Галым Сейтназаров

СКВОЗЬ БУРЮ

ПОВЕСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ДРУЗЬЯ

Жаркое, доброе, щедрое лето пришло в аул Тербенбес. Расцвел он пышной зеленью деревьев, кустарников. В прибрежных зарослях блестят на солнце, будто начищенные, длинные, узкие стебли камыша. Куда ни глянь, стоят они густо-густо, и чуть покачивает их гордые головки теплый, ласковый ветерок.

Долгий день слышится над островками и озерами, окружающими Тербенбес, несмолкаемый птичий гомон. Великое множество чаек, уток, гусей, лебедей, пеликанов, бакланов, цапель, нырков и всякой мелкой птицы прилетает весной на озера, богатые рыбой и иной снедью для пернатых гостей. Летят они сюда, в теплый край, на птичьи базары, вить гнезда, высиживать птенцов, растить их, готовить к осенним перелетам.

Стаями носятся птицы с одного островка на другой. Шум их крыльев, нежный посвист ласточек, низко пролетающих над землей и водной гладью, трепетом отзываются в сердце охотника. Осторожно пробирается он извилистыми узенькими тропинками сквозь частое переплетение кустов и сочных трав. Зоркий глаз различает и в высокой траве и в кустарниках птичьи гнезда, а в них — пестрые яйца или голых, неоперившихся птенцов. Охотник не трогает их и неслышно двигается дальше, чтобы не спугнуть с гнезда коричневато-серенькую крякву или иную прилежную наседку.

Радуют людей широко и сильно разросшиеся камыши. Ведь это хороший летний корм для скота. Молодые побеги и стебли камыша сочны и полезны, от них у коров, овец и коз молоко сладкое, жирное. Щурясь на яркое солнце, греются старики, улыбаются, глядят на играющих внуков, на волнистую зелень густых зарослей, радуются.

— Камыша много — значит, зима не страшна, кормов будет вдоволь, — медленно говорит почтенный Хаким-ата.

— Да, да, — удовлетворенно кивает его сосед Косыбай, — урожайное лето… отменный камыш… — задумчиво продолжает он, — надо запасти его побольше на зиму.

В Тербенбесе все, кто имеет коров, овец, коз, уже готовят корма. Но в ауле этим заняты только дети, женщины, старики да старухи. А мужчины весь день, с восхода до захода солнца, рыбачат на озерах и в море.

Тербенбес — небольшой полуостров. С трех сторон берега его омывает Аральское море. А в четвертой, восточной части, разбросано множество маленьких островков, которые почти сливаются друг с другом — так густо заросли они высокими камышами; иные островки и вовсе затерялись среди тростника и стали как бы продолжением Тербенбеса. Со стороны моря полуостров ограждает прибрежная возвышенность. Эта природная стена надежно охраняет жителей от морских штормов и опасности наводнения.

По имени Тербенбеса называется и аул. В нем около ста семей. Длинная песчаная гряда тянется посередине полуострова и делит его на две части. Северная зовется Ишан-аул, и живет там всего десять семей, все из рода мусульманских священников-ишанов.

Поселились они в самом удобном месте, вплотную к восточному склону гряды, как бы говоря всем: «Знай, мол, наших! Не забывайте, кто мы!»

Южную часть Тербенбеса называют аулом Айдоса. Обосновались здесь около девяноста семей. Тут сосредоточена вся жизнь поселка. Айдос-аул очень разбросан: каждый устраивался по своему усмотрению, ставил мазанку или юрту где хотел.

Нынешним летом налетели пыльные бури. Старики говорили, будто оно и к лучшему: «Если летом гуляет вихрь, зима будет хорошей». Может, оно и так. Но ведь пыльные бури не дают покоя ни людям, ни посевам, ни скоту, ни старому жилью. Иной раз сильные ветры наделают много бед, разнесут ветхие юрты и мазанки, разметают по ветру весь скарб. Вот и сегодня пыльная буря надвинулась прямо на Айдос-аул. Черный столб крутящейся пыли приближался неотвратимо и быстро, и не было силы, могущей его остановить. Из юрт выбегали испуганные женщины, тревожно звали детей и внуков, игравших на улице:

— Кутлымурат, скорей домой!

— Сейтимбет, быстрей ко мне!

— Нагым! Скорей, скорей! Вихрь совсем близко!

Женщины кричали и, возбужденные, размахивали руками.

Почти все ребята разбежались по домам. Только Нагым с двумя приятелями так увлеклись игрой в альчики — бараньи косточки, что не слышали голосов женщин, а те, стоя у порогов жилищ, всё кричали:

— Домой! Домой!

Наконец из ближайшей юрты вышла старуха и, невзирая на сильный ветер, быстро направилась к мальчишкам.

— Ну, ты, Нагым, — гневно крикнула она, — смотри у меня! Оглох ты, что ли? И себя и других погубить хочешь? Тебя-то, сироту, аллах не возьмет! А вы, негодники, бегите домой, незачем играть с сиротой, попадет вам за это. И поделом! Будете старших слушать!

Двое мальчишек вскочили и помчались к своим юртам. На улице остался один Нагым. Молча исподлобья посмотрел он на старуху, но с места не двинулся.

Люди боялись оставаться на улице во время пыльной бури. Всякий старался укрыться от нее. Мулла говорил, что несет пыльный вихрь нечистая сила. Злые духи — черти и джинны — затевают свои игры. Множество их кружится, кружится в сумасшедшем танце в пыльных столбах на дорогах, но увидеть их нельзя. Налетают они и на взрослых и на детей. Подхватят, завертят, закружат, а потом бросят на землю, но уже не здоровых, а больных, охваченных безумием. Вылечить ребенка, заболевшего в пыльном вихре, невозможно. И человек навсегда, до конца дней своих, остается немощным, убогим безумцем, так печально заключал мулла. Верили ему неграмотные, темные люди: боялись пыльной бури — крепко закрывали окна и двери; прятали детей от коварных джиннов, спасали от страшной болезни.

…Нагым молчал, а старуха не уходила и продолжала его увещевать:

— Сам аллах сделал тебя сиротой, чем же я могу помочь? Иди домой! Плохо будет, когда возьмутся за тебя злые джинны…

Она пыталась ухватить мальчика за ворот рубашки или за руку. Но он вырвался, и женщина, махнув рукой, поспешила к своей юрте, со страхом оглядываясь на дорогу.

Нагым остался на улице один. Крепко сжав кулаки, откинув со лба спутанные волосы, прижмурив веки, он с обостренным интересом напряженно вглядывался в пыльный столб. Вот он все ближе и ближе… Где же там черти и джинны? Никого не видно. Почему, когда приближается пыльный вихрь, люди торопливо шепчут: «Вихрь, вихрь, иди в дом паршивого, лети в дом плешивого…» Вспомнив об этом, Нагым рассмеялся. «Да и как не смеяться, — подумал он, — ведь в ауле чуть ли не в каждом доме есть один плешивый… А чем он, Нагым, провинился? И почему именно к нему должны нестись злые джинны, закутавшись в пыльное облако?»

Между тем крутящийся столб двигался прямо на него.

Стоя у дверей своих юрт, старухи пронзительно кричали:

— Бедный мальчик сойдет с ума!

— О аллах, вразуми нас, что делать!

— Опомнись, Нагым, беги скорей сюда!

Но он и не думал бежать. Когда пыльный столб приблизился, мальчик вытянул руку, кинулся вперед и стремглав пробежал сквозь пыльную завесу, словно разрывая ее своим телом.

Выглядывавшие из чуть приоткрытых дверей женщины, пораженные страхом и удивлением, не сводили с него глаз. Сложив руки на груди, они шептали молитвы. А друзья Нагыма — мальчишки, наблюдавшие за ним с нетерпеливым любопытством, восхищались его удальством и храбростью. Они гордо поглядывали на старших, и весь вид их говорил: «Смотрите, вот каков наш друг, наш Нагым!»

Пыльный столб промчался вдоль опустевшей дороги и вскоре исчез где-то в прибрежных камышах.

Оставшись один, Нагым пошел к морю. Он задумчиво бродил по песчаному берегу и вновь переживал случившееся. Необычное, смешанное чувство изумления и упорства владело им, когда он пробегал сквозь пыльный столб. На зубах еще поскрипывал песок, грязные ручейки пота сбегали по лицу и шее. Почерневшими ладонями он стирал их, но они всё вновь и вновь собирались тоненькими струйками, щекотно стекали на спину. Он тронул слипшиеся от пота и пыли волосы, потом попытался очистить от песка рубашку и штаны. Нет, видно, так ничего не получится, надо идти домой. Или, быть может, сначала помыться в море, выстирать штаны и рубашку? Он сунул руку в карман, нащупал альчики и стал считать их. Сколько он выиграл? Шесть штук. Неплохо. Но ни к чему они сейчас, не хочется играть. О другом думает сейчас Нагым. Разве есть в ауле человек, который не знал бы, что он сирота. А сироты считаются людьми безродными и бездомными. И говорят, что это унизительно. Каждый думает, что он, Нагым, хуже других. А почему? Только потому, что он сирота? Несправедливо это и обидно. Когда наступает теплая пора, он весну и лето пасет овец и коз. Осенью помогает дедушке Айдосу рыбачить, ставить сети и крючки. И живет он у Айдоса. А где же ему еще быть? Добрый человек дедушка Айдос. Хорошие они люди вдвоем с бабушкой Нурбике. И он очень любит обоих. А недавно Айдос сказал Нагыму:

— Не горюй, внучек, что ты сирота. Погляди на меня, старика, ведь и я был сиротой, а видишь, вырос и работаю не хуже других, и уважают меня люди…

За ужином мальчик рассказал Айдосу, как обидно кричала бабушка Сейтимбета: «Нагым — сирота, безродный, бездомный!» — и запрещала внуку играть с ним. А это слово «сирота» тяжелым камнем лежит на сердце, он чувствует себя одиноким и несчастным.

Старик покачал головой:

— Не суди ее строго, Нагым, ведь она совсем темная женщина; наслушалась нелепых россказней ишана, верит ему и повторяет его глупости. Ничем ты не хуже других ребят. И мы с бабушкой Нурбике любим тебя, как родного. Неправда, что ты безродный и бездомный. Очень хорошим человеком был твой отец Мурат, и прекрасной женщиной, преданной и любящей женой была твоя мать Канигуль… — Айдос задумался и затем продолжал: — До революции, еще при царской власти, работал Мурат на рыбных промыслах в Муйнаке, а Канигуль во всем ему помогала. Мы с бабушкой Нурбике работали там же, на промыслах. Год был неурожайный. Это было трудное время. Бедный люд в аулах голодал. Хорошо было только богачам — баям да ишанам. У них всегда запасы зерна и муки, которые они давали взаймы бедным дехканам[1] и рыбакам, и цены заламывали вдесятеро дороже обычных. Беднота была у них в вечном, неоплатном долгу. Сколько бедный человек ни работал, почти весь его заработок отбирали жестокие баи, хозяева промыслов и жадные ишаны, учившие народ беспрекословной покорности хозяевам.

Нагым не мог спокойно слышать эти слова.

— Почему же все люди были покорны? — спросил мальчик. Глаза его гневно блеснули, он требовательно посмотрел на Айдоса.

— Нет, внучек, не все терпели. Были смелые люди. Они не хотели покоряться богачам, призывали рабочих отказаться от непосильной работы за гроши, требовали справедливой платы за свой труд. Рабочие тогда бросали работу, бастовали. Баи стали терпеть убытки… Да, были такие смелые люди, и среди них твой отец, Нагым. И мать тоже.

— Что же произошло потом?

Старик с горечью продолжал:

— Ишаны и баи пожаловались на непокорных рабочих царскому начальнику, и тот прислал на рыбные промыслы солдат. Рыбаков угрозами и силой оружия заставили возобновить работу, а зачинщики забастовки были арестованы и приговорены царским судом к десяти годам каторжных работ. Среди осужденных были твой отец Мурат и твоя мать Канигуль. Несчастные не вынесли страшных холодов и непосильного труда на каторге. Там они и погибли…

Айдос замолчал. Бабушка Нурбике смахнула с глаз набежавшие слезы.

— Дедушка, а почему мне раньше говорили, что родители умерли от голода, а меня выкормила женщина, у которой умер грудной ребенок?

— Видишь ли, тебя действительно выкормила одна славная женщина, но жил ты все время с нами. Ведь на промыслах у нас с твоими родителями было одно жилье, одна землянка… Золотой человек был твой отец. Много раз выручал меня, работал за меня, когда я болел, делил со мной последнюю рыбу, последнюю лепешку. Когда разразилась беда, твои отец и мать просили меня и Нурбике позаботиться о ребенке. И мы с радостью взяли на себя эту заботу, потому что очень любили твоего отца и мать и хотели во что бы то ни стало сохранить для них ребенка. Ведь мы верили, что они вернутся. Добрая женщина, жена соседа-рыбака, выкормила тебя грудным молоком. А через два года мы уехали из Муйнака в Тербенбес. И было это десять лет тому назад…

— А потом, дедушка?

— Мы не хотели, чтобы здесь знали, что ты сын осужденных на каторгу зачинщиков забастовки. Мы боялись, что это может повредить и нам и тебе. Поэтому сказали, что родители твои умерли от голода и мы их не знаем. А теперь, когда в нашей стране уже четыре года как свергли царя и установилась Советская власть, нам нечего скрывать, чей ты сын. Пусть все знают, что тебя осиротили угнетатели трудового народа… Вот так, мой мальчик, обстоит дело. Держи голову выше, не стыдись, а гордись своими родителями. Не безродный ты человек, а сын защитников своего народа, честных и смелых людей.

— А родственников моих вы, дедушка, не знали?

— Знал брата твоей матери — Оринбая. На будущей неделе мы поедем в аул Акбетку. Там живет твой дядя. Он уже не раз просил, чтобы я привез тебя, хочет познакомиться с сыном своей сестры. Много лет он даже не знал, жив ли ты. Я рассказал ему о тебе, когда мы встретились три года тому назад на рыбном промысле в Акбетке, где я работал один сезон… Трудно живется Оринбаю: семья большая, детишки малы, помощников еще нет. Только бабушке Нурбике я рассказал о встрече с твоим дядей Оринбаем, потому что в то время еще хозяйничали у нас богачи. Думал я: не пришло еще время говорить правду о твоих родителях, о твоем отце, который был врагом баев и их прислужников…

Прошло несколько дней, и Нагым с дедушкой поехали в Акбетку. Там Айдос познакомил его с высоким, очень худым человеком и сказал:

— Нагым, это твой дядя Оринбай.

Они вошли в глинобитную лачугу — жилище Оринбая. Все здесь говорило о крайней бедности, почти нищете. Дядя погладил черноволосую голову мальчика.

— Единственный сын моей единственной покойной сестры… — сказал он тихо и печально; казалось, разговаривал он не с гостями, а с самим собой.

Нагнувшись над плетеной корзиной, Оринбай вытащил из нее старые штаны, рубашку и протянул Нагыму:

— Возьми, сынок; это все, что у меня есть. Беден я, трудно мне, очень трудно. Работаю один, а в семье нас восемь человек. Но ничего не поделаешь. Приезжайте в будущем году; надеюсь, тогда дела мои поправятся. Старшему сыну будет уже тринадцать лет, второму — одиннадцать, они станут настоящими помощниками, и нам будет легче прокормиться… Да и тебе, Нагым, наверно, помогу.

Оринбай понурился. Айдос ласково положил руку ему на плечо:

— Не горюй, браток, всем нам трудно. О помощи Нагыму теперь не думай. Ему хорошо у нас, для меня и Нурбике он родной внук. А у тебя, я вижу, своих детей хватает; нелегкое это дело — прокормить такую семью. Но я верю: начнут работать сыновья, заживете лучше. Не правда ли? — Старик ободряюще улыбнулся.

— Да сбудутся добрые слова твои, хороший человек, — поблагодарил Оринбай.

Переночевав у дяди, Нагым с Айдосом возвратились в Тербенбес. И занялся мальчик обычными своими делами: пас овец и коз, ходил собирать хворост на топливо, помогал готовить корм на зиму для скота, резал камыш.

Видел Айдос, как старательно работает Нагым. Понимал и то, как хочется мальчику побыть среди своих сверстников, но к вечеру от усталости у него слипались глаза, не влекли ни игры, ни забавы.

За ужином, глядя на осунувшееся лицо Нагыма, Айдос сказал:

— Отдохни немного, сынок. Хоть два дня побегай, поиграй с ребятами, а я скажу людям, что присмотрю за стадом вместо тебя.

Рано утром Нагым наскоро поел и побежал к морю. Он лег на песок и устремил взгляд в чистое, синее-синее небо, слушал тихие всплески волны, лениво вползавшей на берег, пересыпал с руки на руку теплый песок, перебирал красивые белые, розовые, жемчужно-серые ракушки, складывал их маленькими горками. На берегу полно морских ракушек. «Прибежали бы сюда Кутлымурат и Сейтимбет, — думал мальчик, — славно было бы поиграть с ними в ракушки…»

А приятели в это время как раз шли к морю, им самим хотелось повидаться с Нагымом, поиграть с ним. Кутлымурат шел быстро, Сейтимбет еле поспевал за ним, то и дело оглядываясь назад.

— Чего это ты назад смотришь? — рассердился Кутлымурат. — Все еще боишься своей бабки? Трус, вот ты кто!

Сейтимбет шмыгнул носом:

— Легко тебе говорить. А мне теперь от бабушки попадет. Она меня не пожалеет и наговорит отцу, что я не слушаюсь и вожусь с сиротой. Отец знаешь как мне всыплет!

— Да ну ее, твою бабушку! Чего она взъелась на Нагыма?

— Откуда мне знать? Твердит все, чтобы не играл с ним и даже близко не подходил. Говорит: «Несчастье сироты и на тебя ляжет черной тенью». Только ты не рассказывай об этом Нагыму, я люблю его, мне всегда интересно с ним. И потом, Нагым такой храбрый… Вот бы мне таким стать.

Кутлымурат от удивления даже рот раскрыл:

— Как это «ляжет черной тенью»? Что это значит?

— Кто его знает? Бабушка так говорит. А что это, я и сам не знаю.

Кутлымурат нахмурился:

— Вот что я тебе скажу: никогда и никому такое не говори. Нагым обидится и совсем перестанет с нами водиться. Он ведь самый смелый и добрый среди нас. Помнишь, мы все попрятались от пыльного вихря, а он один не побоялся выйти ему навстречу. И прошел сквозь него. Нагым — настоящий храбрец, и уж поверь, если узнает, что ты повторяешь злые и глупые слова своей бабушки, навсегда бросит тебя!

— Да ты что, — сказал Сейтимбет, — мне даже в голову не приходило рассказывать Нагыму, что говорит про него бабушка. Аллах с ней!

— И не только Нагыму, никому не повторяй этих слов. И смотри не будь трусом.

Немного погодя они увидели Нагыма. Опустив голову, он медленно шел вдоль берега. Мальчики побежали к нему.

— Здорово, Нагым! Сыграем в альчики или ракушки? — крикнул Кутлымурат.

— Что-то не хочется, — грустно отозвался Нагым.

Втроем они молча шагали по берегу. Наконец Нагым нарушил тягостное молчание:

— Знаете, о чем я думаю?

— О чем? — выжидательно уставились на него ребята.

— Всегда ли вы будете вместе со мной, всегда ли мы будем верными друзьями…

Он остановился, широко расставил ноги, поднял голову и перевел пристальный и выжидательный взгляд с Кутлымурата на Сейтимбета. Загорелое лицо его было серьезным и печальным.

— Я хочу, чтобы вы сказали мне честно и откровенно: крепка ли наша дружба и будет ли она всегда между нами?

Мальчики обрадовались, что Нагым прервал молчание, и заговорили наперебой:

— Верь мне, Нагым! Что бы ни случилось, мы всегда будем вместе! — Кутлымурат протянул руку: — Клянусь Кораном[2]!

— И я, и я клянусь Кораном, что всегда буду твоим другом! — воскликнул Сейтимбет.

Они давали друг другу обещание и, подражая старшим, клялись Кораном. Не зная, почему взрослые клянутся Кораном, не зная, что в нем написано, мальчики в любом споре ссылались на Коран, думая, что этим скрепляют и подтверждают обещание, придают убедительность своим словам.

Но жизнь в бедной семье, постоянная нужда, необходимость с ранних лет пасти чужой скот многому научили Нагыма. Он знал то, что было неведомо его друзьям. Не раз видел он, как люди клялись Кораном, хотя говорили неправду, или, невзирая на клятву, обещаний своих не выполняли.

Улыбаясь, он поглядел на своих друзей:

— Не надо клясться Кораном, ведь вы не знаете, что в нем написано.

— Ты что же, не веришь нам? — спросил Кутлымурат.

Нагым кивнул головой:

— Не верю. Ведь вы удрали, оставили меня одного, когда налетела пыльная буря. Разве друзья покидают товарища в опасности?

Сейтимбет молча почесал затылок.

Не зная, что ответить, мальчики опустили головы и большими пальцами ног чертили какие-то узоры на песке.

Нагым видел, что друзья растеряны, ему стало жаль их. «Что толку их ругать, — подумал он, — обидятся на меня, и пойдет наша дружба врозь, а это совсем плохо. Надо что-нибудь придумать».

— Вот что, ребята, — заговорил он снова, — давайте сделаем так. Завтра мы все поедем на Мерген-атау[3]. Будем искать яйца чаек и уток. Может, найдем утиные гнезда, в которых есть птенцы; возьмем несколько птенцов, принесем домой, будем за ними ухаживать, вырастим их. Согласны?

Мальчики обрадовались; они запрыгали, стали хлопать в ладоши.

— Ура! — закричал Кутлымурат. — И никому ни слова! Только мы втроем. Я захвачу с собой полный кувшин воды!

— А я возьму лепешек с икрой! — воскликнул Сейтимбет. — Ой какие они вкусные! Мама говорила, что будет сегодня печь их. Я попрошу побольше. Она добрая, никогда мне не отказывала и сейчас не откажет.

Нагым молчал. Ах, если бы он мог захватить с собой вкусные лепешки или еще чего-нибудь… Но что поделаешь, беден дедушка Айдос. Бабушка Нурбике с радостью дала бы ему на дорогу и вкусных лепешек и сыру, но ведь еды дома в обрез…

После долгого молчания Нагым сказал:

— Я попрошу у дедушки Айдоса лодку. Он хороший и не откажет мне.

Мысль о предстоящей поездке в Мерген-атау очень обрадовала приятелей. Они развеселились, бросились в воду и долго купались, потом играли. Далеко разносились вокруг их звонкие голоса.

ОХОТНИЧИЙ ОСТРОВ

Среди множества островков, окружающих Тербенбес, Мерген-атау особенный, вроде заповедника. Птиц там гнездится видимо-невидимо, он прямо кишит дичью, ни на каком другом острове столько не увидишь. Здесь и белые лебеди, и гуси, и утки, и лысухи… Изобилие пернатых — настоящее раздолье для охотника.

В охотничий сезон от зари до зари на Мерген-атау непрерывно звучит не только многоголосый птичий переклик, но и частая стрельба. Здесь много охотников; иные проводят тут целый месяц кряду. Со всех сторон слышишь пальбу. Не знаешь, кто, куда, откуда стреляет; долго ли попасть под шальной заряд дроби. Неискушенному человеку ходить на остров страшно — того и гляди, подстрелят ненароком. А в траве и кустарниках прилажено много силков и капканов, тут тоже надо глядеть в оба, чтобы не угодить в них.

Однажды забрел сюда рыбак Кутым из Тербенбеса. Натерпелся страху и закаялся ходить на Мерген-атау. «Не приведи аллах, — говорил он, — попасть на остров в пору охоты. Ноги моей там больше не будет!»

Не один Кутым так думал. Многие жители Тербенбеса считали Мерген-атау запретным островом. Кроме охотников, мало кто здесь бывал. А если невзначай и забредал кто-нибудь в поисках отбившейся от стада овцы или козы, то мигом поворачивал обратно, заслышав стрельбу.

Когда юные друзья — Нагым, Кутлымурат и Сейтимбет — подошли к Мерген-атау, на берегу не было ни души. Только с резким криком носились в воздухе белые чайки да слышалось кряканье уток в зарослях камыша.

Мальчики направились в глубь острова. Раздвигая кусты, они увидели на примятой траве человеческие следы. Узенькие тропинки вились прихотливо, неожиданно сворачивали то вправо, то влево, пересекались и вновь расходились в разные стороны, уводя все дальше и дальше в спутанные заросли и, казалось, вовсе непроходимые чащи островка. Это были следы охотников, охотничьи тропы.

Заслышав шум в камышах, мальчики останавливались, выжидали, пока все затихнет, потом снова продолжали путь. Конечно, не птиц они опасались. Боялись диких кабанов. Дедушка Айдос предупредил, чтобы они избегали встречи с кабанами. А услышать их можно еще издали, потому что обычно эти животные передвигаются шумно, с треском ломая кустарник. Самое разумное — уйти от них подальше в сторону, не попадаться им на глаза.

Проплутав около часу и ничего не найдя, Нагым остановился:

— Так идти не годится. Чего мы без толку втроем толчемся на одной тропке или плетемся гуськом друг за другом? Один ничего не нашел, а за ним двое других тоже ничего не найдут. Надо нам разделиться и каждому идти по своей тропе, втроем мы и увидим втрое больше. Если один из нас найдет гнездо, он должен свистом позвать двух других. Тогда мы соберемся и решим, что делать, если в гнезде окажутся яички или птенцы.

Сейтимбет испуганно уставился на Нагыма:

— Как же так? Выходит… я один должен здесь плутать в кустах? Совсем один?

Кутлымурат рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Эх ты, трусишка! Ну не говорил ли я тебе, Нагым, что он трус? И зачем только он увязался за нами?

Сейтимбет обидчиво возразил:

— А чем я хуже вас? Ничего я не боюсь, захотел и пошел. И никакой я не трус. А привыкну, так и вовсе бояться не буду. Правда, немного страшновато…

Теперь рассмеялся Нагым:

— Не боишься, но страшновато, да? Эх ты, охотник! А чего тут бояться? Ничего здесь страшного нет. И мы рядом. Давай сделаем так: я пойду по правой тропинке, Кутлымурат — по левой, а ты — по средней. Мы по краям, ты — посередине. Согласен?

Сейтимбет обрадовался:

— Конечно, согласен. Пошли дальше!

Мальчики двинулись вперед. Но прошли совсем немного, как вдруг раздался испуганный крик Сейтимбета. Ребята кинулись к нему.

— Что случилось? — спросил подбежавший Нагым.

— Змея!.. — глядя перед собой округлившимися глазами, стонал Сейтимбет. — Огромная…

— Где? — Нагым увидел в траве ужа. — Где ты увидел змею? Ведь это — уж! Он не опасный. Хочешь, в руки возьму? Не стыдно ли, всякой малости боишься. То тебе одному страшно идти, то ужа испугался… Как брать тебя с собой на охоту?

Сейтимбет виновато смотрел на Нагыма. Он боялся, что друзья оставят его одного или вовсе прогонят.

— Как же теперь быть? Что нам с ним делать? — сказал Нагым, обращаясь к Кутлымурату. — Это же ты хотел, чтобы он пошел с нами…

Кутлымурат недовольно поморщился.

— С тобой, Сейтимбет, недолго и самому в трусы попасть… — Он обернулся к Нагыму: — Но не оставлять же его одного?.. Нагым, пусть он походит с нами. Может, смелее станет.

— Ну хорошо, — согласился Нагым. — Нельзя его оставить одного. Пусть попривыкнет с нами. Бери его с собой, Кутлымурат, идите вместе. А если что случится, посвисти мне. Я прибегу… — Он строго посмотрел на Сейтимбета и добавил: — Иди, ничего не бойся!

Мальчики пошли теперь вперед не по трем, а по двум тропинкам.

Двигались они довольно медленно, потому что разросшиеся камыши и кустарники делали многие места совсем непроходимыми и следов там никаких не было. Кутлымурат старался обходить эти места, держась хотя бы едва заметной тропинки. А ведь птицы у тропинок не гнездятся, они прячут свои гнезда от постороннего глаза в непроходимых чащах камыша и джангила[4].

Кутлымурат все дальше углублялся в зеленое море листвы, за ним по пятам осторожно шагал Сейтимбет. Что и говорить, не придавал им храбрости почти вечерний сумрак в густом кустарнике. Ветки джангила так тесно переплелись над их головами, что солнечные лучи почти не проникали сюда через сплошной зеленый покров. Ребята пристально вглядывались, отыскивая на земле, в колеблющемся зеленоватом свете, хоть какие-нибудь признаки птичьего гнезда. Но все было напрасно. Они слышали разноголосый гомон птиц и даже, казалось, жалобный писк птенцов где-то поблизости, но сколько ни вглядывались, осторожно раздвигая ветви, ни гнезда, ни птенцов не видели.

Сейтимбет уже начал жаловаться на усталость:

— Чего мы тут попусту ходим и ходим? Сам видишь, нет в этом месте птичьих гнезд. Может, надо в другую сторону идти?

Кутлымурат и сам уже начал терять терпение и сердиться. Ему казалось, что всему виной Сейтимбет, который уныло плетется сзади, боясь сделать шаг в сторону. «Лучше бы я одни искал, — досадливо думал Кутлымурат. — Пошел бы быстрей и в другом направлении, — глядишь, на новом месте и нашел бы хоть какое-нибудь гнездо кряквы или лысухи. А Сейтимбет не только трус, но еще и ленивый. Зря мы его взяли с собой. Какой из него охотник? Надо бы сразу отвязаться от него тогда, когда он кричал, а теперь тащись с ним аллах знает куда… Может быть, здесь в самом деле неудачное место?»

Досада и нетерпение охватили Кутлымурата, и он хотел было повернуть назад, но тут же подумал: «А что скажет Нагым? Сколько раз было говорено, что охотник должен быть терпеливым и настойчивым».

Мальчик раздвинул высокий камыш и огляделся. Солнце стояло уже высоко, был жаркий полдень. Кутлымурат и Сейтимбет проголодались.

— Хорошо бы сейчас поесть, — шмыгнув по привычке носом, робко сказал Сейтимбет.

— Еще рано, — недовольно ответил Кутлымурат, — сперва надо что-нибудь найти. А то плетемся с пустыми руками, и выходит, что, еще ничего не сделав, уже собрались есть.

Сейтимбет хотел возразить, что охотники иногда целый день ищут дичь, но в это время ребята услышали тонкий протяжный свист Нагыма. Они радостно встрепенулись. Кутлымурат ответил другу таким же свистом и быстро повернул в ту сторону, откуда слышался призыв. Продираясь сквозь заросли джангила, мальчики вскоре увидели Нагыма недалеко от того места, где оставили лодку. Он весело смеялся, глядя на друзей. На загорелом лице ярко блестели глаза и белые зубы.

— Вы чего приуныли? Или охота была неудачной? Похоже, вы с пустыми руками. А я вот нашел утиные гнезда, и даже не очень далеко пришлось ходить. Теперь, как говорит дедушка Айдос, чем издалека возить телегой, лучше вблизи носить мешком. Принимайтесь, друзья, за дело, тут много гнезд. Птенцов еще нет, а яичек полным-полно. Только чур! Всех яиц из гнезда не брать. Возьмем из каждого по паре, а остальные пусть утки высиживают, птенцы будут. А сейчас помолчим. Идите за мной тихо-тихо…

Они прошли совсем немного, осторожно раздвигая камыши. И вскоре Нагым показал ребятам большое гнездо. Нагнувшись, он взял из него два яйца и приложил к уху.

— Не пойдет, — сказал он и, усмехнувшись, подмигнул ребятам. — Там уже птенцы. Поищем в других. — Он осторожно положил яички на пуховую подстилку гнезда.

Втроем мальчики двинулись дальше. Не прошло и часа, как они собрали больше десятка свежих яиц. А птенцов так и не увидели. Невдалеке в маленьком озерце, окруженном камышами, плавала стая уток, но оказалось, что добраться к ним трудно: здесь было глубоко. Все же Нагым и Кутлымурат хотели тихонько подплыть к стае и схватить хотя бы одну утку. Но Сейтимбет заупрямился. Он боялся сам и не хотел пускать в воду друзей. Ему было страшно оставаться одному.

— Ну, если не поплывем за уткой, тогда давайте обедать. Ведь мы завтракали совсем рано, а теперь время уже перевалило за полдень, — сказал Нагым.

— Давайте, давайте, — оживился Сейтимбет, — я мигом разведу костер!

Он быстро собрал валежник, сноровисто поджег его, и вскоре среди сухих сучьев заплясали веселые огоньки.

Ребята сварили добытые в гнездах утиные яйца, аппетитно уплетали их с лепешками. Ох и вкусной же показалась им эта еда!

— Охотник ты неважный, зато мастер хорошо поесть, — смеясь, сказал Кутлымурат, глядя, как Сейтимбет уплетает третье яйцо.

Сейтимбет ничего не ответил. Он сосредоточенно жевал, исподлобья глядя на Нагыма.

— Перестань его пилить, — сказал Нагым. — Ведь он раньше никогда не ходил на охоту, не бывал на Мерген-атау. Вот походит с нами, научится охотиться. Правда, Сейтимбет?

— Да, — пробормотал тот с набитым ртом.

— Научится… — насмешливо хмыкнул Кутлымурат. — Наверно, придется его таскать сюда целое лето, пока он привыкнет сам ходить по охотничьей тропе, не дрожа от страха.

— Оставь его в покое, — опять вступился Нагым. — Ты тоже не сразу стал охотником. Конечно, постепенно он привыкнет, и мы ему поможем. На то и дружба, чтобы помогать друг другу. Я хочу, чтобы мы втроем всегда дружили.

— И мы тоже хотим, — разом откликнулись Кутлымурат и Сейтимбет.

— Вот и хорошо. Кончайте есть и пойдем дальше. Сейтимбет, погаси костер!

Тот с готовностью вскочил, побежал к берегу, зачерпнул котелок воды, вернулся и вылил его в огонь. Костер зашипел и погас.

— Так и надо, — сказал Нагым. — Дедушка всегда говорит: «На охоте аккуратно поешь, аккуратно огонь загаси, чтобы не было в камышах пожара». А теперь давайте купаться!

Все трое бросились в воду, с наслаждением плавали, кувыркались, ныряли, а потом растянулись на песке под горячим солнцем. Нагым радовался, что он не один, все кругом виделось ему прекрасным: и лазурное небо в вышине, и бесконечное, сколько видит глаз, колышущееся зеленое море камышей, и лениво ползущие на песок волны в белых, словно кружевных, оборках по краям. Хорошо ему с друзьями здесь на морском берегу! И кажется, что это ему улыбается ласковое солнце.

ЧЕЛОВЕК В МОРЕ!

Как неожиданно все меняется на море! Только что стояла тихая, почти безветренная погода, ни единого облачка на небе. Но вот внезапно подул ветер, пригнал сперва целые стаи маленьких облаков, а потом тяжелые серые тучи. Все быстрей и быстрей катятся из морской дали к берегу свинцово-серые волны, большие и грозные.

Мальчики вскочили и стали торопливо натягивать штаны и рубашки.

— Поедемте домой, страшно здесь становится. Смотри, как ветер разыгрался! Волны все выше заливают берег, того и гляди, попадем в грозу и ливень, — сказал Сейтимбет.

— Вот еще выдумал! — насмешливо отозвался Кутлымурат. — Опять струсил? Ветра испугался? Мой папа говорит, что при таком ветре хорошо идти под парусами… Поедем домой вечером, а сейчас давайте собирать ракушки. Как ты думаешь, Нагым?

Нагым молчал. Поднявшись на песчаный холм, он пристально вглядывался в море. Сложив козырьком над глазами ладони, он пытался что-то рассмотреть.

Сейтимбет и Кутлымурат подбежали к нему и стали смотреть в ту сторону, куда напряженно вглядывался Нагым.

— Ты что там ищешь? — нетерпеливо спросил Сейтимбет. — Давай побежим домой!

Нагым укоризненно посмотрел на него:

— Глаза-то у тебя есть? Смотри получше! Вон там, со стороны острова Ырза-атау, что-то движется. Кутлымурат, а ты не видишь?

Сначала Кутлымурат ничего не мог разглядеть. Но через несколько минут он увидел какой-то черный предмет, плывущий по волнам.

— Может, кабан? — тревожно проговорил он.

Нагым и Сейтимбет не проронили ни слова. В самом деле, а вдруг это дикий кабан?

Нагым вспомнил рассказы дедушки Айдоса: кабаны часто переплывают с одного островка на другой в поисках пищи или попав в какую-нибудь беду; спасаясь от пожара или от более сильного зверя, дикие кабаны стаями покидают свое лежбище… Вообще на безлюдном Мерген-атау всякая неожиданность может приключиться, думал Нагым. Ему несколько раз довелось видеть плывущих кабанов. Но сейчас, пристально вглядываясь, он заметил в движении черного предмета что-то необычное: он не плавал, его просто носило по морю. Огромные волны то высоко поднимались, то швыряли его с размаху вниз.

— Нет, ребята, это не кабан, — сказал наконец Нагым. — Здесь что-то другое. Подойдем ближе к берегу, там лучше рассмотрим.

— Я не пойду, — заупрямился Сейтимбет, — бежим лучше домой! Если это не кабан, так джинн или черт. Скорей домой!

Нагым и Кутлымурат хмуро и осуждающе посмотрели на товарища. Он смутился, стал прятаться за спину Нагыма, захныкал:

— Вот увидите, беда будет… Это плохо кончится…

— Если ты так боишься, беги домой, — сказал Нагым, — мы тебя не держим.

— Не пойду я один.

— Тогда иди с нами и помалкивай, а то…

Сейтимбет замолчал. Он часто вздрагивал и все норовил держаться за руку Нагыма.

Между тем черный предмет стремительно несло к берегу. Нагым неожиданно громко закричал:

— Это лодка! Человек, человек в море!

В первую минуту мальчики растерялись и молча глядели друг на друга.

— Пойдем, — сказал решительно Нагым. Голос его прозвучал очень тихо, как будто он чего-то опасался.

— Я с тобой, — почему-то тоже тихо проговорил Кутлымурат.

На берег выбросило разбитую лодку, и набежавшая волна уже не утащила ее назад в море. Теперь, в десятке метров от них, ребята хорошо разглядели: человек! Они бегом бросились к нему; войдя в воду, ухватились за борт лодки и вытащили ее на берег. Человек цепко держался за лодку.

Голова его была откинута назад, глаза закрыты, длинные волосы спутаны, губы крепко сжаты, казалось, для того, чтобы не глотать воду; ситцевая рубаха на нем вся изорвана.

Потрясенные увиденным, мальчики действовали безмолвно. Втроем они вытащили лодку подальше на берег, разжали пальцы человека, конвульсивно сжимавшие доску, и осторожно положили его на песок.

Нагым уверенно стал оказывать помощь пострадавшему. Прежде всего он сделал ему искусственное дыхание — поднимал и опускал его руки, растирал ему грудь. Из носа и рта человека полилась вода — видимо, он много ее наглотался. Через некоторое время появились признаки жизни, он начал стонать.

Только теперь ребята разглядели, что неизвестный весь изранен. На теле виднелись следы порезов, как будто неглубоких, но их было много.

— Похоже, что его изуродовали ножом, и, наверно, очень острым, — сказал Нагым. — Три года тому назад мы с дедушкой Айдосом нашли в поле человека, который тоже был изранен ножом. Это наш пастух. Он потерял тогда много крови. А у этого человека вода смывала и смывала ее… Наверно, он, бедняга, тоже потерял много крови.

— Что же теперь делать? — спросил Кутлымурат.

— Сам не знаю. Раны того пастуха мы с дедушкой Айдосом засыпали золой от сгоревшего куска кошмы. А что теперь надо сделать, не знаю.

Пока мальчики в нерешительности стояли около распростертого на песке незнакомого человека, солнце стало клониться к закату. Из разорванных облаков оно выглядывало уже не такое жаркое, как днем.

— Смотри, Нагым, как низко стоит солнце. Надо ехать домой. Бабушка ругать будет, если я до темноты не вернусь, — сказал Сейтимбет.

Нагым помолчал. Потом поднял голову и решительно ответил:

— По-твоему, выходит, можно бросить человека без помощи? Нет, нельзя оставлять его здесь. Он может умереть от потери крови. Мы должны взять его с собой и доставить к дедушке Айдосу. Только договоримся: ни-ни, никому ни слова. Никто не знает, что здесь произошло, и никто, кроме дедушки, знать не должен. Поняли? Согласны?

— Поняли.

— Мало того, что поняли. Поклянитесь, что будете молчать!

— Если я кому-нибудь скажу хоть слово, — торопливо заговорил Сейтимбет, — пусть меня покарает дух предков, клянусь Кораном! Если я нарушу клятву, то пусть я буду…

— Довольно, хватит, — рассмеялся Кутлымурат. — Клятвы давать ты, я вижу, умеешь…

— Стойте, ребята, — сказал Нагым. — Давайте поклянемся нашей дружбой. Кто нарушит клятву, тот нам не друг!

— Давайте, — отозвался Сейтимбет.

— Вот и хорошо. — Нагым протянул вперед раскрытую ладонь правой руки, Сейтимбет и Кутлымурат положили свои ладони сверху.

— Клянусь дружбой! — сказали они разом.

— Теперь за дело! — воскликнул Кутлымурат. — Давай, Нагым, бери раненого за плечи, а мы с Сейтимбетом за ноги, и перенесем его в лодку.

Так они и сделали.

Нагым взялся за весла, Кутлымурат — за руль. Спасенный человек лежал на дне лодки и все время стонал. Мальчики обеспокоенно поглядывали на него. Мысли их были заняты одним: поскорее доставить раненого к дедушке Айдосу.

Нагым изо всех сил налегал на весла. Попутный ветер помогал быстрому ходу лодки. Уже начало темнеть. Высоко в небе сквозь разрывы облаков показался серебристый тонкий полумесяц.

АЙТБАЙ

Глинобитный домик дедушки Айдоса стоял на краю аула, недалеко от берега моря. Дверь его жилища была открыта для всех. Что бы ни случилось в ауле — радость или горе, ссора между соседями или в семье, — односельчане шли за советом к Айдосу. И как он рассудит, так тому и быть. Любили они старика: справедлив и строг был он, бескорыстен и добр. Умудрили его долгие годы нужды и лишений, трудных скитаний в поисках работы и хлеба. Видел он несправедливость баев и верных друзей их, таких же несправедливых, жадных ишанов и судей — кази, которые называли себя духовными лицами, слугами аллаха. Да, все они были заодно — и баи и духовенство. Все они угнетали бедных дехкан, рыбаков и охотников, забирали себе львиную долю урожая, рыбы, дичи. Горькие думы о тяжелой жизни сделали печальными глаза Айдоса. Редко видели люди улыбку на темном, изрезанном глубокими морщинами лице старика. Но все знали, что доброе у него сердце, всегда поможет он советом и делом человеку, попавшему в беду.

…Уже совсем стемнело, когда лодка причалила к берегу. Мальчики осторожно подняли раненого и перенесли его к дому Айдоса. Здесь они остановились и опустили свою ношу на песок.

Через старую камышовую дверь просачивались тонкие нити света. Видимо, старик не спал, обеспокоенный долгим отсутствием Нагыма и его друзей. Ведь ребята должны были вернуться еще вечером.

Когда Нагым переступил порог дома, он увидел, что Айдос и бабушка Нурбике сидят у очага и, похоже, даже не собирались ложиться спать. Глядя на мальчика, старик укоризненно молвил:

— Ну, как дела? Много птенцов нашли? Где ты был так поздно? Где твои товарищи, где лодка?

Видя, что Нагым как-то растерянно молчит, старик забеспокоился, почуяв неладное.

— Говори, что случилось, — требовательно и громко сказал он.

— Дедушка, — торопливо и сбивчиво заговорил Нагым, — лодка цела, все в порядке… — Мальчик глубоко перевел дыхание. — Мы нашли раненого человека… Он без сознания, а Сейтимбет…

— Постой-постой, — прервал его Айдос, — какой человек? Кто ранен? Где он?

— Здесь, дедушка. Мы втроем перенесли его из лодки к нашему дому.

Айдос стремительно поднялся:

— Здесь? Так чего же мы стоим? Надо внести его в дом. Нурбике, приготовь чаю и горячей воды.

Вместе с Нагымом он вышел, и вскоре при помощи мальчиков незнакомца внесли в дом.

Сейтимбет и Кутлымурат собрались уходить. Айдос предупредил их, чтобы никому не говорили о раненом. Ребята пообещали.

Далеко за полночь в доме Айдоса горел огонь. Старик вместе с женой и Нагымом промыли и перевязали раны незнакомца, который все не приходил в сознание, стонал, метался и бредил. Нурбике терпеливо и осторожно понемножку вливала ему в рот теплый крепкий чай. Когда раненый наконец перестал бредить и успокоился, Айдос и Нурбике забылись коротким сном. Утомленный событиями беспокойного дня, Нагым крепко заснул.

На горизонте уже обозначалась первая, тончайшая ниточка рассвета.

Трое суток пробыл незнакомец на попечении Айдоса и Нурбике. Ножевые раны на его теле слегка затянулись, он поправлялся.

Теперь после работы то Айдос, то Нурбике, то Нагым, а иногда все вместе они садились у края кошмы, на которой лежал раненый, и слушали его рассказы о жизни, об удивительных переменах, происходивших в северном городе Петрограде, в Москве и в их родном Туркестане.

Звали его Айтбай. Он был сиротой, мать и отец умерли от голода, как и многие, многие тысячи других, потому что никто им помощи не оказывал, не спасал от голодной смерти. Каким чудом уцелел трехлетний Айтбай, он и сам не знает. Вырос он в Ходжейли. С детства батрачил у богатого бая, пас его огромные стада вместе с другими, взрослыми пастухами. Ничего не видел и не знал он, кроме скота и бескрайних степей. Только еду и какие-то рваные обноски вместо одежды давал ему бай за работу. Лето сменялось зимой много раз, пока он вырос и стал взрослым парнем, сильным, закаленным, выносливым в жару и холод.

Но вот началась в его жизни полоса больших и важных перемен. Его призвали служить в армию. Уехал он из родной Каракалпакии в далекий город Москву, жил там в казармах почти два года. Здесь он и встретился с людьми, которые принесли свет знания в его жизнь. Это были солдаты-большевики, и первым из них был друг Григорий Рожко, научивший Айтбая читать. Большевики обучили его не только грамоте. Они рассказали, как нужно бороться против богачей, как добиваться свободы и достойной человеческой жизни для бедных, для трудового человека. Вместе с этими солдатами в Москве он боролся против капиталистов, против царских генералов и офицеров, за власть рабочих и крестьян, за Советскую власть.

Когда в 1917 году Советы победили, Айтбая, вместе с другими товарищами-большевиками, правительство направило в Хиву, в Нукус, а потом в Муйнак устанавливать Советскую власть в Каракалпакии.

Как большевика Айтбая прислали на родину, чтобы он здесь, зная язык каракалпаков, обычаи и нравы народа, организовал бедноту и всех трудящихся для борьбы против баев, ишанов и басмачей[5].

— Надо с ними навсегда покончить, — говорил Айтбай, — иначе нам не сохранить сильное и прочное Советское государство.

По поручению ревкома Айтбай направлялся в Акдарью для того, чтобы создать волостной Совет из рабочих, дехкан, пастухов и рыбаков. Но случилось так, что по дороге, в море, на него напали бандиты-басмачи и увезли с собой.

— Я думал, что они меня убьют, — продолжал Айтбай, — и был готов к этому. Но, как видите, жив остался. Басмачи не могли договориться между собой, что со мной делать. Одни кричали: «Убить его и бросить в море!», другие настаивали на том, чтобы пытками заставить меня отказаться от моих убеждений, от борьбы за Советскую власть. Верх взяли третьи. Эти сказали: изувечить меня и бросить в море в разбитой лодке. Если доберусь до берега, пусть все видят, что ждет тех, кто перестает повиноваться власти старых хозяев — ишанов и баев. Вот так и получилось, что меня, безоружного, бандиты изрезали ножами, а затем бросили в старую, полуразвалившуюся лодку и оттолкнули ее от парусника. Почти сутки носило меня по волнам в море. Я истекал кровью, обессиленный, много раз терял сознание. Помню только, что изо всех сил держался за борт лодки и все же надеялся, что волны прибьют меня к берегу, а там найдутся добрые люди, которые мне помогут. Ну, а что было дальше, это вы знаете лучше, чем я.

— Что же ты намерен теперь делать? — спросил дедушка Айдос.

— Дорогой друг, я прошу помочь мне уехать отсюда. Басмачи думали покорить или убить меня. Но таких, как я, много, всех перебить им не удастся. И мы будем продолжать борьбу против басмачей и их хозяев — ишанов и баев, чего бы это нам ни стоило. И мы победим, потому что народ с нами. Мы вместе с народом боремся против угнетателей за Советскую власть. Я должен вернуться в Муйнак…

«Советская власть…» — задумался Айдос. Эти слова он услышал еще зимой прошлого года. Но вот прошел год. Снова была зима, весна, лето, настала осень, но здесь, в Тербенбесе, Советская власть еще слаба. Пока не приезжали сюда люди, подобные Айтбаю, которые показали бы, что именно надо сделать, чтобы избавиться от власти ишанов и баев. Если ревком посылал Айтбая в Акдарью, чтобы создать там Совет из бедняков-дехкан и рыбаков, значит, он знает, как это сделать… Но оставлять Айтбая здесь, в Тербенбесе, нельзя: убьют его. Надо помочь ему уехать отсюда.

— Хорошо, Айтбай, — сказал старик, — я помогу тебе уехать в Муйнак.

Вечером Айдос с Нагымом сидели на берегу моря.

— Я узнал, — тихо говорил Айдос, — что послезавтра мой друг Кутым едет к родственникам в Муйнак. Может быть, попросить его взять с собой Айтбая? Как ты думаешь, внучек?

— Не знаю, дедушка… да и как мне советовать старшему?

— Не говори так, Нагым. Этого человека ты нашел и спас от смерти. Если бы ты не помог ему добраться к нам, он бы погиб от потери крови, от истощения. Ты поступил, как взрослый, как настоящий джигит.

— Бабушка Нурбике и ты сделали много больше, чем я, для спасения жизни Айтбая… А ты думаешь, дедушка, что Кутым согласится взять его с собой?

— Думаю, что согласится, если я попрошу. Скорее бы уж Кутым увез его с собой в Муйнак, пока ишан Жалий не проведал, кого мы укрываем. Он лютый враг таких людей, как Айтбай, и непременно позаботится о том, чтобы Айтбай поскорее отправился к предкам… Надо, очень надо, чтобы он поскорее уехал, нельзя ему больше здесь оставаться!

Через день, едва рассвело, старик отвел Айтбая к лодке Кутыма. Айтбай, хотя и радовался возможности вернуться к любимой работе, к друзьям, все же был грустен.

— Жаль мне расставаться с тобой и с Нагымом, — сказал он, глядя в глаза Айдоса, — но я надеюсь, что мы еще увидимся. И тогда мне не придется прятаться, ата. Я увижу и с радостью поблагодарю вас на людях.

— Езжай, браток, езжай скорее в Муйнак. Живы будем — непременно встретимся. «Не раз, а много раз ступает конь на одно и то же место», — говорят в народе… Все, что ты говорил нам о новой жизни для бедных людей, я понял. И я знаю, что это очень важно для таких, как я. Скажи там в ревкоме, что и наш Тербенбес ждет таких людей, как ты, чтобы помочь нам. Я верю, мы обязательно встретимся с тобой! Будь здоров и счастливого пути тебе, Айтбай!

Они обнялись.

— Спасибо, ата, за все. Никогда не забуду твоей доброты и заботы. Если ты захочешь приехать в Муйнак, всегда помни: мой дом — твой дом.

Айтбай сел в лодку. Старик положил туда узелок с едой на дорогу.

Кутым сильно оттолкнулся веслом. Вместе с Айтбаем они распустили парус, и лодка быстро заскользила по спокойной глади моря, подгоняемая легким попутным ветром.

Айдос с Нагымом еще долго стояли на берегу, глядя, как удаляющийся парусник становится все меньше и меньше. Потом он стал просто маленькой точкой на розовой полоске моря у самого горизонта и вскоре совсем исчез.

Тогда старик и мальчик молча направились домой.

ПОМОЧЬ ГОЛОДАЮЩИМ!

Быстро летели дни в повседневных заботах — то на рыбной ловле, то на охоте. Незаметно ушло теплое, ласковое лето. Наступила осень 1921 года.

Однажды ясным, погожим утром, когда в воздухе, чуть поблескивая, носилась осенняя паутинка, приехали в аул Тербенбес четыре молодых парня — трое каракалпаков и один русский. Все такие ладные и славные джигиты, комсомольцы. Они созывали на собрание жителей аула, ходили по юртам, приглашали стариков и молодых рыбаков, дехкан — бедняков и середняков, говорили, что хотят побеседовать с народом по важному делу, которое всех касается.

Перед заходом солнца собрались на выгоне человек двадцать рыбаков и дехкан. Многие не пришли, потому что боялись гнева ишана, который запрещал мусульманам ходить на какие бы то ни было собрания, проводимые Советской властью.

Русский комсомолец по имени Андрей, хорошо говоривший по-каракалпакски, призывал людей помочь голодающему населению Поволжья, особенно детям.

Он вытащил из кармана тоненькую синюю тетрадку и сказал:

— Дорогие и уважаемые друзья! Я сейчас прочитаю вам письмо главы Советского правительства товарища Ленина. Он обращается к вам с просьбой помочь голодающим на Волге. Там от засухи погиб урожай, а враги рабочих и трудовых крестьян хотят задушить голодом Советскую Республику, которая отдала землю трудовому крестьянству, а фабрики — рабочим. Слушайте, что пишет товарищ Ленин:

К ТОВАРИЩАМ РАБОЧИМ, ЛОВЦАМ АРАЛЬСКОГО МОРЯ

ДОРОГИЕ ТОВАРИЩИ!

До вас, конечно, дошла уже весть об огромной беде — о небывалом голоде, постигшем все Поволжье и часть Приуралья… Миллионы людей — трудовых крестьян и рабочих, миллионы скота готовы погибнуть и гибнут уже.

Русских и мусульман, оседлых и кочевых, — всех одинаково ждет лютая смерть, если не придут на помощь свои товарищи — рабочие, трудовые крестьяне, пастухи и рыбаки из более благополучных местностей…

…И нашим голодом хотят сейчас воспользоваться, чтобы уничтожить нашу кровью добытую свободу, навеки вырвать власть из рук рабочих и крестьян и посадить над их головами снова царя, помещика, хозяина, станового пристава и чиновника.

…У вас на Аральском море неплохой улов рыбы, и вы проживете без большой нужды. Уделите же часть своей рыбной добычи для пухнущих с голоду стариков и старух, для 8 миллионов обессиленных тружеников, которым ведь надо с голодным животом целый год совершать всю тяжелую работу по обработке земли, наконец, — для 7 000 000 детей, которые прежде всего могут погибнуть.

Жертвуйте, дорогие товарищи, аральские ловцы и рабочие, щедрой рукой! Вы сделаете дело не только человеческой совести, но вы укрепите дело рабочей революции…

…Плодородное Поволжье в будущие годы отплатит нам… своим хлебом. Таким путем мы только и сохраним Советскую власть и защитим завоеванную свободу против всех злодейских покушений капиталистов всего мира.

— Друзья, — продолжал Андрей, — мы приехали сюда, чтобы не только рассказать, но и вместе с вами работать для помощи голодающим. Каждый из нас готов выйти в море с хозяином лодки.

Андрей замолчал и внимательным взглядом обвел лица присутствующих. Они сидели нахмурившись и сосредоточенно думали.

— Все ли вы поняли в письме товарища Ленина? — спросил Андрей.

Молчание длилось еще несколько минут, затем поднялся сдержанный говор. В шуме его Андрей не мог уловить отдельных слов, но его перекрыл сильный голос молодого рыбака Шамурата:

— Может быть, я не все понял, не все слова мы знаем. Но мне ясно главное: наши братья — труженики-крестьяне и рабочие и их дети голодают. Им надо помочь. Я завтра поеду на лов рыбы и отвезу эту рыбу в Муйнак, чтобы ее передали голодающим. Кто хочет, может со мной поехать на лов, вместе веселее и легче будет работать. — Шамурат приглашающим жестом протянул руки к собравшимся.

— Я с тобой поеду, — отозвался его сосед Абдреим; он хотел еще что-то добавить, но как-то сразу не нашел слов, смущенно улыбнулся, махнул рукой и сел.

Затем поднялся с места старик Айдос. Он заговорил, степенно поглаживая бороду:

— Бедный бедному всегда друг и брат. Ведь не богатый же станет помогать Советской власти в беде. Я тоже выйду в море и весь улов отдам голодающим детям. Прошу молодого джигита Андрея помочь мне.

Старики начали оживленно переговариваться между собой, но ни к Шамурату, ни к Айдосу не присоединились. Андрей подождал еще немного, потом сказал:

— Не будем спешить с окончательным решением, уважаемые друзья. Мы еще побудем в ауле, познакомимся поближе и все обдумаем как следует. Дело такое непривычное, большое, что его не решить в один присест. Прошу почтенных рыбаков приютить товарищей, приехавших вместе со мной.

Все одобрительно зашумели. Раздались голоса: «Ко мне, ко мне, ко мне!» Многим было интересно послушать у себя за ужином приезжего гостя из Муйнака. Андрея увел к себе дедушка Айдос.

Через несколько дней из Тербенбеса вышли в море на лов рыбы для голодающих десять рыбаков. Но среди них не было Айдоса. Он заболел лихорадкой и почти целую неделю лежал, а бабушка Нурбике поила его целебными травами. Старик был подавлен тем, что он отстал от других в таком хорошем деле. Долгие осенние вечера просиживал с ним Андрей, и беседы их затягивались часто за полночь.

— Почему Айдос-ата, вас зовут в ауле ханом рыбаков?

Старик улыбнулся:

— Не зовут, а звали. Стар я теперь, чтобы быть ханом, то есть руководителем, главой рыбаков. А что означает рыбацкий хан, я тебе скажу. Как говорят у нас, быть рыбацким ханом — это знать язык рыб. Конечно, никакого языка у рыб нет. Но вот, например, в Турткуле занимаются земледелием, и людей, которые лучше всех знают это дело, называют «дийхан-баба», что означает «знаток земли», земледелия. Рыбацкий хан — то же самое. Надо хорошо знать, где, когда, какие водятся рыбы, когда какую рыбу лучше всего ловить, как расставлять сети и еще много разной рыбацкой премудрости. Если ты все это знаешь, то рыбаки выберут тебя своим ханом, будут следовать твоим советам. А когда совсем состаришься и трудно будет тебе выйти в море, молодые рыбаки у нас не забывают своего руководителя, помнят его советы и наставления, привозят ему рыбу. Вот что такое ханство рыбака. Ты, наверно, понимаешь, что по сравнению с хивинским ханом рыбацкий хан просто бедняк, но зато он живет своим трудом, а хан Хивы — жестокий и жадный человек, он живет трудом народа и грабит народ.

— Может быть, ата, хорошо бы заменить для рыбаков слово «хан» другим словом?

— Разумеется, можно заменить, но в аулах никто не спутает рыбацкого хана с хивинским, — закончил, улыбаясь, старик.

Он помолчал, а потом заговорил снова:

— Андрей, ты еще не рассказал нам о твоих родителях. Живы ли отец и мать?

— Мой отец умер от холеры, а мать жива.

— Это хорошо, когда у человека есть мать. Откуда ты знаешь наш язык?

— От матери. Отец мой был русский, в молодости он женился на каракалпакской девушке. Очень любила его мать, и хорошо они жили, да вот злая болезнь унесла его…

— Где же повстречались твои родители?

— В самом Турткуле, где мы сейчас живем. А дело было так. Родители моей матери умерли от голода, а ее спасла добрая женщина, работавшая сестрой милосердия в больнице. Так что мать моя выросла в городе, а отец работал фельдшером в той же больнице. И они поженились. Когда я сказал матери, что комиссия по борьбе с голодом посылает меня и нескольких моих товарищей в Тербенбес, она ответила: «Хорошее это дело, сынок, поезжай и расскажи людям, как голодают дети, убеди их, что каждый человек должен помочь им». Вот я и приехал сюда, ата. Я рад, что в ауле нашлись люди, которые не остались глухими и равнодушными к судьбе голодающих.

— Ты прав, Андрей. Просто невозможно быть равнодушным и не помочь в такой беде… — Старик опустил голову и помолчал. — Когда-то мой собственный сын, Генджибай, погиб от голода… Если бы ты знал, какую горькую и голодную жизнь мы прожили под властью баев и ишанов… Расскажи мне, Андрей, где находится та земля, которую ты называешь Поволжье?

— Это города и деревни на берегах реки Волги.

— А где она, Волга? Большая ли это река?

— Очень большая, ата. В давние времена называли ее степные люди Ак-Едил.

— Вот оно что, — протянул Айдос и понимающе улыбнулся. — «Ак» — это по-нашему «белый», а «едил» — «многоводный», «широкий». Выходит, что эта река белая и многоводная.

— Да, ата, русские называют ее Волгой.

— И много народа живет на ее берегах?

— Очень много. Там большие города: Казань, Уфа, Самара, Астрахань; вокруг них множество деревень, и все население так жестоко голодает, умирают дети…

— Кто же виноват в этих бедах?

— Виноваты белые. Они грабят и разоряют народ. Вся страна охвачена пожаром гражданской войны. Перед приходом красных на Волгу белые жгли на полях урожай хлеба, истребляли скот. К этому добавилась засуха, сгубившая посевы…

— Подожди, подожди, сынок, а кого вы называете белыми?

— Белые — это армия, которую создали богатые, помещики, хозяева фабрик и заводов, угнетающие трудовой народ. Против них воюет Красная Армия. В ней — рабочие и крестьяне, свергнувшие власть богачей. Красная Армия защищает от них трудовых людей…

Долго еще рассказывал Андрей о том, как завоевывали трудящиеся свободу, как создавали новую власть — власть рабочих и крестьян.

— И теперь, — закончил он, — есть у нас такая власть, такое правительство, которое стоит за бедноту, за трудовой народ. Во главе этого правительства — товарищ Ленин. Запомните его имя, ата. Ленин… Айдос-ата, здесь все знают и уважают вас, помогите нам как можно лучше выполнить призыв Ленина, привлечь побольше людей на помощь голодающим.

Айдос задумался; перед взором его печальной вереницей потянулись трудные дни прожитой жизни.

— Что тебе сказать, сынок? Чего только не навидался я. За любую работу брался и на суше и на море, чтобы только прокормить семью. Но львиную часть заработка приходилось отдавать баям да ишанам, а на жизнь всегда не хватало; а уж о том, чтобы сберечь на черный день что-нибудь, речи не было. Были у меня сыновья. Один умер от болезни: не на что было лечить его; другой погиб во время пожара; третий начал было помогать мне — стал рыбачить, но так случилось, что во время бури он утонул в море. А самый младший сын мой, Генджибай, мой маленький Генджибай… он умер от голода. Ишан сказал, что аллах прибрал его к себе. А зачем аллаху мой единственный Генджибай? Ведь у него неисчислимое множество детских душ, а у меня мой сынок был последним…

— Не аллах, а голод отнял у вас сына, ата.

— Конечно, я это понимаю. Голод… До кого он только не добрался, ни одной бедной семьи не миновал… Ишан говорил, что перед богом все равны. Почему же ни один богатый не погиб от голода? Или все они так угодны аллаху?

— Аллах тут ни при чем, ата. Нет и не может быть равенства между бедным и богатым. Никогда богачи по доброй воле не отдадут беднякам даже маленькую частицу того, что наживают они на труде бедных.

— По-твоему, выходит, сынок, что равенство между людьми может создать не бог, а человек?

— Да, ата. И зовут этого человека Ленин. Ленин учит, что не должно быть ни бедных, ни богатых, все должны работать и жить своим трудом; человек должен быть свободным и счастливым.

Айдос тихо засмеялся:

— А ишан говорит, что все мы — рабы божьи, сыновья пророка Магомета, и только мусульмане настоящие хозяева мира. Среди людей иной веры нет ни сильных, ни умных… Но ведь Ленин — не мусульманин.

— В мире много людей разной веры, ата. Но не вера разделяет их, а богатство и бедность. Разве ишаны и баи, которые обирают вас, не ваши единоверцы-мусульмане?

— Еще ишан говорит, — продолжал Айдос, — что все бедняки после смерти будут в раю наслаждаться всеми благами, но для этого надо упорно и долго трудиться при жизни на земле, испытать все тяготы и горести. А те, кто сейчас богат, на том свете будет мучиться в аду.

— Что же получается, ата? Ишаны и баи весь век живут богато, и плевать им на загробную жизнь. А бедным обещают все блага только после смерти. Разве это не издевательство над трудовым человеком? Можно ли верить таким пустым сказкам ишанов? О них ли сейчас думать, когда столько детей гибнет от голода…

— Правда твоя, Андрей, думать надо о другом. Позови сюда Мурата. Он живет в другом конце аула. Уже несколько лет он хан рыбаков. Я поговорю с ним, и мы посоветуемся, как привлечь побольше людей к этому делу.

— Хорошо, ата, я сейчас…

Вскоре Андрей вернулся. Мурата не оказалось дома — ушел в море. С ним ушли несколько рыбаков и комсомольцы-агитаторы, приехавшие вместе с Андреем.

От огорчения Айдос долго не мог заснуть. Одолевало его чувство досады. Получилось, что он отстал от всех, а что отстал из-за болезни, это ему было все равно. Другие заняты делом, а он беспомощно горюет…

Андрей видел и понимал его состояние и, чтобы отвлечь старика, стал расспрашивать его о прежней жизни в ауле.

— Мало хорошего можно вспомнить о прошлом. Трудным, иной раз совсем беспросветным казалось оно. И все же было у меня и хорошее: моя дружба с рыбаком Тагаем и еще… моя жена Нурбике. Неразлучными друзьями были мы с Тагаем. Вместе росли, детьми бегали за козлятами и ягнятами, позже пасли овец Кабыл-ишана, отца нынешнего ишана Жалия. Шли годы, мы с Тагаем подрастали и вместе работали уже юношами.

Друзьями были и наши отцы. В ауле жили по соседству, пасли стада. Отец мой, Акымбет, был человеком строгим и сильным, стойким в превратностях жизни. Отец Тагая, Гулман, — наоборот, был мягким, рассеянным, даже немного неряшливым и, казалось, куда слабее моего отца. Тем не менее они были как братья, всегда находили общий язык, часто бывали друг у друга, а иногда и семьями ели из одного котла.

Матушка моя, Айбий, была очень красивой женщиной. Многие в ауле украдкой заглядывались на нее. Но она была предана мужу, всем сердцем любила его и детей.

Вместе с Тагаем мы часто ходили в поселок Акбогет и там нанимались на работу к рыбакам. Многие из них, в свою очередь, работали на богатых хозяев из Ушкудука и Казакдарьи. Заработанную рыбу мы с Тагаем приносили домой, и это всегда было большой радостью в многодетных семьях, где трудно прокормиться.

Как и отец, я в молодости был сильным и выносливым, считался лучшим борцом в ауле, почти всегда побеждал в борьбе. Тагай же, напротив, не любил борьбу. Он только всегда болел душой, когда я схватывался с противником, все боялся, что меня одолеют…

Несмотря на нужду, молодость все же пробивает свой путь к радостям. А у нас главной радостью была дружная семья и счастливое сердце любящих родителей. Но и эту радость отняли у нас ненасытные богачи да ишаны. Послушай, как это случилось…

„СВЯТЫЕ“ УБИЙЦЫ

Однажды в ауле прошел слух, что скоро должен приехать казн Халил. Люди приуныли и встревожились. Есть у нас в народе поговорка: «Если в аул кази пришел, значит, стаю тази[6] привел». С появлением кази в аул приходила беда. Люди ненавидели его, прятали детей, имущество, скот. Кази всегда приезжал в сопровождении своих верных слуг, которые кнутами и палками сгоняли людей для встречи с ним.

Случилось так, что в то время, когда кази со своими слугами приближался к аулу, Гулман, согнувшись под тяжелой вязанкой хвороста, возвращался домой. Увидев его, слуги кази привязались к бедному человеку, потащили его к судье.

— Кто ты таков? — спросил кази Халил.

Бедняк растерялся, не нашелся что ответить. В эту минуту он забыл, что на вопросы кази нужно отвечать по религиозному обряду. Как-то вылетели из головы все необходимые слова.

— Нечем было топить, — испуганно забормотал он, — как видите, несу домой…

Слуги захохотали. Кази рассердился.

— Мусульманин ты или нет? — гневно закричал он. — Не знаешь, как должен отвечать?

— Да, да, — растерянно твердил Гулман, вконец перепуганный грозным окриком.

— С каких пор ты мусульманин? — не унимался Халил.

Гулман стоял перед ним безмолвный и дрожащий.

— Молчишь, неверный? — все больше распаляясь, крикнул кази и поднял левую руку. — Дать ему сорок ударов кнутом и сто ударов палкой!

Он двинулся вперед со своей свитой, а оставшиеся двое слуг схватили Гулмана и стали беспощадно избивать его кнутами и палками.

Сначала они считали удары, отвечая громким смехом на стоны Гулмана, а потом сбились со счета и оставили свою жертву только тогда, когда окровавленный Гулман уже без сознания валялся в пыли на земле.

Они вскочили на коней и пустились догонять Халила и его спутников. Недалеко от аула повстречался им человек.

— Эй, старик! — крикнул один из всадников. — Там на дороге лежит кто-то. У нас не было времени возиться с ним, мы торопимся к судье.

Старик низко поклонился:

— Да хранит вас аллах. Я сейчас позову людей.

Мы с Тагаем как раз были на улице, когда прохожий принес тревожную весть. Тагай знал, что отец ушел за топливом, и мы вместе побежали на дорогу.

С трудом можно было узнать Гулмана. Лицо его, все в страшных рубцах и подтеках, было серое, как земля. Вся одежда разорвана, окровавленные, покрытые пылью лохмотья еле прикрывали кровоточащие раны.

Осторожно мы подняли его и перенесли домой. Через два дня он умер, так и не приходя в сознание. Неутешное горе тяжело переживал вместе с другом и я. Но это было только началом тяжких испытаний.

Печаль и страх охватили жителей аула. Они всячески избегали встреч с судьей и шли к нему только по вызову, полные тревоги. Женщины почти не покидали дома, чтобы не попасться ему на глаза. Но все же надо было выходить в кошару, подоить козу, принести воды или покормить кур.

Не на улицу, а только на подворье вышла моя матушка Айбий. И тут ее увидел проезжавший мимо судья.

— Чья это жена? — спросил он Кабыл-ишана.

— Это жена Акамбета. Они у меня в долгу по самые уши. — Ишан хитро улыбнулся: — Можете забрать их с собой, уважаемый кази, за неуплату долгов, если хотите.

Судья одобрительно засмеялся:

— Вы умный человек, Кабыл-ишан.

Вот так Кабыл-ишан, который называл себя любимым слугой аллаха после пророка Магомета, накликал беду и смерть на наш дом. Не впервые творил ишан свои злодеяния, прикрываясь мусульманской «святостью». Народ знал: он всегда выходит сухим из воды, сумеет задобрить того, кто ему нужен. На этих делах он, можно сказать, собаку съел.

На следующий день слуги Халила угнали моего отца Акымбета и матушку Айбий. Я в отчаянии плакал, а Кабыл-ишан утешал меня. Потом он позвал меня к себе в дом и всю ночь читал мне главы из «божьего дара» — Корана.

Через неделю, темной ночью, мой отец привез тело нашей любимой матушки. Не сказав никому ни слова, он похоронил ее на рассвете. Никто не знал, отчего умерла Айбий. Эту тайну не открыл он даже мне, своему любимому сыну. Угрюмый, бледный, страшно исхудавший, он бродил как тень по дому и во дворе, сторонился людей, не поднимал глаз.

Однажды утром мой отец не мог встать с постели. Узнав о его возвращении домой, Кабыл-ишан решил его навестить, чтобы выведать, что же произошло с ним и Айбий после того, как их забрали слуги Халила. Однако напрасно старался Кабыл-ишан, разливаясь в молитвенных утешениях и заверяя в сочувствии и дружбе. Мой отец молчал. Казалось, он даже не видел ишана, не слышал его слов. Он не сводил остановившегося взгляда с платка матушки, лежавшего на старой кошме в углу комнаты. Наконец Кабыл-ишан понял, что поговорить с моим отцом не удастся. Он лицемерно прикрыл глаза и гнусавым голосом завел очередную молитву аллаху. Потом поднялся и ушел.

Ночью отцу стало хуже: он бредил, бормотал что-то непонятное. Я и Нурбике не отходили от его постели. Только на рассвете он немного успокоился, попросил Нурбике нагреть воды.

— Айдос, сын мой, — с трудом проговорил он, — берегись ишана, живи от него подальше. Я скоро умру…

— Не говори так, отец, не оставляй нас, ты еще поправишься… — умолял я его.

— Нет, Айдос, — сказал отец, — я знаю, что умру. Слушай мое последнее желание: поминки по мне и матери справлять не надо. Уезжай отсюда скорей… Подальше от ишана… Бери Нурбике и беги… Не спрашивай меня ни о чем, только береги себя, береги… — Он глубоко вздохнул, в груди его что-то ужасно и прерывисто захрипело. Потом он вытянулся и затих.

Потрясенный, я стоял у постели отца и не мог поверить, что он покинул этот мир. Рядом со мной горько плакала Нурбике.

Кабыл-ишан словно бы только и ждал известия о смерти моего отца. Он сразу пришел, прочитал молитву над покойником и тут же, не обращая на меня внимания, стал всем распоряжаться. Выполнить отцовское наставление мне так и не удалось. По указке ишана были соблюдены все обряды, справили поминки, прочитали все молитвы. И за поминки, за каждый обряд, за каждую молитву надо было платить, а денег не было. В конце концов попал я в кабалу к ишану, оказался в таком долгу, что его за всю жизнь не выплатишь. Ишан стал моим настоящим хозяином, он забирал почти все, что я мог заработать.

«Держись подальше от ишана… Берегись ишана…» Эти слова неотступно звучали у меня в ушах и не давали покоя. Это были последние слова отца. Но как уберечься, как держаться подальше, когда долги, будто толстой веревкой, вяжут тебя по рукам и ногам. Куда уйдешь от них? Как убежать отсюда? Я знал, что в гибели родителей виноваты Кабыл-ишан и судья Халил. Но как это докажешь? Все, что пережили отец и мать, осталось тайной. Никто не знает, что там было. А если кто-нибудь и знал, разве он скажет? Всем был страшен гнев Кабыл-ишана. Пропадешь ни за что.

Андрей слушал широко раскрыв глаза, не пропуская ни слова. Дикими, прямо невероятными казались ему произвол и безнаказанность преступлений ишана и кази.

— Айдос-ата, — взволнованно проговорил он, — неужели и до сих пор осталось безнаказанным такое злодейство? Или, может быть, вы уехали отсюда куда глаза глядят?

— Нет, сынок, никуда я не уехал. Потянулись долгие годы тяжелой работы и беспросветной нужды, потому что почти весь заработок приходилось отдавать в уплату долга Кабыл-ишану, а после его смерти — ишану Жалию, который унаследовал его должность, а заодно и всех его должников. У меня появились дети; долги росли и росли, приковывая меня к месту и к этому грабителю Жалию, и до конца дней моих я буду проклинать его, потому что ненавижу всей душой.

— За что же, ата, вы так ненавидите Жалия, разве его отец не был таким же вымогателем и злодеем?

— Видишь ли, Андрей, с Жалием у меня особые счеты еще со времен далекой молодости. Уже тогда он стал моим заклятым врагом, остался таким и сейчас.

— Какие особые счеты, ата?

— В то время… — Дедушка Айдос прикрыл глаза и заговорил совсем тихо; казалось, он рассказывает о том, что видит. — Да… В то время я был еще совсем юным. Сила, здоровье, ловкость играли в каждой жилочке. Не любил я сына ишана за высокомерие и спесь. Он постоянно хвастался положением своего отца, требовал к себе ничем не заслуженного уважения. Впрочем, не один я, многие парни в ауле терпеть не могли Жалия… — Айдос вздохнул и улыбнулся. — А Нурбике была тогда почти девчонкой, красивой и застенчивой. Пленили меня ее большие серые глаза. Я старался встретить ее где только возможно — на улице, у моря, по дороге в мечеть — и не скрывал своих чувств.

Однажды, когда я направлялся к глинобитному домику Нурбике, Жалий встретил меня и презрительно сказал:

«Ты куда? Знай свою дорогу!»

Я сделал вид, что не понял:

«В чем дело? О какой дороге ты говоришь?»

«Держись подальше от Нурбике! — злобно проговорил Жалий и показал мне кулак. — Вот это видишь? На себе отведаешь! Если еще раз застану тебя здесь, пеняй на себя. Чтобы глаза мои больше не видели тебя с Нурбике!»

«Вот как? — насмешливо ответил я. — Вздумал меня пугать? Так запомни: тебе же лучше будет, если я тебя здесь не увижу. Тут твой отец тебя не защитит, а сам ты трус и слюнтяй. Иди отсюда подобру-поздорову, пока я — тебя не взгрел».

Жалий прямо задыхался от гнева и возмущения. Но кинуться на меня не посмел. Понимал, что я сильнее его.

«Я попрошу отца, — крикнул он, — чтобы он отвадил тебя, нахала, от дома Нурбике!

На следующий день во дворе Нурбике говорила мне, что она боится Жалия и что Кабыл-ишан о чем-то разговаривал с ее матерью. Неожиданно возле нас появился Жалий.

«Воры! — закричал он. — Поймал я вас все-таки!» Он орал так, будто в самом деле мы что-то уворовали.

Нурбике бросилась бежать, а я одним прыжком подскочил к Жалию и схватил его за горло:

«А ну повтори, святоша! Скажи, что я у тебя украл?»

«Разве это не воровство? — прошипел Жалий. — Чего ты ходишь к дочери человека, которого ты недостоин? Я…»

Жалий не договорил, потому что я сдавил ему горло:

«Убью! Если еще слово скажешь, задушу как собаку!»

«Пусти меня! — вопил Жалий. — Задушишь… Шайтан с вами, больше ноги моей здесь не будет».

«Врешь, трус! Сейчас побежишь жаловаться отцу, а он придет морочить голову матери Нурбике. Лучше тебя сразу прикончить». И я сжал его точно железными тисками.

Жалий застонал и взмолился:

«Не убивай меня! Клянусь, я ни слова не скажу отцу…»

«Поклянись Кораном!»

Жалий молчал. Сыну ишана не хотелось клясться Кораном, но, видя, что я его не отпускаю, проговорил:

«Клянусь Кораном! Если я хоть словом обмолвлюсь или пожалуюсь, да покарает меня аллах!»

«Потом скажешь, что не было свидетелей клятвы?»

«Аллах всему свидетель! Верь мне, отпусти меня».

«Иди. И больше никогда не подходи к Нурбике. Помни клятву. Не покарает аллах, сам покараю!»

«Даже имя ее забуду», — пробормотал Жалий и кинулся бежать со всех ног, подальше от дома Нурбике.

Той же осенью я на ней женился. Жалий молчал. Он боялся нарушить клятву — ведь он поклялся Кораном, но в душе затаил злобу против меня и только выжидал случая, чтобы отомстить.

— И что же, отомстил он вам, Айдос-ата?

— Шли годы, жизнь была немилостива ко мне и Нурбике. Беспросветная нужда, неоплатные долги, вечная необходимость просить у ишана взаймы то муки, то крупы, то еще чего-нибудь, особенно в голодный год… И тогда, когда умирали сыновья, — за отпевание, за похороны, за поминки по обряду… Все в долг, все в долг. Ишан, лицемерно подняв глаза к небу, выражал сочувствие: «Понимаю, тебе трудно: семья, дети. Молись аллаху. Он пошлет утешение во всех печалях», а сам все записывал в книгу мои долги до последней копеечки. И сколько ни отрабатывал я, долги не уменьшались, ишан говорил, что работа уже шла на погашение процентов. Я неграмотен. Разве мог я проверить записи Жалия? А он мстил мне этими бесконечными записями долгов.

Встречая меня, Жалий злорадно улыбался:

«Видно, не благословил аллах твою женитьбу на Нурбике. Не принесла она тебе счастья».

Что я мог ответить? Спешил пройти мимо, чтобы не слышать злобного шипения врага. Меня постоянно мучили заботы о куске хлеба, мысли о неоплатных долгах. «Откуда у ишана такое богатство?» — думал я. И хлеб, и мука, и деньги, и скот, и вещи в изобилии… Разве они заработаны честным трудом? Все накоплено обманом, все отобрано у людей. И этот же хлеб, эту же муку, эти же деньги и вещи он опять дает в долг беднякам, а потом снова отбирает за долги… После смерти Кабыл-ишана Жалий все унаследовал, он живет, не зная ни нужды, ни забот, весь поселок у него в руках, все ему должны…

— Неужели, ата, вы мирились с этим грабежом даже после того, как свергли царя и везде установилась Советская власть? — возмущенно спросил Андрей.

Айдос покачал головой.

— За последние два года Жалий, конечно, изменился. Нет в нем прежней наглости: боится, грабитель, Советской власти. Как бы не отняли у него богатства, нажитого обманом и запугиванием. Он стал часто жаловаться и даже слезы лить. В мечети говорил: «Я плачу, думая о будущем нашего народа. Мое сердце ранит вражда между мусульманами. Боюсь, чтоб вы не забыли: главное в жизни — это наша религия. Как бы не стали роптать мусульмане на бога своего… Гнев аллаха постигнет неверных; мне жалко людей, и я плачу». А о долгах он уже напоминает потише, не так, как раньше, но все-таки и требует и собирает их.

Многие, особенно старики, верят ему и вместе с ним проливают слезы и платят долги, боясь гнева аллаха. Но постепенно люди всё больше понимают, почему Жалий печалится. Ему и вправду стало трудно: весть о том, что в Каракалпакии свергли власть богатых и установилась Советская власть, которая защищает трудового человека от произвола ишанов и баев, распространилась по всем городам и аулам. И в Тербенбесе уже говорят о том, что пора вернуть народу все награбленное баями и духовенством.

Жалий, конечно, хвост поджал. Теперь уже не слышно в мечети открытых призывов бороться против Советской власти, убивать большевиков, выгонять из Советов бедноту, выбирать туда богатых хозяев. Теперь эта хитрая лиса — Жалий ведет свои злобные речи в юртах, и есть еще много таких, которые боятся его, поддаются обманным словам и посулам… А есть и такие, которые боятся басмачей. Все знают, какие это головорезы. Известно и то, что их содержат баи и духовенство. А те, в свою очередь, получают большие деньги и оружие от английских капиталистов. Честно говоря, и я раньше очень боялся, не столько за себя, сколько за Нурбике и Нагыма. Ведь эти бандиты беспощадно вырезают семьи тех, кто поддерживает Советскую власть. Но я преодолел свой страх.

— Это очень правильно, ата, — отозвался Андрей. — Не может того быть, чтобы грабитель Жалий оказался сильнее Советской власти. Она сумеет показать, где его место, и защитить трудящихся и от ишанов и от басмачей.

ТАИНСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА

Прошло несколько дней. Айдос поправился, стал выходить на улицу, встречаться с односельчанами. Он все время думал о том, как бы поскорее выйти на ловлю, а оттуда повезти рыбу в Муйнак. Вместе с Андреем он тщательно осмотрел лодку и нашел, что хорошо бы еще раз просмолить швы. Он показал Андрею, как это сделать, и парень охотно принялся за работу.

Возвращаясь с берега домой, Айдос встретил старого рыбака Рахима, своего давнишнего приятеля. Рахим тоже не любил Жалия и стал жаловаться Айдосу на поборы и угрозы ненасытного ишана.

— Все-таки сейчас он перестал кричать и говорит с нами не так, как раньше, — сказал Айдос.

— Что верно, то верно, — отвечал Рахим. — Но хотя он и говорит тихим голосом, все равно запугивает нашего брата то гневом аллаха, то духами предков, то намеками на басмачей, а все для того, чтобы мы боялись ему перечить и по-прежнему отдавали почти весь улов за долги.

— Ох уж эти долги… — вздохнул Айдос. — Не долги, прямо настоящая кабала! И когда только она кончится?

— Жалий мечтает, чтобы она никогда не кончилась, — отозвался Рахим, — и, видно, очень печется об этом. Теперь он распускает слух, будто по ночам дух покойного его отца — Кабыл-ишана является на кладбище, когда Жалий приходит молиться на его могилу. И представь себе, Жалий говорит, что дух старого ишана дает ему советы по всем делам, предсказывает, что случится в ауле, — одним словом, помогает сыну укреплять свое господство.

Айдос удивился:

— Какая глупость! И люди верят, что Жалий слышит голос покойника? Ты веришь этому?

— Как знать? А вдруг это правда. Но если даже не вся, а половина правды, все равно надо быть очень осторожным с духом Кабыл-ишана. Ведь он может накликать на нас беду, болезни, голод или мор скота.

— Не верю я этим слухам. Чего только ни придумывали Кабыл-ишан и Жалий, чтобы держать нас в вечном страхе и покорности. А теперь, когда их власть над нами пошатнулась, Жалий надумал пугать нас духом покойника.

— Как знаешь, Айдос. А я все-таки опасаюсь не только живого, но и умершего ишана. Разве ты забыл, что рассказывали нам старики: души покойников глядят на нас и видят, хорошие ли мы мусульмане, чтим ли Коран и духовных наставников наших?

— Ничего я не забыл, Рахим. А вот ты вспомни: кто говорил об этом нашим старикам? Те же ишаны. Не покойники, а живые ишаны, те, которые обирали нас и требовали повиновения. Так ведь?

— Так то оно так. Но может быть, они говорили со слов духа умершего?

— А кто их видел или слышал, этих духов?

— Никто, конечно, но все-таки страшусь я мести ишана и боюсь покойников, кладбища, могил.

— А я с самого детства не боялся ни кладбища, ни могил. Отец всегда говорил мне, что покой умерших охраняют не злые, а добрые духи…

Хотя Айдос посчитал вздорными слухами то, что рассказывал ему Рахим, но, оставшись один, задумался… Зачем понадобилось Жалию говорить о встречах с духом своего отца на кладбище? Ведь недаром же он это делает. «Схожу-ка я на кладбище и посмотрю сам, что там делает этот мошенник Жалий», — решил старик.

На рассвете следующего дня Айдос, пройдя безлюдной улицей аула, вошел на кладбище. Найдя могилу Кабыл-ишана, он спрятался среди кустов. Вскоре послышались шаги. Айдос осторожно раздвинул ветки и увидел Жалия, который пришел к могиле своего отца в сопровождении служки. Сначала служка читал Коран, а Жалий слушал. Потом он коротко помолился, еще немного постоял над могилой и повернул назад. За ним поплелся его служка.

Дважды ходил Айдос на рассвете к могиле Кабыл-ишана и ничего интересного не увидел. Жалий ни с отцом, ни с какими-либо другими духами разговора не вел, советов не получал.

В третий раз старик решил пойти на кладбище затемно. «В конце концов, — думал он, — не может быть, чтобы Жалий попусту ходил каждый день на могилу покойного ишана».

Айдос терпеливо прождал несколько часов. На исходе ночи он увидел, что в предрассветных сумерках замаячила длинная фигура в белом одеянии до самой земли. Айдос было подумал, что это и впрямь дух покойника, но неожиданно услышал сухой человеческий кашель, исходивший от «духа». И тут же он увидел Жалия, торопливо идущего навстречу неизвестному. Они поздоровались.

— Ассалам алейкум![7]

— Уаалейкум![8] — ответил «дух». — У меня теперь очень много дел, Жалий-жан, поэтому я не мог раньше приехать. Какие у вас новости? Все ли благополучно?

— Очень трудное время, уважаемый Ниязбамбет. Хороших новостей нет, а плохие не радуют.

— В чем дело?

— Понаехали в аул агитаторы — комсомольцы из Муйнака. Ходят по юртам, созывают собрания, рассказывают о голоде на Поволжье и подбивают народ выйти в море на лов рыбы для голодающих.

— Это плохо, нельзя допустить помощи неверным. Позаботьтесь, дорогой Жалий, чтобы мусульмане на собрания не ходили, рыбу в Муйнак не отправляли. Непременно надо сорвать помощь голодающим, это ослабит Советскую власть.

— Делаю все, что в моих силах. В мечети теперь невозможно открыто призывать к неповиновению властям. Я уже обошел юрты дехкан и рыбаков, запретил им ходить на собрания, слушать агитаторов. Я предупредил, что гнев аллаха падет на их голову за помощь Поволжью.

— Это хорошо. Можете еще напомнить, что воины аллаха не помилуют отступников от веры и Корана.

— А как обстоят дела у вас, уважаемый Ниязбамбет? Какие новости?

— Ахмед-ишан просит передать привет.

— Спасибо. Ну, а чем порадуете?

— Пока нечем порадовать. Вам трудно, но и нам не легче. Красная Армия разбила наших защитников: армии Деникина, Врангеля и Колчака. И всюду, где победили большевики, земли отнимают не только у помещиков, но и у духовенства и раздают своим ничтожным голодранцам. Может случиться, что и здесь скоро начнут устанавливать такие же порядки: отберут стада и земли у почтенных людей. Надо не допустить этого, но действовать очень осторожно, сделать так, чтобы люди сами не брали чужого добра, потому что аллах строго накажет за это. Вы поняли? Ну, а если появятся строптивые, то джигиты Ахмед-ишана сумеют их убрать с помощью аллаха.

— Понимаю, понимаю, — медленно проговорил Жалий.

— Хорошо, что понимаете. Скоро к вам явится один нищий. Поговорите с ним наедине; через него мы будем держать связь… Вы что-нибудь собрали? Как вам известно, ишану Ахмеду нужны…

— Да, да… Я собрал немного золота…

Человек в белом засмеялся:

— Знаю, знаю. От нас ничего не скроешь, Жалий-жан.

— Конечно, конечно, но вы же знаете, как это трудно.

— Это труды во имя аллаха. Однако оставим пустые разговоры, золото раньше всего. Вы принесли полностью все, что собрано?

— Все, все, — торопливо ответил Жалий.

— Думаю, что вы себя не обидели, — сказал Ниязбамбет, и в голосе его прозвучала явная насмешка.

Разговор затих. Двое стали расходиться в разные стороны. Айдос следил за ними. «А что, — думал он, — если напугать их и забрать золото?.. — Но тут же отказался от этой мысли: — Их двое, они могут осилить и убить меня…»

Он подождал, пока Жалий и Ниязбамбет ушли с кладбища, а потом направился к себе домой. Целый день продолжал думать о встрече на кладбище: «Вот и раскрылась тайна «бесед» Жалия с покойным ишаном. Морочат людям голову, никаких там духов и в помине не было. А теперь я знаю правду… Что же делать?..»

…На другой день, пораньше, Айдос пошел к Жалию. Он застал ишана за утренним намазом[9]. Увидев Айдоса, Жалий брезгливо поморщился и, чтобы избавиться от нежеланного гостя, подольше затянул молитву. Но старик не обратил на это внимания, спокойно уселся и стал ждать.

— Почему ты не читаешь намаз? — неприязненно спросил Жалий.

— Не беспокойся, ишан, я уже успел помолиться: мы люди бедные, встаем рано.

Айдос пристально смотрел на Жалия, и тот как-то невольно встревожился.

— Велик аллах! — заговорил он, подняв глаза к потолку. — Бедный отец мой…

— Хватит, хватит! — прервал Айдос. — Я видел ночью, каков «дух» твоего отца. Здесь, кроме нас, никого нет. Говори правду, кто этот человек, который вместо «духа» говорил с тобой на кладбище?

Жалий растерянно молчал; в первую минуту он не в силах был вымолвить ни слова, вытаращил глаза и испуганно глядел на Айдоса.

— Чего ты так на меня уставился? — спросил Айдос.

— Зачем ты ходил на кладбище? — наконец выговорил Жалий.

— В ауле прошел слух, что ты беседуешь с духом своего отца на его могиле. Вот я и хотел увидеть, как ты это делаешь. Но оказалось, что вместо духа ишана на кладбище явился кто-то другой. Я хорошо видел, что это не дух, а человек. Кто же он?

Пока Айдос говорил, Жалий успел оправиться от испуга.

— Давай объяснимся, — сухо сказал он. — Чего ты хочешь?

— Я уже сказал, — ответил Айдос, — хочу знать, кто этот человек, с которым ты встречался на кладбище, что ему надо в нашем ауле? Мне кажется, это чужой и враждебный нам человек.

— Ничего ты не понимаешь, Айдос, — тихо и ласково заговорил Жалий. — Этот человек не враг, а друг нам, нашему народу. Он враг для тех, кто хочет, чтобы мы презрели законы Корана, обычаи предков и разгневали аллаха. Но человек, которого ты видел, и с ним храбрые джигиты-басмачи не допустят этого. Они борются против неверных большевиков, они уничтожают только тех мусульман, что стали на путь неверия и помогают красным.

— Но разве я не могу оставаться добрым мусульманином и помочь человеку, попавшему в беду, даже если он большевик? Ведь он такой же каракалпак, как я. Разве мы не братья? — спросил Айдос.

— Никогда и ни за что человек, нарушающий заветы аллаха, законы Корана, не может быть твоим братом. Он всегда враг и только враг. Запомни, Айдос: если ты где-нибудь обмолвишься хоть единым словом о том, что видел и слышал ночью на кладбище, ты будешь уничтожен. И не только сам, но и жена твоя Нурбике, и твой любимец Нагым, заменивший тебе внука. А дом твой сожгут и пепел развеют по ветру.

— Чем я заслужил такую кару?

— Еще не заслужил, но заслужишь, если будешь соваться не в свои дела, — раздраженно сказал Жалий. — Своей болтовней ты можешь принести нам большой вред. Так что держи язык за зубами. А если расскажешь кому-нибудь, пеняй на себя, я сразу узнаю об этом. Басмачи не откладывают мести, час расплаты наступит, как только ты проговоришься. Если же будешь молчать, живи спокойно, никто тебя не тронет, и долги твои я спишу.

Айдос подавленно молчал, опустив голову.

Жалий неподвижно сидел против него и криво усмехался, когда старик поднял голову и встретился с ним взглядом.

— Молчишь теперь? О чем ты думаешь? Не знаешь, что делать? Или тебе жизнь не дорога, или ты отдашь под нож Нурбике и Нагыма?

Айдос поднял руки и замахал ими, будто отталкивая страшное видение:

— Нет, нет! Я ничего не скажу, ничего не было…

— Вот и хорошо, — отозвался Жалий, — именно так: ничего не было. Это лучше всего. А теперь отправляйся домой и забудь навсегда, что ты был ночью на кладбище.

Айдос поднялся, провел ладонями по лицу, по глазам, будто стирая ночной кошмар. Потом крепко потер голову и шагнул из комнаты. Жалий проводил его до дверей дома:

— Так помни же уговор, Айдос.

— Буду помнить, ишан.

…Едва сдерживая охватившее его глубокое волнение, Айдос возвратился домой. Неотступно сверлила мозг одна мысль: «Надо что-то немедленно делать. Но что именно? Как предотвратить беду? Безусловно, надо сообщить в ревком о связи Жалия с басмачами, обо всем, что говорил Ниязбамбет на кладбище… Но как спасти Нагыма и Нурбике? Отослать их куда-нибудь? Но куда и на какие средства? Правда, Нагым сейчас в Акбетке, гостит у дяди Оринбая, но со дня на день может вернуться. А если даже он там задержится, то как быть с Нурбике?.. И потом, еще неизвестно, как сообщить ревкому о своем открытии. Ехать туда немедленно! А как же быть с ловом рыбы для голодающих? Хорошо ли, что он, Айдос, окажется в стороне от помощи, о которой просит рыбаков сам Ленин? Конечно, это будет плохо… Кажется, лучше всего сначала посоветоваться с Андреем…

Длинным показался Айдосу короткий осенний день. С трудом дождался он, пока начало вечереть. Обычно в это время возвращался Андрей, который любил побродить в камышовых зарослях и каждый раз приносил оттуда пяток, а то и целый десяток яиц из гнезд диких уток.

Айдос поджидал Андрея, сидя на пороге дома, ничем не выдавая своей тревоги, внешне спокойный и будто даже сонливый. Сощурившись в лучах заходящего солнца, он не сводил пристального взгляда с дороги. Наконец, увидев быстро идущего Андрея, старик поднялся и вошел в дом.

Вскоре они уже сидели на кошме и ели неприхотливый ужин, приготовленный бабушкой Нурбике, — немного овечьего сыра с лепешкой.

— Хотелось бы вкуснее вас накормить, — как бы извиняясь, тихо сказала она, — да вот старик мой давно в море не ходил, рыба кончилась; поешьте вареных яичек, свежие, хорошие яички. Спасибо, Андрей принес.

— Не беспокойтесь, апа, — улыбаясь, ответил Андрей. — Мы люди непривередливые.

— Конечно, конечно, — торопливо добавил Айдос. Ему совсем не хотелось есть. Он думал лишь о том, как бы скорее поговорить с Андреем.

Едва гость проглотил последний кусок, он сказал:

— Может, прогуляемся немного?

— Охотно, — ответил Андрей.

Поблагодарив бабушку Нурбике, мужчины вышли на улицу. Уже почти стемнело. В чистом небе неясным светом мерцали далекие звезды.

Андрей видел, что старик чем-то сильно озабочен, но не решался сам нарушить молчание. Когда они отошли довольно далеко от дома, Айдос тяжело вздохнул:

— Невеселый разговор у меня к тебе сегодня.

— Я вижу, ата, вы чем-то огорчены. Разумеется, время теперь такое, что трудностей хоть отбавляй, но не в нашем характере бояться их. Из любого положения мы ищем и находим выход. Всем, что только в моих силах, я хочу помочь вам. И уж если вы начали разговор, значит, верите мне. В чем дело, ата? Что вас угнетает?

— Трудное, очень трудное мое дело, — начал Айдос, — но я надеюсь, ты дашь мне дельный совет…

И старик рассказал Андрею о том, что произошло на кладбище и о разговоре с Жалием.

С напряженным вниманием слушал Андрей, не прерывая старика ни единым словом, обдумывал всю сложность положения. После долгого молчания заговорил:

— Вы правы, ата, дело трудное… Оно не только трудное, но и срочное. По-моему, надо немедленно сообщить обо всем ревкому, и чем скорее, тем лучше. Я думал было выйти с вами в море на лов рыбы, но теперь… теперь я думаю, надо мне ехать не с вами, а одному, и прямо в Муйнак, в ревком. Там наши руководители знают, что делать в таких случаях… Завтра на рассвете я уеду.

— Я мог бы поехать с тобой… Но как же тогда будет с ловом рыбы? Получится, что я останусь в стороне от помощи голодающим.

— Я думаю, ата, не стоит вам ехать со мной. Все, что вы мне рассказали, я передам ревкому. А вы лучше выходите в море и оттуда направляйтесь прямо в Муйнак.

— Боязно мне оставлять Нурбике и Нагыма… Правда, сейчас он в Акбетке… А вдруг сегодня вернется?

— Мне кажется, ата, не нужно тревожиться. Я уверен, что товарищи из ревкома сумеют отвести угрозу от Нурбике и Нагыма.

— Я тоже так думаю, — проговорил Айдос.

— Значит, договорились, ата. Я на рассвете уеду, а вы как ни в чем не бывало выходите в море.

ГЛАВА ВТОРАЯ

АЙДОС УХОДИТ В МОРЕ

Третий день подряд бушевал в море шторм. Холодный, порывистый ветер гонял огромные, почти черные волны. Вскипая белой пеной, шумно разбивались они на песчаном берегу и с шипением уползали обратно.

Каждый день приходил сюда Айдос, печально глядел на опустевший берег. Он ждал, когда уляжется ветер, успокоится море. Ему не терпелось скорее выйти на ловлю. Он стал хмурым и раздражительным.

— Что с тобой, старик? — спрашивала Нурбике, видя, как он тяжело вздыхает, пальцами темных натруженных рук сжимает виски.

— Голова болит от безрадостных мыслей. Перед глазами стоят голодные дети, а я тут валяюсь в теплой постели, когда добрые люди давно работают в море. Неужели я хуже всех? Не могу я тут сидеть без дела, Нурбике, хочу идти в море за рыбой, хочу помочь детям…

— Ну и пойдешь, кто тебя не пускает? Хоть сейчас иди, но куда ты сунешься в такую погоду! Разве ты не понимаешь этого? До чего же ты беспокойный человек, Айдос! Сколько раз бывало, что в шторм по нескольку дней ты сиживал дома, работы и тут хватало, а теперь будто злая муха тебя укусила…

— Укусила! — с трудом сдерживая раздражение, отозвался Айдос. — Говорю же тебе: на берегах Волги дети погибают от голода. Разве этого мало, чтобы спешить им на помощь? И мне хочется сегодня, а не завтра или неизвестно когда выйти в море.

— Да успокойся ты, старик, знаешь ведь, что дня через два затихнет ветер и все станет на место. Сколько раз уж так бывало…

— Ладно, ладно, — проворчал он, — ты пока приготовь мне все, что нужно, в дорогу, чтобы я не задерживался, когда можно будет выйти в море.

Нурбике не стала спорить. Разве он когда-нибудь задерживался по ее вине?

— Хорошо, приготовлю, — тихо ответила она.

Нурбике всегда понимала состояние мужа с полуслова. И сейчас чувствовала, чтО именно лучше всего делать. Не спеша она встала и занялась приготовлением всего необходимого в дорогу. Уложила бешмет, тулуп, снасти, напекла лепешек, насыпала в мешочек немного муки из того ничтожного запаса, который оставался еще в доме.

— Не надо класть муку, старуха, — проговорил Айдос. — Сама-то с чем останешься? Да и Нагым приедет…

— Обойдемся как-нибудь, — ответила Нурбике. — Много ли мне нужно? А для мальчика я оставила. Тебе ведь работать нужно. Заправишь похлебку мукой, все сытнее будет, силы больше…

Прошло еще два дня. Ночью Айдос проснулся от непривычного ощущения тишины. Он прислушался: в самом деле нет уже гулкого шума прибоя, все эти дни и ночи доносившегося с моря. Значит, кончился шторм. Айдос уже не мог больше заснуть. Еле дождавшись рассвета, он бесшумно оделся, выскользнул из двери на улицу и пошел к морю.

Оно лежало перед ним безбрежное, тихое, спокойное. Легкий ветерок чуть-чуть рябил воду, шевелил росший невдалеке камыш, покачивал его бархатные головки, — они склонялись и снова выпрямлялись, будто приветствуя ранний луч солнца.

Белокрылые чайки кружились над водой у берега и над краем рыбачьего поселка. Летом, бывало, они уносились далеко в море, высматривая и ловко выхватывая рыбу из воды. Теперь чайки охотились на мальков, которые сновали над песчаным дном почти у самого берега.

Айдос задумчиво улыбнулся.

«Говорят, сокол в старости и на мышей охотится, — подумал он. — Ну да ладно, мы не соколы, нам и в старости вкусной рыбки хочется. Сегодня я уже могу по-настоящему отправиться рыбачить. До чего же надоело сидеть сложа руки!»

Он торопливо направился домой.

— Ну, старая, пора заканчивать сборы. Сегодня же отправляюсь в дальнюю дорогу. Тащи в лодку все, что полагается.

— А я уже все приготовила. Как перенесем в лодку, так ты и собрался, — ответила Нурбике.

Айдос сплюнул сквозь зубы. Забыв, что недавно дал слово жене не употреблять больше насбай[10], он по привычке, ища табакерку, потянулся к поясу. Но, вспомнив, что табакерки там уже нет, Айдос махнул рукой, потом поднял голову и, улыбаясь, поглядел на жену.

Старость еще не одолела Нурбике. Она не горбилась, ходила и держалась прямо. Лицо ее, хотя и покрытое сетью мелких морщин около глаз и на лбу, хранило следы былой красоты. Оно казалось удлиненным благодаря тяжелым серьгам — арабекам. Прямой красивый нос и широко расставленные глаза придавали ее лицу черты тонкости и благородства.

Айдос смотрел на нее, и все в жене было для него бесконечно родным и милым.

Уложив необходимые вещи в лодку, Нурбике выпрямилась и посмотрела на мужа. Взгляд его показался ей странным.

— Что с тобой, Айдос? О чем ты задумался?

— А что? Ничего особенного. — Старик как-то встрепенулся. — Я почему-то вспомнил наши молодые годы, вспомнил, какой ты тогда была. А ну посмотри на меня веселее! Мне кажется, что ты и сейчас все такая же…

Нурбике насторожилась. Что с ним? Раньше Айдос никогда не шутил так, отправляясь в дальний путь. Впрочем, от него всегда услышишь что-нибудь неожиданное. Не такой он, как все.

В ауле принято, чтобы муж не советовался с женой по своим делам, а жена не вмешивалась в дела мужа. Она не должна снаряжать его в дорогу, если он собрался уезжать, не должна спрашивать, куда и зачем он едет. Но Айдос не всегда придерживался старых обычаев. Он рассказывал Нурбике о своих намерениях, охотно принимал ее советы перед тем, как идти в море. Не сам он, а именно жена готовила все, что нужно ему в дорогу и для лова рыбы. А старый друг рыбак Тагай, лукаво улыбаясь, говорил, что Айдосу везет на рыбном промысле потому, что, отправляясь в дальний путь, он всегда молча и серьезно выслушивает напутствия своей старухи.

В ауле звали Айдоса «человеком с русским характером». Впрочем, так звали не одного Айдоса, а тех мужчин в ауле, которые не всегда и не во всем придерживались обрядов и обычаев, установленных мусульманским духовенством. Слуги аллаха считали их маловерами и не любили таких людей: они подрывали веру в бога и владел ими дух непокорства и непослушания.

Печально смотрела Нурбике на чуть сгорбленную фигуру своего мужа. «Постарел, совсем постарел мой Айдос, будто сразу осел после смерти Генджибая», — думала она. От этих мыслей больно сжалось сердце, но она взяла себя в руки, с трудом сдержала слезы, чтобы не огорчать мужа.

А он в это время возился на корме и ничего не замечал.

— Надолго ты едешь? — спросила Нурбике.

— Сам не знаю; может, за неделю обернусь, а может, и за две. Как лов пойдет.

Айдос перешел на середину лодки, взялся за весла и бодро крикнул:

— Нурбике, оттолкни меня от берега!

Несмотря на преклонные годы, Нурбике была еще крепка. Она сильно оттолкнула лодку, и та скользнула по воде, пробежав метров десять.

Айдос взмахнул веслами.

— Ну, старая, счастливо оставаться!

— Да хранит тебя аллах!

Он начал равномерно грести, лодка плавно заскользила вдаль. Нурбике подняла руку, прощаясь с мужем, крикнула:

— Счастливого пути, старик!

Слезы градом катились по ее щекам, но Айдос уже не видел заплаканного лица жены.

ЗДРАВСТВУЙ, ТАГАЙ!

Хорошо на рассвете в море. Свежо и тихо, легкий плеск воды под веслами радует и веселит сердце. Айдос взял направление на Ержан-атау. Это был маленький островок, далеко от поселка. Давненько не бывал здесь Айдос, да и вообще мало кто ходил сюда на промысел. Казалось, будто в ауле даже забыли о нем. Для компании ловцов здесь маловато рыбы, а в одиночку тут бывать скучно молодым рыбакам. Но друг Тагай любил этот островок, его тишину и спокойствие. Выбирай любое местечко для ловли — никому не помешаешь; задумал охотиться, опять же — стреляй без опаски, никого не заденешь и самому выстрела не надо опасаться. «Тагай всегда любил такие места, где мало людей и рыбы хватает, — улыбаясь, думал Айдос, — наверно, мой милый хитрец и сейчас тут удачно промышляет».

Между тем лодка быстро неслась вперед по синей глади моря. Айдос греб легко, радостно ощущая силу в руках, глубоко вдыхая свежий морской воздух. И мысли текли тоже легкие, необременительные. «Если все время двигаться таким ходом, то полуденный намаз можно читать уже на острове… А что, собственно, дали мне мои молитвы? Почти шестьдесят лет взываю я к аллаху, и что толку? Ничего не принесли мне эти молитвы. Сколько ни твори намаз, если сам не полезешь в воду, аллах ни одной рыбки не даст… Конечно, многие скажут: нельзя так, Айдос. Сам знаю, что нельзя на людях, но если на острове нет никого, кроме Тагая, можно и не читать полуденный намаз…»

Он подтянул весла в уключинах и положил их по краям лодки. Отдыхая, распрямил плечи. Лодка продолжала двигаться вперед по инерции. «Хорошо, если бы сейчас подул попутный ветерок, тогда бы можно поднять парус», — спокойно думал Айдос.

После полудня он подходил уже к Ержан-атау. Оглядевшись, заметил дым, поднимавшийся к небу откуда-то из глубины кустарника. «Так и есть, — обрадовался Айдос, — это наверняка Тагай разложил костер».

Когда лодка причалила к берегу, из камышовых зарослей появилась длинная тощая фигура Тагая. Он сильно оброс, еще больше осунулся. Очень обрадовался Тагай, увидя друга.

— Здравствуй, Айдос! Каким ветром занесло тебя сюда?

— Здорово, здорово, мой друг! — крикнул Айдос. — Что ты один тут делаешь? Возвращайся скорей домой, твоя Бекзаде соскучилась! Никак, бедная, не дождется мужа, того и гляди, заболеет с тоски.

Айдос вытащил лодку на берег.

— Ничего, подождет жена! — рассмеялся Тагай. — А если заболеет, рыбьим жиром вылечу… Рассказывай, друг, как дела, что нового в ауле? Я утром жирного сазана поймал, уху варю. Как хорошо, что ты вовремя приехал, сейчас уха будет готова.

Они уселись около шалаша. Приятно пахло свежей рыбой, вкусной шурпой[11].

— Спасибо тебе, дорогой мой хитрец, — растроганно сказал Айдос и проглотил набежавшую слюну. — А у меня есть немного муки, засыпем ее в шурпу.

— Мука очень кстати, давай неси ее сюда, покушаем и обо всем потолкуем.

Вскоре уха поспела. Вкусная получилась шурпа. Друзья сытно поели, выпили по нескольку кисаек — чашек бульона. Они радовались неожиданной встрече, весело смеялись над забавными происшествиями, о которых рассказывал Айдос. Отличное у них было настроение, им казалось, что вместе с ними веселятся, приветливо качаясь, камыши, а золотая дорожка на море играет яркими лучами солнца.

За едой и дружеской беседой не заметили, как пробежало время и осеннее солнце стало клониться к закату.

— Интересную вещь хотел я тебе рассказать… — начал было Тагай, но вдруг спохватился: — Эх и голова у нас, ведь мы пропустили полуденный намаз! Забыл… Ну, а ты куда глядел? Ведь уже подходит время вечерней молитвы.

— Зря тревожишься, — спокойно отозвался Айдос, — не вижу я здесь большого греха да и пользы тоже от наших намазов. Отдохнем от них денек. Нас здесь никто не видит, людей кругом нету. И аллах нас простит. Ведь мы никому зла не чиним. Не так ли, мой друг?

Тагай вздохнул:

— Не зря говорят люди, что у тебя русский характер. Но в чем-то ты прав. В самом деле нас здесь никто не видит, а молитва никуда не убежит, можем и завтра помолиться, а сегодня отдохнем и от трудов и от молитв. Но раньше все-таки давай сети расставим.

Они пошли на берег. Тщательно приладили сети, закинули удочки.

Темнота как-то очень быстро и сразу окутала землю. Наступила ночь, ясная, тихая. Низко, будто над самой головой, светили крупные яркие звезды, и от этого казалось, что до неба рукой подать.

Потом друзья принесли две охапки камыша, устроили постель, зажгли у входа в шалаш маленький костер, легли спать, укрывшись теплыми бешметами.

Но сон не шел к ним. Повертевшись с боку на бок, Тагай сказал:

— Что-то не спится. С чего бы это? Кажется, и поработал хорошо и лег не на голодный желудок…

— Мне тоже почему-то не спится, — ответил Айдос.

— Тогда, может, посидим у костра, поговорим?

— Ладно, давай посидим.

Тагай достал табакерку, захватил пальцами большую щепотку насбая, сунул его в рот и протянул табакерку другу. Айдос узнал табакерку, которую когда-то подарил Тагаю, и отвел его руку.

— Ты что, бросил? — спросил Тагай.

— Да, бросил, дал слово Нурбике, а ишан…

— «Ишан, ишан»… — досадливо прервал его Тагай. — Надоели мне эти святоши, да простит меня аллах, да хранит он моего единственного сына от всего того, что пришлось пережить мне на нелегком моем веку.

Он произнес слова «единственного сына» и смутился, увидев, как помрачнел Айдос. «Ах, зачем я вспомнил о своем сыне, ведь друг лишился своего единственного сына, голодная смерть отняла его. Не подумал я раньше и задел больное место». Он виновато взглянул на Айдоса.

Но тот сделал вид, будто не слышал этих слов. Он прикрыл глаза и молчал. «Может быть, задремал?» — подумал Тагай. Но в это время Айдос сказал:

— Ты даже не спросил меня, куда я путь держу.

Тагай удивился:

— А чего спрашивать? Ты пригнал лодку сюда, значит, на Ержен-атау и путь держал. Зная, что я тут, ты, наверно, решил, что хорошо бы нам вместе порыбачить.

— Нет, Тагай, не сюда я собрался, а в Муйнак.

Тагай еще более удивился:

— В Муйнак? Что случилось? Зачем? А я-то думал, что ты, как и раньше бывало, приехал за рыбкой, мы здесь побудем три-четыре дня, а потом вместе вернемся в аул.

Айдос долго, не мигая, смотрел на огонь костра; видно было, он напряженно думал о чем-то.

— Нет, Тагай, — наконец промолвил он. — У меня очень большое дело, из-за него я и пустился в дальнюю дорогу. Понимаешь, очень большое и важное дело…

— Тогда счастливой тебе дороги и удачи.

— Да сбудутся твои слова, мой друг.

Оба помолчали, потом Тагай заговорил снова:

— Я сейчас вспомнил, ты когда-то рассказывал, что у тебя есть родственник в Муйнаке. Может быть, ты к нему собрался?

Айдос покачал головой.

— Нет, Тагай, мое дело гораздо нужнее и труднее.

— Но если ты сам заговорил о нем, то, может быть, и объяснишь мне, в чем дело?

— А вот послушай теперь самые главные новости.

— Почему же ты с них не начал?

— Потому что я все время над ними думаю… Ну, слушай. За то время, что ты здесь на острове рыбачишь, в нашем ауле произошли большие события. Приехали из Муйнака комсомольцы-агитаторы, и среди них один русский, который хорошо говорит по-нашему. Они побывали в каждом доме рыбака и бедного дехканина, расспрашивали о нашей жизни, помогали по хозяйству. Прекрасные это были ребята, душа нараспашку! Русский, по имени Андрей, поселился у меня. Мы с Нурбике полюбили его всем сердцем. Не было дела, за которое не хватались бы его жадные до работы руки; то ли камыш нарезать и на зиму заскирдовать, то ли дверь починить, кошару почистить, овец, кур покормить, на охоту сходить — всюду поспевал парень. Душевный человек…

— Ты так расхваливаешь своего гостя, что даже забыл сказать, зачем эти парни приехали в Тербенбес.

— И об этом тебе расскажу. Они приехали, чтобы позвать нас на помощь голодающим, живущим на берегах реки Волги. Там приключилось большое несчастье — жестокая засуха, и гибнут многие, многие тысячи людей, особенно дети. Комсомольцы созвали собрание рыбаков и дехкан, просили их выйти в море на лов рыбы и передать ее голодающим. Мой гость Андрей читал нам письмо от самого Ленина, главы Советского правительства… Тагай, как услышал я о голодающих детях, у меня сердце сжалось. Мне показалось, что я снова вижу своего маленького Генджибая, который умер от голода. Ты помнишь Генджибая, мой друг?

— Конечно, помню, — грустно ответил Тагай.

— А помнишь, как долго болела Нурбике после его смерти?

— Хорошо помню. Но, слава аллаху, миновало это лихолетье, вы с Нурбике оправились от горя, и аллах послал вам в утешение такого славного парнишку, как Нагым.

— Да, благодарение аллаху, Нагым — наше утешение. Он быстро растет, стал почти как молодой джигит и норовит помогать нам в любом деле. На старости лет мы счастливы, что у нас такой внук…

— Так чем же кончилось собрание, о котором ты начал рассказ? — спросил Тагай.

— Как и раньше бывало, одни промолчали, раздумывали. У нас, как ты знаешь, немало таких, что боятся ишана. Но нашлись и смелые люди, отозвались на доброе дело. Дней десять назад они выехали на лов рыбы и доставят ее в Муйнак.

— Почему же ты не поехал с ними?

— Понимаешь, я заболел лихорадкой и провалялся целую неделю. Потом шторм задержал на несколько дней. Вот почему я выехал лишь теперь. Наловлю рыбы и доставлю ее в Муйнак.

Тагай задумчиво поглядел на друга.

— Один выйдешь в море до Муйнака? А где Нагым, почему он не поехал с тобой?

— Нет его в Тербенбесе. Он гостит у дяди Оринбая в Акбетке.

— Боюсь, трудно будет тебе одному.

— Ничего, справлюсь, — бодро ответил Айдос, — мне бы только наловить побольше, а уж сил я не пожалею.

Когда Айдос закончил свой рассказ, Тагай проговорил:

— И я хочу принять участие в хорошем деле. Знаешь, твоя лодка совсем старая да и меньше моей. Возьми мою, у меня побольше. И рыбу, что мы завтра вместе наловим, тоже возьми. Пусть это будет моей помощью голодающим…

На рассвете Айдос с Тагаем вытащили сети на берег и вытряхнули из них множество сазанов. На крючки попались еще два больших сома. Аккуратно уложив рыбу в лодку, друзья вытерли пот с лица и сели отдохнуть.

— Зря ты бросил насбай, — устало проговорил Тагай, вытаскивая табакерку, — угощайся. Полезен для хорошего настроения.

— Не полезен, а вреден. У меня и без табака хорошее настроение! — засмеялся Айдос. — Видишь, какой богатый улов… А помнишь, Тагай, несколько лет назад пришел человек от хивинского хана и приказал всем аулом выйти в море рыбачить. А что получилось? Мы поймали тогда лишь несколько сазанов. Остальное — жерехи и всякая мелочь. А сегодня? Какова рыба? Гляди, в лодке полно сазанов. Жирные! А икра в них какая! Рад я сегодня, Тагай, очень рад…

— И я радуюсь удаче, Айдос! Жалею, что не могу поехать с тобой, помочь тебе. Дома ведь ничего не знают. Завтра-послезавтра ждут моего возвращения. Не вернусь вовремя — жена и дети напугаются. Бекзаде подумает, не случилось ли чего-нибудь со мной в море.

— Ты даешь и свою лодку, Тагай, и улов. Это ли не помощь!..

— Да, конечно, но хотелось бы…

— Ну, друг, пора собираться. — Айдос направился к лодке, но, пройдя несколько шагов, обернулся и долгим взглядом посмотрел на Тагая.

— Ты что-то хочешь сказать? — спросил тот.

— Да… — нерешительно ответил Айдос. — Хочу просить тебя… Мало ли что может случиться. Дорога дальняя, в море всякое бывает. И старость, как черт, сидит на шее, и силы не те… — Айдос помолчал, глядя на песок. Потом поднял голову и заговорил снова: — Хочу просить тебя: в четверг сходи на могилу Генджибая и прочитай над ним молитву за меня. Скажешь, что я отправился в дальний путь, повез голодающим детям рыбу… Понимаешь, уже сколько лет прошло с тех пор, а я никак не могу избавиться от чувства вины перед своим маленьким сыном… Не уберег его. Пусть он простит меня… — На глаза Айдоса навернулись слезы. Он отвернулся, пытаясь их скрыть.

Тагай понял состояние друга и на мгновение отвернулся.

Помолчав, Айдос продолжал:

— Надеюсь, в дороге ничего не случится, и я благополучно доберусь со своим грузом до Муйнака. Хорошо бы увидеть там Ленина, защитника всех бедных!

— Повтори, Айдос, как имя этого человека?

— Ле-нин, запомни хорошенько.

Тагай несколько раз повторил.

— Вот и хорошо, — сказал Айдос, — теперь и ты знаешь, кто хочет навсегда избавить нас от ишанов и баев.

— Да, знаю, — отозвался Тагай. — Радуюсь, что ты едешь на помощь детям; если не свой брат бедняк, то кто же протянет им руку помощи… От таких, как Жалий, ждать нечего!

— Ненавижу этого святошу! — с гневом проговорил Айдос. — Помнишь, как «помог» мне его отец в голодный год? Он пришел ко мне и сказал, что ему приснился вещий сон: будто явились к нему святые духи и велели принести в жертву аллаха мою единственную корову, и тогда весь аул избавится от голода. Как ни горестно было, а пришлось зарезать кормилицу семьи. Но, несмотря на принесенную жертву, аллах не помог людям. Голод продолжал губить и старых и малых. У Нурбике пропало молоко. Нечем было поддержать ее и ребенка. Весной он скончался, а ишан продолжал богатеть и жиреть, почти все мясо коровы забрал себе… Могу ли я без горечи и гнева вспомнить об этом?

— Все это я помню, — печально сказал Тагай. — Если доведется тебе увидеть Ленина, расскажи ему о страданиях своих и моих, всех бедняков нашего аула.

— Расскажу, Тагай, непременно расскажу. Ну… до встречи.

— Счастливого пути! Да помогут тебе молитвы твоей Нурбике. Вот у кого чистое, преданное сердце и мысли. Счастливец ты, Айдос, что у тебя такая жена.

Они обнялись. Тагай смотрел на друга, улыбаясь, и не скрывал набежавших слез.

НАГЫМ

Проводив мужа в дальний путь, Нурбике еще долго стояла на берегу, печально глядя в синеющую даль моря. Глаза ее уже не могли различить одинокую точку — лодку Айдоса — на горизонте.

«Надолго уехал старик, чует мое сердце, надолго, — думала она. — Нехорошо, что один уехал… Мало ли что в море может случиться… А он уже немолодой, не те силы. Аллах милосердный, спаси нас от бури на море и от всякой злой напасти… Пошли старику моему легкую дорогу и силы для доброго дела… — Она тяжело вздохнула: — Пойду. Дома забот полно, хватит до самого вечера. А за работой время быстрее летит».

Целый день Нурбике возилась по хозяйству: принесла воды, покормила кур, кошару почистила… Теперь все приходилось делать самой. Устав от дневных забот, сидела она на пороге своего жилища и чинила старый халат Айдоса. Солнце уже садилось, когда, подняв глаза от шитья, она увидела человека, быстро шагающего по дороге. «Кто бы это мог быть? — вглядываясь в путника, думала Нурбике. — Кажется, к нам идет».

Вдруг она увидела, что человек побежал, и тут сразу узнала Нагыма. Именно он, ее любимый мальчик, так бегал, подавшись грудью вперед, подняв голову и размахивая согнутыми в локтях руками.

Через минуту она уже обнимала Нагыма. Потом, отстранив его от себя и ласково улыбаясь, внимательно оглядела. Ей показалось, что он как будто повзрослел за этот месяц. И одет лучше. Все на нем хоть и не новое, но чистое, аккуратно починенный пиджак не висит мешком. «Растет мальчик, скоро совсем джигитом станет, — радовалась Нурбике, — ведь ему уже почти тринадцать лет».

— Пришел, внучек? Ну, как там у дяди? Все ли живы-здоровы? Как ты там жил, что делал, не заскучал?

— Ничего, бабушка, все здоровы. Дядя работает на рыбном промысле и почти все время в море. Пока я гостил, он всего три дня пробыл дома. Зарабатывает лучше, чем в прошлом году. Хватает не только на еду. А семья ведь у него большая. Я помогал по хозяйству. Соскучился по тебе и дедушке. Я бы и раньше вернулся, но неудобно было уехать, не повидавшись с дядей Оринбаем, не поблагодарив его за гостеприимство, за одежду. Вчера дядя вернулся с ловли, и я сразу собрался домой… А где же дедушка Айдос? Ушел к кому-нибудь в гости?

— Нет. Дедушка в море. Ловит рыбу.

— С кем ушел?

— Один…

— Как так один, почему? — Нагым с беспокойством смотрел на Нурбике. — Почему он меня не подождал? Как же он один… в море? Или у нас совсем нет рыбы?

Нурбике рассказала внуку, что произошло в ауле за время его отсутствия. Но Нагым никак не мог понять, почему дедушка один вышел в море, а не вместе со всеми рыбаками.

— Понимаешь, мальчик, дедушка приболел лихорадкой. Пришлось ему полежать недельку. Не ждать же его всем рыбакам. Вот он и отстал от них. А сегодня утром я проводила его…

Нагым на мгновение задумался. Потом заговорил взволнованно и быстро:

— Я должен сейчас же поехать за ним, бабушка. Разве можно оставлять его одного в море? Один, без спутника, без помощника, отправился в такую дальнюю дорогу… Почему он не подумал обо мне? — Нагым был искренне обижен: — Разве я не внук ему?

— Не сердись, мой дорогой. Он же не знал, когда ты вернешься. Завтра или, может быть, через неделю… День-два он мог бы подождать, а целую неделю? А вдруг бы ты и через неделю не приехал? Дело-то у него спешное, откладывать нельзя.

— Хорошо, хорошо, бабушка. Я все понял. Но он же поехал не сразу в Муйнак, а сначала за рыбой.

— Он сказал, что сперва поедет на Ержан-атау. Там должен быть Тагай. Ловить рыбу будут вместе… А сейчас умойся, внучек, и отдохни с дороги. Я мигом соберу тебе что-нибудь поесть. А завтра ты надумаешь, как быть.

— Нет, бабушка. Я сейчас сбегаю к рыбакам и разузнаю, кто сегодня вечером или завтра на рассвете уходит в море.

— Чего ты так торопишься? Успеешь еще и завтра.

— Я сейчас только сбегаю на минутку к Кутлымурату. Вдруг его отец Кутым выйдет в море еще сегодня, тогда я с ним сразу и уеду.

— Побыл бы ты со мной хоть немного…

— Только сбегаю к дяде Кутыму. Потом уж буду сидеть с тобой сколько хочешь.

Видя, что упрямого мальчика не удержать, Нурбике сдалась.

«В самом деле, — думала она, — Нагым прав, в бескрайнем море человек может и без вести пропасть. Да и мало ли что может случиться в море, когда ты один… Не приведи аллах!.. Конечно, Нагыму надо ехать не задерживаясь».

— Как ты повзрослел, внучек. Хоть и не джигит еще, но слова твои и мысли радуют меня. Сходи к рыбакам и возвращайся скорее поесть и отдохнуть.

Уже на бегу Нагым обернулся и крикнул:

— Я скоро, бабушка!

Кутыма мальчик застал за приготовлением к отъезду.

— Всё бегом да бегом… — радушно встретил он Нагыма. — Здравствуй, здравствуй! — Он улыбаясь смотрел на мальчика и поглаживал свои длинные усы.

Все необходимое в дорогу Кутым собирал сам. «Жена и дети не должны видеть тебя перед отъездом по серьезному делу, а то не будет тебе удачи», — обычно говаривал он.

И на сей раз, как всегда, сам укладывал в дорогу одежду, снасти, еду. Жены и сына не видно было поблизости. На это время Кутым отсылал их из дома.

— Собираетесь на Ержан-атау? — спросил Нагым.

— Да, милостью аллаха, собираюсь.

— Возьмите меня с собой.

— Поможешь рыбачить?

— Не могу обещать, дядя Кутым. Там дедушка Айдос сейчас должен быть. Хочу к нему поехать вместе с вами.

Кутым удивился:

— Разве Айдос туда поехал? А я думал, что там никого нет, кроме Тагая.

— Дедушке Айдосу тоже нужна рыба.

— А кто говорит, что не нужна. Раз ты хочешь помочь дедушке, так и быть, возьму тебя с собой. Только я ухожу очень рано. Переночуешь у меня, а утром чуть свет тронемся.

— Хорошо, дядя Кутым. Большое спасибо! Я только сейчас сбегаю к бабушке, скажу, что еду с вами, и возьму что полагается в дорогу.

— Ладно, беги. Да не засиживайся там у бабушки за пирогами! — засмеялся Кутым.

«Чего он смеется, — с досадой подумал Нагым, — будто не знает, что у нас никаких пирогов нет. Хорошо, если пара лепешек найдется».

Чуть забрезжил рассвет, Кутым с Нагымом были уже на ногах.

Когда они пришли на берег, оказалось, что старая Нурбике уже ждала их там.

Она тихо плакала, провожая Нагыма. Ей теперь почему-то казалось, что уходит в море не мальчик, а джигит.

— Береги дедушку. Помни, что силы у него уже не те.

— Знаю, бабушка. Не плачь. Лучше думай о том, что с ним я, его внук, что я уже большой и сильный. И тогда ты не будешь тревожиться.

— Хоть ты и сильный, все равно буду тревожиться за тебя и за дедушку…

Нурбике обняла Нагыма, стала целовать его лицо, глаза. Мальчика глубоко тронула эта грустная материнская ласка. Он чувствовал, как вздрагивают теплые руки Нурбике. Губы его задрожали, и он опустил голову, чтобы никто этого не видел.

…Всю дорогу до Ержан-атау Нагым был молчалив и задумчив. Кутым несколько раз заговаривал с ним, пытаясь втянуть мальчика в беседу. Нагым отвечал односложно и нехотя, хмуро, исподлобья поглядывая по сторонам и сильно налегая на весла. Кутым смотрел на него и размышлял: «Трудна сиротская доля; наверно, поэтому мальчик такой угрюмый. Нелегкий характер будет у него, когда вырастет… О чем он теперь думает?..»

Не раз бывал Нагым на этом островке вместе с дедом Айдосом, обегал его вдоль и поперек, знал здесь каждый кустик. Без труда отыскал он Тагая, который совсем недавно проводил Айдоса и теперь собирался снова устанавливать сети в укромном месте, где всегда бывало много рыбы.

Тагай обрадовался, увидев Нагыма:

— Вот хорошо, что ты приехал! Вместе порыбачим. Кто тебе лодку дал?

— Меня дядя Кутым привез. Он там, на берегу. А где же дедушка, Тагай-ата? — спросил мальчик, оглядываясь по сторонам.

— Уехал в Муйнак.

— Уже уехал… — разочарованно протянул Нагым. И тут же на его лице отразилось нетерпение. — Давно? Далеко он теперь отсюда?

— Недавно. Во-он за теми камышами, — старик протянул руку, указывая, в каком направлении уехал Айдос, — вряд ли он успел далеко отъехать. Сам понимаешь, немолод дедушка, не гребет он, как молодой джигит.

Нагым, прищурив глаза, пристально смотрел в ту сторону, куда показывал Тагай, и, казалось, глазами измерял расстояние.

— Тагай-ата, дядя Кутым останется здесь на острове рыбачить. Помоги мне на лодке добраться к дедушке. Мы еще успеем его догнать. Грести я буду сам, а вы потом вернетесь обратно. Не могу же я оставить его одного в море! Прошу вас, Тагай-ата, — добавил он уже задрожавшим голосом, — бабушка Нурбике тоже просит…

Тагай не сразу ответил. Он был охвачен противоречивыми чувствами. Слова мальчика глубоко тронули его — обрадовали как-то и огорчили. «Так поступил бы сын Айдоса, будь он жив, — думал он. — По всему видно, что Нагым заменил ему умершего сына. Хороший мальчик, с характером, смелый, работящий и любит стариков… Радоваться надо, а я все не могу забыть детей Айдоса, как горька была потеря каждого…»

Он поднял голову и встретил настойчивый взгляд Нагыма.

— Да что это я, — спохватился Тагай, — чего мы ждем, давай позовем Кутыма, вы вдвоем будете грести, а я сяду за руль. Так мы быстрее догоним Айдоса…

Вскоре лодка стрелой неслась по чистой глади моря. В полдень они увидели Айдоса. Яркие лучи солнца освещали старика; он медленно раскачивался, то сгибаясь, то распрямляясь и сильно отбрасывая весла назад. Тагай довольно засмеялся:

— Молодец наш Айдос! Смотрите, как здорово загребает. Будто молодой джигит, а!

— Да, хорошо гребет, — Кутым оглянулся, — только надолго ли его хватит?

— Если так будет грести, — сказал Тагай, — то, конечно, не надолго, но мы везем ему помощника!

— Вот и прекрасно, — сказал Кутым. И вдруг, сложив ладони трубкой у рта, оглушительно закричал: — Э-э-эй! Айдос! С тебя суйинши[12]! Смотри, кого я везу тебе! Внука твоего, Нагыма…

Дедушка Айдос вздрогнул, втягивая весла в уключины, обернулся. Лицо его осветилось радостным изумлением.

Через несколько минут лодки сблизились, Айдос ухватил протянутое Кутымом весло. С глубоким волнением смотрел он на Нагыма.

— Спасибо, спасибо! Вы — настоящие друзья.

— А ты как думал? — весело смеялся Тагай. — Разве мы могли оставить тебя одного?

— Постой, постой, — прервал его Кутым, — по справедливости говоря, тут дело не в нас, а в Нагыме. Он прямо так и вскипел, когда узнал, что ты один отправился в Муйнак. Вчера вечером приехал домой и тут же прибежал ко мне, чтобы я на рассвете взял его с собой на Ержан-атау. Хорош у тебя внук, Айдос. Пошли аллах всякому доброму человеку такого внука…

Улыбаясь, Кутым привычным движением поглаживал усы. Нагым молчал, разглядывая что-то на дне лодки. Он чувствовал себя неловко: его смущала откровенная похвала.

Айдос был очень растроган, но он овладел своим волнением и проговорил твердым голосом:

— Друзья, очень хорошо, что Нагым теперь со мной. Это надежный помощник. Но не будем терять драгоценного времени. Дорога у нас длинная, а осенний день короток. Нам надо успеть засветло пройти как можно больше.

— Дедушка, садитесь за руль, а я возьмусь за весла, — сказал Нагым.

— Не устал, пока греб сюда?

— С чего бы? — Мальчик удивленно взглянул на Айдоса. — Ведь мы и часа не гребли.

— Правда? А я шел сюда, наверно, больше двух часов, и нельзя сказать, чтобы тихим ходом.

— Но ведь мы гребли вдвоем с Нагымом, — вставил Кутым.

Айдос засмеялся и, лукаво прищурившись, взглянул на Кутыма.

— Вот как? А я думал, что ты один так резво гребешь, за двоих.

Друзья весело рассмеялись.

В МОРЕ

Полный радостного возбуждения, Айдос глядел, как легко и красиво гребет Нагым. Лодка быстро неслась вперед, будто гнала ее не сильная гребля, а какая-то собственная, внутренняя сила. Старик вспомнил, как всю дорогу он корил себя за то, что не подождал возвращения Нагыма. Как раз в полдень, когда его догоняла лодка Тагая, он уже начал уставать и думал, что надо держаться поближе к берегу, потому что скоро придется отдохнуть. А он ведь так хотел до поздних сумерек быть все время в море, двигаться вперед.

— Внучек мой дорогой, — тихо шептал старик, — как хорошо, что ты здесь… — Счастливая улыбка скользила по его лицу.

Море было спокойное, на небе ни облачка. Мальчик радовался хорошей погоде, быстрому движению, а больше всего тому, что они вместе с дедом Айдосом заняты таким важным делом. Ведь он почти взрослый парень и не может стоять в стороне, когда все настоящие мужчины аула ушли в море на ловлю, когда каждый мужчина должен помочь голодающим. Ему хотелось еще быстрее двигаться вперед; казалось, что с каждым взмахом весла новые силы приливают к рукам.

Не чувствуя усталости, он налегал на весла, широко открытыми глазами смотрел в синее небо на косяк перелетных птиц и мечтал… «Эх, превратиться бы сейчас в могучую сказочную птицу!» Схватил бы он эту лодку, полную рыбы, и, крепко зажав ее в сильных когтях, полетел бы прямо в Муйнак… Вот удивились бы люди! Окружили бы дедушку Айдоса и спросили: «Откуда у вас такая волшебная птица? Скажите ей, пусть она мигом доставит нас куда нужно…» И дедушка, конечно, скажет: «Пожалуйста, летите на здоровье…» До чего же, должно быть, интересно с большой высоты, с неба, поглядеть на землю, на море…

— Не спеши так, внучек. Дорога дальняя, надо беречь силы.

— Что-что? — будто спросонья, тихо отозвался Нагым.

Слова дедушки Айдоса вернули его к действительности. С каким-то отсутствующим выражением он поглядел на старика, потом покачал головой, словно отгоняя сказочный призрак. «И привидится же такое, — подумал он, — будто я огромная птица и летаю в небе…»

— Неплохо, если бы сейчас подул попутный ветерок, — сказал старик. — Подняли бы парус и отдохнули немного.

— Не беспокойся, дедушка. Я без натуги гребу: море тихое, грести легко.

— Нельзя верить осенней погоде, — задумчиво проговорил Айдос. — Буря может налететь внезапно. Будем держаться поближе к берегу, в случае чего, причалим к островку, переждем непогоду. Не забывай, у нас полная лодка рыбы, ее надо в целости и сохранности довезти в Муйнак.

— Я не забываю, дедушка.

Первый день пути прошел спокойно. Когда над морем начали сгущаться вечерние сумерки, они пристали к маленькому островку, каких много вдоль Аральского побережья. Вытащили лодку, разложили костер, поели и, устроив себе постель из камыша, улеглись спать, укрывшись старым тулупом Айдоса.

На другой день, едва рассвело, снова пустились в дорогу, радуясь хорошей погоде. Однако после полудня с востока подул свежий ветер. Они подняли парус. Лодка быстро шла вдоль знакомых Айдосу берегов. Он много раз плавал здесь, мимо этих островков.

Потом на небе появились редкие белые облачка. Ветер гнал их на запад и становился все сильнее. Облака сгущались. Вскоре они заслонили солнце и нависли над морем уже не белыми, а серыми громадами, готовыми пролиться холодным дождем. Исчезла синяя гладь моря, еще недавно ласкавшая глаз веселой игрой солнечных бликов. Свинцово-серые волны неутомимо мчались им навстречу; белые пенистые гривы разбивались о борта лодки, которая то поднималась, то опускалась на волнах, продолжая быстро двигаться вперед.

Айдос оглянулся и увидел на горизонте черную тучу. «Пока она догонит нас, может быть, удастся пройти еще несколько верст до ближайшего острова», — подумал старик.

Откуда-то появились чайки; с резким криком носились они над морем, предвещая сильную бурю. Черная туча с непостижимой быстротой неслась на запад и уже закрыла почти все небо.

Хотя казалось, что до ближайшего островка прямо рукой подать, Айдосу и Нагыму с большим трудом удавалось держать направление. Ветер с силой рвал парус, а волны бросали лодку из стороны в сторону.

Наконец они добрались до островка и первым делом втянули лодку на берег. Нелегко было тащить ее с тяжелым грузом рыбы, и старик снова порадовался, что он не один. Вместе они надежно закрепили лодку, потом огляделись. Недалеко высился песчаный холм, у подножия его разрослись кусты джангила. Вдоль берега — сплошные камыши. Порывистый ветер пригибал их почти к воде, и они, словно моля о пощаде, низко кланялись ему.

— Мало мы сегодня прошли, — устало проговорил Айдос. — Совсем светло, можно было бы еще идти да идти, но, видишь, помешала непогода.

— А сколько она продлится, дедушка, как ты думаешь?

— Кто знает: может, сутки, а бывает, что и двое и больше…

— Досадно сидеть тут без дела, — нахмурился мальчик.

— Зачем без дела? Сейчас как раз дел хватает. Прежде всего, до наступления темноты, надо набрать сухого камыша и сделать маленькую времянку для нас. Какая ни есть, а все же защита от ветра. Потом принесем хворост, разведем костер, согреемся, рыбки нажарим, закусим с тобой…

— Я так боялся за наш груз, — отозвался Нагым, — что совсем забыл о еде.

— Вот это уже напрасно. Не будешь есть, откуда силы возьмутся? Не будет силы, какая же получится работа? Давай тащи камыш для шалаша!

«Конечно, будь я здесь один, — думал Айдос, — мне бы до вечера не управиться. А вместе с Нагымом, — старик улыбнулся, — мы оба молодцы. Шустрый парнишка вырос, ловко и быстро все делает».

Вскоре они грелись у весело пылавшего костра. Закрепив на палке по большому лещу, жарили его над огнем, как шашлык, а потом аппетитно ели, закусывая кусочками свежей лепешки, которую Нурбике испекла на дорогу Нагыму. После напряженной работы они проголодались, и ужин показался необыкновенно вкусным. Когда закипела в котелке вода, оба с удовольствием выпили по две кружки.

— А теперь давай отдыхать, — вставая, сказал Айдос. — Самый лучший отдых — это сон, будем ложиться спать.

Они постелили камыш и улеглись вдвоем под тулупом. Прислушиваясь к шуму моря, Нагым сказал:

— Кажется, ветер утихает, дедушка?

Сквозь щели в шалаше Айдос всматривался в темноту ночи.

— Да… Похоже, погода меняется. Я даже вижу несколько звезд. Значит, небо проясняется.

— Звезды? — уже сонным голосом спросил Нагым. — А всегда ли по звездам правильно определяют путь?

— Конечно. Разве в море без звезд найдешь дорогу? Ночью мы по звездам только и знаем, туда ли идем, куда надо.

— А когда, дедушка, ты научишь меня узнавать по звездам дорогу?

— Не торопись, научу Всему научу в свое время. А сейчас — спать, спать…

Нагым, как маленький, привалился к дедушке, и через минуту Айдос услышал его ровное дыхание.

Старик никак не мог заснуть. Мысли тянулись бесконечной вереницей. Он слышал, как за тонкой стенкой из камыша сильнее зашумел ветер. Осторожно, чтобы не разбудить Нагыма, он поднялся, вылез из шалаша и пошел на берег. Проверил, хорошо ли закреплена лодка, вгляделся в ночное море. Ветер то затихал, то порывами налетал и гнал к берегу тяжелые волны. Айдоса это не страшило. Сколько раз здесь, на этих островках, пережидал он морские штормы. «Улов рыбы цел, в холодную погоду он не испортится, а это главное. Похоже, что море помаленьку успокаивается; посмотрим, каким оно будет утром».

Он вернулся к шалашу, подкинул сухих сучьев в костер, чтобы не погас и не пришлось бы расходовать лишние спички.

В размышлениях о предстоящих заботах Айдос и не заметил, как прошла ночь. Начинало светать. Он взглянул на Нагыма: тот крепко спал, свернувшись калачиком под тулупом. «Не стоит пока будить мальчика, — решил Айдос, — пусть еще поспит, успеет намаяться за день».

Он подождал, пока совсем рассвело, и пошел к морю. Казалось, буря утихла, дул не сильный, но холодный ветер. Айдос поежился. Море еще неспокойно колыхалось, однако в набегавших на берег волнах не было уже вчерашней силы и быстроты. Оставляя кружевную пену на берегу, они лениво уползали обратно.

Айдос подумал, что в такую погоду он много раз выходил в море и незачем откладывать, терять драгоценные утренние часы, когда можно засветло далеко уйти.

Вернувшись к шалашу, он разбудил Нагыма. Они быстро зажарили рыбу на костре, вскипятили воду, позавтракали и снова отправились в дорогу.

Весь день они неутомимо гребли, сменяясь на веслах. К вечеру достигли островка Урдабай.

Разыскав среди густого прибрежного камыша удобное место, Айдос свернул парус и вместе с Нагымом хорошенько закрепил лодку. Потом Нагым развел костер, они поужинали и собрались спать. Перед сном Айдос вдруг вспомнил, что уже три дня не читал намаз. Он усмехнулся: «Ничего, когда возвращусь домой, наверстаю все пропущенные молитвы».

Спать они устроились в лодке, чтобы не тратить времени на постройку шалаша, пораньше лечь, с рассветом встать. Айдос поглядел на звезды. «Кажется, становится спокойнее, — вздохнул он. — Будем надеяться, что утром нас встретит ясное небо и тихое море». Он сказал об этом Нагыму.

— Да сбудутся твои добрые слова, — серьезно отозвался мальчик, вспомнив, что именно так отвечал дедушка на добрые пожелания.

После двух бессонных ночей старик заснул. Спал он крепко, без сновидений: сказывалась усталость последних дней.

ШТОРМ

Разбудил его страшный грохот. На море снова свирепствовала буря. Затихший накануне ветер ночью усилился и на рассвете достиг штормовой силы. Небо, затянутое тяжелыми черными тучами, мрачно нависало над клокочущими волнами. Наступившее утро было такое сумеречное, что Айдосу сначала показалось, будто рассвет еще далек. Не успели они с Нагымом прийти в себя, как яростный шквал сорвал лодку с укреплений и унес в открытое море. Ветер с протяжным свистом гонял высокие пенящиеся волны, и они швыряли лодку то вверх, то вниз. Хорошо еще, что сразу не перевернулась, а это могло случиться, потому что она сильно накренилась, зачерпнув бортом воду. Но Айдос с Нагымом не растерялись.

Крепко ухватившись одной рукой за борт, мальчик с лихорадочной быстротой ведром черпал и выливал из лодки воду. Айдос ползком добрался до кормы и пытался схватиться за руль, чтобы хоть сколько-нибудь направлять движение лодки. И тут он увидел, что руль сломан. Он вернулся на середину и стал помогать Нагыму. Мальчик, сжав зубы, весь напрягшись, безостановочно вычерпывал воду. Сильный ветер, будто соперничая с ним в упорстве, все гнал и гнал холодные волны, которые тяжело ударялись о борта лодки и снова заливали ее водой.

Айдос попытался найти весла, но скоро убедился, что их тоже смыло. Теперь они с Нагымом оказались в бушующем море без руля и весел. Оставалось одно: изо всех сил сохранять лодку на плаву. А для этого надо было работать не останавливаясь, как машина, ни на минуту не переставая вычерпывать воду. Стоя на коленях, старик и мальчик действовали ожесточенно и молча. Холодный, пронизывающий ветер дул непрерывно. Ледяная вода промочила их насквозь.

Айдос начал уставать. «Такая лодка, — горестно думал он, — все равно что необъезженный конь без уздечки. Не ты подчиняешь ее себе, а наоборот — сам подчиняешься ей. И несется она невесть куда, по воле ветра».

Не раз встречался Айдос лицом к лицу с бурным морем. Сила и выносливость побеждали коварную стихию. Но тогда он был молодой и крепкий. Вместе с другими рыбаками, да и один, бывало, справлялся с непогодой, благополучно возвращался домой с целым уловом. «Теперь, конечно, не те времена, не то здоровье… К старости приходят печали и болезни, а сила твоя уходит», — думал Айдос. Временами мелькала тоскливая мысль: «Хоть бы прибило нас к какому-нибудь островку… Передохнуть бы немного, обогреться…» И тут же возникло тревожное опасение: а крепко ли держится груз рыбы? На месте ли бочонок с пресной водой, мука и лепешки? Он с трудом приподнялся, чтобы добраться до крепко увязанной рыбы, но в этот момент огромная волна подняла лодку на гребень и сразу швырнула вниз. Айдос упал и больно ушибся, но не подал виду. И когда Нагым хотел помочь ему подняться, крикнул, чтобы тот вычерпывал воду и не отвлекался.

После нескольких попыток Айдосу все же удалось добраться к цели: он медленно и тщательно проверил крепление и обрадовался, что груз хорошо держится.

— Рыба цела! Крепление держит! — закричал Айдос.

И Нагым услышал его. Лицо мальчика на мгновение осветила слабая улыбка.

Но сколько ни искал старик, шаря по дну лодки, по всем закоулкам дрожащими руками, все было напрасно: бочонок с пресной водой, мешок с лепешками и мукой исчезли. «Пошли к шайтану на дно!» — обозлился Айдос.

Он ничего не сказал об этом Нагыму. «Зачем говорить? И без того тяжело на душе», — вздохнул старик. С трудом добравшись на прежнее место, из последних сил вместе с Нагымом стал вычерпывать воду. Теперь он сосредоточился на одной мысли: удержать лодку на воде, не дать ей опрокинуться.

Вдруг налетел сильный порыв ветра и сломал мачту. Сначала Айдос испугался, а потом даже обрадовался: «Как я раньше не подумал, оставшийся кусок можно использовать вместо руля». Ползком добрался до кормы, с большим трудом приладил на место руля обломок мачты. Теперь лодка стала меньше крениться набок и ее меньше заливало водой, потому что старик правил наперерез бурлящим волнам, следя за тем, чтобы лодка не попадала бортами между их гребнями.

Несмотря на холодный ветер, Нагыму вдруг стало жарко. Он хотел было снять рубашку, но потом подумал, что рубашку может снести ветром или волной, и отказался от этого намерения. Изредка вытирая рукавом мокрое лицо, он беспокойно поглядывал на деда: «О чем он думает? Уверен ли, что мы спасем рыбу? Уверен ли, что спасемся сами? Откуда ждать помощи?»

Но Айдос, молчаливо нахмурившись, отводил взгляд от вопрошавших глаз мальчика. Он смотрел только на непрерывно бегущие навстречу волны. Нагым понимал: спасти их может только упорная и неустанная работа; не дать лодке переполниться водой, во что бы то ни стало не дать!..

Однако время шло, они потеряли ему счет. Нагыму казалось, что с рассвета прошла уже целая вечность. А старик неотступно вглядывался в серую мглу, стараясь различить хоть какой-нибудь просвет, хоть какую-нибудь точку в море.

Черные тучи по-прежнему закрывали небо. С рассвета вокруг мало что изменилось, хотя, по-видимому, день был на исходе. Они почувствовали это по одолевавшей их смертельной усталости. Руки и тело Нагыма налились свинцовой тяжестью. Ведро с водой, которое раньше так и летало в его руках, теперь казалось набитым тяжелыми камнями. Никогда раньше он не испытывал такой сильной боли в руках и в закоченевших от холодной воды ногах. Весь этот бесконечно длившийся день он стоял на коленях в ледяной воде. Теперь сырость и холод пробирали обоих до костей.

Айдос вдруг почувствовал, что его охватывает дрема. Он прикрыл на минуту глаза и вдруг увидел молодого чернобрового джигита. Вглядевшись, он понял, что молодой джигит — это он сам. Тот смотрел на него укоризненно, строго и, казалось, говорил: «Что с тобой, Айдос? Почему ты стал таким слабым и беспомощным?» Он хотел что-то ответить, но видение исчезло. Старик через силу открыл глаза. «Что со мной делается? Или это бред наяву? — Он испугался: — Неужели я погибну от слабости?» Глаза его сами собой закрылись снова. И теперь он увидел Нурбике. Она смеялась, протягивая к нему руки. «Почему смеется, старая? — подумал Айдос. — Разве она не видит, какая страшная беда нависла надо мной и внуком?»

Это была последняя мысль. Старик потерял сознание… Когда он открыл глаза, перед ним простиралось все то же безбрежное море, оно сердито ревело, злобно ударяясь о борта лодки. Айдос силился понять, какое сейчас время дня. Все кругом как будто стало еще темней. «Наверно, где-то там, за черной завесой туч, солнце уже клонится к закату, — думал Айдос, — а может быть, уже наступила ночь? Нет, это еще не ночь. Вот над морем с каким-то пронзительным тревожным криком носится буревестник. На помощь он зовет, что ли?..»

Он видел, что Нагым устал, глаза его слипаются, мальчик с закрытыми глазами продолжает вычерпывать воду. Но нет уже той быстроты, с которой он работал раньше… Вдруг он вспомнил, что они со вчерашнего вечера ничего не ели… «Голод не помощник в море, — грустно подумал старик. — И есть, собственно, нечего… Да и пить тоже. Ведь нет уже бочонка с пресной водой… Когда море немного успокоится, поедим сырой рыбы… Подкрепимся…»

Айдос оставил руль, огромным усилием воли добрался до Нагыма, стал опять вместе с ним вычерпывать воду. И здесь, совсем близко, он увидел, что мальчик совершенно обессилен и вот-вот заснет, свалится в воду на дно лодки. А сонному и в собственной лодке утонуть недолго…

Изо всех сил встряхнул Нагыма.

— Ты что, забыл?! Мы везем рыбу голодающим детям! — крикнул он.

Мальчик смотрел на него помутившимся взглядом, будто не понимая слов старика.

— Пить, пить хочу… — стуча зубами от холода, проговорил он.

Айдос бросил вычерпывать воду и стал крепко растирать лицо, спину, шею Нагыма.

— Потерпи, еще немного потерпи. Я сейчас дам тебе рыбы… Вместе покушаем… Мы так долго ничего не ели, потому и сил нет…

Но добраться до рыбы было не просто обессиленному старику. Он снова упал, ударился головой, почувствовал, что не хватает воздуха и он задыхается.

Айдос хотел закричать, ему даже казалось, что он кричит и громко зовет на помощь… Но это только казалось. Старик молча лежал, откинувшись на крепко увязанный тюк рыбы, судорожно уцепившись пальцами за веревку, стягивающую груз. Глаза его были закрыты.

Оглянувшись, Нагым с испугом увидел распростертого и недвижимого Айдоса. Страх придал мальчику новые силы. Он бросился к старику и попытался привести его в чувство, но все его усилия были напрасны. Между тем, растирая Айдосу грудь и лицо, Нагым увидел, что лодка все больше наполняется водой и уровень ее достиг опасного предела. «Потом еще разотру дедушку», — торопливо подумал он и бросился снова вычерпывать воду.

В это время черная туча над морем пролилась холодным дождем. Нагым с наслаждением, жадно глотал и глотал холодную воду. Казалось, она придала ему какие-то новые силы.

— Не верю, что мы утонем, не верю, не верю! — лихорадочно блестя глазами, громко кричал Нагым. А потом подумал: «Чего я кричу? Кто может меня услышать?.. Кто-нибудь да услышит! А если не услышит, так увидит!.. Во время шторма рыбаки часто выходят на спасение терпящих бедствие… Спасут и нас!»

Он продолжал вычерпывать воду, из последних сил поднимая тяжелое ведро…

НАПЕРЕКОР СТИХИИ

Айтбай почти не изменился. Пока заживали раны, нанесенные басмачами, и неотвязно мучил злой, простудный кашель, он две недели пролежал в больнице, а потом ходил ослабевший, согнувшись, будто нес на спине большую тяжесть.

Но время шло, силы молодого организма побеждали болезнь, а присущая Айтбаю горячность и энергия влекли его к людям, туда, где было всего труднее. Он забывал об отдыхе, работал с утра до поздней ночи. Целыми днями пропадал на рыбных промыслах в Муйнаке. И всюду, где он бывал, люди трудились с удвоенной энергией. Осенний лов был в самом разгаре. Рыбаки Арала отвечали делом на призыв товарища Ленина помочь голодающим Поволжья.

В горячее время осенней путины комиссар Григорий Иванович Краснов поручил Айтбаю еще одно важное дело. Нужно было как можно скорее доставлять в Муйнак рыбу, добытую ловцами, потому что не все они могли отвозить ее на приемный пункт. Для этого в распоряжение Айтбая выделили парусное судно с пятью матросами и две парусные лодки. Айтбай со своим помощником, комсомольцем Касымом, аккуратно объезжал аулы, расположенные на островках побережья. Он забирал улов, выплачивал рыбакам причитающиеся им деньги. Бедняки-дехкане и рыбаки полюбили добросовестного и приветливого Айтбая, который облегчал их труд и всегда рассказывал много интересных новостей о жизни в Каракалпакии и всей России.

Однако теперь, когда в море разразился многодневный шторм, Айтбай уже не объезжал прибрежные аулы. Вместе с Касымом каждый день выходил он в море на парусном судне для поиска рыбаков, терпящих бедствие.

Поздно вечером в ревкоме Айтбай сидел за столом и переписывал в тоненькую тетрадку письмо Ленина. С глубоким волнением он читал его на собраниях рыбаков и дехкан в Муйнаке, Казакдарье, в Акбетке, в других аулах. Просто и доходчиво умел он говорить с людьми, терпеливо разъясняя каждое непонятное слово или фразу. И люди напряженно слушали затаив дыхание, потому что после долгих лет угнетения и бесправия к ним, простым труженикам, обращался глава правительства, с ними говорили как с равными, призывая не только помочь голодающим, но и укреплять, защищать Советскую власть. «Надо самим становиться этой властью, работая в аульных и волостных Советах, — говорил Айтбай. — Не давайте нашим врагам — ишанам, баям и их приспешникам — проникать в Советы. Помните, что это ваши Советы, они создаются только для рабочих и трудовых крестьян, выбирайте туда честных тружеников, изгоняйте угнетателей и их подручных».

И всегда после собрания, там, где были комсомольцы и активисты, они просили Айтбая оставить им письмо Ленина, потому что они хотят почитать его тем жителям аула, которые по разным причинам не могли прийти на собрание.

И он оставлял им письмо, а потом снова переписывал его перед поездкой на очередное собрание. Каждый раз, когда он писал слова Ленина, они всё глубже проникали в его сознание, всё сильнее трогали сердце, пробуждали рой новых мыслей. Сначала он думал только о том, как бы поскорее да побольше отправить рыбы в Поволжье. Потом все яснее и шире вырисовывались в его сознании связи этого большого дела со всей жизнью и судьбами Советского государства. На собственном опыте он постиг, что помощь голодающим — это не только спасение людей, но и отпор врагам Советской власти, борьба против контрреволюционных банд басмачей, которые держат в страхе многих честных людей.

Айтбай углубился в свои мысли. Перо его быстро бегало по бумаге, и он не услышал звука открываемой двери.

Комиссар Краснов тихо подошел к столу и положил руку на плечо Айтбая. Тот встрепенулся, хотел вскочить, как раньше, когда он был рядовым красноармейцем, а Краснов — комиссаром полка.

— Сиди, сиди. — Краснов слегка нажал рукой плечо Айтбая. — Опять переписываешь письмо? Да ты, никак, уже в десятый раз это делаешь?

— А как быть иначе? Ребята просят: оставь письмо, мы его нашим людям почитаем на промысле и в юртах. Конечно, приходится оставить. А с чем я сам к рыбакам пойду? Не хочу пересказывать слова Ленина. Нет ничего лучше, чем читать само письмо. Знаешь, как люди слушают, когда я говорю: «Сейчас прочту письмо, которое прислал Ленин». Слышно, как муха пролетит!

— Знаю, Айтбай. Я сам его читал на собрании рабочих рыбных промыслов. Жадно ловят труженики каждое слово Ленина. Пересказывать его, конечно, не надо, а вот разъяснять некоторые вещи нужно: многие события далеко отсюда происходят, многого не знают и не представляют местные люди. Очень важно, чтобы они понимали связь контрреволюционного басмачества и мусульманского духовенства с белогвардейцами, иностранными капиталистами. Надо показывать людям, как укрепление Советской власти ослабляет влияние ишанов и баев на трудовое дехканство, на рыбаков.

— Я всегда стараюсь это делать, — сказал Айтбай.

— А ты не только сам, но и комсомольцев и активистов этому учи. Впрочем, сейчас я хотел поговорить с тобой о другом. Видел я Касыма. Он говорит, что на рассвете вы опять собираетесь выходить в море.

— Да, собираюсь, — задумчиво глядя на огонек керосиновой лампы, медленно ответил Айтбай. Было видно, что он думает о чем-то другом. Но тут же спохватился, махнул рукой, будто отгоняя ненужную мысль, и уже решительным тоном произнес: — Не собираюсь, а уже собрался. Все для этого готово.

— Штормит сильно. Может, переждал бы денек?

— Нет, товарищ комиссар, не буду ждать. Помните, раньше вы вели нас в бой в любую погоду?

— Тогда была война, а теперь мирное время, — веско проговорил Краснов. — Разница очень большая.

— А мне кажется, товарищ комиссар, что мы и сейчас воюем каждый день за укрепление нашей Советской власти. Но теперь, понятно, война другая. Позавчера мы подобрали в море три рыбачьи лодки, которые могли потонуть, да еще мы побывали на острове Жылтырбас. Вчера целый день рыскали по морю. Казалось, что нет зовущих на помощь рыбаков, а к вечеру поодаль от маленького островка изловчились взять на буксир лодку, которую заливало водой. А в ней же люди! Хорошо, что их удалось спасти…

— Молодцы, ребята, здорово это у вас получилось!

— Завтра утром мы непременно опять подадимся в море. Со всего побережья ловцы идут с рыбой в Муйнак. Я уверен, что шторм застал в дороге не одну, не две лодки. Надо идти в море и вести поиск каждый день, невзирая на бурю.

— Ты победил, товарищ Айтбай! Ну что же, давай прорывайся сквозь бурю… Только вот выглядишь ты совсем неважно. Спозаранку уходишь в море до самого вечера. Потом вместо отдыха сидишь в ревкоме, работаешь до полуночи. Ведь так и надорваться недолго.

— Ничего, товарищ комиссар. Отдохну, когда отправим рыбу в Поволжье! Иначе никакого отдыха у меня не получится. Все время буду думать, что, не закончив, бросил такое серьезное дело.

— А что вы делали в Жылтырбасе? — спросил Григорий Иванович.

— Мы причалили туда, чтобы разложить костер, согреться, поджарить рыбу, вскипятить воду. На берегу разговорились с двумя рыбаками. От них узнали, что многие жители аула подпали под влияние ишана и поверили, будто аллах не дает благословения на лов рыбы для неверных, и если они голодают там, на берегах своей реки, значит, аллах наказал их за неверие в его силу и могущество. Собрали мы с Касымом дехкан-бедняков, поговорили с ними по душам. И письмо Ленина я им прочитал, объяснил, что непонятно. И вот изменилось настроение людей. Бедняки в глубине души ненавидит и боятся грабителя-ишана, да что поделаешь, веками вколачивали в них этот страх.

— Ну и до чего же вы договорились, Айтбай?

— Обещали рыбаки сразу после шторма выйти в море и рыбу привезти в Муйнак. Но я еще раз к ним наведаюсь.

— Обязательно побывай там, Айтбай!

— Товарищ комиссар, а много ли рыбы мы уже отправили в Астрахань?

— Я вчера как раз сверялся на пристани, — ответил Краснов. — Пока ушло около тридцати тысяч пудов. Но будет гораздо больше. Почти каждый день прибывают лодки с рыбой. По всему видно, наши комсомольцы и активисты хорошо работают в аулах, и народ откликается на призыв Советской власти о помощи. Сегодня я был у председателя ревкома. Он говорил, что из Туркестана уже отправлено голодающим шестьсот тысяч пудов хлеба и к нам в республику прибыли двести тысяч человек из Поволжья. Всех их обеспечили питанием, жильем, одеждой.

— Очень отрадно это слышать, товарищ комиссар. Наши русские братья не жалели ни сил, ни жизни, чтобы добыть свободу для всех народов России. Только с их помощью каракалпакский народ избавился от власти ишанов и баев, а теперь, когда у них беда — засуха сгубила урожай, — наш священный долг помогать всем, чем можно, чтобы спасти от голодной смерти миллионы людей. — Айтбай разволновался и сильно закашлялся.

— Мы это и делаем, и, как мне кажется, успешно. — Краснов помолчал. В голосе его зазвучала озабоченность. — Знаешь, Айтбай, меня очень беспокоит твой кашель. Почти месяц прошел, а ты по-прежнему болеешь. Сходил бы к врачу. Может, даст он тебе какое-нибудь лекарство… Как бы ты в море еще больше не застудился. Может, переждешь хоть денек?

Айтбай тяжело вздохнул:

— Никак не могу, товарищ комиссар. Мне не дает покоя одна мысль.

— Какая? — насторожился Григорий Иванович.

— Помните, я рассказывал вам о старике из Тербенбеса, который спас меня после нападения басмачей?

— Помню. А при чем тут старик?

— Хороший это человек. Он агитировал односельчан выйти на лов рыбы для голодающих. Не может быть, чтобы он сам не вышел в море. Я уже проверял по всем записям на приемном пункте, а его все нет и нет! Не приезжал старик. Вот я и думаю: не случилось ли с ним беды в море? Долго ли опрокинуться лодке в такую бурю… Ни одного дня я не могу провести без поиска, вдруг как раз Айдос и терпит бедствие…

— Всякое бывает, но ты же говорил, что старик опытный ловец, настоящий рыбацкий «хан», как называют в ауле таких людей. Если он и отправился в путь, то, наверно, не один.

— А с кем ему идти в море? — возразил Айтбай. — Сыновей у него нет. Один внук — мальчик, кажется, лет тринадцати или четырнадцати. Правда, рослый, крепкий парнишка, но все же… какой он помощник?

— Не скажи, такие ребята часто помогают не хуже взрослых. Впрочем, я не отговариваю тебя от поездки. Вижу, ты не успокоишься, пока не уляжется шторм на море.

— Так и есть, товарищ комиссар. Мы с Касымом договорились: пока в море неспокойно, наша помощь там всего нужнее. А кроме того, может быть, как вчера, удастся в каком-нибудь ауле на островке поговорить с рыбаками. Очень хорошо встречают нас ловцы и бедняки-дехкане. Большая радость открывать им глаза на новую жизнь, вырывать из-под влияния духовенства и богачей.

— Правда твоя, Айтбай! Я и сам это чувствую, когда встречаюсь и беседую с рабочими и дехканами. Заходи ко мне сразу, когда вернешься, вместе обдумаем, кого послать со следующим грузом рыбы в Астрахань.

— Эх! С какой охотой я сам поехал бы туда! — воскликнул Айтбай.

— Еще бы! И я бы с радостью поехал. Что ни говори, приятно прийти в комитет помощи голодающим и порадовать там всех успехами. Да и друзья есть у меня в комитете партии в Астрахани, я их давно не видел.

— Так за чем же дело стало, товарищ комиссар?

— А за тем, что, думается, надо послать не тебя и не меня, а тех ловцов, которые рыбу добывали. Пусть они сами выслушают слова благодарности и братской дружбы. А заодно повидают много интересного. Ведь наши люди не видели Волги, большого города. Будет им о чем рассказать в родном ауле, а главное, о том, как их принимали, приветствовали, благодарили. Знаешь, какое впечатление произведут слова односельчанина, который сам, как доверенное лицо от рыбаков Арала, побывал в городе на Волге? Да его наперебой в каждую юрту звать будут, чтобы послушать интересные новости. А как это послужит делу нашей партийной агитации и пропаганды!

— Понял, товарищ комиссар. Вы правы. Именно так и надо сделать. Буду у вас, как только вернусь.

— Заговорились мы с тобой, Айтбай. Не так уж много времени осталось, чтобы поспать перед трудным рабочим днем.

— Сейчас, товарищ комиссар, я закончу переписывать письмо и отправлюсь спать. А на рассвете — в путь!

— Счастливой дороги! Желаю тебе удачи!

Утром, едва рассвело, парусное судно отвалило от причала. Сильный холодный ветер быстро подхватил его и погнал далеко от берега в открытое море. Кругом все еще с грохотом носились огромные волны, яростно ударяясь тяжелой массой воды о бока парусника, бросая его с борта на борт.

Айтбай, весь напрягшись, пристально вглядывался в сумеречную даль, туда, где темное небо будто сливалось с морем. Ему казалось, что волны носятся, перехлестывая через горизонт, и задевают своим гребнем темно-серые, мрачные горы облаков.

И все же Айтбай чувствовал, что сегодня сила ветра чуть меньше, чем вчера. Преодолевая шум бури, он наклонился к Касыму и прокричал:

— Ветер как будто слабее, а?

— Самую малость, — ответил Касым, — но и малость дорога. Может быть, это предвестник недалекого затишья?

— Куда будем путь держать? — спросил рулевой Асен.

— Лучше всего вдоль берегов! — ответил Айтбай. «Рыбаки всегда стараются быть поближе к островкам, — подумал он, — хорошо, если им удастся во время шторма добраться до берега… Но в том-то и дело, что в бурю шайтан уносит лодку подальше в море…»

…Бесконечно длинными казались им часы блуждания по волнам. Айтбай, Касым, рулевой и матросы не видели впереди ни единой точки, которую можно было бы принять за далекое суденышко или рыбачью лодку. Но все они понимали, что поиск терпящих бедствие требует огромного терпения и выносливости. Как ни трудно им бороться с разбушевавшимся морем, еще труднее приходится рыбакам, которых захватил шторм.

— Вчера в это время, — заговорил Касым, — мы уже тащили к берегу тяжелую лодку с рыбой и трое рыбаков радовались спасению. А сегодня никого нет. Может, попытаемся подойти к островку, разложим костер, поедим горячего…

— Нет, — хмурясь ответил Айтбай, — день на день не приходится; повременим, до захода солнца есть еще время и можно различить, если что-нибудь появится…

Уже заканчивался недолгий осенний день, когда Касым вдруг радостно закричал:

— Вижу! Вижу!

— Что? Где? Что ты видишь?! — вскочил Айтбай.

— Слева по борту! Какая-то точка! Разглядел?

— Нет…

Еще минуту парусник, подгоняемый сильным ветром, несся вперед.

— Ну, а теперь? — крикнул Касым.

— Да… Теперь и я вижу, — волнуясь, проговорил Айтбай и крикнул рулевому: — Асен, держи курс прямо туда! На эту точку!

— Есть прямо на эту точку!

— Не очень-то прямо пойдешь на такой сумасшедшей волне, — рассмеялся Касым, — но все равно мы движемся к цели. Кажется, и эту точку несет на нас. Смотри, как она быстро увеличивается!

— Да, да. Уже можно различить, что это не круглая точка. Наверно, ветер гонит рыбачью лодку и скоро может прибить ее к нашему борту. Будь осторожен, Асен! — торопливо говорил Айтбай.

В грохочущем шуме парусник быстро сближался с длинной лодкой. Асен направлял судно ей навстречу, но не в лоб, а обходя немного стороной.

Прошло еще томительных полчаса. Теперь все стало ясно.

— Рыбачья лодка! — крикнул Касым. — Тащите канат!

— Осторожно подходи, как бы не расшибить ее! — кричал Айтбай рулевому. — Ребята, кричите погромче, я не могу разглядеть, есть ли кто-нибудь там. Может, отзовется человек?

Во всю силу легких Касым закричал:

— Э-э-эй! На лодке!..

Айтбай весь напрягся, стараясь уловить сквозь шум и завывание ветра какой-нибудь отклик с лодки. Наконец он с трудом различил невнятный человеческий крик.

Дюжий матрос, размахнувшись, метнул канат в лодку. С тревожно бьющимся сердцем, положив руки на канат, Айтбай ждал… и вдруг почувствовал, что канат натянулся. Значит, кто-то в лодке ухватился за его конец.

Айтбай счастливо захохотал.

— Давай-давай! Сюда, поближе! — кричал он, как будто человек в лодке мог его услышать…

Вскоре лодка уже подскакивала на волнах около парусника на расстоянии протянутого весла. Айтбай еще подтянул канат, потом ловко прыгнул в лодку и ухватился за конец, который держал в окоченевших руках человек. Касым еще ближе подтянул лодку почти вплотную к борту парусника. Второпях Айтбай не стал разглядывать людей в лодке, все мысли его были заняты лишь тем, как скорее их спасти. Он схватил на руки мальчика и, изловчившись, бросил его Касыму. Тот на лету поймал и быстро передал матросам.

Взять на руки человека, неподвижно лежавшего в прыгающей на волнах лодке, оказалось гораздо труднее. Он был очень тяжелый. С большим трудом поднял его Айтбай и взвалил к себе на плечи. Согнувшись и держась одной рукой за борт лодки, он кое-как дотащился до стенки парусника. Здесь Касыму и матросу удалось схватить беспомощно обвисшее тело за плечи; Айтбай снизу подталкивал его, и так, втроем, они втащили человека наверх и положили рядом с мальчиком.

Только теперь, с трудом переводя дыхание, распрямляя затекшую спину, Айтбай стал оглядывать спасенных.

Глаза его были широко раскрыты. Он бросился к мальчику, который весь дрожал и стучал зубами от холода.

— Нагым, дорогой мой! Ты ли это? — Айтбай с лихорадочной быстротой укутывал мальчика старым одеялом.

Нагым медленно приходил в себя. Глаза его блестели на осунувшемся, посиневшем от холода лице. С трудом он выговорил:

— Неужели это вы, дядя Айтбай? Какое счастье!.. Как мой дедушка?

— Видишь, Касым растирает его. Сейчас приведем его в чувство.

Обняв мальчика за плечи, Айтбай беспрестанно смеялся.

— Какая радость, что мы встретили вас! Я верил в это! Подумай, я спас тебя, как ты меня когда-то… Вот здорово!

Айтбай, казалось, готов был плясать от радости, но тут вмешался Касым:

— Старик еле жив. Надо поскорее добираться к берегу. Там ему помогут лучше, чем мы с тобой.

— Асен! — крикнул Айтбай. — На сегодня поиск закончен. Возвращаемся домой.

Едва согревшись, Нагым вспомнил о главном, что их привело сюда.

— А как наш груз, дядя Айтбай? Цел он?

— Об этом не беспокойся. Лодка идет за нами на буксире. Теперь уже ваш груз никуда не денется. Вы везли его в Муйнак, туда и доставим…

Он обернулся к Асену:

— Нажимай, друг! До Муйнака уже недалеко, а я пока покормлю нашего уважаемого гостя Нагыма.

Прижав руки к груди, мальчик, улыбаясь, с восторгом глядел на своего спасителя…

СВЕТ ДРУЖБЫ

Александр Николаевич Комельков много лет служил военным врачом в царской армии в Туркестане. Общительный, веселый и добрый человек, он сблизился с местным населением, понимал и говорил по-каракалпакски. Люди уважали и любили старого доктора за приветливость и бескорыстие. Не было случая, чтобы он отказал человеку, пришедшему к нему за помощью в больницу, где Александр Николаевич теперь работал главным врачом и хирургом.

Когда Краснов переступил порог большой светлой палаты, он увидел, что доктор выслушивает дедушку Айдоса. Наклонив к груди больного седую, стриженную ежиком голову и приложив ухо к трубке, он, закрыв глаза, сосредоточенно прислушивался к каким-то одному ему понятным звукам. Потом не спеша взял правой рукой костлявое запястье Айдоса, левой вынул из жилетного кармана большие серебряные часы, щелкнул крышкой и, казалось, весь погрузился в созерцание циферблата, шевеля губами. Он считал пульс больного.

Рядом, у кровати, стояла сестра, внимательно следя за всеми движениями врача и ожидая приказаний. Краснов на цыпочках приблизился и стал у изголовья. Он тоже с обостренным вниманием смотрел то на желтовато-бледное лицо Айдоса, то на врача, стараясь по выражению лица Александра Николаевича угадать, что тот думает о состоянии больного.

Едва Комельков поднялся, Краснов тихо спросил:

— Как вы находите нашего старика, доктор?

Александр Николаевич довольно потер руки.

— Ну-с, уважаемый, крепкий старик, доложу я вам. Намаялся он изрядно, воды наглотался порядочно, ночью бредил и все порывался куда-то бежать. Только на рассвете затих и уснул… — Доктор какое-то мгновение помолчал, будто подытоживая свои наблюдения. — А сердце работает надежно. Пульс пока слабый, но это дело поправимое. В общем, главная опасность миновала. Будет жить человек. Народ здесь крепкий, море и солнце хорошо закаляет людей.

— Будет жить — значит, прекрасно! — обрадовался Краснов.

— Надеюсь, через недельку он сможет поехать домой. А пока больной нуждается в полном покое и внимательном уходе. О нем позаботится наша милейшая Мария Семеновна. — Александр Николаевич улыбнулся и с легким поклоном обернулся к пожилой строгой женщине.

Может быть, какие-то звуки проникли в сознание больного — Айдос пошевелился и открыл глаза. Взгляд его недоуменно скользил по белым стенам и потолку. Было видно, что старик не понимает, где он находится. Рот его чуть приоткрылся.

Александр Николаевич внимательно следил за выражением его лица.

— Больной хочет пить, Мария Семеновна. Дайте ему ложку лекарства, а через полчаса немного теплого крепкого чая и маленький кусочек хлеба, если он не будет спать, конечно, — добавил доктор. — А если заснет, не тревожьте его. Теперь сон — наш лучший и желанный помощник. Покормите его, когда проснется.

Тем временем недоумение на лице Айдоса сменилось вниманием. Он уже смотрел не на стены, а на незнакомых людей, стоящих у его кровати. Казалось, он хотел их о чем-то спросить, особенно Краснова, который, подавшись вперед, готов был заговорить с ним. Но доктор положил загорелую руку на спинку кровати и слегка наклонился к больному.

— Вам нужен полный покой, разговаривать сегодня нельзя, — тихо сказал он по-каракалпакски. Потом посмотрел на Краснова. — Никаких разговоров с больным сегодня не разрешаю. А завтра приходите. Думаю, что состояние его будет лучше, и вы сможете побеседовать.

— Дорогой Александр Николаевич, все мы от души благодарим вас за спасение нашего замечательного старика.

Доктор засмеялся:

— Сам спасается, а мы только так, чуть-чуть помогаем… Да чем же примечателен этот старик?

— Вы, конечно, знаете, какая у нас теперь страда, какие прилагаются усилия для помощи голодающим Поволжья.

— Как не знать. Я регулярно проверяю продовольственные грузы, особенно рыбу, отправляемую в Астрахань… Извините, я прервал, так в чем все-таки дело со стариком?

— А вот в чем, уважаемый Александр Николаевич. Наши комсомольцы и активисты много работают среди населения. И можно сказать, довольно успешно. Народ откликается на их призыв. Но представьте себе, какое впечатление на рыбаков и дехкан производят слова почтенного старого человека, каракалпака, призывающего своих земляков помочь Советской власти справиться с голодом, спасти миллионы людей. Такой старик и словом, и собственным примером оказывает неизмеримо большее влияние не только на молодых, но и на пожилых людей, к которым труднее всего найти подход. Мало, очень мало, единицы у нас таких почтенных агитаторов. И один такой старик — Айдос — сейчас перед вами. Это бесценный агитатор за Советскую власть — одним словом, настоящий замечательный человек.

Александр Николаевич обрадованно протянул Краснову руку.

— Что же, очень хорошо, что выздоровление Айдоса приобщит и меня к святому делу помощи голодающим. А сейчас, — доктор улыбнулся, как бы смягчая строгость слов, — всех прошу удалиться. Больному нужен покой. Ему нельзя разговаривать. Да и я с вами уйду, меня ждут больные.

— Доктор, может быть, вы разрешите мне еще раз зайти вечером, если больному будет лучше?

— Нет, нет! О состоянии больного вы сможете справиться у Марин Семеновны. Сегодня с больным больше никаких свиданий, — глаза врача посуровели, — и никаких разговоров. Выздоровление — прежде всего.

Краснов поклонился.

— Спасибо, доктор. Значит, до завтра?

— Да. Извините, меня ждут другие больные. — Комельков заторопился к выходу.

Вслед за ним вышел Краснов. В дверях он столкнулся с Нагымом и Айтбаем, которые, широко улыбаясь, собирались перешагнуть порог палаты. Григорий Иванович остановил их:

— Подождите, друзья. Врач запретил разговаривать с больным.

— А мы не будем разговаривать, — горячо возразил мальчик, — я только взгляну на дедушку!

Подошла Мария Семеновна и осторожно прикрыла за собой дверь.

— Прошу посетителей удалиться. Больному запрещены не только разговоры, но и свидания, — очень тихо и решительно сказала она. По тону ее стало ясно, что к Айдосу их не пропустят.

— Сестрица, — взмолился Айтбай, — ну хоть одним глазком… этот мальчик внук старика.

— Посмотрите отсюда. Только никаких разговоров, ни звука. — Мария Семеновна приоткрыла дверь.

Нагым с Айтбаем, жадно вытянув шеи, заглянули в комнату. Они увидели старика. Очень бледный, он спокойно лежал, глаза его были закрыты.

— Спит, — прошептала Мария Семеновна и тихонько закрыла дверь.

…На другой день, рано утром, Нагым с Айтбаем уже стояли у входа в больницу. Старенькая женщина в синем халате мыла пол в коридоре.

— Мамаша, будьте ласковы, позовите сестру Марию Семеновну, — попросил Айтбай.

— Зачем она вам?

— Хочу скорее повидать моего дедушку, — быстро проговорил Нагым.

— Всем не терпится. Скорей да скорей… — заворчала старуха. — А о том не подумаете, что больному человеку спешить некуда. Зачем вас принесло сюда ни свет ни заря? Идите с богом! Больные еще не пили, не ели, обхода не было. А доктор Александр Николаевич в операционной.

— Мамаша, вы сестрицу позовите.

— Как же я ее позову, когда она всегда во время операции вместе с доктором!

Айтбай досадливо пожал плечами:

— Может, другую сестрицу позовете?

— На что она вам? Все равно ничего не скажет другая, она не ухаживает за вашим дедушкой.

— Сколько же нам ждать придется? — спросил Нагым.

— Наверно, часа два, никак не меньше.

Не зная, что делать, мальчик нерешительно топтался на месте.

— Знаешь что, — сказал Айтбай, — давай прогуляемся на пристань, посмотрим, как идет погрузка рыбы, а еще лучше, поможем грузить.

Нагым обрадовался.

Около полудня в больницу пришел Григорий Иванович с Касымом. Доктор встретил их с присущим ему радушием:

— Прошу, проходите. Ваш старик ночь провел спокойно. Утром охотно выпил чаю, поел немного и уже заторопился домой. Говорит, что чувствует себя здоровым. — Александр Николаевич усмехнулся. — Вот что значит хорошее настроение! Самому еще на ногах не устоять, а он — домой. И от вопросов отбоя нет.

— А может быть, доктор, в самом деле он чувствует себя так замечательно? — спросил Краснов.

Доктор, продолжая улыбаться, отозвался:

— Лежа в постели, он действительно чувствует себя хорошо, а ходить пока нельзя, ноги у него сейчас как ватные. Но это не страшно. Теперь силы будут прибывать с каждым днем. Пошел на поправку.

Они подошли к палате, и Александр Николаевич открыл дверь.

— Айдос-ата, к вам гости.

Старик повернул голову, нетерпеливо вглядываясь в пришедших. Вытянув худую шею, он смотрел куда-то поверх их голов.

— Где же Нагым? Где мой внук? — спросил он дрожащим голосом.

— Скоро придет, Айдос-ата, не тревожьтесь. Он уже был здесь рано утром. Вместе с Айтбаем. Их к вам не пустили. Они ушли на пристань грузить рыбу. В сущности, это правильно. Чем здесь томиться в ожидании, лучше на пристани поразмять руки.

Старик хотел что-то сказать, но в это время заговорил Краснов:

— Дорогой Айдос-ата, мы рады вас видеть и поблагодарить за все доброе, что вы сделали.

Айдос внимательно смотрел на Краснова, будто припоминая, где он его видел.

— Уважаемый друг, — слабым голосом сказал он, — я приехал издалека. Из Тербенбеса. Привез рыбу по просьбе Ленина от себя и от моего друга Тагая. Цел ли наш груз? Передана ли рыба голодающим детям?

— Будьте спокойны. Вся ваша рыба в целости и сохранности уже отправлена на Волгу.

— Благодарение аллаху… — тихо проговорил Айдос. — А теперь у меня другая забота: я хочу повидать Ленина, рассказать ему о нашей жизни. Я слыхал, что он такой человек, который понимает людское горе, с ним можно говорить откровенно, спросить совета, как избавиться поскорее от бедности и болезней… и от голода… — старик печально вздохнул, — чтобы дети не умирали от голода… Говорили, что Ленин сейчас занят помощью голодающим, что он в Муйнаке… Правда ли это?

— Айдос-ата, — сказал Краснов, — я понимаю ваше желание увидеть Ленина, я сам хочу того же. Но товарищ Ленин очень занят делами всего государства, заботы у него огромные, и он не может приехать сейчас в Муйнак. Но он любит беседовать с простыми людьми и охотно повидается с вами. Может быть, мы с вами сами поедем к Ленину в далекий город Москву, и он нас выслушает… Не сейчас, а потом, когда упорной работой победим и голод и врагов наших.

— Спасибо вам за добрые слова надежды, — прошептал Айдос.

— Да, — продолжал Краснов, — нам нужно еще много работать, чтобы всячески укреплять Советскую власть. Это главное, и в этом деле вы, Айдос-ата, наш большой и очень хороший друг и помощник.

Подошла Мария Семеновна:

— Товарищ комиссар, к старику пришли два товарища из ревкома, а доктор приказал не пускать больше двух человек.

— Если так, мы, конечно, не станем задерживаться.

Краснов поднялся и стал прощаться.

Когда он и Касым вышли в коридор, они увидели там Андрея и чекиста Сабыра Калимбетова.

— Добрый день, товарищи, — поздоровался Краснов. — Вы к нашему Айдосу? Надеюсь, с добрыми вестями?

— Да, хотим порадовать славного старика, — ответил Калимбетов.

— Хорошее дело, от добрых вестей человек быстрей выздоравливает. Желаю успеха!

Увидев Андрея, Айдос радостно протянул к нему руки:

— Здравствуй, мой дорогой друг! Если бы ты знал, как ждал вестей от тебя, как беспокоился с того дня, как ты уехал.

Едва заметный румянец проступил на лице старика. Он прерывисто вздохнул.

— Не надо волноваться, ата, мы принесли вам хорошие новости. Сейчас товарищ Калимбетов вам все расскажет… Сабыр, познакомьтесь с нашим верным другом.

— Рад познакомиться с вами, почтенный Айдос-ата. Вы очень помогли нам. За то время, что Андрей уехал из Тербенбеса, нам удалось кое-что сделать. Все то, что вы рассказали Андрею, представляет большую ценность и дало нам в руки нить, которая помогла распутать клубок, найти осиное гнездо врагов Советской власти. Они из кожи лезли, чтобы удержать под своим влиянием малодушных и несознательных людей. Подкупали их, запугивали, угрожали, убивали…

Айдос вздрогнул:

— Моя Нурбике…

— Не беспокойтесь, ата. Бабушке Нурбике ничто больше не угрожает. Мы обезвредили негодяев. Нет уже в Тербенбесе заклятого врага нашего народа, укрывателя басмачей Жалий-ишана. Арестован и контрреволюционер Ниязбамбет, который разыгрывал роль духа на кладбище, а вслед затем и нищий, оказавшийся вовсе не нищим, а довольно богатым купцом Усманом Аскаровым. Мы давно его разыскивали. Знали, что он не только тесно связан с басмачами, но и является одним из руководителей этих разбойников. Позднее в Ходжейли мы нашли главаря всей этой преступной шайки Ахмед-ишана, который, по заданию английских капиталистов, создавал отряды басмачей, снабжал их деньгами, оружием и продовольствием. Как раз накануне ареста он дал задание своим бандитам сорвать отправку рыбы голодающим Поволжья, убивать рыбаков и дехкан, которые выходят на лов рыбы и везут ее в Муйнак для отправки в Астрахань. Банда басмачей разгромлена. Многие, многие наши люди благодаря вам, ата, спасены от ножа и пули басмачей.

Айдос внимательно слушал, не пропуская ни слова.

— Не я, а вы сделали большое дело. Я-то что! Только рассказал о том, что видел и слышал в ту ночь на кладбище.

— Нет, ата, не только. Вы переступили через страх. Вы сумели презреть угрозу и, рискуя собственной жизнью и жизнью своей семьи, оказали нам большую помощь. Мы благодарим вас, ата. Вы настоящий сын народа, а Советская власть сильна и всегда будет сильна своей тесной связью с народом.

Айдос был так растроган, что у него даже слезы на глазах выступили:

— Какое счастье, что я дожил до Советской власти!

Калимбетов поднялся и осторожно пожал худую, слабую руку Айдоса:

— Поправляйтесь, Айдос-ата, выздоравливайте скорее. Вас ждут ваши близкие и много хороших дел. Вы очень нужны всем.

Вместе с ним поднялся Андрей:

— Я так счастлив, что вижу вас, ата! Завтра я снова приду.

…Как только они вышли, в дверь осторожно заглянул Нагым. Видя, что в палате никого нет, он подбежал к постели Айдоса, обнял старика и замер, прижав голову к его груди…

Осенний ветер гнал по небу дождливые облака. Неожиданно между ними прорвался яркий солнечный луч, он заглянул в окно белой палаты, задержался на лице дедушки Айдоса.

— Солнце, — счастливо прошептал он, опустив голову и чувствуя щекой теплые волосы Нагыма…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

ДехкАнин — земледелец. (По техническим причинам разрядка заменена болдом (Прим. верстальщика))

2

КорАн — религиозная книга у мусульман.

3

МергЕн-атАу — Охотничий остров.

4

ДжангИл — кустарник.

5

БасмачИ — бандиты, контрреволюционеры из числа баев и мусульманского духовенства, которые вместе с белогвардейцами боролись против Советской власти.

6

ТАзи — гончая собака.

7

Приветствие.

8

Ответ на приветствие.

9

НамАз — молитва у мусульмАн.

10

НасбАй — жевательный табак, смешанный с золой.

11

ШурпА — суп, бульон.

12

СуйиншИ — подарок за хорошую весть.

Content

Галым Сейтназаров
СКВОЗЬ БУРЮ
ПОВЕСТЬ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ДРУЗЬЯ

ОХОТНИЧИЙ ОСТРОВ

ЧЕЛОВЕК В МОРЕ!

АЙТБАЙ

ПОМОЧЬ ГОЛОДАЮЩИМ!

„СВЯТЫЕ“ УБИЙЦЫ

ТАИНСТВЕННАЯ ВСТРЕЧА

ГЛАВА ВТОРАЯ

АЙДОС УХОДИТ В МОРЕ

ЗДРАВСТВУЙ, ТАГАЙ!

НАГЫМ

В МОРЕ

ШТОРМ

НАПЕРЕКОР СТИХИИ

СВЕТ ДРУЖБЫ

Примечания