала из Мосула при появлении джихадистов. Хорошо воюют суннитские экстремисты, включая ИГ, равно как курды и ливанские шиитские отряды «Хизбалла». И это понятно: они воюют за своих, а не за власть в столице, которая им безразлична. А солдаты правительственных войск не чувствуют себя гражданами. По большому счету государственные образования оказались несостоятельными.

Разумеется, у джихадистов эта естественная лояльность по отношению к своим уже теряет связь с конкретной страной-родиной и приобретает характер преданности общей мусульманской умме. В еще большей степени эта отстраненность от локальных ситуаций заметна среди добровольцев, направляющихся воевать в рядах джихадистов из различных стран, в том числе не исламских, европейских, из кавказских районов Российской Федерации. Объединяющий элемент у всех у них только один: джихад во имя защиты ислама. Но для поддержания духа джихада мало клича «Аллаху акбар!», нужно серьезное идейное и религиозное обоснование.

Один мощный элемент идеологии – защита ислама от вторжения неверных – легко поддерживается самой жизнью, борьбой против иностранной оккупации. Ирак и Афганистан – эти два названия, две ситуации значат больше для привлечения добровольцев-джихадистов, чем все рассуждения об исторической несправедливости, о судьбе мусульманского сообщества, культурной экспансии «неверных» и т. д. И всегда фоном маячит палестинская проблема.

Что же касается религиозной стороны борьбы (защита ислама), то главными понятиями для салафитов здесь являются джахилийя, куфр и такфир.

Джахилийя (невежество) – это доисламское варварство, неотделимое от многобожия (куфр). Сайид Кутб возродил это понятие и распространил его на современный мир, причем не только на «мир неверных», но и на те мусульманские страны, правители которых отошли от подлинного, чистого ислама (мы помним, что этот тезис лежит в основе салафийи). Следовательно, мусульмане, идущие за такими правителями, сами впали в джахилийю, отошли от ислама и наказание для них – такфир, то есть «отлучение того, кто является (или считает себя) мусульманином, от общины правоверных – уммы. В глазах тех, кто следует букве исламского закона в его наиболее ригористичной интерпретации, подобный безбожник уже не имеет предусмотренного шариатом права на защиту. Согласно религиозной формуле, «его кровь разрешена»: он заслуживает смертной казни»84.

По определению А. Игнатенко, такфир – это обвинение в неверии «всех тех, кто не согласен с салафитами. При этом важно подчеркнуть, что главным объектом такфира не являются немусульмане, ведь они, с точки зрения ваххабитских салафитов, и так кяфиры – неверные. Целью такфира являются мусульмане. Другими словами, салафиты провозглашают кяфирами всех мусульман, которые не следуют той специфической интерпретации ислама, которую салафиты провозглашают единственно правильной. А в этом случае мусульмане, которых салафиты обвиняют в неверии, приобретают статус вероотступников (по-арабски муртадд), то есть людей, которые были мусульманами, а потом отошли от ислама. В отношении же вероотступников в шариатских нормах предусмотрена исключительная мера – смертная казнь или убийство, которое становится похвальным делом для всякого мусульманина»85.

Понятно, что люди, воспитанные или обработанные в таком духе, не остановятся перед пролитием как чужой, так и своей крови. Поэтому бессмысленно удивляться нетерпимости и жестокости исламистов. Они убеждены, что следуют указаниям Пророка и что только так можно защитить и спасти ислам. Осознание своей безусловной правоты, можно сказать даже – святой правоты, в глазах радикальных исламистов оправдывает самые жуткие, самые бесчеловечные поступки. Все беды, которые постигают неверных, заслужены ими и могут рассматриваться как проявление божественной справедливости. Селборн приводит такой пример: после крушения американского космического корабля «Columbia» и гибели астронавтов мусульманские духовные лица радикальной ориентации открыто выражали свое глубокое удовлетворение и объявляли, что это Бог наказал врагов ислама. Эти суждения «проистекали из глубочайшего ощущения правоты. Так, имам Большой мечети Мекки, главной святыни ислама, мог в июне 2002 года призвать всех мусульман объединиться против всемирного заговора индусов, христиан, евреев и неверующих, который угрожает высшим истинам ислама… Такое мировоззрение имеет свои корни в исторической памяти ислама, в его сакральных текстах, в возрожденной силе веры, в отвращении, испытываемом по отношению к миру неверных… Все это нельзя изменить точно так же, как нельзя изменить устои веры христиан или евреев^86. Наиболее четко ту же по существу мысль выразил Алексей Малашенко: «Исламизм не болезнь, которая поддается пусть трудному и длительному, но все же лечению. Это клетки самого «организма» исламской традиции, исламской политической культуры»87.

Но ведь есть и другие клетки. Ислам, как и другие великие религии, содержит в себе различные компоненты. Малашенко, указывая на наличие в исламе двух крайних направлений – умеренного и радикально-консервативного, – сомневается в перспективах первого из них. «Исламисты монополизируют религию, – пишет он. – Они выходят победителями из любой религиозной полемики с властью, которую им легко критиковать с позиции «чистого ислама»…»88

Селборн считает ошибкой веру в существование перманентной дихотомии между «умеренными исламистами» и «экстремистами»89. По мнению Малашенко, «реформаторы проигрывают своим оппонентам. Они предлагают сложные для восприятия среднего мусульманина идеи, апеллируют к разуму, а не к чувству и вере. Реформаторы отстранены от работы в мечетях. Наконец, их попросту мало… Большинство верит, что переосмысление ислама ведет к его искажению… Каждый, кто твердо высказывается за необходимость переосмысления исламской конфессионально-культурной традиции, сталкивается с неприятностями у себя дома… В «гонке» между консервативным реформизмом и реформаторством, – считает Малашенко, – пока исламисты опережают своих конкурентов на целый круг»90.

Исследователь ислама М. Хермасси полемизировал с теми, кто признавал существование «умеренного исламизма»: «Концепция умеренного исламизма практически мертва… Мы прошли путь от исламизма как умеренной политической силы до исламизма как новой формы, прикрывающей суть: попытку террористов захватить власть»91.

А где же все-таки умеренные мусульманские богословы, понимающие, в какую пропасть толкают джихадисты исламское сообщество, видящие, что слово «мусульманин» во многих странах уже становится синонимом слова «террорист»? Например, германский Институт демоскопии в Алленсбахе еще в 2006 году выяснил путем опросов, что у 98 % немцев со словом «ислам» ассоциируются понятия «насилие» и «террор»92. Разумеется, умеренные богословы существуют. Стоит упомянуть иранского философа Абдулькарима Соруша, выступающего против того, что «муллы присвоили себе Коран», ливанского исламоведа Ридвана ас-Саида, противящегося тому, что «Хизбалла» монополизировала истолкование священных текстов, турецких ученых Мехмета Пачачи и Омера Озсоя, иранку Ширин Абади, удостоенную Нобелевской премии мира, египетского богослова Насра Хамид Абу Зейда, эмигрировавшего в Нидерланды, чтобы там преподавать. Имеются и официальные лица, отвергающие экстремизм, например марокканский министр по делам религии Ахмед Тауфик^93.

Но, как правило, такие голоса широкой массе мусульман не слышны. Боясь прослыть «белыми воронами», если не предателями, умеренные богословы мало что могут противопоставить тем, кто говорит: «Посмотрите на американцев – они в Ираке, в Афганистане, их военные базы на святой земле Аравии. Посмотрите на евреев – они отняли у нас священный Иерусалим». Как отмечали западные авторы Дана Аллин и Стивен Саймон, «готовность исламистских проповедников осуждать терроризм затухает… Развивается тенденция к расширенному толкованию тезиса об оборонительном джихаде – другими словами, тенденция, благоприятствующая Усаме бен Ладену»94.

Запад, по мнению большинства экспертов, оказался неспособным сколько-нибудь эффективным образом противодействовать пропаганде экстремистов в мусульманском мире. А эта пропаганда при помощи Интернета достигла невероятного размаха. Считается, что в мировой банковской сети спрятано более 1 триллиона долларов на счетах, доступных террористам. Поддержание всемирной террористической сети составляет до 30 миллионов долларов в год. По данным Д. Нечитайло, относящимся к 2011 году, насчитывается более 3000 радикальных исламистских сайтов, из них около 70 можно с уверенностью назвать «виртуальным университетом джихада». По данным французской полиции, в стране 150 из 1600 мечетей находятся под контролем экстремистов, 23 % французов, принявших ислам, заявляют о своей приверженности салафизму. Абсолютное большинство тех, кто получает первоначальный импульс радикализации через Интернет, – это молодые люди (их называют «цифровым поколением»), проводящие много времени во Всемирной сети, которая служит для них, по сути, единственным источником информации о политических событиях и вообще способом общения^95.

Что могут предложить мусульманам западные мыслители, публицисты, журналисты? Прежде всего надо посмотреть, как они сами реагировали на рост исламизма, в первую очередь в своих собственных странах, а потом уже попытаться понять, что можно противопоставить экстремистской пропаганде в целом, включая страны ислама. Селборн утверждает, что по крайней мере среди политиков наиболее обычной реакцией был страх, беспокойство по поводу того, что жесткий ответ мог оскорбить местную мусульманскую аудиторию^96.

Действительно, растущее мусульманское население в странах Западной Европы представляет собой все более значительную часть электората, и ни одна политическая партия не может себе позволить оттолкнуть мусульман, ведь это означает потерю какого-то количества процентов, а именно их может и не хватить.

И все же совершенно неверно было бы объяснять слабость реакции западных правительств и общественности на все более вызывающее поведение исламистских экстремистов только электоральными соображениями. Суть дела гораздо глубже, и чтобы ее понять, надо обратиться к относительно недавней истории западной общественной мысли. Речь идет об антиколониальных, антиимпериалистических настроениях общества, порожденных глубокой и прочной антибуржуазной традицией, доминированием левых взглядов в интеллектуальной среде. Достаточно вспомнить великих европейских писателей ХIХ века – Гюго, Бальзака, Диккенса, Флобера, Анатоля Франса, Золя, – чтобы понять их неприязнь к буржуазии, к новому хищному классу предпринимателей с его мелкотравчатой, эгоистичной, ограниченной мещанскими интересами культурой. Эта традиция, захватив также Америку, перешла и в ХХ век (Джек Лондон, Драйзер, Ромен Роллан, Томас Манн, Герберт Уэллс, Бернард Шоу). Подобно тому, как в России на рубеже веков было модно выступать в защиту угнетенного народа, против деспотизма, самодержавия, в Западной Европе «властители дум» считали себя обязанными клеймить эксплуатацию народных масс капиталистическими заправилами. Это отнюдь не означало перехода на позиции сторонников социализма, а тем более марксизма. К середине ХХ века антибуржуазные настроения интеллектуалов, задававших тон в образованном обществе Западной Европы, переросли в антиколониальные. Империализм был признан закономерным и, возможно, худшим следствием капитализма, а угнетенные народы Азии и Африки были объявлены жертвами эксплуатации, расовой дискриминации, иногда доходящей до элементов геноцида. Поскольку же в течение короткого периода после Второй мировой войны колонии освободились, чуть ли не единственной жертвой империализма и неоколониализма оказались палестинцы, в защиту прав которых с каждым годом все громче поднимали свой голос западные интеллектуалы. А в центре палестинской проблемы неизбежно оказывался Иерусалим, третий по своей «святости» город ислама, что, в свою очередь, непременно вело к усилению значения мусульманского фактора в освободительной борьбе арабского народа Палестины. Далее последовали две иракские войны, операция в Афганистане и т. д. Волей-неволей мировое мусульманское сообщество стало выглядеть как жертва богатого и агрессивного Запада.

Многие западные общественные и политические организации, а также СМИ стали высказывать все большее сочувствие к «жертвам агрессии», странам ислама. К этому добавилось ощущение вины за все злодеяния колониализма в прошлом и позапрошлом веках. Надо было как-то «загладить прежние грехи», компенсировать жителям третьего мира страдания их предков. Наконец, широкое распространение «политкорректности» способствовало тому, что стало неприличным вообще упрекать, а тем более обвинять обосновавшихся на Западе мусульман за то, что их поведение все чаще оказывалось мало совместимым с устоями и традициями западной цивилизации. Негласно доминирует мнение, что людям, «обиженным судьбой», прибывшим из стран, где сплошной голод, насилие, деспотизм, можно прощать то, что считается недопустимым для коренных жителей.

Иногда эта тенденция порождает совершенно жуткие ситуации. Так, в Великобритании в 2014 году произошел скандал, потрясший страну. Выяснилось, что в городе Розерхэм, что в Южном Йоркшире, в период между 1997 и 2013 годами по меньшей мере 1400 девочек, многие из которых были несовершеннолетними, систематически подвергались сексуальному насилию со стороны банд мужчин, почти все из которых были пакистанцами. Городские власти, включая полицию и социальные службы, получали многочисленные сигналы, в том числе от родителей девочек (сами жертвы были слишком запуганы, чтобы свидетельствовать), но делали все, чтобы замять такие безобразные истории. Сотруднице министерства внутренних дел, которая явилась к городским властям, было сказано, чтобы она никогда и нигде больше даже не упоминала об «азиатских мужчинах» (в Великобритании принято, из соображений политкорректности, маскировать преступников, которые родом из Индостана, названием Asian)97. Все дело в том, что власти боялись быть обвиненными в расизме! Легче было закрыть глаза на бесчинства и насилие, чем допустить судебное дело, в котором на скамье подсудимых могли оказаться мусульмане и власти могли бы быть обвинены в том, что они из расистских побуждений преследуют несчастное меньшинство.

Отсюда же попытки властей в Европе ублажить, умиротворить мусульманских экстремистов. Например, британская «Гардиан» в июне 2002 года опубликовала редакционную статью под названием «Наше мусульманское будущее» с подзаголовком «Britain and Islam Can Make it Together». Комментируя это, Селборн писал, что мусульмане скорее будут расценивать такие заявления как признак слабости и глупости^98.

Некоторые духовные лица тоже высказываются на эту тему, причем сходятся с обеих сторон. Так, в августе 2003 года архиепископ Кентерберийский Роуан Уильямс поддержал создание в Британии исламских образовательных учреждений (медресе), которые справедливо рассматриваются как семинарии исламизма. А Илларион Капуччи, бывший православный архиепископ Иерусалима, выступая в апреле 2002 года на Пьяцца дель Пополо в Риме, назвал исламистских смертников-шахидов «мучениками, идущими на смерть как на вечеринку»99.

Намного хуже то, что в различных выступлениях и публикациях все шире распространяется сопоставление беспрерывно уменьшающегося влияния церкви в европейских странах и монолитного боевого исламизма. «Христианская вера падает и хиреет, в то время как ислам демонстрирует четкую и твердую идентичность и осознание общей единой цели» – вот лейтмотив исламистской пропаганды, которой часто подыгрывает, вольно или невольно, растерянная и деморализованная часть западного общества.

Противопоставление динамичного, боевого, уверенного в себе воинствующего политического ислама (исламизма) и слабеющего, теряющего почву под ногами, ни в чем не уверенного под воздействием релятивистских концепций современного христианства уже давно является предметом обсуждения в бесчисленных публикациях. Алексей Малашенко писал о глубоких различиях между христианской и исламской цивилизациями. «В христианском мире нет религиозно-политического направления, тождественного исламизму, нет, скажем, «христианизма» как самостоятельного движения. Ни одна религиозно-политическая идеология не конвертируется в поиск «золотого века», не реставрирует концепции раннего (и позднего) Средневековья и, уж конечно, не ссылается постоянно на выдержки из Библии при изложении политических программ. Здесь нет фигур, сопоставимых с Ибн Таймией и Ибн Абд аль-Ваххабом. Как нет и не может быть идейных оппонентов, адекватных, например, Сайиду аль-Кутбу, Хасану ат-Тураби, Юсефу Карадави»100.

«В отличие от ислама, – отмечает Малашенко, – в остальных религиях фундаменталистские проявления носят ограниченный во времени и пространстве характер. В одном случае они сдерживаются секуляристским характером общества, в другом – замыкаются на частных национальных или региональных проблемах. И только исламизм оказался геокультурным и геополитическим феноменом, интегрирующим мусульманское сообщество, оказывающим влияние не только на его внутреннее сознание, но и на его отношения с остальным миром»101.

Сейчас исламизм чувствует свою силу, уверенно бросает вызов своим оппонентам и не ощущает нужды в компромиссах или каком-то сближении с ними. Малашенко констатирует, что в ХIХ – первой половине ХХ века многие мусульмане, зачарованные Западом, «верили в возможность, заимствуя у него отдельные идеи и принципы, быстро «исправить» мусульманское общество, сделать его сравнимым с европейским»102. Все это прошло. Исламисты презирают Запад, не видят в нем решительно ничего, что стоило бы заимствовать. Собственно говоря, все, что им нужно, они уже взяли, прежде всего информационные технологии, особенно Интернет. А то, что называют «западными ценностями» или «универсальными ценностями», исламисты отвергают начисто. Сэлборн пренебрежительно отзывается о тех, «кто думает, что культура «прав человека», например, может быть внесена в мусульманскую политическую культуру, или что порожденные западным Просвещением концепции свободы мысли, совести, религии и выражения совместимы с исламом в момент его пробуждения и экспансии»103.

Бернард Льюис полагает, что главным отдельно взятым различием (the most profound single difference) между двумя цивилизациями является статус женщин^104. Скорее можно сказать, что этот фактор – не столько главный, сколько самый заметный, больше других бросающийся в глаза. Гендерная проблема – одна из ключевых в комплексе противоречий между светской и религиозной моделями общества. У людей, категорически отвергающих секуляризм как смертельную угрозу исламу, возможно, вообще другой, особый взгляд на вещи, свое мировоззрение, не вполне понятное для европейца.

В Египте, Марокко, Иордании, Тунисе, Алжире, Пакистане и других мусульманских странах исламисты категорически выступают против любых законов, которые разрешали бы женщинам подавать на развод в случаях насилия, избиений и издевательств со стороны мужей, путешествовать без разрешения мужчины или иметь равное с мужчинами право быть представленными в парламенте и административном аппарате.

Ваххабиты вообще считают всех женщин соблазнительницами, которых необходимо держать в строгой сегрегации. Женская сексуальность рассматривается как нечто опасное и подрывающее устои религии и морали. Сайид Кутб исходил из идеи приоритета семьи в сохранении и развитии истинного мусульманского общества, а сексуальность женщин грозит распадом семьи, как это и происходит в Америке. Но суть дела гораздо глубже. Большинство исламистов убеждены, что сама по себе проблема прав женщин – это не что иное, как форма империалистической экспансии Запада. Ваххабисты и салафиты «требуют полной сегрегации полов, – пишет известный эксперт-ближневосточник Фаваз Джерджес. – Они готовы биться насмерть за то, чтобы исключить женщин из публичной сферы… Для многих перспектива освобождения женщин представляется большей опасностью, чем вторжение неверных»105.

В беседе с Джерджесом один из бывших лидеров египетских исламистов Камаль Хабиб говорил: «Америка старается переделать наше общество и наш образ жизни, включая самый чувствительный аспект, нашу важнейшую линию обороны – мусульманскую женщину». По мнению этого авторитетного мусульманского мыслителя, «права женщин» и «равноправие женщин» – это «кодовые слова, прикрывающие стремление ослабить иммунную систему уммы и сделать ее уязвимой для декадентских западных влияний; это самый эффективный способ проникнуть в мусульманскую общественную структуру и демонтировать ее ценности». «Мусульманская женщина сохраняет пуританский социальный порядок, дорогой сердцу салафитов, таких как Камаль, – замечает Джерджес. – Как только Запад преодолеет эту последнюю линию обороны, – сказал мне Камаль, – звенья социальной цепи распадутся»106.

Так проясняется причина столь чувствительной и злобной реакции исламистов на попытки изменить к лучшему место женщины в обществе. Видно, что борьба против равноправия женщин выходит далеко за рамки проблем семейного очага, а приобрела характер грандиозной битвы в защиту ислама от целенаправленной кампании Запада, намеренного разрушить традиционные священные мусульманские ценности.

Ясно, что здесь перед нами – глубокая и непреодолимая пропасть. Ум человека западной цивилизации не может понять и принять логику Камаля Хабиба. И здесь мы подходим к исключительно важному пункту в данном исследовании. Речь идет о том, что у исламистов есть своя логика, которую диктует свой, особый ум. Это другой ум. Как пишет Селборн, это может выглядеть отталкивающим для людей, живущих не в мире ислама, но существует и действует логика мощного морального кода. Не следует повторять мелкие клише вроде того, что исламская культура и общество отброшены к Средневековью, к «Темным векам». Воинственность современного ислама – это не упадок, не откат назад. В ней есть логика и резон, нравится нам это или нет. Хранители духовных ценностей, судьи, приговаривающие к повешению, смиренные последователи или смертники-бомбисты – все они знают свое дело. Смерть за богохульство неотделима от этой логики, от этого смысла. В 1994 году в Египте с ножами напали на Нобелевского лауреата, 83-летнего писателя Нагиба Махфуза, известного своими либеральными взглядами. Фараг Фуда, египетский либерал-интеллектуал, был застрелен за то, что позволил себе насмехаться над тем, как исламисты озабочены проблематикой сексуальной морали. В Турции в 1993 году 36 человек погибли в результате поджога гостиницы, устроенного ради убийства Азиза Несина, который перевел и опубликовал отрывки из «Сатанинских стихов» Салмана Рушди. «Объяснять действия такого рода просто фанатизмом и сводить исламизм к терроризму огромная ошибка, – считает Селборн. – Такие акты, равно как и действия смертников-бомбистов, это не только демонстративные волевые поступки, но акции, порожденные рациональным расчетом, какими бы отталкивающими такие резоны ни представлялись другим… Эти акты обычно совершаются не только без сожаления, но и без моральных сомнений… Вот и получается, что в век господства светского начала на Западе большинству немусульман трудно понять акты физического насилия и жестокости, и трудно им противостоять»107.

Действительно, многие вещи непонятны для западного интеллекта. В Пакистане профессор физиологии Мохаммед Юнус Шейх был в 2001 году приговорен к смертной казни за богохульство. Его вина состояла вот в чем: он сказал в своей лекции, что родители пророка не были мусульманами, поскольку ислама еще не было, именно их сын и создал эту религию. «Такая логика, однако, не сочетается с иным типом рассуждения, тем, который управляет верой и ею защищается. Профессор подал апелляцию, но был застрелен в тюрьме сокамерником, которого, судя по всему, снабдили пистолетом»108.

На Западе удивляются и возмущаются тем, как арабы, в первую очередь палестинцы, ликуют при известии об актах террора, направленных против населения Запада и Израиля; многие тысячи людей выражают бурную радость, узнавая, что мирные гражданские люди становятся жертвами взрывов. Еще одна совершенно немыслимая для «западного человека» черта если не всех, то многих мусульман состоит в следующем: поражение обычно изображается как победа. Когда в феврале 1991 года армия Саддама Хусейна была разгромлена американцами и выброшена из Кувейта, диктатор объявил о своем триумфе. Ирак был провозглашен лидером мусульман всего мира. И иракцы ему верили, поскольку вся мусульманская традиция позволяет верить, что «победа вторична по сравнению с мученичеством». (Арабское слово «истишхад», имеющее тот же корень, что и «шахид», не совсем точно переводится как мученичество, в нем больше подчеркивается добровольный характер самопожертвования.) Мученичество – это и есть победа.

«Ощущение справедливости и истины, присущих исламу, и несправедливости и фальши его врагов создает у арабов и мусульман уверенность в том, что даже самые недостоверные утверждения, опирающиеся на ислам, являются верными», – пишет Селборн^109. Все, что идет от ислама, истинно и верно по определению, логика здесь ни при чем. Родители пророка не могли не быть мусульманами, хотя сам ислам будет создан их сыном, когда он вырастет. Нелепо? Пусть, но гораздо важнее другое: нельзя даже косвенно оскорбить Мухаммеда, называя его родителей язычниками.

Западная рациональная логика, по убеждению не только исламистов-джихадистов – салафитов, но многих мусульман вообще, а уж тем более улемов, ученых-богословов, призвана только запутать мусульман, смутить их, подорвать и ослабить их веру, в конечном счете способствовать разрушению ислама. Все эти интеллектуальные ловушки – соблазн, от которого нужно решительно избавляться путем неустанной борьбы.

Заключение

Ислам живет самоутверждением, всегда в борьбе. Его можно назвать религией мира, но это не противоречит тому, что ислам – это вера в борьбе. Он родился в обстановке войны, отстаивал свою правоту с мечом в руке. Воинствующие исламисты превратили эту борьбу в альфу и омегу своего существования. Как сказал Айман Завахири, «борьба за создание исламского государства не может вестись как борьба региональная… Мы должны быть готовы к битве, которая не ограничится одним регионом, в которую должен быть вовлечен как наш домашний враг-отступник, так и внешний враг, евреи и крестоносцы»110.

«Ключ к пониманию джихадиста и его эволюции лежит в политике, а не в религии, – полагает Джерджес. – Упрекать террористов за использование отрывков из Корана – то же самое, как упрекать крестоносцев за то, что они оперировали цитатами из Нового Завета. Как и Библия, исламская доктрина может быть интерпретирована любым образом, для обоснования мира и толерантности или же войны и нетерпимости. Подлинные виновники – это идеологи, которые могут извратить религию – любую религию – для использования ее в своей политической повестке дня… Изучение ислама само по себе не позволит понять цели и стратегию джихадистов… Просто верующие мусульмане могут быть заинтересованы в политике или нет, в то время как исламисты – это политические активисты, фундаментальная цель которых состоит в том, чтобы захватить власть и исламизировать государство и общество»111. Однако люди, живущие вне исламского мира, с трудом делают различие между исламом и исламизмом.

Вот здесь и существует серьезная проблема. Ведь беда в том, что джихадизм – это не какое-то чуждое, неисламское течение. Даже если его назвать злокачественной опухолью на теле ислама, который сам по себе никак не может считаться религией насилия и террора, все равно придется признать, что джихадизм, радикальный экстремистский исламизм базируются на одной из аутентичных исламских традиций, берущих свое начало в древности, в военных походах пророка Мухаммеда. Это лишь одна из традиций, но она имеет свои корни в исламе, и орган ИГИЛ журнал «Дабик» прямо пишет, что только еретик может сомневаться в том, что ислам – религия меча. Отсюда, из произвольно интерпретируемых сур Корана и хадисов Сунны, и берется концепция джихада в ее самом беспощадном и воинственном виде.

Доказать пагубность воинствующего исламизма для мирового мусульманского сообщества может только деятельность внутри самих исламских стран. Почему именно ислам дает экстремистам столько возможностей трактовать религию в воинственном, непримиримом духе? Ислам не смог выработать в себе противоядие от экстремизма – вот в чем проблема. Одна, но крайне сильная, воинственная тенденция ислама пока что победно шествует по мусульманскому миру.

Что же творится в этом мире? Кризис ислама как религии? Да ничего подобного, ислам никогда еще не был так широко распространен, как сейчас, никогда не было столько обращений в эту веру. Пожалуй, сегодня ислам можно назвать самой сильной религией в мире, если брать в качестве критерия степень преданности вере, уровень набожности, готовность бороться и даже жертвовать собой ради защиты религии и единоверцев.

Упадок исламского сообщества, нищета и деградация мусульманских стран? Да посмотрите только на уровень жизни в нефтепроизводящих странах Залива, в Индонезии. И те страны, которые разваливаются и корчатся в муках, которые стали failed states – Сирия, Ирак, Ливия, Йемен, – разве там люди умирали с голода и в полном отчаянии, уже при последнем издыхании хватались за оружие? И большинство террористов – не обездоленные подростки, а молодежь из состоятельных семей, с хорошим образованием.

Эксплуатация, иностранный гнет? Это было, но в прошлом. Нефть давно национализирована, фантастические миллиарды и миллиарды долларов льются нескончаемым потоком в бюджеты арабских государств и Ирана. Есть, конечно, и нищие страны, например Афганистан, но как раз оттуда террористы в транснациональную сеть не направляются. Иностранная оккупация? За исключением Афганистана и Ирака, ни одна мусульманская страна не была оккупирована за последнюю четверть века, за тот именно период, когда поднял голову транснациональный радикальный исламизм, джихадизм. Правда, Палестина остается для многих мусульман кровоточащей раной, но число израильтян, убитых джихадистами, – капля в море по сравнению с десятками тысяч мусульман, умерщвляемых мусульманами с особой жестокостью. Нет, конкретными историческими или социально-экономическими причинами это безумие не объяснишь. Эпидемия, чума…

Вот что писал чикагский профессор Марк Лила: «Те, кто озабочен местом ислама в сегодняшнем мире, обязаны серьезно исследовать идеологические корни исламского фундаментализма и видимое отсутствие теологической защиты против распространения политического экстремизма»112.

Необходим серьезный, рассчитанный на долгие годы внутримусульманский дискурс, в ходе которого ретроградам и убийцам был бы дан достойный идейный отпор, а их взгляды, искажающие и компрометирующие ислам, были бы разоблачены и отброшены.

Во-первых, необходимо использовать все виды СМИ для того, чтобы разъяснить людям разницу между исламом и исламизмом, иначе неизбежен подъем злобной и чрезвычайно опасной для самого существования России исламофобии.

Во-вторых, надо самим понять и четко разграничить понятия: ислам, мусульманское сообщество, исламизм, салафизм-джихадизм. Особенно важно понять, что исламизм, с одной стороны, – исторически обусловленное, жизнеспособное явление, которому суждена долгая жизнь, это не какая-то группировка, которую можно «прихлопнуть». Но с другой стороны – феномен не однородный, не монолитный. Опасно преуменьшать влияние и мощь исламизма, в любом случае мы с ним немало горя хватим, но не следует сдаваться, говоря: «исламизация неизбежна, европейская цивилизация обречена». Крайние исламисты типа ИГ очень уязвимы именно вследствие своего неустранимого экстремизма, своей свирепости и нетерпимости. Их судьба в Ираке несколько лет тому назад весьма показательна: они сумели восстановить против себя тех самых людей, единоверцев-суннитов, на помощь которым прибыли. Существенно смягчить свое поведение они не могут, как леопард не избавится от своих пятен. Перестав быть беспощадными изуверами, они заодно утратят те качества последовательных и непримиримых борцов за ислам, которые и привлекают к ним мусульманскую молодежь со всего мира.

В-третьих, надо иметь в виду, что подавляющее большинство мусульман в мире, даже если они негативно относятся к Западу, особенно к Америке и тем более к Израилю, даже если они одобряют в целом деятельность бен Ладена, все же не поддерживают террор и вообще настроены на нормальную мирную жизнь. Исключение – молодежь, доля которой в населении растет.

В-четвертых, однако, нельзя забывать, что проблема Палестины и Иерусалима всегда будет использоваться для поддержания атмосферы ненависти и воинственности, даже если ни одного западного солдата не будет ни на одном клочке земли ни в Азии, ни в Африке. А поскольку Израиль исчезать не собирается, призыв к борьбе против Запада, против «заговора сионистов и крестоносцев» будет звучать так же громко, как и сегодня. Если же эскалация конфликта вокруг иранской ядерной программы приведет к войне (в которую неизбежно будут втянуты Америка – прямо и Россия – косвенно), воинствующий исламизм получит такой подарок, о котором он может только мечтать. Вот тогда не исключена «война цивилизаций». Хуже не может быть ничего.

В-пятых, неверно было бы считать, что все дело в Израиле и если он каким-то образом исчезнет, исламисты успокоятся, признают, что больше угрозы исламу нет, и радостно разойдутся. Они не могут успокоиться по самой своей природе, так как в вопросе о светской модели общества, в частности о правах женщин, две цивилизации несовместимы абсолютно, а разгородить мир так, что Западу – секуляризм, а исламскому Востоку – шариат, в нашу эпоху глобализма невозможно. Значит, угроза того, что Запад намерен погубить ислам, будет воспроизводиться в головах новых и новых поколений.

И наконец, в-шестых, никто не может предсказать, как пойдет дело с интеграцией мусульман в Европе. Возможны разные варианты: от катастрофического (исламизация Европы) до «мирного врастания». Надо помнить и наличие обратной связи: торжество Халифата на Арабском Востоке, например, дало бы мощный толчок салафизму в Европе, включая Россию («наконец-то мусульмане встали с колен, теперь все задрожат»).

Могут возразить: так ведь в Афганистане и Ираке мусульмане-добровольцы были убеждены, что защищают свою веру от врагов ислама, в христианском мире трудно было бы представить себе аналогичную ситуацию. Правильно, и это подводит нас к первому вопросу: о мотивации.

А здесь нужно проводить грань между различными категориями борцов за дело веры.

1. «Теоретики», ученые богословы, салафиты (от арабских слов «ас-салаф ас-салихун» – «благочестивые предки»), убежденные, что все беды исламской «уммы» – от забвения истинного ислама и восприятия чуждых моделей – западной демократии или социализма. Заклятые враги светского государства и особенно равноправия женщин.

2. «Практики», более молодое поколение, люди действия, бойцы радикального политического ислама. Это к ним прилепился сбивающий с толку термин «исламисты», хотя сами себя они называют муджАхиды (в персидском произношении – моджахЕды), от слова «джихад», сводящегося в их понимании к вооруженной борьбе. Типичные представители – боевики «Аль-Каиды». Искренне верят в то, что их святой долг – спасти ислам от Запада, от Сатаны, который для мусульман является не только захватчиком, агрессором, но и Великим Соблазнителем, стремящимся разрушить традиционные исламские ценности и заменить их своей растленной светской культурой. Уверены, что демократия, права человека, равноправие женщин – орудия, используемые Западом для разрушения ислама. Категорически отрицают, что борются против христианской цивилизации; западное общество для них – отнюдь не христианское, а безбожное, аморальное, а люди Запада – новые язычники, и это хуже всего: христиане и иудеи могут откупиться, для язычников – только смерть.

3. «Ультра-джихадисты», для которых учение Корана и судьбы мусульманской уммы на втором плане, а главное – месть Западу за агрессию. Если категория 2 потрясла весь мир террористическим актом 11 сентября 2001 года, то бойцы категории 3 мстят за «западный ответ» на этот удар, т. е. за интервенции в Афганистане и Ираке.

Все эти категории объединяет: а) то, что они состоят исключительно из мусульман-суннитов, а ядром их являются ваххабиты, приверженцы самого свирепого и нетерпимого направления суннитского толка ислама; б) неугасимая ненависть к мусульманам-шиитам («отступникам» и «еретикам») и к евреям (или иудеям) за оккупацию Палестины и особенно Иерусалима, третьего по своей святости – после Мекки и Медины – города ислама.

Наконец, в особую категорию можно выделить «авантюристов», молодых людей, направляющихся в «Исламское государство» в поисках смысла жизни, в стремлении приобщиться к великому замыслу, движимому жаждой справедливости. Радикализм и ангажированность этих людей напоминает то, что в первой половине прошлого века побуждало образованных, интеллигентных молодых людей в Европе, не удовлетворенных мелкой и банальной буржуазной жизнью, идти в экстремистские лагеря – к коммунистам либо к фашистам. Можно также вспомнить восторженных сторонников Мао и Че Гевары. В наши дни ничего похожего нет, кроме воинствующего исламизма. И такого рода «искателям» очень удобно прикрываться знаменем великой религии, как бы дающей смысл всей борьбе, подобно тому, как в Средние века отправлявшиеся из Европы крестоносцы, по дороге грабившие и убивавшие и христиан, и евреев, прикрывались великой целью – освобождением Гроба Господня.

Люди этого типа мало что знают о теологических проблемах, о тонкостях ислама, о реальном положении «уммы» в различных странах. Они не участвуют в жизни мусульманских общин. Если их спросить, за что они проливают свою и чужую кровь – они ответят: мы мстим за наших братьев, которых каждый день убивают крестоносцы и сионисты в Ираке, Афганистане, Палестине. Многие из них отправляются в Сирию просто потому, что это стало «модно» в иммигрантской молодежной мусульманской субкультуре. «В нашей школе в Марселе все ребята-мусульмане – за то, чтобы ехать в Сирию, а я что? Буду белой вороной, трусом?» Поедут, может быть, всего человек пять, живыми вернутся двое, но – героями, муджахидами.

ИГИЛ отличается от «материнской» «Аль-Каиды» и ее официального филиала в Сирии «Джабхат ан-нусра» тем, что ставит своей целью создать собственно исламское, шариатское государство на определенной территории, со всеми атрибутами и институтами нормального государства. И оно создано. Люди из примерно 80 стран приехали в новое государство, провозглашенное Халифатом и занимающее треть территории Ирака и Сирии с населением около 8 миллионов человек. Государство разделено на семь провинций, границы которых не совпадают с государственными границами Ирака и Сирии. Вместо законодательной власти существует консультативная ассамблея шура; законов она не издает, есть один закон, шариат, этого достаточно. Никакого принципа большинства там, разумеется, нет. Правоохранительную систему представляют кади (религиозные судьи), назначаемые властями, и специальный корпус блюстителей исламских порядков, типа «полиции нравов». Запрещены спорт, танцы, музыка, живопись, алкоголь и т. д., введено строгое разделение мужчин и женщин в учебных заведениях, на средствах транспорта, в общественных местах. Женщина, появившаяся одна на улице, должна иметь при себе разрешение от мужа, отца или брата. В школах не одобряется преподавание истории, философии и общественных наук.

Сейчас из примерно 30 тысяч бойцов ИГИЛ одну треть составляют иностранцы. Что, они следуют наставлениям Усамы бен Ладена, образовавшего «Всемирный исламский фронт борьбы против евреев и крестоносцев»? Да что-то здесь не так: ни в Ираке, ни в Сирии нет ни американцев, ни евреев. Кого убивают джихадисты, борцы за дело ислама? Мусульман, вот кого. В основном арабов-шиитов, но также курдов-суннитов и христиан.

Но даже и арабов-суннитов. Сожгли живьем летчика иорданских ВВС, виновного лишь в том, что он, верный присяге, данной своему королю, участвовал в налетах на позиции боевиков ИГИЛ. Самолет сбили, он попал в плен. Как обращаются с военнопленными? А вот так: посадили в железную клетку, облили бензином и сожгли. Он был арабом, мусульманином-суннитом. Его убили арабы, мусульмане-сунниты.

В столице Йемена Сане смертники-джихадисты из того же ИГИЛ взорвали верующих в шиитских мечетях. Около 140 человек, пришедших на пятничную молитву, были разорваны на куски, более 350 ранены. А накануне такие же боевики ворвались в музей в Тунисе и расстреляли 23 человека. А незадолго до этого были расстреляны египетские рыбаки, ловившие рыбу у ливийского побережья, а также весь мир увидел видео, на котором взятые в плен сирийские военнослужащие в одном нижнем белье бегут цепочкой к яме, на краю которой их будут расстреливать. И из Нигерии пришло очередное сообщение о массовых убийствах мирных жителей, совершенных боевиками организации «Боко Харам», недавно объявивших о своем подчинении ИГИЛ. В то же самое время на экранах мирового телевидения был показан 22-летний египтянин, бывший инструктор по фитнесу, из состоятельной семьи, учившийся в частной французской школе, затем сошедшийся с джихадистами и уехавший в Сирию. Он стоит рядом с обезглавленным человеком и с улыбкой говорит: «Праздник был бы неполным, если бы нельзя было сфотографироваться рядом с трупом одной из этих собак».

Сомалийская исламистская группировка «Аль-Шаабаб» нападает на Кению, войска которой находятся в авангарде миротворцев, наводящих в Сомали порядок. Исламисты перешли границу, ворвались в университет и расстреляли 147 студентов. В другой раз они остановили автобус и заставили пассажиров читать наизусть стихи из Корана. Кто не мог, были тут же расстреляны. А недалеко от Багдада боевики устроили засаду и перехватили патруль правительственной армии. Солдатам велели совершить молитву. Дело в том, что, хотя слова молитвы одинаковы у суннитов и шиитов, есть отличия в том, с какой жестикуляцией их произносят. Солдаты-шииты, предчувствуя свою судьбу, старались молиться по-суннитски, но их разоблачили и расстреляли.

А в Нигерии девочка взорвала себя, убив при этом 34 человека.

Неужели никто не видит, куда тащат мусульманское сообщество изверги из ИГИЛ? Это увидел египетский президент Абдель Фатах ас-Сиси, заявивший недавно, что «корпус текстов и идей, которые мы годами считали сакральными до такой степени, что отойти от них стало почти невозможным, вызывает антагонизм всего мира… Мы нуждаемся в религиозной революции. Вы, имамы, ответственны перед Аллахом… наше мусульманское сообщество, умма, раздирается, распадается, пропадает – и мы все это сделали своими руками»113.

Вот откуда подул свежий ветер – кто бы мог подумать? От египетского президента. Он уволил 12 тысяч проповедников, заменил их новыми выпускниками исламского университета Аль-Азхар, которых обязали внедрять верующим свежие идеи в соответствии с установками, провозглашенными президентом. Можно только пожелать ему удачи.

А во всем мире думают, как быть дальше с «Исламским государством», куда оно двинется или, наоборот, куда его задвинут. Ведь ясно, что это не тот случай, когда стоит надеяться: «Можно же как-то договориться, понять их, выяснить, чего они хотят, пойти на соглашение, на компромисс, и вообще не так страшен черт, как его малюют». Этот черт не так страшен – он страшнее. Сделки, соглашения, компромиссы – все это невозможно, эти изуверы и палачи никогда на это не пойдут, они не так устроены.

Сейчас вопрос стоит иначе: сможет ли образованная Вашингтоном коалиция хотя бы пресечь экспансию ИГИЛ, не дать ей прорваться либо в Саудовскую Аравию (овладение нефтью стран Залива было бы катастрофой для всего мира), либо в Иорданию и дальше на Синай (создать на полуострове, где уже идет партизанская война, плацдарм для борьбы против режима ас-Сиси в Египте и в альянсе с ХАМАС – против Израиля в Газе). Это максимум, на что можно надеяться, – замкнуть джихадистов на территории Халифата и душить их экономику. Фактически с августа прошлого года Халифат находится в обороне, ни одного успеха нигде, большая неудача в боях за курдский город Кобане в Сирии, где джихадисты потеряли убитыми более тысячи бойцов. Сообщается, что из 43 высших командиров погибло 17. Но боевой дух высок, добровольцы едут со всех концов земли. Разгромить их и освободить иракские и сирийские земли ударами с воздуха? Бомбить каждый может, а ты пехоту с танками пришли. Никто не пришлет. Есть три государства в регионе, каждое из которых могло бы запросто разделаться с ИГИЛ: Иран, Турция и Израиль, но по политическим причинам ни одно из них свои войска ни в Ирак, ни в Сирию не введет. Правда, иранцы помогают оборонять Багдад, их авиация и спецназ помогают иракской армии, как и американцы, при этом Тегеран и Вашингтон тщательно стараются избежать даже намека на то, что объективно они стали в Ираке едва ли не союзниками. А виднейшие политические обозреватели в США предупреждают, что ничто не могло бы быть хуже возвращения американских войск в Ирак. Вот тогда число добровольцев, направляющихся в ИГИЛ, выросло бы на порядок. Судя по всему, таково же мнение Барака Обамы.

Невозможно решить исход войны в Ираке в ту или иную сторону без успеха в Сирии. Патрик Коберн, один из лучших западных журналистов-ближневосточников, пишет в недавно вышедшей книге «Подъем Исламского государства», что поскольку в антиасадовской коалиции в настоящее время доминируют ИГИЛ, «Джабхат ан-нусра» и другие группы типа «Аль-Каиды», маловероятно, что даже Вашингтон, Лондон и Эр-Рияд хотят сейчас падения Асада. Но позволить Асаду выиграть – это будет выглядеть как поражение Запада и его арабских и турецких союзников. «Они слишком высоко забрались на дерево, требуя смещения Асада, чтобы сейчас вернуться обратно», – говорит один бывший сирийский министр. Настаивая на том, что уход Асада должен быть предпосылкой мира, и зная в то же время, что это не произойдет, его враги практически обеспечивают продолжение войны… В сирийском кризисе сошлись пять различных конфликтов, каждый из которых переплетается с другими и усиливает их… Конфликт стал ближневосточной версией Тридцатилетней войны в Германии четыреста лет тому назад. Слишком много игроков борются друг с другом ради достижения различных целей, чтобы все они могли быть удовлетворены условиями мира и согласными сложить оружие одновременно»114.

Лондонский еженедельник «Экономист» отмечает, что, с одной стороны, некоторые арабские государства, в частности Египет, уже явно рассматривают Асада как меньшее зло по сравнению с ИГИЛ (таково же мнение растущего числа американских политиков), но с другой стороны, «сирийский президент теряет силы и все больше вынужден опираться на Хизбаллу и другие группировки, поддерживаемые Ираном»115.

Виднейший французский востоковед, арабист Пьер-Жан Люизар в недавно вышедшей книге «Ловушка ДАИШ. Исламское государство или возвращение истории» (ДАИШ – арабская аббревиатура слов «Исламское государство Ирака и Леванта») высказывает мнение, что в Сирии фактически существуют две более или менее консолидированные гомогенные территории: одна – контролируемая режимом Асада, и другая – подвластная ИГИЛ. Говоря о перспективах, Люизар предполагает, что «если утвердится фактическая независимость Иракского Курдистана, если окажется, что правительство Багдада представляет только интересы шиитского населения, а ИГИЛ консолидирует свою власть в суннитских районах страны, то гибель иракского государства станет неотвратимой и повлечет за собой гибель и сирийского государства»116.

И все же, скорее всего, ИГИЛ, именующий себя сейчас ИГ, а также Халифатом, не удержится. Просто не хватит ресурсов. Нет экономической базы. Доходы от нефти, собирание дани, ограбление всех, кого можно, – это подойдет к концу, а война будет требовать огромных расходов хотя бы для закупки боеприпасов. Уничтожение Халифата потребует нескольких лет. Пьер-Жан Люизар убежден, что военное поражение ИГИЛ само по себе ничего не решит^117. Действительно, джихадизм как мировой феномен останется. Останется идеология, мотивация, ненависть, оскорбленное чувство достоинства. И останутся люди. Те, кто уцелеет, вернутся и в Англию, и в Россию. И вот тогда встанет вопрос: кто будет оказывать на российскую мусульманскую молодежь большее влияние: «духовная бюрократия», муллы и муфтии или «герои-боевики». А ведь по всему исламскому миру будет раздаваться: «Впервые за сотни лет мусульмане встали с колен, воссоздали Халифат, заставили дрожать врагов ислама, но защитников веры схватили за горло. Что ж, начнем снова. Будем злее».

Чума ХХI века – мы еще с ней столкнемся.

Исследование осуществлено

при грантовой поддержке факультета мировой экономики

и мировой политики НИУ ВШЭ в 2015 году.

Идеология экстремизма: дискуссия

Тимофеев И.Н.: Уважаемые коллеги, добрый день. Я рад приветствовать вас в Российском совете по международным делам. Сегодня мы проводим очередное заседание, экспертную встречу в партнерстве с Международным дискуссионным клубом «Валдай». Мы обсудим проблематику радикального исламизма. Хочется сказать, что мы здесь, в Совете, уже ведем достаточно длительную работу над этой темой. Ровно год назад мы проводили здесь экспертное совещание по политическому исламу, и сейчас у нас появилась возможность продолжить обсуждение темы уже совместно с Валдайским клубом. Сегодня в центре внимания будет обсуждение доклада, подготовленного Георгием Ильичом Мирским. Формат наших встреч подразумевает как выступление авторов материалов, так и их последующее обсуждение присутствующими. Сейчас я передаю слово Федору Александровичу Лукьянову, директору по научной работе клуба «Валдай».

Лукьянов Ф.А.: Да, спасибо большое. Я в РСМД бываю часто, причем в разных качествах, сейчас я в качестве научного руководителя Валдайского клуба, и мне очень приятно, что именно в этом качестве я сегодня здесь. Во-первых, большое спасибо Российскому совету по международным делам за то, что уже не в первый раз нам помогают и предоставляют возможность проводить обсуждения, которые проходят под двойной эгидой – РСМД и клуба «Валдай», в том числе в новом формате – формате вебинаров. Кому интересно, могут присоединиться. У клуба «Валдай» нет своего отдельного проекта по Ближнему Востоку. Когда, начиная с прошлого года, формировалась новая, обновленная повестка Клуба, не было задачи идти по региональному принципу. Но когда нам предложили партнерство по публикации доклада Георгия Ильича Мирского, ведущего востоковеда, сотрудника Института мировой экономики и мировых отношений, профессора факультета мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ, написанного при грантовой поддержке Высшей школы экономики, то первый импульс был, что это очень здорово, но не по нашей теме; второй – это не только по нашей теме, но это, собственно, покрывает все темы, которыми мы занимаемся. Потому что те научные программы, которые Валдайский клуб ведет в этом году, удивительным образом переплетаются с тематикой, которую затрагивает Георгий Ильич. Мы, например, отдельно изучаем и публикуем материалы, так называемые Валдайские записки, по теме судьбы государства в современном мире и изменения его роли. И, естественно, куда, как не на Ближний Восток, смотреть в первую очередь, где вообще непонятно что происходит с государствами: то ли они исчезают в прежнем виде, то ли трансформируются, то ли возникают новые государства.

Другая наша программа – это альтернативные идеологии. И снова оказываемся на Ближнем Востоке, потому что то, что там происходит, – это не только насилие, но это еще предложение какой-то объединяющей идеи. Хорошая или плохая – это уже другой вопрос, но тем не менее мы видим, что она, к ужасу всех, оказывается довольно привлекательной. Таким образом, Ближний Восток и весь узел проблем, с ним связанных, действительно находится в самом центре почти всех процессов и направлений, которые составляют нервы мировой политики сегодня. И поэтому мы просто счастливы, что нам довелось участвовать в публикации такого доклада. Георгия Ильича Мирского представлять не нужно. Георгий Ильич, пожалуйста.

Мирский Г.И.: Спасибо. Слово «исламизм» за последнее время как будто бы узнали уже все. Раньше его мало употребляли у нас, но сейчас большинство людей что-нибудь об этом скажет. Хотя на самом деле этому явлению, если считать его чем-то сопутствующим религии, многие сотни лет. Как нас учили в свое время, как говорили Маркс и Энгельс, «до сих пор философы объясняли мир, а наша задача – его переделать». Так после теоретиков появились практики, которых называют исламистами. Кто такой исламист? «Аль-Каида», конечно», – скажете вы.

«Аль-Каида» – это целая цепочка, первым звеном которой, мне кажется, надо было бы назвать советскую интервенцию в Афганистан, потому что слово «джихад» было известно в течение многих столетий. В основном, когда мы говорим об исламистах, мы имеем в виду арабов. Так вот арабы мало что знали о той войне, которая развернулась в Афганистане, – восстание крестьянства против левого демократического правительства. И никому не было до этого дела. Но когда туда вошли советские войска, вот тут-то был дан сигнал давно уже накипавшему факту, который и привел к выступлению джихадистов-исламистов. Это была, по-моему, такая же глупость, как то, что потом сделал американский президент Буш, когда вторгся в Ирак. Правда, Советский Союз гораздо меньше пострадал, чем пострадала Америка от иракской авантюры. В контексте интересующего нас вопроса это было первое звено. Исламисты, которые как будто бы ждали только этого – вот, пожалуйста, «неверные вторглись в одну из мусульманских стран». И появился «джихад», и бен Ладен, и «Аль-Каида», база арабских добровольцев… Только хочу сказать, что потом, когда Советская армия ушла и когда, собственно говоря, война проявила уже совершенно другой характер, внутренний, американцы как-то перестали интересоваться этим. Хотя всем известно, что как раз тогда и началась эта война, и образовалась «Аль-Каида», а президент Рейган, конечно, этим воспользовался. При помощи пакистанцев помогал всемерно «Аль-Каиде» в борьбе против Советской армии. Все это кончилось. Интерес остыл, но отнюдь не остыл интерес самой «Аль-Каиды» к Соединенным Штатам. Как известно, именно тогда бен Ладен сказал: «Вот мы покончили с мифом о сверхдержавах. Мы победили одну сверхдержаву: где советский флаг? Сброшен в мусорную яму. Теперь мы возьмемся за вторую сверхдержаву». И они за нее взялись. Американцы, конечно, проморгали страшно всё. Всё, что произошло в дальнейшем, включая 11 сентября 2001 года, – все это говорило о том, что действительно люди взялись за это дело всерьез. Бен Ладен, напомню вам, создал не только «Аль-Каиду», но и «Всемирный исламский фронт борьбы против евреев и крестоносцев». В феврале 1998 года он заявил: «Мы призываем, с разрешения Аллаха, каждого верующего мусульманина следовать приказу Аллаха убивать американцев и забирать их имущество в любом месте и в любое время». Вот слова бен Ладена, которым последовали потом все локальные ячейки, образованные в разных концах Азии и Африки, в том числе и в Ираке. Как вы все знаете, конечно, нынешняя организация «Исламское государство» образовалась первоначально именно как группировка «Аль-Каида в Двуречье», «Аль-Каида в Месопотамии», «Аль-Каида в Ираке» – это одно и то же. Потом все это было преобразовано в «Исламское государство Ирака и Шама», то есть Леванта, поэтому у нас и называется ИГИЛ. Я буду говорить ИГИЛ, хотя, надо сказать, что формально это называется просто «ИГ» – они отбросили слова «Ирак» и «Левант», действительно, что мелочиться-то? «Исламское государство» – везде, где только можно.

Так вот, когда они провозгласили халифат уже год тому назад, стало ясно, что это что-то отличное от «Аль-Каиды», которая в основном занималась организацией террористических актов в разных странах. Но сейчас, естественно, появился и сверхусердно распространяется миф о том, что все это создали американцы. Это понятно, учитывая время, нет ничего удивительного в том, что горлопаны и щелкоперы делают всё, что только можно, чтобы, промывая мозги нашему населению, внушить им, что все, что на свете плохого делается, – всё американцы. Собственно говоря, нащупали слабое место в психологии, в менталитете русского народа. Так или иначе, сейчас считается, что американцы стоят за спиной ИГИЛ, и то, что американцы мало и слабо бомбят их сейчас, сколько угодно статей можно сейчас найти, что американцы – да они и создали этот ИГИЛ, а сейчас делают вид, что воюют. Да что у них там, посмотрите, сколько у них там самолето-вылетов за все время, – это все ерунда по сравнению с тем, что было или могло быть. Ну вот, что на самом деле у американцев нет выхода – делаешь ты что-то или не делаешь, все равно. Если бы они их как следует бомбили, то сказали бы, «вот, видите, американцы уничтожают народ, уничтожают мирное население». Плохо бомбят, слабо бомбят – просто делают вид; на самом деле не воюют. Американцам деваться некуда.

На самом деле все, конечно, прекрасно понимаете, что если бы была возможность (не возможность физическая, а возможность политическая), Обама мог бы разбомбить гораздо больше в Сирии. Но мы прекрасно понимаем, что если он как следует начнет там наносить удары, то будет гибнуть масса мирного населения. А это как раз то, чего хотел бы ИГИЛ. Я думаю, что ничего ИГИЛ не хотел бы сейчас, как именно концентрированный мощный удар американской авиации, чтобы телевидение во всем мире показывало окровавленные трупы мирных женщин и детей. Но Обама прекрасно понимает, и, кстати, его советники прекрасно понимают, что в таком случае получилось бы, что Америка на стороне шиитов против суннитов. Из двадцати одной арабской страны в двадцати доминируют сунниты. И если бы («Аль-Каида» или «Исламское государство» – это все суннитские группировки) были нанесены такие страшные удары, стоит отметить, что уже сейчас во многих частях суннитского арабского мира американскую авиацию называют шиитской авиацией, то меньше всего, конечно, Обаме хотелось бы, чтобы на большей части арабского мира укрепилось впечатление, что он вместе с персами, с Ираном (шиитами) и, естественно, вместе с евреями, сионистами, с Израилем, начал поход против суннитов. Это уж никак невозможно для него, поэтому ему тоже плохо приходится. Будет бить по суннитам – значит, он союзник, партнер, враг суннитского мира. Это невозможно для Америки, учитывая, что как раз наиболее важные государства: Саудовская Аравия, Египет, Иордания – это все суннитские страны. Сейчас оттолкнуть от себя суннитский мир невозможно. Но ограничиваться вот такими ударами, которые, совершенно ясно, войну не закончат, нельзя. В истории такого не было, чтобы только с воздуха была одержана победа… Американцы тем самым показывают, что они создали этот ИГИЛ и на самом деле делают вид, что воюют. Если мы с вами люди профессиональные и серьезные, мы понимаем, что американцы как раз сейчас попали, как говорится, в «собачий ящик» – «doghouse», как говорят в Америке: и так плохо, и так плохо, и как они выберутся из этого, я не знаю.

Но это их проблемы, конечно. Тем не менее ясно, что они сейчас, совершив ряд промашек, в том числе в Афганистане, вместо того чтобы «добивать» талибов и «добивать» «Аль-Каиду», с легкой руки, поддавшись на уговоры некомпетентных людей президента Буша, двинулись на Ирак, промахнулись, пропустили все и в результате… Что получилось в результате? Восемь лет тому назад я был на одной конференции, в Северной Каролине, зашел в книжный магазин и стал спрашивать что-то насчет как раз вот этого вопроса, и мне сказали, наполовину в шутку, наполовину всерьез: «Вы знаете, мы собираемся в своем магазине целый отдел завести – «Иракское фиаско». Но, что об этом говорить, это темное пятно с Буша уже никогда не сойдет, но то, что сейчас они приобрели себе врага смертельного, это ясно, конечно, говорить даже нечего.

И то, что они следуют заветам бен Ладена, цитату, которую он привел: «Где только можно убивать и умирать». Я помню, лет 13 тому назад я был в Иракском Курдистане, и там мне показывали листовки, которые раздавала местная организация «Ассад», это местная курдская группировка «Аль-Каиды». Я попросил перевести мне это. И там своего рода памятка для новобранцев-солдат: «Ты, брат, спрашиваешь, мы тебе отвечаем». «Ты спрашиваешь, брат, почему мы должны убивать американцев? Отвечаем: потому что на самом деле американцы – это евреи, которые отняли у мусульман Палестину и захватили священный Иерусалим». Вот в таком духе это все идет, так что это все совершенно понятно.

Не так давно я прочел в немецком журнале «Der Spiegel» очень интересную статью про человека, многие из вас раньше, наверное, не слышали, которого зовут Хаджи-Бакр. Его убили несколько лет назад. Он был начальником разведки ВВС Хусейна. Он, оказывается, был организатором и вдохновителем всего этого. Он тщательнейшим образом разработал приход «Исламского государства» в Сирию. Очень интересная статья. Как это все тщательно готовилось, какие данные добывались, как обрабатывались люди, как организовывалась слежка, самое главное. «Der Spiegel» называет «Исламское государство» «государством спецслужб» или даже «ein Stasi Kalifat». Так поставлено дело! Такая великолепная подготовка администрации, службы безопасности, пропаганда и т. д., что по сравнению с этим «Аль-Каида» действительно подготовительный класс, начальная школа. А вот эти люди на самом деле взялись за дело серьезно. Сейчас они обладают примерно третью территории Ирака и всей территорией Сирии, создали разные вилайеты: синайский вилайет, хотели, например, создать вилайет на Северном Кавказе, но это так называемые виртуальные вилайеты. А то, что реально у них в руках, – это территория, это население (около 8 млн), это достаточные финансовые ресурсы. И самое главное – это идеология.

И тут мы приступим к самому главному. Вот, один из их руководителей сказал, и эти его слова распространяются везде при помощи Интернета и при помощи их журнала: «Настало время тех поколений, которые утопали в океане позора и были вскормлены молоком унижения» – такая типично арабская риторика – «Пришло время им подняться с колен и встать на ноги». Сейчас часто задают вопросы, почему бегут к ним из разных стран – из 90 стран или из 100 стран? Бегут ребята из Средней Азии, а уж из Западной Европы тем более, сотни и сотни из больших стран: Германии, Франции, Англии, Италии и т. д. Почему? Что привлекает? А эти слова многое позволяют понять. Поднять с колен! Ислам поднимается! Ислам сбрасывает с себя иго! А ведь что такое ислам? Можно ли считать, что мусульмане считают себя избранным народом, но нигде в Коране нет таких слов. Но что такое Коран? Это слова самого Аллаха, пророка, которые ангел ему нашептывал в течение 10 лет. Вот очень важная формулировка: «Вы – лучшие из общности, созданной для человечества». То есть фактически это и есть – избранные. Никогда не было такого положения в Коране о том, чтобы всех жителей Земли обратить в ислам, как некоторые считают, это совершенно неверно, никогда этого не было.

Но то, что эта единственно верная религия должна господствовать, должна доминировать, – это бесспорно для каждого верующего мусульманина, тем более для духовных лиц, которые задают тон. А что же в самом деле получается? Мне довелось говорить с людьми, которые в арабских странах изучают идеологию этих бойцов. Они говорят, что получается, что в мире правят неверные, да не просто неверные, а паршивая Америка! А где арабский мир? А где исламский мир? Он где-то внизу. А где справедливость-то? Причем я сразу должен сказать, отметая еще один миф, который у нас довольно широко распространен, – о борьбе ислама против христианства. Ничего подобного. Боевики, которые взялись за то, чтобы переделать мир, вовсе не считают западный мир христианским. Я вас уверяю, что если бы вам удалось поговорить с кем-нибудь из этих самоубийц-шахидов за несколько минут до того, как они себя взорвут, спросить их: «Вы что, хотите уничтожить западный христианский мир?» – то он бы засмеялся и сказал: «Какой там христианский мир? Вы что, считаете, что американцы – это верующие люди, это христиане? Или англичане, или французы? Давно уже забыто всякое христианство. Это безбожное, аморальное, растленное общество» – как некоторые из этих авторов писали: «цивилизация декольте».

Растленное, аморальное общество – они его презирают, поэтому все разговоры о том, что «они, мол, завидуют» – как можно завидовать тому, кого презираешь? Так что дело совершенно не в этом, дело в другом. Что значит борьба против большого Сатаны, против большого дьявола, Шайтана? Тут надо считать, что Сатана для мусульман – это не столько захватчик, агрессор, оккупант, сколько соблазнитель. Великий соблазнитель. И сунниты, и шииты скажут вам это. Покойный шиитский вождь Рухолла Хомейни сказал однажды: «Нам не опасны западные армии, нам опасны западные университеты». Вдумайтесь в эти слова. Что значит: «опасны западные университеты»? Это значит, распространение западных ценностей, западной морали категорически не подходит для мусульман, не соответствует исламу и противоречит ему. Прежде всего это идея светского государства, это идея секуляризма. Вот эти люди сейчас говорят, что там всегда будут иностранные интервенции, оккупации, но они понимают, что это дело времени. Пришли американцы с англичанами в Афганистан – уходят, пришли в Ирак – ушли. Это как раз не страшно. А вот если они навяжут свои ценности, свою систему взглядов, то это будет страшный подрыв ислама.

И тут интересный вопрос, я читал недавно в одной книге, посвященной этой проблеме, – гендерный, вопрос женщин, почему они так яростно сопротивляются равноправию женщин так, как это понимают на Западе? Один из крупных салафитов (или салафисты их называют), египетский, с которым я разговаривал, сказал так, что сейчас для нас одна из последних линий обороны – это женский вопрос. Потому что все основано на семье, ислам основан на семье. Если будет допущено то, что на Западе называется равноправием женщин, это будет началом светского государства. И я вспомнил о том, что в одной из книг Сайида Кутба, работы которого являются, конечно, самой главной, самой важной настольной работой для всех боевиков-джихадистов, описывается, как он однажды (это было в 50-х годах, а он был повешен в 60-х годах в Египте), будучи в Америке туристом, с каждым днем пребывания в Америке все больше мрачнел, а окончательно его добило, когда его привезли в школу, и он вошел в класс, то увидел женщину-преподавательницу, которая вела какой-то урок, а там сидели и мальчики и девочки. Вот тут он уже не выдержал. Сайид Кутба выбежал оттуда и проклял Америку на веки веков и сказал, что вот этого мы никогда не допустим, нужно сделать все, нужно бороться, нужно убивать, чтобы не было такого, чтобы женщины могли учить будущих мужчин.

Это действительно для них вопрос исключительно важный. Дело не в том, что женщина – совершенно бесправное существо, это не совсем так, хотя тем не менее два женских голоса равны одному в суде и прочее, и прочее. Можно привести примеры этих жутких убийств чести и так далее. Сколько было случаев, когда, допустим, какие-то бандюги нападают на автомобиль, в котором и мужчины, и женщина, парней избивают, а женщину насилуют. А кого потом сажают в тюрьму? Сажают женщину за то, что она, еще перед нападением этих хулиганов, сидела в автомобиле с мужчиной, который не был ей ни отцом, ни братом, ни мужем. Кстати, вот в этом «Исламском государстве» это тщательнейшим образом соблюдается. Чтобы женщина просто-напросто вышла на улицу, не имея разрешения, одна, сама по себе, то есть в самом худшем виде… Я не буду обо всем этом говорить, о всех этих зверствах достаточно написано, и я не понимаю только, почему такая жестокость?

А вот тут мы подходим уже к другой стороне вопроса. Вот я сказал, что есть часть людей, это относится уже и к нашей стране, когда говорят: «Да ладно, пусть эти арабы друг друга убивают, нам-то что? Даже лучше, если наши бандиты с Кавказа поедут туда, там они погибнут, туда им и дорога». Это близорукий взгляд на вещи. Потому что дело не в том, что какое-то количество этих наших моджахедов поедет. Но важнее гораздо другое: люди подвергаются вот такому внушению. Ты за ислам, ты видишь, что ислам подвергается опасности, угрозе. Угроза идет с Запада, страшная угроза. Что делать, чтобы спасти мусульманское сообщество, спасти ислам? Просто писать в Интернете: «Одумайтесь!»? Этого мало! Надо дело делать! Надо ехать туда, ехать в Сирию, ехать в Ирак.

Вот ведь на чем ловят людей: если ты действительно мусульманин, которому дорога вера и сообщество, то езжай туда. Тебе не обязательно бросаться под танк, но воевать надо. И это очень на многих действует. А кроме того, на Западе, я вам скажу, есть еще и такое: многие люди переходят в ислам и едут туда. Хотя против кого воевать-то? Тут сразу бросается в глаза жуткая глупость. Кого призывал убивать Усама бен Ладен? Американцев и евреев. В Сирии вы не найдете ни одного американца и ни одного еврея. Убивают ведь кого? Шиитов. Правильно с точки зрения вот таких матерых закоренелых суннитских проповедников: шииты не намного лучше евреев или американцев.

Ну хорошо, эти люди из Европы едут – что их там привлекает? Кто ими командует? Тут я скажу другое и проведу параллель с XX веком, с 30-ми годами прошлого столетия, когда во Франции или где-нибудь в Западной Европе интеллигентные образованные молодые люди, которым надоела вот эта пошлая, банальная повседневная естественность, которые хотели найти для себя смысл жизни и включиться в какое-то мировое сообщество, куда они шли? Одни шли к фашистам, другие – к коммунистам.

Это были интеллигентные образованные молодые люди, так что нужно покончить с разговорами, что только обездоленные, несчастные, неграмотные, нищие – ничего подобного. Все исследования показывают, что это образованные, состоятельные люди. Те, которые хотят пробиться в это великое мировое братство.

Для молодежи важно быть частью сообщества, желательно великого. А это такой проект – мировой, который борется за создание справедливого государства. Так вот многие в Европе, да и у нас, не зная Коран, по сути дела, думают, что понимают, что появилось что-то такое захватывающее, великое, справедливое, благородное, рыцарское, вот они и туда. А если уже в классах… Представьте себе школу в Марселе, где мальчишка говорит: «Да все ребята из класса поехали туда. А что я? Рыжий, что ли? Предатель?»

Понимаете, вот если все это мы возьмем… все вместе взятое, то увидим, что это очень серьезные вещи. На эту тему можно говорить очень много. Всему есть предел, поэтому на этом сейчас я заканчиваю.

Лукьянов Ф.А.: Спасибо большое, Георгий Ильич! Спасибо большое за это описание, обширное и глубокое. Я прямо заслушался! Начинаешь думать, может, правда, куда-нибудь за идеей рвануть. Я как раз недавно полюбопытствовал и почитал журнал «Dabiq» – журнал «Исламского государства», благо он на разных языках. Впечатляет, что сделан он совсем не так, как раньше. Раньше были мрачные старомодные люди, которые что-то выкрикивали на видео, а это вполне современный медиапродукт, очень качественно сделанный, с иллюстрациями, с четкой целевой аудиторией. Я прямо зачитался статьей о том, как процветает здравоохранение в ИГ. Приезжайте лечиться, приезжайте лечить. Такого раньше не было, и Георгий Ильич очень правильно указал на это явление.

Коллеги, я предлагаю перейти к следующей фазе: вопросы, отклики, комментарии на этот счет. Тема необъятная, но совершенно центральная не только для Ближнего Востока, но и для многих других.

Несмотря на это убедительное описание, я все равно не могу понять, что может заставить даже тоскующего европейца ехать туда, где людей жгут в клетке. У меня это не укладывается, видно, у меня западная голова и пора ее менять.

Дрожащая Е., факультет мировой политики МГУ: Добрый день! Я бы хотела задать два вопроса. Первый. Какова перспектива распространения радикального исламизма на территории России? Второй вопрос. Если ИГ действительно такая серьезная угроза, почему Саудовская Аравия не объединится с Турцией и Сирией и не направит всю свою мощь на борьбу с данной угрозой?

Лукьянов Ф.А.: Я предлагаю собрать несколько вопросов.

Попов В.В., директор Центра партнерства цивилизаций Института международных исследований МГИМО (У) МИД России: Два небольших комментария. Во-первых, вы, как всегда, глубоки и интересны и вас приятно слышать, потому что понимаешь, что пока у нас есть такие исследователи, школа востоковедения будет жить и процветать. Во-вторых, комментарий в продолжение мыслей, высказанных докладчиком. На Западе недооценивают угрозу этого «Исламского государства». Очень не хочу назвать это исламским, ведь это оскорбляет великую религию. Сегодня я говорил с одним из корреспондентов, и он говорит, что надо вводить новый термин – «дьявольское государство». Но суть в чем? Почему недооценивают на Западе и у нас тоже в какой-то мере? Хотя показывают массу устрашающих картинок, но, на мой взгляд, Георгий Ильич прав: когда идейные борцы – с этим трудно бороться. Причем огромная машина в их руках. Я думаю, что в самое ближайшее время практика террористических акций, которые они будут проводить очень активно, запугивая всех остальных, будет продолжаться. Она будет продолжаться, вероятно, в Европе, а если там не удастся, или как в странах Ближнего Востока, то они будут прибегать к таким странам, как Турция. Эта практика будет продолжаться, а после Рамадана и праздников только расширяться. Это серьезная опасность.

И еще момент. Может быть, в общей ситуации, в геополитической, когда на мир надвигается какая-то катастрофа, после вмешательства в дела природы нам, конечно, трудно ждать от нее милостей – тут и климат, и цунами всякие. И общая ситуация не особенно оптимистическая. То есть становится много конфликтов, катаклизмов и т. д. Знаете, вот это замечание, что террористы делают, стремятся или уже получили макет грязной атомной бомбы, – это серьезная вещь. А то, что у них в различных изданиях упоминается, что они и химическое оружие хотят получить, – это тоже вероятность. А теперь представим, что они получат его, это оружие, и применят его. Ведь это отморозки, они обязательно его используют. Они с таким удовольствием режут головы, запугивая остальных. Поэтому пора призывать всех серьезнее относиться к этой страшной опасности.

Пока еще Запад это не очень почувствовал. Ну сделали день траура. Но это только будет набирать силу. Я думаю, что это очень серьезный процесс. Видимо, у них есть очень хорошие мозги, в том числе и наши, которые очень хорошо планируют. Вы посмотрите, как они уверенно идут в наступление на страны Персидского залива. То есть следующая остановка, где можно получить искомый эффект?.. Если такие теракты продолжатся в Швеции в мечетях – это столкновения внутри общества. Они уже сейчас не знают, как реагировать. То есть обстановка действительно накаляется, а ведь сейчас же лето. Рамадан плюс к тому же.

Малашенко А.В., председатель программы «Россия, общество и безопасность», Московский Центр Карнеги: Несколько коротких соображений. Георгий Ильич, есть одна вещь, над которой нам всем надо подумать, когда мы пишем «радикальный исламизм». Исламизм бывает разным. Он умеренный, радикальный, экстремистский. И как бы мы ни боролись и ни клеймили радикальных экстремистов, но к исламистам относится большое количество людей, в том числе в Таджикистане, в том числе в Турции, в том числе в Египте. Поэтому создается ощущение, что исламизм – это что-то радикальное, поскольку они хотят все перестроить, все изменить. Но есть градация. А само понятие «радикальное»? Оно ведь позитивное. Но мы как поставили этот штамп, так у нас концы с концами не сходятся, но это не наша вина. Как от этого слова уйти, я не знаю, но оно уже вызывает отторжение. А воинствующий исламизм – это как раз третий уровень.

Радикалы, которые хотят что-то перестроить, – это противники фанатиков, которые им только мешают. Первые хотят что-то создать, а вторые рубят головы. Между ними явно есть противоречия, а я уже не говорю об умеренных исламистах – ты хочешь создать «Исламское государство», систему здравоохранения, валюту, а за спиной сумасшедшие фанатики рубят головы. Еще один момент. Когда мы говорим: «о, ИГ – это звери, это плохо, это не ислам». Это ислам. В этом вся и проблема, что это ислам. Разве инквизиция – это не христианство? А когда мы отвергаем, «нет, это не ислам», что очень любят делать наши муфтии. Это от слабости, они боятся, что их будут ассоциировать с этой публикой, с этими фанатиками. Но почему мы не можем допустить, что в рамках этой глобальной религиозной традиции могут быть эти гаврики. Ведь если их выкидывать из ислама, то мы запутаемся, кто мусульманин, а кто нет. Сам ход, конечно хитрый, но это тупиковый вариант.

И самое последнее: встает вопрос, что делать с ИГ и как против него бороться? Никто не понимает. Это не от того, что все глупые. Это качественный феномен. Бьем по «Исламскому государству», бьем по исламу, как бы не оправдываться! И этого не избежать.

Ну, предположим, разбомбили: Обама, Путин – все объединились, разбомбили. Но это же появится вновь, в другом месте. Это же неизбежно.

Очень хорошо, что мы ставим вопросы, на которые пока нет ответа. Я считаю, что в таком сообществе очень правильно говорить правду. Если это «Исламское государство», то да, есть и такое, исламское. Только мы начинаем вилять, мы с вами путаемся.

Сенкович В.: Какие источники бюджета у «Исламского государства»? Финансирует ли это Египет или государства Персидского залива? И последний вопрос, почему власти США и ЕС не борются с теми, кто покупает нефть у боевиков?

Коростиков М., «Коммерсант»: В Европе, в Западном мире, и в Восточном, если говорить о Китае и Японии, – чем богаче общество, чем сильнее оно защищается, чем оно более социально справедливо, тем оно менее религиозное. То есть в Скандинавии нерелигиозных около 90 %, а в Молдавии, Румынии столько же религиозных (90–95 %). Почему такого не происходит в арабском мире? Там тоже есть очень богатые государства, но все равно мы имеем дело с формой религиозной диктатуры.

И второй вопрос. Сначала был «Талибан» и «Братья-мусульмане», которые действовали скорее как оппозиция в рамках одной страны, потом «Аль-Каида», которая действовала уже как международная сеть, сейчас «Исламское государство», которое имеет экономику, валюту и все прочее. Если мы говорим, что агрессивный исламизм – это болезнь, то у меня ощущение, что мы лечим чем-то не тем, потому что с каждым новым витком она приспосабливается, становится сильнее и злобнее, у нее появляется все больше ресурсов. Ощущение, что если мы будем так лечить, то в следующий раз там будут какие-то подпольные заводы, где будут производиться танки и самолеты в огромном количестве и пойдут в лобовые танковые атаки. То есть, может, мы чем-то не тем лечим? Что с этим делать? Спасибо!

Лукьянов Ф.А.: Грецию лечат из раза в раз одним и тем же, но результат один и тот же.

Мирзаян Г., журнал «Эксперт»: Здесь говорилось, и не раз, что ИГ сильно идеей. Как известно из истории, идеи очень сложно победить оружием. ИГ можно раскатать иранскими и сирийскими танками. Но ИГ восстанет как идея в другом месте. Есть ли на Ближнем Востоке сейчас хотя бы предпосылки некой идеи, которую можно противопоставить ИГ или которая может увлечь население Ближнего Востока в противовес ИГ? Спасибо.

Наумов А., «Независимая газета»: Есть же в Европе страны, которые могут стать очагом исламского восстания, в частности Босния? Страны Средней Азии также создают такие условия. Исламское движение Узбекистана принесло такую присягу «Исламскому государству». И туркменская армия готовится отражать атаки. Такое ощущение, что Европа находится в каком-то сне. Возможно ли решить эту проблему силами спецслужб и пропаганды? Или придется уже рассчитывать на армейские части, что-то гораздо более глобальное?

Малашенко А.В.: У меня 15 секунд по поводу прогноза. Аудитория здесь молодая и исламскую революцию в Иране не застала. Когда эта революция началась, то все кричали, что это пройдет «как с белых яблонь дым». Только Георгий Ильич говорил, что это всерьез и надолго.

Аксенёнок А.Г., к.ю.н., Чрезвычайный и Полномочный Посол: У меня несколько комментариев и несколько соображений. По поводу идейно-политической мотивации доклада. Здесь хотелось бы добавить такой момент, что переход международного терроризма от «Аль-Каида» к ИГИЛ – обновленное качество. Как бы upgraded terrorism (обновленный терроризм). В чем новое качество? В духовной части. Это, как мне кажется, самое важное. Вот почему все труднее и труднее противостоять вот этому возродившемуся средневековому феномену. Это первое. Второе – это то, что если посмотреть глазами мусульман, то они не считают это терроризмом. Это не терроризм с их точки зрения, потому что, во-первых, освящено духовно, возврат к славным временам халифата, а это очень крепко сидит в исторической памяти мусульман. И противопоставление злосчастному Западу, который виновен во всех бедах и несчастьях мусульманского мира, в его отставании. Согласен, что присутствует элемент несправедливости, потому что Коран говорит, что Аллах карает не иноверие, карает за несправедливость. Это главная составная часть идейно-политической мотивации.

Теперь хотелось бы сказать несколько слов по поводу прогнозов в контексте утилитарно-дипломатического применения, как и что делать. Кто виноват, мы знаем! А что делать, мало кто знает. Интересно заявление Обамы, который вначале говорил, что у нас вообще нет стратегии, потом что у нас неполная стратегия. Действительно, эта стратегия во всем мире, не только в США, вырабатывается очень медленно. Началось с того, что реакция мира на захват Мосула запоздалая, так сказать, затененная украинскими событиями. Начало с этого, и вот запоздание шло-шло, и за год ничего не удалось сделать, и теперь вряд ли удастся. Почему? Вот этот монстр, который некоторые на Западе называют «религиозный нацизм». И это возможно, потому что нацизм тоже вырос из хаоса. Гитлер этот хаос создавал и поощрял. Большая ошибка говорить, что он пришел к власти демократическими методами. Ничего подобного. Ему Гинденбург передал власть. То же самое и здесь. Еще такой момент, как фиаско умеренного исламизма в Египте, был каким-то образом толчком к появлению такого феномена, как «Исламское государство». Переворот египетских генералов два года назад оказал большое влияние на исламские нации. Поэтому здесь прежде всего перспективы, связанные с тем, как сейчас международное сообщество, где главная роль принадлежит США и России, сможет вырулить сирийский кризис. Здесь, мне кажется, то звено, уцепившись за которое, можно вытащить всю цепочку. Потому что то, что происходит в Сирии, тормозит все усилия по подавлению или, по крайней мере, ослаблению «Исламского государства». Тормозит почему? И в военном плане, потому что США не хотят бомбить территорию, где находятся сирийские войска. Американцы страшно боятся, что в случае, если Дамаск будет взят, а сейчас все больше и больше появляется таких предположений, поскольку идет давление и с севера, и с юга, и с востока, то тогда к власти придут не те люди, на которых они хотели бы делать ставку. Поэтому сейчас два подхода. Один подход вырисовывается российский, который был изложен в период пребывания здесь двух арабских деятелей – Валида Муаллема, министра иностранных дел Сирии, и наследного принца Абу-Даби. Были заявления нашего президента, министра иностранных дел, Ушакова. Из этого следует совместная борьба – давайте все вместе объединимся против терроризма, а потом решим все остальное. И другой подход – американский, утверждающий, что невозможно объединить необъединяемое. Давайте сначала начнем политический процесс и политическое урегулирование в Сирии в соответствии с Женевским коммюнике – раздел власти, а затем умеренные исламисты и режим (армия) без тех людей, у которых руки в крови, и тогда вместе набросимся на «Исламское государство». Вот такие два подхода. И тот, и тот имеют свои преимущества и свои недостатки. Мне кажется, по какому-то среднему варианту и будут развиваться события. Но без разрешения от хаоса в Сирии ничего невозможно сделать с «Исламским государством». Тут есть связь, при этом очень тесная.

Лукьянов Ф.А.: Спасибо. Мне кажется, что Александр Георгиевич Аксенёнок сказал самое главное, может, он не это имел в виду, но мне совершенно очевидно, что в этом и есть проблема, что с одной стороны с абсолютно безумными горящими глазами «савонаролы», а с другой стороны – Женевское коммюнике. И дальше остается гадать, кто перевесит. Георгий Ильич, пожалуйста, вопросы, комментарии.

Мирский Г.И.: Спасибо. Первый вопрос, насчет перспектив России. Я не думаю, чтобы среди основной массы российских мусульман эта идеология получила широкое распространение. Это им не нужно и не важно. Важно найти достаточное число молодых мусульман, недовольных, разочарованных, к чему-то стремящихся, в чем-то чувствующих себя ущемленными, не видящими для себя перспектив. И эти люди будут стараться туда отправляться. И пусть – пусть едут. Чем больше поедет, тем больше погибнет. Главное – не пускать обратно. Мне кажется, что, в отличие от Англии, наше государство в этом достаточно сильное: не пустить обратно или не выпустить, если захочет. А вот как здесь быть, то тут задача в том, чтобы увеличивать пропасть между русскими и мусульманами. В чем смысл взрывов этими несчастными женщинами? Напугать людей? Ну поохают люди, поговорят, но на работу ходить не перестанут. Тут дело не в том, чтобы запугать, тут главное – добиться такого состояния, при котором все больше русских говорило бы «все больше и больше к нам приезжает этих мусульман, а они нас взрывают», тем самым усиливаются антиисламские настроения. И у мусульман соответственно полярным образом усиливают настроения, что «нас здесь за людей не считают, нас считают террористами и т. д., и т. д.». Вот в этом смысл террора. А не в том, чтобы запугать власть, дестабилизировать – это все ерунда. А вот что касается перспектив наиболее оголтелых из них… Лет двадцать тому назад я встречался в городе Наманган (Узбекистан) с людьми, которых там называли «ваххабисты», и после того, как они в какой-то степени прониклись ко мне доверием, а это удалось, потому что я прочел первую суру Корана, сказали, что сначала они создадут «Исламское государство» в Ферганской долине, следующим будет Казахстан (ни Назарбаев, ни Каримов не вечны), а дальше необходимо посмотреть по карте, как далеко будет до Татарстана и Башкирии. Можно сказать, что это абсурд. Но при этом важно то, что есть люди, готовые ради осуществления этого абсурда убивать и умирать. Вот это самое страшное.

Другой ваш вопрос. Почему Сирия, Турция, Саудовская Аравия и т. д. не могут объединиться против «Исламского государства»? Все названные страны – суннитские. Про Сирию говорить нечего – там идет война. Правящие круги Саудовской Аравии и Турции, их элита, общественность смотрят на эти зверства не так, как здесь. Если суннита спросить, как же так, почему расстреливают пленных, тот ответит: «Разве шииты не расстреливают?» Более того, правящие круги Саудовской Аравии и Турции больше всего не хотят, чтобы их обвинили в том, что они предают интересы суннитов, а смыкаются с шиитами, американцами, персами, сионистами. Это очень важный момент, который нам всем нужно иметь в виду.

По материалам круглого стола «Исламское государство:

идеологические основы экстремизма»

10 июля 2015 г., Российский совет

по международным делам (РСМД)

Образ ИГИЛ в зарубежных СМИ и произведениях массовой культуры

Сергей Давыдов, Олег Каширских, Ольга Логунова, Елена Пронкина, Никита Савин

Эта статья подготовлена по предварительным результатам исследования «Образ ИГИЛ в зарубежных СМИ и произведениях массовой культуры», которое осуществляется группой авторов по заказу Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай».

Цель исследования: выявить особенности конструирования образа «Исламского государства Ирака и Леванта» в зарубежных печатных СМИ и художественных произведениях.

Авторы выражают благодарность Председателю Совета Фонда развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай», декану факультета коммуникаций, медиа и дизайна НИУ ВШЭ А.Г. Быстрицкому за содержательный вклад в подготовку данной статьи и исследования в целом.

1. Теоретические основы анализа образа ИГИЛ

Тема терроризма занимает значительное место в средствах массовой информации, работающих как на национальную, так и на международную аудиторию. Интерес к информационной политике международных пресс-агентств и правительственных источников по вопросам терроризма и ситуации на Ближнем Востоке постоянно растет. Исследования в этой области сфокусированы на вопросах определения терроризма, создания портрета террористов/террора, описания атак террористов и освещения политики предупреждения террора (Greenberg 2002; Noll 2003; Norris 2003;Venkatraman 2004).

Деятельность организации ИГИЛ, оказавшаяся на повестке дня в разгар гражданской войны в Сирии в 2014 году, изначально отличал ряд особенностей. Несмотря на внешнее сходство с другими известными террористическими организациями, ИГИЛ обладает рядом признаков, характерных для протогосударств (Cronin, 2015). Кроме того, ИГИЛ отличает использование новой коммуникационной стратегии, включающей в себя работу в социальных сетях для продвижения идей и привлечения новых сторонников (Вайс, Хасан, 2015).

Эти особенности заставляют задуматься о том, как деятельность ИГИЛ освещается в СМИ. Насколько конструируемый образ ИГИЛ вписывается в общие рамки терроризма? Характер новостей и аналитики в массмедиа можно интерпретировать в границах фрейм-анализа, который позволяет определить средства влияния на общественное мнение через подачу информации и способы придания важности ее отдельным сюжетам. Методика визуального анализа художественного текста (П. Штомпка) дает возможность очертить контуры исламского терроризма через выявление ключевых компонент этого явления и определение связей между ними.

Данное исследование фокусируется на сравнительном анализе медийного освещения терроризма. На первой стадии исследования был проведен сравнительный анализ освещения деятельности ИГИЛ в газетах шести стран. Глобализационные процессы последних десятилетий нашли свое отражение в структуре медийного пространства и медиапотребления: появление глобальных средств массовой информации, с одной стороны, и трансграничной аудитории – с другой стороны, обусловливают универсализацию информационной повестки дня (Кин, 2015).

Для анализа были отобраны следующие газеты: The New York Times (США), The Wall Street Journal (США), USA Today (США), The Guardian (Великобритания), The Daily Telegraph (Великобритания), Financial Times (Великобритания), Hurriyet (Турция), The Asia Times (Гонконг), The Gulf (ОАЭ), The Hindustan Times (Индия).

На второй стадии исследования фреймирование деятельности ИГИЛ было соотнесено с общим фреймом терроризма. Общий фрейм терроризма, складывавшийся начиная с 11 сентября 2011 года, определялся посредством визуального кодирования произведений массовой культуры – сериалов «Homeland» (США, 2011–2015, сезоны 1–5), «Tyrant» (США, 2014–2015, сезоны 1–2), «Crossing Lines» (Франция-Германия-США-Бельгия, 2013–2015, сезоны 1–3), «Four Lions» (Великобритания-Франция, 2010), «Made in France» (Франция, 2015).

1.1. Фреймирование

Теория фреймов (от англ. «frame» – остов, структура, система, рамка. – Прим. ред.) является одним из ключевых подходов к изучению освещения деятельности террористов в массмедиа. Несмотря на свою популярность, теория фреймов на сегодняшний день остается «раздробленной парадигмой», включающей в себя разнообразные способы конструирования социальной действительности в различных коммуникационных контекстах (Borah 2011). Гофман определяет фреймирование как создание устойчивых схем интерпретации, обеспечивающих фоновое понимание социальной реальности (Гофман, 2004). Энтман называет фреймирование выбором новостных фрагментов реальности с целью придания им большей значимости, чтобы обеспечить понимание отдельных проблем, причинно-следственной связи и моральной оценки (Entman, 1993, 51). В самом широком смысле понятие «фреймирование» отражает воздействие на сознание индивида в ходе передачи ему информации. В отличие от теории повестки дня – главного конкурента теории фреймов, последняя акцентирует внимание не на том, что потребитель знает о том или ином событии или теме, а как он это воспринимает.

Структура новостного фрейма включает в себя характер информирования, а также способ отбора событий в описании воспринимаемой действительности (Entman, 1993; Gitlin, 1980). Теория фреймов объясняет возможности СМИ в формировании общественного мнения, навязывании или гиперболизации тех или иных интерпретаций одних событий в ущерб другим. Действительно, есть разница, как описать сходку ку-клукс-клана: как реализацию свободы слова или как проблему общественной безопасности (Nelson, Clawson, & Oxley, 1997). Фрейм при этом становится центральной идеей, на основе которой происходит отбор освещаемых событий в индивидуальной схеме восприятия. (Gitlin, 1980).

Освещение СМИ той или иной темы, в свою очередь, зависит от структурно-организационных и идеологических составляющих (Scheufele, 1999). Это зависимая переменная, факторами фреймирования могут быть как культурные особенности страны, так и идеологические предпочтения журналиста. Последнее не означает, что понятие фреймирования включает в себя целенаправленное введение аудитории в заблуждение. Скорее, некоторое искажение информации оказывается структурной особенностью коммуникации в системе массмедиа, обусловленной сложностью социальной реальности.

1.2. Терроризм как медийный объект

1.2.1. Теоретические подходы: терроризм, постмодерн и сетевое общество

Исламский терроризм как медийный объект, в значительной мере определяющий внутреннюю и внешнюю политику государств мира, сформировался после событий 11 сентября 2001 года. Несмотря на распространенность террористических атак в мире в 90-е годы XX века (теракты в Токио и в Москве), падение самолетов на Всемирный торговый центр в Нью-Йорке было воспринято как эпохальное знаковое событие. В этой связи терроризм как медийный объект следует рассматривать не в контексте развития террористических организаций, усиления их экономического, политического и идейного могущества, а исходя из состояния западных обществ начала XXI века.

Постмодернистская социальная теория фокусирует внимание на выборе цели и способа проведения атак 11 сентября. Одной из их особенностей стала «фотогеничность». Кадры падения самолетов на башни-близнецы в центре Нью-Йорка ближе, скорее, к сценам голливудского кинематографа. Разогретое фильмами-катастрофами общество оказалось «подготовленным» к такого рода зрелищам; террористы же лишь артикулировали этот коллективный фантазм (Жижек, 2002).

Распространение фильмов-катастроф с подобными сценами, в свою очередь, стало симптомом более фундаментального тренда. «Они это сделали, но мы этого хотели. Если не отдавать себе в этом отчет, то событие теряет все свое символическое содержание, превращаясь в случайность, произвольное действие, убийственную фантасмагорию нескольких фанатиков» (Baudrillard, 2012). Парадоксальное «ожидание» таких атак является производным от состояния культуры эпохи постмодерна с ее подавлением «инстинкта смерти» (Бодрийяр), «страсти реального» (Жижек), «подлинного конфликта» (Муфф). Распространение фильмов-катастроф с грандиозными спецэффектами оказывается сублимацией этих скрытых ожиданий в массовой культуре. Создаваемый СМИ фрейм войны с террором становится защитной реакцией постмодерного общества на «подлинное событие». Вынужденное отвечать на символические акты разрушения такой же символической войной против «мирового зла», постмодерное общество симулирует войну с террором, выхолащивая тем самым из террористической атаки на Всемирный торговый центр ее подлинное содержание.

Нападение на ВТЦ стало событием, легшим в основу политической логики последующих десятилетий. Атаки террористов в 2000-х и 2010-х годах также интерпретировались в рамках фрейма войны с террором, но уже отличались от атак 11 сентября. Мишенью для террористов часто становились коммуникации (взрывы поездов в Мадриде в 2004 г., теракты в лондонском метро в 2005 года). Удары по сетям коммуникаций оказываются эффективным инструментом для воспроизводства атмосферы страха и демонстрации бессилия государства перед лицом терроризма в условиях «сетевого общества» (Кастэльс, 2000). Развитие технологий и средств коммуникации в конце XX века повлекли за собой качественную трансформацию западных обществ, компонентами которой стали уже потоки коммуникаций. Значимость транспортных, информационных, финансовых потоков сегодня возрастает пропорционально их уязвимости, что делает их привлекательной мишенью для террористов. Уязвимость этих объектов для террористических атак оказывается сопряженной с трансформацией роли государства и отношений в «сетевом обществе».

Одной из наиболее успешных попыток концептуализации влияния новых средств коммуникации на международную политику предпринял Мануэль Кастельс в книге Communication Power. Кастельс уделяет внимание роли коммуникационных сетей (communication networks) в борьбе за политическую власть. Успех здесь определяется контролем над коммуникациями (power) одних и способностью других к ограничению этого контроля (counterpower) (Castels, 2009, 3). Кастельс определяет «власть» как наличие «возможностей, которые наделяют социального актора способностью асимметрично влиять на решения другого социального актора с целью укрепления его воли, интересов и ценностей» (Castels, 2009, 10). Власть в эпоху «сетевого общества» – это уже не атрибут индивидов и групп, а (со)отношение. Основные положения концепции Кастельса заключаются в том, что: 1) коммуникативные сети становятся центром реализации власти – корпоративной, финансовой, культурно-индустриальной, технологической или политической; 2) программирование отдельных сетей и связь различных сетей друг с другом есть фундаментальный источник власти.

Заслуга Кастельса в том, что он показывает, как властные отношения функционируют посредством коммуникации. Он конструирует связь между меняющимся коммуникационным пространством и изменениями динамики международной политики. По его мнению, когда изменяющаяся коммуникационная среда затрудняет обоснование и реализацию «стратегических нарративов» со стороны ведущих держав при их влиянии на международную политику, традиционные властные отношения становятся размытыми. Структура властных отношений в процессе изменения технологических возможностей коммуникации становится более «персональной», так называемой самокоммуникацией (self-communication). Таким образом, современная система властных отношений определяется взаимодействием трех основных форм коммуникации: межперсональной, массовой и массовой самокоммуникацией. Исторической новизной является реализация всех форм коммуникации в совместном, интерактивном, цифровом гипертексте (Castels, 2009, 55).

Яркой иллюстрацией изменившейся логики коммуникации стал Интернет. Это своего рода конфликт между глобальными сетями мультимедийного бизнеса, который пытается монетизировать сеть, и «креативным сообществом» (creative audience), которое, в свою очередь, пытается получить контроль над гражданами и отстоять свое право на коммуникационную свободу от корпоративного контроля (Castels, 2009, 80). Отрицая детерминизм при формировании властной структуры, Кастельс все же не склонен преувеличивать коммуникативную власть отдельных граждан: «Тот, кто имеет достаточно денег, включая политических лидеров, имеет больше шансов обратить ситуацию в свою пользу» (Castels, 2009, 52). Но все же это больше не односторонняя коммуникация, и поэтому «глобальная культура универсальной коммуникации культурно диверсифицируется и подвергается вызовам других культур» (Castels, 2009, 136).

Диалектика массовых самокоммуникаций у Кастельса состоит в противоречии интересов двух сетевых групп: с одной стороны, web 2.0-бизнес-стратегии ведут к «монетизации свободы», к предоставлению гражданам свободной коммуникации и «продаже им доступа к глобальным коммуникационным сетям в обмен на приватность и использование их в рекламных целях» (Castels, 2009, 421). С другой стороны, граждане могут развивать идеи, уменьшающие власть корпораций, легитимность правительств и «стареющих цивилизаций» (Castels, 2009, 420).

Учитывая новую структуру властных отношений в коммуникационном контексте, центральным фактором у Кастельса становится смысловое значение (meaning). Одной из центральных идей в его сочинениях выступают эмоции. Ссылаясь на известные исследования в области коммуникаций (Lakoff, 2008), он утверждает, что не информация сама по себе, но когнитивные фреймы выступают фильтрами селекции информации: «Попытки мобилизовать американцев на поддержку войны в Ираке активировали два основных фрейма: войну с террором и патриотизм» (Castels, 2009, 169). Уровень персонализации коммуникации прямо пропорционален разрушению традиционных иерархических способов убеждения и влияния. Поскольку основной способ убеждения происходит в границах фреймов, то есть посредством апелляции к культурно (национально/регионально) «окрашенным» картинам реальности, то борьба фреймов вырастает количественно и качественно. Способность учредить свое контрпубличное пространство возрастает в той степени, в которой уменьшается устойчивость центральных фреймов по сценарию индексации. Последняя, однако, не обречена на вымирание, оставаясь главным ресурсом исполнительной власти. Влияние политики в пространстве противоборства коммуникационных сетей происходит на эмоциональном уровне (страх, раздражение и т. д.). Фрейминг, теория повестки дня, прайминг (фиксирование установки) и индексация – вот четыре наиболее эффективных механизма (ре)организации властных отношений, которые используются для влияния на общественное мнение.

Концепция М. Кастельса позволяет, на наш взгляд, четче определить границы изучения феномена терроризма как предмета освещения в СМИ. Основываясь на определении терроризма как «репрезентации коммуникативных эффектов» (Schoeneborn and Scherer, 2010), можно предположить, что коммуникационные сети могут способствовать широкому распространению террористических идей посредством персонализации и (де)рационализации нового коммуникационного пространства.

Описание терроризма в терминах «сетевой коммуникации» предполагает, что возникновение контрпубличного пространства, пространства социальных, значимых интеракций, где формируются идеи и ценности, отличные от разделяемых большинством, становится вполне возможным. Способность соединять и (вос)соединять коммуникативные события, претендуя на конституирование «власти примера» (power of example) (McCormick, 2003, 479), позволяет использовать для продвижения идей терроризма автономию самокоммуникации и контрпубличных пространств. Возрастающая конкуренция между горизонтальными и вертикальными коммуникационными сетями не означает, что mainstream media возьмут верх над новыми формами генерирования и распространения контента. Результат данной конкуренции, скорее, комплиментарность, которая дает рождение новой медиареальности. Снижение общего уровня рациональности в производстве и восприятии коммуникативных месседжей в границах новой технологической реальности выливается в борьбу фреймов, как со стороны политических акторов, так и со стороны сетевых террористических сообществ. При этом данная борьба освещается глобальными массмедиа все чаще в логике монетизации, которая, девальвируя моральный императив, лишает исполнительную власть преимуществ старой системы властных отношений.

1.2.2. Эмпирические исследования

Отношение новостных СМИ к террору сегодня чрезвычайно важно, это своего рода «oxygen of terrorism». Чтобы понять это, следует задаться вопросом: какими средствами – риторическими и символическими – освещается проблема терроризма в массмедиа?

Норрис (Norris, 2003) отмечает, что неизбежность присутствия этой темы в СМИ позволяет терроризму быть постоянным новостным событием, а также расширять его медийное присутствие. Эмансипация журналистской риторики зачастую влияет либо на степень демонизации терроризма, либо на его восхваление и может формировать определенные предубеждения и стереотипы (bias), в которых террор/террористы влияют на общественное мнение и формирование публичной политики. Так, например, Норрис отмечает, что в целом способ фреймирования терроризма ограничен социальной культурой авторов, что является решающим фактором, оказывающим влияние на общественную/политическую повестку дня. Если более точно определить характер фреймирования терроризма, то можно выделить следующие течения:

1. Освещение террора происходит в привязке к фрейму глобализации, а не к фрейму столкновения цивилизаций (Rojecki, 2005). Фрейм войны с террором оказывается организующим принципом, вокруг которого структурируется освещение внешней политики США и процессов в остальном мире (Reese, Lewis, 2009).

2. Освещение террора в медиа может отличаться по роду принадлежности самого СМИ либо к национальному, либо к международному. Одни и те же события могут описываться в локальном и международном фреймах, что обусловливается различием аудиторий этих СМИ (local versus foreign coverage).

3. Принадлежность к разным культурным и политическим партиям отдельных СМИ может способствовать делению фрейминга на так называемые административный и патриотический. СМИ, относящиеся к первому, такие, например, как CNN, фокусируются на военных и стратегических вопросах, а такие, например, как «Al Jazeera» – на освещении гуманитарных последствий военных операций (Jasperson and El-Kikhia, 2003).

4. Исследователи также обращают внимание на разницу во фреймах между американскими и британскими СМИ, обусловленную различными бизнес-процессами новостного менеджмента (Semetko et al., 1991). Отмечается «прагматический» фрейм американских медиа – в отличие от более «социального» британского. В то время как новостные программы в США ориентируется на актуальные ценности аудитории, британские – больше на традиционные. Данные различия обусловлены институциональной структурой взаимодействия медиа и политики: степенью (де)идеологизации, журналистскими нормами и пониманием «объективности», экономическим статусом аудитории и другими факторами. Для британских СМИ характерен акцент на дипломатическое разрешение конфликтов с преобладанием тематического фрейма, в то время как в американских СМИ доминирует эпизодический фрейм и военная стратегия решения конфликта (Papacharissi, Oliveira, 2008).

5. Возможно выделение специального фрейма при освещении терроризма в США, относящегося к «культуре страха», и корреляцию между мусульманами и исламом в целом и «Аль-Каидой» в частности. Интенсивность в демонизации усиливается религиозными противопоставлениями между христианской Америкой, с одной стороны, и мусульманскими террористами – с другой. Основой данного фрейма является разрыв между Западом и Востоком, который нередко становится целью идентификационной политики (identity politics) в рамках национальной политической борьбы.

6. С точки зрения технических параметров фреймов можно выделить тематическое и эпизодическое освещения терроризма (Iyengar, 1991). Эпизодический фрейм фокусируется на отдельных событиях или индивидуальных действиях без контекстуального объяснения. Тематический фрейминг рассматривает события в широком контексте и нацелен на понимание их как последствий общих трендов или тенденций. Использование, например, эпизодического фрейминга в процессе освещения терроризма сопровождается большей степенью эмоций и, как следствие, большей приверженностью стереотипам «идентификационной политики». И наоборот, использование более контекстуального, аналитического взгляда на действия террористов позволяет снизить значимость «персонализированной» и эмоциональной картины происходящего в пользу критической оценки роли собственного правительства в вопросах предупреждения терроризма.

2. Результаты анализа публикаций в «The New York Times»

Контент-анализ массива статей газет «The New York Times» (n=100) показал, что изучаемая тематика чаще всего – в 54 % случаев – встречается в наиболее содержательном формате, а именно в аналитических статьях. Это подробный разбор, чаще всего с мнением одного или нескольких экспертов, включающий анализ, оценку и историю события. Заметная часть, примерно одна треть, – это информационные заметки или новости; также встречаются обсуждения, чаще всего это оперативная реакция на события, факты и мнения. Оставшаяся часть публикаций – дискуссии, авторские колонки и прочее.

Рисунок 1. Жанры публикаций

Если говорить о встречающихся фреймах, то большая часть из них, а именно две трети, – это фреймы тематические, тогда как третья часть – вариативная составляющая, эпизодические фреймы. 37 % публикаций содержат иллюстративный материал, в остальных случаях сообщение представлено только в виде печатного текста.

Рисунок 2. Интенции публикаций

В рамках исследования кодировались намерения авторов текстов. Рисунок 2 демонстрирует, что почти каждое второе сообщение имеет рефлексивную интенцию, побуждает к осознанию, анализу, размышлению над предложенным материалом. Каждое третье сообщение носит информационный или познавательный характер, представляет широкий спектр данных, возможно, мотивирует посмотреть другие источники по теме. Это основные интенции. Как видно на графике, остальные варианты набрали шесть и менее процентов. Примерно равное количество – это предупреждение об угрозе, побуждение и противостояние. Критика, самокритика, самооправдание занимают три процента, эти статьи требуют более детального рассмотрения.

Два кода использовались для фиксации упомянутых стран и персонажей. В тройку стран, фигурирующих при обсуждении ИГИЛ, входят США, Ирак и Ливия: они имеют от 13,8 до 10,9 процента упоминаний, то есть более чем в половине статей (США – в 4 из 5 статей). Далее мы наблюдаем заметный разрыв. В три раза меньше набирает группа, среди которых Афганистан, Турция, Великобритания и Франция. Россия занимает 14-е место и упоминается менее чем в двух процентах статей.

Таблица 1. Десятка наиболее часто упоминаемых стран в контексте ИГИЛ

Среди упомянутых персон на первом месте – президент чаще всего упоминаемой страны Барак Обама (37 статей). На втором месте со значительным отрывом находится Башар Асад. В верхних строчках таблицы присутствуют также Джордж Буш, Саддам Хусейн, Джеймс Фоули. Владимир Путин – на 7-м месте.

Таблица 2. Десятка наиболее часто упоминаемых персон в контексте ИГИЛ

Для журналистских текстов характерно использование различных бинарных оппозиций. Как показал контент-анализ, бинарные оппозиции, используемые в текстах «The New York Times», посвященных ИГИЛ, достаточно вариативные, говорить здесь о какой-либо ярко выраженной доминанте не приходится. В 26 % случаев была использована оппозиция «мы» – «враги»; речь идет о наличии ярко выраженного противопоставления, не специфицированного по цивилизационному, религиозному или морально-нравственному признаку. На втором и третьем местах противопоставления «умеренные» – «радикальные» (18 %) и «жертва» – «агрессор» (17 %). Подчеркнем, что в 30 % анализируемых текстов бинарные оппозиции отсутствуют.

Рисунок 3. Частота использования в тексте бинарных оппозиций

При построении образа ИГИЛ авторы текстов чаще всего говорят о государстве (63 %) или о террористической организации (59 %). Данные дискурсы активно пересекаются, что не может не вызывать недоумение у читательской аудитории. Как показано на рисунке 4, остальные виды атрибуции встречаются существенно реже.

Рисунок 4. Образ ИГИЛ в анализируемых текстах

Почти половина публикаций (43 %) носит рефлексивный характер. Это статьи, посвященные реакции общества на события в Сирии, анализу политики США в отношении Сирии и т. д. На втором месте по популярности тема борьбы против ИГИЛ (39 %) – антитеррористическая кампания, кибератаки и пр. Немало публикаций посвящено терактам – в общей сложности 27 %. В то же время статей просветительского характера, посвященных тому, что такое ИГИЛ и как оно устроено, немного (7 %).

Рисунок 5. Ключевые темы публикаций

Деятельность ИГИЛ чаще всего – в 35 % случаев – описывается через теракты. В 20 % случаев речь идет о военных действиях. Другими словами, в данном случае мы вновь можем наблюдать дуализм образа «Исламского государства»: в большей степени его деятельность трактуется как криминальная, однако существуют и иные трактовки.

Рисунок 6. Описание деятельности ИГИЛ

Обратим также внимание на то, в контексте каких сфер общества происходит обсуждение ИГИЛ. Чаще всего используется политический контекст: таковы 74 из 100 публикаций, или 49 % случаев атрибуции. На втором месте социальная сфера (30 %). О культурной и экономической сферах жизни общества идет речь в 32 публикациях (21 % случаев).

Рисунок 7. Сферы обсуждения ИГИЛ

3. Результаты анализа фильма и сериалов

3.1. «Четыре льва» (Four Lions)

Франко-британский фильм «Четыре льва», снятый под руководством известного режиссера-сатирика Кристофера Морриса, рассказывает историю британских мусульман, решивших стать террористами. Жанр этого фильма в большей степени тяготеет к трагикомедии, обрамленной элементами псевдодокументалистики. В центре повествования – повседневная жизнь участников небольшой группировки, которые мечтают совершить громкий теракт, но постоянно наталкиваются на разные проблемы.

Смех – это самый известный и простой способ победить страх. А терроризм, как известно, питается социальным страхом. В этом смысле юмор и сатира представляют собой культурологическое оружие, посредством которого образ терроризма деконструируется и десакрализуется. Абсурд составляет важную часть художественного мира фильма. Под его действие попадает и смерть, которая представляет собой достаточно специфический объект осмеяния. В мире «Четырех львов» методично нарушается связь между вещами, каждый элемент оборачивается своей противоположностью. Так изображается мир хаоса. Кульминацией этого хаоса становится марафон, участники которого надевают костюмы различных медийных персонажей, представляющий собой вариацию карнавала Бахтина с его инверсией бинарных оппозиций.

В рамках рассмотрения данного визуального материала воспользуемся схемой анализа художественного текста П. Штомпки (Штомпка, 2007), а также обратим внимание на особенности визуального и звукового языка кинематографического произведения.

3.1.1. Действующие лица и повседневные практики героев

Основными действующими лицами является местная исламская террористическая группировка в Великобритании. Главный герой, предводитель группировки Омар – образцовый пример внешне ассимилировавшегося представителя неевропейской цивилизации. У него есть дом и работа, он носит европейскую одежду, неплохо разбирается в европейской массовой культуре и даже весьма волен в следовании собственным культурно-религиозным обычаям.

С ним вместе в группировке состоят коренной англичанин Барри, обратившийся в ислам и мечтающий взорвать мечеть, чтобы стимулировать экстремистские настроения в мусульманской среде; недалекий парень Ведж, изучающий религию по детской книжке, чудаковатый Фессал, подрывающий себя по нелепой случайности, и новобранец Хасан, фанат западной музыки. Их повседневность состоит из вынашивания планов по совершению громкого террористического акта, желательно сопряженного с сакральным прерыванием собственной жизни; борьбы за лидерство и съемки устрашающих видеороликов с игрушечным автоматом. Общение протекает в детской социальной сети посредством виртуальных персонажей. Все эти элементы повествования как бы намекают на социальную незрелость героев, словно переживающих переходный период и пытающихся ассимилироваться в общество таким своеобразным способом. Террористическая деятельность предстает игрой, где ставкой оказывается смерть. Вымышленная миссия от пакистанской группировки, ненастоящий теракт и розыгрыш Хасана, внутренние правила группировки и маскарад составляют важную часть этой игры.

Их статус как террористов так же фиктивен, сколь неоднозначен их статус европейцев: тех, кто прибыл в этот регион, и тех, кто родился на этой территории и бежит марафон в таких же маскарадных костюмах. Таким образом, в фильме поднимается важнейший вопрос о статусе идентичности современного человека. Здесь человек показан как продукт развития цивилизации европейской. Повседневность героев заполнена образами этой культуры. Единственным способом прервать цепь фиктивностей собственного существования оказывается навязчивая идея о поступке. Обрести собственную идентичность через фантазмы терроризма становится целью главного героя фильма.

Жизнь предводителя группировки, Омара, показана с самых разных сторон. Его окружает семья и знакомые европейцы: соседка и сослуживец. Периодически он встречается с собственным братом, представляющим собой тип весьма ортодоксального мусульманина, придерживающегося традиций и не приемлющего насилия.

Правоохранительные органы и силовые структуры, появляющиеся в конце фильма, также существуют в собственной виртуальной ритуальности. Они подменяют понятия, путают террориста и жертву, арестовывают невиновных.

Пакистанские террористы, в тренировочный лагерь которых отправляются участники британской группировки, – единственные персонажи, которые точно знают, что происходит, и наиболее близки к чувству реального. Любопытно, что такими персонажами оказываются герои, живущие вне Европы.

3.1.2. Типы взаимодействия

Основные типы взаимодействия в фильме можно разделить на две группы: ситуации, характерные для функционирования террористической группировки, и обыденные типы социального взаимодействия, в первую очередь иллюстрирующие столкновение разных групп. Среди специфических форм взаимодействия между террористами выделяются ситуации вербовки, планирования и подготовки теракта и непосредственно его совершения.

Вербовка в фильме происходит после сымитированного теракта, оказавшегося безобидным розыгрышем. Примечательно, что автор этой акции, будущий участник группировки Хасан, стремится в первую очередь эпатировать публику и высмеять их страх и культурные стереотипы, но террорист Барри достаточно жестко осаживает его и призывает перейти к серьезным делам. В фокусе внимания опять оказывается тонкая грань между фиктивным миром смыслов и зрелищ и миром реального. Терроризм для таких, как Барри, это серьезное дело, и шутки для этого дела чужеродны и разрушительны, так как цель террориста – внушить страх перед реальным. Хасан достаточно быстро вливается в организацию, но в самый решающий момент он не выдерживает. В действительности же и реальный теракт, и розыгрыш так или иначе действуют в поле символических значений, только по-разному работают со смыслами. И в данном случае стратегия высмеивания конкурирует со стратегией устрашения, что и пытается пресечь поборник реальных дел Барри.

Отдельного внимания заслуживает планирование теракта в фильме. Оно сопряжено с цепочкой неудач и неорганизованностью террористов. Их конспирологические попытки весьма сомнительны, и здравый смысл подсказывает, что они должны быть замечены и пойманы. Но общество не замечает этих действий. Ни соседка, ни сослуживец, ни представитель силовых структур не могут понять, кто стоит перед ними.

В финале фильма цельный образ террориста и социальный фантазм вокруг терроризма окончательно деконструируются. Образ «арабского зла» полностью распадается. Перед зрителем предстает прежде всего история человеческой трагедии, связанной с утратой целостности собственной идентичности. В этом эпизоде поражение терпят все: и террористы, и мирные жители, и правоохранительные органы. Смерть, последний объект осмеяния, не знает культурных различий и потому уравнивает этнических европейцев и европейских мусульман, ставших, как это подчеркивается в фильме, нечаянными и незапланированными жертвами террористов. Акция, которая планировалась изначально, не осуществляется. Первичная цель теракта – донести определенное сообщение до адресата. Вторичный продукт – конструирование собственного образа. Обе эти задачи не выполняются. С одной стороны, грандиозная затея о теракте во время благотворительного марафона оборачивается взрывом аптеки. С другой стороны, отсутствие эффективной коммуникации между всеми участниками этой сцены вносит еще большую сумятицу, размывая границы между понятиями и одновременно с этим девальвируя и сообщение террористов. В мире хаоса, каким он предстает в фильме, практически невозможно услышать другого. Дезориентация достигает такого пика, что жертвами оказываются те, кто находится по эту сторону баррикад. Так старательно выстраиваемые и оберегаемые бинарные оппозиции фактически перестают работать.

В рамках обыденных практик социального взаимодействия мы наблюдаем столкновение различных культур и сообществ, и более ясным становится статус центральных персонажей фильма. Радикальные взгляды европейского мусульманина Омара оказываются в непримиримом противоречии с позицией его брата, осуждающего насилие. В то же время брат Омара более последователен в своем стремлении сохранить собственную культурную идентичность, нежели сам главный персонаж. Главную угрозу своему укладу жизни он видит скорее в Омаре и его отступлении от прописанных канонов поведения. В частности, он осуждает равное положение мужчины и женщины в семье Омара и отсутствие видимой иерархии, что является прямым влиянием европейской цивилизации и жизни в современном городе. Консерватизм брата становится объектом осмеяния для Омара, и он наносит ему символическое поражение при помощи игрушечного водяного пистолетика, вынуждая того применить символическое насилие и тем самым разрушая его целостность.

Не находит точек соприкосновения Омар и вступая в контакт с этническими европейцами. Он не замечает их дружелюбия и открытости и дистанцируется. Неудачным оказывается также опыт взаимодействия с группой пакистанских мусульман-боевиков, которую он нечаянно уничтожает в процессе своего обучения. Так конструируется образ неприкаянного героя, стремящегося найти свое «мы», но всегда оказывающегося «чужим». Он либо намеренно отчуждает себя от культуры, либо исторгается ею самой.

3.1.3. Культура, контекст и символика

Фильм задействует крайне широкое поле контекстов. Поднимаются вопросы политического, социального, религиозного и культурного характера, в более широком значении этого понятия. Центральными темами оказываются проблемы миграции, исламизации Европы, столкновения культур, утери идентичности. Основная цель главных героев фильма – найти своего врага и тем самым сохранить свою идентичность. Образ врага масштабирован до предела и не определен: евреи, геи и аптеки встраиваются в синонимичный ряд. Однако дихотомия «мы – они» обнаруживается только на уровне декламаций. В тот момент, когда в качестве объекта террора рассматривается мечеть, грань, разделяющая эти оппозиции, перестает быть четкой.

Ценностный ряд фильма включает и отсылки к религиозным образам ислама, и элементы западной массовой культуры. При этом образы западной культуры превалируют на символическом уровне: из рассуждения о сущности терроризма фильм оборачивается в рефлексию о судьбе европейской цивилизации. Герои-террористы существуют в рамках этой культуры и активно потребляют ее: поют западные песни, используют костюм черепашки-ниндзя и даже нравоучительные сентенции заключают в рассказ об истории Симбы, героя мультфильма «Король Лев». В то время как британский спецназ по ошибке совершает практически символическую казнь бегуна в костюме Вуки, персонажа «Звездных войн», ставших культовым фильмом на Западе, тем самым будто бы вынося приговор собственной культуре. Музыкальное сопровождение фильма нельзя назвать богатым. Но при этом оно продолжает символически обрисовывать столкновение двух культур: восточные мотивы сменяются популярными западными песенными исполнителями. Форма фильма полностью дополняет его идейный посыл, предлагая зрителю причудливую смесь разных жанров и форматов.

Отдельным символическим значением обладает число четыре. Оно является поистине знаковым для европейской культуры. Отсылки на него пронизывают всю ткань фильма: намеки на четырех участников группы «The Beatles», отсылки к черепашкам-ниндзя и пр. Четыре льва в фильме – это, по сути, четыре львенка, четыре порождения западной цивилизации, стремящихся отвоевать царство и вернуть утерянный статус. Фильм «Четыре льва» – это провокация, вызов и попытка свободной рефлексии над темой, о которой достаточно сложно мыслить свободно.

3.2. «Родина» (Homeland)

Сериал «Homeland» впервые вышел на экраны в 2011 году, в центре внимания – история американского солдата, который провел восемь лет в плену у террористов на территории Ирака, а затем вернулся на родину. Главная тема первого сезона – расследование офицера ЦРУ Кэрри Мэтисон, которая пытается доказать, что вернувшийся из Ирака герой на самом деле является завербованным террористом, скрывающим свои подлинные намерения.

Главными героями первого сезона оказываются Николас Броуди и Кэрри Мэтисон. Вернувшись из Ирака, Броуди сталкивается со сложностью адаптации к привычному образу жизни. Уже в начале сезона зритель узнает, что, будучи в плену, Броуди принял ислам. На этапе завязки сюжета принятие ислама оказывается одним из адресованных зрителю намеков о возможных связях Броуди с террористами (наряду с похожим на шифровку подергиванием пальцев перед телекамерами). Причины, побудившие его к такому шагу, раскрываются лишь впоследствии. Переломным моментом в судьбе Броуди стало нападение американской авиации на автобус со школьниками, в котором погибает Иса – сын лидера террористов Абу Назира, к которому Броуди привязывается в плену. Пораженный жестокостью американских военачальников, пленник переходит на сторону Абу Назира.

Кэрри Мэтисон ранее работала в Ираке, где получила информацию о том, что один из плененных террористами американских солдат перешел на их сторону. Через много лет, узнав о спасении Броуди из плена, она начинает подозревать его в предательстве. Уже в начале сезона зритель знает о психическом заболевании Кэрри, которое она скрывает от начальства.

Отношения героев выстраиваются на фоне сложностей: Кэрри – с начальством, Броуди – в семье. Кэрри не находит поддержки у начальства, которое считает Броуди героем и не позволяет Кэрри продолжать расследование. Не подчинившись приказу, Кэрри продолжает слежку. Завязав с ним романтические отношения, она продолжает подозревать его в предательстве до момента объявления напарника Броуди, якобы погибшего в Ираке. Решив, что искомым предателем является не Броуди, а его напарник, Кэрри на время отказывается от своих подозрений.

Тема незаконной слежки за подозреваемым в терроризме оказывается одной из проблемных точек первого сезона. После терактов 11 сентября и принятия знаменитого «Патриотического акта» соотношение принципов национальной безопасности и неприкосновенности частной жизни стало одним из основных вопросов американской политики. Усиление мер безопасности одними воспринимается как необходимый атрибут борьбы с угрозой террора, другими – как шаг на пути к полицейскому государству. Несмотря на наличие консенсуса о необходимости борьбы с террором, вопрос о средствах этой борьбы остается проблемным вопросом повестки дня. Фреймирование этой темы в сериале «Homeland» обусловливается перспективой главных героев – агентов ЦРУ. Проникновение в частную жизнь Броуди вопреки требованиям начальства позволяет Керри предотвратить грандиозный теракт против военного командования и политического руководства США.

Фреймирование фигуры террориста оказывается сопряженным с фреймированием исламской культуры в целом. Социальные взаимодействия героев сериала «Homeland» в значительной мере разворачиваются во фрейме столкновения цивилизаций – западного и исламского миров. Терроризм оказывается точкой притяжения для таких характеристик, как этнос, религия и т. п. Образ исламской культуры конструируется по принципу синекдохи – терроризм оказывается означаемым для всего, что связано с исламом в данном сериале. Застав Броуди за намазом, его дочь пугается и начинает подозревать его в связях с террористами – именно к ней в конце сезона обращается Кэрри Мэтисон с просьбой позвонить отцу и отговорить его от совершения теракта.

Другой темой первого сезона является внутренняя борьба самого Броуди. В конце сезона зритель наблюдает ролевой конфликт террориста-смертника и отца. На фоне этого конфликта кажется второстепенным вопрос о религии, который на самом деле оказывается ключевым элементом фреймирования фигуры террориста. Во внутренней борьбе Броуди религиозный вопрос как бы выносится за скобки. В то же время именно он становится причиной отчуждения главного героя от семьи и детей: Броуди скрывает от семьи свое вероисповедание. В попытке вынести тему ислама на периферию сюжетной линии скрывается подлинно идеологическая компонента фреймирования фигуры террориста в сериале «Homeland».

Единственным протагонистом-мусульманином в сериале оказывается близкий друг и старший коллега Кэрри, офицер ЦРУ Саул Беренсон. Саул молится за умерших террористов, ведет с ними допросы на родном языке, цитируя при этом Коран. Но такая религиозная эмансипация на поверку оказывается лишь декорацией. Зрителю регулярно намекают на возможную связь Саула с террористами – из всех сотрудников ЦРУ, подозревавшихся в помощи террористу-самоубийце, лишь Саул не смог пройти проверку на детекторе лжи. Террорист в сериале «Homeland» всегда неуловим, он скрывается за набором видимых характеристик человека – любой мусульманин, араб или любой выходец из стран Ближнего Востока оказывается потенциальным террористом. Саул Бересон – мусульманин и в любой серии он может оказаться тайным агентом неуловимого Абу Назира. Таким образом, сериал «Homeland» оказывается ярким примером идеологизации борьбы с террором, в рамках которой фигура террориста фреймируется через набор смежных характеристик, в первую очередь религиозной. Единственным методом борьбы со скрытой угрозой оказывается проникновение в частную жизнь посредством непрерывного контроля.

3.3. «Тиран» (Tyrant)

«Тиран» – так называется американский сериал-драма израильского режиссера Гидеона Раффа. Содержание сериала развивается вокруг истории о сыне диктатора одной из (вымышленных) стран Ближнего Востока. Бассам Аль-Фаид, так его зовут, эмигрировал в США в юности, сделал карьеру врача и приезжает опять в родной дом взрослым мужчиной на свадьбу своего племянника в страну Аббудин. Внезапная смерть Халеда (отца Бассама) делает актуальным вопрос о наследстве единоличного правителя. Наследником становится его старший сын Джамаль, и Бассам (младший сын) решает задержаться на родине, чтобы попытаться использовать свое влияние и перевести конфликт в мирное русло, не дав брату развязать кровавую бойню.

Анализировать данный сериал в контексте создания им определенного образа, фрейма восприятия мусульманского государства, проблемы терроризма на Ближнем Востоке можно на основе фреймов, упомянутых нами в первой части исследования. Цель данного анализа – выявить главную идею или центральный фрейм сериала.

3.3.1. Традиционный фрейм ислама в сериале

В сериале явно присутствует традиционный фрейм ислама, который можно определить как «фрейм войны и террора». Этот фрейм апеллирует к «культуре страха» и конструирует корреляцию между мусульманами (а именно представителями армии и секретных служб диктатора) и насилием как бытовой и политической практикой. Данная корреляция не безусловна, но она позволяет себя идентифицировать. Апелляции к «культуре страха» реализуются посредством демонстрации сцен террора «диктаторского режима» по отношению к собственному населению: сцены убийства взрослых и детей сопровождаются сценами сексуального насилия. Эти сцены оптимально ложатся в традиционные представления о пренебрежении правами женщин в мусульманской культуре.

Продолжением традиционного фрейма является также и четкое противопоставление ценностей представителей американского и арабского обществ. Например, американская семья выглядит в явно большей степени носителем плюралистических ценностей, которым явно симпатизируют авторы сериала: верность супругов друг другу и взаимопонимание родителей и детей является публично проблематизируемой практикой, которая, однако, только подчеркивает дух внутренней свободы. Молчаливая иерархия мусульманской семьи на этом фоне цивилизационно второстепенна.

3.3.2. Расхождения с традиционным фреймом

Сериал склонен рассуждать о причинах, а не только описывать последствия. Данные попытки фрагментами меняют фрейм «войны и террора» на фрейм «глобализации». Мотивация одного из главных героев сериала авторитарного правителя Аббудина Джамала определяется не только внутренними обстоятельствами – авторитарная культура в семье и стране, но и внешними обстоятельствами – мотивами героев в контексте сложной международной ситуации, взаимоотношениями с отдельными странами (США, Китай).

Бинарная оппозиция проходит не по линии «христианство – мусульманство», а по линии отсутствия или наличия приверженности универсальным ценностям. Начальник секретной службы режима, не замеченный в особой прилежности в соблюдении мусульманских обрядов, противопоставляется глубоко верующей представительнице сопротивления. Здесь, однако, явным упрощением является демонстрация символического языка «демократически» настроенных мусульман, сильно напоминающих участников предвыборных дебатов президентских выборов в США. Противопоставление происходит скорее по линии «политики – простые граждане», а также «охранители тоталитарного режима – участники сопротивления».

Не происходит демонизации по линии «христианство – ислам» также и на уровне отдельных представителей США и арабских стран. Представители американского дипломатического корпуса показаны, например, циничными оппортунистами, оперирующими не принципами, а исключительно интересами. Причинность поступков главных героев сериала во многом контекстуализирована. Например, отдельные злодейства диктатора (обстрел собственного населения химическим оружием) – скорее результат логики эволюции самой авторитарной системы, которая склоняет его к государственному терроризму.

Одной из центральных тем сериала является тема власти. Данная тема предстает перед зрителем скорее в постмодернистской традиции: рассуждения о властных отношениях в политике выходят за границы политики sui generis. Политика здесь лишь продолжение межличностных отношений в авторитарном государстве, ценности которого и есть фрейм, определяющий образ мыслей и поступки героев во всех сферах.

3.3.3. Вывод

В целом сериал не особо радует зрителя стилистической новизной и сложностью, которая позволила бы решительно порвать с традиционным фреймом. Основные конфликты сюжета – между мировоззрениями братьев как представителями разных культур (диктатор и реформатор); между авторитарной властью и оппозицией – описаны в хорошо узнаваемых бинарных противоположностях. Данные оппозиции точно укладываются в традиционный фрейм мусульманского авторитарного/тоталитарного государства и не оставляют у зрителя сомнений в атрибутировании симпатий.

Вместе с тем главная идея сериала о том, что у тоталитаризма нет национальности и вероисповедания, позволяет сериалу ослабить влияние клише и стереотипов в восприятии ислама, свойственных традиционным фреймам. Сериал пытается дистанцироваться от детерминизма и немотивированных обобщений. Сын диктатора мечтает открыть бутик в Лондоне и жалуется своему отцу в порыве откровения: «Здесь мы видим только кровь, насилие и месть».

Диктаторами не рождаются, диктаторами становятся. Исламский радикализм, утверждают авторы сериала, рождается в авторитаризме как наиболее эффективная форма сопротивления. Мечеть – это место поминовения жертв химической атаки диктатора и единственная альтернатива тоталитарной власти на Ближнем Востоке.

4. Заключение

Основной задачей исследования было описать фрейм ИГИЛ на материалах освещения его в массмедиа США и Великобритании и художественных произведениях этих стран (фильмах, сериалах). Менее амбициозной, но тем не менее важной составляющей этой задачи было сопоставление обнаруженных фреймов на предмет их расхождения. Вопросы, на которые нужно было дать ответ, следующие. Можно ли говорить о существовании устойчивого фрейма ИГИЛ в массмедиа и художественных произведениях? Насколько данный фрейм совпадает или не совпадает с уже сложившимися фреймами терроризма, ислама и мусульманских государств? Какие из известных фреймов используются для описания ИГИЛ и какие сложности испытывают СМИ и индустрия кино для идентификации ИГИЛ?

Дуалистическая природа ИГИЛ (террористическая организация и/или протогосударство) обусловливает специфику фреймирования в СМИ. Общий фрейм войны с террором сложился в западной культуре после событий 11 сентября 2001 года. Вписывается ли ИГИЛ в этот фрейм? Как отражаются противоречия между государствами, вовлеченными в сирийский конфликт, на медиаосвещение деятельности ИГИЛ? Соответствует ли ИГИЛ сложившемуся в массовой культуре конструкту исламского терроризма?

Для анализа были отобраны статьи, публиковавшиеся в указанных выше средствах массовой информации с период с 29 июня 2014 года (объявление группировкой ИГИЛ Халифата на контролируемых территориях Ирака и Сирии) по 30 ноября 2015 года. Из общего числа публикаций в каждом из изданий было отобрано по 100. Визуальный анализ художественного текста осуществлялся на материалах сериалов «Родина», «Тиран», фильма «Четыре льва».

Как видно на примере публикаций в «The New York Times», деятельность ИГИЛ оказывается вписанной в широкий фрейм войны с террором. Большинство публикаций, посвященных событиям вокруг ИГИЛ, характеризуется тематическим фреймированием деятельности этой организации. Эпизодическое фреймирование встречается лишь в трети проанализированных публикаций. Преобладание тематического характера фреймов и их политический контекст (74 из 100 публикаций) опосредованно указывает на высокую значимость данной тематики для СМИ и общества. Комплексность фрейма обусловлена спецификой контекста – гражданской войной в Сирии. СМИ фокусируют внимание на проблемных аспектах, не имеющих однозначного решения, таким способом, который выходит за рамки традиционного фрейма терроризма. Эти проблемы связаны скорее с исключительной сложностью фреймирования гражданской войны в Сирии: президент Башар Асад оказывается второй по упоминаемости персоной в проанализированных статьях после президента США Барака Обамы.

Смещение акцента с деятельности ИГИЛ на гражданскую войну в Сирии выхолащивает из фреймирования деятельности этой организации собственно террористическую составляющую. Анализ произведений массовой культуры показал, что фреймирование терроризма в сериалах и кино связано в первую очередь с фигурой террориста – неуловимой и скрытой угрозой. Попытки поймать конкретного террориста оказываются в такой логике бессмысленными. Только умножение практик контроля и дисциплины, учета и слежки позволяют уничтожить вероятность этой угрозы. В медиаосвещении деятельности ИГИЛ просматривается смещение фокуса с фигуры террориста на организацию, контролирующую определенные территории, ведущую экономическую деятельность, осуществляющую символическое насилие. Угроза ИГИЛ для западного мира сродни угрозе со стороны Северной Кореи или Ирана, но не «Аль-Каиды».

Как в СМИ, так и в художественных произведениях между терроризмом и исламом все реже ставится знак равенства. Одновременно, однако, идентифицируется ряд факторов, присутствие которых может свести эти два явления воедино. Прежде всего это авторитаризм или тоталитаризм как политический, государственный порядок. Ислам становится радикальным в условиях уничтожения мирных способов решения конфликта на любом уровне. Можно наметить некоторую тенденцию на ослабление традиционных бинарных оппозиций из ряда «терроризм – ислам» на примере постепенного изменения фрейма мусульманского государства в сериалах «Родина» и «Тиран». Сериалы сделаны одними и теми же авторами, которые в более поздней своей работе («Тиран») в меньшей степени склонны прибегать к описанию ислама в терминах фрейма терроризма, но гораздо чаще используют их для описания «государственного терроризма». Контекстуализация причинно-следственных связей приводит авторов к выводу, что не личность, а социально-политический контекст ее развития обуславливает ее террористические наклонности. Здесь происходит «огосударствление» терроризма как фрейма, придание ему большей «объективности». В результате ИГИЛ все чаще описывается «государствоцентричными» символическими средствами.

Основные проблемные точки, находящие отражение в новостях, находят поддержку в произведениях массовой культуры – фильмах и сериалах. Последние «отрабатывают» и углубляют бинарные оппозиции, а также закрепляют взаимосвязь между терроризмом и элементами культуры стран, с которыми он ассоциируется. Однако в отдельных художественных произведениях ставятся более сложные вопросы. Например, о тесной связи терроризма и современной массовой культуры, о том, что терроризм находит питательную среду среди людей, оторванных от традиционной культуры и ее ценностей и т. д.

Вопрос о специфике медийного дискурса вокруг ИГИЛ требует дальнейшего изучения. Применение критического дискурс-анализа к изучению медиаосвещения деятельности ИГИЛ видится перспективным направлением для будущих исследований.

Литература

1. Baudrillard J. The Spirit of Terrorism and Requiem for the Twin Towers. London, New York: Verso, 2012.

2. Borah P. 2011. «Conceptual Issues in Framing Theory: A Systematic Examination of a Decade’s Literature», Journal of Communication, 61.

3. Castels M. (2009): Communication Power. Oxford University Press.

4. Cronin A. 2015. «ISIS Is Not a Terrorist Group», Foreign Affairs, March-April.

5. Entman, R.M. 1993. «Framing: Toward Clarification of a Fractured Paradigm.» Jounal of Communication 43:51–68.

6. Gitlin T. 1980. The Whole World is Watching. Berkeley: University of California Press.

7. Jasperson, A.E., and M.O. El-Kikhia. 2003. «CNN and al Jazeera’s Media Coverage of America’s War in Afghanistan.» In Framing Terrorism: The News Media, the Government, and the Public, ed. P. Norris, M. Kern, and M. Just, 113–32. New York: Routledge.

8. Lakoff G. (2008) The Political Mind: Why You Can’t Understand 21st-century Politics with an 18th-century Brain. New York: Viking.

9. McCormick, G. H. (2003): Terrorist decision making. Annual Review of Political Science, 6: 473–507.

10. Nelson, Thomas E., Rosalee A. Clawson, and Zoe Oxley. 1997. «Media Framing of a Civil Liberties Controversy and Its Effect on Tolerance.» American Political Science Review 91 (3): 567–84.

11. Norris, P., M. Kern, and M. Just. 2003. «Framing Terrorism.» In Framing Terrorism: The News Media, the Government,and the Public, ed. P. Norris, M. Kern, and M. Just, 3–26. New York: Routledge.

12. Papacharissi Z., Oliveira F. 2008. «News Frames Terrorism: A Comparative Analysis of Frames Employed in Terrorism Coverage in U.S. and U.K. Newspapers», The International Journal of Press and Politics, 13:1.

13. Reese S., Lewis S. 2009. «Framing the War on Terror: The Internalization of Policy in US Press», Journalism, 10:6.

14. Rojecki A. 2005. «Media Discourse and Global Terrorism», Political Communication, 22:1.

15. Scheufele D. 1999. «Framing as a Theory of Media Effects», Journal of Communication, 49:1.

16. Schoeneborn D. and Scherer A. G. (2010): Communication as Constitutive of Terrorist Organizations. IOU Working Paper No. 104.

17. https://www.researchgate.net/publication/228193996_Communication_ as_Constitutive_of_Terrorist_Organizations

18. Semetko, H., J. G. Blumler, M. Gurevitch, and D. H.Weaver. 1991. The Formation of Campaign Agendas. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum.

19. Вайс М., Хасан Х. Исламское государство: Армия террора. М.: Альпина Паблишер, 2015.

20. Гофман И. Анализ фреймов: эссе об организации повседневного опыта. М.: Институт социологи РАН, 2003.

21. Жижек С. Добро пожаловать в пустыню реального. М.: Фонд «Прагматика культуры», 2002.

22. Кастэльс М. Информационная эпоха: экономика, общество и культура. М.: ГУ-ВШЭ, 2000.

23. Кин Д. Демократия и декаданс медиа. М.: Изд. дом Высшей школы экономики, 2015.

24. Маклюэн М. Понимание медиа. М., 2003; 2010 (3-е изд.). Глава 29.

25. Социология и кинематограф / Под общ. ред. Жабского М.И. – М., 2012. С. 20.

26. Штомпка П. Визуальная социология. М.: Логос, 2007.

Миражи и образы. К докладу «Образ ИГИЛ в зарубежных СМИ и произведениях массовой культуры»

Андрей Быстрицкий

Говоря об «Исламском государстве», мы должны, конечно, обратить самое пристальное внимание на то, как этот образ воспринимается, какими чертами мы наделяем это образование, какова система понятий, в которых современная культура описывает ИГ. Собственно, об этом рассказывается в исследовании, с которым вы познакомились выше.

Надо заметить, что новые коммуникации сыграли свою роль в судьбе ИГ. И речь не только об упоительной легкости распространения практически любого контента в современном мире, легкости, оказавшейся необыкновенно выгодной ИГ: скорость распространения идей ИГ буквально равна скорости лесного пожара.

Дело в том, что новые коммуникации, прежде всего Интернет, породили невиданный доселе массовый когнитивный диссонанс. Обилие информации сделало обычного человека – с его, как правило, скудными знаниями – практически ничтожеством в своих собственных глазах, разрушив всякие намеки на позитивную самоидентификацию. Размах коммуникационного изобилия оказался столь велик, что те, кто не получил хотя бы примитивных знаний о том, каким образом можно обходиться с информацией, обнаружил себя буквально потерянным в современном мире. Незнание языков, скудный набор слов, примитивное школьное образование ординарного современного человека выглядят как жалкая пародия перед сверканием многообразного знания, растворенного в амальгаме интернет-пространства.

Сказанное относится не только – и даже не столько – к жителям и просто сторонникам нового халифата. Падение, например, интереса к политике в западном мире есть следствие того же процесса массового когнитивного диссонанса. Конечно, в Средневековье люди были куда менее образованны, но у них и не было такого количества информации. А с другой стороны, скудная жизнь и суровые социальные порядки сдерживали их отчаянно преобразовательский пыл. Впрочем, и тогда происходили чудовищные события: бунты, зверское массовое взаимное уничтожение, на фоне которых Варфоломеевская ночь – сравнительный пустяк.

Но сегодня угроза серьезней. Между прочим, Ханна Арендт, рассуждая о тоталитаризме, полагала, что для его полноценного успеха были нужны паровоз, пулемет и радио. Сегодня и самолеты побыстрее, да и помимо пулеметов всего хватает. Но, самое главное, вместо радио – совершенно новая структура коммуникаций.

И эти коммуникации, по всей видимости, приводят к следующему. Из-за изобилия знаний многие индивиды впадают в регрессию, им приходится – в силу того, что они не могут это знание освоить, – его отрицать, сознательно-бессознательно откатываться на позиции упрощенных и постижимых ими сведений и учений. То есть коммуникационное изобилие не помогает постижению мира, а, напротив того, не позволяет принимать в расчет сколь-нибудь сложные аспекты реальности. Опять же, коммуникационное изобилие, как выясняется, только усиливает у слабых разумом (а таких большинство) тягу к подчинению, к доверию авторитету, к некритическому восприятию сведений от старшего в иерархии.

Отсюда же и еще одно следствие: упрощенная самоидентификация. Если хотите, злокачественный инфантилизм. Поскольку человеку трудно сориентироваться во множестве идентификационных маркеров, в изобилии рассеянных в информационном пространстве, то многие сознательно выбирают наиболее упрощенные модели и твердо, до отчаяния, держатся за них: иначе им грозит окончательное самозабвение. Отсюда – стремление к опасной простоте: примитивно понятой религии, агрессивному отказу от всякого рода сомнений и т. д. То есть ко всякому избеганию того, что может подвергнуть сомнению хлипкую целостность личности.

К тому же к указанному страху потери себя добавляется порожденное современными медиа ожидание немедленности, кинематографической скорости развития событий. То, что не случается прямо сейчас, – или же совсем не существует в сознании, или же воспринимается как обман и манипуляция. Если после первых десяти боевых вылетов враг не разбит, значит, и вылетов нет. А это, в сущности, ментальная проблема – уничтожение навыка быть терпеливым в результате пользования современными коммуникациями. Тот, кто не ответил на СМС в течение пяти минут, не обращает внимания на отправителя. Как-то так все воспринимается, и в политике тоже.

Как ни странно, просвещенный мир также живет в мире своего рода иллюзий. Из бесчисленных статей об упомянутом ИГ, новом халифате, трудно узнать: а что же это такое на самом деле. Но не буду пересказывать содержание исследования.

А ведь в самом по себе взятом ИГ много удивительного. Новый халифат, во главе которого восьмой халиф Аль-Багдади, настоящее государство: в нем есть провинции, полиция, медицина, образование. Еще, что более важно, ИГ формируется ровно якобы по указаниям пророка. За воровство, например, – отрубать руку. А за что-то надо брать штрафы. Можно, например, жить и с христианами, если они, конечно, признают господство мусульман и платят специальные подати. Все мусульмане мира обязаны поклясться на верность халифу, и только в верности халифу и может жить мусульманин. Кстати, потому для ИГ главный враг – пока – совсем не христиане: по поводу них есть правило, я это упоминал. На самом деле идет борьба именно за создание халифата. Теоретики этого государства любят говорить, что вместе с новым халифатом возрождается подлинный ислам, спустя почти тысячу лет искажений, по их утверждениям. Так, говорят они, настоящих халифов не было даже в Османской империи. И вот только Аль-Багдади настоящий халиф, согласно установлениям ими понимаемого ислама. Так что легко понять, почему нынешние исламские государства – важнейшие противники ИГ, нового халифата, поскольку главная цель последнего – это установление правильной исламской власти.

В общем – и в этом, повторю, главный вызов – ИГ есть существеннейшая альтернатива исламскому государственному и общественному порядку. Главная битва пока идет внутри исламского мира. Но вот когда она закончится (при условии победы ИГ, конечно), то возникнет вопрос: а не есть ли ИГ или что-то ему тоталитарно подобное главная альтернатива существующему мировому порядку вообще?

И не потому, что скоро Страшный суд, если верить свойственному ИГ пониманию Корана. А перед ним страшная битва с Римом, причем ее место где-то в Сирии, рядом с турецкой границей, в местечке Дабик. Кстати, так же называется, по-моему, главный теоретический журнал ИГ.

А потому повторю, что, так или иначе, стоит понимать, что в образе ИГ перед нами удивительное, всепланетное явление. Явление, построенное на милленаристских идеях, на крайнем ригоризме и даже не на жестокости, поскольку жестокость ИГ есть ровно следование букве учения. Но это явление привлекательно и стремительно развивается. Мы можем фиксировать даже динамику развития исламского движения.

И если Наполеону в начале XIХ века еще удавалось себя выдать за лидера исламской консолидации во время Египетского похода, то сегодня многое в судьбе мира зависит от того, договорится ли «Аль-Каида» с ИГ (у них пока разногласия), или же идея единственного и укорененного на земле халифата подавит всех.

Но все же ужас явления ИГ для огромного количества людей, причем необязательно мусульман, – самый притягательный соблазн тоталитарного рая (или ада) ХХI века. Рая, в котором не надо рефлексировать, а только подчиняться и героически бороться за справедливость, плечом к плечу с такими же, как ты, с братьями и сестрами, верящими в то же, во что и ты. То есть альтернативного мира, в котором есть место только своим.

Но то, о чем я сейчас пишу, знания для тех, кто так или иначе или вовлечен, или интересуется ИГ. А вот как это все выглядит в массовой культуре, в новостях и сериалах, которыми питается большая часть так называемого просвещенного мира, можно попытаться узнать из приведенного выше исследования.

Безальтернативная хрупкость: судьба государства – нацизм в арабском мире

Василий Кузнецов, Валид Салем

События последних лет – кризис на Украине, референдум о независимости Шотландии, рост сепаратистских настроений в других странах Европы, и прежде всего в Испании, – актуализировали дискуссию о путях развития и кризисе модели национального государства. Гражданские войны, охватившие Ближний Восток, разрушение государственности Ливии, отчасти – Ирака и Йемена, глубокий ее кризис в Сирии и в других странах, возникновение и быстрое усиление «Исламского государства» (ИГ) сделали ее особенно актуальной для арабского мира. Дискуссии при этом обычно ведутся вокруг двух проблем. Во-первых, если согласиться с тем, что сейчас происходит разрушение системы Сайкс-Пико, то какая иная система может прийти ей на смену? И во-вторых, является ли ИГ прообразом альтернативной государственности для региона, не только угрожающей существующим режимам, но и предлагающей некий позитивный проект?

Ответы на эти вопросы требуют прежде всего анализа существующей в арабском мире модели (или моделей) государственности^1.

Национальное государство в арабском мире: к определению модели

Ставший уже общим местом в экспертной среде (и не только в ней) тезис о «конце Сайкс-Пико» в реальности означает нечто гораздо большее, чем констатацию упразднения границ, установленных европейскими державами. Речь, в сущности, идет о разрушении всей модели государственности, сформировавшейся в эпоху колониальной зависимости. При этом не имеет значения, в каком отношении модель эта появилась благодаря, а в какой – вопреки колониальным властям.

Действительно, основные современные институты государственной власти в таких странах, как Ливан, Сирия, Ирак, Иордания, Алжир, отчасти – Ливия, были созданы европейцами или под их давлением. Даже в Египте или Тунисе, где реформы начались в доколониальный период, западное присутствие оказало существенное воздействие на политическую архитектуру.

Однако вместе с тем колониальные власти не ставили себе задачей проведение быстрой модернизации социальной сферы и, напротив (особенно в британском варианте колониализма), были склонны использовать традиционные этноконфессиональные или трайбалистские линии раскола для взращивания лояльных групп в местном обществе.

Наиболее ярко эта тенденция проявилась в получивших независимость позже других монархиях Залива, где британские власти непосредственно вмешивались в межплеменные отношения и в династическую борьбу. Однако роль своеобразных «агентов» Запада играла и христианская компрадорская буржуазия в Ливане, и суннитская элита в Ираке, а о необходимости поддержки межплеменных и межрасовых разногласий в Судане в британском парламенте говорилось прямо.

Такой подход, частично модернизировавший систему управления, но консервировавший традиционные идентичности, а вместе с ними и социальные противоречия, в значительной степени определил специфическое лицо арабской государственности и присущие ей внутренние противоречия.

Национально-освободительные движения, получившие мощный импульс к развитию после Первой мировой войны, также были продуктом модернизационного проекта и в идейном плане зависели от европейской общественно-политической мысли. Те из них, что сумели стать реальными акторами политической жизни соответствующих стран, не пытались противопоставить внедрявшейся западной государственности какую-то альтернативу, но, напротив, стремились к тому, чтобы обрести полноту этой государственности. В сущности, речь для них прежде всего шла об обретении равных с европейцами прав. Отсюда и восторг по поводу «14 пунктов В. Вильсона», и активные дискуссии в Алжире, Тунисе, Ливане о том, надо ли добиваться независимости, или, напротив, необходимо стремиться к полной интеграции в метрополии, или же настаивать на широкой автономии.

Все это подготовило почву для оформления национальной государственности на Арабском Востоке, в основном уже после Второй мировой войны. Реализация ее, однако, затруднялась двумя обстоятельствами.

Одно из них заключалась в том, что при наличии определенных инструментов государственного строительства, сама идея нациогенеза в регионе укоренена была слабо. Отчасти дело тут было в изначальном несоответствии европейского понятия «нация» (хоть в его «биологическом», хоть в «социальном» понимании) и арабского понятия «умма» [umma] (см. далее), отчасти в том, что модернизационный проект в большинстве стран региона начал реализовываться уже после получения независимости^2.

Первым следствием такой ситуации, сложившейся в условиях интеграции провозгласивших свою независимость государств в мирополитическую систему (что диктовало, среди прочего, необходимость идейно-политической самоидентификации), стало формирование специфических гибридных идеологий нациестроительства.

Основными такими конкурирующими идеологиями стали: панарабизм (насеризм, баасизм, южнойеменский марксизм), регионализм (идеи единства Великой Сирии, Благодатного полумесяца, Долины Нила, Магриба и т. п.) и страновой национализм (особенно в Тунисе). Четвертой альтернативой выступал панисламизм, специфическим образом имплементировавший исламскую концепцию религиозной уммы в европейский националистический дискурс. Более маргинальное положение занимали идеи неарабского этнического национализма (берберского, курдского и т. п.), внутригосударственного регионализма (Триполитания и Киренаика в Ливии и т. п.), а также панрегионализма (например, средиземноморского единства (Ливан, Тунис) или африканской идентичности (Марокко, Египет, Судан).

В отдельных случаях эти идеологии не только конкурировали друг с другом, но и дополняли одна другую, как дополняли друг друга идеи панарабизма и египетского эксепционализма (fir‘auniya).

Все эти идеологические построения, сколь бы оригинальными они ни были, создавались в рамках европейской общественно-политической мысли, в категориях которой их авторы пытались описать (или сконструировать) региональную реальность. Именно поэтому в большинстве этих концепций вопрос о нации был лишь элементом более общей (иной раз – тотальной) идеологической конструкции, интерпретировавшей тем или иным образом идеи великих европейских идеологий.

При этом перенесение на ближневосточную почву европейских концепций, очевидно, требовало их адаптации к особенностям многоукладных обществ. Так, обращаясь к общественно-политической мысли левого толка, арабские политики, как правило, отказывались от идеи межклассовой борьбы, пытаясь выстроить корпоративное государство; практически никогда они не уничтожали полностью частный сектор в экономике; и наоборот, при всех моделях экономической либерализации доля государственного сектора оставалась очень высокой. Наконец, совершенно неприемлемым для местных условий оказывался атеистический дискурс левых.

Однако, несмотря на всю разнонаправленность этих гибридных идеологий, на практике ни одна из них не вела к отрицанию принадлежности соответствующей страны к арабскому и исламскому миру, что в институциональном плане проявлялось в членстве государств в ЛАГ и ОИК (ОИС). Конечно, на практике арабская и исламская идентичности могли означать совершенно разные вещи. Ислам мог пониматься как ценностная основа всей социально-политической системы (например, Саудовская Аравия), а мог – просто как составляющая часть культурно-исторического наследия общества (баасистская Сирия, бургибовский Тунис и т. д.). Точно так же и принадлежность к арабскому миру могла определяться как основной цивилизационный маркер (например, у насеристов или баасистов), а могла – как один из маркеров, равный другим (средиземноморским, африканским, исламским и пр.).

Это общее понимание арабо-мусульманской цивилизационной принадлежности, существовавшее в условиях доминирования существенно различающихся между собой гибридных идеологий, позволяет говорить о существовании общей модели идеологического нациестроительства.

Вторым следствием незавершенности нациогенеза (и гибридного характера идеологий) стал дефицит легитимности государств региона.

Существование каждого из них никогда не было безусловным, никогда не рассматривалось как абсолютно естественное – отсюда бесконечные дискуссии об объединении или, наоборот, разделении тех или иных стран – одних проектов объединения нескольких государств в рамках федерации или конфедерации можно назвать более десятка. Вместе с тем в подавляющем большинстве случаев проекты эти оставались неосуществленными. Исключение составляет краткий и не очень успешный опыт существования ОАР, болезненное объединение Северного и Южного Йемена и вполне успешный, хотя и специфический проект ОАЭ. Если само появление проектов объединения или, напротив, сепарации было связано с поисками национальной идентичности, которыми была пронизана вся арабская общественно-политическая мысль приблизительно в первые две трети ХХ века, то причины их нереализованности состояли как раз в специфике политической и социально-экономической реальности региона. В этой реальности существовал определенный набор в основном вполне признанных государств, каждое из которых развивалось в собственной логике и политические системы которых, их экономические и социальные структуры по мере развития все более дифференцировались (достаточно сравнить в этом отношении траектории развития Саудовской Аравии и, например, Сирии).

Другое обстоятельство, препятствовавшее оформлению современной государственности, было связано с вышеупомянутым несоответствием социального уклада и государственных институтов.

Понятно, что асинхрония социально-экономического и политического развития арабских стран проявлялась в разной степени и по-разному. В государствах Залива, изначально демонстрировавших относительную гармонию социально-экономической и политической сфер, рост нефтяных доходов и необходимость включения в мир-систему вели к тому, что экономическая модернизация значительно опережала политическую. В арабских республиках-нефтеимпортерах, а также в Алжире ситуация была прямо противоположной – современные политические институты в них действовали в условиях в основном традиционного общества. Наконец, в Марокко и Иордании и политическая система, и социум сочетали в себе признаки традиции и модерна.

Описанная дисгармония развития имела своим следствием непреходящую многоукладность и усиливающуюся фрагментированность арабских социумов.

Рост доходов и качества жизни широких слоев населения в арабском мире в последние два-три десятилетия (в период неолиберальной экономической политики и роста цен на углеводороды) привел к повышению покупательной способности и увеличению спроса главным образом на западные товары^3. В социально-политическом отношении итогом этого стало повышение действенности инструментов «мягкой силы» государств Запада^4, распространение некоторых элементов западного образа жизни и ценностей, что повлекло за собой угрозу размывания традиционных идентичностей и социальных связей и – по принципу вызова-ответа – их актуализацию и усиление социальной фрагментации.

Дополнительным стимулом для такой фрагментации стал бюрократический характер большинства арабских режимов, в которых возможность производства богатств определялась не успехами среднего бизнеса в инновационном развитии, а наличием у него доступа к центрам политической власти, что, в свою очередь, укрепляло патриархальные связи и клановость.

Впрочем, в значительной степени поддержание фрагментированности, конфессионализма, патримониальных и неопатримониальных расколов было и элементом сознательной стратегии режимов, позволявшей им поддерживать авторитаризм. Сохранение статуса подданных, препятствовавшее развитию гражданского самосознания, осуществлялось по-разному в разных странах, однако результатом неизменно оказывалось подавление плюрализма и непреходящая диктатура большинства, обеспечивавшая сохранение авторитаризма.

В странах-нефтеимпортерах, а также отчасти в Ливии и Алжире социальная фрагментация развивалась в условиях деидеологизации режимов, приобретении ими постмодернистского характера, когда элементы самых разных идеологических дискурсов использовались элитами для достижения прагматических целей^5. В совокупности с либеральной экономической политикой идеологическая эклектика привела к формированию общества потребления, развитие которого, однако, в отличие от стран Запада, не было обеспечено экономическим потенциалом (опять-таки кроме Ливии). Результатом всех этих процессов стал серьезный ценностный кризис многих арабских социумов, растущее ощущение фрустрации (особенно в сфере семейно-брачных отношений) и относительная депривация, ставшая в итоге одной из основных причин событий «арабской весны».

Другим следствием дисгармонии социально-политического развития стали определенные институциональные дисбалансы, при которых отдельные институты государственной власти (армия, бюрократия, отчасти институты, обеспечивающие социально-экономическую поддержку населения и развитие) оказывались значительно более развиты, чем другие (политические партии, выборы, институты гражданского общества).

Вообще, если рассматривать новейшую историю арабского мира через призму развития институтов, то, по всей видимости, в ней можно выделить несколько основных этапов.

Первый – это вышеупомянутый колониальный период и первые годы независимости, когда были созданы базовые верхушечные институты управления, опирающиеся на привилегированные социальные группы (обычно представленные местным населением, но в некоторых случаях (Алжир, в меньшей степени – Тунис, Ливия) – европейцами). Политические партии и движения, возникавшие на этом этапе, либо представляли собой клубы вестернизированной элиты (например, в Ливии, где они возникали на основе элитарных спортивных клубов), либо служили вестернизированной декорацией для традиционных структур (например, в Судане).

Второй – это период «авторитаризма развития» (1950–1960/70-е годы), характеризовавшийся укреплением институтов государственной власти, возникновением суперпрезидентских республик, становлением однопартийных систем, концепции корпоративного государства, укреплением силовых структур и их политизацией.

Окончание этого периода было связано в большинстве случаев с кризисом панарабизма после поражения арабских армий в войне 1967 года, а также с изменившейся международной конъюнктурой, заставившей режимы провести либеральные экономические реформы в 1970-е годы.

Третий – это период гибридного авторитаризма, или «фасадной демократии» (1980–2010), характеризовавшийся формальным введением многопартийности, становлением доминантно-партийных систем, развитием институтов гражданского общества в ряде стран, частичной деполитизацией силовых структур.

Относительная либерализация политической сферы в этот период была связана с целым рядом факторов, среди которых особо стоит отметить естественную смену поколений (к середине 1970-х годов в активный возраст вошло первое поколение, родившееся в период независимости и требовавшее политического участия), идеологический кризис и распространение исламизма в 1980-е годы (связанное с советским вторжением в Афганистан и исламской революцией в Иране), крах биполярной системы и превращение демократии в своеобразное sine qua none нового миропорядка.

Важным элементом развития государственности на этом этапе стало постепенное становление институтов гражданского общества в 1990–2000-е годы, вызванное ростом благосостояния граждан, большей открытостью государств, восприятием образованными слоями общества западных ценностей и норм поведения.

Отчасти появление этих институтов было инициировано самими режимами, пытавшимися таким образом манипулировать обществами, но основную роль здесь все же сыграла модернизация социальной сферы, развитие системы образования и т. д. Так, например, число зарегистрированных волонтерских организаций в арабских странах выросло в период 1995–2007 годов со 120 000 до 250 000^6. Активность этого формирующегося гражданского общества, изначально направленная в основном на социальную сферу (благотворительность, поддержка неимущих, социальные проекты), была во многом связана с деятельностью исламистских организаций («Братья-мусульмане» в Египте, «Хизбалла» в Ливане, ХАМАС в Палестине, исламские благотворительные фонды и т. д.)7. Однако постепенно – в 2000-е годы – и уже вне всякой связи с исламистами она начала распространяться и на другие сферы, прежде всего на защиту гражданских прав населения. По мере информатизации стали формироваться альтернативные официальным независимые СМИ и интернет-ресурсы, большую протестную активность в ряде стран демонстрировала корпорация адвокатов, начали появляться (полу-) независимые НПО, защищающие права женщин и т. д. В конце 2000-х годов (особенно в 2008 году) в таких странах, как Египет и Тунис, фиксируются массовые забастовочные движения, задавленные властью, но поддержанные гражданским обществом.

Вместе с тем этот процесс развития гражданского общества затронул разные страны в неодинаковой степени и где-то вообще был незаметен. Так, в Саудовской Аравии и некоторых других государствах Залива независимые гражданские организации были запрещены или представляли собой контролируемые властью формы организации родоплеменных, этноконфессиональных и других традиционных социальных групп.

Приведенная периодизация – это, конечно, своеобразный «идеальный тип», обнаружить который в реальной политической истории каждого отдельно взятого государства региона едва ли возможно. В наибольшей степени к нему приближаются Египет и Тунис, отчасти Алжир. Впрочем, и в них все обстояло по-разному. Так, в Тунисе армия всегда оставалась деполитизированной, а гражданские институты оказались, несомненно, более развитыми, чем в других странах, – еще в период борьбы за независимость профсоюзы представляли собой вторую по величине гражданскую организацию страны (первой была партия «Новый Дустур»), а на протяжении всего независимого развития они оставались главным каналом обратной связи между обществом и властью. В Алжире, несмотря на все реформы и всю модернизацию, традиционные связи, племенной клиентелизм остаются основой не только социальных, но и политических отношений на локальном и региональном уровнях и сегодня. Вместе с тем в таких монархиях, как Марокко или Иордания, активное развитие современных демократических институтов политической власти (в особенности в Марокко) оказывается возможным именно благодаря институту монархической власти, обретающему легитимность и завоевывающему лояльность общества посредством традиционных инструментов (в том числе через хашимитское происхождение династий). В Сирии либерализации политической сферы так и не произошло, в Ираке обвальная демократизация была вызвана иностранной интервенцией, ливийская политическая система, выстроенная М. Каддафи, основывалась на принципиальном отказе от создания общепринятых институтов политической власти, а специфические джамахирийские институты, по сути дела, служили формой мимикрии традиционных племенных отношений. Что касается монархий Аравийского полуострова, то там институты развивались в описанном направлении, однако очень медленно: процесс начался позже, общество практически не было модернизировано, а нефтяная рента позволяла долго консервировать традиционный уклад. Наконец, особый случай составляет Ливан, где парадоксальным образом произошло активное развитие гражданских институтов (в основном на традиционной этноконфессиональной основе), однако институты государственной власти оказались очень слабыми, что привело к перманентному политическому кризису.

Фрагментированность арабских обществ в совокупности с дисгармонией институционального развития и эклектичностью режимов привели к формированию так называемых множественных государств (multiple states) в регионе. Описывая их, С.К. Фарсум говорит о существовании трех государств в одном.

Первое – это так называемое историческое государство, где традиционная бюрократия функционирует как инструмент политического патронажа, а правящая элита использует патронаж, чтобы консолидировать свои позиции и добиться солидарности и поддержки от разных слоев общества. Второе – это «современное государство» (modern state), представляющее собой конгломерат автономных или полуавтономных бюрократических ведомств. Это государство технократов, зачастую получивших западное образование и ориентированных на развитие местной буржуазии. Оно выполняет две важнейшие функции: планирование, финансирование и создание новых экономических предприятий и инфраструктуры; и организация проектов, их финансирование и управление бюрократией в сфере социальной поддержки населения. «Второе государство» играет ключевую роль в поддержке своеобразного договора об обмене экономических благ на политические права^8, гарантировавшего консолидацию режимов. Наконец, «третье государство» – это в сущности своей репрессивный аппарат, представляющий собой закрытую касту, защищающую правящую элиту^9.

Помимо этих трех государств сегодня имеет смысл говорить еще как минимум о двух.

Во-первых, это государство креативного класса, составляющее основной субстрат для активно развивающегося гражданского общества. Оно относительно независимо от первых трех государств, модернизировано, интегрировано в западное информационное пространство в большей степени, чем другие, разделяет либеральные ценности (обычно – в их леволиберальной интерпретации). Занятость в интеллектуальной сфере в относительно независимых от государства секторах экономики, прочные связи с западным миром обеспечивают некоторую автономию этого класса.

Во-вторых, это традиционное государство, сохраняющееся в сельской местности и в пригородах городских агломераций, куда переселяются вчерашние сельчане, воспроизводя здесь традиционные модели социальных отношений. Если для креативного класса характерен усиленный индивидуализм, то эти традиционные слои общества, напротив, обыкновенно социоцентричны. Однако подобно последним они сохраняют значительную автономию от первых трех государств, подчас мало интегрируясь в современные секторы экономики и воспроизводя на локальном уровне традиционные модели властных отношений, основную роль в которых по-прежнему играют не чиновники или партийные деятели, а племенные шейхи, религиозные авторитеты и т. п.

Понятно, что последние два государства в сущности своей составляют оппозицию первым трем, и именно их лояльность арабские режимы на протяжении долгого времени были вынуждены покупать социальными программами, относительной автономией интеллектуальной сферы и т. д. При этом бытующее мнение о деполитизированности традиционного общества или креативного класса кажется сегодня неверным. Возможно, точнее было бы говорить о стратегиях «вненаходимости», описанных А. Юрчаком для общества позднего социализма^10. Такие стратегии предполагают принятие политического мира на формальном уровне, даже активную вовлеченность в этот мир при одновременном его неприятии на уровне сущностном. Так, например, племенные шейхи в Алжире или Ливии могли занимать определенные государственные должности, выступая агентами власти на местах, однако в реальности источником их легитимности служили именно традиционные связи, а не государственное назначение^11. Точно так же и интеллектуалы, формально принимая существующий режим, вроде бы отказываясь от борьбы с ним, в реальности переносили свою активность на сферу гражданских отношений (например, в рамках правозащитных организаций), тем самым способствуя его ослаблению и делегитимизации.

Арабское пробуждение и кризис государственности

Гибридный характер идеологий нациестроительства, дефицит легитимности государств, фрагментированность обществ, дисбалансы институционального развития, порожденная этим «множественность государств» и связанные со всем этим структурные противоречия ярко проявились в период арабского пробуждения, обозначившего глубокий кризис государственности в странах региона.

Если анализировать события, начавшиеся в 2010 году, через призму проблем государственности, то они допускают несколько взаимодополняющих интерпретаций.

Во-первых, их можно рассматривать через призму теорий демократического транзита, считая, что основным стремлением протестовавших в 2011 году было именно расширение политического участия, а сами протестовавшие представляли главным образом описанный креативный класс со всеми его особенностями, его вестернизированностью и приверженностью (условной) к либеральным ценностям.

При таком подходе демократизация является не инструментом социально-экономического прогресса (что, вообще говоря, сомнительно, учитывая позитивный азиатский и негативный африканский опыты), а самоцелью развития гражданского общества и инструментом гармонизации его отношений с властью.

Во-вторых, их можно рассматривать как результат исчерпанности социального контракта между обществом и государством. Невыполнение последним его социально-экономических обязательств, приведшее к росту безработицы и коррупции, в совокупности с завышенными ожиданиями общества потребления, рассматривавшего социальную политику властей не как благодеяние, но как одно из своих неотъемлемых прав, вывело на площади как креативный класс, так и традиционные слои общества, ставшие ударной силой революций^12.

Две эти интерпретации более или менее соответствуют двум из трех основных подходов к анализу феномена арабского пробуждения, распространенных в российском экспертном сообществе, – политико-психологическому, вписанному когда в либеральную, а когда в структуралистскую или постмодернистскую парадигму, и социально-экономическому, наследующему марксистские традиции. Третий подход, подчеркивающий роль внешнего фактора, ведет к рассмотрению обществ региона как объектов, а не субъектов политической активности, и потому нас не интересует.

В-третьих, эти события можно рассматривать через призму теорий неоколониализма – точка зрения, в российском академическом сообществе не пользующаяся какой-либо популярностью. Свергнутые режимы в таком случае оказываются внутренними колонизаторами, узурпировавшими власть и публичную сферу как таковую.

Первая и третья интерпретации позволяют выявить две ключевые проблемы всего последующего развития этих стран: демократия и институты, с одной стороны, и суверенитет – с другой. В то же время незавершенность процесса не позволяет пока что говорить о проблеме социально-экономической программы развития стран региона и о возможности обновления социального контракта. Две же указанные проблемы, как видно, прямо соотносятся со структурными слабостями модели арабской государственности: демократия и институты – с «множественностью государств»; а суверенитет – с дефицитом легитимности и незавершенностью нациестроительства.

Демократия и институты

Вне зависимости от того, какое представление протестовавшие в 2010–2011 годах имели о демократии, очевидным итогом протестов стало расширение политического участия во всех без исключения странах региона, по крайней мере, на первом этапе (2011–2013 годы). И в этом отношении эти события можно рассматривать как естественное развитие процессов демократизации, начавшихся в 1970-е годы, и как попытку положить конец «арабскому эксепционализму». Вместе с тем столь же очевидно, что об ограниченной демократизации в собственном смысле слова речь здесь может идти только относительно Туниса, Марокко, отчасти Иордании, Египта и Алжира. Причем в последних двух случаях это утверждение спорно, поскольку, по мнению многих авторов, «июльская революция» 2013 года фактически вернула Египет к авторитаризму (правда, обновленному, с более широким, нежели прежде, политическим участием), а алжирские политические реформы имели скорее декоративный характер. Высочайший уровень абсентеизма на парламентских выборах 2012 года и президентских 2014 года в совокупности с 84 %, набранными на последних тяжело больным А. Бутефликой, вряд ли свидетельствуют о демократизации. Неудачей в конечном счете окончился и национальный диалог в Бахрейне, свернутый к 2015 году (хотя ситуация может и измениться).

Вместе с тем в таких странах, как Ливия, Сирия и Йемен, расширение политического пространства обернулось полномасштабными гражданскими войнами и в случае Ливии, да и Йемена, – фактическим разрушением государственности.

В конечном счете можно видеть, что наиболее успешным процесс расширения политического участия оказался в тех странах, где и госинституты, и институты гражданского общества были одинаково хорошо развиты – прежде всего в Тунисе и Марокко. Причем если во втором двигателем демократизации выступил сам режим (как он пытался выступить и в Бахрейне, предложив программу реформ), то в Тунисе ключевую роль сыграло гражданское общество. В тех государствах, где гражданское общество было слабо по сравнению с институтами политической власти, последняя сумела быстро перехватить инициативу, затормозив процесс или обернув его вспять. Это относится к Египту, Алжиру, а также большинству монархий Залива, где вызов со стороны общества был довольно слабым. Характерно, что характер госинститутов – современные они или традиционные монархические – играл второстепенную роль, хотя монархии по природе своей и пользуются большей легитимностью, чем республики. Наконец, те страны, в которых институциональное развитие вообще было слабым, оказались близки к уничтожению государственности. Прежде всего это относится к Ливии, но также до некоторой степени и к Йемену, Ираку и Сирии.

В последних двух случаях симбиоз между институтами государственной власти и определенными этноконфессиональными группами (алавиты в Сирии, курды в Иракском Курдистане, шииты в Багдаде, а также сунниты в центральном Ираке, ставшие основой для ИГ) придавал борьбе за сохранение (в Сирии) или ревизии (в Ираке) государственности экзистенциальный характер. Кстати говоря, подобным образом могла бы сложиться ситуация и в Бахрейне, если бы конфликт между властью и оппозицией не был купирован (и если бы Бахрейн не был островом, что делало внешнее влияние более контролируемым). Вместе с тем в Ливии и Йемене, где основу системы политических отношений составлял постоянно менявшийся баланс между племенными, региональными, конфессиональными (в Йемене) и другими группами, государственность оказалась провальной.

Расширение политического участия, вне зависимости от того, происходило ли оно в институциональных рамках, как в Египте (в основном), Тунисе или Марокко, или же вне их – как в Ливии, в любом случае означало вовлечение в политику традиционных слоев общества, и соответственно традиционализацию политических отношений.

В тех случаях, когда этот процесс идет по «мягкому» сценарию – без разрушения институтов, – в перспективе он должен обернуться гармонизацией социально-политических отношений и повышением эффективности государства. Проще говоря, должна быть преодолена ситуация «множественности государств» – вместо пяти государств в одном в итоге мы должны получить единое государство – более традиционное в ценностном отношении, но более демократическое в институциональном.

Чисто теоретически повышение эффективности институтов в дальнейшем должно стать залогом социальной модернизации, либерализации общественных отношений и в конечном итоге снижения роли традиционализма.

Пожалуй, наиболее интересный пример в этом отношении сегодня демонстрирует Тунис, где становление институтов свободных выборов, реальной многопартийности, свободной прессы и т. д. создало условия для политического вовлечения гражданского общества. В результате многие социальные проблемы, ранее табуированные, оказались в центре общественных дискуссий – расизм, гендерное неравенство, права ЛГБТ, ответственность государства перед социально незащищенными слоями и т. д.

Однако такая активизация общественной жизни не помешала традиционализации политических отношений, в особенности на локальном уровне, где спустя десятилетия люди вновь вспомнили о межплеменных распрях, актуализировались локальные идентичности (в частности, чрезвычайно популярным стало требование возвращения доходов от экспорта природных ресурсов в местные региональные бюджеты), усилилась повседневная религиозность.

В тех же случаях, когда политический процесс развивается по жесткому сценарию, как в Ливии, Сирии или Йемене, расширение политического участия оборачивается разрушением или по меньшей мере деградацией государственности, в результате чего происходит полная традиционализация политической сферы. В зависимости от конкретной ситуации она может оборачиваться ростом трайбализма (как в Ливии), этноконфессионализма (как в Сирии) или же того и другого вместе (как в Йемене и Ираке). Политическая реальность этих стран находится в стадии полураспада, и даже в случае какого-либо прогресса в мирном урегулировании она будет переформатирована, причем традиционный элемент будет играть в ней большую роль, нежели раньше.

Суверенитет без суверенов

Если рассматривать трансформацию региона через призму концепций неоколониализма, то на первое место выступает проблема суверенитета.

С точки зрения сторонников такого подхода, получение независимости арабскими странами не привело к обретению ими полного суверенитета. Так или иначе, на протяжении всего ХХ века эти государства если и не были полностью лишены самостоятельности, то все же в значительной степени оставались объектами действий крупных внерегиональных держав – прежде всего США и СССР, в меньшей степени государств Европы, от которых они зависели в экономическом, военно-политическом и культурном отношениях, а также – в случае Палестины – Израиля, оккупировавшего палестинские территории в 1967 году.

Кроме того, как и в других регионах мира, в последние годы происходило размывание суверенитета государств региона в результате их включенности в процессы глобализации и регионализации, в том числе в региональные интеграционные проекты, наиболее значимым из которых был и остается Совет сотрудничества арабских государств Персидского залива (ССАГПЗ).

Все это позволяет говорить о преимущественно внешнем характере суверенитета арабских стран в это время.

Впрочем, дело здесь даже не столько в особенностях положения арабских государств в мировой политической системе, сколько во внутриполитических системах самих этих государств, позволивших их критикам говорить об отчуждении режимов от народов и об узурпации ими суверенитета. Модернизированные правящие арабские режимы, выполнявшие по сути дела функцию прогрессоров, в таком случае предстают неоколонизаторами, проводившими антинародную политику, носителями чуждых обществу ценностей и моделей поведения, и действовавшими в интересах сил, находившихся за пределами государства (западного истеблишмента, к которому они, по сути, и принадлежали).

Вне зависимости от того, насколько справедливы были эти обвинения, мысль о том, что свергнутые режимы носили антинародный характер, были излишне вестернизированы, оторваны от корней и т. д., разделялась многими протестующими и значительной частью политических сил, претендовавших на власть в постреволюционный период (в частности, исламистов и ультралевых).

Расширение политического участия и последовавшая за ним традиционализация системы политических отношений в таком случае должны рассматриваться как процессы укрепления национального суверенитета, его перехода от относительно изолированной группы к более широким слоям населения. На практике такой переход означал частичное или полное распыление суверенитета или – в крайних случаях – ситуацию суверенитета без суверена.

В самом деле, если понимать суверенитет в духе К. Шмитта, как способность действовать в чрезвычайных обстоятельствах, то революция и «внутренняя деколонизация» привели к уничтожению реального носителя суверенитета – власть вернулась к своему источнику (народу), но обрела слишком много представителей. Если в случае с Тунисом это обернулось просто слабостью правительств и их неспособностью проводить непопулярные меры, то в случае Ливии это означало появление огромного количества центров силы (милиции, «Рассвет Ливии» в Триполи, гражданское правительство в Тобруке и генерал Х. Хафтар, ИГ и др.).

Особый случай представляет здесь Египет, где «июльская революция» 2013 года вернула ситуацию к истокам, позволив преодолеть поляризацию общества (или по меньшей мере минимизировать ее политический эффект). Декларируемые экономические успехи режима А. ас-Сиси, необходимость противостояния вполне реальным угрозам безопасности и стремление к повышению легитимности и инклюзивности режима посредством электоральных процедур позволили ему консолидировать общество, став единственным реальным носителем суверенитета^13.

Впрочем, очевидная экономическая зависимость нового египетского режима от Эр-Рияда позволяет вновь говорить о наличии элемента внешнего суверенитета.

Вообще, усиление роли региональных акторов в мировой политике привело к тому, что такие страны, как Турция, Иран и Саудовская Аравия (а также в меньшей степени Катар и ОАЭ), попытались стать бенефециариями описанного процесса распыления суверенитетов, как посредством косвенного участия во внутриполитических процессах (через поддержку лояльных им сил – салафитских в случае с Саудовской Аравией, шиитских – в случае с Ираном, «Братьев-мусульман» в случае с Катаром и т. д.), так и посредством прямого вооруженного присутствия (Бахрейн, Йемен, Сирия).

Между тем кризис институтов и распыление суверенитета имели еще один неожиданный итог. Под сомнение оказалась поставлена территориальная целостность государств региона и их территориально-административное устройство, причем это касается не только таких стран, как Ливия, Сирия, Ирак или Йемен, о невозможности сохранить единство которых часто говорится прямо, но и таких вполне на первый взгляд благополучных государств, как Египет, Тунис, Саудовская Аравия и др.

В случаях Йемена, Сирии и Ливии регулярно озвучивающаяся идея федерализации скрывает под собой попытки местных властей и западных экспертов придумать модель сохранения государственности в ситуации ослабления или распада институтов (или – в случае Ливии – уничтожения системы личной власти, маскировавшей отсутствие институтов). Иракский опыт показал, что подобная стратегия имеет вполне определенные пределы – единство рыхлой федерации зависит от нахождения консенсуса между региональными элитами относительно разделения доступа к ресурсам страны, и, разумеется, от интересов третьих стран^14. В случае нарушения межрегионального баланса или изменения международной обстановки система оказывается чрезвычайно уязвимой. Однако в других случаях (Марокко, Алжир, Тунис, Ливан, Египет и др.) речь обыкновенно идет не о федерализации как таковой, но о децентрализации (ал-лямарказийя) или других формах имплементации элементов федерализма в систему управления странами. При том, что формально децентрализация во всех этих странах является официальной государственной политикой, направленной на стимулирование развития локальных сообществ, в реальности она всегда выполняет разную роль.

В Ливане речь фактически идет о скрытой федерализации, направленной на сбалансирование интересов локализованных этноконфессиональных групп. Ливанский опыт в значительной степени был заимствован американцами при выстраивании новой иракской государственности.

В Алжире и особенно Марокко она служит средством автономизации отдельных областей страны – контролируемой Рабатом части Западной Сахары в Марокко и Кабилии в Алжире. При этом в обеих странах сама постановка вопроса о регионализации или федерализации представляется невозможной (в особенности в Алжире, где это рассматривается через призму берберского сепаратизма^15).

В Тунисе же вопрос о «дефаворизованных» регионах был поставлен на повестку дня революцией 2011 года и рассматривался в контексте обеспечения доступа элит этих регионов к власти и финансовым ресурсам страны.

Очевидно, что во всех случаях без исключения федералистские тенденции могут рассматриваться двумя прямо противоположными образами. С одной стороны, как стремление усовершенствовать политическую систему, создать более тонкие механизмы управления и тем самым повысить инклюзивность политической власти. Это особенно ярко видно в традиционно суперцентрализованном Египте, в новой конституции которого шесть статей посвящено проблемам децентрализации, полномочиям местных советов и т. п. (в конституции 1971 года таких статей было всего две). Укрепляя выборность местных властей и расширяя полномочия местных советов в административной и финансовой сфере, правительство не только вовлекает регионы в управленческие процессы, но и – по крайней мере – теоретически, стимулирует развитие гражданского общества и демократии в стране^16.

С другой же стороны, федералистские начинания могут рассматриваться как попытка центральной власти сохранить единство страны, найдя консенсус с региональными (зачастую иноэтническими или иноконфессиональными) элитами. В случае Ирака это выражено особенно четко.

Подводя итог всему вышесказанному, можно констатировать:

• во-первых, наблюдаемый сегодня кризис государственности в арабских странах предопределен фундаментальными противоречиями ее модели: незавершенностью нациестроительства, дефицитом легитимности государств, фрагментированностью общества и дисбалансами институционального развития;

• во-вторых, наиболее значимыми проявлениями этого кризиса являются деградация институтов, ретрадиционализация политического пространства, распыление суверенитета, ревизия границ и административно-территориального устройства;

• в-третьих, фундаментальная слабость модели поможет привести и к другим проявлениям кризисности даже в тех странах, которые пока что кажутся стабильными.

ИГ – альтернативная государственность?

В последний год тема альтернативной модели государственности для Ближневосточного региона стала чрезвычайно популярной. При том, что сами по себе идеи разнообразных альтернативных проектов на протяжении ХХ века появлялись довольно часто (в связи с созданием Палестинского государства, курдской проблемой, третьей мировой теорией М. Каддафи и др.), все же они занимали обычно маргинальное положение и почти никогда не доходили до воплощения в жизнь (вспомним идею демократического конфедерализма А. Оджалана). Однако стремительное усиление «Исламского государства», его экзотизм, кажется, создают впечатление внезапного появления реальной альтернативы.

Образовавшееся в 2006 году в результате слияния одиннадцати отпочковавшихся от иракской «Аль-Каиды» ИГ до 2013 года было малоизвестно – численный состав организации насчитывал в первые годы всего несколько тысяч человек^17, в основном бывших солдат и офицеров из армии Саддама Хусейна. Деятельность организации в то время была направлена против американцев и нового руководства страны, проведшего жесткую люстрацию и вытеснившего из политического пространства баасистов и всю старую элиту.

Радикальная трансформация ординарной джихадистской группировки была связана, во-первых, с разгоранием сирийского конфликта, дестабилизировавшего обстановку в Ираке, а во-вторых, с приходом к власти в ИГ Абу Бакра аль-Багдади весной 2011 года, взявшего курс на самофинансирование организации посредством грабежей, экспроприации имущества «неверных», рэкета, контрабанды и т. д.

Широкую известность деятельность ИГ приобрела летом 2014 года, когда бойцы организации захватили Мосул и начали активное наступление в Ираке и Сирии.

На сегодняшний день ИГ контролирует территорию в Сирии и Ираке, сравнимую по площади с Великобританией и с населением до 8 миллионов человек. В рядах ИГ сражается несколько десятков тысяч человек (по некоторым источникам – 80–100 тысяч) из самых разных стран мира, в том числе более 1700 человек из России (по неофициальным данным – значительно больше).

Понятно, что вопрос о характере ИГ до сих пор остается открытым, однако некоторые предпосылки для рассмотрения его именно в качестве государства, а не просто как нового издания джихадистских организаций, существуют, и по этому поводу сегодня уже сказано и написано немало. В контексте настоящего текста имеет смысл задаться только двумя вопросами: 1) что собой представляет проект, предлагаемый ИГ (если он есть), и 2) может ли ИГ решить проблему нациестроительства, преодолеть фрагментированность социумов и гармонизировать институциональное развитие?

Впрочем, даже если оно не сможет решить этих проблем, однако окажется успешным хотя бы в преодолении видимых проявлений кризиса государственности, то его уже можно будет определить как временно успешный проект, несмотря на все его варварство и жестокость.

Проект ИГ

Выдвигая собственный проект государствостроительства, ИГ продолжает салафитскую традицию призыва мусульманской общины к возвращению к временам праведных халифов и пророка Мухаммада. При том, что эта общая салафитская идея всегда пользовалась определенной популярностью в арабо-мусульманском мире, различные мыслители и религиозно-политические деятели интерпретировали ее совершенно по-разному.

В отличие от «Братьев-мусульман», тунисской «Ан-Нахды», ХАМАСа и других исламистских организаций, пытающихся в своей идеологии совместить исламские ценности с идеями национализма и принципами демократии, ИГ, как и породившая его «Аль-Каида», занимает принципиально антимодернистские и антизападные позиции. Соответственно, анализ проекта, выдвигаемого ИГ, предполагает обращение к модели раннемусульманской государственности как таковой и выделение основных ее элементов.

Проблема здесь состоит в том, что государственность в применении к арабо-мусульманской политической истории и культуре может пониматься двояко.

С одной стороны, речь может идти о реальной государственности, существовавшей в регионе в доколониальный период.

Такая «реальная» государственность в арабо-мусульманском мире имела двоякое происхождение – с одной стороны, она была порождена религиозным призывом пророка Мухаммада, с другой – арабо-мусульманскими завоеваниями VII–VIII веков и необходимостью установления контроля над завоеванными территориями и организации управления. Амбивалентность происхождения сказывалась и на структуре арабо-мусульманского государства, и на источниках его легитимности, и на его политической идентичности. С одной стороны, это было исламское государство для мусульман, основные институты которого были установлены пророком Мухаммадом и праведными халифами, власть халифа имела религиозное обоснование, а немусульманское население (в основном иудеи и христиане), считаясь «покровительствуемым», обладало собственной юрисдикцией и облагалось особыми налогами. С другой стороны, это было этнократическое государство – при Омейядах – арабское, при Аббасидах арабо-персидское и арабо-тюркское и т. д. Его правители активно использовали историческую мифологию для обоснования своего права на престол, опирались на трайбалистские и этнические группы в осуществлении власти и т. д.

Помимо сочетания религиозно-идеологического и этноплеменного элементов для реальной арабо-мусульманской государственности было характерно активное заимствование и преобразование практик управления покоренных и соседних народов (прежде всего Византии и Ирана), их переосмысление, постепенное усложнение политической архитектуры.

Наконец, эта реальная государственность отличалась, в общем-то, светским характером институтов (насколько о них можно говорить) и методов управления.

Последний тезис, конечно, не означает секулярности государства, однако он означает эмансипацию реальной политической власти от ее религиозных истоков. Примерно с X века (со времен Бувайхидов) аббасидский халиф сохранил за собой исключительную функцию легитимизации власти реальных правителей – сначала бувайхидских умара’ ал-умара’, а затем сельджукских султанов.

Вместе с тем речь может идти и о концепции исламской государственности, к которой, собственно, и обращается ИГ.

Развивавшаяся в трудах мусульманских правоведов, эта концепция, в основной своей части, не была направлена на описание существовавшей политической реальности и из этой реальности не проистекала. Для создававших ее мыслителей дело заключалось не в том, чтобы научить правителя править лучше (для того существовал жанр «княжеских зерцал»), и не в том, чтобы объяснить феномен власти, которым интересовались философы, а в том, чтобы описать, каким должно быть праведное государство, исходя из священных текстов ислама. Не случайно ключевой труд, посвященный исламской государственности, – «Ал-ахкам ас-султанийа» («Властные установления») ал-Маварди был написан только в XI веке, когда никакого единого халифата уже не существовало.

Представляется, что сегодня можно выделить несколько основных элементов концепции исламской государственности, оказывающих наибольшее влияние на проект, выдвигаемый ИГ, и объясняющих его отличия от идеи национального государства – умма, имам, даула, а также бай‘а и джихад.

Прежде всего ИГИЛ – это не национальное государство, потому что умма в ее средневековом понимании – это не нация. Как отмечает палестино-египетский мыслитель Тамим ал-Баргути (Tamim al-Bargouti), «физическое бытие индивидуумов называется уммой, если эти индивидуумы представляют себя коллективом и если представление это ведет к тому, что они делают что-то иначе, чем все остальные»18. Таким образом, в отличие от нации в ее «биологическом» понимании, умма не является природным феноменом. Однако она также не является и воображаемым сообществом, появившимся в результате социально-экономического развития общества, – в отличие от «социального» понимания нации. Предполагающая духовное или идейное родство умма не может быть определена ни территорией своего расселения, ни своей многочисленностью (пророк Ибрахим изначально сам по себе составлял умму), ни своей политической организацией. Если национальное чувство требует обретения государственности, то умма нуждается в политическом оформлении исключительно из практической надобности, однако отсутствие государства не ведет к ее деградации или исчезновению.

Однако умма, кроме того, – это община, следующая за своим имамом, функция которого принципиальным образом отличается от функции руководителя национального государства: «Имамат существует как замещение (ли-хилафат) пророчества для охранения религии и управления миром (ад-дунйа)», – писал в XI веке ал-Маварди^19.

Имам не является ни сувереном, ни законодателем, ни исполнителем, ни судьей. Он, скорее, координатор, призванный следить за исполнением признанных сообществом богословов и правоведов интерпретациями священных текстов, администратор, а также учитель и пример для мусульман, следующих за ним по пути веры и таким образом и формирующих умму. Именно поэтому отсутствие имама ведет к ослаблению и неполноте уммы.

В политическом отношении ал-Маварди выделяет десять основных обязанностей имама, и так или иначе этот перечень соответствует всей суннитской традиции. Большинство из них, хотя и требуют политических действий, имеют религиозное обоснование или назначение: обеспечение религиозной законности, применение установленных Аллахом наказаний для защиты прав верующих, защита Обители ислама (Дар ал-ислам), борьба с отказавшимися принять ислам, взимание налогов (по установленным шариатом нормам), назначение на посты верующих и законопослушных людей, собственноручное управление уммой и защита веры. Помимо них есть две чисто административные обязанности – обеспечение приграничных областей и благоразумное определение доходов и расходов казны; и одна – чисто религиозная: поддержание религии^20.

В суннитской традиции имам не может быть избран, однако он может получить власть либо по прямому указанию предшественника, либо по согласованному решению сообщества религиозных экспертов, а также захватить ее силой.

Хотя имам и является руководителем не государства – даула, а уммы, действует он все же в рамках первого.

Однако ИГ не является национальным государством еще и потому, что даула в его средневековом понимании – это все же не совсем государство. Даула есть мирская организация уммы, от нее получающая свою легитимность. В классический период истории ислама, к которому и обращен творческий дух ИГ, даула означала прежде всего династию, но никогда не территорию. Даула – образование изначально временное и довольно гибкое, оно нетерриториально, а суверенитет не является его характеристикой, потому что, принадлежа Аллаху, он делегируется Аллахом умме, и только от уммы он передается имаму, а от него – правителям более низкого ранга. В результате даула представляет собой некую политию, в принципе многоуровневую и способную организовываться по сетевому принципу. Так, например, халифат Аббасидов представлял собой даула, но точно также даула представляли собой и входившие в него царства Тулунидов, Тахиридов и др., а Волжская Булгария, не имевшая с ним практически никаких реальных связей, рассматривалась Багдадом как часть этого государства, поскольку именно аббасидский халиф был источником ее легитимности.

В современном мире даула не узурпирована ИГ – в определенном смысле и контролируемые сегодня Хизбаллой южные районы Ливана, и контролируемые ХАМАС территории Палестины, и контролируемые кочевыми племенами внутренние пространства «большой» Сахары также представляют собой даула в средневековом понимании этого термина. Обладая значительной политической самостоятельностью, они, разумеется, ослабляют национальную государственность в регионе.

Чрезвычайно важным элементом государственности ИГ является бай‘а – клятва на верность, дающаяся отдельными социальными группами и индивидуумами имаму. Именно посредством бай‘а обеспечивается связь между уммой и имамом и его реальный суверенитет. Институт бай‘а, кроме того, существует и в современных арабских монархиях, обеспечивая традиционную легитимность правителей.

Наконец, что касается джихада, то, согласно унаследованным от «Аль-Каиды» Двуречья представлениям, описанным в их известном документе «Наше кредо и наша программа» и выдержанным в радикальной салафитской традиции, он понимается как вооруженная борьба с людьми, отказавшимися принять ислам, является личной обязанностью каждого мусульманина и одним из столпов веры, и, соответственно, отказ от его ведения ведет к такфиру – обвинению в неверии.

Таким образом, предлагаемое ИГ политическое устройство должно быть лишено некоторых слабостей существующей модели государственности a priori. Так, теоретически (но не практически) у «Исламского государства» не может быть проблем с незавершенностью проекта нациестроительства, потому что оно отрицает саму идею нации. Не может у него быть и проблем с дефицитом легитимности и суверенитетом, потому что легитимность его – от Аллаха, а суверенитет распространяется на всю мусульманскую умму. Что же касается институционального развития, фрагментированности общества и всего остального, то это уже вопросы не религиозной теории, а политической практики.

Реализация модели

Стремясь установить твердый контроль над территориями, ИГ вынуждено обеспечивать лояльность местного населения и соответственно вести активную социальную деятельность (выплата зарплат, благотворительные акции, строительство объектов инфраструктуры, обеспечение правопорядка и т. д.). Тот факт, что ИГ приносит с собой пусть и очень жестокий, пусть и совершенно извращенный, но тем не менее понятный порядок, основывающийся на известных правилах, обеспечивает ему поддержку населения (выжившей его части), уставшего от безвластия и хаоса войны.

Социальная активность заставляет ИГ совершенствовать структуру и методы управления. Так, аль-Багдади был провозглашен халифом, у него есть два заместителя, ему подчиняется кабинет министров и правители двенадцати гуверноратов. Активное участие в рядах ИГ выходцев из саддамовской элиты позволяет руководству организации использовать их управленческий опыт.

Вместе с тем в управленческой структуре значительное место занимают и религиозные элементы: Консультативный совет (шура), проверяющий решения руководства на их соответствие нормам шариата, а также шариатский суд и совет муфтиев.

Многие вполне современные институты государственной власти в ИГ получают религиозную интерпретацию – так, например, социальные службы ИГ управляются Департаментом мусульманских услуг и т. д.

В конечном счете, можно констатировать, что в процессе своего институционального оформления в качестве государства ИГ синтезирует элементы национального государства и исламской архаики^21, что придает ему неомодернистский характер^22.

Если в институциональном отношении такой синтез и позволяет выстроить некое подобие реальной государственности, то в других он создает новые противоречия.

Так, идея территориальной государственности (в Сирии и Ираке) естественным образом сочетается в ИГ с детерриториальностью даула, ведь многие джихадистские группировки по всему миру объявили себя подданными халифа аль-Багдади и филиалами ИГ. И хотя характер отношений между сиро-иракским ИГ и его ответвлениями по всему миру не вполне ясны, они, тем не менее, могут быть описаны и в парадигме отношений умма-даула, и совершенно по-западному – как франчайзинг.

Двойственность территориальной идентичности ИГ ведет в итоге к расколу организации на прагматиков, ориентированных на укрепление политического образования на ограниченной территории, и романтиков, стремящихся к бесконечной экспансии. Впрочем, этот раскол вряд ли может рассматриваться как фактор ослабления ИГ, потому что у организации есть очевидная возможность экспорта романтиков в филиалы ИГ по всему миру.

Столь же причудливо сочетается архаика и модерн в решении проблемы нациестроительства. С одной стороны, исламский эгалитаризм, идея единства уммы заставляет ИГ способствовать преодолению этно-племенной гетерогенности общества на контролируемых им территориях (разумеется, после уничтожения всех неверных), с другой стороны, решение проблемы через конфессионализм создает новые линии раскола.

Все эти причудливые переплетения вполне на постмодернистский манер дополняются активной информационной деятельностью ИГ, направленной на распространение влияния организации в мире.

Таким образом, «Исламскому государству» сегодня удается пока что решать проблему с внешними проявлениями кризиса государственности – восстановить институты и обновить контракт между обществом и государством, утвердить свой суверенитет над ограниченной территорией и решить проблему границ. Вместе с тем очевидно и то, что ни одна из этих проблем не решена полностью, и не факт, что может быть решена в рамках выстраиваемой модели.

Так, созданные институты и экономический базис социального контракта при всей своей экзотичности могут быть решением на время «джихада» и постоянной экспансии, однако для поддержания жизнедеятельности нормального государства их придется пересматривать. И здесь, конечно, есть определенная ирония истории, потому что в этом отношении игиловцам придется повторить путь Омейядов и вообще раннеисламской государственности, создание которой именно как государственности, а не как завоевательной политии было связано как раз с прекращением экспансии во времена халифа Абд ал-Малика. В тот раз, как известно, неспособность перестроиться привела в конечном счете к Аббасидской революции и затем к дроблению Халифата.

Точно так же не вполне ясно сегодня практическое решение вопроса о суверенитете – бай‘а все же является довольно слабым инструментом его укрепления для частично модернизированных обществ. Понятно, что на первый взгляд властям ИГ сегодня удается контролировать определенную (и довольно большую) территорию, однако насколько глубоко и прочно они ее контролируют, неизвестно. Тем более сомнительно утверждение о суверенитете, учитывая непризнанность государства со стороны мирового сообщества.

Наконец, что касается границ и территориально-административного устройства, то, конечно, сетевые структуры, франчайзинговые системы, внетерриториальность – все это звучит очень романтично. Однако на практике говорить об «Исламском государстве» в собственном смысле слова можно только на сиро-иракской территории, что же до остальных, то там речь идет только об определенном брендировании, под которым каждый раз скрывается уникальная ситуация. Так, например, в Ливии «Исламское государство» в сущности своей представляет удобную форму самопрезентации и консолидации ряда малых племен. Да и единство сиро-иракской зоны тоже вызывает множество сомнений, в том числе из-за иракского доминирования в руководящих структурах ИГ.

Наконец, если смотреть на глубинные проблемы государственности, то с их решением у ИГ дело обстоит еще хуже.

Идея единой исламской нации, конечно, поэтична, однако она может быть привлекательной лишь для некоторого количества пассионариев, в основном из западной исламской псевдоуммы^23, но она совершенно не учитывает существующих региональных идентичностей, которые в реальных социальных практиках обычно оказываются важнее конфессиональных. Кроме того, что касается собственно сиро-иракского населения, то оно вынуждено присоединиться к ИГ в силу ужасающих условий военного существования и просто отсутствия выбора. Точно так же и молодежь из многих арабских стран вступает в ИГ, руководствуясь не религиозными идеями как таковыми, а из-за разочарованности в собственных государствах. «Здесь нет справедливости, нет свободы, нет будущего» – такие слова можно услышать от молодых людей бедняцких районов Туниса, решивших присоединиться к ИГ, где все это, с их точки зрения, есть. Свобода и справедливость в этом дискурсе понимаются специфически – как отсутствие унижений со стороны государства, как неотчужденность от него.

Таким образом, этим молодым людям представляется, что ИГ дает возможность преодоления общественно-политической фрагментированности – его элиты не узурпируют власть, они аутентичны. Однако на практике эта возможность пока что достигается исключительно репрессиями и геноцидом социальных групп, а потребность в развитии, в укреплении суверенитета (если ИГ сохранится и при других «если») и институтов будет диктовать и укрепление репрессивного аппарата, оторванного от общества в еще большей мере, чем в других арабских странах. Так что и с преодолением фрагментированности, очевидно, возникнут проблемы.

Наконец, что касается институтов, то пока что на территории ИГ наблюдается создание институтов власти при полном вакууме институтов гражданских. Такая ситуация может сохраняться исключительно на время войны.

И тем не менее, несмотря на всю очевидную слабость ИГ как проекта государствостроительства, нельзя отрицать того факта, что для определенного числа жителей государств региона он имеет особую привлекательность. По всей видимости, привлекательность эта связана прежде всего не с конфессиональным характером государства как таковым и, конечно, не с жестокостью его политики, а именно с упомянутой выше кажущейся аутентичностью ИГ.

Описанная в настоящем исследовании картина выглядит неутешительной: помимо глубокого системного кризиса национальной государственности в арабском мире мы наблюдаем возникновение некоего альтернативного проекта, который, покоясь на религиозных основаниях, не вписывается в современную мирополитическую систему, угрожает существующим государствам и вместе с тем неспособен решить ключевые проблемы местных обществ.

Может ли этот пессимистический тренд в развитии арабского мира быть преодолен? Вероятно, в длительной перспективе, да.

Помимо военно-политического решения проблемы ИГ (в том числе через предложение привлекательной альтернативы иракским суннитам) и реконструкции государственности в сиро-иракской зоне это потребует от международного сообщества, региональных игроков и самих государств принятия ряда мер. Очевидно, что они должны быть направлены на укрепление и повышение эффективности институтов государственной власти и гражданского общества, гармонизацию элементов традиции и модерна в ценностно-политическом пространстве стран, поэтапную децентрализацию власти при укреплении национального суверенитета, отказ от ревизии существующих границ и т. д.

Очевидна, кроме того, необходимость принятия этих мер не только (и не столько) в уже ослабленных государствах, где главной проблемой становится вообще реконструкция институтов, а в тех странах, которые остаются пока что стабильными и могут претендовать на региональное лидерство.

Альтернатива государству или просто террористы? Дискуссия

Тимофеев И.Н.: Я рад открыть очередную совместную встречу Российского совета по международным делам и Международного дискуссионного клуба «Валдай». Такие встречи уже стали очень хорошей традицией, а еще более хорошей традицией, на мой взгляд, стало обсуждение проблем Ближнего Востока. Напомним, что летом мы уже проводили подобное обсуждение. Тогда докладчиком выступал Г.И. Мирский, и мы обсуждали его интереснейший доклад. Сегодня не менее интересный текст – записка, подготовленная новым поколением исследователей-ближневосточников, В.А.Кузнецовым, руководителем Центра арабских и исламских исследований Института востоковедения РАН, в рамках программы Валдайского клуба «Государство в современном мире». Я с удовольствием передаю сейчас слово для ведения нашей встречи директору по научной работе клуба «Валдай» Ф.А. Лукьянову, и затем мы заслушаем нашего автора, нашего докладчика.

Лукьянов Ф.А.: Спасибо большое! Прежде всего большое спасибо РСМД, что действительно стало традиций представление валдайских материалов здесь. Отдельное спасибо Институту востоковедения РАН за то, что воспитывает такие кадры, потому что сегодня в той ситуации, в которой мы оказались, мы – ни Валдайский клуб, ни РСМД, а весь мир, тематика того материала, который написал Василий Кузнецов, приобретает иную значимость. Честно говоря, я поражен, что в 10 утра такое количество достойных людей готовы обсуждать «Исламское государство», что свидетельствует от том, что наша политика правильно выбрала приоритет на текущий момент.

Валдайский клуб в этом году вел достаточно активную деятельность, отличную от той, которая всегда нас характеризовала. То есть мы находимся в процессе трансформации в сторону более исследовательской организации и стараемся привлекать лучших специалистов, как зарубежных, так и российских. Я отдельно должен подчеркнуть, что записка, которую мы представляем, это краткая версия большого и невероятно интересного доклада, который Василий Кузнецов написал вместе с Валидом Салемом, палестинским коллегой. Полный текст доклада будет в скором времени доступен, мы его обязательно издадим.

Явно что-то происходит такое на Ближнем Востоке, что будет иметь далеко идущие последствия. И что пока даже специалисты только начинают как-то осознавать. Я уж не говорю о публичном пространстве, где циркулируют самые разнообразные представления, включая какие-то дикие, мифологические. И мне кажется, что одной из важнейших целей нашей деятельности, здесь РСМД надо низко поклониться в пояс за их работу, является просветительский элемент. То, что мы обсуждаем в кругу специалистов, это чрезвычайно важно, но еще важнее, чтобы всеми способами это знание поступало куда-то дальше, на публичный уровень, чтобы хотя бы пытаться нашим согражданам объяснить, что происходит. На сегодняшний день, мне кажется, создалась довольно парадоксальная ситуация, когда отмечена высочайшая степень консолидации российского общества, и это, наверное, очень хорошо. Но только эта консолидация по принципу «все, что делает начальство, то и правильно». Это тоже, видимо, очень удобно на какой-то период. Но все-таки требуется постепенно переходить к более осмысленной поддержке, чем мы и пытаемся заниматься, в том числе анализируя Ближний Восток.

Василий Александрович, пожалуйста!

Кузнецов В.А.: Больше спасибо, Федор Александрович, Иван Николаевич!

Я должен сказать, что текст был написан некоторое время назад, до начала российской операции в Сирии. И ситуация некоторым образом изменилась с тех пор. Есть вероятность, что то, о чем в нем говорится, станет фактом истории. И это будет очень хорошо. Но пока оно фактом истории не стало. И «Исламское государство» так или иначе существует. Как бы ни сложились обстоятельства в дальнейшем, нам очень важно попытаться понять, что это такое или что это было. Была ли это некая попытка создания какой-то альтернативной государственности в регионе или это был просто результат хаоса и более-менее акцидентальное явление? Вообще, тезис о том, что национальное государство как таковое, и национальное государство на Ближнем Востоке в частности, переживает кризис, этот тезис стал повсеместным за последний год. Но не всегда понятно, какие из этого можно сделать выводы.

Ну, хорошо. У нас есть кризис национальной государственности. И дальше что? Как представляется, дальше есть три варианта.

Либо этот кризис будет преодолен, и у нас обновится социальный контракт между обществом и властью, и национальное государство будет воссоздано в модернизированном (или в архаизированном) виде.

Либо второй вариант, который тоже возможен. Отсутствие любой государственности. Какой бы то ни было – национальной или не национальной. В общем, для тех географических зон, которым не нужно интегрироваться в международные отношения, в мировую политику, это вполне возможно. Например, в глубокой Сахаре. Интересно, например, было бы изучить опыт существования Феццана последних трех лет. Но изучить его вне полевых исследований невозможно, а полевые исследования, насколько я знаю, сейчас особо не ведутся.

И есть третий вариант. Это вариант альтернативной государственности. Возможна ли другая модель государства для этого региона? И возможна ли она в принципе?

На протяжении последнего века даже не в арабском мире, а скорее, вообще на Ближнем Востоке, несколько раз предлагались модели альтернативной государственности. Но никогда это не выходило за рамки чистой теории. До практической реализации дело не доходило. Любая попытка реализации идей исламского государства в итоге заканчивалась имплементацией неких исламистских идей в рамках парадигмы национальной государственности, то, к чему пришли «Братья-мусульмане», ХАМАС и т. д.

И вот появляется «Исламское государство». Оно апеллирует к определенным понятиям и текстам. Возникает задача понимания этих понятий и текстов, своего рода – проблема перевода. Подготовленный нами доклад – это попытка такого перевода. Логично выделить некоторые основные категории, вокруг которых строится проект, предлагаемый «Исламским государством». Я выделил пять таких категорий. Они являются универсальными для арабо-мусульманской политической мысли: умма, даула, имам, бай‘а и джихад. На мой взгляд, они ключевые. Далее, следуя логике авторов проекта, надо было обратиться к трудам классической исламской политической мысли, и я выбрал «ал-Ахкам ас-султанийа» ал-Маварди, авторитет которого признается всеми суннитами, – это автор XI века, который описал концепцию суннитского государства. Соответственно, мы попытались понять, как интерпретируются эти понятия? Почему умма не нация? Почему даула – это не государство? Почему речь не идет о национальной государственности?

Проект, который предлагает «Исламское государство», можно, конечно, назвать франчайзингом, переводя на западный, привычный нам, категориальный аппарат. Но подобный перевод искажает сущность идеи. Это не франчайзинг – это воплощение средневековой концепции даула как сетевой, не территориальной структуры. При этом в современной реальности эта концепция и ее идеологи сталкиваются с конкретными обществами, частично модернизированными, переживающими вполне универсальные проблемы. Проблем таких несколько.

Проблема нациестроительства, отсутствие сформированной идеи нации в этом регионе. То, что эта идея не было сформулирована, привело к тому, что здесь всегда существовал определенный дефицит легитимности государства. Те государства, которые здесь существовали, никогда не воспринимались как абсолютно естественные, и на протяжении XX века было множество проектов объединения и разъединения государств региона. Мысль о том, что не будет Ирака, не будет Сирии, а будет несколько других государств, не кажется дикой даже внутри этого региона. Естественно, незавершенность нациестроительства приводит к актуализации других идентичностей, более архаичных. Это первая проблема.

Вторая проблема – фрагментация обществ и рост этой фрагментации по мере их модернизации. Попытка модернизации (скажем, в Сирии или Тунисе) после обретения независимости привела к возникновению огромного количества диссонансов, не только социальных, но и психологических, которые существуют не только внутри общества, но и внутри каждого представителя этого общества, между традицией и современностью.

И третья проблема. Это проблема институтов, которые не развиты и не сбалансированы.

«Исламское государство» объективно сегодня пользуется популярностью в регионе. Оно пользуется популярностью по разным причинам. И об этих причинах разные авторы много говорили. Вспоминаю фразу, сказанную мне молодым человеком из региона, симпатизировавшим этой структуре: «Там ты можешь обрести свободу и справедливость». Вопрос в том, как понимается эта свобода и справедливость, почему молодым людям кажется, что государства, где они живут, дать им это не могут, а «Исламское государство» с этой задачей справится? При этом, как мне кажется, cвобода и справедливость здесь понимаются в традициях арабской философии XX века. Речь о свободе от угнетения, свободе от несправедливого обращения государства, власти, которая унижает, относится к тебе как к недочеловеку. Им кажется, что там – в ИГ – такого угнетения не будет. Может быть, там этого и нет на какой-то период. Это тоже вполне возможно. Как представляется, такое обретение свободы, справедливости, какого-то смысла, предельных основ бытия, возможно только на период экспансии, на период войны, когда государство как таковое и не требуется, когда все заменяется джихадом. А когда война закончится, то этой структуре придется выполнять те же функции, которые неэффективно выполняет существующее национальное государство. И когда придется выполнять те же функции, то новое государство окажется столь же неэффективным, потому что никаких инструментов для преодоления отчужденности общества от власти, инструментов, которые бы мешали угнетению, инструментов, которые бы создавали обратную связь между обществом и властью, нет. Поэтому модель, которая предлагается «Исламским государством», независимо от того, плоха она или хороша, нереализуема и не позволяет решать проблемы региона. Тем не менее она воспринимается значительным количеством жителей региона как модель аутентичная, близкая по духу. И потому привлекательная. И потому вот эта аутентичность и привлекательность должны стать предметом нашего анализа, когда мы думаем о перспективах развития региона.

Лукьянов Ф.А.: Спасибо большое, очень интересное введение. Я не специалист по Ближнему Востоку, тем не менее услышал параллели с более широкими темами развития. Ведь подспудное неудовлетворение качеством государственностей свойственно сейчас всему миру. С одной стороны, еще недавно прогрессивным считался процесс избавления от государственных рамок. В конце концов, что такое был Европейский союз 15 лет назад на своем пике, когда считалось, что рамки национального государства будут постепенно преодолеваться и будет создаваться какая-то новая общность? А сейчас мы видим скорее противоположный процесс, когда общность забуксовала, а вместо этого не только имеющиеся государства пытаются укрепиться, а даже какие-то новые начинают себя осознавать как государства. Взять хотя бы все эти сепаратистские тенденции.

Мне кажется очень любопытным то, что Василий сказал о предыдущих исламистских проектах, как имплементации исламистских идей в существующие национальные государства. Мне кажется, здесь тоже есть очень интересная параллель с Европой. Наверное, то, что называется «Исламским государством» сейчас, при том военном внимании, которое ему уделяется, может быть уничтожено или ослаблено. Но сами идеи никуда не денутся. И те государства, которые либо останутся, либо возникнут на Ближнем Востоке, все равно вынуждены будут искать решение обозначенных проблем. Так же как в Европе, угроза изменения политического климата, как мне кажется, не в том, что фашисты придут к власти во Франции или в Бельгии. Но в том, что мэйнстрим вынужден впитывать эти радикальные настроения и смещаться в сторону крайностей, чего раньше не было. И социал-демократы, например финские, сейчас говорят языком, который 10 лет назад считался абсолютно неприемлемым для левых партий. Вот эти интересные параллели, мне кажется, показывают, что феномен «Исламского государства» намного шире, чем просто региональное явление.

Коллеги, я думаю, нам есть о чем поговорить. Пожалуйста, заявляйтесь.

Сажин В.И., Институт востоковедения РАН: Очень интересный доклад. Доклад, который не только рассказывает нам об очень интересных аспектах строительства «Исламского государства», но и ставит многие вопросы. Вы сказали, что впервые была осуществлена идея, заложенная в теории исламского государства. Но мне кажется, что не впервые, потому что есть государство, которое существует почти 37 лет, – Исламская Республика Иран, которая создана тоже не на пустом месте, а на основе теоретических разработок аятоллы Хомейни. И надо сказать, основой этого государства является теория «управления избранного имама». Должен сказать, что многие великие иранские аятоллы не восприняли то, что принес аятолла Хомейни в государственное строительство. Но будучи человеком, который отрицал вообще понятие «нация», я имею в виду аятоллу Хомейни, он строил не национальное государство, он строил исламское государство, которое в перспективе должно было обеспечить единство всех мусульман – и шиитов, и суннитов, и создать единую мировую мусульманскую умму. Конечно, это было заложено в далекой перспективе. Но вот эта шиитская основа государства, созданного им, это ядро, которое должно было стать примером для государственного строительства в других мусульманских регионах. Вопрос уже другой, что это уже не всегда воспринималось в качестве приемлемого варианта суннитами. Но во всяком случае, опыт государственного строительства в Иране стал показательным и интересным в мусульманском мире. И я могу сказать, что это государство совершенно отличается по своей структуре от многих мусульманских стран, таких как Пакистан, Турция, да и арабских государств-монархий. Но мусульманская суть его остается. Поэтому я думаю, когда мы говорим о теории исламского государства, мы никогда не должны забывать Исламскую Республику Иран. Спасибо.

Кузнецов В.А.: Разумеется, вы правы. Когда я говорил «впервые», я прежде всего говорил о суннитской модели. Это очень интересный вопрос, насколько иранский опыт государственного строительства может быть моделью для других стран региона. Это вопрос, который задают последние несколько лет. Мне кажется, без шиитизации региона использование иранской модели невозможно. Другой вопрос, что шиитизаицяя региона – это, в общем, дело не такое невозможное, как кажется. При таком варианте у нас будет X век, когда большая часть региона была под властью шиитских династий. Это первый момент.

Второй момент, как мне представляется, несмотря на наличие теории «управления избранного имама», все-таки основы глубокого персидского (иранского) опыта государственности сыграли определенную роль в государственном строительстве Ирана. Нельзя рассматривать это как полный отказ от нации. В иранском шиизме всегда с IX века был большой этнокультурный элемент.

Сажин В.И.: Разрешите секундочку. Я полностью с вами согласен, что сложности восприятия суннитами иранского опыта как раз определили незавершенность реализации идей Хомейни. Поэтому его теория воплотилсь исключительно пока в Иране, но насчет шиизации – это действительно будущее.

Лукьянов Ф.А.: Как интересно, а это хорошо или плохо, что они не были доведены до конца?

Саитов И.С.: Добрый день, Ильшат Саитов, Российско-турецкий научный центр, Библиотека иностранной литературы. Я успел ознакомиться с докладом, он достаточно интересный. Я в какой-то мере хочу продолжить дискуссию, только с другой стороны. Если мы говорим об Иране и шиитской традиции, то мы обязательно должны упомянуть их полную противоположность – хариджитов. И, может, осмысление через эти термины даст дополнительное раскрытие того феномена, который мы пытаемся сегодня понять. И то, что говорил Федор Александрович по поводу широкого контекста, я думаю, что его тоже можно как-то встроить.

Вот у вас написано «продолжение салафитской традиции». В какой-то степени хотел бы с этим поспорить, поскольку у хариджитов есть достаточно сильное отличие: они объявляют кровь и имущество мусульман разрешенными для завоевания. Они говорят, что вся власть принадлежит Аллаху, и мы ее выражаем через суды без особой шариатской подпитки, халифат и так далее. Я думаю, что нынешний дискурс исламского государства – неохариджитский. Может быть, единственный аргумент, которым они критикам возражают, что не являются хариджитами, состоит в том, что «халифа нет, и восстать против него они не могут». Все остальные признаки, мне кажется, очень хорошо совпадают. Я думаю, что в какой-то степени мы имеем дело с попыткой «демократизации» этих хариджитов, так как это прямая демократия в очень диком виде, и банкротство национальных государств привело к такому хаосу и пустотам на Ближнем Востоке, которые сделали возможной появление хариджитской версии. Но в то же время, если это воспринимать как государство в современных терминах, то они, конечно, друг другу противоречат. Во-первых, такого понятия, как «исламское государство», в исламе, классическом исламе, нет. Первый халифат себя исламским государством никогда не называл. Этот термин – порождение модерна, отражающее идеологические вызовы современности. И если оно будет идти по пути государства, то оно должно отказываться от своей хариджитской сущности и переходить к более цивилизованным формам. Я думаю, что проблема свободы и справедливости, которыми оперирует «Исламское государство», являются основными. И какие-то другие проекты, которые могут предложить решение этих проблем, могут легко и аргументированно противостоять феномену «Исламского государства».

Кузнецов В.А.: Спасибо, Ильшат. Знаете, я с большим скепсисом отношусь к идее интерпретировать ДАИШ как неохариджизм. Мне кажется, что мы называем ИГИЛ неохариджизмом, потому что очень противно относить его к суннитам. В общем, это синоним того, что они плохие. Они относятся к салафитской линии генетически и исторически потому, что они оттуда, они идентифицируют себя с ними, и в конечном счете, а в чем здесь хариджизм? Они-то себя сами никогда хариджитами не называли. А что касается хариджитской модели, то прямо скажем, что у нее мало было шансов. Практически не было. А те варианты, в которых она реализовывалась, были предельно близки к суннитским. C остальным я согласен.

Лукьянов Ф.А.: Наверное, многие видели в последнем текущем номере «Foreign Affaires» статью Стивена Уолта «ИГИЛ как революционное государство». Это не очень новая идея по поводу того, что все утрясется, они перебесятся и либо сами себя сгрызут, либо цивилизуются. Мне очень понравилось, это явно новое настроение в Америке… такая мысль прямым текстом: «Очень тяжело смотреть, как головы режут, как насилуют, но что делать, надо терпеть. Все равно наше вмешательство ничего не даст. Поэтому перетерпим, они как-нибудь сами». Новые веяния.

Карасова Т.А., Институт востоковедения, зав. отделом Израиля: Мне представляется, что с государственностью в последние десятилетия происходят не только на Ближнем Востоке, но и в других странах, и в других частях мира довольно сильные изменения. Если мы говорим про ЕС, то основа этого союза – делегирование части суверенитета каждой из стран ЕС. Но если говорить о Ближнем Востоке, то водоразделом между умеренным исламом и радикальными течениями как раз всегда было их отношение к государственности, которое в общем-то сейчас размывается. И пришло это тоже частично извне, потому что американские теоретики и практики еще при Буше-младшем провозгласили концепцию главенства демократии над суверенитетом и понесли эту идею на Ближний Восток. Они способствовали разрушению идеи суверенитета практическими действиями в этом регионе. Самое главное в этом процессе – все попытки даже приобретения государственности, как, например, делал ХАМАС, терпят поражение. Правда, на повестке существует еще Курдистан, который в будущем хочет оформиться как суверенное государство. Во всяком случае, приобрести признаки государственности. Но это вопрос далекого будущего, и во что это выльется, мы еще не знаем.

У меня есть вопрос: а что вообще можно сделать? Кроме благих пожеланий. Что можно сделать на Ближнем Востоке? Может быть, гарантом сохранения арабского мира в каком-то современном понимании может выступать только армия? И какая армия? В каких странах? Или это внешнее вмешательство, которое сейчас приобретает все большее и большее значение? Хотелось бы поговорить об этом. И кроме того, если ИГИЛ претендует на трансграничный характер своего существования, то при этом необязательно было бы в умеренных формах базироваться на враждебном отношении к любой государственности, в частности к арабской государственности. В этом, мне кажется, ИГИЛ очень опасен для региональной ситуации. При том, что популярность ИГИЛ зависит от его побед. Ни социализм, ни другие идеи халифата не были так привлекательны, если бы их били, а они бы отступали. Пока он наступает, он привлекателен.

Исчезнет ИГИЛ в какой-то момент, наверно. Но через год появится что-то новое. Так было с «Аль-Каидой», так было с другими радикальными течениями в исламе. Поэтому тут надо вырабатывать более универсальные идеи, методы. И в этом регионе есть 3,5 страны, я бы сказала, в которых есть государственность и сильные вооруженные силы. Три центра силы: Израиль, Турция, Иран. Половинкой можно считать Саудовскую Аравию, так как у нее нет достаточного военного потенциала. Или половинкой считать Египет, который наращивает постепенно какой-то уровень политической стабильности. Но вообще отношения этих трех стран очень сильно влияют на регион и нужно посмотреть, каково это влияние.

С другой стороны, им противостоит опасность регионального конфликта, потому что то, что происходит с ИГИЛ, в конкретных выражениях дает ощущение опасности собственных границ. Поэтому в любой момент маргинальный палестино-израильский конфликт, например, может войти в активную стадию. Тактическое сближение между Израилем и Ираном носит чисто временный характер, так как стратегический противник у Ирана – Израиль. И наоборот.

Вот предлагаю подумать о том, что делать дальше.

Кузнецов В.А.: Спасибо большое, Татьяна Анисимовна. По поводу «что делать дальше?», мы об этом думаем много и ничего придумать не можем. Мне кажется, что в последнее время выявилась очевидная проблема: есть российский подход, есть западный подход. Российский подход – «давайте будем поддерживать государственность». Западный подход говорит, что «надо поддерживать общество, гражданское общество». Понятно, что везде есть нюансы, но в итоге один подход иногда выливался в поддержку режимов, а другой – в поддержку неких наиболее вестернизированных групп населения, которые страшно далеки от народа. И то и другое в результате кончалось плохо. Наверное, тем странам, которые озабочены судьбами региона, вначале надо думать, как удержать государства, которые до сих пор существуют. Помимо Турции, Израиля и Ирана, которые, слава Богу, держатся сами, есть хрупкие государства, у которых большие проблемы. Их надо как-то укреплять, делая более эффективными.

Это очень скучные вопросы, с которыми тяжело работать. Вот как заставить строить больше детских садов и школ в бедных кварталах?

Карасова Т.А.: ИГИЛ так и делает!

Кузнецов В.А.: Да! Но надо, чтобы это делал не ИГИЛ, а собственное правительство. Если они будут это делать, то желающих поехать в ИГИЛ будет гораздо меньше. А странам – нерегиональным акторам надо думать, как мотивировать эти правительства на строительства садов, школ, культурно-досуговых центров для молодежи и всего прочего, что должно делать эффективное государство.

Лукьянов Ф.А.: Мне кажется, что упомянутые вами две половинки сейчас друг к другу тяготеют. Египет и Саудовская Аравия. Может, они тогда соберутся в одну единицу и тогда будут гарантами всего, чего только можно? Пожалуйста!

Долгов Б.В.: Спасибо, Долгов Борис Васильевич, Институт востоковедения. Прежде всего хочу поблагодарить Василия Александровича за очень интересный доклад и интересные идеи. В этом плане хочу продолжить эту дискуссию, в плане теоретической основы «Исламского государства». Она не нова. Напомню, что и в Пакистане, и в Египте, и в других странах исламского мира развивали идеи исламского государства как такого рая на земле, где будут решены все проблемы, поскольку законы, на которых будет основано это государство, будут ниспосланы Аллахом, и, соответственно, они самые справедливые в мире. Напомню, что в Алжире была попытка строительства исламского государства. Я занимался Алжиром и гражданской войной в 90-е годы. Так вот, лидеры «Исламского фронта спасения», который приходил к власти в Алжире легитимно на парламентских выборах в 1992 году, хотели провозгласить исламскую республику в Алжире. Вмешалась армия, и далее судьба Алжира развивалась по-другому. Радикализация «Фронта спасения» и фактически десятилетняя гражданская война. Но это была попытка создания исламского государства. Я напомню, что его лидеры выработали конкретную программу строительства исламского государства из двух десятков пунктов. Были названы шесть министерств, которые должны были быть созданы, Совет старейшин, который возглавлял бы государство и куда бы выбирались самые ответственные и известные мусульманские деятели. Такой проект существовал, и только вмешательство армии прервало его реализацию. Были проекты по строительству исламского государства и в Судане.

Я согласен полностью, что эта идея утопична, но привлекательна для многих мусульман. Как идея справедливого государства, где нет острых проблем, которые беспокоят государства мусульманского мира, и социально-экономических кризисов, и политических кризисов, и безработицы, и нищеты. Собственно, эти проблемы затрагивают многие страны.

Это по поводу теоретического подхода. Он присутствует, и сейчас ИГИЛ пытается его реализовать, но здесь я бы хотел обратить внимание на то, что ИГИЛ – это все-таки структура. Да, она пытается разыгрывать социальную карту: помощь бедным, открытие школ. Но это все-таки, на мой взгляд, вторично. Первично, напомню, что ИГИЛ – это рукотворное создание. Я не буду углубляться в подробности, всем известно, что ИГИЛ создан в Ираке в 2006 году как сила для борьбы с американской оккупацией. Затем передислоцировался в Сирию и активно включился в борьбу c режимом. Тогда страны Запада поддерживали эту структуру. Через Турцию направляли боевиков, финансовые средства, оружие. И вот когда это государство набрало силу и перестало быть манипулируемой структурой в руках внешних сил, мы увидели попытки борьбы с ним со стороны альянса, возглавляемого США.

Я недавно был в Сирии, два дня назад вернулся. Там это известно, а для нас может быть неизвестно, что западная коалиция наносит удары в пустыню, сбрасывает оружие – это тоже известно. И районы, в которые это оружие попадает. То есть руками исламистов пытаются убрать неугодный режим.

Это важный момент. Так вот, мне кажется, что дальнейшее развитие событий на Ближнем Востоке связано и с внешним вмешательством, и с политикой великих держав. Я сошлюсь на свои впечатления от Сирии. Я выступал в Дамасском университете перед студентами. Вот это представители гражданского общества и никто из них не говорил об исламском государстве. Но это понятно, ведь во всех вооруженных группировках они видят врагов. Они называли конкретные примеры: столько-то ранено с того факультета, столько-то погибло от рук Свободной сирийской армии. Поэтому это реакция такая непосредственная. Мы также были в Союзе писателей Сирии – очень интересная организация, которая по своим возможностям даже сильнее, чем несколько наших.

Вот это гражданское общество, которое не воспринимает, естественно, идеи «Исламского государства». Это общество, которое пытается строить свою модель государства в рамках системы, возглавлявшейся «Баас». Сейчас, я напомню, в Сирии принята новая конституция, в соответствии с которой «Баас» не является правящей партией. Этот пункт исключен из конституции, сейчас многопартийная система, двухпалатный парламент. По структуре эта конституция полностью совпадает с конституциями демократического устройства. На практике «Баас» остается все равно наиболее сильной партией, и ее функционеры владеют ситуацией, но фактически сейчас это новое государство, с новой конституцией, ничем не отличающейся от других.

Встречались с оппозицией, которая существует внутри Сирии и имеет связи с зарубежной оппозицией. Один из ее представителей отметил, что сирийская оппозиция упустила тот момент, когда можно было найти общие пункты, которые бы создали общий демократический фронт. Личные амбиции и противоречия внутри оппозиции, увлеченность критикой действующего режима не способствовали объединению оппозиции и изменению дальнейшей судьбы Сирии. И сейчас он говорит откровенно, что лидеров оппозиции никто слушать не будет и судьба Сирии решается на поле боя.

В заключение скажу, что исламское государство очень привлекательно с идейной точки зрения. Но такая привлекательность не безгранична. Многие в исламском мире хотят построить не исламское государство, а светские демократические структуры. Я это видел в Сирии, видел в Египте.

И последнее по поводу государственности: я согласен с Василием Александровичем и с предыдущими ораторами. Кризис государства происходит на Ближнем Востоке и не только там. Вот эта идея американцев о том, что больше должно быть прав у гражданского общества и меньше суверенитета у государства, не выдержала практики – политической и жизненной. А то, что на Ближнем Востоке кризис государственности – во многом это тоже связано с внешним вмешательством. Ирак разрушен внешним вмешательством. Ливия разрушена внешним вмешательством. Сирию также пытаются разрушить внешним вмешательством. Да, Тунис, Египет, Йемен – это другое. Там все дело во внутренних факторах, которые влияли на крах этих режимов.

И наконец, выстраивание сильного государства еще будет на протяжении долгого времени серьезной задачей для Ближнего Востока.

Виктория Иванченко, ВШЭ: Я не специалист по Ближнему Востоку, поэтому у меня вопрос более уточняющий. По поводу внутренней легитимности «Исламского государства» на подконтрольных ему территориях: насколько сильна эта легитимность, насколько признается населением? На чем она базируется? Здесь часто говорят о привлекательности идей, действительно ли они превалируют или это все же страх и принуждение, которые они распространяют на этой территории?

Кузнецов В.А.: Прежде всего все, что мы говорим о внутриполитических или социальных процессах на территории, контролируемой ИГ, – довольно условно. У нас есть очевидный дефицит информации, источников. Тем не менее, насколько мне известно, и внутренняя легитимность, и лояльность населения основаны на эффективности ИГ в организации социально-экономической жизни населения и поддержании безопасности. Конечно, ситуация там несопоставима с государствами «мирного времени». Но это более эффективно, чем полный хаос, полное безвластие и отсутствие каких-либо правил. Жестокие правила лучше, чем игра без правил. Так это воспринимается, насколько мне известно, значительной частью населения. Население не то что поддерживает его, но не готово ему сопротивляться. Я далеко не уверен, что жители всех территорий ИГ будут готовы взять оружие и пойти умирать за так называемого халифа Аль-Багдади. Но то, что они совершенно не готовы ему сопротивляться и бороться с ним, – это факт. Дело не в принуждении. Как и другое государство, ИГ обладает неким приоритетом на легитимность на подконтрольной ему территории, это понятно.

Милеев Д.А., Институт востоковедения РАН: Насколько идея справедливости является стержневой для функционирования, создания и дальнейшего функционирования «Исламского государства»? В этом плане любопытно, что когда Япония разрабатывала свои «три столпа борьбы с терроризмом» в связи с гибелью двух японских граждан от рук «Исламского государства» в начале этого года, то среди них присутствует положение, которое подразумевает помощь Японии государствам региона в социальной сфере: борьба с молодежной безработицей, улучшение качества образования и так далее. Это перечень социальных мер, которые должны помочь в борьбе с разрывом между бедными и богатыми. Я не думаю, что Япония может являться каким-то главным или ведущим игроком, который из внерегиональных акторов мог бы повлиять на борьбу с «Исламским государством», но, может быть, страны АТР могут сыграть свою роль в регионе? Они не отягощены историческим бременем, как европейцы, которых в том числе ассоциируют с крестоносцами. Насколько эти игроки могут сыграть свою роль именно за счет того, что их труднее заподозрить в каких-то коварных планах в отношении региона и при этом они обладают как большими финансовыми ресурсами, так и определенным опытом? Та же Япония предлагает не только финансирование в социальной сфере, но и присоединение к борьбе стран АСЕАН, а мы с вами знаем, что в АСЕАН присутствуют государства с преобладающим исламским населением. Это создает мостик, который позволяет более аккуратно, корректно взаимодействовать с обществом в регионе, опять же, чтобы не возбуждать старые стереотипы враждебности.

Лукьянов Ф.А.: Я, может, ошибаюсь, но государства, которые расположены далеко и не испытывают непосредственной угрозы, в здравом уме и твердой памяти в эту кашу не полезут. Максимум – дать немножко денег. Но китайцы шарахаются от любой responsibility на Ближнем Востоке, как черт от ладана.

Кузнецов В.А.: С одной стороны, я согласен с Федором Александровичем, с другой стороны, я знаю из своих тунисских штудий, что японские проекты социального регионального развития привлекают пристальное внимание местного общества и позитивно оцениваются тунисскими элитами, потому что они действительно небольшие, локальные, но очень конкретные, ведут к ясному измеряемому результату, они позитивно воспринимаются и встречаются местным истеблишментом. Через какие-то дешевые микропроекты эти страны могли начать играть какую-то бо́льшую роль. Я даже не о Китае, а о Японии. Это было бы путем к некоему знакомству. Это бы не накладывало никакой responsibility.

Карасова Т.А.: К сожалению, это не работает. Не надо ехать в Японию, тот же самый Израиль, которому надоела роль изгоя и изолята и который действительно пытался прорваться на Ближний Восток и стать ближневосточным государством, в свое время не только устами голубя мира предлагал построить новый Ближний Восток на деньги Израиля при помощи Америки, у него же даже была идея: «Если каждая арабская семья получит компьютер, она станет другой».

Лукьянов Ф.А.: Получилось, надо сказать.

Карасова Т.А.: Да, но не так, как предполагалось. Был перечень больших проектов, которые полностью брал на себя Израиль. Хай-тек, десолонизация и другие, которые действительно могли бы значительно взбодрить экономику арабского мира. Притом они думали, что из их рук это будет не очень хорошо, и они договаривались с Китаем о том, что израильская помощь и проекты пойдут через Китай. Это не принимается, отвергается с негодованием, потому что именно идея об особой стати и истории арабского мира – эта та самая идея, которая порождает потом возможные конструкции, которые идут в разные стороны, в частности конструкции, из которых появляются идеи Халифата.

У меня такой вопрос: раз уж идея исламского халифата, обращенного в прошлое, и раз лидер самого этого ИГИЛ назвал себя Аль-Багдади, то по логике вещей им нужно было идти не в Сирию, а задуматься над тем, чья Мекка и Медина, чтобы стать совсем великим Халифатом. В первых программных документах об этом и говорилось, почему сейчас это вообще исчезло, об этом не говорится и список приоритетов сильно изменился?

Кузнецов В.А: В первых документах «Исламского государства», еще даже в его бытие не как ИГ, а как «Аль-Каиды», все-таки говорилось, что первая задача – это разрушение системы Сайкс-Пико. Это ключевой момент. Получается, что именно эти товарищи во многом определяют дискурс. Разрушение Сайкс-Пико провозглашается в 2006 году, а мы об этом говорим последние два года. Они говорили о конфессиональных разломах как об основных линиях деления тоже бог знает когда. Кто определяет повестку дня? Получается, что они. Что касается Мекки и Медины: есть первичная цель – Сирия, Асад, курды, Ирак, потом последуют дальнейшие цели. Я думаю, что этот вопрос с повестки дня далеко не снят, конечно, он возникнет.

Карасова Т.А.: Просто эта идея тоже могла бы послужить консолидации и привлекательности, нет?

Кузнецов В.А.: Мне кажется, что сейчас есть другие факторы привлекательности, а такая постановка вопроса ведет ко многим рискам.

Пряхин В.Ф., РГГУ: Я не востоковед по образованию, но мне пришлось три с половиной года проработать в Центральной Азии: в Таджикистане, Киргизии, в том числе в довольно трагические периоды, и у меня сложилось такое практическое убеждение, что религия, как социальное, философское, мировоззренческое явление, возникла как философская база государственности.

Взять такое интересное государство, как Киргизия, которое рассечено по Тянь-Шаню цивилизационным разломом. На севере президент, пусть даже временный, может по ТВ совершенно спокойно говорить, что она атеистка. А на юге водитель может просить вас остановиться и говорить: «Господин посол, я должен остановиться, потому что нужно выполнить намаз», – и вы это приемлете как таковое. Поэтому в трагических событиях 2010 года секуляристский светский север оказался слабее исламизированного юга, на котором была выдвинута четкая идея. Идея построения государства, которое на арабском востоке называется ИГ, а там ФАНО (Фергана-Андижан-Наманган-Ош). Это чистая идея государственного строительства, она имеет глубочайшие корни в древней идее VII века.

Ислам возник как идеологическая основа исламского Халифата, который простерся до Франции, через Пиренеи и т. д. И сейчас мы переживаем интересный исторический контрапункт, когда, с одной стороны, идет завершение строительства арабской государственности, потому что это нонсенс – иметь больше дюжины государств с населением одним, арабским. Они еще не достроили это государство, и ислам выполняет роль идеологии этого объединения арабских стран.

С другой стороны, мы видим кризис государственности на Западе. Он тесно связан с сокращением численности верующих. Самая большая трагедия – развал Советского Союза, это кризис той же государственности. Развал Югославии, развал Чехословакии. Дальше мы имеем развал Испании, где Каталония отваливается от Испании. В Англии в практическую плоскость поставлен вопрос о передислокации британского подводного флота на юг, потому что в Уэльсе вдруг заговорили на валлийском языке, и англичане стали чувствовать себя не очень уютно. Это все является проявлением глобального кризиса цивилизаций.

Мы все приближаемся к точке сингулярности, как говорят физики, на которой степень параметров жизнедеятельности человека приближается к бесконечности. Также известно, что на Западе с их моделью государственности ничего не построишь, мы видим это по проблеме Север-Юг, энергетике, продовольствию, населению и т. д. Необходимо глобальное управление и общая идеология. То, что сформулировано в 21-м пункте Концепции внешней политики России: «Подлинное объединение усилий международного сообщества требует формирования ценностной основы совместных действий, опоры на общий духовно-нравственный знаменатель, который всегда существовал у основных мировых религий, включая такие принципы и понятия, как стремление к миру и справедливости, достоинство, свобода и ответственность, честность, милосердие и трудолюбие». Но от этого 21-го пункта до концепции общего мировоззрения еще очень и очень далеко. И тем более такого мировоззрения, которое сочетало бы в себе научный прагматизм и религиозную пассионарность.

Мой ответ прост и связан с выступлением предыдущего оратора: в Израиле рано почувствовали необходимость такого мировоззрения. Интереснейшее явление в исламском мире – идеология бахаи, которая родилась, в общем-то, из недр ислама, а получила поддержку именно в Израиле, где в Хайфе самый большой храм построен бахаизму, и именно в Израиле. Она содержит в себе необходимые элементы объединения многих конфессий. Как в этом контексте относятся к идее объединения наши уважаемые ораторы, хотел бы узнать. Спасибо большое.

Карасова Т.А.: Это еще одна иллюзия. Я преподавала у бахаи и увидела, какая военная там дисциплина. Все, что относится к бахаи, охраняется морскими пехотинцами США. Бахаи – это крышевая организация, о которой я бы рассказала, но это очень долго.

Супонина Е.В., Российский институт стратегических исследований: Являлся ли альтернативной государственностью порядок, который на подконтрольной ему территории установил батька Махно в годы Гражданской войны? Вопрос, наверное, спорный. Насколько популярен он был среди местного населения? Кто-то говорит, что популярен, а кто-то был убит и расстрелян. Не надо вдаваться в одну крайность, о том, что это только террористы, но нельзя вдаваться и в другую крайность, о том, что это альтернативная государственность. Это нельзя даже назвать альтернативным нечто.

Это просто болезненная извращенная реакция на тот кризис, который переживают государства в регионе Ближнего и Среднего Востока. В многом они опирались на то, что захватили: нефтеперерабатывающие заводы не они построили, захватили в мафиозном стиле, они даже не сами нефть продают, а опираются на существующие десятилетиями контрабандные группировки. Поэтому они даже здесь ничего не успели создать. Насколько они популярны: можно туда отправиться посмотреть на месте. Только научной головы жалко.

Их популярность сильно преувеличена. Мне доводилось беседовать с лидерами суннитских племен на подконтрольных ИГ территориях, и они продадут это исламское государство очень быстро, было бы кому и за что. Если чуть-чуть американская политика в отношении Ирана и шиитского большинства в Ираке изменится, то эти шейхи суннитских племен тут же уберут этот жупел ИГ своими же руками. И быстро с ним покончат.

Они назвали себя удачно, а мы попадаемся на эту удочку и начинаем говорить о них «государство». Раз они так популярны, то почему 800 тысяч беженцев из Сирии в одной только Европе? Люди-то бегут. Трупы, окровавленные головы… их рубят не только иностранцам, но и местным жителям, которые этого не признают. Так что большой вопрос, насколько они популярны. И связь ИГ с египетским подразделением, которое взяло на себя ответственность за крушение российского лайнера, и связь их с теми, кто сидит в Сирии и Ираке: я не уверена, что эта связь прямая. Скорее это бренд, который берут на свое вооружение другие группировки, скажем, «Бейт аль-Макдис», который сидит в Египте, и никаких у них подконтрольных территорий нет. «Ячейка» или «банда» – если называть вещи своими именами.

То, что они в 2006 году возникли, – тоже вопрос. Тогда существовали другие группировки, ставшие прообразом ИГ, но само название не появилось. Были и другие группировки, в том числе «Аль-Каида», не только на Арабском Востоке, но и в Пакистане. Теракты в Мумбае, чем они в 2008 году отличаются по стилю воспроизведения от Парижа? Те же отели, все то же самое. Но в Мумбае действовало не ИГ, а «Лашкаре-Тайба» или, предположительно, филиал «Аль-Каиды». Это общий кризис тех регионов, где проживают преимущественно мусульмане. Преувеличивать возможности ИГ я бы не стала. Да, молодежь из Европы и США, России едет туда, но разве она едет только к ИГ? Большинство едет в «Джабхат ан-Нусра» («Фронт поддержки») – филиал «Аль-Каиды». А филиал «Аль-Каиды» воюет на ножах и «калашах» в Сирии с тем же ИГ. У них тоже есть свои подконтрольные территории. У меня очень хорошие связи с радикальными исламскими структурами, и они считают, что братья-мусульмане незаслуженно отстранены от политического процесса.

У меня позиция очень жесткая, и я считаю, что разбираться с этим нужно однозначно, потому что после лайнера война пришла в наш дом. Французы тоже разбирались, что делать с этой государственностью, но после терактов в Париже французские авианосцы стали наносить решительные удары. Американцы сильнее стали получать по носу, и будет не 75 % холостых вылетов, а настоящая борьба. С этим феноменом надо разбираться сейчас. Моя точка зрения: их надо уничтожать, и они будут уничтожены. Спасибо.

Тимофеев И.Н.: Характер нашей дискуссии по ИГИЛ напоминает мне обсуждение проблемы сомалийских пиратов 5–6 лет назад. Тогда тоже собирались такие встречи и обсуждали вопрос в сходном ключе. Туда посылали эскадры десятки стран. С 2012 года, как известно, нет ни одного нападения в этом районе на торговые суда. Все пираты были уничтожены своими, местными же, в ходе внутренних разборок. Тогда как внешние силы оказались неэффективными.

Кузнецов В.А.: Елена Владимировна, спасибо большое, на самом деле я с очень многим из того, что вы сказали, согласен. То, что «мочить их надо в сортире», эта цитата стала очень популярна в последние дни, особенно во Франции, с этим я согласен, но это не отменяет проблемы. С тем, что их сдадут племена, я согласен. Но что будет дальше на этой территории? Это одна проблема. Другая проблема – есть «Исламское государство», здесь его замочим, но тем не менее у нас есть ИГИЛ в Ливии и так далее. Что там делать, как с этим быть, как это восстанавливать? И, простите за цинизм, но если это настолько популярно, давайте возьмем из этого что-нибудь хорошее, какую-нибудь идею, которую они предлагают? Они популярны не потому, что рубят головы, вешают, и т. д. Это важный фактор, но не только тяга к насилию движет людьми, которые туда едут. Значит, они что-то предлагают, и с этим надо разбираться.

Сотников В.И., Институт востоковедения РАН: Мне хотелось бы перевести наш разговор к другому вопросу: здесь пункт, которого мы не касались: «Вызовы «Исламского государства» для России и других стран мира. Подходы к борьбе с «Исламским государством». В продолжение того, что сказала моя коллега Елена Супонина, есть два противоположных мнения в оценке опасности ИГИЛ для России. Первая – безусловно, мочить, ограничивать доступ в Интернет, ограничивать тех людей, которые подвержены исламистской идеологии. Но это ведь не устраняет причину того, почему молодые люди, причем не только в мусульманских регионах России, подвержены этой идеологии. Почему они туда едут, почему они туда бегут, едут сражаться за это? Я сейчас не готов предложить какие-то рецепты, это серьезная вещь.

Но надо подумать о том, как устранить эти причины, для того чтобы «Исламское государство» не было таким серьезным вызовом, который уже стал очевиден, особенно после вот этой катастрофы самолета «Когалымавиа». И тогда, наверное, надо сочетать, как мне кажется, и жесткие меры воздействия на последователей ИГИЛ внутри России, и на дальних подступах, как это было и заявлено в начале нашей боевой операции военно-космических сил России, так и действительно предлагать какие-то варианты, которые в социальном плане могли отвлечь молодежь или тех людей, которые подвержены воздействию этой идеологии исламского государства.

Булаев О., Институт востоковедения РАН: Все говорят, что есть первопричина, конечно же, почему молодые люди отправляются в «Исламское государство», почему они ему сочувствуют, и во многом мы понимаем общее положение источников этой проблемы. Но мне видится, что здесь существует некий элемент мечты, который у них есть, связанный с тем, что ислам – это ответ на эти проблемы. И в определенной степени не было бы логичным дать им возможность встретиться со своей мечтой непосредственно? Это как с нашим мечтанием о счастливом, идеальном браке. Но, в конце концов, мы женимся, мы сталкиваемся с бытом и, в конце концов, бывшие страстные любовники уже ненавидят друг друга. Да, но почему бы не дать этим людям столкнуться со своей мечтой и увидеть, в конце концов, что сбывшаяся мечта – это кошмар.

Лукьянов Ф.А.: Дело в том, что с их мечтой столкнемся мы, к сожалению.

Супонина Е.В.: Секундочку буквально: это вопрос такого светского характера. Вообще, мечта шахида – это попасть в рай, так что мы возвращаемся опять к той же теме.

Хамзатов М.М., независимый экспертно-аналитический центр «Эпоха»: Мы в первую очередь анализируем военную сторону международной безопасности. В этом контексте хотел бы присоединиться ко всем выступающим ранее. Вот мне понравилась мысль Василия Александровича, который в конце очень политкорректно, в том духе, что и Елена Владимировна, задался вопросом, а является ли оно, то образование, которое есть сейчас, государственностью. И не зря вопрос там стоит. Здесь мы должны себе четко ответить на вопрос: а если Асад ушел бы сейчас и стал бы во главе Сирии ставленник мирового гегемона, как долго продержалось бы это квазигосударство? Потом, что в ИГИЛ есть нового по сравнению с теми методами, которые применяли, например, дудаевцы при строительстве так называемого своего государства. Чем отличается? Вот сейчас все говорят, что, «вот, новое, новое», а что нового? Только политтехнологии новые пошли. Все согласны с тем, что эти казни сделаны в первую очередь для европейского населения: показуха, одежда и тому подобное. В то же время мы рассуждаем, что мусульманский мир поддерживает. Так получается, что пиар-картина идет для обработки в первую очередь светского населения мира, для пробуждения определенных чувств к этому государству. Положительных, отрицательных – не важно. Самое главное, что пока есть социально-экономическое неравенство, то будут находиться всегда те люди, та молодежь, которая будет ехать куда угодно. Здесь очень правильно Иван Николаевич сказал про этих сомалийских пиратов, которые занимали все информационное пространство у нас с утра до вечера, а потом исчезли. Я не удивлюсь, если так же исчезнет это так называемое государство.

В заключение хотел бы высказать одну мысль с военной точки зрения. Смотрите: раньше существовала технология войны, которая называлась «генеральное сражение». Самое яркое для нас, понятное. Это когда Наполеон гонялся за русской армией, требуя дать генеральное сражение, но мы его дали только тогда, когда нам было выгодно. Но это было в Европе, это было на протяжении сотен, а то и тысяч лет. Затем была придумана новая технология, немцы ее реализовали: технология блицкрига. Когда подвергалась воздействию на фронтовую глубину до трехсот километров не только армия, но и население, которое там оказывалось. Сейчас реализуется новая технология, мы ее назвали «технология облачного противника». На YouTubе есть наша лекция небольшая. Смысл ее заключается в том, что воздействию подвергается все население, в первую очередь все население территории противника или того, кого вы хотите лишить государственности. Вот это мы сейчас наблюдаем.

Вопрос из зала: У меня вопрос. Вот у меня возникла такая аналогия: государство, подобное ИГ, уже существовало с 1996 по 2001 год, и называлось это Талибский Афганистан. Вот вопрос такой, Василий Александрович: какие идентичные есть моменты государственного строительства Талибского Афганистана и ИГИЛ? Какие есть общие моменты в политике двух этих образований, и есть ли вообще какая-то аналогия и идентичность? Спасибо.

Кузнецов В.А.: Как мне представляется, аналогия, конечно, возможна, но есть принципиальное отличие. Во-первых, главное отличие связано с этническим фактором. Все-таки то, что Талибский Афганистан был завязан на пуштунов, это всем известно. Он оставался таким узким территориальным феноменом, ну а здесь, соответственно, этого препятствия нет. Хотя внутри ИГИЛ существует некоторое противостояние между сирийской и иракской фракциями. Этот момент тоже есть.

Замараева Н. А., Институт востоковедения РАН: Добрый день! В продолжение дискуссии я внесу некоторую корректировку. Исламское Государство – такое название Афганистан носил с 1992 по 1996 год, после падения режима Наджибуллы. С 1996 по 2001 год Афганистан носил название Исламский Эмират Афганистан. Именно Афганистан. Теперь, какое различие, какие общие цели между сегодняшним ИГИЛ и Исламским Эмиратом Афганистан? Прежде всего, конечно, Исламский Эмират Афганистан – это военно-теократическое государство. Цель – это строительство всемирного халифата с центром в Кабуле или же в Кандагаре, в духовном центре афганских талибов. И теперь какое различие: дело все в том, что афганские талибы хотя и провозглашали цель построения всемирного халифата, но не транслировали приоритет именно военных действий. Они полагали в 90-х годах, что именно под влиянием идеологии Эмирата начнутся изменения в соседних государствах.

Теперь что касается рецептов. Здесь очень много говорилось. Но надо вспомнить, что Эмират существовал всего лишь 6 лет, потом началась антитеррористическая кампания в регионе Западной Азии. Но надо сказать, что на сегодняшний день пакистанские и афганские талибы признают антизападную борьбу Аль-Багдади, но ни в коем случае не признают Аль-Багдади как эмира и как центр построения всемирного халифата. Вот на сегодняшний день это принципиальное отличие, потому что и пакистанские, и афганские талибы считают, что именно они являются прародителями, основателями именно Эмирата в конце XX – начале XXI века.

Теперь что касается в целом теории и практики построения исламского государства. Этой теории и этой практике уже семьдесят лет. Если мы вспомним 1947 год и провозглашение, и международное сообщество поддержало создание независимой Республики Пакистан, то этот проект уже начал существовать именно в те дни. То есть в рамках национально-освободительного движения под флагом ислама был создан из ниоткуда на территории бывшей колонии Индии Пакистан. Другое дело, что именно флаг ислама или исламизация использовался различными администрациями Пакистана в своих корыстных целях. Как только шло ослабление конституционно-парламентского или конституционно-президентского строя, то сразу вытаскивался флаг ислама. Более того, ведь даже армия в 80-х годах ХХ века, и, в частности, военный администратор генерал Зея Ульхак, для легитимизации военного переворота 1977 года как раз и стал проводить программу исламизации. Теперь что происходит, очень кратко, сегодня в современной Исламской Республике Пакистан: они полностью открещиваются от каких-либо фракций ИГИЛ на своей территории. И именно эту борьбу повели не столько гражданские, сколько военные власти.

Кузнецов В.А.: Если можно, один комментарий. Наталья Алексеевна, спасибо большое, очень интересно. Единственное, что «проект Пакистан» изначально был проектом национального государства. Сама теория двух наций – это имплементация как раз вот этой религии в парадигму общественно-политической мысли национального государства. Именно поэтому, собственно, то, что они и строили, Мухаммед Али Джинна строил государство для мусульман. Вот в этом принципиальное отличие от того, с чем мы имеем дело, когда говорим об «Исламском государстве».

Замараева Н.А.: Да, наполнение принципиально иное, конечно.

Липкин А.И., кафедра философии МФТИ: Во-первых, будучи специалистом по проблеме национальной государственности, должен заметить, что то, о чем сегодня идет речь, – это не национальное государство. Потому что национальное государство – это европейская идея, предполагающая прежде всего государство светское. У меня два вопроса. Первое: можно ли сравнить «красные бригады» 70-х c тем, что мы наблюдаем сегодня. Потому что там тоже молодежь, в первую очередь студенческая, тоже за справедливость. Второе, можно ли сопоставить сегодняшнюю войну суннитов с шиитами с религиозными войнами XV–XVI веков в Европе? Есть ли какие-то формы, которые можно взять из европейской истории?

Кузнецов В.А.: Аркадий Исакович, вы очень много вопросов поставили, я попробую на какие-то из них ответить. Ну, во-первых, по поводу «красных бригад». В общем, это широко известный факт, что популярность исламизма началась тогда, когда в одной стране за другой в арабском мире начался кризис левых идеологий и левых идей, это понятно. Исламисты перехватили у левых идеи дискурса справедливости и т. д., и т. п. Потом, я думаю, не только дискурсы они перехватили, но и некоторые организационные моменты. Теперь что касается национального государства. Вы знаете, конечно, это продукт европейской общественно-политической мысли, но у европейской политической мысли нет монополии на свой продукт. В исламе существует понятие, что ислам – это религия и государство. То есть ислам – это больше, чем религия. Говорить о том, что национальное государство принципиально светское – в Европе – да, принципиально светское, а в арабском мире не будет принципиально светским.

Понимаете, в чем дело: как мне кажется, это проблема европоцентризма. Концепт, порожденный европейской общественной мыслью, потом получает собственную жизнь, получает новую интерпретацию. Конечно, мы вообще здесь можем уйти в вопрос о том, является ли ислам религией, или это не религия, а нечто большее или нечто другое. И насколько тогда можно говорить о существовании светскости на Ближнем Востоке, в арабо-мусульманском мире? Если религия отделена от государства или от политики, но при этом есть министерства по делам религии (как во всех арабских странах), то какие же это светские режимы? Тогда не светские режимы, строго говоря. И тем не менее мы считаем их светскими, да и сами себя они таковыми считали – режимы Мубарака, Бен Али и прочих. Соответственно, приходится согласиться, что понятие светскости на Ближнем Востоке не идентично европейскому, а значит, и понятие национального государства также не идентично.

То, что предлагали «Братья-мусульмане», ХАМАС и прочие, – это уже сформировано на основе другой общественно-политической мысли. Поэтому все, что они строили, когда получали такую возможность, – это было национальное государство, даже несмотря на то, что они имплементировали в него идеи ислама. И они об этом говорили, и говорили прямо, и они это формулировали так и так называли. А то, что строят вот эти товарищи из ИГИЛ, – это другое, это не национальное государство, о чем я, собственно, и пишу.

Чимирис Е., РСМД: Василий Александрович, ваш доклад натолкнул на такую идею и мысль: вообще, если мы говорим о терроризме, то это достаточно гибкие социальные структуры, социальные сети, которые могут быстро мобилизовать ресурсы. Если мы говорим о строительстве государства, то мы двигаемся уже к более жестким иерархическим структурам. Так вот, скажите, пожалуйста, к чему сейчас вот этот социальный феномен движется. Спасибо.

Анна, РГГУ: Я хотела бы задать такой небольшой вопрос: не думаете ли вы, что само название террористической группировки «Исламское государство» делает вот эту группировку более популярной на идеологическом уровне? Не следует ли экспертному сообществу, так же как и СМИ, заменить и постепенно ликвидировать это название, например, на арабское ДАИШ, чтобы сократить эту популярность именно в названии? Спасибо.

Вдовин А.В., в прошлом директор Департамента Ближнего Востока и Северной Африки МИД России: Я хотел бы сказать вот что. В первую голову имело бы смысл задуматься о том, какие альтернативы существуют «Исламскому государству» и как эти альтернативы можно было бы поощрить, поддержать и, может быть, даже где-то и создать. Мне кажется, что здесь большое поле для нашей деятельности. Вообще ведь «Исламское государство» – это, в конце концов, не судьба, определенная свыше, это то, что делается сейчас на Земле, и оно может очень быстро закончиться, как Елена Супонина справедливо указывала. Вот оно и подошло. Может, оно продлится долго. И тут все зависит от того, насколько будет ясной альтернатива для тех обществ, в которых все это варится сейчас. И в этой связи мне кажется, что надо обратить внимание на разнообразные левые течения, которые переживают сейчас не лучшие времена, но в будущем могут поднять голову, и эта голова не обязательно будет отрублена. Может быть, как раз шейхи и не шейхи поддержат движение в этом направлении. Хочу сказать, что есть опыт арабских компартий, которые возникли сами знаете откуда и потому начали набирать силу. Набирали они эту силу достаточно долго, но результаты были. Вот, в частности, я припоминаю, что в Ираке компартия была очень мощной политической силой и чуть было не захватила власть в 1959 году, было, как известно, там то, что называлось мятежом Муссули. И не получилось, но к власти пришли баасисты, которые выступали с известных нам позиций, но эта была альтернатива: то, что не могли сделать арабские компартии, баасисты делали. В том числе и власть захватывали, и, как видите, надолго. И в Ираке, пока внешняя американская сила не прервала этот процесс, и в Сирии. Ну и были, кстати говоря, кое-какие ответвления и в других странах вплоть до Ливии. А уж про Ливан я и не говорю. Я помню, что переводил беседу Евгения Максимовича Примакова с известным всем нам Ясером Арафатом в 1971 году после разгрома палестинцев в Иордании. Вот у меня тогда самое удивительное впечатление состояло в том, что был тогда конгресс в поддержку палестинской революции в Бейруте: огромное количество вот этих левых движений, откуда ни возьмись, появились, потянулись, конечно, к Евгению Максимовичу, а мы в другой раз даже и не знали, кто это такие. Благодаря этой встрече я узнал, например, что по меньшей мере два члена проиракской партии «Баас» стали депутатами ливанского парламента, а там быть избранным не так-то просто. В том числе там был такой деятель – Али Хали, который в Каире избирался. Местный землевладелец, феодал, помещик, прошел в парламент как член общеарабского руководства. Это шииты, шиитский юг Ливана. А на севере, в Триполи, там прошел в парламент Абдель Маджид Дарафи, тоже от общеарабского руководства. Опять же, проиракские баасисты. А просирийским, как ни странно, не повезло. Но почва есть для светский идей, для идей, так сказать, для нас приемлемых, и тут, мне кажется, есть над чем нам всем подумать. Ну, не буду больше перегружать эту дискуссию, но считаю, что доклад, подготовленный, Василием Александровичем, и дискуссия идей, которые были высказаны, чрезвычайно, мне кажется, актуальны. И исследование этих идей, по-моему, даст нам кое-какие решения. Спасибо.

Кузнецов В.А.: Большое спасибо, Андрей Валентинович, спасибо большое. По поводу левых я абсолютно согласен, более того, я считаю, что было бы полезно вообще задуматься о некой реинкарнации идеи арабского национализма, потому что все-таки события 2011 года показали существование арабского единства. Они нас увели потом в сторону исламизма и так далее, но, в общем, это были одновременно и арабские революции, эта была демонстрация арабского единства. Поэтому я думаю, почва для этого есть. Проблема с дефицитом идей. Может, я просто не знаю, но те идеи левого толка, левые деятели, которых я сейчас знаю, ну, честно говоря, они либо слишком экзотические, чтобы быть популярными, либо слишком скучные, чтобы быть популярными. Ну не о чем там говорить.

Вдовин А.В.: Тем важнее думать об этом уже сейчас.

Кузнецов В.А.: Нет, думать надо, конечно. По поводу баасистов, знаете, было смешно: в Тунисе в одиннадцатом году образовалось три партии «Баас»: проиракская, просирийская и «истинная». Все очень смеялись по поводу арабского единства внутри партии «Баас».

По поводу ДАИШ или ИГИЛ. Я согласен, да, лучше ДАИШ. Ну, просто не все же понимают.

По поводу терроризма и государственности, как мне представляется, на территориях, подконтрольных ИГИЛ, в Ираке сильнее государственнический тренд, в зоне боевых действий – в Сирии, прежде всего сильнее террористический, боевой тренд. В принципе, это создает некоторую почву для того, чтобы потом вызвать внутри этой структуры раскол.

Вдовин А.В.: Можно я расскажу очень коротко по поводу Японии. Не хочу пропустить эту возможность, раз Япония была затронута. Вот когда были совершены эти террористические акты в Нью-Йорке, в сентябре, как известно, у меня были встречи с египетскими политическими деятелями. Вот самое любопытное состояло в том, что они говорили: «Мы на это не способны. Ищите, если хотите, тех деятелей, которые спланировали эту акцию, ну, где-нибудь в Японии. Там, говорят, техника сильная, они умеют. А у нас нет таких людей, нет таких технологий. У нас этого быть не может по определению», – вот на этом они делали акцент тогда.

Лукьянов Ф.А.: Вопрос, как называть, мне напомнил историю, которую мне рассказывал, к сожалению, мой уже давно покойный старший товарищ, который работал в системе Гостелерадио СССР, и в 60-е годы, когда в Китае была культурная революция, как известно, у нас отношения к тому времени уже с Китаем были крайне плохие. На летучке у Сергея Георгиевича Лапина обсуждалась информационная картина китайских событий. И кто-то высказал такое мнение, что как-то плохо звучит, потому что говорится о «бесчинствах красногвардейцев». И присутствовавший на заседании заместитель Лапина, отец члена РСМД Георгия Энверовича Мамедова, Энвер Мамедов, выдающийся деятель нашего медиасообщества, спросил: а как это по-китайски? Ему сказали: хунвейбины. А он говорит: а зачем вы переводите? После чего стали называть исключительно хунвейбинами, после чего вся информационная картина по-русски зазвучала, естественно, по-другому. Но это хорошая история, которая, к сожалению, не решает проблемы, потому что как их ни назови, но они есть. Большое спасибо всем за участие, Валдайский клуб будет тему продолжать, и Ближний Восток у нас будет в следующем году приоритетным. Надеемся при активном участии Института востоковедения в феврале провести конференцию «Ближневосточный Валдай» в Москве, поэтому милости просим и спасибо большое.

Тимофеев И.Н.: Я еще хочу сказать, коллеги, что мы ведем достаточно активную работу по Ближнему Востоку, у нас запланирована достаточно серьезная программа на 2016 год. Я надеюсь, что мы продолжим нашу традицию совместных обсуждений валдайских записок и докладов РСМД.

Кузнецов В.А.: Спасибо и Валдайскому клубу, и РСМД.

По материалам круглого стола «ИГ:

альтернативное государство или просто террористы»?

24 ноября 2015 г., Российский совет

по международным делам (РСМД)

Государство умерло? Да здравствует государство!

Осман Бахадир Динчэр, Мехмет Хэджан

Волна арабских революций (известная как «арабская весна») привела к возникновению на Ближнем Востоке и в Северной Африке (БВСА) новой политической реальности, столкновения с которой не выдержали многие представления об этом регионе. Долгое время они основывались на убеждении, что прежний порядок вещей пустил там глубокие корни, а местному населению исторически свойственна социальная и политическая инертность. Иначе говоря, политические и социальные перемены недавнего времени разрушили привычные концепции, не оставив нам иного выбора, кроме как переосмыслить подход к понятию государственности в этом регионе.

Следует отметить, что вопреки чаяниям участников восстаний в Египте, Тунисе, Сирии, Йемене и Ливии, в результате этих движений не появилось никаких конструктивных перспектив будущего развития региона. В Сирии, например, перемены подточили самоё основание государственности, а в Египте все чаще стали ставить под сомнение легитимность государства и государственных институтов, особенно в связи с выборами в представительные органы власти, верховенством права, и т. д. Все это знаменует собой поворотный пункт в дискуссиях о роли государства в странах региона.

Тема государства и государственности занимает центральное место в спорах о ближневосточной политике, привлекая к себе повышенное внимание в связи с рядом обстоятельств, в особенности перед лицом все более очевидной неспособности государства исполнять свои обязанности. Такое положение дел существовало и до «арабской весны», но нарастание кризисных явлений в Сирии, Ливии и Йемене привело к значительному укреплению этой негативной тенденции. Нелишне задаться вопросом и о том, насколько от региональных беспорядков и нестабильности ограждены такие страны с якобы прочными государственными устоями, как Египет и Тунис.

О переходе к демократии теперь вспоминают как об утраченной мечте так называемой «арабской весны». Народы региона истосковались по стабильности. Их главной целью ныне является выживание. Даже если добиться окончания продолжающихся гражданских конфликтов, странам БВСА еще долго будут свойственны черты многих постконфликтных обществ. И хотя проблемы, которые им предстоит разрешить, могут быть уникальны в своем роде, это отнюдь не умаляет их сложности.

Центральное место в контексте противодействия нынешним и грядущим вызовам занимает вопрос о состоянии государственного аппарата. Проще говоря, преодоление стоящих перед регионом проблем в значительной мере зависит от того, будет ли решена проблема дееспособности государства. Американское вторжение в Ирак и дальнейший распад всех структур партии «Баас» преподали миру урок на тот счет, стоит ли любой ценой упразднять существующие государственные институты. Тот же самый урок мы теперь извлекаем из событий в Сирии, Йемене и Ливии.

В этой статье мы не собираемся восхвалять государственный аппарат стран БВСА. Его крах был давно предрешен. Мы лишь хотим доказать, что государственность имеет для региона непреходящее значение, что бы там ни говорили сторонники мнения о том, что в глобализирующемся поствестфальском мировом порядке концепция государства все более превращается в пережиток прошлого. Мы совершенно уверены, что любой анализ многочисленных проблем и кризисов БВСА будет неполным, если сначала не разобраться в том, что есть по своей сути государство в странах региона.

Дурная наследственность государственности

В постколониальный период во всем регионе БВСА возникли разные по форме политические структуры и режимы^1. Со временем многие монархии, укоренившиеся в этих странах в колониальную эпоху, свою власть утратили, и с тех пор форма правления, возобладавшая на большей части региона, характеризуется преобладанием одного источника власти. Да и государственное строительство там обычно происходило по инициативе этих монолитных политических структур.

Однако не имеющие местных корней государственные механизмы европейского происхождения со временем обзавелись собственной историко-культурной спецификой. Более всего неудачи государственного строительства в регионе обусловлены тем, что внутри произвольно проведенных границ стран, из которых ныне состоит регион БВСА, отсутствуют полноценные сложившиеся нации. Во всех наиболее успешных странах мира процессы государственного и национального строительства сопутствовали друг другу и шли рука об руку. В регион БВСА понятие национального государства было привнесено извне в тот момент, когда коренное население было еще не готово его усвоить. Регион нуждался в том, чтобы снизу в верхние слои общества приходили способные и энергичные люди, что необходимо для успеха национального и государственного строительства. В сущности, эти процессы уже были вызваны к жизни потребностями колониального управления, наследие которого мы ощущаем и по сей день^2. С течением времени проблемы национального строительства все чаще давали о себе знать. Правящие режимы пытались побудить местных жителей к тому, чтобы те почувствовали себя гражданами национального государства: разрабатывалась политика в области охраны национальных границ, выдавались паспорта, вводились системы законодательства и налогообложения^3, развивались национальные системы образования и т. д. Но этих усилий оказалось недостаточно для объединения народов, которые и по сию пору обнаруживают приверженность разным племенным, религиозным и этническим традициям. Более того, эти усилия подрывались движениями с приставкой «пан», которые временами охватывали то одну, то другую часть региона.

Впрочем, региональные особенности – не единственная причина слабой институционализации государственности в регионе. Более чем скромные результаты госстроительства можно отнести и на счет того, как это строительство велось. Поскольку государственные институты, экспортировавшиеся в арабские страны, как правило, основывались на принципах формализма и инструментализма^4, государственное строительство поневоле было подчинено определенным политическим целям. Правители формировали госаппарат как средство упрочения своей личной власти, что принималось как должное не всеми гражданами, а только членами правящих элит, королевских семей, военной верхушки и различных привилегированных групп. В отношении разных сегментов общества, в зависимости от их вероисповедания, принадлежности к той или иной конфессии или к тому или иному племени, экономического статуса и преданности режиму, проводилась в разной степени авторитарная, директивная, нивелирующая, кастовая и дискриминационная политика. Например, в контексте БВСА гражданство как базовое понятие государственности является «дефицитным общественным товаром», распределением которого занимается государство, а также источником коллективной идентичности и орудием политического контроля»5.

В силу ограниченного общественного признания и недостатка легитимности^6 правящий государственный аппарат сталкивался с разнообразными вызовами, исходящими от племенных, этнических, религиозных и социальных групп, которые не только оказывали государству сопротивление, но и время от времени вступали с ним в прямое противоборство. Чтобы укрепить власть государства над обществом, правящие элиты прибегали к политике кнута и пряника. В частности, для повышения легитимности государства практикуется кооптация, то есть включение отдельных групп или деятелей в состав политических структур для расширения их социальной базы. Иногда применялся и альтернативный метод, позволявший обеспечивать стабильность государственного аппарата, несмотря на его узкокастовую природу. Имеется в виду своего рода «рантьеризм», при котором граждане отказываются от некоторых социальных и политических прав, в частности от права на участие в политической жизни, в обмен на предоставление социального обеспечения и освобождение от уплаты налогов. Но для сохранения государственного аппарата часто использовалось и прямое насилие^7. За счет ограничения политической мобилизации масс круги, применяющие подобные приемы, подавляют движения гражданского общества и демократические политические инициативы, которые возникают в основном в исламистском обличье.

В известном смысле можно утверждать, что различные стратегии управления, включая рантьеризм, патримониализм и силовой авторитаризм, опирающиеся на нефтяные деньги, а также на лояльность военной верхушки и судебной системы, обеспечивают государственным структурам относительную устойчивость. Однако поддерживая устойчивость государственной власти подобными методами, правящие круги пренебрегают необходимостью построения социального государства. Ведь по своей сути государственное строительство – это социальный эксперимент, а здоровые государственные механизмы требуют опоры на широкую социальную базу, во взаимодействии с которой они только и могут продолжать свое существование и даже добиваться успеха. В силу вышеуказанных причин отношения между государством и обществом в странах региона никогда не шли в своем развитии нормальным путем, так как преданность государству либо навязывалась силой, либо покупалась. За внешне прочным фасадом арабского государства скрывается отсутствие естественного развития. Можно сказать, что у него нет «собственной социально-экономической истории» или «культурно-интеллектуальной традиции»8. Лучше было бы назвать его «силовым государством», которое не раз использовало силу ради самосохранения. Но такие государства не бывают сильными, ибо они не обладают ни «инфраструктурой власти», позволяющей проникнуть в общество с помощью эффективных механизмов налогообложения, ни «идеологической гегемонией», обеспечивающей социальную легитимность^9.

В странах региона всегда существовала напряженность между государственными институтами и народом, порождаемая необходимостью инкорпорации различных этнических, конфессиональных, хозяйственных, религиозных или политических групп в господствующую политико-экономическую систему. Эта фундаментальная напряженность продолжала оставаться отличительной чертой политической жизни региона на всех этапах его истории, как это было убедительно продемонстрировано во время и после арабских революций. Новый этап в жизни региона важен в том смысле, что он предоставляет нам возможность со всей определенностью констатировать слабость взаимосвязи между государственными структурами и населением, а это, в свою очередь, обнажает реальную слабость и самих этих структур.

Распад государства как следствие «арабской весны»

Вопросы дееспособности и легитимности государства – двух основополагающих аспектов современного госстроительства – обрели более четкие очертания после недавней череды восстаний в арабских странах. Во многих странах региона началась социально-политическая мобилизация масс. Одновременно с большей эффективностью стали действовать негосударственные акторы, в особенности радикальные террористические организации, с которыми существующие государства справляются уже с большим трудом. По Джоэлу Мигдалу, государства должны осуществлять две основные функции. Первая из них имеет отношение к «монополии на использование силы», или к способности контролировать территорию. Вторая – к «мягкой силе, в том числе к представительству, лояльности и мобилизации». Некоторые государства региона с этой точки зрения не обеспечивают безопасность населения на некоторых своих территориях. Кроме того, из-за неспособности должным образом представлять народ и оказывать ему необходимые услуги они утратили и свою легитимность. Как следствие, население перестает быть однородным и в большинстве своем перестает соблюдать лояльность государству, отдавая предпочтение местным источникам силы. Все большую неспособность государства обеспечивать общественные блага (что свидетельствует о его неуправляемости) начинают использовать в своих интересах негосударственные акторы, удовлетворяющие основные потребности населения. Поэтому, по сравнению с прошлым периодом, в регионе теперь больше несостоявшихся государств, чем было прежде. Хотя некоторые из них и нельзя назвать недееспособными в прямом смысле слова, многие их функции, во всяком случае, подверглись процессу «фрагилизации» (fragilization) (см. ниже таблицу и диаграммы).

Источник: самостоятельные подсчеты авторов. The Fund for Peace, 2015

Источник: самостоятельные подсчеты авторов. The Fund for Peace, 2015

Источник: The Fund for Peace, 2015

Источник: The Fund for Peace, 2015

Следует также добавить, что неспособность бороться со снижением уровня безопасности и нарастающей социально-политической мобилизацией масс свойственна разным странам в неодинаковой степени. В известных случаях к распаду государства привели главным образом следующие две переменные: срастание/слияние режима и государственного аппарата и наличие в обществе потенциальных линий разлома, в частности разделений по межконфессиональному и этническому признаку, создающих постоянную внутреннюю нестабильность. В этой связи можно упомянуть Ирак, Сирию, Йемен и Ливию. Во всех этих странах, за исключением Ливии, высок уровень межконфессиональной напряженности, и почти каждая из них имела государственный аппарат, в котором государство, режим и правительство сосуществовали самым тесным образом^10. В Сирии, например, «режим был тесно связан с государством», а «относительно сильная военная организация и гражданская администрация стали отражением и продолжением режима и его амбиций». Поэтому попытки свергнуть режим привели к почти полному развалу государства^11. С другой стороны, в Египте и Тунисе, где государству удавалось оставаться в известной степени независимым от режима и где отсутствовала межконфессиональная напряженность, результат восстаний был иным. Например, в Египте, где «патронат государства широко распространен и ясно прослеживается, низложение режима нанесло относительно мало вреда устоям государства», так как гражданам не казалось, что «их право жить в своей стране подвергается сомнению в случае, если президент уйдет в отставку и будет принята новая конституция». Таким образом, свержение режима необязательно приводит к крушению государства, хотя его всевластие, без всякого сомнения, было урезано^12.

Вызовы государственности

Можно считать, что на нынешнем этапе непосредственная угроза нависла над двумя столпами государственности, гражданской стабильности и системы безопасности. А именно: 1) и без того подорванной способностью противостоять нарастающей социально-политической мобилизации масс и обеспечивать собственную легитимность на основе представительства и вовлечения граждан в общественно-политическую жизнь, и 2) монополией на использование насилия и осуществление территориального контроля. Первая характеристика имеет отношение к нынешней способности государственного механизма контролировать социально-политическую мобилизацию населения. Вторая характеристика касается возросшей эффективности террористических организаций, бросающих вызов существующим государственным структурам. Сложная динамика событий в регионе еще более усугубляется тем обстоятельством, что оба аспекта тесно переплетены между собой. То есть неспособность разрешить любую из проблем управления с помощью гражданских механизмов повышает целесообразность выбора в пользу псевдогосударственных структур вроде ИГИЛ, побуждая местных жителей обращаться к таким группировкам в поисках базовых государственных услуг и защиты. В то время как обе эти характеристики в разной степени применимы почти ко всем странам БВСА, вышеупомянутые случаи четко отражают соответствующие аспекты.

1) Проблема легитимности: хроника демократической нестабильности

В наибольшей степени проблема признания обществом легитимности власти актуальна для Египта и Туниса, где проблемы безопасности и контроля над территорией со стороны государства стоят не так остро. В то же время главной задачей на сегодня остается налаживание работы представительных политических систем и инклюзивных социальных механизмов. С учетом случившихся там социальных потрясений, нарушений правопорядка и высокого уровня политической поляризации в обществе, эти государства, по всей видимости, оказались в состоянии «демократической нестабильности». То есть их социальные и политические силы, одно время находившиеся под контролем авторитарных режимов, были выпущены на свободу в ходе революций. Оказалось, что государственной машине не так-то просто справиться с перевозбужденными, максималистски настроенными массами, пробудившимися к участию в политической жизни. В результате в политической системе этих стран возникла бессистемная и неинституциональная турбулентность, в итоге приведшая к образованию хаотичной среды, характерной неустойчивостью политических пристрастий и стойкостью демократического духа. Беда в том, что во многих из этих стран отсутствуют крепкие государственные институты, способные контролировать и возросшую политическую активность, и претензии на управление страной. Народные восстания создали новые условия. Важнейшей задачей государственного строительства в регионе стало приобретение навыков управления неустойчивым и противоречивым политическим ландшафтом.

Например, революционные события в Египте, приведшие к отставке президента Мубарака, подвергли идеологию и политику противостоящих организаций и движений испытанию на прочность. В известном смысле политическая линия, выработанная этими организациями, обнажила те слабости, которые впоследствии проявятся в еще большей мере. Так, например, некоторые акторы, действующие на египетской политической сцене, до сих пор путают повадки, свойственные политическому поведению масс, и навыки ораторского искусства и практической деятельности, необходимые для управления государством. Подобные проблемы возникли с приходом к власти организации «Братья-мусульмане». Ее руководство не только не имело понятия об искусстве управления государством, но и не представляло себе, как наладить хотя бы подобие сосуществования между социальной общностью, приведшей их к власти, и другими политическими игроками. Мы знаем массу анекдотических случаев, когда многие египетские акторы с исламистскими наклонностями выражали недовольство в связи с деятельностью «Братьев-мусульман». После ухода Мубарака ожидалось, что политические и идеологические платформы партий подвергнутся основательному пересмотру, что между ними будет налажено большее взаимодействие, за которым, возможно, последует столкновение интересов внутри организационных и партийных институтов, либо противостояние с какими-то внешними группами. В этом смысле государственный переворот, совершенный 3 июля 2013 года, можно рассматривать как реакцию военных кругов на углубляющийся разрыв между все более конфликтной мобилизацией общества и неспособностью государства справляться с ней.

2) Проблема безопасности: растущее число негосударственных акторов, готовых к применению силы

Политический вакуум, возникший там, откуда отступила государственная власть, стал во все большей степени заполняться негосударственными акторами, главным образом радикальными террористическими организациями, претендующими на национальные территории. Здесь мы имеем дело с совершенно новым явлением, ибо типология более ранних террористических организаций вроде «Аль-Каиды» ничего подобного не подразумевала. После «арабской весны» прослеживается размывание данного Вебером классического определения государства как единственного органа, обладающего правомочиями на использование силы: все больше террористических организаций вроде партии «Демократический союз» на севере Сирии или ИГИЛ используют насилие не только в классическом смысле, совершая собственно террористические акты, но также во имя захвата территорий. Более того, такие группы оказывают определенные «государственные» услуги населению оккупированных ими территорий. Политическая сцена региона переполнена акторами (в том числе разнообразными шиитскими группировками), заявляющими о своем праве на использование силы, пусть даже это право и зиждется на сомнительных основаниях вроде божьей воли, права на самооборону, борьбы против радикализма на благо человечества и т. д. Как уже говорилось, в прошлом к подрыву государственных систем нередко приводило возникновение известных региональных явлений, таких как панарабизм или исламистские движения. Однако нынешний момент отличается тем, что использующие насилие негосударственные акторы обосновываются на захваченных территориях всерьез и надолго, совершая ужасные злодеяния.

Пока дело не зашло настолько далеко, чтобы на территориях осажденных стран создавались новые государства. Но следует признать, что, воспользовавшись отсутствием законных государственных органов власти на территориях, где они действуют, террористические организации осуществляют-таки определенные государственные функции. В этой связи особенно красноречив пример ИГИЛ. Обеспечивая безопасность населения, содержа общественные больницы и поддерживая работу городских служб, эта организация фактически заменяет собой государство, так как на периферии объятых конфликтами стран предоставление подобных услуг уже невозможно. Пытаясь заполнить лакуны, игиловцы используют политический вакуум для своей выгоды. Они расширяют сферу влияния организации путем пропаганды и пускают корни в местных общинах. На всем, происходящем в Ираке и Сирии, лежит глубокий отпечаток межконфессиональных распрей. То же самое и в Йемене, где правительство и избранный президент были изгнаны из столицы раскольнической группировкой (хуситами) и теперь вынуждены править страной извне. В Ливии между собой соперничают целых два правительства, которые поддерживаются не раскольниками, а племенными группировками, исповедующими разные толки ислама.

Уникальный характер конфликта в регионе усугубляется внешним вмешательством, посредством которого различные региональные игроки пытаются обеспечить свои интересы, ведя межконфессиональные войны чужими руками. Хотя в региональные конфликты вовлечено множество разных акторов, среди них своей активностью выделяются Саудовская Аравия и Иран, которые, действуя на противоположных концах спектра, радикализируют части региона и вносят свой вклад в разворачивающуюся там гонку вооружений. Ведя войны чужими руками, они не пренебрегают сотрудничеством с негосударственными элементами, чем способствуют окончательной утрате государством прерогативы на использование силы.

На пути к всеобъемлющим социальным контрактам. Заключительное слово

Следует повторить еще раз, что в силу своего этнического разнообразия, религиозных/межконфессиональных противоречий, племенной организации общества, наличия неформальных связей в виде кровного родства, наследия колониализма, приведшего к запуску разрозненных и неустойчивых процессов национального и государственного строительства, а также продолжительного существования местных авторитарных режимов, этот регион представляется одним из самых сложных и вместе с тем интригующих объектов для изучения проблемы государственности. В контексте главной темы настоящей публикации высшее руководство стран региона должно иметь в виду то, что государственное строительство – это всегда социальный эксперимент и что государство может рассчитывать на длительное существование, когда оно опирается на широкую социальную базу. А этого можно достичь только путем осуществления всеобъемлющих (инклюзивных) проектов государственного строительства. Следует отказаться от обыкновения укреплять государственную машину за счет содержания крупных военных организаций, массивных и неуклюжих бюрократических структур. Надо распрощаться с семейственностью при приеме на госслужбу. Все это оказалось неэффективным и нежизнеспособным в данной политической и экономической ситуации. Необходимо предпринять новые инициативы в области государственного строительства в регионе и вести дело к выработке всеобъемлющих социальных контрактов, направленных на устранение застарелых противоречий в отношениях между государством и обществом.

Можно было бы облегчить выполнение этой задачи с помощью неких институциональных структур, каковым надлежит создать представительные политические институты и более справедливые политико-экономические механизмы распределения. Кроме того, в опоре на новые инклюзивные социальные контракты государственный аппарат должен исполнять обязанности по предоставлению общественных благ, таких как «охрана и безопасность», «политическая вовлеченность», «соблюдение прав человека», «устойчивые экономические возможности» и «развитие личности»13. Разумеется, исправное предоставление общественных благ является проблемой даже для высокоразвитых стран. Однако доподлинно известно, что институциональные механизмы могут способствовать созданию и укреплению в регионе атрибутов здорового государственного управления – подотчетности, верховенства права и прозрачности. В отсутствие прочных традиций государственного строительства инклюзивные институциональные структуры остаются единственным средством, с помощью которого только и можно справляться с этническими, религиозными и прочими социальными различиями, которые существуют в этом регионе, разделенном искусственными государственными границами, не соответствующими унитарным социальным базам.

Далее. Любой государственный проект должен подвергнуться внимательному рассмотрению и общественному обсуждению, особенно в части, касающейся разработки конституции, определения принципов гражданства и утверждения системы сдержек и противовесов. Учитывая неоднородность региона, представляется, что в качестве структуры государственного устройства вариант парламентской республики предпочтительнее варианта республики президентской. Главным здесь является разработка добротной конституции. В Египте попытки создания основного закона не увенчались успехом ни при Мурси, ни при нынешнем президенте Сиси. В первом случае преобладала односторонность. Во втором параметры конституции^14 задавались заранее созданными государственными механизмами, хотя должно было быть наоборот. Впрочем, есть и более удачные примеры. В Тунисе многие аспекты государственного управления – от соблюдения социальных и политических прав населения до поддержания равновесия сил между законодательными и исполнительными органами власти – подверглись общественному обсуждению и по его итогам были с общего согласия включены в национальную конституцию. Следование лучшим образцам, какими бы ограниченными они ни были, может способствовать выправлению политических идентичностей в рамках будущего процесса государственного строительства.

Теперь – что касается необходимости заново сформулировать принципы гражданства как основополагающего социального элемента государственного аппарата. Если когда-нибудь произойдет обсуждение будущего государственного устройства Сирии, то совершенно ясно, что в его рамках следует наделить равным правом голоса все до единой этнические и конфессиональные группы страны.

В случае, если инклюзивные механизмы управления не будут приняты на вооружение и государство не сумеет обеспечить благосостояние, защиту и социально-политические права населения, все больше граждан в поисках общественных благ, предоставление которых является каноном государственности, будут обращаться к негосударственным акторам. В регионе уже начались поиски альтернативных форм государственности, что особенно явно в случае Ирака. Воспользовавшись обидами и чувством оскорбленной гордости суннитов, ИГИЛ и другие группы того же пошиба поглощают псевдогосударственные образования и несостоявшиеся государства региона, учреждая собственные системы социальной защиты, пуская корни в местных сообществах и начиная вербовать в свои ряды молодежь.

Ясно, что прежние замкнутые авторитарные государственные структуры себя изжили и что возвращение к ним лишь оттянет неизбежное наступление Судного дня, в ходе которого придется исправить прежние социальные неудачи государственного строительства путем формирования инклюзивных институциональных баз. Руководство стран региона должно работать над созданием новых моделей социальных контрактов, обеспечивающих постепенное вызревание лояльности государству за счет расширения социальных, культурных и политических прав и улучшения качества государственных услуг. Из таких общественных контрактов следует исключить старые методы, допускавшие куплю, продажу и ограничение социальных и политических прав, а также кооптацию и угнетение. Напротив, любой перспективный государственный проект должен предполагать создание общественного спроса посредством привлечения во власть местных игроков и воспитания у населения государственнического подхода. Учитывая раздробленность и многообразие местного субстрата, целесообразным институциональным подходом к государственному строительству могло бы стать укрепление местных структур власти, призванных поощрять социальную интернализацию и умиротворение антигосударственных коалиций. Избавиться от наследия авторитарного государственного строительства и дать соответствующему процессу проникнуть в широкие слои общества можно только при таком подходе. Следует также расширять социальную базу налогообложения. Это необходимо не только для создания институтов здоровой политической экономики государства, но также для проникновения государственного аппарата в толщу общества и повышения качества отношений между ним и государством, в том числе путем учреждения системы государственного учета.

Пожалуй, особое внимание следует уделить внешним акторам, так как существует острая необходимость в их помощи делу укрепления государственной системы в регионе. После окончания холодной войны западные акторы сыграли важнейшую роль в обеспечении перехода стран Восточной Европы к рынку и создания там новых государственных механизмов. Однако регион БВСА подобной поддержки после арабских восстаний не получил. Но и многие международные игроки не застрахованы от воздействия негативных последствий крушения всей системы государственности в регионе, а это, между прочим, и превращение радикальных организаций в еще более опасные и мобильные группировки, начинающие действовать за пределами региона, и давление миграционных потоков, выплескивающихся из зон региональных конфликтов. Для противодействия им необходимо международное сотрудничество в деле запуска процессов госстроительства и формирования духа «ближневосточной вестфалии». Следует также отметить, что это потребует создания механизмов внутрирегионального диалога, поскольку местные игроки, такие как Иран и Саудовская Аравия, ведут войны «по доверенности», за пределами своих границ, и тем самым фактически подрывают государственные системы региона.

Наконец, что не менее важно, в нашей статье сделана попытка доказать, что при воздействии – будь то изнутри или извне – на изменчивую социальную, политическую и экономическую динамику региона следует сохранить существующие государственные институты. Это необходимо для того, чтобы предотвратить распад региона на множество зон конфликтов, участникам которых придется сражаться с жестокой реальностью крушения государства. Отсюда также следует ряд выводов относительно дискуссии о прочности/ жизнеспособности некоторых государственных механизмов. Прежде всего любая попытка вести такую дискуссию – задача по своей природе крайне трудная ввиду того, что даже слывшие «состоявшимися» государства вроде Египта столкнулись с колоссальными проблемами управления не только в период расцвета статус-кво, как только статус-кво сменился социально-политической турбулентностью. Вот почему относительная стабильность многих стран Персидского залива (см. вышеприведенные примеры) не должна никого вводить в заблуждение. Их более высокие показатели управляемости (в основном достигнутые за счет нефтедолларов) не дают никакого представления о качестве здешнего государственного управления. Тем не менее, учитывая неустойчивый характер отношений между государством и обществом в странах региона и грядущие изменения в их динамике, следует сделать особый упор на подготовку к переходному периоду и на формирование государственных механизмов для обеспечения такого перехода. В этой связи достойны внимания государственные структуры, включающие в себя гибридные политические компоненты (как в Марокко): именно с их помощью правительство сумело обеспечить постепенность проведения реформ и проявить больше гибкости в столкновении с движущими силами общества, избежав скатывания к коллапсу государственных институтов.

Завтра была война. Краткий очерк истории Сирии

Шахмардан Амиров

На протяжении многих лет Институт археологии РАН проводил исследования в Сирии на поселении Телль Хазна, что в северо-восточной провинции аль-Хасеке. В 1989–2010 годах мне приходилось бывать в этой стране в продолжительных командировках, наблюдать за повседневной жизнью людей разного социального положения, разных национальностей и конфессий. Все это – вкупе с профессиональной осведомленностью об историческом пути этой страны – позволило сформировать некоторые представления не только о внешних правилах государственной организации Сирии, но и о более глубоких основах, на которых стоит сирийское общество. А также судить о том, что является наносным и показным, а что – внутренним и исконным в мотивации сирийцев.

Надо признать, что ожесточенный и затяжной характер гражданской войны, разразившейся в 2011 году, оказался неожиданным для людей, хорошо знающих эту страну. Этот факт и заставил еще раз задуматься о всей совокупности слагаемых, которые могли привести к столь трагическим последствиям.

Эти заметки стали попыткой осмысления причинно-следственных связей, которые могли лежать в основе нынешнего военного противостояния и того, как могло получиться, что нынешний президент Сирии, по ближневосточным меркам относительно недавно пришедший к власти как либеральный светский реформатор, стал восприниматься в глазах западного общественного мнения как жестокий тиран, повинный во всех лишениях, свалившихся на Сирию.

Современная Сирийская Арабская Республика представляет собой государственное образование, искусственно созданное странами Антанты (Великобританией и Францией), победителями в Первой мировой войне, на обломках Османской империи с помощью карандаша и линейки. То есть без учета этнических и культурно-исторических реалий этой части Переднего Востока. Однако было бы неверно думать, что государственное устройство этой страны имело в качестве парадигмы неразрешимые противоречия, которые неизбежно должны были бы рано или поздно привести к распаду этого государства. Чтобы попытаться понять драматическую логику событий последнего времени, следует дать краткий очерк исторического пути, который прошла эта страна за многотысячелетний период своего развития.

С точки зрения освоения человеком территория современной Сирии делится на две части. Значительную часть юго-востока страны занимает безводная каменистая пустыня, которую пересекает река Евфрат и ее притоки. Север и запад страны находятся в полосе устойчивого выпадения осадков, достаточных для земледелия. Эта полоса представляет собой западную половину так называемого Плодородного полумесяца.

В свою очередь, полоса Плодородного полумесяца делится на две достаточно независимые части. Северная часть Сирии, известная как аль-Джазира, является отрезком Великой Месопотамской равнины, а ее западная часть принадлежит к Левантийскому культурному кругу.

Территория современной Сирии, если не считать эпоху палеолита, обживалась людьми на протяжении последних 12 тысяч лет и документирует всю историю человечества. Сирия относится к небольшому числу стран Переднего Востока, где были впервые совершены величайшие прорывы в хозяйственной деятельности – в земледелии и скотоводстве. С начала IV тыс. до н. э. на территории Сирии отмечено появление городского образа жизни – в торговых факториях Шумера, возникших сначала в Хабурской степи, а несколько позднее – и вдоль течения Евфрата. От середины IV до середины III тыс. до н. э. в северо-восточной месопотамской части Сирии прошло несколько этапов становления государственного администрирования и формирование первых государственных образований, объединявших небольшие территории. Серединой III тыс. до н. э. датируется появление первых письменных документов, а соответственно – и становление цивилизации на территории современной Сирии. В конце III – начале II тыс. до н. э., начиная с Аккадского государства, создаются государственные образования «имперского типа», которые становятся типичной моделью госустройства Месопотамии и Сирии. Месопотамии человечество обязано изобретением колесного транспорта, широко распространившегося с начала III тыс. до н. э. Наконец, с Сирией связано одно из величайших культурных достижений человечества, а именно – создание современного алфавитного письма, максимально упростившего фиксирование и распространение информации. Этот цивизационный прорыв был совершен в середине II тыс. до н. э. на Левантийском побережье Сирии в городе Угарит.

На территории Сирии, в 1274 году до н. э., на реке Оронт произошло первое документально зафиксированное сражение – так называемая Кадешская битва между египетской и хеттской армиями Рамзеса II и Муваттали II. С территорией Сирии связано создание первой многосторонней международной коалиции (известной как южносирийский союз) перед лицом общей внешней угрозы. Союз, объединившей царей Сирии, Финикии, Израиля, Египта, и североаравийские племена под руководством царя Дамаска Хадад-эзера (Бен Хадада II) в битве при Каркаре на реке Оронт в 853 году до н. э. остановил ассирийскую армию под руководством Салмансара III и заставил ее повернуть назад.

В свете особого внимания к проблемам глобального потепления и современного изменения климата следует особо отметить значение климатических колебаний в судьбах Ближневосточного региона. Юго-Западная Азия находится в пограничной полосе увлажненного и максимально засушливого климатов. В связи с этим чрезвычайно большую роль в судьбах этого региона в целом и Сирии – в частности играли планетарные климатические колебания, которые задавали своего рода цивилизационный ритм развитию общества и государственных образований в регионе. Археологически в регионе фиксируются циклически повторяющиеся значительные климатические колебания, когда периоды влажного благоприятного климата сменялись засухами. Причем периоды наиболее важных событий, таких, например, как овладение навыками земледелия или становление цивилизации, совпадали с периодами увлажения климата, а периоды засух – с катастрофическими событиями в судьбах человеческих сообществ и государств этого региона. Например, основной причиной гибели первой империи был так называемый Аккадский климатический коллапс конца III тыс. до н. э.

Можно бесконечно продолжать перечень достижений и важнейших событий, которыми обогатила эта часть Евразии все человечество на протяжении двенадцати тысяч лет. По словам известного французского археолога и первого директора Лувра А. Парро, у всех людей на планете Земля две родины. Одна – это та, где он физически появился на свет, и вторая – это Сирия (в широком смысле – Месопотамия), благодаря ее культурному наследию и роли в судьбах человечества.

С момента появления оседлого или частично оседлого населения эпохи докерамического неолита (X–VII тыс. до н. э.) и до настоящего времени территория Сирии принимала многочисленные миграционные потоки. Примерная этническая интерпретация для этих мигрантов может быть дана с начала III тыс. до н. э. Упрощенно можно определить два основных направления миграционных потоков на территорию Сирии. Важнейшим источником ее заселения стал Аравийский полуостров, который в периоды засух выталкивал семитских кочевников-скотоводов в поисках пастбищ: от племен амореев в III тыс. до н. э. – до арабов в Средние века. Это и сформировало преимущественно семитский характер населения в этой части Евразии. Однако надо отметить, что это был не единственный источник формирования этнической палитры этой части Юго-Западной Азии.

Периодически влияние в Сирии и Месопотамии приобретали народы, принадлежавшие другим языковым семьям, которые были связаны с территориями, расположенными к северу от этого региона. Во II тыс. до н. э. это были хурритоязычные народы, проживавшие в горных странах Тавра и Загроса, для которых ряд исследователей предлагают некоторое отдаленное родство с современными восточнокавказскими языками. А также народы, относящиеся к индоевропейской языковой семье, такие как хетты, которые оказали значительное культурное влияние на обширные территории северной и западной Сирии. В Средневековье и Новое время значительное влияние на Сирию оказывали тюркские народы и европейцы.

В настоящее время государственной религией Сирии является ислам, но конституция гарантирует свободу вероисповедания и культа для представителей других религий. К началу XXI века более 90 % населения Сирии исповедовало ислам. Среди мусульман порядка 85 % это сунниты и 15 % составляют шииты. Сунниты преобладают в мухафазах Дамаск, Халеб, Идлиб, Ракка, дейр эз-Зор, Хомс, Хама, Хасеке. Только в Латакии (населенной преимущественно алавитами) и эс-Сувейда (где преимущественно друзы) мусульмане-сунниты находятся в меньшинстве. Кроме арабов сирийскими мусульманами-суннитами являются также курды, черкесы и некоторые другие этнические меньшинства (например, туркманы).

Ислам в Сирии начал распространяться с середины VII века, когда в ходе военно-религиозных походов против Византийской империи эта территория была завоевана газиями-мусульманами, выходцами из Аравии.

Духовным главой сирийских мусульман-суннитов является верховный муфтий. В настоящее время эту должность занимает Ахмад Бадр-уд-Дин Хассун. Центром мусульманской суннитской жизни в Сирии считается мечеть Халида ибн аль-Валида в Хомсе. В Хомсе расположен Институт ассоциации улемов Сирии. В стране наряду с гражданскими судами существуют шариатские суды. Основные исламские праздники отмечаются как государственные.

В Сирии есть также две конфессиональные группы арабского народа: друзы и алавиты, связанные своим происхождением с исламом, но которые в ходе исторического процесса обрели характер закрытых общин до такой степени, что вставал вопрос об их совместимости с этой религией.

Друзы живут в Сирии, Ливане, Израиле. Всего в настоящее время насчитывается около 1,5 миллиона друзов. Из них в Сирии – порядка 850 тысяч человек. Основная масса компактно проживает на юге Сирии в районе Джебель Друз (Джебель аль-Араб) мухафаза ас-Сувейда.

Считается, что религия друзов своим происхождением связана с шиитской сектой исмаилитов, однако в XI веке откололась от нее и претерпела значительные изменения. Возникновение друзского вероучения связано с именем Мухаммада бен Исмаила Наштакина ад-Дарази, который был проповедником и крупным администратором во времена фатимидского халифа аль Хакима (996–1021 года).

Сами друзы называют себя мусульманами, признают шахаду, то есть произнесение в присутствии двух свидетелей символа веры («свидетельствую, что нет божества кроме Аллаха и Мухаммад пророк его»), что само по себе достаточно для того, чтобы считаться мусульманином. Но в то же время друзы отмечают только два праздника: общий для всех мусульман праздник жертвоприношения ('Ид аль-Адха) и отмечаемый шиитами траурный день Ашура. Для друзов, в отличие от мусульман, обязательна моногамия, молитва не является обязательной и может быть заменена медитацией. Пост заменен периодами молчания. Закят (материальная поддержка бедных членов исламской общины) не регламентирован и воспринимается как добровольная помощь.

Друзы являются знатными виноделами. Сувейда в годы до гражданской войны была одним из основных центров производства алкогольных напитков в Сирии. Можно полагать, что и потребление алкоголя в этом районе не осуждалось на бытовом уровне. Здесь производилась одна из лучших анисовых виноградных водок, которая называлась аль-Райан.

Друзы говорят на арабском языке и считают себя арабами. Вероятнее всего, эта конфессиональная группа представляет собой арабизированное население горных областей, которое к моменту прихода арабов говорило на арамейском.

В XII–XIII веках друзы принимали активное участие в борьбе с крестоносцами, а позднее, в XIII–XIV веках, противостояли монгольской армии Хулагу и армии Тимурленга. В 1516 году, во время завоевания Сирии войсками османского султана Селима I, часть друзских эмиров во главе с Фахр ад-дином Мааном вошла в союз с турками и поддержала их своими военными формированиями. В благодарность за это они были утверждены на правление в своих наследственных уделах. Высшего расцвета автономное государство друзов достигло в конце XVI – начале XVIII века при правлении Фахр ад-дина II из династии Маанов. Под его управлением территория объединяла значительные пространства от побережья Ливана и северной Палестины до Тадмора (Пальмирского оазиса) на востоке. В Пальмире, на самой высокой точке над оазисом, по повелению Фахр ад-Дина была построена крепость. В XVII веке автономия друзов приобрела чрезмерное влияние и была ликвидирована турками.

После расчленения Османской империи по договору Сайкса-Пико друзские территории в Сирии и Ливане оказались под французским управлением. В 1921–1936 годах в рамках французского мандата существовало автономное друзское государство. Друзы, в отличие от большей части Сирии, настроенной в пользу Франции, ориентировались на Великобританию, которая управляла в это время территориями, расположенными южнее Джебель ад-Друз. Это объяснялось тем, что в межконфессиональном конфликте между друзами и христианами-маронитами Франция поддерживала последних, чем практически спасла эту общину. В 1925–1927 годах Джебель ад-Друз был центром антифранцузского восстания. Неприязненные отношения, доходящие до вооруженных столкновений, сохранялись между друзами и Дамаском и после обретения независимости Сирии. Бывший президент Сирии (правил в 1949–1954 годах) Адиб Шишакли был убит в 1964 году в эмиграции – в Бразилии, друзом, мстившим за разрушения в районе Джебель ад-Друз.

В годы правления Хафеза аль-Асада друзы получили несколько больше прав и некоторые министерские посты. Лидер друзского движения Султан Паша аль-Атраш даже получил высшую государственную награду Сирии из рук президента. Хотя примеры дискриминации друзов, например в плане карьерного роста в армии, имели место и в годы, предшествовавшие гражданской войне.

Друзские общины юга Сирии имели в прошлом и имеют в настоящее время земельные споры с бедуинскими племенами, обитающими по соседству, что иногда приводило к столкновениям и вынуждало правительство Сирии использовать армию для разрешения этих конфликтов.

Еще одной конфессионально обособленной группой в Сирии являются алавиты. Этнической территорией алавитов является северо-западная, преимущественно горная, относительно труднодоступная части Сирии и побережье в районе Латакии. Алавиты также проживают на территории современной Турции, преимущественно в районе Искандеруна. Количество алавитов в Сирии оценить сложно, поскольку при переписях населения они не выделялись как самостоятельная группа, но вероятно, что их порядка 3 миллионов человек. Алавитские племена Сирии делятся на четыре группы: Хаятыя, Калябия, Хаддадия и Мутавира.

Своим происхождением алавизм связан с шиизмом исмаилитского толка, однако в течение более чем тысячелетнего замкнутого пути развития эта религиозная группа приобрела настолько большое своеобразие, что ряд теологов подвергали сомнению признание ее исламского характера, полагая, что алавизм превратился в особую религию, представляющую собой смесь ислама, христианства и местных доисламских верований. Это религиозное направление возникло в IX веке и связывается с именем богослова Мухаммада ибн Нусайра, (перса), который был адептом одиннадцатого шиитского имама Хасана аль Аскари и проповедовал его божественность, а себя называл его посланником.

Обряды алавитов представляют собой упрощенный вариант исламской обрядности. Пост в месяц рамадан у алавитов существует, но длится он половину месяца. Алавиты отрицали необходимость хаджа в Мекку, домом Аллаха считали не Каабу, а солнце, с которым связан халиф Али, которого они обожествляют. Ритуальные омовения, обязательные в исламе, отсутствуют. Молитва совершается два раза в день (вместо пяти). Алавиты отрицают шариатские мазхабы (религиозная мусульманская юриспруденция). Главной священной книгой алавитов является «Китаб аль Маджму». По непроверенным сведениям, она является подражанием Священному Корану, но содержит только 16 сур. У алавитов отменены многие исламские запреты, включая запрет алкоголя.

При этом, по сведениям христианских миссионеров, алавиты очень почитали пророка 'Ису (Иисуса), христианских апостолов, праздновали Рождество и Пасху, на богослужениях читали Евангелие, имели обряды, напоминающие причащение вином, раньше имели христианские имена. Все эти факты можно было бы объяснить существованием на территории проживания алавитов в XII–XIII веках нескольких христианских государств крестоносцев и сильным влиянием киликийских армян, с которыми алавиты охотно вступали в брачные союзы.

В 1920 году под французским управлением в Сирии создана «автономная территория алавитов» со столицей в Латакии, которая в 1922 году была объявлена «государством алавитов», переименованным в «санджак Латакийа». В 1936 году, после общесирийского национального восстания, «госудаство алавитов» было присоединено к Сирии. В 1973 году, после того как Хафез аль-Асад стал главой сирийского государства, была принята фетва шиитских имамов, которая гласила, что на алавитов распространяются юридические правила отношений между шиитами. То есть официально признавала алавитов мусульманами шиитского толка.

В настоящее время наблюдается процесс постепенного сближения алавитов с шиитами-двунадесятниками, составляющими подавляющее большинство шиитов в мире. Этот процесс был инициирован Хафезом аль-Асадом и продолжается в настоящее время в русле политического сближения с Ираном. В рамках этого процесса в алавитских селениях строятся мечети, возрождается мусульманская обрядовость.

Христиане в Сирии на момент начала гражданской войны составляли около 10 % населения. Однако к моменту прихода мусульман в VII веке христианство было основной монотеистической религией населения Сирии. В Дамаске и других больших сирийских городах много христианских храмов, в которых каждое воскресенье проходят службы. Следует отметить, что государственные выходные дни в Сирии – это пятница и суббота, но государственные служащие христиане в воскресенье имеют сокращенный рабочий день. Сирийские христиане имеют свои собственные суды, которые занимаются гражданскими делами, такими как бракоразводные процессы и т. д. Первой по величине христианской конфессией в Сирии является Антиохийская православная церковь. Вторая по величине христианская община – Армяно-григорианская церковь. Помимо отмеченных в Сирии есть еще несколько христианских конфессий (марониты, яковиты, греко-католики, сиро-католики, армяно-католики, мелькиты).

В Сирии, севернее Дамаска, сохранилось несколько поселений (Маалюля, Баха и Джуббадин), где продолжают говорить на арамейском языке, на котором говорил Христос. Причем, если в поселении Маалюля жители в основном христиане, то в поселениях Баха и Джуббадин – в основном мусульмане.

Завершая краткий обзор конфессиональной палитры Сирии, следует отметить: благодаря более чем тысячелетней традиции сосуществования различных религий здесь сформировался особый, доброжелательный климат отношений между различными конфессиональными группами. В годы, предшествующие гражданской войне, доводилось много раз убеждаться в не показном, а истинном характере толерантности и взаимоуважения представителей различных религий. Ярким примером чему являлись, например, обязательные взаимные поздравления священнослужителей разных конфессий в дни религиозных праздников.

Если говорить об этническом составе современной Сирии, то в настоящее время он примерно на 90 % представлен арабами, около 9 % составляют курды, остальные этнические меньшинства представляют тюрки, черкесы, армяне, ассирийцы, евреи.

Среди сирийцев, для которых арабский язык является родным, большинство представлено мусульманами-суннитами. Но как отмечалось выше, определенная часть сирийских арабов относится к другим – как мусульманским, так и христианским – конфессиям, таким как друзы, алавиты, яковиты, марониты и др.

Помимо собственно сирийских арабов в Сирии к началу гражданской войны проживали свыше 250 тысяч палестинских арабов и не менее 100 тысяч арабов из других стран региона.

Около половины сирийцев до начала гражданской войны проживали в городах, остальные в сельской местности. Говоря об арабах, живущих в сельской местности, следует упомянуть существование различные хозяйственных укладов, определяющих различный образ жизни этой части общества. Помимо земледельцев в Сирии проживает значительное количество скотоводов-бедуинов – порядка 40 племен и племенных объединений. Часть из них ведет кочевой образ жизни, перемещаясь со стадами преимущественно мелкого рогатого скота между сезонными пастбищами как внутри Сирии, так и за ее пределами. Часть членов племен ведет оседлый образ жизни в сельской местности и городах. Как правило, племена арабских бедуинов живут и перемещаются на территории нескольких арабских государств: от Саудовской Аравии до Ирака и Сирии.

При учете всех демографических изменений можно предположить, что кочевой образ жизни в настоящее время сохраняют порядка 300–350 тысяч человек. С учетом осевших на землю членов племен (а эта политика целенаправленно проводилась в годы правления Хафеза аль-Асада) количество сирийских арабов, относящих себя к племенному населению, может быть увеличено вдвое и более. Наиболее крупные бедуинские племена Сирии – это руала, обитающие в южной части Сирии. В восточной части сирийской Джезиры, вдоль русла Хабура (провинции Дейр-эз Зор и Хасеке), самыми крупными племенами являются шаммар и джбур (они объединяют несколько десятков тысяч человек, соответственно, порядка 10 тысяч взрослых мужчин каждое).

Члены племен (как бедуины, так и оседлые), как правило, вооружены. До начала гражданской войны практически в каждой семье было огнестрельное оружие (часто автомат Калашникова). Следует отметить, что вплоть до начала гражданской войны в Сирии члены племен активно совершали кровомщение, считая внутреплеменное право более важным юридическим законом, чем общегосударственное. Для совершившего убийство заключение под стражу и тюремное заключение было зачастую спасением от неизбежной ответной физической расправы.

Представители племен значительно различаются между собой, представляя различные физические и психологические типы. Так, племя шаммар – это выходцы из Северо-Восточной Аравии. Основная часть этого крупного племени проживает в настоящее время в Саудовской Аравии и Ираке. После выступления против генерала Абдель Карима Касема, совершившего антимонархический переворот в Ираке в 1958 году, в Сирию переселилась небольшая часть племени из Северного Ирака. Физически шаммаров отличает крепкое сложение и относительная светлокожесть, они слывут благородными людьми, которые могут перешагнуть через личные интересы ради справедливости. Второе наиболее значительное племя восточной части Сирийской Джезиры – джбур. По происхождению они связаны с Йеменом, их отличает невысокий рост, смуглый цвет кожи, худощавое телосложение. Они отличаются вспыльчивым характером, склонностью браться за оружие, подобно компатриотам на своей исторической прародине в Йемене.

Наиболее крупное национальное меньшинство в Сирии – курды. Несмотря на то что объективная этническая демография отсутствует, можно полагать, что их общая численность в настоящее время составляет порядка 2 миллионов человек. Сирийские курды говорят на курманджийском диалекте курдского языка, который относится к иранской (арийской) ветви индоевропейской языковой семьи. В Сирии, по меньшей мере со времен Османской империи, курды компактно проживают в степной части Джезиры, во всех северных провинциях (мухафазах) вдоль сирийско-турецкой границы – в зоне гарантированной урожайности неполивного земледелия, где на протяжении нескольких сотен лет они традиционно занимаются выращиванием зерновых (преимущественно ячменя) и разведением скота.

Сирийские курды подразделяются на племена: беразие (или барази), алуш, делликанли, мендикан, махамми, мамикан, саур, милли, зарофкан, шейкханли, селифанлу, шерканлу, дудеки, турун и др.

В мухафазе Халеб курды компактно обосновались в горах аль-Акрад и к северу от города Мамбиджа вдоль русла Евфрата (район города Кобани), на реке Балих в северной части мухафаза ар-Ракка, в северной части мухафаза аль-Хасеке. Города Камышлы, Амуда, Дарбассийа населены преимущественно курдами, город Рас аль Айн в значительной степени населен курдами. Естественной границей расселения курдов и арабов является полоса выпадения осадков 300 мм, которая является границей устойчивого неполивного земледелия. Значительные курдские общины проживали до 2011 года в больших городах, прежде всего в Дамаске, Халебе, Хомсе и Хаме.

Ведущий психофизический тип сирийских курдов – уравновешенные сангвиники, для которых характерным является чувство собственного достоинства и чувство долга. Мотивация их поступков, как правило, определяется принципами более важными, чем сиюминутные меркантильные интересы. Курды – единственный народ на Ближнем Востоке, чьи женщины в массовом порядке берут в руки оружие и жертвуют жизнью ради защиты родины от любой военной агрессии. Для курдского общества характерна высокая политизированность. Очевидным предпочтением пользуются партии левой направленности: от демократической до коммунистической идеологии.

Помимо курдов-мусульман язык курмандже является родным и для отдельной этноконфессиональной общности, представители которой называют себя эзди (езиды). К началу гражданской войны община езидов составляла порядка 50 тысяч человек. Основной территорией их проживания в Сирии является провиция аль-Хасеке.

Езидизм является одной из древнейших, близких к монотеизму религий и исходно связан с зороастризмом, о чем говорит почитание езидами солнечного света и огня как зримой эманации божества в материальном мире. Однако в современном выражении езидизм представляет собой синкретическую религию, впитавшую элементы других монотеистических конфессий. Основателем езидизма считается шейх Ади ибн Мусафир, живший в XII веке (умер в 1160 году). Главной святыней служит храм при мавзолее шейха Ади в Лалеше, в 40 км к северу от Мосула в Ираке.

Изначально езидизм в процентном отношении исповедовали значительно большее количество людей, говорящих на языке курмандже. Но прозелитизм изменил это соотношение, прежде всего в пользу ислама. И как это часто бывает, наиболее плохие отношения складываются между этнически родственными группами, которые имеют разное вероисповедание, что исторически было многократно отмечено для отношений между курдами мусульманами и езидами, которые имеют как общий язык, так и общность происхождения.

Значительная национальная община Сирии представлена армянами, которые проживают здесь несколько сотен лет. После событий геноцида 1915 года значительное количество беженцев-армян переселились из турецкой части Армении преимущественно в Дамаск и города северной Сирии – от Алеппо до Хасеке и Камышлы. К началу гражданской войны в Сирии проживали от 200 до 300 тысяч армян. В основном это городские жители, которые преимущественно заняты торговлей, ремеслами. Часть – это служащие и интеллигенция (врачи и юристы).

Еще одну, достаточно большую общину Сирии составляют выходцы с Северного Кавказа, которых на Ближнем Востоке собирательно называют черкесами. Они переселялись в Османскую империю после окончания кавказской войны во второй половине XIX века. Черкесы в Сирии составляют порядка 150–200 тысяч человек. Сирийские черкесы представляют почти все северокавказские народы: от абхазов и других адыгейских народов до дагестанцев. До сирийско-израильской войны 1967 года большинство сирийских черкесов проживали в мухафазе эль-Кунейтра, на юго-востоке Сирии. Вторая значительная группа черкесов обосновалась на севере мухафаза Халеб, в городе Мембидж. Черкесы также проживают восточнее Дамаска (Мардж-эс-Султан) и на северо-востоке мухафаза Дераа – в поселениях Белей и Бурак. В поселении Дейр-Фуль и Телль-Омар, которые расположены к северу от города Хомс, живут еще порядка 5 тысяч человек, выходцев из Дагестана. Община чеченцев и ингушей «прописалась» в городе Р'ас аль-Айн – на сирийско-турецкой границе в верховьях Хабура.

Основные занятия выходцев с Кавказа – земледелие, отчасти скотоводство. В городах – ремесла. Многие являются госслужащими, служат в сирийской армии и полиции. Сирийских черкесов, как и вообще всех выходцев с Северного Кавказа, отличает чувство национальной гордости и достоинства. Община стремится сохранять свои этнические особенности: обычаи, культуру и т. д.

Еще одной этнической группой Сирии являются потомки ассирийского народа. Северо-восточная часть Сирии и сопредельные территории Ирака во II–I тыс. до н. э. являлись центром их этнической и государственной территории. Соответственно, в современной Сирии они преимущественно проживают в Джезире, вдоль верхнего течения Хабура и в городах Хасеке и Камышлы. В настоящее время они говорят на разновидности арамейского языка. Их общее количество к 2011 году – порядка нескольких десятков тысяч человек.

Еврейская община непрерывно проживала в Сирии, по меньшей мере 2,5 тысячи лет. К началу XX века она насчитывала порядка 50 тысяч человек, обосновавшись преимущественно в больших городах. Например, еврейская община Алеппо насчитывала к 1947 году порядка 7 тысяч человек. После принятия 27 ноября 1947 года резолюции ООН о разделе Палестины в Сирии прошли погромы, в ходе которых несколько десятков человек были убиты. Евреям было запрещено эмигрировать в Палестину, преподавание иврита в школах было сильно ограничено. После погромов многие евреи бежали в Турцию и Ливан, на территорию Израиля, в США и страны Южной Америки. К середине XX века еврейская община Сирии сократилась до 25–30 тысяч человек, которые в последующие годы также покинули страну. К началу гражданской войны в Дамаске, Латтакии и Камышлы проживали порядка 100 преимущественно пожилых людей еврейской национальности, которые отказались эмигрировать за пределы Сирии.

Житницей Сирии является месопотамская степь (прежде всего мухафаза Хасеке, также Ракка и Халеб). Основные сельскохозяйственные культуры в Джезире – это зерновые (преимущественно ячмень) и хлопок. До начала гражданской войны в Сирии ежегодно собирали порядка 2 миллионов тонн зерновых и порядка 600 тысяч тонн хлопка. Практически весь урожай этой сельхозпродукции до начала гражданской войны покупало государство. Продукция свозилась на специальные приемные пункты, где велась статистика, которая потом публиковалась в специальных ежегодных справочниках. С начала гражданской войны государство более чем вдвое увеличило закупочные цены на зерно, но в условиях военных действий централизованная система закупок практически перестала существовать.

Если говорить об этническом своеобразии сирийского земледелия, то зона традиционного неполивного земледелия северной Сирии – это преимущественно территория исконного расселения курдского народа. Например, в степной зоне мухафаза аль-Хасеке, удаленной от русла рек, арабы, осевшие на землю относительно недавно, после распада Османской империи, проживают преимущественно южнее линии в 300 мм годовых осадков, то есть в полосе негарантированного неполивного земледелия, которая была на тот момент свободна от оседлого населения. Все земледельческие работы, связанные с культивированием зерновых в Джезире, производят преимущественно курды. Вне зависимости от того, кто является владельцем земельного участка, весь агрономический цикл – от посева до сбора урожая – производят машинно-тракторные бригады, которые работают за определенную часть урожая, перемещаясь от одного земельного надела к другому.

Производство технических культур в Джезире (в особенности хлопководство) в последние годы производилось с использованием искусственного полива, что постепенно вело к кризису водопользования и падению объемов доступной воды, включая бытовые нужды. Так, уровень грунтовых вод, пригодных для питья, в районах к северу от Хасеке за последние 20 лет опустился с 40 до 70 м.

Самым важным событием, определившим весь ход современной истории и культурное своеобразие Сирии, стало вовлечение ее общества в орбиту исламской цивилизации. В 661 году Дамаск стал столицей обширного государства – арабского халифата под властью династии Омейадов. Дамаск в это время обрел статус культурного и экономического центра всего исламского мира. В 750 году государство возглавила династия Аббасидов, и столица халифата переместилась в Багдад. В XII веке в ходе религиозных войн, известных как Крестовые походы, в западной части Сирии возникли государства европейских крестоносцев, просуществовавшие около ста лет. В 1250–1517 годах Дамаск и западная Сирия вошли в состав государства мамлюков со столицей в Каире. В 1400 году Тимурленг, разгромив войска мамлюков, захватил и разрушил все основные сирийские города. С 1517 по 1918 год Сирия находилась в составе Османского государства. 30 сентября 1918 года экспедиционные английские войска генерала Э.Г. Алленби и сына шерифа Мекки Фейсала, который командовал арабским ополчением Хиджаза, вошли в Дамаск, завершив период 400-летнего османского владычества. В марте 1920 года на сессии всеобщего сирийского конгресса Фейсал был провозглашен королем Сирии. Однако уже 25 апреля по Севрскому мирному договору совет Антанты произвел раздел территории Османской империи (так называемое соглашение Сайкса-Пико), согласно которому Месопотамия и Палестина оказались под протекторатом Великобритании, а Сирия и Ливан – под управлением Франции. Несмотря на то что решение об отстранении от власти Фейсала было встречено в Сирии с очевидным безразличием, небольшое количество сирийских патриотов приняли решение сопротивляться французским войскам. Двадцать четвертого июля 1920 года три тысячи плохо вооруженных ополченцев, среди которых значительная часть были выходцами с Северного Кавказа, под руководством министра обороны Юсифа аль-Азма встретили французский экспедиционный корпус у Майсалуна. С кличем: «Хоть кто-то в этой стране должен погибнуть за родину», – Юсиф аль-Азма атаковал превосходящие силы противника. Результатом этой атаки обреченных была гибель части отряда вместе со своим руководителем и вечная память, которая послужила консолидации проснувшейся от многовекового летаргического сна вновь создаваемой сирийской нации.

Надо сказать, что французское администрирование на подмандатной территории отличалось рациональностью и прагматизмом. Представителем французского правительства на Ближнем Востоке и командующим французской армии Леванта, базировавшейся в Сирии, был назначен генерал Анри Гуро. Он прекрасно понимал, что оказавшаяся под управлением Франции территория населена общинами, которые мало связаны между собой и зачастую имеют в качестве наследия этнические и религиозные конфликты. Одним из таких конфликтов было, например, долговременное противостояние друзов и христиан-маронитов. Поэтому первой и важнейшей задачей Гуро видел создание системы, которая исключала бы военное противостояние на вверенной ему территории. Для этой цели он разделил в 1920–1921 годах подмандатную Франции территорию на пять провинций, или государств: государство Дамаск (охватывало южную Сирию), государство Алеппо в Северной Сирии, государство Алавитов на левантийском побережье Сирии, государство Джабаль ад-Друз, на юге населенное конфессиональной группой друзов, и государство Великий Ливан, в котором в то время большинство составляли левантийские христиане. В 1925 году из Алеппо был выделен автономный Санджак Искандерун (Александретта), населенный преимущественно турками, который в 1939 году, с началом Второй мировой войны, был аннексирован Турцией. В 1943 году государственную независимость обрел Ливан. Таким образом, с начала Второй мировой войны территория Сирии обрела свои современные внешние границы.

Следует отметить, что за годы французского мандата Сирия обрела как внешние признаки, так и некоторые сущностные особенности, которые сближают ее устройство со светской европеизированной моделью управления государством. Среди фундаментальных принципов, на которых стоит сирийская государственность, можно отметить, например, тот факт, что, несмотря на то что, согласно конституции, основой законодательства Сирии является исламское право, действующее законодательство, подобно французскому, базируется на Кодексе Наполеона. Идеи конфессиональной толерантности, которые, безусловно, имеют очень глубокие корни в традиционном сирийском обществе, постоянно декларируются сирийским государством как на официальном, так и на бытовом уровне. Среди внешних признаков, сближающих жизнь в Сирии с европейской, следует отметить, например, перестройку Дамаска, который после градостроительной реконструкции барона Османа своей современной планировкой сильно напоминает Париж. Помимо модернизации французской администрацией финансовой системы, общественного здравоохранения и образования следует также отметить создание музеев в главных городах страны, равно как и организацию службы охраны и исследования древностей. По сути, после французского управления Сирия стала одним из наиболее европеизированных мусульманских государств Ближнего Востока.

Важной чертой французского правления была активизация общественной жизни, выразившаяся в формировании партий и организаций светской социальной направленности.

Одной из таких организаций стала партия арабского социалистического возрождения, известная как «Баас». Идеология этой партии объединяла идеи социальной справедливости с идеей построения единого арабского государства Великая Сирия, которое, по мнению создателей партии, было разрушено европейскими колонизаторами в 1920 году. Идеологию партии «Баас» сформулировал сирийский философ и социолог, православный христианин и грек по происхождению Мишель Афляк. Вместе со своими единомышленниками, включая молодых сирийских офицеров, с конца 30-х годов он встречался в кафе «Гавана», что на углу улиц аль-Мутанабби и Порт Саид в Дамаске, где и были сформулированы основные идеи движения. К 1947 году вместе с суннитом Салах ад-Дином Битаром и алавитом Заки аль-Арсузи партия была организационно оформлена.

С 1943 года, когда перестал действовать французский мандат, современная Сирия формально имеет государственную независимость, однако реально страна стала независимой после эвакуации французских войск в апреле 1946 года. Первым президентом независимой Сирии стал Шукри аль-Куатли. С 1947 года в стране начал действовать маджлис (парламент). После неудачного участия в арабо-израильской войне 1948 года последовала череда переворотов, в результате которых власть оказывалась в руках высших офицеров (Хусни аз-Займ, Сами Хинауи, Адиб аш Шишакли, Хашим Бей Халид аль-Аттаси). В результате выборов 1954 года большинство мест в парламенте впервые получила партия «Баас». В начале 1958 года Сирия и Египет объединились в союзное государство – Объединенную Арабскую Республику (ОАР), которое просуществовало 3,5 года. В результате военного переворота 1961 года Сирия вышла из коалиции с Египтом.

После выхода Сирии из конфедерации страну возглавил Назим аль-Кудси. В 1963 году в Сирии вновь произошел военный переворот, в результате которого к власти пришла партия арабского социалистического возрождения «Баас». Страну возглавил Амин аль-Хафез, который начал радикальные социалистические реформы, включая национализацию ведущих отраслей хозяйства. В 1966 году в Сирии произошел пятый за 4 года переворот под руководством высокопоставленных офицеров Салаха аль-Джадида и Хафеза аль-Асада. Несмотря на смену власти, у руля Сирии по прежнему осталась «Баас». Выбранный социалистический путь развития Сирии остался в целом неизменным.

В ходе шестидневной войны с Израилем 1967 года, несмотря на ожесточенные сражения, Сирия потеряла Голанские высоты. В военном поражении и неспособности восстановить экономику страны была обвинена группировка Салаха Джадида. В 1970 году он был отстранен от руководства, и вся полнота власти на 30 лет перешла к Хафезу аль-Асаду.

Хафез аль-Асад (1930–2000) родился в алавитском селении Кардаха у города Латтакия. Еще подростком, в 1946 году, он стал членом партии «Баас». По профессии он был военный летчик. Проходил специализацию в Советском Союзе. С 1966 года он стал министром обороны Сирии. С 1970 года и до конца жизни он возглавлял Сирийское государство и последовательно проводил социалистические преобразования в обществе, отчасти повторявшие опыт Советского Союза и других социалистических государств. Но при этом сохранял традиции рыночной экономики.

Под руководством Хафеза аль-Асада и благодаря выстраиванию особых отношений с Советским Союзом Сирия стала одним из наиболее влиятельных государств в регионе. В годы его правления страна совершила преобразования, типичные для всех социалистических стран. В 1970–2000 годах были построены гидроузлы на Евфрате и Хабуре. За 30 лет правления Хафеза аль-Асада проведена электрификация практически всей страны, включая самые отдаленные поселения на северо-востоке страны.

Сирия, в отличие от Ирака, не очень богата нефтью. Но сирийское государство времен Хафеза аль-Асада вело активную разведку и разработку нефтяных месторождений. В результате в провинциях Хасеке, Дейр эз-Зор и Ракка к 2011 году добывалось порядка 380 тысяч баррелей нефти в день.

Очень большое внимание уделялось дорожному строительству. В настоящее время Сирия имеет разветвленную сеть автодорог достаточно хорошего качества, соединяющих практически все части страны.

За годы правления Асада в Сирии практически ликвидирована неграмотность. Среднее образование стало доступным для каждого гражданина.

В области общественного здравоохранения, наряду с платной медицинской практикой, по всей стране функционируют бесплатные государственные клиники. Причем надо отметить достаточно высокий профессионализм сирийских врачей, получавших образование как внутри страны, так и за границей. А отдельные направления медицины, такие как сирийская офтальмология, имеют международный авторитет.

За годы правления Хафеза аль-Асада порядка 40 тысяч сирийцев получили высшее образование в Советском Союзе. В начале 2000-х годов в Сирии была создана авторитетная ассоциация выпускников советских вузов. К 2011 году русскоговорящая диаспора в Сирии (вместе с семьями) стала одной из самых больших на Ближнем Востоке (более 100 тысяч человек), а русский язык – одним из наиболее распространенных иностранных языков.

Вплоть до начала гражданской войны Сирия обладала прекрасно организованной системой охраны археологического и культурного наследия. Генеральная дирекция древностей и музеев в Дамаске имела отделения во всех провинциях, где работал целый штат инспекторов, которые осуществляли постоянный мониторинг подведомственных им территорий. В результате этой работы в стране практически отсутствовала проблема расхищения и контрабандной торговли древностями. Большую роль государство уделяло строительству музеев и охране памятников. Государственная программа предполагала возведение археологических музеев во всех 13 провинциях страны. Реконструкция старых и возведение новых музеев продолжались вплоть до момента начала гражданской войны в 2011 году.

К числу социальных программ правительства Хафеза аль-Асада и его сына следует отнести обеспечение нуждающихся слоев населения жизненно необходимыми продуктами питания, которые распределялись за чеки или боны через государственные магазины.

Результатом социальной политики семьи Асадов стал демографический взрыв, который Сирия пережила в течение спокойных десятилетий до начала гражданской войны. К моменту прихода Хафеза аль-Асада население страны составляло менее 7 миллионов человек, к 2011 году – уже более 20 миллионов. То есть за 40 лет оно выросло в три раза, что само по себе говорит о достаточно благоприятном социальном климате в стране.

Наиболее многодетны в Сирии прежде всего арабские мусульманские сельские семьи, которые часто имеют 5–7 детей и более. Это самая быстрорастущая часть сирийского общества, в сравнении с другими этническими и конфессиональными группами. Причиной демографического взрыва в Сирии была стабильная, безопасная и достаточно недорогая жизнь. Рацион питания составляла преимущественно растительная пища, почти все предметы бытового потребления были представлены доступными сирийскими товарами. Если говорить о постройке жилища в сельской местности, то для возведения обычного жилого дома в Джезире было необходимо приобрести только деревянные балки для перекрытий, металлические рамы для окон и двери: основным и наиболее часто используемым в сельской местности строительным материалом является сырцовый кирпич, который изготавливается на месте, по мере необходимости.

Следует остановиться на одном важном аспекте сирийского быта, который не имеет аналога в нашей стране. Наиболее значительной статьей расходов в сирийском арабском обществе были траты, связанные с женитьбой. Молодые мужчины, чьи семьи не могли собрать необходимую сумму, начинали откладывать деньги на свадьбу буквально с момента начала трудовой деятельности. Но проблемы, подобные тем, что характерны, например, для Египта, когда собрать необходимую сумму для женитьбы не представляется возможным, в Сирии известны гораздо реже. Собранные деньги шли на подарки для невесты и в качестве выкупа. Но родители невесты, в свою очередь, одаривали свою дочь перед замужеством. Свадьба в крестьянской среде в Джезире обходилась в среднем в 3–4 тысячи долларов и доходила до 10 тысяч долларов у относительно состоятельных людей. Известны случаи, когда две семьи не очень большого достатка находили способ избежать больших финансовых трат, договариваясь о том, что женят сына, а впоследствии выдадут замуж дочь в ту же семью, откуда брали жену своему сыну. На свадебные церемонии в сельской местности приглашались все родственники и односельчане. Как правило, на свадебной церемонии раздают сладости и безалкогольные напитки.

Центральным событием празднества является коллективный танец дыбча, когда несколько десятков человек – мужчин и женщин различного возраста, – взявшись за руки, пританцовывают в такт музыке. Показателем роста благосостояния последних 10 лет перед началом гражданской войны было активное строительство в пригородах и в сельской местности специализированных залов для организации свадебных торжеств, рассчитанных на несколько сотен человек. В целом показателем богатства и престижа – и поводом для зависти – были не материальные ценности, а наличие нескольких жен и многочисленных детей.

Следует обратить внимание, что наряду с государственным «социалистическим» сектором, в сирийской экономике при Асадах значительная часть отводилась свободным рыночным отношениям. Торгово-рыночные отношения в Сирии имеют глубокие традиции. Ввиду этих особенностей построение социалистической модели по советскому образцу было практически невозможно. Вероятно, поэтому нашим многочисленным соотечественникам, работавшим и проживавшим в Сирии в те годы, эта страна действительно казалась достаточно свободным и привлекательным обществом. Образ и уровень жизни в Сирии в значительной степени определялся экономической активностью сословия торговцев и организаторов мелкого и среднего бизнеса, которые экономически мало зависели от государства. Они организовали тысячи предприятий в Дамаске, Алеппо и других городах, на которых производились товары повседневного народного потребления. Причем по ряду показателей сирийские товары были вполне конкурентны на мировом рынке. Также следует отметить, что государство при Асадах проводило политику протекционизма и делало установку на преимущественное производство товаров народного потребления, включая и достаточно сложные, такие как фармацевтика и т. п. Очень многие товары производились на сирийских заводах по лицензии. Зарубежные товары были представлены на рынке преимущественно высокотехнологичной бытовой техникой.

На всей территории Сирии можно было отметить высокую строительную активность. Причем возведением объектов недвижимости занимались как государственные, так и частные предприятия, а также индивидуальные застройщики.

Но несмотря на довольно высокую экономическую активность, Сирия была самой «дешевой» страной по сравнению с соседними государствами региона, такими как Турция, Ливан, Иордания и др. Характеризуя сирийский социализм, построенный Хафезом аль-Асадом, надо сказать, что в стране не было запрета на покупку иностранной валюты: ее можно было приобретать в государственных банках, частных обменных конторах, как, впрочем, и в лавках зажиточных торговцев. Курс сирийской лиры по отношению к ведущим резервным валютам был достаточно устойчив и мало изменялся на протяжении долгого времени.

В стране не было контроля за поездками граждан за границу. Выезд за пределы страны зависел только от финансовых возможностей и желания путешествовать, отправляться на учебу или эмигрировать.

В целом, наблюдая жизнь простых людей в сирийской провинции в течение более чем 20 лет, можно достаточно уверенно говорить о росте благосостояния сирийского общества. Хотя, в отличие от тех, кто имел свой бизнес или частную (юридическую или медицинскую) практику, госслужащие чувствовали себя куда скромнее. Многие работали на двух службах, а в провинции иногда имели финансовую поддержку от наследственных семейных земельных наделов.

Сирия – многонациональная и поликонфессиональная страна. Национальная политика государства здесь предполагала резервирование определенных должностей за представителями отдельных групп общества. На госслужбе, в среде высшего руководства и чиновников среднего уровня, большинство составляют мусульмане-сунниты. Но там, где требуются специальные знания (в таких областях, как медицина, инженерия или культурное администрирование), довольно много христиан и представителей других общин. В то же время, поскольку семья Асадов принадлежит к алавитам, эта община играла и играет в управлении и экономике внешне неброскую, но очень влиятельную роль.

Наиболее коммерчески выгодные направления, требующие поддержки государства, контролировали в значительном количестве представители алавитской общины. Также руководство государства реализовало определенные программы, направленные на изменение традиционного демографического районирования. С такого рода программами связано, например, переселение избыточного населения в климатически более благоприятные районы традиционного земледелия. Особенность ситуации состояла в том, что засушливые пустынные районы населены преимущественно арабами-суннитами, зачастую относительно недавно осевшими на землю, в то время как районы традиционного земледелия в Джезире исконно освоили курды. В соответствии с этой программой, например, из провинции Ракка в район города Дарбасийа на сирийско-турецкой границе было перемещено значительное количество поселенцев. Судя по всему, эта политика должна была решить несколько задач. С одной стороны, она снимала напряжение в арабской среде, а с другой – позволяла властям контролировать национальные меньшинства.

Чрезвычайно важным институтом сирийского общества является армия. В армии службу по призыву проходили практически все молодые мужчины – за очень редкими исключениями. Сирийцы, имеющие высшее образование, призывались в качестве младших офицеров. Офицерский корпус сирийской армии состоит из представителей различных групп общества. Большинство представлено арабами-суннитами, в то же время среди офицеров достаточно много друзов, черкесов, иногда – курдов. Однако наибольшим влиянием в годы правления династии Асадов пользовались алавиты.

Здесь также следует отметить, что в годы независимости, предшествующие гражданской воне, сирийская армия проиграла все внешние военные кампании (в 1948, 1967 и 1973 годах), но по ее влиянию в обществе складывалось впечатление, что она выполняла скорее не внешние (если не считать многолетнее присутствие в Ливане), но скорее внутренние функции, направленные на структурирование и консолидацию сирийского общества.

В то же время злые языки говорили, что под прикрытием армии совершались коммерческие предприятия типа контрабанды европейских и американских сигарет и т. п.

Обратной стороной социализма, построенного Хафезом аль-Асадом, была авторитарность правления, декоративные функции парламента и всей вертикали власти, умеренные политические репрессии, контроль за прессой и т. п. Достаточно сказать, что в Сирии существовало порядка шести спецслужб, которые занимались вопросами внутренней безопасности. Во внешнем проявлении в глаза бросались многочисленные примеры культивирования верноподданности и личной преданности президенту (выраженные в многочисленных памятниках, плакатах и обязательных портретах в общественных местах и государственных офисах). Сирийские граждане никогда не теряли самоконтроль за публичным выражением своих мыслей. Однако, если сравнивать эти стереотипы поведения с нашим советским прошлым, то сирийцы были в быту гораздо свободнее.

Надо сказать, что политику, проводимую Хафезом аль-Асадом, поддерживало далеко не все население. Прежде всего светская, социалистическая идеология партии «Баас» приходила в противоречие с идеями религиозного фундаментализма, который подобно другим странам арабского мира имел почву и в Сирии. Эти противоречия обозначились во второй половине 1970-х – начале 1980-х годов. Противостояние вылилось в вооруженное восстание, которое было организовано в феврале 1982 года сирийским отделением партии религиозных фундаменталистов «Братья-мусульмане» в городе Хама через четыре месяца после убийства в Каире египетского президента Анвара Садата.

Восстание сопровождалось массовыми убийствами, в частности были убиты все курсанты-алавиты, которые учились в местном артиллерийском училище. Выступление было решительно подавлено. В ходе этой операции погибли несколько тысяч человек, включая мирных жителей города.

В то же время в годы стабильного периода правления политической династии Асадов в сирийском обществе обозначились определенные экономические и экологические проблемы, которые, как это ни странно, связаны с позитивным социальным климатом в стране. Прежде всего это связано с демографическим взрывом. Сирия, по меньшей мере в XX веке, была одной из наиболее материально благополучных стран Ближневосточного региона. Во многих бедных странах арабского мира она рассматривалась как довольно привлекательная с точки зрения заработков. В 1980–1990-е годы в Сирии было достаточно много мигрантов, приехавших преимущественно из арабских стран Африки, которые были заняты в строительстве и на другой низкоквалифицированной работе. Однако стремительный рост демографии к началу XXI века начал создавать в Сирии определенные проблемы в плане трудоустройства. С начала 2000-х годов уже значительное количество сирийцев, преимущественно сельских жителей, отправляются на сезонную низкоквалифицированную работу за границу, особенно часто в Ливан. Эта ситуация в значительной степени была связана с тем, что в силу глобального потепления неурожайные годы начали повторяться чаще и количественно возросшему населению стало трудно обеспечивать себе достойную жизнь.

С другой стороны, возможности, которые дала электрификация всей страны, и наличие недорогой электроэнергии для полива технических культур привели к тому, что, например, вода из притоков Хабура, главной водоносной артерии восточной части сирийской Джезиры, полностью разбиралась на полив, а уровень грунтовых вод понизился на несколько десятков метров. Качественную питьевую воду в Джезире в 2000-е годы приходилось, пусть и недорого, покупать у специальной службы, которая развозила ее по населенным пунктам специальными автомобилями-водовозами.

Очевидно, что к концу правления Хафеза аль-Асада обозначился кризис бюрократической системы государства и застой в развитии страны, связанный, в частности, с тем, что авторитарно управляемое государство возглавляли люди достаточно преклонного возраста. К 1990 годам система управления перестала быть адекватной динамично изменяющимся реалиям. Например, организация нового бизнеса в Сирии (и особенно совместного с иностранцами) – это гораздо более сложный и протяженный во времени процесс, чем, например, в соседней Иордании, где вся государственная машина благожелательно ориентирована на привлечение в экономику страны иностранных инвестиций.

С приходом к власти в 2000 году Башара аль-Асада, которому в тот момент было 34 года, в стране наметились определенные изменения и инновации. Прежде всего новый глава государства выпустил из тюрем ряд политических заключенных. Можно также отметить относительную свободу сирийской прессы в сравнении с предшествующим временем. Башар аль-Асад начал привлекать к управлению новую генерацию творчески мыслящих руководителей-интеллектуалов, часто выпускников советских вузов, таких, например, как Халаф аль Джаррад (глава медиахолдинга Сирии), Кадри Джамиль (ныне находящийся в оппозиции и проживающий в Москве) и ряд других. С именем Башара и его жены Асмы сирийцы связывают развитие в стране Интернета, широкое распространение сотовой связи, ставшей доступной практически всем гражданам, а также большую открытость страны для иностранных товаров. Например, долгое время были проблемы с покупкой новых автомобилей по причине высокого таможенного сбора. Но с начала 2000 годов страну покрыла сеть автосалонов, многие люди среднего достатка стали приобретать недорогие, преимущественно азиатские машины. Произошло стремительное развитие транспортных сетей, появились многочисленные частные автобусные компании, которые выполняли междугородние рейсы. Это связано с рядом причин, но прежде всего – с доступом на рынок дешевых китайских автобусов, что сделало выгодным организацию такого рода бизнеса.

Таким образом, в течение 10 лет под управлением Башара аль-Асада страна планомерно изменялась в сторону большей открытости рынка и либерализма. Политика реформ была абсолютно необходима и востребована сирийским обществом, но процесс обновления и либерализации экономической и политической жизни, который граждане объективно воспринимают как возможность открыто выражать свою точку зрения, совпал во времени с жестким международным кризисом, когда с конца 2010 года почти весь арабский мир оказался охвачен протестными выступлениями и переворотами, известными теперь как «арабская весна».

Волна выступлений в виде демонстраций докатилась до Сирии в марте 2011 года. А детонатором начала гражданской войны стали события 15 марта 2011 года в городе Дераа на юге страны, когда тринадцатилетний подросток Хамза аль-Хатыб, который вместе со своими одноклассниками написал на стене школы: «Доктор, ты будешь следующий», явно имея в виду президента страны. Подросток был схвачен тайной полицией. На требование родственников вернуть подростка им было сказано что-то вроде «родите себе еще одного». Мальчик к тому времени уже был убит сотрудниками спецслужб. Фотографии его тела со следами избиений впоследствии выложили в Интернете. Это событие вызвало сильные волнения в городе, в результате которых был, в частности, сожжен обком партии «Баас». Для усмирения беспорядков была направлена танковая колонна во главе с братом президента Махером аль-Асадом. После этого развитие событий по негативному сценарию пошло лавинообразно. Главную роль в финансовой и пропагандистской поддержке в этом процессе стали играть Катар, Саудовская Аравия и Турция. Эти страны имеют разную мотивацию в поддержке сирийского кризиса, но суммарно и внешне она может быть сформулирована как глобальное противостояние суннитского и шиитского мира в исламе. Коль скоро конфликт в Сирии обрел черты религиозного противостояния, естественно, что поддержку сирийскому руководству (и финансовую, и военную) стал оказывать Иран и различные военизированные шиитские организации. Но в 2011 году никто не мог предвидеть, что военный конфликт приобретет столь затяжной характер.

К 30 сентября 2015 года, когда Российская Федерация начала военно-воздушную операцию по спасению сирийской государственности, экономика этой страны находилась в полном экономическом коллапсе. Все месторождения нефти в настоящее время вне контроля государства. На северо-востоке Сирии (нефтяные поля Румейлан) их контролирует курдское ополчение, остальные, в провинциях Дейр эз-Зор и Ракка, такие как Джбейса, Омар и другие, – ИГИЛ. Несмотря на то что государство подняло в два раза оптовые цены на зерно, централизованная система закупок практически перестала существовать. Большая часть производств перестала существовать. Четвертая часть населения находится за пределами Сирии, причем среди беженцев высокий процент молодых людей. Они бежали за границу, чтобы избежать военного призыва в формирования религиозных фанатиков. Курс сирийской лиры за годы войны обесценился в семь раз. Но следует признать, что на фоне полного разрушения экономики это падение могло быть и большим. Судя по всему, центробанк Сирии поддерживает национальную валюту за счет внешних финансовых вливаний.

Однако, несмотря на то что экономика Сирии в ходе войны почти полностью разрушена, государственные, равно как и рыночные структуры продолжают функционировать. На территориях, контролируемых государством и курдскими силами самообороны, госслужащие продолжают получать зарплату. Государственные учреждения, включая больницы и высшие учебные заведения (в том числе и в провинции Хасеке), отрезанные от федерального центра, продолжают функционировать. Относительный порядок в области контроля над охраной древностей и музеев осуществляется только в районах, которые контролирует центральная власть, и районах, подконтрольных курдскому самоуправлению. Все территории, подчиненные вооруженной оппозиции, являются областями организованного целенаправленного и злонамеренного расхищения археологического наследия с целью получения прибыли.

Эта статья не ставила целью провести детальный анализ всех слагаемых сирийской гражданской войны: это тема отдельной и большой работы. Но для того, чтобы понять общие контуры противостояния, следует акцентировать внимание на нескольких моментах.

Если конфликт в Сирии и начинался как внутренняя проблема, то вскоре он приобрел международный характер в силу финансовой и военной поддержки из-за пределов государства. С того момента, как самой активной стороной противоборства стали религиозные радикалы, гражданская война в Сирии приобрела характер не столько политического, сколько этноконфессионального противостояния. В лице легитимного государства значительная часть страны видит защиту. Прежде всего это практически все этнические и религиозные меньшинства Сирии. Мотивация этих групп населения, вовлеченных в вооруженное противостояние, значительно более сильная, чем у религиозных экстремистов, поскольку они сражаются не за идеи или экономические приоритеты, а за свою жизнь. Это также и значительная часть мусульман-суннитов, живущих в больших городах, которые теоретически могли бы смириться с новыми религиозными порядками, но привыкли к традиционным для Сирии светским нормам жизни.

В противоборстве с вооруженной оппозицией эта часть сирийского общества опирается прежде всего на армию. Сирийская армия до начала гражданской войны насчитывала около 325 тысяч человек. За более чем четыре года ее численность сократилась до 150 тысяч. В армию все эти годы не проводился призыв, и она, по сути, существует как профессиональная. Однако финансовая мотивация военнослужащих не является главной: все отдают себе отчет в том, что в случае поражения они и члены их семей будут обречены на смерть или эмиграцию. То же самое можно сказать о военизированных формированиях народного ополчения, которые, как говорят, насчитывают порядка 80 тысяч человек. Отдельную и в известной мере обособленную часть сирийского общества, которая независимо ведет военную борьбу с религиозными экстремистами, составляют сирийские курды. В отличие от других этнических и конфессиональных меньшинств, которые группируются вокруг государства, они имеют свои боеспособные вооруженные формирования, которые, по разным оценкам, достигают 50–70 тысяч человек. Причин тут несколько: оторванность от федерального центра, компактное проживание однородного этнического массива, особенности национального характера. Также вероятно, что практически все племена бедуинов в Сирии создали свои вооруженные ополчения.

Если говорить о Джезире, то племя шаммар имеет не меньше двух тысяч бойцов. Примерно столько же у племени джбур. Можно предположить, что все вместе племена Сирии имеют порядка 40–50 тысяч бойцов. Вместе с тем их политические симпатии могут быть диаметрально различными. Например, в Джезире племя шаммар выступает в союзе с курдами. В то же время племя джбур скорее сохраняет нейтралитет, не поддерживая никого.

Среди вооруженной оппозиции, которая в значительной степени представлена арабским суннитским населением, есть также часть сирийцев, которые оказались вовлеченными в военные действия из-за того, что они либо их семьи пострадали от действий армии, что практически неизбежно в любых гражданских конфликтах. И их мотивацией является месть. Общее количество воюющих против правительства и курдских подразделений с трудом поддается оценке, но не может быть менее 150–200 тысяч человек.

Поскольку нет никакой возможности дать характеристику всем или хотя бы части повстанцев, воюющих против правительства и курдов, ограничимся только отдельными комментариями событий на востоке Сирии – в той части страны, которая оказалась под агрессией ИГИЛ.

Так называемое «Исламское государство» пришло на территорию Сирии относительно недавно, в 2013 году, когда гражданская война шла уже два года. Видимо, для придания веса своему движению как главному субъекту в войне, которая должна была стать войной религиозной и более того – войной цивилизаций, ИГИЛ отметило свое появление демонстративными зверствами, расправой над людьми и культурным достоянием человечества, что имело значительный пропагандистский эффект и привело под его черные знамена волонтеров из разных стран. Часть из этих людей, плохо понимая реалии этого конфликта, руководствовалась ложно понятыми идеями, но большинство представлено людьми с маргинальной нравственностью и психикой.

Оценивая состав и количество этой партизанской армии в Сирии, надо сказать, что среди авторитетных руководителей этого воинства практически нет сирийцев. Порядка 10 тысяч человек составляют иностранные волонтеры. Принимающие участие на их стороне сирийцы – это порядка 15–20 тысяч мобилизованных молодых мужчин из арабских крестьянских семей, преимущественно из провинций Хасеке, Дейр эз-Зор, Ракка и Алеппо.

Одним из пунктов политической программы ИГИЛ стало объявление несуществующими межгосударственных границ, проведенных европейцами по «богупротивному договору Сайкс-Пико». Вооруженные партизанские формирования ИГИЛ, захватив провинцию Анбар в Ираке, довольно быстро продвинулись вдоль русла среднего течения Евфрата, через город Дейр эз-Зор до сирийско-турецкой границы. Город Ракка они объявили столицей своего квазигосударства.

Если наступление отрядов ИГИЛ было достаточно быстрым и успешным в районах с преимущественно арабским населением, то в провинции Хасеке, где по меньшей мере половину населения составляют курды, события развивались по другому сценарию. Первоначально, пользуясь стремительностью наступления из района Дейр эз-Зора и Ракки, «Исламское государство» взяло под контроль значительные территории к северу от административного центра провинции города аль-Хасеке. Они держали старую дорогу Хасеке – Камышлы через населенный пункт Телль Брак. Местами, например в районе города Рас аль-Айн, эти головорезы даже вышли к самой сирийско-турецкой границе. Визитной карточкой их кратковременного присутствия были зверства над курдским и христианским населением. Причем следует отметить, что их абсолютно не смущало, что курды – это преимущественно мусульмане-сунниты, равно как и те, кто воюет под знаменем ИГИЛ.

Однако по мере того, как они углублялись на населенную курдами территорию, их успехи становились более эфемерными. В течение быстрого времени курдское население Джезиры организовало военные отряды, которые сумели оказать решительный отпор агрессору. Наиболее крупный город Сирийского Курдистана – Камышлы стал центром организации сопротивления и единственным крупным городом в Джезире, где люди могли чувствовать себя в безопасности. В момент, когда столица провинции – город Хасеке – оказался под контролем ИГИЛ, в Камышлы бежали многие христиане (ассирийцы, армяне) и езиды.

В течение 2014 года курдские отряды перешли в контрнаступление, они вышли за свою этническую территорию, освободили от ИГИЛ почти всю провинцию еще до начала российских бомбардировок и активизации действий сирийской армии. В течение всего 2015 года город Хасеке контролировали курдские отряды вместе с ополчением племени шаммар и военными частями армии. По сообщениям из этого города, в настоящее время курдские отряды контролируют все государственные учреждения, расположенные в столице провинции, кроме резиденции губернатора.

В заключение следует отметить, что с началом вовлечения российской военной авиации 30 сентября 2015 года в вооруженный конфликт в Сирии ситуация начала стремительно меняться в пользу сирийского правительства Башара аль-Асада. Но если мы хотим видеть Сирию примерно в тех же границах, как это было до начала гражданской войны, после завершения боевых действий необходимо создать в этой стране условия для построения новой, непротиворечивой модели государственного устройства, где будут учитываться интересы всех групп населения в большей степени, чем это позволяла традиционная для Сирии жесткая авторитарная модель управления.

Центральная Азия: следующий акт драмы?

Андрей Казанцев

В настоящее время страны постсоветской Центральной Азии столкнулись с проблемами, связанными с обострением старых вызовов безопасности и появлением принципиально новых. Эти угрозы могут повлиять на перспективы развития светской государственности в регионе и создают серьезную опасность для модернизационных процессов.

К старым вызовам безопасности можно отнести прежде всего ситуацию в соседнем Афганистане, где продолжают усиливаться кризисные явления. Наиболее опасной угрозой в этом плане является наметившаяся в 2014–2015 годах концентрация боевиков в Северном Афганистане (на границах Таджикистана, Туркменистана и Узбекистана)1.

Как отмечается в документах СБ ООН, «в Афганистане, по оценкам афганских сил безопасности, в марте 2015 года насчитывалось около 6500 активно действующих иностранных боевиков-террористов»2. Там находятся 200 боевиков только из «Исламского движения Узбекистана» (ИДУ – позднее переименовано в Исламское движение Туркестана, ИДТ)3. Если же брать в расчет и самих афганцев, то общее количество боевиков-террористов в Афганистане достигло, по оценкам российского Генерального штаба, 50 тысяч человек^4. Угроза из Афганистана – это не только идеологическая альтернатива светской государственности в виде радикального ислама: она имеет и чисто военное измерение. В частности, возможно повторение событий наподобие «Баткенской войны» (вторжение боевиков ИДУ в Кыргызстан в 1999 году). Тогда число боевиков не превышало 200–250 человек, но борьба с ними – в силу слабости государственных структур Кыргызстана – потребовала применения механизмов Договора о коллективной безопасности СНГ.

С другой стороны, в 2014-м и особенно – в 2015 году на ближневосточном направлении возник «второй фронт», который стремительно приобретает центральноазиатское измерение. Этот фронт представлен новой угрозой в виде так называемого «Исламского государства». ИГ представляет собой, во-первых, угрозу распространения религиозно мотивированного терроризма – в связи с серьезным потенциалом миграции боевиков. По ряду авторитетных оценок, из Узбекистана в Сирию и Ирак выехали 500 боевиков, из Туркменистана – 360, из Кыргызстана – 350, из Казахстана – 250, из Таджикистана – 190^5. Вербовка, очевидно, была бы невозможна без наличия «спящих ячеек» ИГ внутри центральноазиатских государств и России. Часто выезд в Сирию и Ирак идет через территорию РФ, а вербовке подвергаются в том числе работающие в России трудовые мигранты. Во-вторых, ИГ представляет собой серьезный идеологический вызов всем государствам исламского мира, в том числе центральноазиатским, поскольку ИГ как «халифат» претендует на власть во всем исламском мире.

В частности, Центральная Азия и Афганистан отнесены в рамках ИГ к «вилаяту Хорасан». При этом ИГ активно «просачивается» в Афганистан, используя раскол внутри Талибана после смерти его лидера муллы Омара и эффективно используя финансовые рычаги за счет притока средств с Ближнего Востока. В частности, по информации «Аль-Джазиры», оплата боевиков талибана превышает «жалованье» боевиков, вербуемых ИГ, в десять раз: 70 и 700 долларов в месяц^6.

По оценке главы Генштаба России Валерия Герасимова, осенью 2015 года в Афганистане находились 2–3 тысячи боевиков, непосредственно связанных с ИГ^7. Особую тревогу для центральноазиатских стран представляет то обстоятельство, что о своем вступлении в состав ИГ объявило «Исламское движение Узбекистана» – исторически наиболее опасное террористическое движение региона, прежде связанное с «Аль-Каидой». Одновременно знамена ИГ подняли туркменские племена, проживающие на границе с Туркменистаном (многие из них являются потомками бывших басмачей, воевавших еще против советской власти). ИГ ведет активную подрывную работу и в «тылу» центральноазиатских стран. В частности, в сообщениях киргизских и таджикских экспертов фигурирует цифра в 70 миллионов долларов США, выделенная ИГ на подрывную работу в этом регионе^8.

Угрозы безопасности региону Центральной Азии со стороны радикального исламизма на афганском и ближневосточном направлении усиливаются целым рядом негативных внутренних факторов, заставляющих отнести большинство стран региона к «хрупким» государствам (fragile states). «Хрупкость» создает потенциал крушения и образования «несостоявшихся государств» (failed states), не контролирующих собственную территорию. Именно такие государства являются идеальной питательной средой для укоренения радикальных террористических группировок типа ИГ. В связи с этим ниже приведены экспертные оценки ситуации в странах Центральной Азии в The Fragile States Index, 2015.

Таблица 1. Страны Центральной Азии в The Fragile States Index, 2015^9

Приведенные оценки показывают, во-первых, что, по мнению экспертов, серьезная угроза разрушения государственности в большинстве стран Центральной Азии существует (High Warning), хотя она пока и не материализовалась, как это уже произошло во многих странах Африки и Азии. Во-вторых, они свидетельствуют о серьезной дифференциации стран региона, в частности об особом положении Казахстана.

Среди факторов, способствующих «хрупкости государств» региона, можно обозначить, во-первых, большие объемы наркоторговли по северному маршруту транспортировки из Афганистана в Россию. Последняя является основным в мире потребителем афганского героина. При этом экспертам по безопасности хорошо известно, что доходы от наркоторговли часто используются для финансирования терроризма и религиозного экстремизма^10. Наличие этой «связки» известно, например, по упомянутой выше «Баткенской войне», так как вторжение ИДУ в Кыргызстан было связано в том числе с прокладкой маршрутов для торговли героином.

Вторым важным фактором, способствующим «хрупкости государств» и росту угрозы со стороны радикального исламизма, является очень высокая коррупция в регионе. Согласно рейтингу восприятия коррупции международной неправительственной организации Transparency International, все страны региона расположены в самом конце списка, зачастую уступая даже государствам Африки южнее Сахары. Особенно негативно представляется восприятие международными экспертами Туркменистана и Узбекистана, как одних из самых коррумпированных государств мира (делят 170-е место из 174).

Таблица 2. Центральноазиатские государства в Индексе восприятия коррупции^11

Коррупция, во-первых, тесно связана с организованной преступностью. Особенно с наркоторговлей, из которой могут финансироваться, как мы отмечали, террористические группировки. Во-вторых, она резко снижает эффективность деятельности государственных институтов, в том числе и в борьбе с угрозой со стороны радикального ислама. В-третьих, высокая коррупция и связанное с ней социальное неравенство являются одним из главных пропагандистских аргументов против существующих светских режимов, используемых радикальными исламистами, в том числе и ИГ, в регионе.

Третьим по значимости фактором «хрупкости» государств региона является бедность. Страны региона (особенно части Узбекистана, Таджикистана и Кыргызстана, расположенные в Ферганской долине) характеризуются очень высокой степенью аграрного перенаселения при дефиците воды и плодородной земли. Это ведет к безработице и скоплению большого количества маргинализированной молодежи, которая очень легко поддается «обработке» со стороны радикальных исламистов. Проблема еще больше усиливается в связи с деградацией созданных в советское время систем социального обеспечения, образования и медицины. Трудовая миграция в Россию (дававшая до недавнего времени до 50 % ВВП Таджикистана, 33 % ВВП Кыргызстана и 15 % ВВП Узбекистана) была одним из важных клапанов, предотвращавших социальный взрыв. Однако девальвация рубля в 2014–2015 годах, а также сокращение спроса на рабочую силу в РФ привели к резкому истощению этого источника доходов населения. Что, в свою очередь, привело к серьезному обострению ситуации, особенно в Таджикистане.

Рост бедности наблюдается на фоне тенденции к социально-экономической «демодернизации». Например, в Таджикистане к 2010 году из-за гражданской войны и экономических трудностей доля городских жителей сократилась до 26 % от общей численности населения^12, что сопоставимо с самыми отсталыми странами мира. Проявлениями «демодернизации» можно также считать отъезд высококвалифицированных специалистов и интеллигенции (как русскоязычной, так и национальной), распад созданной в советское время технической и социальной инфраструктуры даже в таких относительно богатых природными ресурсами странах, как Туркменистан.

Четвертым кризисным фактором, угрожающим государственности стран региона, является проблема наличия так называемых персонализированных режимов султанистского типа^13, существующих на фоне клановых систем, определяющих внутриэлитные сетевые конфигурации^14. Две ключевых страны региона – Узбекистан и Казахстан – не прошли в постсоветское время ни одного цикла смены верховной власти. В обеих странах существующие политические институты тесно и непосредственно связаны с неординарной личностью их президентов. В то же время в силу чисто возрастного фактора уже в ближайшей перспективе встает вопрос о смене верховной власти, что может привести к обострению межклановых конфликтов внутри элиты и дальнейшей дестабилизации ситуации.

Ко всему вышеперечисленному можно, в-пятых, добавить наличие серьезных межгосударственных конфликтов из-за водных ресурсов между вышележащими (Таджикистан, Кыргызстан) и нижележащими (Узбекистан, в меньшей степени Туркменистан и Казахстан) по течению рек странами. Эти конфликты серьезно затрудняют сотрудничество стран региона, в том числе и в борьбе с угрозами безопасности.

Одновременно – и это в-шестых, влиятельные великие державы (Россия, США, Китай, ЕС, исламские страны) вовлечены в «Новую Большую игру»15 за влияние в регионе.

Конфликты между их интересами могут в худшем случае усиливать угрозы безопасности, а в лучшем – нейтрализуют их усилия по помощи странам региона в преодолении различных вызовов.

Перечисленные выше внешние угрозы из Афганистана и Ближнего Востока, связанные с радикальным исламом, а также резко усиливающие их внутренние проблемы ряда стран региона с очевидностью свидетельствуют о том, что установившаяся в постсоветский период в Центральной Азии модель светской государственности переживает определенный кризис. Перспективы преодоления этого кризиса различны в разных странах региона и во многом определяются сложившимися особенностями взаимодействия государственных структур и исламской религии.

Ислам стал распространяться на территории Центральной Азии с VII века н. э. в результате арабского завоевания. Процесс исламизации длился несколько столетий, и он не был закончен даже перед установлением советской власти. При этом просматривалось достаточно четкое различие между сильно исламизированными оседлыми народами (узбеками, таджиками) и слабо исламизированными кочевыми народами (казахами, киргизами, туркменами). Это деление актуально до сих пор, так как проблема религиозного экстремизма наиболее остро стоит в странах оседлой традиции, а также в регионах компактного проживания оседлого населения в странах кочевой традиции (Южный Казахстан, Южный Кыргызстан).

После получения независимости государства региона в лице правящих элит активно поддерживали политически приемлемые для них формы мусульманской религии, пытаясь таким образом создать национальные формы ислама, легитимирующие существующие политические системы светских государств.

Наиболее тревожная ситуация в плане потенциала распространения нестабильности и влияния радикального ислама сложилась в настоящее время в Таджикистане. Здесь, среди специфических негативных факторов, следует отметить соседство с Афганистаном, особенно сложную социально-экономическую ситуацию, а также до сих пор сказывающиеся разрушительные последствия гражданской войны первой половины 1990-х годов.

Одновременно наблюдается ускорение радикализации в обществе, в частности, затронувшее и правоохранительные органы. Наиболее вопиющим в этом плане фактом в 2015 году было дезертирство и уход в «Исламское государство» полковника ОМОН Гулмурода Халимова. Осенью 2015 года имел место военный мятеж, который возглавил заместитель министра обороны генерал-майор Абдухалим Назарзода. Этот мятеж официальные власти также связали с влиянием радикального ислама. Достаточно слабым представляется территориальный контроль центрального правительства над некоторыми регионами Таджикистана, в частности Горным Бадахшаном. Охрана таджико-афганской границы после ухода российских пограничников также достаточно слаба, что опасно с учетом ускоренной дестабилизации обстановки в приграничных регионах Афганистана.

Определенную опасность в плане распространения радикального ислама представляют и «перегибы» в борьбе с исламизмом. К ним можно отнести массовое закрытие мечетей, введение жесткого дресс-кода, противоречащего исламским традициям, и запрет умеренной Партии исламского возрождения Таджикистана (ПИВТ). Перечисленные меры могут привести к усилению радикального исламистского подполья.

Кыргызстан также подвергается серьезным угрозам. К числу специфических для данной страны рисков можно отнести геополитический раскол страны на север и юг. Государственные структуры Кыргызстана, как показала, в частности, упоминавшаяся выше «Баткенская война», отличаются традиционной слабостью, которая еще больше усилилась после имевших место двух революций (2005 и 2010 годов). Наибольшие риски радикального исламизма имеются на юге страны, особенно среди многочисленной узбекской диаспоры. Ситуация здесь к тому же усложняется острым межэтническим конфликтом между киргизами и узбеками, который привел к погромам в 2010 году.

Ситуация в Туркменистане традиционно считалась одной из самых стабильных в регионе (это демонстрируют и приведенные выше рейтинги государственности). Тем не менее в 2014–2015 годах имеет место серьезное ухудшение обстановки, связанное с тяжелой ситуацией на туркменско-афганской границе, куда проникло «Исламское государство». Нейтральный статус Туркменистана начинает демонстрировать свои негативные стороны. У страны нет сильной армии для защиты границы, а обращение за военной помощью, в частности к России, противоречит концепции нейтралитета. Ситуация внутри страны тоже неблагополучна. Согласно приведенным выше данным по числу боевиков в Сирии и Ираке (если пересчитать их по относительному показателю – число боевиков-террористов на 1 миллион жителей), Туркменистан занимает 1-е место на постсоветском пространстве.

Ситуация в Узбекистане в плане противостояния государства и экстремистских направлений ислама характеризуется существенными противоречиями. С одной стороны, Узбекистан является местом происхождения сильнейших в регионе экстремистских группировок. В 1999 году в Ташкенте имели место массовые теракты, организованные ИДУ. В мае 2005 года в Андижане (Ферганская долина) имело место восстание, организованное радикальной исламистской организацией «Акрамия» (Акромийлар). С другой стороны, мощные силовые структуры и общая репрессивная политика государства привели к тому, что деятельность религиозных экстремистов в стране находится под определенным контролем.

В настоящее время на фоне обостряющегося социально-экономического кризиса наблюдается рост исламистской пропаганды и террористической активности в стране. Узбекистан занимает на постсоветском пространстве второе место после России по числу боевиков, уехавших воевать в Сирию и Ирак. Сложность проблемы роста религиозного экстремизма в Узбекистане связана в том числе и с клановой политикой. В Узбекистане существует традиционное «разделение труда» между региональными кланами, которое характеризуется пословицей: «самаркандец правит, ташкентец считает деньги, ферганец молится». Эта пословица подчеркивает особую роль ислама именно в Ферганской долине, а также факт того, что ключевые духовные лица в Узбекистане традиционно происходят из Ферганской долины.

В ходе постсоветской эволюции к власти пришли самаркандский (к нему относится сам президент) и ташкентский (он контролирует экономику) кланы. Ферганский клан, по мнению многих экспертов, традиционно использовал угрозу исламского экстремизма как способ повышения собственного влияния. Описанные в общих чертах внутриклановые расклады очень важны в свете того, что до сих пор не решенная проблема «наследования власти» может вызвать резкое обострение межклановой борьбы.

Казахстан является наиболее благополучной страной региона с точки зрения проблемы распространения религиозного радикализма. Это объясняется следующими специфическими факторами: стабильным состоянием экономики (порядка двух третей ВВП стран Центральной Азии производится в Казахстане), достаточно высокой степенью модернизации общества в советский период, наличием большой прослойки русскоязычного населения, а также историческими традициями распространения ислама среди казахов.

Критически важной с точки зрения распространения радикального ислама является ситуация в двух регионах. В Южном Казахстане, относящемся к «оседлой зоне», влияние исламских институтов в жизни общества традиционно было сильно. Процессы возрождения ислама в этом регионе стали сопровождаться и появлением радикальных его форм. Не менее сложная ситуация в последние годы складывается в Западном Казахстане. Интенсивное промышленное освоение нефтегазовых запасов региона привело к тому, что он стал местом концентрации социально маргинализированных групп, особенно мигрантов (среди них заметны оралманы – этнические казахи, возвращающиеся в Казахстан зачастую из довольно отсталых стран). О сложной ситуации в регионе свидетельствуют волнения в Жанаозене в 2011 году (важно отметить, что они не имели исламистской компоненты). В этой сложной среде есть потенциал для роста влияния радикальных исламистских группировок.

Проведенный выше анализ показывает, что угрозы светской государственности в Центральной Азии достаточно велики. Однако странам региона есть что этому противопоставить.

Исторически Центральная Азия как часть мусульманского мира характеризовалась развитой исламской наукой (Аль-Хорезми, Аль-Фараби, Бируни и др.), а также высокой суфийской традицией, в том числе мистической поэзией (Аттар, Джами, Машраб и др.). Именно эти культурные традиции национального ислама являются одной из основных мишеней исламских радикалов, отрицающих национальные формы мусульманской религии и культуры. В свою очередь, центральноазиатские суфии (прежде всего великий узбекский учитель советского времени М. Хиндустани) активно боролись с распространением радикального исламизма (салафизма, ваххабизма). Стоит в этой связи отметить, что в древних цивилизационных центрах Центральной Азии, таких как Самарканд и Бухара, в силу высокой традиционной культуры населения распространение религиозного экстремизма существенно меньше. Нельзя недооценивать и потенциал традиционной для центральноазиатских народов ханафитской правовой школы. Это – одна из четырех ортодоксальных правовых школ суннизма, в то время как радикальный исламизм (салафизм) связан с принятой в Саудовской Аравии в радикальной ваххабитской трактовке ханбалитской школой. Развитие традиционного ислама и закрепление ханафитской правовой школы как официально признанной (что, в частности, имело место в Таджикистане) – это один из ресурсов борьбы с радикализмом в рамках «исламского пути развития».

Необходимо также подчеркнуть, что у стран Центральной Азии есть позитивный исторический опыт успешной модернизации исламской идеологии, который вполне может быть заимствован в современных условиях. Во второй половине XIX – начале XX века в Центральной Азии, как и в европейской части России, получило распространение либерально-реформаторское течение в исламе – джадидизм (младобухарство, младохивизм и т. п.). Данные регионы исламского мира тогда были в числе передовых в плане распространения соответствующих идей. Это задает культурные традиции развития уже по чисто светскому пути, что особенно характерно для более развитых стран региона типа Казахстана.

Способствует сохранению светской государственности и советское модернизационное наследие, кардинально изменившее очень многое в Центральной Азии. Многие заданные в советское время неисламские стереотипы повседневной жизни (например, высокая степень грамотности и светской образованности населения в связи с наличием системы всеобщего школьного образования, потребление алкоголя и отсутствие активного посещения мечетей) до сих пор существенно отличают существенную часть жителей региона от других частей исламского мира.

В постсоветский период эффективность реформ, направленных на построение институтов модерна, была различной в разных странах региона. В плане развития современной рыночной экономики и привлечения инвестиций наибольших успехов достиг Казахстан. Эффективная рыночная экономика является одним из важнейших препятствий для возврата к архаичным исламским институтам, к чему призывают радикалы. Не случайно в этой связи руководство Казахстана ответило в 2014–2015 годах на общий рост нестабильности резкой интенсификацией институциональных экономических реформ. Именно Казахстан, прежде всего в силу относительного (в региональных масштабах) социально-экономического благополучия, является своеобразным «бастионом стабильности», обеспечивающим безопасность южных границ России, западных границ Китая и далее – безопасность восточных границ ЕС.

Важным ресурсом в борьбе с радикальным исламизмом в Центральной Азии является помощь великих держав. В этом плане можно особо отметить Россию, имеющую ключевые позиции в сфере обеспечения региональной безопасности. Поддерживаемая Москвой Организация договора о коллективной безопасности (ОДКБ) – главная защита Казахстана, Кыргызстана и Таджикистана от возможных вторжений с территории Афганистана, а также от потенциальной экспансии ИГ.

Россия жизненно заинтересована в борьбе с исламским радикализмом в Центральной Азии. Его дальнейшее распространение и даже возможная победа связаны с потенциалом роста целого ряда трансграничных угроз (терроризм, наркоторговля, интенсификация неконтролируемых миграционных потоков и т. п.). В свете проблем миграции ситуация с безопасностью в целом ряде российских мегаполисов (прежде всего в Москве) в существенной степени зависит от того, удастся ли России и всему международному сообществу оказать эффективную помощь центральноазиатским государствам в борьбе с растущей угрозой радикального исламизма.

От составителя. Симбиоз хвоста и собаки

Федор Лукьянов

Этот сборник – плод работы экспертов, авторов и друзей Валдайского клуба, которые на протяжении последнего года пытались осмыслить фундаментальные сдвиги, происходящие на Ближнем Востоке. Они имеют всеобъемлющий характер, и пока исследователи только ищут методологические подходы, способные объяснить события. Этим объясняется относительно широкий разброс тем. Но из отдельных фрагментов выстраивается пусть пока и не целостная, но достаточно стройная картина исторических процессов, которые разворачиваются на наших глазах.

Ближний Восток никогда не оставался на периферии международного внимания, это колыбель слишком многих культур и религий, к тому же здесь сталкиваются большие экономические интересы и геополитические намерения. В XXI веке начался новый раунд переустройства всего сложного и невероятно конфликтного региона. В прошлом столетии движущими силами перемен выступали прежде всего внешние державы, но теперь они, по инерции полагая, что способны управлять происходящим, на деле вынуждены реагировать на поведение локальных игроков. А оно определяется не только их пониманием собственных интересов (зачастую тоже специфическим), но и далекими от рациональности факторами, корни которых уходят далеко в историю.

Обостряется противоречие: возможность влияния на ближневосточные события со стороны сужаются, а их воздействие на глобальную повестку дня растет.

Проблема беженцев из региона стала катализатором серьезного политического кризиса в Европейском союзе. Турция манипулирует европейскими собеседниками, идя по грани между шантажом и предложением взаимодействия. Египет, крупнейшая арабская страна, где всё, казалось бы, вернулось на круги своя, глубоко дестабилизирован изнутри. Вернувшиеся к власти военные явно уже не способны обеспечить внутреннюю управляемость, как это было до прихода и свержения «Братьев-мусульман». А Египет, равно как и Тунис, мучительно балансирующий на острие конфликта, одна из главных туристических целей европейцев, до недавнего времени – часть их повседневности. Трансграничные выплески терроризма не щадят никого и приносят новые и новые жертвы. Сложная нефтяная игра Саудовский Аравии сказывается на всех без исключения. Причем теперь даже потребители, которые, в принципе, выигрывают от падения цен, опасаются негативных последствий повышенной волатильности и неуправляемости рынка нефти. Амбиции Ирана осложняют жизнь и его оппонентам (как США), и его партнерам (как Россия). Группировка ДАИШ, несмотря на свои вызывающие зверства, превращается в магнит для части жителей Европы и Евразии, которые по каким-то причинам видят в ней пример для подражания. И все это в условиях гражданской, межгосударственной, религиозной, клановой войны на Ближнем Востоке, в которую вовлечены крупнейшие военные державы планеты – США, Россия, Франция…

Пожалуй, главное из того, что происходит, – наступил момент истины, когда именно Ближним Востоком проверяются стратегии, концепции, идейные установки ведущих мировых игроков, их готовность действовать и подлинный масштаб целей. Это касается самых разных аспектов политики. Начиная от американских подходов к укреплению глобального доминирования Соединенных Штатов, для которого контроль над нефтеносным бассейном Персидского залива всегда играл ключевую роль, заканчивая принципами открытости и терпимости к приезжим, которые официально исповедовал ЕС. Все это сейчас под вопросом, как и российский гамбит, попытка за счет решительных действий на Ближнем Востоке резко повысить статус страны в мировой политической иерархии и тем самым компенсировать очевидное экономическое отставание.

ДАИШ – не только и не столько конкретная террористическая группировка, сколько символ конца прежнего Ближнего Востока. Того, что был скроен по западным лекалам в процессе и по следам крушения империй. ДАИШ отрицает политическое устройство, социальную модель, государственные границы, религиозные установки, международные взаимосвязи, которые определяли ближневосточное бытие в предшествующие десятилетия. Это заявка на тотальную ревизию всего того, на чем держалась конструкция региона. И одна из причин победоносного марша в том, что группировка решительно врезалась в самую гущу запутанных и очень запущенных противоречий, предлагая не развязывать никаких узлов, а рубить сплеча. И тут получилось, что ДАИШ при всей своей варварской сущности, которая зачастую шокирует даже ветеранов-исламистов, все время нужен кому-то для решения тактических задач. Обнаруживается кто-то, кто негласно полагает, что деяния радикалов в данный момент выгодны, ну или уж как минимум несут не главную сейчас угрозу.

Это не означает, что террористов хитроумно направляют извне, напротив – к ним стараются подстроиться, чтобы использовать в своих интересах. И в этом наиболее яркое проявление системного кризиса и Ближнего Востока, и мировой структуры управления в целом.

ДАИШ как конкретное радикальное образование, скорее всего, не будет торжествовать бесконечно. С осени 2015 года – после начала российской операции в Сирии, взорванного над Синаем пассажирского лайнера, терактов в Париже, продолжения волны беженцев, угроз в адрес «неверных» – военное давление со стороны могущественных внешних сил явно возросло. Это, увы, не гарантия победы, хотя, может быть, шанс остановить разрастание наиболее бесчеловечной формы революционного переустройства. К сожалению, в долгосрочном плане успехи в войне против нынешнего врага мало что изменят. Во-первых, место ДАИШ быстро займет какой-нибудь другой продукт распада прежнего и рождения нового мира – называться он будет иначе, а стремиться к тому же. Во-вторых, как ни опасен феномен самопровозглашенного халифата, острое религиозно-политическое соперничество между государствами и внутри государств само по себе способно взорвать не только весь Ближний Восток, но и сопредельные территории в широком радиусе.

В этом смысле самоназначенный «халиф» аль Багдади – достойный продолжатель дела своего предшественника бен Ладена. «Величие» последнего не в том, что он победил Соединенные Штаты и Запад, на это сил у него не хватало и хватить не могло. Однако теракты 11 сентября 2001 года стали камнем, который стронул с места огромную лавину. Он спровоцировал США на резкие действия, которые потом уже, как гигантский снежный ком, развивались по своей разрушительной логике. И в дальнейшем Америка своим все более активным вмешательством в ближневосточные дела по сути выполняла работу экстремистов – раскачивая Ближний Восток все сильнее. Причем процесс продолжался и при Бараке Обаме, хотя тот вроде бы решительно отмежевался от курса Джорджа Буша.

Вот и сейчас всеобъемлющий религиозно-политической конфликт на Ближнем Востоке достигает уже такого накала, что он будет нарастать вне зависимости от судьбы собственно ДАИШ. А процесс перечерчивания границ, начатый радикалами под лозунгом «Исламского государства», скорее всего, продолжится и без их участия – в процессе борьбы региональных держав (Саудовской Аравии, Ирана, Турции) за влияние.

Мрачный, но возможный сценарий заключается в том, что ситуация станет фатально патовой. Внешним игрокам – будь то США, Запад или Россия, Китай и Индия – придется предоставить Ближний Восток самому себе, принимая меры, чтобы отгородиться от этого источника насилия и нестабильности. Полностью такого не добиться, поскольку регион слишком многими нитями связан с Европой, Евразией, Африкой, да и Америкой. Но безнадежность попыток повлиять на динамику изменений внутри огромного региона от Северной Африки до Южной Азии могут заставить сконцентрироваться (особенно это касается Европы и Евразии) именно на преодолении своих последствий тамошних потрясений, оставив надежду решить что-то «на дальних подступах». К сожалению, задачей региональных сил самого разного толка будет при этом как раз сохранить внимание и вовлеченность внешнего мира (даже если лозунги провозглашаются противоположные). И существующие сейчас государства, и те, что могут возникнуть в ходе перекройки, нуждаются во внешних опорах, хотя бы для того, чтобы выстраивать отношения друг с другом. А значит, они будут разными способами провоцировать внешнее участие.

И тут возникает следующий парадокс. Миру, исходя из опыта, не остается ничего другого, кроме как оставить в покое пробудившийся и пришедший в хаотическое движение регион, позволив ему найти (мучительно и, без сомнения, кроваво) внутренний баланс. Особенно с учетом того, что все предшествующие вмешательства и участие извне в разработке дизайна приводили к еще более серьезным проблемам. Но в то же время нет никакой возможности – политической, идеологической, социальной (в меньшей степени экономической), чтобы по-настоящему отстраниться и наблюдать за рождением нового Ближнего Востока. Эмансипация стран, народов, сообществ в глобальном и насквозь взаимозависимом мире ведет к тому, что ее участниками вынужденно становятся все.

2015-й и начало 2016 года показали: стратегические, да зачастую и тактические противоречия между внешними силами, вовлеченными в ближневосточный кризис, не столь остры, как расхождения между ними в целом и региональными участниками. У каждого из последних – своя собственная повестка дня, отличная и от великих держав и от соседей по географии. И примирить их, вероятнее всего, просто невозможно, какие бы гениальные дипломаты ни брались за исполнение этой задачи. Вопрос на следующие месяцы: сумеют ли внешние силы выработать общую линию поведения в отношении ближневосточных коллизий? Линия это может быть разной, причем в очень широком диапазоне – совместная интервенция против ДАИШ (что наименее вероятно), разделение обязанностей между великими державами при общей координации действий, договоренность о дистанцировании и невмешательстве. Однако без подобного взаимопонимания региональный кризис продолжит разрастаться, захватывая новые страны и превращаясь во все более глобальную проблему. А мировые державы окажутся в растущей зависимости от своих клиентов в регионе, каждый из которых постарается сделать все, чтобы добиться собственных целей чужими (российскими, американскими, французскими и пр.) руками.

Федор Лукьянов, директор по научной работе Фонда

развития и поддержки Международного дискуссионного

клуба «Валдай», главный редактор журнала

«Россия в глобальной политике»,

профессор-исследователь НИУ ВШЭ.

Примечания

Радикальный исламизм: сила идеи

1 Д. Нечитайло. «Современный радикальный исламизм. Стратегия и тактика». М., Наука, 2011. С. 15.

2 А. Игнатенко. «Ислам и политика». М., 2004. С. 40.

3 А. Малашенко. «Исламская альтернатива и исламистский проект». М., 2006. С. 48.

4 Там же. С. 14.

5 А. Игнатенко. «Ислам и политика…». С. 67.

6 А. Малашенко. «Исламская альтернатива…». С. 37, 39, 41.

7 Kepel G./ dir./. Al-Qaeda dans le texte. Paris. 2008. P. 50–55.

8 The Financial Times, 13/14.10.2001.

9 Kepel G. Al-Qaeda… P. 67.

10 Bruce Riedel. The Search for Al-Qaeda. Its Leadership, Ideology, and Future. Washington. 2008. P. 109.

11 Kepel G. Al-Qaeda… P. 101.

12 David Selbourne. The Losing Battle with Islam. New York. 2005. P. 2007.

13 Gary C. Schroen. First in: An Insider’s Account of How the CIA Spearheaded the War on Terror in Afghanistan. New York. 2006. P. 74, 140, 165, 166, 359–360.

14 The New York Times. 12.08.2007.

15 Bruce Riedel. The Search… P. 83.

16 Ibid. P. 11.

17 Filiu J.-P. Les neuf vies d’Al-Qaeda. Paris. 2009. P. 132, 144, 146, 147, 161, 164, 206, 337–341. Time, 2011. # 18. P. 23.

18 Bruce Riedel. The Search… P. 32.

19 Filiu. Les Neuf Vies… P. 207, 305. Д. Нечитайло. С. 231–240.

20 Filiu. Les Neuf Vies… P. 206.

21 Bruce Riedel. The Search… P. 107–110, 113, 135; Filiu. Les Neuf Vies… P. 74, 140, 165, 166; Washington Quarterly. 2008. Spring. P. 38. Д. Нечитайло. «Современный радикальный исламизм…». С. 259–288.

22 The World Public Opinion. 25.02.2009; The Terror Free Tomorrow. 18.12.2007.

23 Filiu. P. 199, 200.

24 Ibid. Р. 239, 252.

25 Ibid. P. 255.

26 Roy O. Le croissant et le chaos. Paris. 2007. P. 173.

27 Коран. Пер. И.Ю. Крачковского. М., 1963. 3:10.

28 А. Васильев. «Исламский экстремизм как выражение кризиса мусульманской цивилизации». «Азия и Африка сегодня». 2003, № 5. С. 4.

29 Sergio Noja. L`Islam moderno. Milano, 1990. P. 2.

30 Jose Ortega y Gasset. Una interpretacion de la historia universal, en obras completas. Madrid. 1965. Vol. IX. P. 130.

31 А. Васильев. «Исламский экстремизм». С. 8.

32 Bernard Lewis. What Went Wrong? The Clash between Islam and Modernity in the Middle East. New York. 2002. P. 100.

33 Ibid. P. 101, 113, 114.

34 Е. Степанова. «Терроризм в асимметричном конфликте». М., 2010. С. 126.

35 Коран. 9:29.

36 Коран. 9:5.

37 Е. Степанова. «Терроризм…». С. 113.

38 Farhad Khosrokhavar. Quand Al-Qaida parle. Temoignages derriere les barreaux. Paris. 2006. P. 67, 73.

39 Ibid. P. 141, 103.

40 John Calvert. Sayyid Qutb and the Origins of Radical Islamism. London. 2010. P. 121.

41 Farhad Khosrokhavar. Quand Al-Qaida… P. 350.

42 Daniel Pipes. God and Mammon. The National Interest. Winter 2001/2002. P. 19–20.

43 Farhad Khosrokhavar. Quand Al-Qaida… P. 53.

44 Daniel Pipes. L`Islam radical. A la conquete du monde. Paris. 2008. P. 100.

45 Huntington S.P. The Clash of Civilizations and the Remaking of World Order. New York. 1997. P. 213–214.

46 David Selbourne. The Losing Battle… P. 134.

47 Ibid. P. 164.

48 Farhad Khosrokhavar. Quand Al-Qaida… P. 107–108.

49 Pipes. L`Islam… P. 96.

50 Kramer M. Where Islam and Democracy part ways. Democracy in the Middle East. Defining the Challenge. Washington. 1993. P. 34.

51 David Selbourne. The Losing Battle… P. 481.

52 Sayyid Qutb. Milestones. Indianapolis. 1990. P. 69.

53 Farhad Khosrakhavar. Quand Al-Qaida… P. 121.

54 David Selbourne. The Losing Battle… P. 81.

55 Bernard Lewis. Faith and Power. Oxford. 2010. P. 106.

56 Farhad Khosrakhavar. Quand Al-Qaida… P. 103.

57 John Calvert. Sayyid Qutb… P. 169; Sayyid Qutb. In the Shade of the Qur’an. Leicester. 1999. Vol. 1. P. 56.

58 А. Игнатенко. Ислам и политика. С. 215.

59 David Selbourne. The Losing Battle… P. 211.

60 А. Игнатенко. «Ислам и политика». C. 152.

61 David Selbourne. The Losing Battle… P. 414.

62 The Observer, 24 November 2002.

63 Lewis. Faith… P. 1–4.

64 Farhad Khosrokhavar. Quand Al-Qaida… P. 53.

65 David Selbourne. The Losing Battle… P. 304, 277.

66 Ibid. P. 325.

67 Bernard Lewis. Faith and Power. P. 166.

68 Коран, 2:190, 191; 8:12,13; 9:5.

69 Жданов Н.В., Игнатенко А.А. Ислам на пороге ХХI века. М., 1989. С. 220.

70 А. Игнатенко. Эндогенный радикализм в исламе. «Центральная Азии и Кавказ», № 2 (8), 2000. С. 122.

71 Е. Степанова. Терроризм… С. 126. Qutb. War, peace… P. 234, 235, 241, 242.

72 Е. Степанова. Терроризм… С. 160.

73 Qutb. War, peace… P. 241.

74 David Selbourne. The Losing Battle… P. 162.

75 Ibid. P. 161, 158.

76 А. Малашенко. Исламская альтернатива… С. 123.

77 Michael Howard. A Long War? Survival. Vol. 48 no. 4. Winter 2006–2007. P. 11.

78 Е. Степанова. Терроризм. С. 250.

79 Там же.

80 David Selbourne. The Losing Battle with Islam. Prometheus Books. 2005. P. 480.

81 Daniel Pipes. L`Islam radical. A la conquete du monde. Paris. 2008.

82 Ibid. P. 167.

83 Adam Garfinkle. Comte’s Caveat: How We Misunderstand Terrorism. «Orbis». Summer 2008. P. 411.

84 Жиль Кепель. Джихад. Экспансия и закат исламизма. М., 2004. С. 36.

85 А. Игнатенко. Ислам и политика. С. 28.

86 David Selbourne. The Losing Battle… P. 409–410.

87 А. Малашенко. Исламская альтернатива… С. 60.

88 Там же. С. 90.

89 David Selbourne. The Losing Battle… P. 409.

90 А. Малашенко. Исламская альтернатива… С. 129, 134, 142, 157.

91 Hermassi M.A. Islam, Democracy, and the Challenge of Political Change. – Democracy in the Middle East: Defining the Challenge. Washington, 1993. P. 42, 45.

92 Sabbagh H. Beweisfuerung mit Hindernissen // Das Parlament. 2007. Nr. 50. 10 Dezember.

93 Bednarz D., Steinvorth B. Verse fur Krieg und Frieden // Der Spiegel. 2007. Nr. 52. 22 Dezember. S. 20, 21.

94 Allin D., Simon S. American Predicament // Survival. 46 # 4. Winter 2004–2005. P. 2.

95 Д. Нечитайло. Современный радикальный… С. 84, 139, 432.

96 David Sellbourne. The Losing Battle… P. 322.

97 Britain’s Heart of Darkness. Commentary. October 2014. P. 34, 35.

98 David Selbourne. The Losing Battle… P. 326.

99 Ibid. P. 426, 427.

100 А. Малашенко. Исламская альтернатива… С. 64.

101 Там же. С. 65–66.

102 Там же. С. 132–133.

103 David Selbourne. The Losing Battle… P. 165.

104 Bernard Lewis. What Went Wrong: Western Impact and Middle Eastern Response. Oxford University Press, 2002. P. 67.

105 Fawaz A.Gerges. Journey of the Jihadist. Inside Muslim militancy. Orlando, 2007. P. 106.

106 Ibid. P. 237.

107 David Selbourne. The Losing Battle… P. 131, 135.

108 Ibid. P. 132.

109 Ibid. P. 165.

110 Fawaz A. Gerges. Journey of the Jihadist. Daedalus Books, 2006. P. 169.

111 Ibid. P. 11, 12.

112 Little M. But Any Religious Extremists Have Their Roots // International Herald Tribune. 2000. 8 October.

113 Jerusalem Post. 16.01.2015.

114 Patrick Cockburn. The Rise of Islamic State. ISIS and the New Sunni Revolution. London, New York, 2015. P. 92–94.

115 The Economist. April 11th 2015. P. 34.

116 Pierre-Jean Luizard. Le piege Daech. L`Etat islamique ou le retour de l’Histoire. Paris, 2015. P. 150, 112.

117 Ibid. P. 177.

Безальтернативная хрупкость: судьба государства – нацизм в арабском мире

1 На эту тему написано и сказано уже очень много как в самих арабских странах, так и в отечественной и западной историографии. Воздавая должное замечательным авторам, занимавшимся этой проблематикой, в настоящем докладе мы останавливаемся лишь на некоторых, сегодня наиболее существенных, на наш взгляд, проблемах.

2 Исключение составляют Египет и Тунис, где первые попытки ускоренной модернизации предпринимались соответственно в начале и середине XIX века, отчасти – Алжир, где, однако, последовавший за независимостью массовый отъезд европейцев привел к значительной ретрадиционализации социально-экономической сферы.

3 Farsoun S.K. Class Structure and Social Change in the Arab World // Arab Society. Class, Gender, Power, and Development. Cairo, 2006. P. 17.

4 Если и говорить о роли внешнего фактора в событиях «арабской весны», то состояла она прежде всего в этом, приводя к глубинным и плохо прогнозируемым последствиям. Прямое политическое или военное участие государств Запада в событиях в регионе было, может быть, и более очевидным (в Ливии), но гораздо менее значимым.

5 Наиболее выразительно деидеологизация происходила в Египте, Тунисе, Марокко, Иордании. В Сирии (до 2011 года) она ограничивалась специфическим международным положением страны, сохранением в ней жесткого авторитаризма. Наиболее устойчивым элементом алжирского идеологического дискурса осталась меморизация национально-освободительной борьбы и гражданской войны 1990-х годов. Память о первой легитимизировала элиту, а о второй служила предостережением против радикальных перемен. В Ливии, конечно, внешне сохранялась вся риторика, связанная с Третьей мировой теорией. Однако содержание этой риторики в 1980–2000-е годы было несколько раз пересмотрено, что позволило режиму Каддафи совершать неимоверные кульбиты – от призывов к полному самообеспечению до активного продвижения либеральных реформ.

6 Kandil A. An Attempt to Evaluate the Development of Arab Civil Society // The Changing Middle East. A New Look at Regional Dynamics. Cairo, 2011.

7 Впрочем, насколько исламистские организации могут быть элементом гражданского общества – вопрос. Если приверженность либерально-демократическим ценностям считать необходимой чертой гражданского общества, то, вероятно, не могут. Однако, возможно, такое понимание вменяется западным опытом, универсальность которого относительна.

8 Ахрам А.И. Кризис авторитаризма и перспективы краха государственности в странах Арабского Востока // Вестник Московского университета. Серия 25. Международные отношения и мировая политика, № 1, 2012, C. 4–24.

9 Farsoum S.K. Class Structure and Social Change in the Arab World // Arab Society. Class, Gender, Power, and Development. Cairo, 2006. P. 20–21.

10 Юрчак А. Это было навсегда, пока не кончилось. М., 2014.

11 О клиентелизме в Алжире см.: Hachemaoui M. Clientélisme et patronage dans l’Algérie Contemporaine. P. 2013.

12 Вопрос, конечно, состоит не в том, кто именно вышел на улицы арабских городов в 2011 году, а в том, какие из участвовавших в тех событиях социальных групп имели хоть какую-нибудь политическую повестку дня, а для каких речь шла о протесте ради протеста.

13 Вместе с тем репрессии в отношении «Братьев-мусульман» хотя и отчасти дискредитированных, но все еще сохраняющих существенную поддержку в обществе, а также невозможность быстро решить экономические проблемы и обеспечить общественную безопасность несут с собой очевидные риски.

14 Американские эксперты обычно оценивают иракский опыт как позитивный, полагая, что федерализация позволила сохранить единство разваливавшейся страны. Вместе с тем возможна и прямо противоположная оценка, в соответствии с которой отказ от унитарности только стимулировал центробежные силы. Однако вне зависимости от любых оценок вполне очевидно, что самым острым вопросом сохранения Иракского Курдистана в составе республики на протяжении всех последних лет оставался вопрос о распределении доходов от нефти между тремя регионами, а также – вопрос об обеспечении безопасности.

15 http://www.slateafrique.com/1621/regionalisme-algerie-democratie-kabylie

16 Понятно, что формальные нормы конституции отражают скорее устремления активной части общества на момент принятия основного закона, чем политическую реальность. Тем не менее даже формальное расширение пространства демократии уже может быть сочтено позитивным шагом.

17 «The Wall Street Journal», 12.06.2014.

18 Al-Bargouti T. The Umma and the Dawla: The Nation State and the Arab Middle East. L., 2008. P. 39.

19 Маварди, Ал-Хасан «Али бин Мухаммад бин Хабиб ал-Басри ал-Багдади. Ал-Ахкам ас-султанийа». Каир-Дамаск-Амман: Ал-мактаб ал-исламий, 1996. С. 13.

20 Маварди. Указ. соч. С. 29–31.

21 До этого момента мы старательно избегали использования термина «архаика». В данном случае архаика понимается не как синоним «традиции», а скорее как антитеза всей бинарной оппозиции «традиция – современность», стремящаяся создать нечто новое посредством имитации воображаемого прошлого. Так, архаичным был нацизм, возрождавший античные мифы в Европе ХХ века, так, архаичны салафиты, воплощающие собственное представление об исламском первовремени и тем самым разрушающие все традиционные нормы современных обществ. Среди прочего см.: Звягельская И.Д. Архаизация и конфликты на Ближнем Востоке // Конфликты и войны XXI века. Ближний Восток и Северная Африка. М., 2015.

22 «Подобно постмодернизму, неомодернизм скептичен и эклектичен, он допускает сосуществование современности и архаики и даже осовременивание архаики и архаизацию современности. Однако, в отличие от постмодерна, он не декларирует полного отказа от позитивного высказывания, а, как и когда-то модерн, чувствует жжение позитивистского огня и стремится обрести истину, пусть и обращаясь к противоречащим друг другу ценностям архаики и модерна» – Звягельская И.Д., Кузнецов В.А. Проблемы государственности на Ближнем Востоке // Свободная мысль, № 4, 2015. http://svom.info/entry/579-problemy-gosudarstvennosti-na-blizhnem-vostoke/

23 Roy O. Globalized Islam: The Search for a New Ummah. London: Hurst & Company, 2002.

Государство умерло? Да здравствует государство!

1 R. Owen. State, Power and Politics in the Making of the Modern Middle East, (London and New York: Routledge, 2000); N. Ayubi. Over-stating the Arab state: Politics and Society in the Middle East (London: IB Tauris, 1996).

2 Следует отметить, что на формирование наследия колониализма, в свою очередь, повлияли разные типы авторитаризма, существовавшие в последние шестьдесят лет.

3 Owen. С. 4.

4 Ayubi. С. 9.

5 N. A. Butenschøn. «State, Power, and Citizenship in the Middle East: A Theoretical Introduction», in N. A. Butenschøn, U. Davis and M. Hassassian (eds.). Citizenship and the State in the Middle East (New York: Syracuse University Press, 2000). С. 5.

6 M. Hudson. Arab Politics: The Search for Legitimacy, (New Haven and London: Yale University Press, 1977).

7 E. Bellin (2004). «The robustness of authoritarianism in the Middle East: Exceptionalism in comparative perspective.» Comparative politics, 36(2): 139–157.

8 Ayubi. С. 3.

9 Там же. С. 3.

10 Owen. С. 3.

11 Anderson. The Egyptian Uprising. С. 30–31.

12 Там же. С. 26.

13 О полемике о неустойчивых государствах см. Robert Rotberg, отрывок из «The Weak State Problem in the Middle East».

14 Рассуждения о государстве и конституции см: M. Hecan. «Interview with Nathan Brown», Analist, September 2014, С. 30–31 (In Turkish).

Центральная Азия: следующий акт драмы?

1 Боевики «Исламского государства» нацелены на Центральную Азию и Россию. Об этом предупреждают российские военные и спецслужбы, http://www.kommersant.ru/doc/2827486.

2 Письмо Председателя Комитета Совета Безопасности, учрежденного резолюциями 1267 (1999) и 1989 (2011) по организации «Аль-Каида» и связанным с ней лицам и организациям, от 19 мая 2015 года на имя Председателя Совета Безопасности. S/2015/358. С. 9. http://www.un.org/ga/search/view_doc.asp?symbol=S/2015/358&referer=/english/&Lang=R

3 Там же.

4 Боевики «Исламского государства» нацелены на Центральную Азию и Россию. Об этом предупреждают российские военные и спецслужбы. http://www.kommersant.ru/doc/2827486

5 http://icsr.info/2015/01/foreign-fighter-total-syriairaq-now-exceeds-20000– surpasses-afghanistan-conflict-1980s/ (дата публикации: 26.01.2015); Lister Ch., Returning Foreign Fighters: Criminalization or Integration? Brookings Institution, 13.08.2015, http://www.brookings.edu/~/media/research/files/papers/2015/08/13-foreign-fighters-lister/en-fighters-web.pdf

6 http://www.aljazeera.com/programmes/specialseries/2015/11/islamic-state– isil-taliban-afghanistan-151101074041755.html

7 Боевики «Исламского государства» нацелены на Центральную Азию и Россию. Об этом предупреждают российские военные и спецслужбы. http://www.kommersant.ru/doc/2827486

8 В Таджикистане заявили, что ИГ выделило $70 млн на создание своих ячеек в Афганистане, http://www.rosbalt.ru/exussr/2015/10/06/1448092.html; А. Князев: ИГИЛ выделяет на Центральную Азию 70 миллионов долларов. Какова доля Казахстана? http://www.youtube.com/watch?v=uxZSifWe8Do.

9 http://fsi.fundforpeace.org/rankings-2015

10 US Drug Enforcement Administration DEA Congressional Testimony – «Narco-Terrorism: International Drug Trafficking and Terrorism – a Dangerous Mix», http://www.justice.gov/dea/pubs/cngrtest/ct052003.html, Accessed August 9, 2012.

11 https://www.transparency.org/research/cpi/overview

12 https://www.cia.gov/library/publications/the-world-factbook/wfbExt/region_ cas.html

13 Sultanistic Regimes / Ed. by H.E. Chehabi, J.J. Linz. Baltimore: Johns Hopkins Univ. Press, 1998.

14 Collins K. Clan Politics and Regime Transition in Central Asia. N.Y.: Cambridge Univ. Press, 2006.

15 Казанцев А.А. «Большая игра» с неизвестными правилами: Мировая политика и Центральная Азия. М.: Наследие Евразии, 2008.

Международный дискуссионный клуб «Валдай» был создан в 2004 году. Своим названием Клуб обязан месту проведения первой конференции, которая состоялась в Великом Новгороде недалеко от озера Валдай.

Цель деятельности Клуба – независимый, объективный анализ и прогноз глобальных политических, экономических, социальных и культурно-гуманитарных процессов, выработка решений по наиболее актуальным проблемам международных отношений, укрепление и развитие диалога между интеллектуальными элитами.

За годы существования Валдайского клуба в его работе приняли участие более 1000 представителей Международного научного сообщества из 63 стран мира. В их число входят профессора крупнейших мировых университетов, а также представители десятков наиболее влиятельных зарубежных «фабрик мысли». Известность в экспертном сообществе получили региональные программы Клуба – Азиатский, Ближневосточный и Евроатлантический диалоги.

Интеллектуальный потенциал Клуба высоко оценивается экспертным сообществом как в России, так и за рубежом. В дискуссиях принимают участие ведущие политические и общественные деятели разных стран. В ежегодных заседаниях Клуба участвовал Президент России.

Некоммерческая организация Фонд развития и поддержки Международного дискуссионного клуба «Валдай» была создана в 2011 году с целью расширения деятельности Клуба и организации новых направлений его работы – научно-исследовательской и информационно-просветительской деятельности, региональных и тематических программ. В 2014 году Фонд полностью принял на себя управление проектами Клуба.

Контакты Фонда клуба «Валдай»:

Адрес: 115184, г. Москва, ул. Большая Татарская, д. 42

Телефон: (495) 734 72 77

Факс: (495) 734 72 77

# Valdaiclub

Valdai Club

Valdai International Discussion Club

www.valdaiclub.com

valdai@valdaiclub.com

Примечания

1

Эта статья – последний крупный академический труд выдающегося российского востоковеда Георгия Ильича Мирского, своего рода его научное завещание. Георгия Мирского не стало 26 января 2016 года, накануне сдачи этой книги в печать.

Content

Гроза с Востока. Как ответит мир на вызов ИГИЛ?
Составитель Ф. А. Лукьянов

Терминологическое замечание

Наши авторы

Предисловие. Политическая каллиграфия

Радикальный исламизм: сила идеи

Исламизм, его становление и эволюция

Идеология и мотивация

Вера и борьба

Заключение

Идеология экстремизма: дискуссия

Образ ИГИЛ в зарубежных СМИ и произведениях массовой культуры

1. Теоретические основы анализа образа ИГИЛ

2. Результаты анализа публикаций в «The New York Times»

3. Результаты анализа фильма и сериалов

4. Заключение

Литература

Миражи и образы. К докладу «Образ ИГИЛ в зарубежных СМИ и произведениях массовой культуры»

Безальтернативная хрупкость: судьба государства – нацизм в арабском мире

Национальное государство в арабском мире: к определению модели

Арабское пробуждение и кризис государственности

Демократия и институты

Суверенитет без суверенов

ИГ – альтернативная государственность?

Проект ИГ

Реализация модели

Альтернатива государству или просто террористы? Дискуссия

Государство умерло? Да здравствует государство!

Дурная наследственность государственности

Распад государства как следствие «арабской весны»

Вызовы государственности

На пути к всеобъемлющим социальным контрактам. Заключительное слово

Завтра была война. Краткий очерк истории Сирии

Центральная Азия: следующий акт драмы?

От составителя. Симбиоз хвоста и собаки

Примечания

Примечания