Будь осторожен, незнакомец!

Гленн Маррелл. Будь осторожен, незнакомец!

Глава 1. НЕУДАВШИЙСЯ ПОБЕГ

Хэл Симс, помощник шерифа округа Карр, штат Небраска, вышел на веранду шерифской конторы, уселся в старое плетеное кресло и окинул взглядом Мэйн-стрит.

Наступил полдень. Городок был тих и спокоен. Весеннее солнце ярко освещало главную улицу Каррсберга, и уже ощутимый зной обещал приближение жаркого лета. Симс отметил, что на тротуарах людей было немного.

«Тем лучше», — угрюмо подумал он.

Помощнику шерифа было чуть за тридцать. Его красоту — а он был привлекательный мужчина с сильными чертами лица и светлыми волосами — выгодно подчеркивала манера одеваться: черная рубашка, черные штаны, черная стетсоновская шляпа. На темном фоне одежды выразительно выделялась сверкающая перламутром рукоятка «Кольта» сорок пятого калибра, закрепленного на правом бедре.

Он бросил взгляд через дорогу, на салун Халлидея. Самый большой в Каррсберге салун с игорным залом стоял почти напротив здания, где располагались участок шерифа и тюрьма. Хозяин салуна, гладковолосый, со впалыми щеками Мэйс Халлидей стоял у самых дверей главного входа за распашной дверцей. Глянув поверх нее, он встретил пристальный взгляд Симса — и почти незаметно кивнул. Симс ответил тем же.

На веранде салуна сидел, глубоко утонув в кресле, коренастый мужчина, или омбре, как здесь говорили на мексиканский лад. Одет он был для верховой езды. Холодные голубые глаза цепко следили за помощником шерифа.

Стив Уотлинг был хозяином ранчо, которое, как обычно, называлось по хозяйскому тавру — «Дубльве в рамке». Уотлинг был видный мужчина; он обладал мощным торсом и плечами и, хотя в талии наметились излишки, все еще оставался опасным соперником для любого, кто встал бы на его пути. Ему, как и Халлидею, было за сорок, но вылеплен он был из другого теста.

В данный момент, однако, у него было очень много общего с человеком, притаившимся за распашной дверью.

И он тоже на мгновение встретился взглядом с человеком, сидевшим на крыльце шерифской конторы.

«Все готово, — подумал Симс, поднимаясь на ноги. — Уотлинг с Халлидеем готовы и ждут. Шериф — за квартал отсюда по направлению к центру, в харчевне „Обедай у Кистри“, еще не добрался и до жаркого…»

Все готово. Та же мысль пронеслась в его голове, когда он остановился в дверях и поглядел на оседланную лошадь у коновязи. Особенная лошадь, очень даже.

Он добыл ее со всеми предосторожностями и намеренно оставил там, где она сейчас стоит, опустив голову в колоду с водой, отгоняя длинным хвостом мух с крупа. Кляча с коротким дыханием — как раз подходящий скакун для Пита Коннигана, вот на ней пусть и скачет, когда совершит побег!

Симс зашел в участок, вынул из кобуры свой «Кольт» и извлек все шесть патронов из барабана, потом не спеша вставил их в гнезда патронташа, а револьвер сунул обратно в кобуру. Ну вот — теперь он готов полностью.

Жестокая ухмылка заиграла на его губах, когда он направился в отделение для заключенных. У последней камеры он остановился, пристально глядя на человека, разлегшегося на койке.

Пит Конниган был в тюрьме единственным заключенным. Он лежал спокойно и потягивал тонкую сигарету-самокрутку, повернув голову к коридору и безмятежно глядя на помощника шерифа.

— И чего тебе тут надо? — поинтересовался он.

Как всегда, в каждом его слове таилась насмешка. С тех пор, как он появился в Каррсберге четыре месяца назад, Симс успел его за это возненавидеть. Насмешка ощущалась всегда, когда Конниган обращался к Симсу или Уотлингу, или Халлидею. Даже теперь, испытывая злобное удовлетворение от того, что он собирался сделать, Симс не мог скрыть своей ненависти! Стиснув зубы, он проворчал:

— Это простая проверка, Конниган. Не, заводись.

— Я себя буду вести так, — ответил Конниган, — как мне хочется, черт возьми! Не жди от меня почтения к твоей жестяной звезде, Симс. Для меня ты всего-навсего обыкновенный грошовый фараон.

Он опустил ноги на каменный пол и встал. Росту в нем было побольше, чем в Симсе с его шестью футами. Он был настолько же темным, насколько Симс — светлым: волосы угольно-черные, живые, внимательные глаза — карие, самого темного оттенка. Лицо будто выточенное, загорелое. Плечи и грудь такие же широкие и мощные, как у его бывшего хозяина — владельца ранчо, сидевшего сейчас на крыльце салуна. Узкобедрый, длинноногий, типичного для ковбоя сложения, с той разницей, что держался он прямо, без характерной для здешних наездников сутулости.

Симс какое-то время мрачно разглядывал его, а затем, как будто демонстрируя презрение, повернулся спиной. При этом он постарался остаться поближе к решетчатой двери в камеру. Заключенный мгновенно напрягся, как только его быстрый взгляд поймал отблеск изукрашенной рукоятки револьвера Симса. Он увидел свой шанс — и ухватился за него, в точности, как предвидел Симс. Одно ловкое, стремительное движение — и револьвер, очутившись в его руке, с уже взведенным курком, тут же нацелился в повернувшегося к нему Симса.

— Ни звука! — выдохнул он. — Стой спокойно, Симс!

Симс уставился на него и почувствовал, что сердце забилось чаще.

— Не вздумай ничего делать, Конниган! — он тяжело задышал, — я предупреждаю, черт тебя побери, ты отсюда никуда не уйдешь!

— К чему так горячиться, — пожурил его Конниган, насмешливо улыбаясь. — Вон у тебя на поясе ключи, помощник, ну так пусти их в ход — пронто!

Медленными движениями Симс отцепил кольцо с ключами и отпер дверь. Конниган распахнул ее, сделал шаг в коридор и ткнул дуло «Кольта» в живот помощнику шерифа.

— Так-то лучше, — резко сказал он. — Я никогда не ожидал ничего хорошего от суда. Уотлинг сбесился от ненависти, да и Мэйс Халлидей тоже. Они, небось, нашли бы способ подкупить присяжных. Они меня уже один раз подставили ни за что. Они бы не остановились и перед вторым разом!

— Не пытайся из-за этого бежать! — проворчал Симс. — У тебя никакой надежды!

— Насчет этого я уж сам решу, — усмехнулся Конниган. — И отвернись ты, Симс. Я устал разглядывать эти твои невинные голубые глазки!

Симс пробормотал женское имя. Конниган опять усмехнулся и сказал:

— Ты столько терзался — а причины-то никакой и не было. Я ее вообще не замечал, эту Лорэйн, — и тверже нажал стволом. — Делай, что сказано. Повернись спиной!

Симс повернулся. Рукоять кольта взлетела и опустилась так, что черный «стетсон» надвинулся Симсу на уши. Тот захрипел и рухнул на колени. Когда он завалился набок, Конниган сорвал с него помятую шляпу и нахлобучил себе на голову, надвинув до самых глаз. Оставив скорчившегося Симса в проходе, он поспешил мимо свободных камер в кабинет шерифа. Там было пусто, дверь на улицу широко распахнута. Прижимаясь к стене, он осторожно добрался до двери, захлопнул ее ногой, потом подкрался к окну и выглянул на улицу.

Вокруг — ни души! И лошадь — прямо здесь, иди и бери.

— Пит, паршивец ты поганый, — пробормотал он вслух, — и за что тебе такое везение…

На миг он задержался, размышляя, стоит ли тратить время на поиски собственного револьвера, потом решил, что нет смысла. Не стоит лишний раз испытывать свою удачу, — сказал он себе. Путь к спасению, вроде бы, открыт настежь. Сейчас — самое время. Еще минута, а может, несколько секунд — и могут появиться люди, от Халлидея выйдут или из любого другого бара на Мэйн-стрит — да откуда угодно. Нельзя терять время. Нужно действовать немедленно.

Стоя в проезде рядом с салуном Халлидея, Уотлинг следил, как Конниган выскользнул из участка в позаимствованной шляпе, надвинутой на самые брови. Халлидей тоже следил — со своего места за распашной дверью. И только после того, как Конниган отвязал поводья гнедой лошади, только после того, как он вскочил в седло, пришпорил и рванул ее с места, только после того, как он пронесся, будто одержимый, к южной окраине городка, только после этого Уотлинг выскочил из проезда и завопил:

— Тюрьма взломана! Побег! Этот трусливый убийца бежал из тюрьмы!

Тут же на крыльце салуна возник Халлидей и, размахивая руками, присоединился к воплям хозяина ранчо. Из магазинов и контор высыпали люди и бросились спасать тюрьму. В дверях харчевни «Обедай у Кистри» появилась тощая сутуловатая фигура шерифа Дика Эмерика. С озабоченным видом он проталкивался вдоль тротуара, громко расспрашивая собравшихся. В свои пятьдесят лет Эмерик начал быстро стареть — почти полностью облысел, спал с лица, движения замедлились. Он уже поднимался по ступенькам участка, когда из дверей стремительно выбежал его помощник, ругаясь и держась за голову.

— Конниган напал на меня! — выпалил он, задыхаясь. — Вырвал у меня револьвер и заставил отпереть камеру!..

— По коням, люди! — взревел Эмерик. — С этого момента все вы — помощники шерифа. Мы отправимся в погоню сейчас же!

Уотлинг и Халлидей первыми присоединились к представителям власти, оба верхом и в полной готовности. Вскоре собрались другие всадники, ожидая указаний от Эмерика.

— Кто-нибудь заметил, куда он направился? — спросил шериф.

— На юг! — прозвучал свирепый голос хозяина «Дубльве в рамке». — Я видел его — только не понял сразу, кто это такой. На нем была шляпа вашего помощника!

— Ну, так за ним! — сердито крикнул Эмерик и тронул лошадь шпорами.

Погоня, с Эмериком во главе, вылетела из городка. Симс, Уотлинг и Халлидей скакали рядом, сразу за сутулым шерифом, а с полдюжины горожан держались позади.

Симс даже не надеялся, что все пойдет так гладко. Краденая лошадь беглеца начала замедлять бег, а через десять минут так резко сбавила скорость, что преследователи быстро сократили разрыв. Конниган разразился проклятиями — он понял, что попал в ловушку. Гнедая несла его вдоль усыпанной камнями гряды скал, глядящихся в быструю Бэтл-ривер, и здесь она начала храпеть и совсем потеряла темп. Он бросил через плечо отчаянный взгляд и увидел Эмерика и его всадников, настигающих его на хорошей скорости.

— Конечно, я должен был угнать вымотанную лошадь!

Эта горькая мысль промелькнула у него в голове, когда он отпустил поводья и начал поднимать руки вверх. Но движение это он так и не закончил. Прежде чем Эмерик успел выкрикнуть команду, загремели три выстрела. Первым стрелял Уотлинг, затем Халлидей, за ним — Симс; они спускали курок так быстро, что тело беглеца непрерывно дергалось, пока не соскользнуло со спины гнедого и не рухнуло через край обрыва. У шерифа отлила кровь от лица. Он повернулся в седле и закричал:

— Прекратить огонь! Черт вас возьми, я хотел взять его живым! Вы что, с цепи сорвались?

— Мне показалось, что он может сбежать снова, — пожал плечами Симс.

— Я был уверен, что он собирается стрелять в нас, — небрежно обронил хозяин ранчо.

— Какого черта! — полез на рожон Халлидей, — Это был убийца, он совершил побег — отчаянный, опасный бандит. А мы — твои помощники, Дик. Мы стреляли в целях самозащиты.

Эмерик проглотил подступивший к горлу комок, вытер лицо шейным платком, потом бросил беспокойный взгляд на остальных шестерых участников погони. Из этих ни один не обнажил оружия. Они сидели на лошадях, опустив глаза, лица у них были угрюмые и скованные. Один из них, Люк Браннок, хозяин платных конюшен, поднял голову, встретился взглядом с Эмериком, потом хмуро обвел глазами ранчера, хозяина салуна и помощника шерифа.

— Мы… мы могли взять его живым, я думаю, — не громко сказал он, слезая с лошади. — Но — что сделано, то сделано. И, я полагаю, в его виновности не было сомнений.

— Он был виновен, черт возьми! — выпалил Уотлинг. — Мы с Мэйсом свидетели — и Санни Барстоу тоже. Мы все видели, как Конниган пристрелил этого игрока. Конниган был мерзавцем, Дик. Он убил невооруженного человека.

— Конечно, конечно, — вздохнул Дик. Внезапно окружающим показалось, что он мгновенно постарел. Он подошел к краю скалы и посмотрел вниз. — Тело застряло посреди обрыва, — заметил он. — За кусты зацепилось. Хэл, ты бы спустился туда. Есть у кого-нибудь веревка?

Один из всадников перебросил Симсу свернутое в моток лассо. Симс соскочил на землю, подошел к своему начальнику и заглянул через край обрыва: Тело Коннигана нелепо зависло в тридцати футах над потоком, застряв в кустарнике, проросшем среди камней на обрыве.

— Тут не очень круто, — устало пробормотал Эмерик. — Ты справишься, Хэл.

— Справлюсь, — заверил его Симс.

Для человека его силы и ловкости дело было несложным. Он легко спустился туда, где тело застряло в кустах. Выстроившись вдоль кромки обрыва, горожане смотрели, как он продевал петлю мертвому под мышки. Завязав второй конец веревки у себя на запястье, Симс взобрался обратно наверх. Браннок и еще двое местных приняли веревку, когда Симс оказался на дороге, и, наклонившись над обрывом, принялись вытаскивать тело наверх.

— Положите его на эту гнедую, — пробормотал Эмерик. — Теперь он нужен лишь одному человеку — Орину Каудри.

— Может, у него родня есть, — проворчал Браннок, угрюмо глядя, как мертвеца привязывают на спину гнедой лошади.

— Нет, — Мэйс Халлидей решительно покачал головой, — я слышал однажды, как он говорил, что у него нет никого в целом свете.

Они направились обратно в городок, только теперь куда медленнее. Поездка, которая началась как горячая погоня за отчаянным убийцей, заканчивалась как похоронная процессия. Эмерик, пустив коня шагом, вел гнедую с ее грузом в поводу, а его помощник ехал рядом. Когда показались окраины Каррсберга, шериф искоса глянул на Симса и спросил:

— Как это вышло, что, он на тебя напал?

— Дурное везение, — пожал плечами помощник. — Допускаю, что я малость зазевался — не заметил, что стою так близко к решетке. Он выхватил у меня револьвер, а потом заставил выпустить его. Остальное вы знаете, Дик.

Его правая рука непроизвольно погладила перламутровую рукоятку кольта. Он незаметно снял его с пояса убитого, когда висел на обрыве спиной к тем, кто стоял на краю скалы. И так же незаметно зарядил его. Тонко сделано, — похвалил он себя. Он избавился от человека, которого ненавидел — да еще быстро и без труда заработал тысячу долларов.

Люди, выстроившись вдоль тротуаров, глядели, как мрачная процессия остановилась перед дверью полицейского участка. Нат Ролинз, редактор и владелец газеты «Каррсбергский обозреватель», вышел вразвалку из своей конторы и начал задавать неизбежные вопросы. Эмерик устало кивнул Орину Каудри, владельцу похоронного бюро.

— Займись им, Орин, — буркнул он.

— А кто за похороны заплатит? — полюбопытствовал Каудри и принялся освобождать тело от веревок.

— Округ, полагаю. — Эмерик медленно спешился, стараясь не глядеть на гробовщика. — Конниган сбежал из-под ареста.

Горожане постояли, насмотрелись вволю и разбрелись. Участники погони все еще сидели на лошадях и поглядывали на Эмерика, ожидая, пока он их распустит. Мэйс Халлидей повернул лошадь к коновязи у салуна, сверкая улыбкой во все стороны и зазывая:

— Я ведь всех собрал в погоню. Первая выпивка — за счет заведения, ребята!

Эмерик кивнул. Двое из наездников повернули лошадей и последовали за хозяином салуна. Так же поступили Симс и Уотлинг. Браннок и остальные трое отрицательно покачали головами и поехали шагом вдоль Мэйн-стрит, прочь от участка. Браннок негромко, но резко отказался:

— Нет уж, спасибо, Халлидей. Мое брюхо на праздник не настроилось.

Эмерик, Уотлинг, Симс и остальные двое расположились за длинной стойкой бара, положив на нее локти и изучая свои отражения в зеркале напротив, а Халлидей лично обслуживал их — сияя радушной улыбкой, ловко пуская стаканчики с выпивкой по полированной доске. Девушка, заведующая у Халлидея рулеткой, подошла поближе.

— Ну, как дела, парни?

Халлидей довольно оскалился.

— А ты что, Санни, не видела? Даже не высунулась из двери?

— Нет. Я в задней комнате была, — объяснила девушка.

— Догнали мы Коннигана, — сказал Уотлинг отрывисто. — Ему вроде как повоевать захотелось — ну, мы ему и устроили это дело…

— Пит… умер? — спросила она с запинкой.

— Умер, а то как же! — прорычал Симс, и в голосе его не было ни капли сожаления.

Девушка пожала обнаженными плечами, повернулась и пошла обратно к рулетке. Для работы крупье, которую она выполняла, она была, пожалуй, слишком молода — еще и двадцати трех не исполнилось. Местная девушка, которой хотелось носить красивые платья, быть привлекательной для мужчин и выполнять работу, выходящую здесь, в Каррсберге, за рамки обычных женских устремлений. Мэйс Халлидей охотно нанял ее, и теперь она была частью его бара, такой же неотъемлемой составляющей, как три каменолицых бармена и четверо типов во фраках, занимающихся столиками для карточных игр.

Ее изящная фигурка была облачена в красное платье, вышитое бисером. На пальцах — дешевые кольца, на запястьях — дешевые браслеты. Пышные волосы, выкрашенные в рыжий цвет, уложены в высокую прическу. На овальном лице выделялись синие глаза, пристально глядящие из-под красиво изогнутых бровей. Это было хорошенькое личико, но, пожалуй, слегка подпорченное слишком щедрым слоем пудры и румян. Как и все, работавшие в баре, она знала Пита Коннигана. Она не была по-настоящему влюблена в него — Санни Барстоу взяла себе за правило никогда не привязываться всем сердцем к мужчине, даже к такому лихому буяну-красавцу, как покойный Пит.

Все они знали покойного, и у каждого была своя особая причина радоваться его смерти. Дик Эмерик, Хэл Симс, Стив Уотлинг, Мэйс Халлидей — четыре человека столь разного происхождения и положения в обществе, были теперь объединены общим чувством: после смерти Коннигана они почувствовали глубокое облегчение.

Эмерик потягивал из стакана, глядя на свое отражение в зеркале, и вспоминал самый первый день, когда Конниган приехал в Каррсберг. Пять месяцев назад. Обостренная обидой память шерифа хранила это событие с безукоризненной четкостью. Для Дика Эмерика все было как будто вчера. Этот чужак заметил его, сверкнул насмешливой улыбкой и повернул коня к крыльцу участка, где сидел Эмерик, греясь на солнышке.

— Тебя зовут Эмерик, — сказал он так тихо, что его не мог услышать никто, кроме самого Эмерика. — Ты когда-то был городским маршалом в Хаттонвилле, в Канзасе. Ты держал в тюрьме заключенного в ожидании суда, и этот заключенный не пользовался в городке любовью…

Эмерик взбеленился, попытался угрожающим тоном добиться от незнакомца объяснений, кто он такой и чего ему нужно — но Конниган продолжал с издевкой выкладывать обвинения, как будто Эмерик вообще рта не открывал.

— Толпа окружила твою тюрьму, Эмерик, и ты струсил. Вместо того, чтобы попытаться сдержать их, ты выдал им этого несчастного омбре. Они его линчевали прямо перед городским залом собраний. Я знаю. Я там был. Я видел все с начала до конца. Как себя чувствует человек, Эмерик, с таким камнем на совести? — Он подогнал коня еще ближе, наклонился, ухмыльнулся прямо в покрывшееся испариной лицо шерифа, и добавил: — Может, я когда обозлюсь на тебя, Эмерик. Может, я расскажу всему городу, что ты за человек, — а может и нет. Интересные я вещи, говорю, а? И все время ты будешь трястись и думать, не раскроет ли рот Пит Конниган…

И с того времени дерзкий, все время нарывающийся на скандал молодой чужак постоянно заставлял ощущать свое присутствие. Раз двадцать Эмерика с Симсом вызывали разбирать скандалы и драки, в которых был замешан Конниган. Опасаясь, что этот буян выдаст его позорную тайну, Эмерик не решался арестовать его. И Конниган оставался на свободе до самого убийства Роя Таннера, злополучного игрока-гастролера, нашедшего свою смерть в одной из задних комнат заведения Мэйса Халлидея. Что ж, теперь все позади. Конниган мертв, с ним покончено, нет больше этой занозы в боку. И Эмерик попытался улыбнуться своему отражению в зеркале и убедить себя, что жалеть не о чем. Его тайна вне опасности.

Хэл Симс видел в зеркале улыбающегося, красивого, торжествующего человека. Коннигана больше нет — значит, нет соперника! Теперь у вдовы вновь возродятся чувства к тому, кому они и должны принадлежать. Лорэйн станет его женой. Может, какое-то время она будет соблюдать траур по усопшему. Это вполне естественно, — полагал он. Лорэйн склонна к сентиментальности. С Конниганом она была едва знакома, вряд ли обменялась с ним и десятком слов, кроме тех нечастых случаев, когда он заглядывал к ней в лавку купить что-нибудь. Но какое-то влечение было, Симс в этом не сомневался. В свои тридцать лет Лорэйн была матерью семилетней дочери — это зловредное отродье Симс тихо ненавидел. Лорэйн вдовела уже шесть лет и, по мнению помощника шерифа, изнывала без любви и вполне созрела для второго замужества. Уже несколько лет Симс ухаживал за ней. Он уже поздравлял себя с близкой победой — но появление этого чужака заставило его потерять покой.

В течение пяти месяцев с момента появления Коннигана Лорэйн присматривалась к нему. Симс знал это. Он видел, как она смотрит на этого надменно-привлекательного буяна — задумчиво и мечтательно. И, что важнее, ее отношение к помощнику шерифа стало куда прохладнее. Для Симса она вдруг стала далекой и неприступной, так что его ненависть к Коннигану стала жизненно важной, как раковая опухоль, которую необходимо вырезать. Убийство Роя Таннера, как представилось Симсу, давало решение всех его проблем. Когда Уотлинг, Халлидей и Санни Барстоу показали под присягой, что Конниган без зазрения совести убил Таннера, у Коннигана не осталось ни одного шанса. Симс и Эмерик арестовали его и держали в тюрьме до суда. Мосс Боувэл, разъездной судья, должен был приехать в Каррсберг через два дня. Такая жалость. Не придется теперь старине Моссу потрудиться, председательствуя на суде над Конниганом.

Симс должен благодарить за это Стива Уотлинга. Уотлинг имел вчера с ним сугубо доверительную беседу, и намекнул, что для всех связанных с этим делом будет куда лучше, если заключенный вообще не попадет в суд.

— Мои причины — это мое дело, Симс, — сказал ему Уотлинг. — Только вдруг меня осенило, что и у тебя тоже есть кое-какие резоны. Имеешь случай заработать приятную такую тыщонку долларов. Тебе это будет несложно, Симс. Просто устрой так, чтоб Конниган мог сбежать, — а мы все присоединимся к погоне и пристрелим его. Проще простого, приятель. И мне можно не беспокоиться, станешь ли ты держать язык за зубами. Ну, так как насчет этого?

Как насчет этого?! Симс ухватился за такую возможность. До уотлинговых причин ему дела нет. Конниган работал у Уотлинга пару месяцев. Можно не сомневаться, Конниган не раз наступил на мозоль здоровяку-ранчеру. Ну, это только Уотлинга касается. А теперь, когда Конниган мертв, единственная помеха на пути Симса к руке Лорэйн Кит устранена окончательно и бесповоротно.

Сидя рядом с Симсом, Уотлинг незаметно вытащил из кармана брюк две сложенные банкноты, скомкал их в кулаке и, протянув руку под стойкой, слегка толкнул помощника в бедро. Симс как бы невзначай опустил левую руку, забрал деньги и затолкал их себе в пояс. Уотлинг вновь принялся разглядывать свое отражение в зеркале — и обнаружил, что с большим трудом сохраняет бесстрастное выражение лица. Дикая радость буквально выпирала из каждой частицы его крепкого тела Алисия будет переживать, подумал он. Ну хорошо! Пусть переживает. Пусть уяснит, раз и навсегда, что принадлежит ему, а не другому мужчине.

Алисия, его жена, полная живой красоты блондинка, приближалась к сорока, но все еще считала себя королевой Барбари-Коуст. Во время поездки во Фриско он увлекся ею, долго обхаживал — и завоевал; привез в обширную долину, где он царствовал, — раскинувшиеся во все стороны, покрытые зеленым ковром акры ранчо «Дубльве в рамке», богатейшие просторы на юго-западе Небраски. Но, когда появился красивый чужак, поведение блондинки начало разжигать в ее властном супруге пламя ревности. Этот неведомо откуда взявшийся ухмыляющийся бродяга был на много лет моложе Алисии — и все же Алисия положила на него глаз и принялась приставать к Уотлингу, чтоб он назначил нового работника управляющим. Уотлинг отказался — тут и начались неприятности.

Самым гнусным во всем этом, понимал теперь Уотлинг, было наглое безразличие Коннигана. Он-то видел, какая из-за него началась заваруха, но не давал Уотлингу благоприятной возможности, никакого явного повода выгнать его. Он постоянно и подчеркнуто игнорировал жену босса, никогда к ней не обращался иначе как «мэм» и почтительно приподнимал перед ней шляпу. Но это безразличие лишь разжигало пыл Алисии — и еще больше отдаляло ее от мужа. В конце концов он выгнал Коннигана, но в глубине души понимал, что на том дело не кончится.

А потом случилась эта игра в покер до полуночи в задней комнате салуна Халлидея, мгновенное убийство игрока-гастролера — и такая же мгновенная реакция Халлидея. Халлидей соображал быстро, чем вызвал восхищение Уотлинга. Неважно, что действия Халлидея были бесчестны — они полностью соответствовали тому, что нужно было Уотлингу, и он охотно стал соучастником. Теперь Конниган уже не выглядит так чертовски привлекательно. Теперь Конниган валяется на железном столе в заведении Орина Каудри, и его обмывают для похорон. Конниган осмелился стать между Стивом Уотлингом и его, только его ревниво охраняемой собственностью — Алисией Уотлинг. И Коннигану пришлось за это поплатиться…

«Избавился!» В душе ранчера звенело это слово, и он приправил его щедрым глотком виски. И принялся смаковать мысли о следующем шаге. Как это приятно будет — выложить новость пылкой Алисии. О, для нее это будет удар. А он, Стив Уотлинг, сумеет насладиться ее горем…

Холеный, безукоризненно одетый Мэйс Халлидей обменивался шутками с другими участниками погони, вновь и вновь наполняя их стаканы.

— Я думаю, мы все исполнили свой долг, — говорил он им. — Мы остановили никчемного убийцу, не дали ему сбежать. Мы имеем право это отметить.

Ни один из присутствующих даже не догадывался о мыслях, таящихся в голове Халлидея. А он вспоминал ночь, когда умер Рой Таннер, и мгновенную мысль, которая спасла его пятнадцать тысяч долларов — а может, и все состояние. Конниган постоянно выигрывал в тот вечер — и помногу. Таннер проигрался в пух и прах. Уотлинг еще сохранил часть наличных, принесенных с собою, и закусывал узду при мысли, что проигрывает человеку, который недавно на него работал. Халлидей, который бесился от наглых блефов и везения Коннигана, дико рисковал, — пятнадцать тысяч из его кармана перекочевали к бродяге. Конниган предложил поставить всю эту сумму против салуна — целиком, от конька до погреба, и Халлидей был настолько безумен, что принял эту ставку. Именно в этот момент Конниган заметил, что Таннер сдает снизу колоды.

Каждая деталь четко отпечаталась в памяти Халлидея — вот Конниган резко бросает обвинение, Таннер тянется к револьверу, который спрятан у него под мышкой слева, молниеносное движение Коннигана, грохот его сорокапятикалиберного, Таннер валится назад, грудь его белой рубашки залита красным — и испуганный визг девушки-крупье.

Халлидей действовал быстро. Конниган сидел рядом с ним за круглым столом, и потому не видел, как кабатчик вытащил револьвер, и не смог уклониться от резкого удара. Рукоятка револьвера обрушилась на голову Коннигана, и тот потерял сознание.

— Слушай, — обратился хозяин салуна к Уотлингу. — Другого такого случая у нас не будет. Ты ведь хочешь убрать Коннигана с дороги, Стив, и у тебя на то есть свои причины…

— Ты чертовски прав! — ранчер бросился к двери и запер ее. — Как это сделать?

— Просто! — Халлидей сгреб выигрыш Коннигана и рассовал по карманам, а потом наклонился над убитым игроком. — Идею улавливаешь? — он ухмыльнулся, вынул револьвер из безжизненной руки и отстегнул наплечную кобуру Таннера. — Таннер был безоружный, а Конниган хладнокровно пристрелил его. Мы трое тому свидетели. — Он поднялся на ноги и твердо посмотрел на девушку. — Тысяча долларов, Санни.

— Т-тысяча?.. — девушка недоверчиво уставилась на него.

— И ты, детка, получишь ее без труда. Все, что от тебя требуется, — это держать язык за зубами. Когда сюда явятся блюстители закона, подтвердишь все, что мы скажем.

Перепуганная, но, в то же время, воодушевленная перспективой получить такое богатство, девушка с готовностью согласилась. Вскоре ввалился Эмерик со своим помощником. Халлидей изложил ему свою версию, и Санни с хозяином ранчо расписались под каждым словом. Эмерик произвел арест в суровой убежденности, что выбора у него нет. Позднее, очнувшись в камере, Конниган зловеще усмехнулся и дал зарок молчать — до самого суда.

— А они до тех пор пускай потеют со страху, — сказал он Эмерику.

«Повезло нам, просто повезло», — думал Халлидей. Если бы Конниган на миг задумался, когда на глаза ему подвернулась рукоятка револьвера, так заманчиво подставленная помощником, если бы Конниган не клюнул на эту наживку, был бы он сейчас живой и мог изложить свою версию преступления на суде. Что ж, об этом можно больше не волноваться. Конниган умер, а Халлидей все так же владеет своим салуном, и денежки, которые выиграл Конниган, по-прежнему у него…

Он нашел бутылку из собственных запасов — редкий сорт бренди — налил себе порцию и поднял стакан, улыбаясь людям по ту сторону стойки.

— Тост, парни, — сказал он. — Да будет закон и порядок в Каррсберге — самом мирном городе на всю Небраску!

— За это я выпью, — ухмыльнулся Симс.

— Я — тоже, — невозмутимо сказал Уотлинг.

Чувствуя, что все взгляды обращены к нему, Эмерик выдавил полуулыбку и поднял стакан. Все выпили.

На следующий день бренные останки Пита Коннигана были преданы земле на городском кладбище Каррсберга, на вершине поросшего травой холма у северной окраины городка. За гробом шли все трое. Один был старый Алби Финн, владелец прогорающей без клиентов платной конюшни «Счастливчик Ф», неприметный маленький человечек, у которого беззаботный чужак всегда вызывал восхищение Вторым был замкнутый, сутулый Джефф Каттл, парикмахер. В первую неделю своего пребывания в Каррсберге Конниган спас Каттлу жизнь. Некий озверевший от виски любитель пострелять набросился на парикмахера с шестизарядным револьвером. Конниган нырнул ему в ноги, свалил на землю и, рискуя собственной жизнью, вырвал револьвер со взведенным курком из рук пьяного дебошира.

Третьей шла за гробом Лорэйн Кит — к вящей досаде помощника шерифа Хэла Симса. Красивая вдова лично оплатила услуги священника Дэна Кетча, чтобы человек, который ей нравился — пусть издали — был погребен достойно.

Глава 2. ЛИЦО УБИТОГО

На первый взгляд, за два месяца, прошедших со дня смерти Пита Коннигана, жизнь в Каррсберге вернулась в обычное русло. Шериф Эмерик получил публичную благодарность от мэра, разъездного судьи и многих видных сограждан за отвагу, проявленную в погоне за отвеянным убийцей. Помощник шерифа Симс получил свою долю почестей, как и Мэйс Халлидей и Стив Уотлинг. Горожане поведали друг другу, что закон и порядок все еще представляют внушительную силу в Каррсберге, и на том успокоились.

Но так было лишь на поверхности течения жизни, в более глубоких слоях дух возмутителя спокойствия оставался жив, все еще распространяя свои чары. Длиннолицый, неулыбчивый Джефф Каттл, брея щеки своим клиентам или щелкая ножницами над их черепами, имел обыкновение любой разговор сводить к погибшему смутьяну

— В этом парне было много хорошего, — не уставал повторять Каттл — Не спорю, он переворачивал город вверх дном — но у него была и хорошая сторона. Вспомните-ка тот случай, когда он кинулся прямо на револьвер Эрни Рандолфа — а Эрни нализался до безумия и мог выстрелить в любой момент. Он мне тогда жизнь спас, черт побери! Много ли найдется людей, способных на такой риск, — где они?

И его клиенты неизменно кивали головой и соглашались, что людей, способных на такой риск, немного.

А в «Счастливчике Ф» маленькой платной конюшне, приютившейся на дальнем конце Мэйн-стрит, старый Алби Финн собирал своих дряхлых дружков, пускал по кругу бутылку и вспоминал тысячу и одну байку, услышанную от покойного

— Тут в Каррсберге куча народу считает, что молодой Пит был недружелюбный, — пускался он в рассуждения — Ну уж нет Пит был в доску дружелюбный — со мной. Всегда, как поставит в стойло свою конягу, всегда сядет со мной поболтать. Мы с ним всегда находи ли над чем посмеяться, с этим пареньком. По правде, я-то знаю, что байки, которые он мне рассказывал, это сплошная брехня, — но это была самая развеселая брехня, какую я в жизни слышал, так что я был вовсе не против Я и сам иногда подпускал чего-нибудь.

— Ты как раз тот парень, который это может, Алби, — соглашались дружки — Ты самый лучший брехун на весь этот чертов штат Небраска!

Финн, как всем было известно, на такие утверждения не обижался. Он воспринимал их как дань восхищения своим буйным воображением.

— Но я должен признать, — уточнял он, — молодой Пит — вот это был чемпион. Да, судари мои, чистая жалость, что он помер.

В этом месте он поворачивал лысую стариковскую голову и близоруко щурился в сторону холма, где на фоне неба чернели силуэты деревянных крестов каррсбергского кладбища.

— Может, он был скверный парень. Откуда мне знать? Но я по нему скучаю. Чертовски я по нему скучаю…

Шериф Эмерик в течение этих двух ничем не приметных месяцев упорно гнал из головы мысли о погибшем.

— Что сделано, то сделано, — неизменно заявлял он своим друзьям. — Какой толк говорить о том, что уже в прошлом…

Для Эмерика это было мирное время, когда никакие зловещие призраки не являлись пред его глазами, чтобы напомнить о позорном случае в далеком Хаттонвилле. Но Стив Уотлинг не знал покоя. Жену он видел только за едой. Она избегала его, как будто он внезапно стал жертвой отвратительной болезни. Вначале она отказалась поверить его рассказу о побеге Коннигана, погоне и смерти.

— Вы пытаетесь одурачить меня! — говорила она. — Вы лжете, лжете! Он жив Он слишком умен, чтобы его могли поймать люди вроде вас!

Когда же ужасная правда наконец открылась ей — печальная истина о том, что Пит Конниган присоединился к прочим покойникам на маленьком кладбище — ее реакция поразила даже мужа. Она поехала в Каррсберг, разыскала гробовщика и взволнованно допросила его. Каудри ответил на ее вопросы, хладнокровно описав состояние трупа и пять пулевых ран а груди Коннигана.

— Мне, конечно, жаль видеть, как вы насчет этого переживаете, мэм, — извинился он. — Если это хоть чуток облегчит ваше горе, так я вам скажу, что парень не почувствовал никакой боли. Его так изрешетили, что он покончил счеты с жизнью в один момент.

Алисия Уотлинг поднялась на вершину холма и оставалась там долгое время. Алби Финн заметил там ее, припавшую к свежей могиле, и, часто поглядывая на старые облезлые часы, определил, что она оставалась там два с половиной часа.

— Красивая баба эта уотлингова девчонка, — заявил он одному из своих клиентов.

— Какая там девчонка, — возразил клиент. — Миссис Уотлинг уже изрядно близко к сорока.

— Двадцать, сорок, шестьдесят, — закудахтал Алби, — для молодого Пита это было все едино. Стоило бабе его завидеть, как у нее сами собой мысли начинали в голову лезть. Для этих леди он был чистая погибель.

Не скоро старик перестал размышлять о возможных сердечных интересах покойного друга Доходили до него слухи, что рыжая малышка из бара Халлидея страдала по Питу. Слышал он и другие сплетни, довольно» грязные, насчет жены Стива Уотлинга Правда, работники с ранчо «Дубльве» утверждали, что Пит никогда не пытался воспользоваться увлеченностью этой женщины, но Алби так и не смог решить, верить этому или нет.

И была еще Лорэйн Кит, по мнению Алби, самая хорошенькая женщина на весь Каррсберг. Разве не Лорэйн уплатила Орину Каудри за похороны Пита, и разве не она разыскала священника Кетча и уговорила его отслужить краткую панихиду? Что ж, это как раз в характере миссис Лорэйн Кит, вдовы Майлса Кита. У миссис Кит сердце доброе, в людях она не ошибается. Может, запал ей в сердце беспутный Пит? Но Алби в этом сомневался — он знал, что красивая вдова был едва знакома с Конниганом.

Магазинчик в конце Мэйн-стрит не пользовался таким вниманием покупателей, как более крупные торги вые заведения Каррсберга. На жизнь Лорэйн Кит зарабатывала, но с грустью сознавала, что ее маленькое дело никогда не превратит ее в богачку. С тех пор как шесть лет тому назад умер ее муж, она прилагала все усилия, чтобы сохранить дело на ходу Лавка и ребенок составляли всю ее жизнь — и большую часть времени отнимал ребенок. Маленькая Дженни-Мей была настоящей разбойницей, категорически отвергающей любую власть над собой.

— Она даже не симпатичная, как другие дети, — не раз думала Лорэйн — С другими детишками дерется, в школу отказывается ходить…

Что станется с Дженни-Мей, когда она подрастет? Эта забота не покидала вдову. Была и другая забота — и что станется с ней самой? В тридцать лет она оставалась такой же красивой, как и до рождения дочери. Ее блестящие темно-каштановые волосы, большие серые глаза и великолепной формы губы все еще привлекали восхищенные взгляды местных холостяков — и вполне подходящих. Однако, подходящие холостяки не торопились. Все таки вдова — да еще мать трудного ребенка. Подумывающие о женитьбе молодые люди, похоже, не были склонны взять на себя такую обузу.

Конечно, был еще Хэл — пылкий, нетерпеливый и всегда внимательный Хэл. Лорэйн принимала его комплименты, жар, с которым он преследовал ее, но все еще не была готова уступить. Она видела острую неприязнь помощника шерифа к ее безалаберной дочери, как тот ни старался скрыть это, — и знала, что неприязнь эта взаимна. Она вынуждена была признать, что, выйди она за Хэла, эта нелюбовь только обострится.

Миновала весна, и безжалостное летнее солнце обрушило на городок изнуряющий зной — именно в этот день появился профессиональный ганфайтер.

Это был смуглолицый человек с могучей грудной клеткой, одетый в кричащий наряд для верховой езды и вооруженный двумя револьверами. Он сидел на красивом белом мерине и, прищурясь, прощупывал взглядом редких людей на тротуарах. Джефф Каттл, который как раз открывал свое заведение, внимательно оглядел пришельца и поделился своими выводами с каким-то прохожим:

— Если этот красавчик не профессиональный ганфайтер, так я не парикмахер, а президент Небрасской железнодорожной компании!

— Я так полагаю, ты вроде как прав, Джефф, — признал прохожий — Это стрелок — или, значит, я в жизни стрелков не видел…

Незнакомец ехал дальше. Теперь его взгляд задержался на крыльце участка, где находились два человека. Шериф Эмерик отпер дверь и вошел внутрь, а Хэл Симс задержался на мгновение и через плечо поглядел на приближающегося всадника. Когда они оба уже зашли в участок, незнакомец натянул поводья, спрыгнул наземь и привязал коня, а потом прошел за ними. Эмерик, уже успевший сесть за стол, поднял глаза на вошедшего и указал ему на стул.

— Я постою, — бросил посетитель.

— Как вам угодно, — пожал плечами Эмерик.

Симс зацепил носком сапога перекладину стула, подтащил его к себе и уселся верхом. Незнакомец привалился мускулистым плечом к дверному косяку, оглядел их с высокомерным презрением и пробормотал:

— В занюханном городишке — занюханные фараоны…

— Это все, что вы хотели сказать? — спросил Симс вызывающе. Впрочем, он был достаточно осторожен, чтобы не повышать голос. Как и его шеф, он мгновенно определил профессию незнакомца. Уж если наглый незнакомец, вооруженный двумя револьверами, вламывается к шерифу в участок и говорит вот таким тоном, так он не может быть никем иным, кроме как профессиональным ганфайтером. Но до тех пор, пока он не нарушит закона, пришелец может разговаривать как угодно. По мнению Симса и Эмерика, низко подвешенные «Кольты» с костяными рукоятками давали ему такое право.

— Я — Джонни Макнилл.

Незнакомец представился зычным голосом, вроде бы просто сообщил — но с оттенком тщеславия. Эмерик медленно кивнул и сказал:

— Слышал о вас, Макнилл. Что вас сюда привело?

— Это — единственный город в здешних местах, верно? — ответил вопросом Макнилл.

— Окружной центр, — кивнул Эмерик. — Ближайший город — Гиллисфорд, пятьсот миль отсюда к северо-востоку.

— Значит, он обязательно сюда заявится, — усмехнулся Макнилл. — Я долго выслеживал его…

— Кого? — нахмурился Симс.

— Парня, которого я намерен убить! — Макнилл метнул гневный взгляд. — Я потерял его след пару дней назад, но, думаю, он все еще где-то поблизости. Может, он уже здесь. Вот почему я к вам зашел. — Он воинственно выпятил грудь. — Джонни Макнилл не боится забрести к фараонам в контору. И, думаю, это мне сбережет уйму времени. Вы, ребята, небось знаете, есть ли в городе кто чужой.

— Кто ж этот парень, на которого ты охотишься? — спросил Симс.

Ганфайтер оскалился — и прорычал:

— Конниган!

Эмерик и Симс обменялись недоуменными взглядами.

Эмерик вытащил кисет с табаком, бумагу и принялся сворачивать сигарету. Симс незаметно глянул на него и заметил, что у шерифа слегка подрагивают руки.

— Ну? — вызывающе поторопил Макнилл. — Я жду! Здесь он или нет?

— Он здесь, — сказал Симс с кривой ухмылкой. — Лежит в яме у нас на кладбище. Очень жаль, Макнилл. Ты опоздал убить Коннигана — на пару месяцев. Мы это уже сделали.

— Погоди! — Эмерик замер с горящей спичкой в руке. Спичка догорела, опалив ему пальцы, но он как будто и не заметил этого. — Макнилл сказал, что потерял след Коннигана пару дней назад!

— Вы локо, о чем это вы толкуете? — рассердился стрелок.

Эмерик взглянул на него с нехорошим предчувствием.

— Вы сказали — Конниган? — выдохнул он.

— Барт Конниган, из Колорадо, — мрачно ответил Макнилл. — Здоровенный красавчик, и чуть что — пускает в ход кулаки, черт бы его побрал! У нас с ним разговор вышел в одном пограничном городке три недели тому. Он из меня дух вышиб!.. — При этом воспоминании глаза ганфайтера сверкнули ненавистью. — Избил меня до потери сознания — и весь этот поганый городишко глазел! Не было еще такого человека, чтоб избил Джонни Макнилла и остался в живых. Я поклялся, что найду его, и не успокоюсь, пока не сделаю этого!

— Это… э-э… не может быть тот самый Конниган, — пробормотал Эмерик. — Не может быть. Пит Конниган мертв и похоронен.

— В жизни не слыхал ни о каком Пите Коннигане, — отрезал Макнилл. — Я ищу бездельника по имени Барт Конниган!

— Барт Конниган, — мягко повторил Симс. — Что скажете, Дик? Не считаете ли вы, что это весьма возможно, какой-то родственник того подлого убийцы, которого мы уложили?

— Откуда мне, черт раздери, знать? — взвился Эмерик. — В здешних краях может найтись и сотня Конниганов!

— Барт Конниган, — нетерпеливо заорал Макнилл. — Длинный, смуглый, ездит на отвратном гнедом…

— Убийца с двумя револьверами? — спросил Эмерик.

— У него один, — возразил Макнилл.

— Если он в Каррсберге, — нахмурился Симс, — нам об этом ничего не известно.

— Ладно, — Макнилл выпрямился и повернулся к выходу. — Я тут останусь пока — на случай, если он покажется. — И бросил через плечо вызывающий взгляд. — Возражения будут?

Оба блюстителя закона покачали головами. Макнилл презрительно ухмыльнулся и тяжелой поступью вышел наружу. Они услышали мягкие удары копыт белой лошади по густой пыли Мэйн-стрит, когда стрелок поехал к жилым кварталам города Они молчали почти минуту, наконец Симс пробормотал:

— Как вам это нравится? Барт Конниган! Хотел бы я знать, не родня ли он тому, другому?

— Не похоже, — проворчал Эмерик с уверенностью, которой на самом деле не ощущал.

— Это может быть брат Пита Коннигана, или отец, или еще какой родственник, — бормотал в раздумье Симс — А если это так, то он, небось, приехал сюда, чтоб кашу заварить, — свести счеты за Пита

— Может быть, — неохотно согласился Эмерик

— Ну, тогда, — ухмыльнулся помощник шерифа, мы можем преспокойно закрыть глаза, и пусть мистер Парень Гвоздь Макнилл дожидается Коннигана, пусть хлопнет его… Кто знает, Дик? Может быть, Макнилл избавит нас от многих огорчений

— Может быть, — вздохнул Эмерик.

Ганфайтер с полчаса вертелся по городу, приставал к людям с вопросами, но все это было напрасно. Горожанам не было нужды обманывать его. Все знали Пита Коннигана, но ни один не слышал о Коннигане по имени Барт. К десяти часам Макнилл удостоверился, что его кровный враг еще не появлялся, но решил ждать. Он поставил белого коня в конюшню Браннока и понес свою жажду в бар Халлидея. Он все еще был у Халлидея, когда второй незнакомец натянул поводья и остановился на склоне холма к северу от города.

Это был высокий человек, добрых шести футов с тремя дюймами росту. Его одежда для верховой езды была покрыта тонким слоем дорожной пыли, широкополый стетсон потерт и пропитан потом. Из-под расстегнутой рубашки выглядывала широкая грудь. Поверх синих джинсов на нем были чепсы с широкими боковыми крыльями. Пояс-патронташ и кобура были из простой кожи, ореховые накладки на рукоятке шестизарядного револьвера изрядно потерты. Лошадь у него гнедая, премерзкого вида коняга, но с крепкими ногами — крупный конь для крупного человека.

Он спрыгнул с лошади, но спутывать ей ноги не стал. Она отошла на несколько ярдов и принялась щипать траву, а всадник прошел на кладбище и начал читать таблички на свежих могилах. Найдя могилу Питера Коннигана, он опустился перед ней на одно колено и, скорбно сдвинув брови, простоял так долгих пять минут. Совсем недавно, заметил он, кто-то положил на могилу цветы. Они даже не завяли

— Ах ты чертов малыш, — пробормотал высокий незнакомец. — Все тот же сердцеед, а? Хотел бы я знать, какая крошка с разбитым сердцем оставила тебе эти цветы. Ладно… — Он поднялся на ноги и внимательно посмотрел вниз, на город. — Может, мы это скоро узнаем. И, может быть, мы еще узнаем много всякого другого…

Он покинул кладбище, снова сел в седло и пустил гнедого шагом вниз по склону. Перед коралем конюшни «Счастливчик Ф» он натянул поводья. Старый Алби заканчивал свой утренний туалет, согнувшись над жестяным тазом, установленным на перевернутый ящик; он крепко зажмурил глаза, чтобы в них не попала мыльная вода, стекающая со лба. Уста старика извергали поток изобретательной брани, за коим последовал жалобный вопрос:

— Какому дьяволу под хвост я засунул это чертом проклятое полотенце?

Незнакомец не торопясь спешился, поглядел направо, потом налево и заметил драное полотенце, которое висело в паре шагов от старика. Он подошел поближе, стянул его с веревки и перебросил через вытянутую Руку Финна.

— Премного обязан, — пробормотал Финн, энергично вытирая лицо. — Это кто? Лерой? Эфраим? Джордж?

— Нет, — буркнул незнакомец.

Старый конюх кончил вытираться, раскрыл глаза и заморгал при виде пришельца — а потом побледнел и привалился к стене своей лачуги. Высокий бросился к нему, подхватил за тощие плечи и опустил на скамейку.

— Успокойтесь, — сказал он низким голосом.

Алби Финн, тяжело дыша, поднял глаза и вновь недоверчиво уставился на него.

— Господи ты Боже!.. Не может быть, ты — не он! Я ж там был, когда Орин его закапывал…

— Вы имеете в виду… — нахмурился незнакомец, — что были на похоронах моего брата?

— Твоего брата? Святая Анна! Но молодой Пит никогда не говорил, что у него есть брат — брат-близнец!..

— Мы с Питом не были близнецами, — сказал незнакомец. — Я — Барт. Пит был примерно на три года моложе меня, но мы здорово похожи.

— Близнецы, — повторил Финн горячо. — Черт возьми, Барт! Погоди, пусть тебя еще кто увидит! Чтоб меня черти взяли, наш костоправ Док Бойд будет завален работой по макушку. Да тут в Каррсберге любого разрыв сердца хватит, стоит только тебя завидеть!

— Будем надеяться, что этого не случится, — спокойно ответил Барт Конниган. — Я приехал сюда вовсе не для того, чтобы вызвать неприятности. — Он повернулся, взглянул на вывеску. — Так это вы, значит, и есть «Счастливчик Ф»?

— Ага-а… Не шибко шикарное заведение — но мне хватает. Меня зовут Алби Финн, и для меня большая честь познакомиться с тобой, Барт. Мы с молодым Питом… мы отлично ладили. — Финн усмехнулся, вспомнив. — Мы с ним развлекали друг друга самой чертовской брехней.

Барт едва заметно улыбнулся, однако затаившаяся в его темно-карих глазах тоска не ускользнула от внимания Финна.

— Как ты… э-э… как ты прознал насчет Пита? — поинтересовался Финн.

— Слухом земля полнится, — пожал плечами Барт. — В наших краях появился бродячий лекарь. Он через ваш город проезжал, привез с собой газету. Он раздобыл ее тут в Каррсберге несколько недель тому…

— «Каррсбергский обозреватель», — сдвинул брови Финн.

— Ну да.

— Ага. Газета Ната Ролинза. Нат это здорово расписал — убийство и все прочее.

— Однако я много чего не ухватил, — сказал Барт спокойно. Он устроился на скамейке рядом со стариком и принялся сворачивать сигарету. — Как это вышло, что Пит оказался в тюрьме?

— Задержали за убийство, — проворчал старик. — Это я тебе, сынок, напрямую говорю.

— Именно так я и хочу. Напрямую.

— Они объявили, что Пит застрелил человека, в карты с ним играл… субъекта по имени Таннер. Этот Таннер,.. э-э… он был безоружен, так свидетели говорят…

Шамкая беззубым ртом, Финн рассказал все — полную историю Пита Коннигана: как он появился здесь, как он тут жил, какие устраивал проделки и как умер. В первый раз в жизни он сознательно ничего не приукрашивал и твердо держался истины, передавая Барту голые факты — как он их знал.

— Ладно, — нахмурился Барт, когда он закончил. — Теперь я знаю куда больше, чем раньше, — но все равно осталась еще уйма вопросов, на которые я хотел бы найти ответы.

— Так ты собираешься остаться в Каррсберге на какое-то время? — живо заинтересовался Финн.

— Может быть — но лишь на время, — кивнул Барт, поднимаясь на ноги. — Уж очень многое тут не вяжется, Алби.

— Например?

— Пит не был убийцей. Он был необузданный… прирожденный баламут — но не убийца. В любом случае он бы не поднял пушку на безоружного человека.

— Нет, — поразмыслив, согласился Финн. — Не думаю, чтоб он мог такое сделать. Для меня это всегда звучало неубедительно. Но вот беда — есть свидетели.

— М-да, свидетели… — Барт в задумчивости устремил взгляд куда-то вдаль; там над горизонтом дрожал нагретый воздух. — Я про них читал в той газете. Чистое совпадение, не так ли?

— Чистое — что?..

— Да двое из этих свидетелей — два человека, звать их Халлидей и Уотлинг — участвовали в погоне, они и вышибли Пита из седла… — И тут высокий незнакомец резко сменил тему разговора. — Позаботишься о моей лошади?

— А как же!

— Вот немного в задаток, — Барт вручил старику три серебряных доллара. — Найдется тут место, где можно бы помыться в горячей воде?

— У Каттла в парикмахерской, в задней комнате, — посоветовал Финн. — Тебе бы, сынок, не помешала полная обработка…

Барт провел смуглой рукой по двухдневной щетине, пощупал, сильно ли отросли волосы на затылке, и усмехнулся.

— Ага-а… Думаю, действительно придется пройти полную обработку… Еще увидимся, Алби.

— Конечно, сынок. Всегда рад тебя видеть.

Незнакомец отстегнул чепсы, перебросил их через седло, а потом покинул конюшню и неторопливо двинулся вдоль дощатого тротуара, направляясь к центру городка и поглядывая на вывески в поисках парикмахерской. Несколько местных жителей, разминувшись с ним, останавливались и поворачивали головы вслед, пытаясь сообразить, где они видели это лицо раньше. Барт не оборачивался. Это, думал он, последний город Пита. Его дикий, буйный младший брат провел здесь последние четыре месяца своей жизни. Естественно, он заставил окружающих ощутить свое присутствие. Такая уж у него была натура. А что касается глазеющих горожан, то их винить не приходится. Сходство большое — настолько большое, что даже в их родном городке многие упорно считали их близнецами.

Но Барт Конниган был выше, чем Пит, шире в плечах и в груди. И не так быстро закипал. Он обладал острым коннигановским умом, унаследованным от отца, и умением упорно трудиться — это тоже досталось ему от отца.

Пит в жизни своей руководствовался аксиомой, что большие деньги приходят быстро, если сгрести их с покерного стола, а единственное достоинство упорной работы — это плата, которую за нее получаешь. Ты вкалываешь, получаешь деньги, потом тащишь их в ближайший притон и пытаешься удвоить. Такова была философия Пита Коннигана.

Теперь, когда Пит упокоился в мире, Барт уже не сердился на него. В семье Конниганов кровные узы были крепкими и значили много. Барт считал предосудительным беспутство брата, но никогда не питал к нему ненависти — таким уж Пит удался. Он понимал Пита — может, даже лучше, чем отец понимал своего мальчика.

Когда он сворачивал в парикмахерскую, человек, который поклялся его убить, вышел из бара Халлидея — и заметил его. Перед Макниллом лишь мимолетно промелькнул высокий человек, ступивший на тротуар и вошедший в заведение Каттла, но Макнилл узнал его.

У Каттла никого не было — если не, считать самого парикмахера. Барт в этот день оказался первым клиентом.

— Постричь и побрить, — Барт сопроводил заказ дружеской улыбкой; одновременно он снял шляпу и метко бросил ее на вешалку. — А потом, когда управитесь, я бы с удовольствием выкупался в горячей воде.

Он отстегнул пояс с револьвером и повесил его на гвоздь справа от двери. Над гвоздем была прикреплена аккуратно отпечатанная табличка, гласившая:

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, ПОЖАЛУЙСТА, ВЕШАЙТЕ ОРУЖИЕ ЗДЕСЬ. Я ЛЕГКО ПУГАЮСЬ.

— Это правда? — поинтересовался Барт, забираясь в кресло. — Это вы легко пугаетесь?

Каттл не ответил. С момента появления Барта он стоял, как громом пораженный, уставясь на незнакомца остекленевшими глазами и раскрыв рот. Барт какое-то время наблюдал за ним, потом покорно вздохнул и объяснил; он уже понял, что в Каррсберге ему придется давать такие объяснения много раз.

— Я — брат Пита. Перед вами не привидение, амиго.

Каттл перевел дыхание, потряс головой, все еще ошеломленный, и набросил большую простыню на плечи и грудь высокого незнакомца.

— Ну уж… ну уж вы меня поразили, до самых кишок достали, — вздохнул он и, все еще не успокоившись, приступил к работе. — Вылитая копия! Разрази меня громом, в жизни не видел ничего подобного!

Он начал подстригать волосы на шее, повернув кресло так, что Барт оказался лицом к двери. Прошла минута, в голове у парикмахера бурлили сотни вопросов, и он никак не мог решить, как начать расспросы. А потом с устрашающей внезапностью в дверях возник Джонни Макнилл. Когда он встретился взглядом с Бартом Конниганом, его широкое лицо исказила жестокая улыбка.

— Да ты беспечен, а, Конниган? — съязвил он, покосившись на висящий на стене револьвер.

Барт заговорил, и голос его был ровен.

— А ты все за мной гоняешься, Макнилл? До сих пор шило в заднице? Что б тебе не бросить это дело, пока ты еще цел?

Каттл замер, его ножницы и гребенка застыли над головой Барта, глаза не отрывались от насмешливо улыбающегося ганфайтера.

— У нас с тобой, Конниган, — проворчал Макнилл, — есть кой-какие счеты, пора их свести.

— Сейчас я как раз занят, — протянул Барт — Иди погуляй, Макнилл. Твоя рожа всю картину портит.

— Всегда он грубит, — прошипел Макнилл, — всегда напрашивается на пулю! Что ж…. на этот раз ты получишь свое!

Его правая рука дрогнула и чуть опустилась. И тут к Каттлу вернулся голос. Он запротестовал:

— Стой! Джентльмен не вооружен!

— Побереги дыхание, амиго, — негромко сказал Барт. — Такие мелочи этого омбре не останавливают.

— Пока, Конниган! — засмеялся Макнилл, вытаскивая правый револьвер.

— Пока, Макнилл, — кивнул Барт.

Каттл услышал только один выстрел — и сделал его не Макнилл, и выстрел этот не был громким и раскатистым, как грохот шестизарядного револьвера. Выстрел больше напомнил слабый треск, наполовину приглушенный простыней, окутывающей Барта. Изумленный Каттл заметил небольшую темную дырочку в простыне там, где под ней выступала правая рука клиента. Макнилл угасающим голосом прошептал проклятие. Его рука опустилась. Револьвер, курок которого так и не был взведен, выпал из бесчувственных пальцев на пол. Он привалился к дверному косяку, глаза остекленели, кровь хлынула из раны посреди груди. Падая, он вывалился наружу, и грохнулся на дощатый тротуар сразу за дверью. Каттл рванулся было к нему, но спокойный голос Барта остановил его.

— Пусть лежит. Я допускаю, что он придает малость неопрятный вид фасаду вашего заведения, но кому то из граждан придется его утащить — раньше или позже.

Каттл, все еще дрожа, повернулся и взглянул на человека в кресле. Барт высвободил правую руку и, сведя брови, смотрел на крошечный пистолет — «Дерринджер».

— Потайной пистолет, — проворчал он с горечью — Даже не знаю, зачем я его храню, амиго. Отобрал пару недель назад у одного картежника — он хотел ею на меня поднять ношу под рубашкой, все собирался выбросить.

— П-повезло в-вам — повезло, что н-не в-выбросили, — заикаясь, сказал парикмахер

— Я тоже так думаю, — сдержанно кивнул Барт. — Но это — грязный способ драки. Нате, возьмите себе подарок.

Он наклонился через подлокотник и положил «Дерринджер» на столик Каттла. Он уютно примостился там среди мешанины баночек с тальком, флакончиков туалетной воды, ножниц и расчесок — маленький, злобно по6лескивающий посланник смерти. Каттл невнятно пробормотал что-то в знак благодарности и снова занялся волосами незнакомца. Снаружи доносились неизбежные в таких случаях крики горожан, обнаруживших вывалившееся на тротуар тело Макнилла. Кто то выкрикнул имя шерифа. Донесся топот ног по дощатым тротуарам. Барт спокойно слушал, потом заметил:

— Ставлю десять против пяти — сейчас сюда заявятся блюстители закона.

— Какой уж тут спор, — буркнул Каттл.

Спустя несколько секунд в дверях возникли Эмерик и Симс — и замерли, таращась на лицо, которое каждый из них пытался забыть.

Глава 3. ПРОБУДИ СПЯЩИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Прежде чем кто-либо из представителей закона смог открыть рот, парикмахер заговорил первым:

— Самооборона, — громогласно заявил он. — Убитый вынудил моего клиента — поднял на него револьвер.

Ошеломленный Эмерик воспринял сказанное молча, все еще не отрывая глаз от лица Барта. Потом медленно повернулся и уставился на висящий на стене револьвер незнакомца.

— Но как же?.. — начал он.

— Потайной пистолет, — проворчал Барт, кивнув на столик Каттла. — Макнилл думал, что нападает на безоружного человека — только он малость ошибся на этот счет.

— Потайной пистолет, а? — ехидно произнес Симс.

Барт отвел глаза от шерифа и неторопливо смерил взглядом его бравого помощника. Симс слегка покраснел. Каттл нервно кашлянул и снова защелкал ножницами над головой Барта. Эмерик спокойно сказал:

— Он охотился на вас, это точно. Приехал в город и начал вопросы задавать…

— Я это предполагал, — пожал плечами Барт. — Что ж, вот он и перестал задавать вопросы… — И добавил с мрачной многозначительностью: — А я — не перестал.

— И что это, черт тебя побери, должно означать? — вспыхнул Симс и сжал кулаки.

Эмерик твердо взглянул на помощника. Барт зевнул, снова оглядел Симса с головы до пят и спросил:

— Что это за дружок у тебя такой въедливый?

— Мой помощник, — нахмурился Эмерик. — Помощник шерифа Симс. А я — шериф Эмерик.

— Барт Конниган, — сказал Барт, сухо улыбнувшись. — Если вы еще не догадались.

— Какого черта тебе надо в Каррсберге? — резко спросил Симс.

— Полегче, Хэл, — негромко сказал Эмерик.

— Вот именно, Хэл, — кивнул Барт. — Полегче, и здорово полегче. Эта жестяная звезда не дает тебе права орать на меня. Я свободный человек, у меня есть деньги в кармане. Я не объявлен в розыск, и ты не можешь запереть меня как бродягу. Так что набрось узду на свои нервы!

— Ты что это… — начал Симс, шагнув вперед.

— Хэл! — рявкнул Эмерик. — Прекрати!

Каттл щелкнул ножницами мимо волос, упрямо пытаясь сосредоточить внимание на работе. Барт сидел свободно, не обращая внимания на взгляды людей, столпившихся в открытых дверях. Но в глубине души он испытывал жестокое удовольствие, рассматривая лица слуг закона: выражение вины — у Эмерика, явно загнанного человека, и выражение ненависти — у Симса. С чего вдруг? Он удивился. Где ж тут собака зарыта, а, Симс? Или Пит где-то перебежал тебе дорогу? Стоит разобраться, это может оказаться весьма интересным…

— Конниган, — сказал хмуро Эмерик, — ваш брат постоянно вызывал неприятности…

— Я бы сказал больше, — спокойно согласился Барт. — Пит был самый резвый баламут, какого я в жизни видел.

— В таком случае, это для вас не должно было явиться неожиданностью, — пробормотал Эмерик и облизнул губы. — Я думаю, такой парень, как он, был обречен на подобный конец.

— Вы подразумеваете убийство отрядом представителей закона? — с холодным вызовом спросил Барт.

— Мы держали его под арестом в ожидании суда! — раздраженно закричал Симс. — Мы с ним обращались по справедливости, хотя и знали, что он виновен. Конечно, мы его застрелили. Но он был сбежавший заключенный. Он получил по заслугам.

— Может и так, — задумчиво сказал Барт. — Может и так…

— Ну, тогда вы удовлетворены? — предположил Эмерик.

Барт сделал длинную паузу, чтобы дать им помучиться в ожидании ответа, а потом медленно покачал головой и сказал:

— Нет.

— Этот тоже затевает неприятности! — вскипел Симс. — В точности как его негодный братец!

— Эмерик, — мягко сказал Барт, — если вы уже закончили расспросы насчет того, как был убит Макнилл, так почему бы вам не убраться отсюда и не забрать с собой этого вашего горячего помощника? Если он и дальше будет тут ошиваться и плескать своим дурацким языком насчет моего покойного брата…

— Конечно, конечно… — понимающе закивал Эмерик. — Тут вы правы, Конниган. — Он повернулся и похлопал Симса по плечу. — Не следует говорить плохо о покойном, Хэл. Это нехорошо. Что случилось, то случилось.

Он взял помощника за руку и увел. Барт и Каттл видели, как люди подняли тело Макнилла и унесли прочь. Зеваки разбрелись по одному. Каттл кончил приводить в порядок густую копну черных волос клиента и принялся намыливать ему лицо. Когда он начал править бритву, Барт задумчиво оглядел его и сказал:

— Может, мне самому побриться, амиго? Как руки — дрожат малость?

— Сейчас мне уже лучше, мистер Конниган. — Каттл нашел в себе силы слегка улыбнуться. — Не каждый день человек нарывается на пулю прямо в моей парикмахерской. Кажется, я был немного ошарашен.

Он начал сбривать щетину со щек Барта.

— Я ведь знал Пита, — поведал он.

— Вот как?

— Стриг его несколько раз — это случалось, когда он выигрывал… вы ведь понимаете, о чем я говорю?

— Ага-а… Уж он любил играть…

— Я был вроде как обязан ему. Он как-то спас мне жизнь.

Каттл пустился описывать отважные действия Пита в тот раз, когда некто напился и размахивал револьвером.

— Никогда я не верил всем этим гадостям, что люди про него рассказывали, — приговаривал он. — Я считаю, в нем можно было найти уйму хорошего.

— Можно было, — сказал Барт сдержанно.

— Конечно, похороны были малолюдные, — продолжал Каттл. — Самое одинокое погребение, какое я в жизни видел. Там были только Орин — он гробовщик, священник Кетч и старина Алби…

— Да-да. Я уже познакомился с Алби.

— Еще вдова Кит и я. А больше никого. Да, мистер Конниган…

— Зовите меня Барт.

— Хорошо, Барт. Как я уже сказал, это было поистине самое одинокое погребение.

Барт хранил молчание пока Каттл не закончил бритье и сделал горячий компресс. А потом, выбираясь из кресла, он спросил о вдове Кит.

— О… она? — Каттл нахмурился. — Ну… я не думаю, что она знала Пита, если вы меня понимаете…

— Нет. Я не понимаю вас, амиго. Можете выразиться яснее, а?

— Я вот что имею в виду: я никогда не видел их вместе. Алби говорит, Пит заходил к ней в лавку пару раз, покупал у нее что-то — ну, может, рубашку или там табак, такой вот товар. Мы с Алби так считаем, что она вроде как жалела его.

— Вот как? — Барт рассеянно опустил пальцы в баночку с тальком и начал растирать тонкий порошок по ладони. — Выходит, некоторые люди относились к Питу хорошо.

— Да-а, Барт. Миссис Кит — это леди с очень добрым сердцем. Позже слышал я разговоры, что это она заплатила Орину за погребение Пита — вместо полагающейся ему оплаты от округа.

— Она заплатила за похороны Пита? — Барт повернулся и, сведя брови, пристально посмотрел на парикмахера.

Каттл кивнул.

— Ну вот… — он продолжал вспоминать, — если 6 это была вон та рыжая девчонка, что у Халлидея в баре работает, ну, это было бы понятно. Мисс Санни, она была, вроде как куча других баб в Каррсберге, малость влюблена в Пита, я так думаю. Но эта мисс Кит — да она вряд ли была с ним знакома.

— Когда тебе надо что-нибудь узнать, — заметил Барт, — иди к своему парикмахеру и послушай, что он говорит. Все тайное станет явным.

Он умышленно задержался в парикмахерской еще минут на пять, вызывая Каттла на разговор. К тому времени, когда он отправился в баньку, приютившуюся за парикмахерской, он уже знал довольно много о событиях, предшествующих смерти брата.

Барт попросил парикмахера сходить купить ему чистую рубашку и штаны, пока он будет отмокать в лохани. Каттл с удовольствием согласился. Он повесил на дверь табличку «Скоро буду», рысцой побежал в лавку Лорэйн Кит и тут же сообщил ей новость о появлении Барта. Лорэйн сделала вид, что эта новость вызвала у нее лишь мимолетное любопытство, но сердце ее забилось учащенно. Кто-то из покупателей уже доложил ей о смерти ганфайтера. в парикмахерской и не преминул добавить, что вновь прибывший — «вылитая копия этого парня Коннигана, — небось, брат-близнец!»

— Ему нужна рубашка — и новая пара брюк, — сказал Каттл, выкладывая на прилавок деньги Барта. — Обыкновенные, я думаю, он, по-моему, парень не из прихотливых.

— Какой размер? — поинтересовалась Лорэйн.

— Ну… — Каттл задумчиво улыбнулся, — он немного выше, чем Пит, и малость покрупнее вот тут, — он похлопал себя по груди и плечам. — Прикиньте…

Лорэйн выбрала нужные вещи, завернула их и отсчитала сдачу. Парикмахер помедлил, выжидательно глядя на нее.

— А что… э-э… а что, мистер Конниган похож на своего брата? — спросила она, стараясь, чтобы голос прозвучал небрежно.

— Мэм… — Каттл покачал головой, пытаясь выразить изумление. — Так сказать — значит, ничего не сказать! Когда он зашел ко мне в заведение — святая Анна! — я чуть замертво не свалился с перепугу… — Он взял сверток и двинулся к двери. — Вы лучше соберитесь с духом, он к вам заглянет познакомиться. Попомните мои слова, мэм, вы точно будете потрясены!

И ушел, прежде чем Лорэйн успела продолжить расспросы, — а вопросы вертелись у нее на языке и теснились в голове.

Барт, вдоволь понежившись в бане, переоделся в новую одежду, свернул грязные вещи в узелок и возвратился в парикмахерскую.

— Еще увидимся, — сказал он Каттлу, кладя деньги на стол. — Сдачи не надо.

— Премного благодарен! — просиял Каттл. — Заходите в любое время!

— Есть в этом городке хорошая кормушка? — спросил Барт, задержавшись в дверях.

— Загляните к «Большой Анне», — посоветовал парикмахер. — Один квартал отсюда к центру. Она, небось, заговорит вас до посинения, но кормежка у нее хорошая.

Барт поблагодарил его кивком, вышел на тротуар и остановился завязать сыромятные ремешки кобуры. Проходящий мимо человек заглянул ему в лицо и пробормотал:

— Правду люди говорят! Вылитая копия! Ну, парень, ты меня напугал!

— Что же вас обеспокоило? — спросил Барт спокойно.

— Я — Каудри, гробовщик. Я зарыл вашего брата, мистер, и, позвольте сказать, нехорошо мне стало, когда я вас увидел, как вы тут вот идете, живехонький!

— Да. Я на него похож, — кивнул Барт.

— Это противоестественно, — бубнил Каудри, — это просто противоестественно! — Он вытер лоб носовым платком, потом нахмурился с опаской и спросил: — А что вам надо в Каррсберге? Хотите добраться до всех тех, кто участвовал в погоне?

— Ну, это будет нелегкое дело, не так ли? — медленно улыбнулся Барт. — До меня дошли слухи, что за Питом из Каррсберга гналась добрая дюжина омбре…

— Десятеро — я всех сосчитал, — заявил гробовщик. — Послушайте, мистер Конниган. Не надо только мстить им всем.

— Я и не собирался, — заверил его Барт.

— В этой погоне участвовало много хороших людей, — заявил Каудри. — Честные граждане, мои старые друзья. Не забывайте — они ведь считали, что ваш брат — опасный убийца.

— Конечно, — кивнул Барт. — Это то, что я должен помнить. В любом случае, кто там был?

— Я, гм-м, не уверен, что должен говорить это вам, — сказал Каудри, запинаясь.

— А какая разница? — пожал плечами Барт. — Я ведь это могу выяснить разными путями. Могу спросить у Эмерика или повидаться с человеком, который выпускает вашу газету.

— Да… — обеспокоенно протянул Каудри. — Вы, конечно, узнаете это так или иначе. Ну… смотрите, не обидьте Люка Браннока, слышите? Он мой зять и, к тому же, человек честный и прямой. Я бы не хотел, чтобы с ним что плохое приключилось.

— Этот Браннок, — нахмурился Барт, — он участвовал в погоне?

— Ну да… да… но не держите на него за это зла, мистер Конниган. Я ведь уже сказал, Люк — хороший человек. Он бы не стал…

— Ладно, не тревожься за Люка, — успокоил его Барт. — Я вовсе не горю желанием причинить ему неприятности, но я бы хотел повидаться с ним и задать пару вопросов. Где его можно найти?

Каудри какое-то время колебался, раздумывая, не слишком ли много он наболтал, но потом, ободренный спокойными манерами приезжего, рассказал, как пройти к конюшням зятя. Барт поблагодарил его и двинулся дальше. Люк Браннок. Это имя надо запомнить. Браннок принимал участие в погоне.

В заведении «Кистри» он ухитрился уклониться от расспросов дородной хозяйки. «Большая Анна», особа, широко известная в Каррсберге и умеющая кому угодно влезть в душу своим любопытством, обнаружила в молчаливом незнакомце равного противника и, не впадая в уныние, признала свое поражение.

— Надо отдать тебе должное, сынок, — хихикнула она. — Уж если ты решил держать рот на запоре, так заперт он у тебя крепко.

— Я его еще открою, — пообещал Барт, — когда вы мне принесете чего-нибудь поесть.

— Тушеная говядина подойдет?

— Подойдет.

— Хорошо. Присаживайтесь.

Барт занял столик у переднего окна и положил шляпу под стул. Он отдыхал, лениво разглядывая залитую солнцем улицу, но чувствовал, что с него не сводит глаз невысокий толстячок, сидящий по соседству. Толстячок разглядывал его с беззастенчивым любопытством довольно долго, а потом, забрав свой прибор, перенес его на столик Барта.

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — широко улыбнулся он, раскладывая на столе свои столовые принадлежности и умащивая грузные телеса на стуле напротив Барта. — Я вас сразу узнал, мистер Конниган. Вы, конечно, близнец Пита Коннигана?

— Нет, старший брат, — уточнил Барт, разглядывая его.

— Я — Нат Ролинз, издатель «Каррсбергского обозревателя». — Газетчик протянул пухлую руку, Барт пожал ее. — Естественно, меня интересует причина вашего приезда в наш маленький город.

— Естественно, — кивнул Барт.

Ролинз вытащил из внутреннего кармана блокнот. Потом, покопавшись в жилетном кармане, нашел карандаш и уставился на Барта в нетерпеливом ожидании. Барт невозмутимо протянул руку, мягко вытащил карандаш из правой руки Ролинза, блокнот — из левой и вернул то и другое на место. Ролинз печально поморгал и сказал:

— Вот так, да?

— Вот так, — буркнул Барт.

— Ну, ладно, — Ролинз пожал плечами, сдаваясь — Кто не рискует, тот не выигрывает.

Барт наблюдал за ним с возрастающим интересом. Редактор «Обозревателя» был коротенький лысеющий человечек, щедро облаченный избыточными слоями жира. Глаза карие, как у самого Барта, и насмешливые. Он носил целлулоидный воротничок, на который свисали два гладко выбритых подбородка. Он как будто философски воспринял отказ Барта, и Барт в глубине души воздал ему должное. Толстяк какое-то время сидел, изучая его, потом улыбнулся и сказал:

— Сходство действительно сильное — поразительное! Вы и в остальном на него похожи? Я имею в виду, в других отношениях…

— Н-ну… — Барт раздумывал какое-то время, потом дал лаконичный ответ: — Я не припомню, чтобы за мной когда-нибудь гнался отряд во главе с шерифом и чтоб меня при этом убили.

Ролинз воспринял это с добродушным смешком. Из кухни неспешно выплыла «Большая Анна» и поставила перед Бартом обед. Барт поблагодарил ее и потянулся за вилкой. Она сочувственно посмотрела на него и пробормотала:

— Очень жаль твоего брата, сынок… И, клянусь всем святым, ты и в самом деле похож на него.

Она вернулась к себе за стойку. Газетчик, нахмурясь, наблюдал, как Барт утоляет аппетит.

— Вам это еще здорово надоест, — предсказал он. — Куда бы вы ни пришли в этом городе, везде люди будут вам говорить, что вы похожи на своего брата.

— Мы с Питером к этому привыкли, — заверил его Барт.

— Да… Думаю, вам пришлось привыкнуть, — кивнул Ролинз.

— Вы… э-э… написали целую историю, — задумчиво сказал Барт.

— О, вы читали мою статью о смерти вашего брата?

— Ага-а… Здорово закручено, — многозначительно прибавил Барт. — А как оно было на самом деле?

Ролинз мягко рассмеялся и сказал:

— Не надо осуждать газетчика за преувеличения, мистер Конниган.

— Да, конечно, — согласился Барт. — Но это был мой брат. И я, безусловно, хотел бы знать, что в действительности произошло.

— Забавно, как все может обернуться, — подумал вслух Ролинз. — Я-то думал, что все будет наоборот. Это я собирался задавать вопросы. Ну ладно, мистер Конниган. Что вы хотели бы узнать?

— Все, что вы сами знаете, — ответил Барт.

— Простыми словами?

— Самыми простыми и откровенными, если угодно.

— Что ж, это будет справедливо. — Ролинз отодвинул тарелку, сложил руки на столе и заговорил,

— Ваш брат был буян и баламут. Вам про это не надо рассказывать. К несчастью, он был безрассудный баламут — знаете, из тех, которые умеют наживать врагов среди опасных людей. К примеру, он настроил против себя Стива Уотлинга. Может быть, неумышленно, но…

— Но как? — потребовал разъяснений Барт. — На чем он схлестнулся с этим Уотлингом?

— Какое-то время он работал у Уотлинга на ранчо «Дубльве в рамке». Есть у Уотлинга жена… ей уже к сорока, но она все еще красотка. — Ролинз наклонился к нему поближе и понизил голос. — То, что я вам сейчас рассказываю… ну, оно никогда не попадало в мою газету — и никогда не попадет. Это было бы просто неразумно. Уотлинг в здешних краях — человек влиятельный. Как говорится, он отбрасывает большую тень.

— Но Пит ведь на него работал, — сказал Барт.

— Ну да. Только совсем недолго. Я слышал кое-какие слухи. Я слышал, как один из ковбоев с этого ранчо говорил, что Уотлинг с ума сходит от ревности, потому что Алисия Уотлинг вроде как голову потеряла из-за молодого Пита. Обратите внимание, тот же ковбой утверждал, что Пит не сделал ни одного неверного шага.

— Это-то понятно, — нахмурился Барт. — Пит, конечно, был парень беспутный, но знал и получше занятия, чем гоняться за замужней женщиной.

— Ну, я вам рассказываю все, что заслуживает внимания, — пожал плечами Ролинз. — Можно сказать, что Уотлинг был человеком, люто ненавидевшим вашего брата.

— Ладно. А кто еще?

— Халлидей — тип, который владеет самым большим салуном в городе.

— Он тоже имел на Пита зуб?

— Полную челюсть. Каждый раз, когда Пит бросал кости в игорном зале у Халлидея, играл в фараон или ставил в рулетку, ему неизменно везло. Халлидей постоянно на нем терял деньги — а Мэйс Халлидей, не забывайте этого, мистер Конниган, нелегко переносит проигрыш.

— Продолжайте, — сказал Барт.

— Ну, конечно, — улыбнулся Ролинз, — я и не думал, что вам надоест.

— Теперь о погоне.

— Погоня? Ну, погоня как погоня…

— Уотлинг в ней участвовал? И Халлидей?

— Да-а. Оба. Хэл Симс тоже.

— А почему вы упомянули Симса? — насторожился Барт. — Как он мог не быть в этой группе? Он же помощник шерифа.

— Симс… — Ролинз усмехнулся. — У меня есть все основания считать, что он ненавидел вашего брата так же сильно, как Уотлинг — или как Халлидей.

— Но почему? — настаивал Барт.

— Из-за Лорэйн Кит, — многозначительно сказал Ролинз.

Барт воспринял это в каменном молчании, угрюмо доел жаркое и отодвинул пустую тарелку в сторону. Взял чашку, отпил кофе и вновь поднял взгляд на толстяка.

— Я все время слышу об этой женщине, о миссис Кит, — задумчиво проговорил он. — Кто она такая? Парикмахер утверждает, что она была едва знакома с Питом.

— Возможно, Джефф и прав, — спокойно кивнул Ролинз. — В этом округе мимо меня мало что может пройти, мистер Конниган…

— Готов побиться об заклад, что очень мало.

— Так что, если б миссис Кит воспылала страстью к вашему брату, уж я бы об этом узнал. Нет… Ничего такого не было. Насколько я знаю, они никогда не разговаривали друг с другом, разве что в тех редких случаях, когда Пит забредал к ней в лавку купить табаку.

— Ладно — но, в таком случае, как она связана с этим делом?

— Симс хочет на ней жениться, — объяснил ему Ролинз. — Всегда хотел, со дня смерти ее мужа. А у него общая слабость со Стивом Уотлингом — ревность. Этот тип как-то крепко полаялся с вашим братом у Халлидея. Я слышал, что Симс обвинял Пита, будто тот старается проводить время с миссис Кит. Пит рассмеялся ему в лицо и сказал, что он рехнулся.

Барт угрюмо выплеснул остатки кофе, бросил на стол несколько монет и наклонился за шляпой.

— Что-нибудь еще вам приходит в голову? — спросил он, поднимаясь.

— Сейчас — нет, — сказал Ролинз. — Думаю, я уже вам дал достаточно пищи для размышлений. Вам пока это все переварить надо…

Барт надел свой «стетсон», но. еще какое-то время стоял, хмуро глядя на толстяка сверху вниз.

— Зачем вы мне все это рассказали, Ролинз?

— Потому что вы спрашивали! — Ролинз поднял глаза и встретил подозрительный взгляд собеседника с видом оскорбленной невинности.

— Не пытайтесь меня одурачить, — сухо улыбнулся Барт. — Вы что, надеялись, что меня устроит половина правды, а, Ролинз?

— Честно говоря, да, — засмеялся Ролинз. — У вас, омбре, конечно, рот на замке, но, думаю, я понимаю, что у вас на уме. Вряд ли вы сюда приехали лишь затем, чтобы взглянуть на могилу брата. — Он поднял пухлый палец и ткнул им Барта в пряжку пояса. — Тут заварилась целая история, и вы, мой мальчик, собираетесь влезть в эту историю по самые уши!

— А вы, — понимающе кивнул Барт, — собираетесь эту историю описать

— А как же, черт возьми! Но тем временем, я полагаю, вы имеете право получить кое какие сведения, несколько фактов, чтобы понять, как карты легли.

— Весьма обязан, — сказал Барт. — Искренне надеюсь, что не разочарую вас, приятель.

— Интуиция подсказывает мне, что такого не случится, — заявил Ролинз.

Барт вышел, Ролинз проводил его взглядом. Когда он достиг улицы, Ролинз пересел на другое место, и следил через окно за этим высоким парнем, идущим вдоль Мэйн-стрит, пока тот не скрылся из виду. А потом, удовлетворенно переведя дух, газетчик сложил руки на столе и кивнул «Большой Анне», чтобы принесла еще чашку кофе.

— Это был страшно сонный и скучный городишко, Анна, — задумчиво сказал он, когда она принесла заказ. — Но он пробудился, когда сюда приехал Пит Конниган.

— Это уж точно, — согласилась хозяйка.

— Но, — продолжал Ролинз, — с тех пор, как Пита убили в этой погоне…

— Дела снова пошли скучно, — усмехнулась «Большая Анна».

— Ага-а… Скучно, Анна… — Ролинз подмигнул и улыбнулся мудрой улыбкой. — Но когда под поверхностью все еще булькает глубинное течение зла и насилия, так и жди, что закипит!

— Опять ты со своими книжными словечками, — пожала плечами Анна. — Что бы тебе не говорить по-простому, Нат, чтоб человек мог сообразить, про что ты там болтаешь?

— Попомни мои слова, — горячо зашептал Ролинз. — Мы еще увидим финал дела Коннигана. Ты хорошо разглядела брата?

— Этот длинный омбре — Барт? Будь уверен, я его разглядела! Красавчик-парень! В точности как его малыш братец, я бы сказала.

— В чем-то — может быть, — нахмурился Ролинз. — В другом — нет. Как ты думаешь, Анна, Пит был крутой парень?

— Ого! Здорово крутой.

— Так вот, бьюсь об заклад, что этот приятель — еще круче. И у него есть мозги, Анна!

— А разве не у каждого есть мозги?

— Не такие, как у Барта Коннигана. Барт уже думает — вертит в мыслях всю эту грязную историю то туда, то сюда. Я это вижу. И знаешь что, Анна? Он вовсе не удовлетворен. Он подозревает, что тут не обошлось без какого-то жульнического крючкотворства.

— Крю — чего? — захлопала глазами Анна.

— Ладно, всё, — вздохнул Ролинз. — Все.

«Универсальный магазин» вдовы Кит, на взгляд Барта, выглядел довольно убого по сравнению с более крупными торговыми заведениями города. Но все же выходящие на улицу витрины были со вкусом оформлены имеющимися в продаже товарами, внутри магазинчик был чистенький, прибранный, полы аккуратно подметены. Он зашел внутрь, оперся локтем о прилавок и принялся сворачивать послеобеденную сигарету. У дальнего конца прилавка красивая темноволосая женщина, лет на пять моложе него, разгоряченно спорила о чем-то с маленькой девочкой. Барту потребовалось заметное усилие, чтобы оторвать глаза от лица женщины и посмотреть на ребенка.

Для своих лет дочь Лорэйн Кит была довольно маленькой, но то, чего она недобрала в дюймах, с лихвой возмещалось темпераментом. Начиная с макушки, поросшей похожими на паклю лохмами, и кончая каблуками махоньких башмачков Дженни-Мей. Кит была исступленной бунтовщицей. Она бунтовала, как отметил Барт, и в данный момент. Мать напоминала ей, что она только что съела отличный обед и что на ужин ее ожидает Двойная порция яблочного пирога, а вот между обедом и ужином все порядочные и послушные дети должны быть в школе. Если Дженни-Мей опоздает на дневные уроки, то Дженни-Мей попадет в немилость к учительнице, — а от этого у мамы просто сердце разорвется…

Барт признал убедительность последнего довода и отметил про себя, что будь у него такая красивая мать, ей бы никогда не пришлось вымаливать у него послушания.

«Счастливая малышка», — подумал он, все еще глядя на ребенка. — «Но слишком уж упрямая, чтобы это понимать».

Интересно, какова будет реакция Дженни-Мей…

Реакция была та еще. Дженни-Мей абсолютно не взволновали доводы в пользу образования. Дженни-Мей была твердо настроена поступить по-своему и полна непреклонной решимости уклониться от школы в сторону речки, ибо «Элмо Каттл говорит, треска так клюет, чуть не лопается от жадности».

— Дженни-Мей! — пришла в ужас Лорэйн. — Элмо не может повести тебя на рыбалку в такой день, когда в школе уроки! Я позволю тебе пойти с ним в субботу — если ты будешь хорошей девочкой. А теперь — больше никаких пререканий! Отправляйся!

Дитя сложило руки за спиной, выпятило нижнюю губу, сощурилось и произнесло два слова. В словах этих прозвучали решительные нотки, которые давали понять, что даже все шерифы Небраски вместе взятые не отвратят ее от принятого решения. Слова эти были: «Не пойду!»

Лорэйн задохнулась от негодования и прижала ладони ко лбу. И тут от другого конца прилавка донесся мягкий голос человека, которого она до сих пор не заметила.

— Дженни-Мей!

Дженни-Мей резко повернулась к незнакомцу, который поднял руку и поманил ее согнутым пальцем. Она подозрительно оглядела его, потом подошла поближе — а ее мать стояла безмолвная, чуть бледнее обычного, глядя на незнакомца так изумленно, как будто увидела явление мессии.

Но пока что Барт намеренно не замечал женщину, а все свое внимание обратил на маленькую мятежницу.

— Дженни-Мей, — сказал он с печальным упреком в голосе, — ты меня страшно расстроила.

— Почему? — спросила Дженни-Мей.

— Потому что только девочки локо прогуливают уроки.

— А что это — «локо»?

— Мексиканское слово, детка. Означает — дурачок, помешанный.

— Ни черта я не дурочка помешанная! — ощетинилась девчонка.

— Я этого не утверждал, — заметил Барт.

— Ещё бы! — хмыкнула кроха.

— Ну-ну, — Барт скорбно покачал головой, — ты обязательно станешь такой, если будешь и дальше прогуливать уроки. Ты когда-нибудь обращала внимание на свою маму — какая она красивая, культурная, как разговаривает грамотно? Ты думаешь, она такой стала, прогуливая уроки? Черта с два! Могу спорить, она ни одного дня не пропустила! Ну, а ты? Хочешь стать такой как мама — или ты хочешь быть просто дурочкой?

Мятежница какое-то время разглядывала этого высокого дядю, потом повернула лохматую голову, чтобы взглянуть на молчащую мать, потом снова подвергла Барта взыскательному изучению.

— Ну, — настаивал он. — Так как оно будет?

— Ладно, — нехотя решилась она. — Я пойду обратно в школу. — Она попятилась к дверям, все еще наблюдая за ним. — Только лучше бы я пошла на рыбалку с Элмо Каттлом. — Уже в дверях она остановилась и сообщила: — А у нас на ужин яблочный пирог!

— Счастливая ты, — сказал Барт. — А вот некоторые люди давным-давно не ели яблочного пирога.

— А ты любишь яблочный пирог?

— Еще как, Дженни-Мей!

— Ну тогда… э-э… почему бы тебе не прийти на ужин к нам с мамой?

— Дженни-Мей! — наконец-то обрела голос Лорэйн.

Девочка оглянулась на нее, удивленно подняв брови, и спросила:

— А что? Ему что, нельзя?

— Мы с твоей мамой это обсудим, — улыбнулся Барт. — А пока — марш в школу!

Мятежница состроила гримасу, услышав это отвратительное слово, презрительно фыркнула и удрала. Барт повернулся, приподнял шляпу перед дамой и сказал:

— Добрый день, мэм. Я слышал, вы заплатили за похороны моего брата — и мне интересно узнать, почему вы это сделали.

Глава 4. ТРЕВОЖНЫЕ ПРИЗНАКИ

Прямой вопрос незнакомца захватил Лорэйн Кит врасплох. Она все еще пыталась восстановить хладнокровие после бестактной выходки дочери, решившей, что высокий незнакомец может поужинать вместе с ними, да и поразительное сходство посетителя с Питом Конниганом потрясло ее. А теперь этот до грубости прямолинейный вопрос, заданный так просто и сопровождаемый острым взглядом незнакомца, легко проникшим сквозь ее броню. Она вцепилась руками в прилавок и отвела глаза. Он нахмурился, чиркнул спичкой и раскурил сигарету.

— Простите, что я вот так прямо в лоб, — мягко извинился он. — Но мне казалось, что я имею право задать этот вопрос.

— Да… да, конечно. — Лорэйн глубоко вздохнула, подняла глаза на него и сказала твердо: — Мне показалось, что он не может сойти в могилу в таком жутком одиночестве — гробовщик, старый мистер Финн и никого больше. Я не очень хорошо знала вашего брата, мистер Конниган, но я… я всегда находила его вежливым и дружелюбным.

— Конечно, — согласился Барт. — Пит был действительно дружелюбным.

— Вот так, повинуясь импульсу, я побеседовала со священником Кетчем, уговорила его отслужить короткую службу. А потом и Джефф Каттл пришел. Нас было немного, но Пит нам всем нравился. Я… я думаю, он бы это оценил правильно.

— Я в этом уверен, — кивнул головой Барт.

Но глаза его смотрели все так же пытливо. Она прикусила губу, вспыхнула и торопливо проговорила:

— Я догадываюсь, о чём вы думаете, — но вы ошибаетесь. Я не была влюблена в Пита, мистер Конниган. И у меня нет причин лгать вам — потому что мне нечего стыдиться. Если бы я любила его, я бы признала это с гордостью.

Еще мгновение он продолжал пытливо вглядываться в нее, а потом пожал плечами и улыбнулся.

— Тогда все в порядке, миссис Кит, — и спасибо. Но я должен вернуть вам деньги, которые вы заплатили гробовщику.

— В этом нет нужды. Деньги — не самое главное.

— Ну да, — понимающе кивнул Барт. — Главное, что эта мысль пришла вам в голову.

— Да — именно так, мысль.

— И очень хорошая мысль.

Лорэйн слегка улыбнулась в ответ.

— Он ведь на самом деле не был таким плохим, как все говорят, правда? — спросила она настойчиво. — Это ведь ничего, что я спрашиваю?

Он сильно затянулся, вынул сигарету изо рта и задумчиво уставился на её тлеющий кончик.

— Дикий он был, мэм. Чистый дикарь. И у него бывали в жизни подлые такие периоды, полосы. Во многих отношениях он был просто поганец. Но не убийца. Он никогда не поднимал револьвер на безоружного человека.

— Но все же… есть ведь свидетели, которые показывают, что он это сделал. Они сказали, что он убил этого игрока — Таннера — спокойно и хладнокровно.

— И вы поверили им? — с вызовом спросил Барт.

Она медленно покачала головой.

— Нет. Для меня это не прозвучало как, правда. — Она шагнула к нему, рассматривая его с нарастающим интересом. — Это значит, что вы приехали сюда, чтобы… чтобы?..

— Чтобы разнюхать кое-что, — закончил Барт с кривой усмешкой. — Позадавать вопросы — малость вернуться по следу назад…

— Вы думаете, он был невиновен, и собираетесь что-то сделать в связи с этим? — она свела брови.

— Точнее не скажешь, мэм, — сказал Барт. — Да. Я намерен кое-что сделать в связи с этим.

— Но что же? Я имею в виду — все ведь уже кончено. Чего вы надеетесь добиться?

— Так сразу это не объяснишь, — сказал Барт.

— Понятно, не мое дело, — покраснела Лорэйн.

А он резко сменил тему разговора, ткнув большим пальцем в сторону двери.

— А девочка-то у вас — вполне общительная.

— О-ох, Дженни-Мей! — Лорэйн обреченно вздохнула. — Боюсь, я перестаю ее понимать. Понимаете, она ведь никогда не знала отцовской руки, а я все время так занята — в лавке надо работать, да и все остальное…

— Теперь насчет приглашения на ужин, — задумчиво сказал Барт.

— Это ужасно неловко, — быстро сказала Лорэйн. — Не думайте, ради Бога, что я…

— Да не суетитесь вы из-за этого, — спокойно перебил он. — И не придумывайте для меня всякие разносолы. Я в еде неприхотлив.

— Но, я… — начала Лорэйн.

— Яблочный пирог — это отлично, — продолжал он. — А что вы еще собирались подать на стол?

— Ох… да просто свиные ребрышки, картошку…

— А, вот это, — широко улыбнулся Барт, — моя самая любимая еда. Мне когда прийти?

Широко раскрыв глаза, она уставилась на него, пытаясь понять, шутит он или нет.

— Но… я ведь едва знакома с вами! — попыталась воспротивиться она.

— Можете звать меня Барт, — предложил он. — А ваше имя я уже знаю — Лорэйн. Очень красивое имя. — Он повернулся и направился к двери. — В шесть часов — подойдет?

Он остановился в дверях, его темные брови приподнялись вопросительно и так деликатно… она кивнула и улыбнулась.

— Хорошо, Барт. В шесть часов.

Он поднял «стетсон», и в этом жесте было столько добродушия, так напоминающего его погибшего брата, что сердце у нее забилось чаще. А потом он вышел, вежливо отступив в сторону и придержав дверь перед старой миссис Лулой Эйнзуэрт. Старая дама ошеломленно проводила его взглядом, потом захлопала глазами и спросила у Лорэйн:

— Разве это не тот юноша, которого убили, Лорэйн? Признаюсь, чем больше я старею, тем чаще путаю все на свете… Я бы могла поклясться…

— Это Барт Конниган, миссис Эйнзуэрт, — пробормотала Лорэйн. — Брат Пита.

— Да что вы говорите! Вылитая копия!

— Да. Он очень похож на Пита. — И так тихо, чтобы ее слова не дошли до ушей старухи, вдова добавила: — Сомнительно, однако, чтобы он думал и чувствовал точно так же, как Пит.

Следующий визит Барт совершил в «Конюшни Браннока». Прием ему был оказан неприветливый. Браннок встретил его внутри большого каркасного здания, стоя между двумя стойлами и сжимая в руках винтовку, нацеленную прямо на него. Барт остановился совершенно неподвижно и подчеркнуто отвел правую руку подальше от рукоятки револьвера. Браннок был напряжен, на лбу проступили капли пота. Он прорычал гневно и вызывающе:

— Ладно, Конниган! Я уже слышал о тебе — а ты, я знаю, слышал обо мне! Ты же тут повсюду выпытывал, не так ли?

— Да, Браннок. Я повсюду выпытывал.

— Ну, так ты уже знаешь, что я участвовал в той погоне — а теперь у тебя шило в заднице, ищешь приключений!

Барт, нахмурившись, смотрел на дуло винчестера — оно не дрожало.

— Браннок, — сказал он с мягким упреком. — Вы насчет меня ошибаетесь.

— Ты собрался сводить счеты за своего братца! Бот чего тебе надо, Конниган! Слепому видно, что ты задумал!

Барт медленно расстегнул пряжку пояса, на котором висел револьвер, и бросил его на устланный соломой пол.

— Может быть, так вы будете себя чувствовать малость лучше? — спросил он.

— Может быть, — Браннок облизнул губы, ствол его винтовки чуть опустился. — А теперь послушай меня, Конниган. Я не стрелял в твоего брата.

— А никто и не утверждает, что вы стреляли, — поспешил успокоить его Барт.

— Я был в этой группе, верно. Нас всего десятеро было. Мы знали, что твой брат — убийца, убийца, который вырвался на свободу и пытается сбежать. Мы — законопослушные граждане. Мы считали, что наш долг — вмешаться. Дик Эмерик вызвал добровольцев, и мы…

— Браннок, — мягко перебил его Барт, — вы только что сказали, что не стреляли в моего брата.

— И это правда, Бог мне свидетель!

— Хорошо. — Барт пожал плечами. — Так что мне нет причин с вами драться. Как насчет того, чтобы опустить винтовку?..

Браннок преодолел тревожную нерешительность и опустил винтовку.

— Я думал, они возьмут его живым, — тихо сказал он. — И, думаю, Дик так и хотел — но обернулось по-другому.

— Вы хотите сказать, что Пит начал стрелять? — резко спросил Барт.

— Что? Нет, чёрт возьми! Он знал, что его карта бита. Он украл запаленную лошадь, так что надежды уйти от нас у него не было никакой. Он был как раз на верхушке скалы, а мы его быстро настигали…

Хозяин конюшни вдруг умолк на полуслове и начал шарить по карманам. Барт выудил свой кисет с даремским табаком и бумагой и бросил Бранноку. Тот пробормотал «спасибо» и свернул себе самокрутку; пальцы его дрожали.

— Успокойтесь, — пробормотал Барт.

— Успокойтесь! — повторил Браннок. — Вы что, Конниган, шутите? Да я никак не могу выбросить все это из головы! Это ведь произошло прямо у меня на глазах и, чтоб мне с места не сойти, неприятное это было зрелище!

— Я думаю!.. — мрачно согласился Барт. — И мне бы такое понравилось не больше, чем вам, Браннок. Он-то мне брат был…

— Конечно, конечно. — Браннок вытер пот со лба рукавом рубашки. Он неловко попытался поймать брошенный Бартом коробок спичек, уронил на пол, на гнулся.

— Не по правилам это было, Конниган. Просто не по правилам. Они… не должны были они так поступать

— А как же они поступили? — спросил Барт.

— Они же прямо как с цепи сорвались, просто снесли его пулями с этой никчемной запаленной коняги! Он скатился по обрыву. Хэлу Симсу пришлось лезть вниз с веревкой, чтоб вытащить тело.

Браннок разволновался; пытаясь прикурить, рассыпал спички. Барт не сводил с него глаз. Наконец Браннок с облегчением втянул дым в легкие, выпустил его и бросил кисет Барту обратно.

— Они ему не дали возможности сдаться, — бубнил он. — Прямо набросились на него. Я вам говорю, Конниган, мне от этого тошно стало, чуть не вывернуло!

— Эмерик начал? — резко спросил Барт.

— Эмерик? Нет, не Эмерик. Я ведь уже вам сказал, по-моему, Дик такого не хотел.

— Тогда кто же?

— Халлидей… Уотлинг… Симс.

Когда Браннок процедил эти три фамилии, у Барта так сжались челюсти, что побелели желваки.

— Кто еще? — тихо спросил он.

— Никто больше! — Браннок взглянул на него хмуро и с обидой. — Черт возьми, Конниган, мы ведь видели, что он уже попался. Мы знали, что ему деваться некуда. Мы рассчитывали, что на том дело закончилось — пока эти трое не срезали его. — Он еще раз затянулся и искоса взглянул в глаза Коннигана — они сверкали как лед. — Не ввязывайтесь в это дело, Конниган, — угрюмо посоветовал он. — Они были под защитой закона. Они были в составе группы, собранной шерифом. Дик тут ничего не мог поделать. Ему пришлось признать, что они имели право стрелять.

— Но другим и в голову не пришло стрелять, — пробормотал Барт. — Только Халлидей, Уотлинг и Симс… — Он наклонился, поднял свой пояс с револьвером и застегнул пряжку. — Халлидей — хозяин того большого салуна, верно?

— Да, — кивнул Браннок. — Вы… э-э… решили схлестнуться с ним, а?

— Я решил задать ему пару вопросов, — отрезал Барт. — А уж тогда я буду знать, надо ли схлестываться с ним.

Он повернулся к выходу, но приостановился, когда Браннок сказал обеспокоенно:

— Никто из нас на такое не рассчитывал, Конниган.

— На что — «такое»? — переспросил с вызовом Барт.

— У Пита никакой родни не было. Мы уж никак не ожидали, что его дух явится сюда — жаждущий крови…

Барт ничего не ответил. Браннок подошел к выходу из конюшни и смотрел, как он идет вдоль тротуара к заведению Халлидея. Он все еще не мог прийти в себя после пережитого потрясения — каково это, встретиться с человеком, которого убили на твоих глазах! Уж такое сильное было сходство. Незнакомец вовсе не выглядел незнакомцем. Он был просто чуть повзрослевшим, более высоким и более крепким с виду Питом Конниганом, в глазах которого горел тот же огонь. Браннок, как и другие горожане, сохранил в памяти облик баламута и был убежден, что не может никакой другой человек иметь такое выражение лица — мину беззаботного Дьявола. Но у Барта Коннигана было то же самое лицо…

— Клянусь всем святым, — пробормотал Браннок вслух. — Не хотел бы я быть на месте Халлидея… или Уотлинга… или Симса…

Санни Барстоу первой из служащих Халлидея заметила незнакомца. Она случайно взглянула в сторону входа, когда Барт легким толчком распахнул «крылышки» и вошел внутрь. У нее подпрыгнуло сердце. Она прижала к губам костяшки пальцев и отвела глаза. Бармен за стойкой в изумлении помянул дьявола. Служащие Халлидея застыли как мраморные изваяния, и уставились на вошедшего широко раскрытыми глазами. Наверху, за перилами галереи, Мэйс Халлидей сдавленно выругался и, отступив назад, скрылся из виду.

Под нахмуренным взглядом Барта рыжая девушка тут же пришла в себя. Он сразу заметил ее реакцию, но решил, что она — одна из поклонниц Пита. Не обращая внимания на взгляды служащих и пьяниц, он прошел прямо туда, где она стояла возле рулетки.

— Простите, если напугал вас, — сказал он, широко улыбаясь. — Не стоит спрашивать, знали ли вы Пита…

— Да, вам не надо спрашивать, — нервно засмеялась девушка. — Я думаю, это и так видно.

— Я бы выпил, — сказал Барт, — и вам бы тоже не помешало.

— Это уж точно, — вздохнула она и подняла глаза, всматриваясь в его лицо. — Это… это призрак! Это все равно как на Пита глядеть!

— Если вы были дружны с Питом…

— О да, конечно, мистер Конниган.

— Просто Барт.

— Конечно, Барт. Мне очень нравился Пит.

— Друг Пита — это мой друг, — сказал Барт. — Можно, я закажу вам выпить?

— Хорошо. Спасибо. И знаете что… закажите неразбавленной хлебной водки. — Санни жалобно вздрогнула, тихо засмеялась и пробормотала: — Я до сих пор вся дрожу.

Он жестом пригласил ее к свободному столику в углу, потом прошел к бару и заказал две двойных порции. Бармен, наливая выпивку, не отрывал от него глаз, так что Барт не смог удержаться:

— Да-а. Я — Пит. Могила у меня оказалась такая неудобная — пришлось выбраться наружу.

— Мистер, — вздохнул бармен, — я могу в это поверить. Будьте уверены, черт побери, я и вправду могу в это поверить.

Санни сидела спиной к стене и смотрела, как он идет к ней, — высокий, в каждой руке полный до краев стакан, «стетсон» сбит на затылок, темные глаза горят восхищением.

«Он выше, чем Пит, — думала она, стараясь успокоиться. — Да и красивее. Черт меня побери. Я и мечтать не могла, что когда-нибудь встречу парня, такого же красивого как Пит. Может, я ему понравлюсь больше, чем Питу нравилась? Может, что-нибудь из этого и выйдет? Может, появился у меня шанс выбраться из этого городка — да еще с таким парнем».

Барт поставил перед ней стакан и сел рядом.

— За нас, — сказал он, чокаясь с ней. — За то, чтоб мы с вами стали… — Он умышленно сделал паузу, видя неприкрытое желание в ее больших голубых глазах, — стали большими друзьями.

Последние два слова он подчеркнул. Девушка хихикнула и тихо сказала:

— Этот тост мне нравится.

Они выпили. Она сложила на столе обнаженные руки и жадно уставилась на него.

— Как мне вас называть?

— Барт. Кстати, мне про вас говорили. Вы — Санни Барстоу.

— Ага-а… Вы с Питом, должно быть, близнецы.

Он снова повторил то, что уже устал повторять каждому в Каррсберге относительно своего родства с покойным Питом, затем окинул хмурым взглядом салун и спросил о Халлидее.

— О-о… э-э… хозяина нет в городе, — запинаясь, сказала девушка.

Ложь была произнесена слишком быстро, чтобы убедить Барта, но он и глазом не моргнул. Видимо, Халлидей набрался страху и держится где-то в тени. Ладно. Пока что Халлидей может прятаться. Шестое чувство Барта действовало вовсю, обещая, что эта глазастая девица-крупье может оказаться полезной.

— Когда Нат Ролинз писал статью о гибели Пита, — задумчиво сказал Барт, — он малость вернулся назад и рассказал об аресте — что Пита взяли за убийство этого игрока. — Он прямо посмотрел на Санни и заметил, что ее нижняя губа вздрогнула. — Вы ведь были одним из свидетелей против него, так?

Она покорно кивнула.

— А что я могла сделать? Вы ведь не будете осуждать меня за это, а, Барт? Я… я просто обязана была рассказать, что видела, разве не так?

— Вы видели, как Пит подстрелил этого типа, Таннера, — и Таннер был без оружия?

— Д-да… Это… это то, что я видела.

Кровь прилила к ее щекам. Он внимательно посмотрел на нее и понял, что нашел первое слабое звено в цепи. Девица врала, и мысль, пришедшая ему в голову, заставила бы его устыдиться — в другое время или при других обстоятельствах. Он перевел разговор на тему о ее прошлом, работе здесь в салуне, планах на будущее. Ей так хотелось довериться ему! Слова сыпались с се накрашенных губ, и он обнаружил, что в глубине души жалеет ее. Она будет полностью раскрыта и абсолютно беззащитна против плана, складывающегося у него в голове.

— … устала, меня тошнит от этого города, — говорила она. — Я хочу убраться отсюда подальше, так далеко, чтобы навсегда забыть запахи шалфея, мокрого мескита и алкогольного перегара. Я хочу поехать в какой-нибудь большой город, веселый, где женщины ходят в красивых платьях…

— Может, место вроде Фриско? — улыбнулся Барт.

— Фриско? Вот это да!..

— Я туда поеду, Санни, как только управлюсь с делом, ради которого сюда приехал.

— Вы собираетесь во Фриско?

— Абсолютно точно. Я уже был там раз. Фриско — вот это город! — Он особенно не выбирал слова, потому что битва уже была выиграна. Ее желание, горящее в ярких голубых глазах, было перед ним как на ладони — неприкрытое и беззастенчивое. — Такая девочка, как ты, может здорово провести время в веселом городе вроде Фриско. Жалко, Санни. Очень жаль, что мне придется поехать одному. — Он еще отхлебнул из стакана, и накрыл ее ладонь своей. — Ты говоришь, что хочешь выбраться из Небраски. Так в чем же дело? Тебе хотелось бы отправиться во Фриско вместе со мной, Санни? Я при деньгах. Нам не пришлось бы трястись над каждым динеро. Там бы мы по-настоящему повеселились.

— И ты это сделаешь? — прошептала она. — Ты возьмешь меня с собой?

— А ты поедешь? — ответил он встречным вопросом.

— Да я на четвереньках побегу! — выпалила она с жаром. А потом ее накрашенное лицо — лицо, состарившееся прежде времени, — стало жестким. — Но какова будет цена? — спросила она тихо, но резко. — Во что это мне станет?

Он небрежно пожал плечами, быстро глянул по сторонам, а потом понизил голос и пробормотал:

— Мы можем заключить сделку — ты и я. Ты можешь кое-что продать — кое-что такое, что я готов купить.

— Т-ты… ты что имеешь в виду?

— Правду, Санни. Вот я о чем толкую. Ты была здесь, когда Таннер получил свое.

— Ну конечно я была здесь, но я ведь все уже тебе рассказала…

— Ты мне то рассказала, что говорила властям. А я нюхом чую, что ты можешь рассказать мне куда больше. Как насчет этого?

Быстрым, нервным движением она подняла свой стакан и отпила два изрядных глотка огненной жидкости.

— Не знаю, — пробормотала она. — Это жуткий риск.

— Я постараюсь, чтобы риск окупился, Санни. — Он посмотрел на часы над баром. — Послушай, мне еще надо сделать кое-какие визиты. Как насчет того, чтобы нам с тобой снова встретиться — попозже?

— Это будет очень поздно, — прошептала она. — Я не могу допустить, чтоб меня с тобой увидели, Барт.

— Это разумно. Ты когда здесь кончаешь работу?

— После полуночи.

— Ладно. А почему бы нам не проехаться на лошадках при луне — в какое-нибудь спокойное местечко? Ты такое местечко знаешь?

— Да. Излучина реки — примерно в двух милях к северу от города, — девушка переплела его пальцы со своими и усмехнулась ему в глаза. — Это вроде как романтично…

— Мы поговорим, — пробормотал он. — Дай мне правдивый ответ, докажи, что ты на моей стороне, — и я позабочусь о тебе, Санни.

Она облизнула кончиком языка накрашенные губы, игриво отняла у него свою руку и приподнялась со стула.

— Через полчаса после полуночи, — прошептала она. — Встретимся у подножия кладбищенского холма. Ты сможешь нанять лошадь для меня?

— Ясное дело.

Она кивнула, одарила его на прощание мягкой улыбкой и отправилась обратно к рулетке. Он допил стакан, поднялся и пошел к бару.

— Мисс Санни сказала мне, что вашего хозяина нет в городе, — сообщил он бармену.

— Если она так сказала, — нахмурился тот, — то, полагаю, так оно и есть.

— Когда он вернется, — продолжал Барт, — скажите ему, что сюда заходил Барт Конниган, искал его. Скажите ему, что я хотел с ним кое-что обсудить.

— Да, обязательно. Я скажу ему.

Бармен проводил высокого незнакомца глазами до самых дверей. Барт толкнул их и вышел на солнце. Санни Барстоу долго смотрела на качающиеся дверцы, потом перевела взгляд на галерею. Халлидей, опершись на перила, подозвал ее торопливым жестом. Она поднялась к нему по лестнице.

— Идем ко мне в кабинет, — пробормотал он, схватив ее за руку.

Провел к себе, захлопнул дверь и кивнул на стул. Она уселась, скрестив ноги, и скучающе зевнула.

— Не бойся, — сказала она, опережая его вопросы. — Я ему ничего не сказала — и не собираюсь.

— Это брат Коннигана! — нервничал хозяин салуна. — Он ищет повод заварить кашу!

— Ну, от меня он ничего не узнает, — заверила она.

— Держись от него подальше!

— Мне держаться подальше от такого краснобая и красавчика, как Барт Конниган? Ну, уж нет, Мэйс! — Она удовлетворенно вздохнула. — Мы договорились покататься на лошадях при луне. Как тебе это нравится?

— Слушай, ты, дура…

— Брось… Уж не думаешь ли ты, что я упущу такой случай, а? — в ее глазах сверкнула искра негодования. — Кто меня приглашал на прогулку раньше? Хвастуны с сальными волосами, завсегдатаи бара, полупьяные бездельники! Девушке вроде меня непросто познакомиться с настоящим мужчиной, да еще таким красивым парнем, как он!

— Да не нужна ты ему! — презрительно скривился Халлидей. — Ему нужно расколоть тебя!

— Ты все перепутал, Мэйс Халлидей! Ему нужна я! Так о чем тебе тревожиться? Пусть задает вопросы, какие хочет. Я ему ничего не скажу.

Он долго смотрел на нее, потом обошел свой стол и опустился в кресло. Когда он снова заговорил, в его голосе уже не было прежней жесткости, и это обмануло девушку, внушив ей ложное чувство безопасности.

— Ладно, — сказал он ей. — Я не буду беспокоиться из-за тебя. Думаю, тебе можно доверять.

— Конечно, можешь, Мэйс.

— Да-да, конечно.

Тем временем в платной конюшне «Счастливчик Ф» Барт говорил Алби Финну, что намерен поехать на ранчо «Дубльве в рамке» и потолковать с Уотлингом.

— Я так и думал, что ты захочешь это сделать, рано или поздно, — улыбнулся старик. — Что ж… только будь осторожен, мой мальчик. Уотлинг — подлый тип…

Барт выбрал среди лошадей Финна пегого конька и, седлая его, расспросил владельца конюшни о том, какое имел отношение его брат к ранчо «Дубльве». Финн рассказал ему то немногое, что знал сам.

— Уотлинг всегда заявлял, что выгнал Пита за лень, — объяснил он. — Но в это мало кто поверил.

— Включая меня, — проворчал Барт, затягивая подпругу.

— Видать, причиной была баба Уотлинга, — рассуждал Финн. — Наездники с ранчо полагают, что она… э-э… слишком уж засматривалась на Пита… улавливаешь?

Барт перебросил ногу через переднюю луку, вскочил в седло и задумчиво кивнул.

— Да-а, — пробормотал он, — улавливаю, старина…

— Я так думаю, она как раз такого сорта бабенка, — уже не молодая кобылка, но все еще красотка — и страшно озабоченная, что стареет. Кто-то должен бы ей объяснить, что все стареют. И что в этом нет ничего стыдного… — Поразмыслив, он добавил: — Ты поосторожнее, сынок. Уж если она могла растерять последние мозги из-за Пита, так она может и на тебя глаз положить. У вас-то с Питом одно лицо.

— Ну, мне-то об этом говорить не надо, — вздохнул Барт.

Когда он тронул пегого, старик спросил:

— Ты надолго?

— Не особенно, — улыбнулся Барт. — Я получил приглашение на ужин к вдове Кит.

— Вот как? — лицо Финна сморщилось в довольной улыбке. — Ты, никак, подружился с Лорэйн?

— С Лорэйн и с Дженни-Мей, — сообщил Барт. — Так что я не намерен долго торчать на этом ранчо. Оно к западу отсюда, так, что ли?

— А-га…. — кивнул Финн. — Как проулок проедешь, сворачивай налево. Потом двигай в долину. Там нетрудно найти…

Через полтора часа езды Барт приблизился к огромному стаду «Дубльве». Ковбои обменивались с ним кивками, когда он скакал к отдаленному двухэтажному зданию, некоторые пришпоривали коней, чтоб оказаться поближе и получше его разглядеть. Барт понимал их любопытство, знал, насколько они удивлены, но не задерживался для объяснений.

Когда он остановил коня возле выложенного каменными плитами патио, у кораля садилась на красивую вороную лошадку женщина. Он чувствовал на себе ее взгляд, видел, что вороная направляется к нему, но не поднял глаз, пока женщина к нему не обратилась.

— Вы кто такой?

Алисия Уотлинг вложила в эти три слова изрядную долю властности. Он неторопливо спешился, привязал коня, потом повернулся и снял «стетсон».

— Меня зовут Барт Конниган, мэм, — сказал он. — Полагаю, вы — миссис Уотлинг?

Вороная стояла спокойно, так же неподвижно, как и женщина, которая грациозно сидела на ней верхом. Она была одета в белую шелковую блузу и вельветовую юбку-брюки для верховой езды. Перчатки ее были из тонкой белой оленьей кожи. Черная шляпа «стетсон» с плоской тульей выгодно оттеняла блестящие светлые волосы. Они свободно спадали на плечи, что более подошло бы женщине помоложе. Барт заметил это с первого взгляда и подумал: «Для вас это непереносимо, леди. Вы не хотите смотреть в зеркало, не хотите понять, что время до вас добралось…»

В уголках ищущих зеленых глаз были морщинки, заметные, несмотря на тщательно наложенные румяна и пудру. Он видел, что она пытается восстановить присутствие духа.

— Вы испугали меня, — вздохнула она. — Милый Пит никогда не покидает моих мыслей. Когда я увидела, как вы едете… это было, как будто вернулось прошлое… — Она наклонилась, критически всматриваясь в него. — Господи! Вы выше, чем Пит — и куда красивее!

— Ну, — улыбнулся Барт, — вы слишком снисходительны.

Она рассмеялась, и, отметил он, сразу похорошела. Смех приоткрыл безукоризненно ровные белые зубы и заставил глаза засиять. Неприкрытое приглашение, припасенное для всех красивых незнакомцев, откровенно прозвучало в ее следующей фразе.

— Вы еще увидите, Барт, что я очень привязчива по натуре. Новые мужчины всегда вызывают у меня интерес — особенно красивые.

«Ладно, ладно, — подумал он. — В эту игру должны играть двое, леди».

А вслух сказал:

— Я счастлив это слышать, мэм.

— Не называйте меня «мэм», — бросила она, все еще улыбаясь. — Это всегда звучит так чопорно. Я хочу быть для вас просто Алисией. Я — Алисия для всех моих интересных друзей. «Мэм» — я слышу от работников моего мужа, от маленьких мальчиков или очень старых людей. Но вы, Барт… вы должны звать меня Алисией.

— Хорошо, Алисия, — улыбнулся он. — А теперь — мне страшно жалко, что я не могу остаться здесь и поболтать с вами, но я приехал, чтобы встретиться с вашим мужем. Он дома?

— Он дома, — женщина сделала неопределенный жест в сторону дома. — Вон там, наверху, на балконе нашей комнаты, так свирепо на вас уставился, будто с удовольствием убил бы. Он такой скучный, — она кокетливо рассмеялась. — Уверена, вы поймете, что я — более интересный собеседник, чем Стив, но если вы должны увидеться с ним…

— Так оно и есть, — заверил Барт. — Я должен увидеться с ним.

— А, может, лучше поехать покататься со мной? Прекрасный день для верховой прогулки! Я направляюсь к Голубой Речке. Разве не очаровательное место? Вы проезжали ее, если ехали из города.

— Проезжал, — отозвался Барт. — Здорово красиво. Может, в другой раз?

— Непременно!

Она озарила его улыбкой, сделала ему ручкой и пришпорила лошадь. Вороная радостно заржала и понесла ее прочь от кораля в облаке пыли. Он долго смотрел вслед, потом повернулся и поднял глаза к балкону Уотлинг все еще стоял там, глядя на него и сжимая перила побелевшими пальцами. Их взгляды встретились — Уотлинг дышал тяжело, но Барт полностью владел собой. Наконец он поднял руку в ироническом приветствии и сказал:

— Ну так что, Уотлинг? Так и будем весь день стоять — или все же поговорим?

Глава 5. ПОДОЗРЕНИЕ

— Какого черта вам надо?

Хозяин «Дубльве» процедил это сквозь зубы, вызывающим тоном Барт продолжал задумчиво разглядывать его, и Уотлинг вполголоса выругался. А потом заорал

— Я вам задал вопрос!

— Уотлинг! — Барт воинственно выпятил челюсть — Не ори на меня! Я на тебя не работаю!

— Никто вас сюда не приглашал! Вы нарушили границы частного владения!

Невеселая улыбка исказила загорелое лицо Барта. Он сунул большие пальцы в ячейки пояса-патронташа и протянул:

— Знаешь что, Уотлинг? Могу поклясться, ты меня боишься. Так орут только с перепугу.

— Пошел ты к черту! — зло огрызнулся Уотлинг. — Меня не так легко напугать. Всякая задница бродячая…

— Спускайся вниз, — резко прервал его Барт. — Или я к тебе поднимусь. Как тебе удобнее.

Голова Уотлинга исчезла. Барт спокойно влез на верхнюю жердь кораля и свернул себе сигарету. Поднес к ней спичку — и тут из дому вылетел Уотлинг, остановился у ограды кораля и злобно уставился на него.

— Ладно! — выпалил он. — Я видел, как ты приехал, и понял, кто ты такой. Твой поганец-брат умел хранить секреты, Конниган. Он никогда и не обмолвился, что у него есть родня.

— У него есть родня, — проговорил Барт, лениво выпуская дым через ноздри. — Его отец — и я. И не советую тебе еще раз назвать его поганцем, Уотлинг. Ты меня понял? Я это так легко не проглочу — особенно как вспомню, что ты помогал убить Пита.

— Твой брат бежал из тюрьмы, — сказал Уотлинг. — Мы его поймали, была перестрелка. А какого дьявола ты еще ожидал? Беглый убийца должен считаться с риском.

— Есть еще и другое дело, — нахмурился Барт. — Ты был одним из свидетелей против него.

— Был, черт побери!

— А давай-ка вернемся чуток назад, — резко сказал Барт. — Мне малость любопытно, за что ты тайно ненавидел Пита.

— Ненавидел? Ну, уж нет, — презрительно нахмурился скотовод. — Слишком мелкая сошка, чтоб мне его ненавидеть!

— Вот как? А с чего ж ты вдруг его уволил, Уотлинг?

— Хозяин ранчо вправе нанимать и увольнять людей, как ему заблагорассудится.

— Это не ответ, Уотлинг.

— Ладно! Будь по-твоему. Тогда я тебе скажу прямо.

— Вот этого я и хочу — прямоты!

— Он был самый худший ковбой из всех, кого мне приходилось когда-либо брать на работу — такой ленивый, что не оправдывал свою зарплату. Он не работал — пил все время…

Голос Уотлинга звучал все тише. Неторопливо, но с мрачной решимостью в движениях Барт спустился с ограды кораля, остановился на расстоянии вытянутой руки от нахмурившегося ранчера, отбросил щелчком сигарету и мягко сказал:

— Тут ты сделал очень серьезную ошибку, Уотлинг. Уж очень глупо ты соврал. Я ведь его брат. Я знал его лучше, чем кто другой, — а тебе хватает дурости рассказывать мне такое. Пит был классный работяга, Уотлинг, с того самого времени, как вырос настолько, чтобы сесть на коня верхом. Он, небось, был самый толковый ковбой, какого тебе довелось нанимать.

— Слушай, Конниган, — прошипел Уотлинг, — ты думаешь, что можешь вот так запросто ездить по моей земле и называть меня лжецом?..

— Пит никогда не был лодырем, — рявкнул Барт. — Не был он и пьяницей! — Он ткнул большим пальцем себе за спину — А не могло это случиться из-за твоей жены, а?

Уотлинг побледнел и сделал непроизвольное движением правой рукой. Барт и не шелохнулся. Его рука была в нескольких дюймах от кобуры, в глазах вспыхнуло предостережение, и Уотлинг его не пропустил.

— Я не буду стрелять, — сдержанно сказал Барт. — Может, мне когда и придется убить тебя, Уотлинг, но этого не произойдет, пока ты не ответишь на мно-ого вопросов…

— Ты наслушался пустобрехов! — Уотлинг задыхался — Эти трепачи и шваль салунная в городе, они тебе наплели всякой грязной брехни про Алисию!! Она… да она знать не знала твоего братца, пока он жив был! Ты что думаешь, такая женщина, как она, взглянула бы дважды на грошового пастуха?

— Я думаю, она взглянула трижды, — протянул Барт — А может, и чуток больше… — У хозяина ранчо лицо посерело Барт небрежно оперся о столб ограды и оглядел Уотлинга с головы до пят. — Его убили трое — ты, Халлидей и Симс. Мне не нравится, как это пахнет, Уотлинг. Вы с Халлидеем были свидетелями. Вы показали, что он убил безоружного игрока

— У Таннера не было оружия! — раздраженно ответил Уотлинг. — Но это не помешало твоему наглому братцу уложить его! А человек, который так поступает, заслуживает…

— А ну, расскажи все по порядку, — потребовал Барт. — Это именно то, что мне хотелось услышать. Ролинз все это красиво расписал, но Ролинза там не было. Я хочу услышать все от тебя, Уотлинг.

Лицо ранчера начало обретать естественный цвет. Он сложил руки и постарался изобразить невозмутимость и спокойствие. Это ему не удалось, но все же голос звучал достаточно ровно, когда в очередной раз повторил свои показания о смерти игрока.

— Нас в комнате было пятеро. Я, Таннер, Халлидей и твой брат играли в покер, а Санни Барстоу — эта рыжая девчонка, крупье у Халлидея — стояла за спиной у твоего брата, наблюдала. Пришла очередь Таннеру сдавать, и тут твой брат вскакивает и кричит, что Таннер сдал себе карту снизу колоды. А потом он выхватил пушку — и уложил его на месте. У Таннера не было даже шанса защититься — а твой брат знал, что он безоружен!

— Продолжай! — проворчал Барт.

— Когда это случилось, Халлидей просто сбесился, ударил твоего брата так, что он потерял сознание. Явились Эмерик и Симс, сразу после этого, и забрали твоего брата в тюрьму. Просто, Конниган, а? И что ты собираешься сделать по этому поводу? Думаешь, сможешь запугать Халлидея, меня или эту девчонку, чтобы мы изменили показания? Ну, так забудь! Ничего не выйдет!

— Не вздумай биться об заклад, — сказал Барт спокойно. — Не ставь на кон свою жизнь, Уотлинг.

Не спуская глаз с напряженного лица ранчера, он отвязал пегаша и поднялся в седло. Держа поводья в левой руке, правой он сделал легкое движение. Уотлинг только заморгал, увидев, с какой скоростью тяжелый «Кольт» будто сам прыгнул в руку чужака.

— Отстегни свою пушку, Уотлинг, — приказал Барт. — Я в жизни не повернусь спиной к сбесившемуся от ревности мужу, пока он вооружен.

— Как ты меня назвал?! — у Уотлинга перехватило дыхание.

— Как слышал, — усмехнулся Барт.

Бормоча под нос грязные ругательства, Уотлинг сделал то, что ему было приказано. Когда пояс с кобурой повис у него в левой руке, Барт сказал:

— А теперь давай сюда. Я не намерен оставлять тебе шансы, приятель.

Уотлинг подошел к коню и протянул пояс. Барт схватил его, повернул пегаша и поехал прочь. Уотлинг видел, как он, удалившись от строений ранчо, бросил пояс с револьвером на землю и ускакал. Дрожа от злости, он заорал, чтоб ему оседлали коня.

Еще не добравшись до Голубой Речки, Барт знал, что женщина будет ждать его там. Красивая вороная бродила, стреноженная, возле скалы овальной формы, в нескольких ярдах от берега ручья, с удовольствием пощипывая травку. Алисия Уотлинг, без шляпы, с блестящими на солнце белокурыми волосами, сидела на скале, глядя на журчащий поток. Услышав топот копыт пегого, она повернулась и помахала рукой Барт помахал в ответ и остановил коня, позволив ему опустить голову к прохладной воде, а сам принялся сворачивать сигарету.

— Вы уже закончили, Барт? — спросила она. — Поговорили со Стивом?

— Ага-а… — С невозмутимым лицом Барт поднес спичку к сигарете и искоса глянул на Алисию. — Поговорили малость.

— Вы не просто поговорили, — предположила она. — Вы, вероятно, поссорились, я знаю Стива. Он болезненно ревнив. Он не может видеть, как я разговариваю с другими мужчинами

— Может, у него были на то причины, — пожал плечами Барт

Она предпочла не услышать этого. Наступило молчание. Она беззастенчиво оглядела каждый дюйм его крепкого мускулистого тела.

— Вы так похожи на своею брата, — сказала она внезапно осипшим голосом

— Да. Мы, конечно, были похожи друг на друга, — согласился он.

— Я полагаю, до вас дошли всякие слухи. — На ее лицо набежало темное облачко — Говорят, будто я была влюблена в Пита Хуже всего, что Стив так думает. Вы с ним говорили, Барт, так что, думаю, поняли, что это за человек — властный и жестокий Вы знаете, как он меня назвал, когда я попросила его сделать Пита управляющим? Он сказал, что я — сбрендившая от любви дура! Он потащил меня к зеркалу и заставил взглянуть на себя, твердил, что я пытаюсь повернуть время вспять. — Она подняла глаза к нему. — Разве я… разве я похожа на женщину, которая… которая боится постареть?

Ему не хватило духу сказать правду.

— Нет. Черт! Вы проживете еще много лет, прежде чем постареете.

— Может, вы и в самом деле так думаете, — вздохнула она. — А, может, вы просто добрый человек

От необходимости и дальше вести этот дурацкий разговор его спасло внезапное появление мужа Алисии. Уотлинг примчался галопом и едва остановил гнедого в нескольких шагах от скалы. Барт бросил быстрый взгляд на лицо ранчера — и поспешил соскочить на землю. Глаза Уотлинга были налиты кровью от ярости, зубы оскалены.

— Так я и думал! — он едва дышал. — Я знал, что ты будешь искать ее!

— Ох, Стив. — женщина зевнула, изображая скуку. — Ты смешон. Я остановилась тут передохнуть, а Барт чисто случайно проезжал мимо.

— «Барт» — вот как! — взъярился Уотлинг — Так ты уже зовешь его по имени! Немного времени понадобилось, а?..

— Леди просто приветлива, Уотлинг, — спокойно сказал Барт — Не стоит кипятиться, не разобравшись

— Это моя жена! — процедил Уотлинг, медленно слезая с коня — Она думает, что все еще такая красавица, как когда я на ней женился. Она выискивает других мужчин — все время! Ты что думаешь, Конниган, ты — первый?

— Успокойся, — нахмурился Барт. — Не годится мужчине так говорить о своей жене чужому человеку.

Уотлинг сжал кулаки и двинулся на него Барт сохранял невозмутимый вид, но глаза его внимательно следили за высоким ранчером, ожидая первого враждебного движения. Тот остановился в нескольких футах от него и сказал:

— Похоже, придется обойтись с тобой, как со всеми остальными, Конниган! Нет, револьвер я на тебя не подниму. Это будет слишком быстро! Тебе нужен урок — такой, чтоб ты надолго запомнил!

— Стив, прекрати! — Женщина вскочила, она стояла на верхушке скалы, широко расставив ноги, размахивая плетью. Глаза ее пылали от гнева. — Ты не можешь драться с каждым мужчиной, который мне встретится!

— Испугалась за него, да? — презрительно усмехнулся Уотлинг. — Испугалась, что я малость подпорчу смазливую физиономию этого омбре? Ну что ж, смотри внимательно, Алисия! Я хочу, чтоб ты ничего не пропустила!

— Не советую, Уотлинг, — угрожающе проговорил Барт. — Ты думаешь, что ты крупнее меня, — но ты ошалел от бешенства, а я — нет.

— Думаешь, это тебе поможет, ты — огрызнулся Уотлинг. — Ладно! Посмотрим!

Он рванулся вперед, и злобно ударил справа. Достигни этот удар цели, драка на том бы и кончилась. Но Барт нырнул ему под руку, и Уотлинг, увлекаемый инерцией, наткнулся на него и упал на его согнутую спину. Барт выпрямился — и Уотлинг отлетел, грохнувшись лицом в прибрежный песок. Барт резко повернулся и слегка присел в ожидании.

Уотлинг с трудом поднялся на ноги, выплевывая песок и бормоча проклятия. Его второй бросок был столь же безуспешен, как и первый. На этот раз он ринулся вперед, опустив голову, целясь Барту в корпус. Барт отступил в сторону и, когда Уотлинг пролетал мимо него, ударил его в голову. Кулак угодил в ухо, ранчер повалился набок и покатился по траве.

— Не вставай, — резко посоветовал Барт.

— Пошел к черту! — ответил, задыхаясь, Уотлинг и поднялся на колени. — Ты 6 хотел, чтоб я от тебя отстал? Ты хочешь сделать из меня дурака — когда моя жена тобой любуется?!

Он выпрямился, рванулся вперед и резко ударил сапогом. Багровая пелена боли заволокла глаза Барта. Удар ранчера пришелся прямо по голени, от боли у него перехватило дыхание. Уотлинг ударил справа, потом слева. Барт уклонился от первого удара, но был недостаточно быстр, чтобы избежать второго. Кулак скользнул по челюсти, так что у Уотлинга содралась кожа на костяшках, а Барт повернулся и зашатался. Ранчер бросился на него, спеша использовать преимущество.

Выпрямившись, Барт подпустил противника поближе, а потом нанес жестокий удар слева в незащищенный живот, так что Уотлинг сложился вдвое и застонал. Женщина на скале схватилась за горло и отвернулась. Барт отступил на шаг, опустил правый кулак до колена, а потом нанес снизу вверх жестокий апперкот. Боль от удара сотрясла его руку до самого плеча. Голова Уотлинга отдернулась назад. Он отлетел на два ярда и упал, скорчившись. Барт схватил его за шейный платок и рванул кверху.

— Можете отвезти его обратно на ранчо, — сказал он женщине. — Мне он больше не нужен.

Он пнул ранчера ногой в зад, тот свалился в воду. Барт постоял, восстанавливая дыхание и наблюдая, как его грузный противник барахтается на мелководье. А потом, и не взглянув на женщину, он вскочил на коня и направил его через ручей. Алисия Уотлинг спустилась со скалы и остановилась возле своей вороной, держась за луку седла и провожая взглядом широкоплечего всадника, пересекавшего ручей. Изрыгая в бессильной злобе ругательства, Уотлинг выбрался из воды и растянулся на земле, испепеляя глазами жену.

— Ну, ладно, ну, ладно! — задыхался он. — Что, глаз от него не можешь оторвать, не можешь, да? Но клянусь всеми святыми он не смоется, я…

— Он не смоется, — вздохнула Алисия — Люди этой породы никогда не отступают. Хватит вопить, Стив. Это звучит так… так глупо. Он тебя побил. Оставь все как есть.

— Побил меня — он? — Уотлинг, выплевывая песок, медленно поднялся на ноги и схватил ее за руку. — Ты думаешь, я позволю, чтобы брат Пита Коннигана побил меня? Подожди, Алисия, еще придет день!..

— Отпусти! — резко бросила она. — Ты делаешь мне больно!

Он держал ее за левую руку. А в правой руке у нее все еще была плеть. Она дважды взлетела и опустилась. Жалящая боль в запястье заставила его отпустить жену. Он прорычал ругательство — а она прошла мимо, вставила сапог в стремя и вскочила на вороную. Та понесла ее к ранчо, а он так и остался на месте, изрыгая поток богохульств.

Ровно в шесть часов Барт остановил коня в проезде у лавки. Спрыгнув на землю, он заметил детское личико, выглянувшее из кухонного окна. Он привязал коня, прошел к задней двери и поднял руку, чтобы постучать. Дверь быстро раскрылась, прежде чем он успел это сделать. Там стояла Дженни-Мей, наряженная в свое лучшее воскресное платье — как он понял. Лорэйн вплела в ее космы синюю ленточку — это была тщетная попытка придать хоть немного женственности веснушчатому некрасивому чаду.

— Заходи, — живо пригласила девочка. — Мы уже собирались начать кушать.

Барт снял «стетсон», присел на корточки и позволил ребенку взобраться себе на спину. Вот так он и доставил ее на кухню. Лорэйн, заметил он сразу, позаботилась и о собственной внешности. На ней было длинное белое платье из какой-то мягкой ткани, собранное на талии, чтобы подчеркнуть красивую фигуру. Она как раз раскладывала пищу по деревянным тарелкам. Приостановившись на минуту, она неуверенно улыбнулась ему и пробормотала:

— О… вы в самом деле пришли…

— Я такого случая не мог пропустить, — заверил он ее с полной серьезностью.

— Я не знала…

— Вы думали, я могу не прийти?

— У меня были некоторые сомнения, — призналась она. — Но Дженни-Мей была абсолютно уверена, все время, — она протянула руку к девочке. — Слезай, Дженни-Мей. Ты же не можешь ездить верхом на нашем госте весь вечер.

Барт опустил ребенка на пол, одобрительно глянул на стол и отметил:

— Выглядит здорово. И пахнет тоже здорово.

— Вы голодны? — спросила она с улыбкой.

— Всегда, — сказал он.

Он придвинул ей стул, когда она усаживалась к столу, а потом, к великому удовольствию Дженни-Мей, оказал и ей такую же любезность.

— Видела, ма? Ты видела? — дитя было в восторге. — Он и мне стул придвинул тоже!

— Я уверена, мистер Конниган вовсе не хотел, чтобы ты так бушевала, — пожурила ее мать. — Прочти молитву, Дженни-Мей.

— Мистер Симс только тебе придвигает стул, — напомнила Дженни-Мей. — За мной он никогда не ухаживает.

Она проказливо улыбнулась Барту и доверительно сообщила:

— Мистер Симс меня не любит.

— Дженни-Мей! — в голосе Лорэйн прозвучало предостережение.

— Ой, ну ладно, ладно. Только он все равно меня не любит.

— Прочти молитву, — приказала Лорэйн.

Дженни-Мей прочла молитву с таким смирением, какого обычно не проявляла. За первым блюдом они разговаривали мало. Барт ощущал, что женщина чувствует себя неловко, но не пытался разговорить ее — это было бы ошибкой. Вместо этого он вовсю обменивался любезностями с ребенком. Польщенная его вниманием, девочка разболталась и, несмотря на попытки матери сдержать ее, пустилась в бесконечные рассказы о своих делах. Тут фигурировали мальчишка по фамилии Макдональд, который в классе сидел сзади и швырял камешки ей за шиворот, планы полностью взять на себя торговлю в лавке, бессчетные количества трески, которую можно поймать в Бэтл-ривер, и тщетные попытки овладеть чтением, письмом и арифметикой. Наконец, сделав паузу, чтобы перевести дух, она улыбнулась матери и заметила:

— А так ни черта не хуже, чем когда мистер Симс приходит на ужин, лучше даже!

— Не говори «ни черта», — сказала Лорэйн и слегка покраснела.

— Мистер Симс ни черта не такой симпатичный, как дядя Барт!

— Дженни-Мей, мистер Конниган не давал тебе разрешения называть его «дядя Барт».

— Не беспокойтесь об этом, Лорэйн, — улыбнулся Барт.

— Вы… не возражаете?

— Возражаю? Да я вроде даже как польщен. Никогда меня не называла дядей такая привлекательная леди, как Дженни-Мей.

— Я ни черта… — начала девочка.

— Не говори «ни черта», — попросила Лорэйн.

— Я не привлекательная вовсе, — сообщила Барту Дженни-Мей. — Я некрасивая, потому что я не в маму пошла. Я в папу пошла. Так миссис Гатри говорит.

— Девочки должны немного вырасти, — объяснил Барт, — прежде чем они становятся по-настоящему красивыми. Ты подожди еще пару лет, Дженни-Мей. Тогда увидишь.

— А ты останешься в Каррсберге так долго? — потребовала ответа девочка. — Еще пару лет, а?

— Не думаю, — нахмурился Барт.

Девочка разочарованно пожала худенькими плечами.

— Очень жаль, — вздохнула она. — Я думала, может, мы с Тобой поженимся, когда я подрасту.

Барт мягко рассмеялся и покосился на Лорэйн. Лорэйн поспешно поднялась и направилась к плите. Он смотрел, как она раскладывает по тарелкам яблочный пирог, и видел, что у нее вздрагивают плечи.

— Вот что я тебе скажу, Дженни-Мей, — решительно сказал он. — Я это твое предложение серьезно обдумаю…

Лорэйн разделила пирог, потом снова села за стол. На мгновение их глаза встретились. Неловкость, понял он, ее уже покинула. Теперь она полностью успокоилась, и улыбка ее стала теплой и приветливой. Было такое ощущение, будто это для всех троих — многолетняя привычка: сидеть вместе на кухне, с ее запахами пищи, атмосферой мира и безопасности. Внешне он сам казался спокойным с самого своего прихода. Но теперь ушло и внутреннее напряжение. Все воспоминания о стычке с ослепленным ревностью Уотлингом были стерты из памяти одной-единственной мягкой улыбкой этой доброй женщины.

После того, как на стол был подан десерт, хозяйка налила Барту кофе, а девочке — большой стакан молока. Когда молоко было выпито, Лорэйн мягко напомнила Дочери, что пора отправляться на покой.

— Все хорошие дети рано ложатся спать, — сказала она.

— Ага-а… ты всегда так говоришь, — закапризничала Дженни-Мей, — а я просто хотела побыть здесь еще и послушать, что дядя Барт рассказывает.

— Мы еще увидимся, Дженни-Мей, — пообещал Барт. — А пока что тебе пора уже смотреть волшебные сны.

— Н-ну… ну, ладно, — согласилась девочка.

— Позови меня, когда ляжешь, — улыбнулась Лорэйн. — Я тебя закутаю в одеяло.

Девочка побежала вверх по лестнице. Лорэйн провела Барта в маленькую гостиную, усадила в обтянутое кожей кресло и придвинула к нему поближе пепельницу.

— Вам хочется покурить после ужина, — сказала она.

Он благодарно улыбнулся, вытянул длинные ноги и принялся сворачивать сигарету.

— Милая малышка, — проговорил он задумчиво.

— Она совсем отбилась от рук, — вздохнула Лорэйн, присев на софу и потирая виски. — Но природное чутье у нее хорошее, Барт. Временами она просто поражает меня умением все понять. — Она сплела пальцы, опустив руки на колени, скрестила ноги и, сведя брови, взглянула на него. — Я слышала разное. Это ведь не очень большой город, знаете. Когда люди заходят ко мне в лавку, они разговаривают. У вас были неприятности, да? — Он медленно кивнул, она прикусила губу и отвела глаза. — Когда вы заходили в конюшни Браннока, на другой стороне улицы оказался Хоумер Шнейдер. Он говорит, что Люк Браннок целился в вас из винтовки.

— А-а… Было такое, — признал Барт. — Но мы с ним не ссорились. Мы всего-навсего поговорили. — Он прикурил, бросил спичку в пепельницу и выпустил колечко дыма. — Неприятности, — сказал он мягко, — это то, Лорэйн, во что я вынужден ввязываться с тех пор, как появился здесь.

— Это связано с вашим братом, да? — тихо спросила она.

— А-га-а… Этот убитый игрок — с него все началось. И потом, когда Пита застрелили во время погони… что ж, в этом городке многие считают, что на том все и кончилось.

— Но это еще не конец?

— Только не для меня, — твердо сказал Барт. — И не для моего отца.

— Для вашего отца? О-о… я не поняла…

— Да… Я думаю, Пит никогда не говорил о нас. — Барт задумчиво устремил взгляд на кончик сигареты.

— Это, конечно, не мое дело, — мягко сказала Лорэйн, — если вы не хотите говорить об этом…

— Я могу говорить об этом, — нахмурился Барт. — Вам я могу рассказать об этом, Лорэйн. Я думаю, вы поймете. Пит был дикий и буйный — такой дикий, что отец совсем сбесился и вынужден был прогнать его из наших мест. Пит поклялся, что никогда не вернется, а папа сказал, что его это вполне устраивает — только он никогда не думал так по-настоящему, Лорэйн, Пит для него был… как зеница ока. Последние три года, когда только мы с папой работали на нашей земле, он тревожился о Пите…

— И он вам ничего не сообщал? И вы о нем ничего не слышали?

— Ни разу — пока не прочитали эту газету и не узнали, что Пит умер. — Лицо Барта окаменело. — Это было страшное потрясение для отца, Лорэйн. Даже просто узнать, что Пит умер, — это само по себе ужасно. Но остальное — что Пита убили во время погони, что Пит — убийца, сбежавший из тюрьмы, — это было еще страшнее.

— И вы в это не поверили, да? — прошептала она. — Вы хотите доказать, что Пит был невиновен?

— Я костьми лягу, чтоб это доказать, — тихо сказал Барт. — Я этого дела так не брошу.

— Я желаю вам удачи, — так же тихо сказала она. — Ради вас — и ради вашего отца. Барт… если есть что-то, что я могу сделать…

— Спасибо, — ответил он серьезно. — Я вам искренне признателен за такие добрые чувства… — Он улыбнулся и добавил: — Люди говорили мне, что у вас доброе сердце… Алби Финн, Джефф Каттл…

Тут их прервал тонкий голосок, донесшийся сверху.

— Я в постели! — прокричала Дженни-Мей.

Лорэйн улыбнулась и направилась к лестнице. Барт тоже встал.

— Вы не будете возражать, если и я пожелаю ей спокойной ночи? — спросил он.

— Я думаю, вы должны это сделать, — усмехнулась Лорэйн. — Вы завоевали ее сердце. Она, скорее всего, сама бы этого потребовала.

Он последовал за ней по узкой деревянной лестнице в детскую, поддерживая ее под локоть. Дженни-Мей сидела в постели, облаченная в просторную ночную рубашку, и с нетерпением ждала, чтобы ее уложили спать.

— Ты не забыла помолиться? — спросила Лорэйн, укрыв ее и подоткнув одеяло.

— А-га… Я и за дядю Барта помолилась тоже.

— Дженни-Мей, — ласково сказал Барт, — я очень благодарен.

Он смотрел, как женщина, наклонившись, поцеловала ребенка в лоб, а потом улыбнулся про себя, когда девочка сказала:

— И ты тоже, дядя Барт.

Он наклонился к ней, взял за тонкую ручонку, потом сказал:

— Сладко спи, дружок, — и поцеловал в щечку.

Но, когда он выпрямился и повернулся, Дженни-Мей подняла брови и провозгласила очередное требование:

— Ты маму тоже должен поцеловать!

— Дженни-Мей — успокойся! — вскричала Лорэйн. — Ты еще слишком мала, чтобы…

— А чего такого? — удивилась девочка. — Он что, тебя не любит?

Пока смущенная Лорэйн мучительно искала отговорку, Барт подмигнул девочке и сказал:

— Ну что ты, конечно, я ее люблю.

— Так что, может, она тебя не любит? — не отставала Дженни-Мей.

— Что скажете? — спросил Барт у женщины.

— Это переходит все границы! — возмутилась Лорэйн. — Дженни-Мей, больше ни слова! Немедленно ложись спать!

— А я хочу, чтобы дядя Барт поцеловал тебя на ночь! Если он тебя любит, а ты любишь его…

— Эта торговля, — нахмурился Барт, — грозит затянуться на всю ночь, а я не могу оставаться здесь так долго. Сдается мне, у нас с вами только один способ успокоить ее, Лорэйн.

Женщина стояла, как громом пораженная, наблюдая пристальный взгляд ребенка и добродушную усмешку в глазах высокого мужчины. Он подошел к ней, наклонился и поцеловал в губы с нежностью, которая только усугубила ее смятение.

— Ну, довольна? — поинтересовался он, улыбаясь девочке.

Дженни-Мей энергично закивала.

— Вот так-то лучше, — одобрила она.

— А теперь — не будете ли вы, сударыня, столь любезны успокоиться и заснуть? — строго сказала Лорэйн.

Девочка послушно уложила свои лохмы на подушку. Лорэйн, не поворачиваясь лицом к Барту, прикрутила лампу и двинулась к двери. Барт опередил ее, подал руку и помог спуститься по лестнице. В гостиной она снова заняла свое место на софе и приложила все усилия, чтобы восстановить самообладание. Когда, наконец, она подняла глаза на Барта, он опять сидел в старом кожаном кресле, задумчиво потирая подбородок и разглядывая ее.

— Я много рассказывал про нас, Конниганов, — сказал он задумчиво. — А что вы о себе расскажете?

— Здесь почти не о чем говорить, — пожала она плечами. — Я родилась и выросла в Вест-Веллингтон-фолз. Это маленький городок милях в пятистах к востоку отсюда. В Каррсберг я переехала, когда вышла замуж за Майлза. Майлз открыл этот магазинчик… а потом… после того, как Дженни-Мей родилась… Майлза убили.

— Случайность?

— Так это называли. — Она печально покачала головой. — В те дни Каррсберг был совсем неспокойным местом. Бандиты ограбили банк мистера Джадда. Когда они отходили, люди в них стреляли. Пули сыпались градом — думаю, вы знаете, как это бывает…

— Конечно.

— В моего мужа попала пуля. Он умер сразу.

— Это было… э… большое горе для вас.

— Что поделаешь — я это пережила. Пришлось. Надо было думать о Дженни-Мей.

— И тут все местные парни начали за вами ухаживать? Как насчет этого? Вы думали тогда о новом замужестве?

Прямота вопроса снова заставила ее покраснеть. Она недовольно взглянула на него, но в его проницательных глазах не было иронии. Барт Конниган был серьезен.

— Я…. думала об этом, — пробормотала она. — Впрочем, дальше этого дело не пошло.

— Хотите совет? — Он не стал дожидаться ответа, а сразу продолжил: — Подумайте об этом еще раз.

Она все еще переваривала его слова, когда он спросил, между прочим:

— Знаете вы такое место на реке, пару миль к северу от города? Излучину…

— Да. Я знаю место, которое вы имеете в виду, — Лорэйн слегка улыбнулась и опустила глаза. — Местные жители называют это место «Свадебная Излучина». Молодые люди приводят туда своих возлюбленных лунными ночами. Традиционное место влюбленных парочек. А почему вы спрашиваете?

— Я туда собираюсь, — ответил он коротко. — Сегодня попозже, после полуночи.

— В самом деле?

Ему показалось, что в ее поведении появилась какая-то натянутость. Она сидела спокойно, глядя на него своими лучистыми глазами, вежливо — но с холодком.

— Вы знаете эту рыжую девушку, что у Халлидея работает? — продолжал он. — Санни ее зовут.

— Мисс Барстоу? Я слышала о ней, конечно — Теперь Лорэйн отдалилась от него на несколько тысяч миль. — Лично я с ней не знакома.

— Я ее туда пригласил, — объяснил он. — Мы поедем к этой излучине — поговорить.

— Желаю вам… э-э… приятной поездки к излучине, — холодно сказала Лорэйн.

Он рассмеялся. От этого смеха в ее глазах вспыхнул огонь, и стало видно, что она — женщина до мозга костей, со всей силой и всеми слабостями своего пола. Он поднялся на ноги, подошел к софе, нагнулся и взял ее за руки. Она попыталась высвободиться, но он сжал пальцы сильнее и поднял ее, так что они оказались почти вплотную друг к другу.

— Спасибо вам, — тихо сказал он.

— Могу я спросить — за что? — Она все еще была преисполнена чопорного осуждения.

— Вы знаете, за что, — так же тихо сказал он. — Вас задело то, что я вам только что сказал, — и я рад, что вы так это восприняли, Лорэйн.

— Я уверяю вас…

— Она знала Пита, Лорэйн. Не скажу, насколько близко она его знала, но могу поспорить, что известно ей куда больше, чем она уже сообщила мне. Я попробую заставить ее разговориться. Есть вещи, которые я должен знать, Лорэйн, и чует мое сердце, что она — как раз тот человек, который может рассказать кое-что… Улавливаете?

Она долго всматривалась ему в глаза, потом улыбнулась и кивнула.

— Улавливаю, — тихо сказала она.

Он отпустил ее и направился в кухню — забрать шляпу.

— Пора бежать, — сказал он. — Добропорядочная леди, вдова, не должна давать повода для сплетен, что, дескать, ее дружки околачиваются у нее до полуночи.

— Вот именно, Барт, — пробормотала она.

На этот раз она уже не была удивлена, когда он обнял ее.

— Но сейчас Дженни-Мей не смотрит на нас, — заметила она, — и вам не обязательно целовать меня на ночь.

Тем не менее, Барт сделал это.

Глава 6. ВЫСТРЕЛ В НОЧИ

Через пять минут после ухода Барта настойчивый стук заставил Лорэйн подойти к двери.

— О-о, Хэл! — Она с удивлением посмотрела на помощника шерифа, потом отворила дверь и жестом пригласила его войти.

— Не ожидала тебя…

— Это уж точно! — прорычал Симс.

Он пронесся мимо нее по короткому коридору в гостиную. Она не спеша шла следом. Хэл Симс был частым гостем, и она полагала, что знакома со всеми его капризами. Но таким она его еще никогда не видела — он был свиреп, мрачен и метался по маленькой гостиной, как зверь в клетке.

— В чем дело? — резко спросила она, остановившись в дверях.

— Это ты меня спрашиваешь? — язвительно спросил он. — Я его видел, мать его…

— Хэл!!!

— На этот раз ты добилась успеха, Лорэйн, да? — Он резко повернулся к ней, дрожа от негодования. — С Питом Конниганом так гладко не вышло, а? Он и не подозревал о твоем существовании! А этот омбре другой, а? Совсем не такой, как Пит, зато рожа у него совсем как у Пита!

— Я не понимаю… — начала Лорэйн, побледнев.

— Если уж ты так изголодалась по мужику, — рычал он, — так что, обязательно тебе надо было глаз положить на проныру-чужака, от которого одни неприятности?!

— Если ты говоришь о Барте Коннигане…

— О нем самом можешь об заклад побиться! Я видел, как он вышел только что! Ты его хорошо принимала, Лорэйн? Еще бы! Могу себе представить! И чем ты его кормила — тушеным мясом и яблочным пирогом? У тебя они всегда здорово выходят! И что, сегодня удались так же здорово, как когда я приходил?..

Он продолжал свою пылкую речь еще минуты две. Она стояла спокойно, холодно глядя на него, терпеливо ожидая, пока он закончит. Когда он выдохся, она так же спокойно села и, нахмурившись, посмотрела на него.

— Хэл, — тихо сказала она. — Я думаю, сейчас самое подходящее время, чтобы мы с тобой поняли друг друга. — Она говорила медленно, тщательно подбирая слова. — Я действительно одинокая вдова, я прекрасно понимаю, что обо мне говорят некоторые люди. Понимаю, какие чувства ты испытываешь ко мне. Ты считаешь, что я ненормальная, потому что до сих пор не приняла твоих предложений…

— Тебе удалось намного худшее! — выпалил он.

— Возможно! — Она вызывающе вскинула подбородок. — А может быть, мне удалось намного лучшее! Если ты намерен вести себя как ребенок, врываясь сюда в припадке ярости только из-за того, что я накормила обедом другого мужчину…

— Конниган для тебя не мужчина! Он кобель!

Глаза Лорэйн расширились от изумления.

— Хэл! — задохнулась она. -Да я ведь с ним знакома всего несколько часов!

— Вполне достаточно! — сердито проворчал он. — Более чем достаточно, чтоб тебе в голову начали лезть всякие мысли! Я тебя знаю, Лорэйн! Я знаю, куда у тебя мозги повернуты! — Он хлопнулся в то же кресло, где раньше сидел Конниган и, не зная того, повторил его прежние действия — свернул и раскурил сигарету. — Ты долго меня к себе не подпускала — все надеялась, что появится в Каррсберге кто-нибудь новенький!

Слушая этот поток обвинений, она сцепила пальцы, уронив руки на колени, и пристально смотрела на него. Всего несколько минут назад в этом кресле сидел Барт, курил, точно так же, как сейчас курит Симс. Барт — с его глубоким голосом, манерой растягивать слова, проницательными карими глазами, заразительной улыбкой. Ей уже не хватает его. Он ушел всего минут десять назад — а она уже по нем скучает. Барт давно уже жил в ее сердце — мужчина, которого она так долго и терпеливо ждала. А Хэл Симс внезапно стал чужим.

— И не мечтай, что его ты интересуешь, — злобствовал помощник шерифа. — Не дай себя одурачить, Лорэйн! Единственная причина, из-за которой он пришел с тобой повидаться, это то, что ты заплатила за похороны его брата, он слышал насчет этого.

— Это действительно так, — пожала плечами Лорэйн. — Но…

— Он ничем не отличается от своего братца, если разобраться. Точно такой же буян и скандалист, а то и похуже. Он одно себе в голову вбил, что Пита здесь убили, — вот и ищет теперь, с кем бы за это расквитаться! Только это его и заботит, Лорэйн. А на тебя ему наплевать — и на это твое чумазое отродье!

— А вот этого, — воскликнула Лорэйн, вскакивая на ноги, — я слушать не намерена! — И указала на дверь. — Убирайся из моего дома, Хэл! Я не хочу тебя больше видеть. Я знаю, что Дженни-Мей — не подарок. Я могу признать, что она не особенно симпатичный ребенок, и не требую, чтоб мои друзья ею восхищались. Но — ты! Ты ведь явно ее ненавидишь — а этого я терпеть не стану! Да если взрослый мужчина может так относиться к семилетней девочке, растущей без отца…

— И что ж такого сделал Конниган? — Голос Симса стал сиплым от злости. Он вскочил, надвинулся на нее и схватил за плечи. — Заговорил тебя сладкими словечками, дал тебе почувствовать себя важной персоной? Усадил девочку на колени и рассказывал ей байки? Или…

Он грубо потянул ее к себе. Она забилась в его руках.

— Отпусти!..

— Раньше ты мне такого не говорила, Лорэйн! Ты всегда радовалась, когда я…

Он замер на полуслове, отпустил ее и отступил назад, схватившись за лицо. Отчаянно пытаясь вырваться, она вцепилась ему в левую щеку ногтями. На загорелой коже появились три глубокие царапины. Он пощупал их, потом взглянул на вымазанные в крови кончики пальцев и изумленно выругался. Она бросилась от него прочь, выбежала из комнаты. Он ринулся следом, на кухню. Глядя на него, она распахнула заднюю дверь и остановилась на пороге.

— Немедленно уходи, Хэл! — приказала она. — Или я закричу — так громко, чтобы кто-нибудь услышал, — ч как ты будешь это объяснять? Помощник шерифа, пристающий к порядочной женщине в ее собственном Доме…

— Если б это был Конниган, — прошипел он, — ты 6 не сопротивлялась, ему б ты лицо не разодрала!

— Ты прав! — отрезала она. — Абсолютно прав! А теперь — вон!

Он ушел, дрожа от злости. Она резко захлопнула дверь, а потом бросилась на второй этаж, чтобы посмотреть, не разбудил ли ребенка скандал. Вздох облегчения вырвался у нее, когда она склонилась над постелью Дженни-Мей и услышала ее ровное дыхание. Уже у себя в комнате она зажгла лампу, подошла к зеркалу и принялась изучать свое отражение.

Что следует ей чувствовать и как она должна выглядеть в такой момент? Мужчина, которого она едва знала, вторгся в ее сердце, держал ее в объятиях — властно, но нежно — и она не протестовала. Несколькими минутами позже другой мужчина попытался обнять ее — тот, который ей всегда нравился, мужчина, о котором она когда-то всерьез думала, как о возможном втором муже. Она с отвращением оттолкнула его, пустив в ход ногти — как потасканная кабацкая девка, вырывающаяся из объятий наглого пьянчуги.

Беспристрастный ответ зеркала наполнил ее странным и теплым чувством удовлетворения. Она убедилась, что не выглядит ни напуганной, ни виноватой, ни беспомощной. Она выглядела именно такой, какой и ощущала себя — торжествующей, гордой и полностью владеющей собой.

Оставшуюся часть вечера Симс держал Барта под наблюдением. Проверив дома по Мэйн-стрит, он обнаружил, что нужный ему человек спокойно развлекается выпивкой с Каттлом, парикмахером и старым Алби Финном в маленьком баре неподалеку от конюшни «Счастливчик Ф». Барт оставался там почти до самой полуночи, а потом твердой походкой направился в конюшню и оседлал пару лошадей, не подозревая, что помощник шерифа следит за каждым его шагом.

— Сделай хоть что-нибудь не по правилам, Конниган! — молил Симс, притаившись в тени соседнего дома. — Хоть что-нибудь, Конниган! Лишь бы я мог бросить тебя за решетку. А тогда я уж отплачу тебе за этот визит к Лорэйн… и расскажу ей, что ты в тюрьме… где тебе самое место!

Когда Барт вскочил в седло, Симс торопливо бросился за своей лошадью. Но он мог бы и не торопиться. Барт отъехал совсем недалеко, до подножия холма, и остановился в ожидании. Вскоре появилась Санни Барстоу, явно стараясь остаться незамеченной. Поначалу следящий из укрытия Симе принял ее за мужчину. Она была в черных облегающих брюках для верховой езды, сапогах из тисненой кожи, черной блузе и черном «стетсоне». Напряженно вслушиваясь, помощник шерифа услышал смешок и спокойное приветствие Коннигана.

— Привет, Санни. Да ты, никак, любишь черную одежду? Знал бы, выбрал бы тебе черного коня, а не белого.

— Белый — то что надо, Барт. Мне уже доводилось на него садиться. Поехали. — Она вскочила на коня верхом и ослепила Барта нетерпеливой улыбкой. — Едем к излучине. Там по-настоящему красиво… и спокойно… в эту пору.

Они двинулись, скрывшись во тьме, а Симс остался далеко позади, стараясь держаться незамеченным.

Во время получасовой поездки они воздержались от разговоров. Барт ощущал, что девушка старается преодолеть сильное внутреннее возбуждение, но не пытался вызвать ее на откровенность, пока они не добрались до места.

Они остановились в нескольких ярдах от берега реки. Помогая ей сойти с коня, он почувствовал, что она дрожит и спросил:

— Ты замерзла — или боишься? Господи, не надо меня бояться.

— Я… э… не боюсь тебя, -сказала с запинкой девушка и взяла его под руку. — Это из-за другого.

— Из-за чего, к примеру?

— Я знаю, почему мы здесь оказались. Я знаю, что ты меня хочешь кое о чем расспросить — и знаю, что я намерена тебе дать ответ.

— Ты это уже решила, а, Санни?

— Да — если ты и в самом деле имел в виду то, что сказал — что возьмешь меня с собой во Фриско.

Она потянула его к песчаному участку на берегу. Села, скрестив ноги, и сняла «стетсон» с плоской тульей. Он быстро огляделся вокруг. Надо признать, девушка выбрала спокойное и укромное место. Было тихо, только журчала вода в реке. Где-то на противоположном берегу пела ночная птица. Справа вдали простирался сосновый лес, ближайшие деревья четко вырисовывались на фоне неба. Лик луны только что очистился от облаков, и ее бледный свет озарял реку и лес. Подальше слева песчаный берег прерывался нагромождением камней. А за спиной разбросанные купы мескитовых кустов скрывали тропинку, ведущую из города.

Он присел рядом с девушкой и посмотрел на нее.

— Ладно, — сказал он негромко. — Я действительно имел в виду то, что сказал, — но это сильно зависит от того, что ты сможешь мне рассказать.

— Не беспокойся! — В ее голосе прозвучала горечь. — Нет ничего такого, что я не могла бы тебе рассказать. Я там была. Я все видела.

— Ты видела, как был убит Таннер?

— Да

Задавая следующий вопрос, он постарался не выдать волнения.

— Кто сделал это, Санни? Это был Уотлинг? Или, может, Халлидей?

— Это был Пит, но он…

Она так и не закончила фразу. То, что случилось в этот момент, наполнило ее душу ужасом. Откуда-то из-за камней прогремел шестизарядный револьвер, Барт упал вперед, прямо на нее, и его кровь залила грудь ее блузы. Она рванулась назад, раскрыв рот в немом крике. Барт был без сознания, кровь текла из страшной раны у него на виске.

— Ах ты ж грязная двуличная подлюга! — гневно прозвучал знакомый голос. — Я знал, что у тебя язык развяжется, будь ты проклята!

Она с трудом поднялась на ноги, держась руками за горло, с расширенными от ужаса глазами. Она пронзительно вскрикнула, моля пощады, но ужас и отчаяние мешали ей говорить.

— Мэйс — нет! Я не собиралась говорить! Честное…

Хозяин салуна поднялся во весь рост. Снова прогремел его револьвер, и пуля, просвистевшая рядом с головой, заставила ее броситься в бегство. Повернувшись, она понеслась вдоль берега, а Халлидей тем временем прицелился. «Кольт» громыхнул и подпрыгнул в его руке. Раздался предсмертный вскрик, и девушка рухнула ничком на песок, раскинув руки.

Продолжая осыпать ее проклятиями, Халлидей выбрался из камней и двинулся вдоль берега. Остановился над скорченным телом Коннигана — но тут донесся топот копыт. Он быстро нагнулся, вытащил из кобуры «Кольт» Барта и выстрелил из него в воздух. А потом постарался втиснуть оружие в безжизненную руку его хозяина — это заняло, кажется, целую вечность. Когда лошадь Симса, прорвавшись сквозь кусты мескита, остановилась, взрыв песок, Халлидей стоял над мертвой девушкой, опустив глаза к телу и скорбно покачивая головой. Симс узнал его сразу, сунул револьвер обратно в кобуру и торопливо спрыгнул с коня.

— Я услышал стрельбу, — объяснил он, подходя к берегу. — Что тут случилось, Мэйс?

— Поганое дело, Хэл, — вздохнул хозяин салуна. — Гляди: это Санни. Я пытался спасти бедную малышку, но Конниган…

— Погоди, — проворчал Симс, вернувшись, чтобы осмотреть Коннигана, все еще не пришедшего в сознание. — Давай помедленней и подробнее, Мэйс.

— Она мне сказала, что собирается сюда погулять с ним, — сказал Халлидей спокойно. — Я пытался ее отговорить. Не доверял я этому омбре, Хэл. Но, кажется, Санни втрескалась в него с первого взгляда. Она меня не послушала…

— Ты поехал за ними? — спросил помощник шерифа.

— Нет. Я приехал сюда раньше них. Не успели они слезть с коней, как Конниган принялся на нее орать, все допытывался… Она испугалась и бросилась наутек. И тогда он свалил ее выстрелом; Хэл. Выстрелил ей в спину. Я… я, кажется, сам стал малость локо…

— Никто тебе этого не поставит в вину, — мрачно отозвался Симс.

— Я не мог сдержаться — и уложил его…

— Но ты его не убил, — пробурчал Симс, — и это чистый позор, Мэйс… — Он невесело улыбнулся — Хотя, с другой стороны, это ж какое будет удовольствие поглядеть, как этот скунс вонючий предстанет перед судом по обвинению в убийстве!

— Я буду свидетелем, — проворчал Халлидей. — Можешь на меня рассчитывать, Хэл.

«Стетсон» Барта все еще был у него на голове, только сбился набок. Симс грубо сорвал его и погрузил в поток, наполнив ледяной водой.

— У меня на седле есть веревка, — сказал он хозяину салуна. — Пойди принеси ее, Мэйс.

Выплеснув воду в залитое кровью лицо Барта, он услышал тихий стон. Этот звук вызвал у него злобную радость. рассмеявшись, он пнул раненого сапогом под ребра с такой силой, что Барт перекатился набок.

— Валяйся, женоубийца, — прорычал он. — Ух-х, не было бы у меня этой звезды на груди…

Барт полностью пришел в себя только после того, как они связали ему руки за спиной и подняли в седло. Халлидей пошел обратно к скалам за своей лошадью, а Симс держал пленника под прицелом, дав волю своей ненависти.

— Я тебя раскусил с самого начала, Конниган. Негодяй, подлый убийца — точно такой, как твой братец!

Еле держась в седле, Барт отвел взгляд от перекошенного лица помощника шерифа и посмотрел на берег.

— Санни!.. — прошептал он. — Что… что с ней случилось?

— Как вроде ты не знаешь! — ядовито бросил Симс.

— Что?..

— Побереги глотку, Конниган. Можешь всю свою брехню выложить в городе.

Халлидей подъехал к ним и навел револьвер на Коннигана, а Симс тем временем, со скорбной миной на лице, привязал мертвую девушку на спину коню. Барт глядел на это, все еще не осознавая случившееся. У него так сильно болела голова, что в глазах мутилось. Хозяин салуна хихикнул и проговорил злорадно:

— Тут твоя тропа и кончилась, Конниган. Ты здорово ошибся, когда пристрелил Санни.

— Что… что за дурацкие шутки?.. — Барт закашлялся.

— Да ты, никак, простудился, — ухмыльнулся Халлидей. — Я все видел.

— Как по нотам вышло, а? — Барт с усилием повернул голову и глянул на него. — Ты, небось, в засаде сидел, совсем рядом…

Халлидей не ответил. Появился Симс, вскочил в седло, взял в повод белого коня и двинулся к кустам мескита.

— Поехали, — грубо бросил он. — Пора доставить мистера Скорострельного Коннигана обратно в город.

— Постой, Симс! — отрывисто бросил Барт. — Не можешь ты безнаказанно…

— Делай, чего тебе сказано! — заорал Халлидей. -Трогай свою скотину!..

Барт выругался про себя и тронул коня шпорами. Тот пошел рысью вслед за белым мерином. Халлидей держался рядом, все еще не сводя с него револьвер. Вот так они и въехали в Каррсберг.

До рассвета оставался еще добрый час, когда помощник шерифа Симс загнал арестованного в камеру и отправил Мэйса Халлидея за шерифом. По дороге к пансиону, где жил Эмерик, Халлидей заскочил к гробовщику и к доктору Джадсону Бойду. Через несколько минут все трое появились в участке: Орин Каудри — чтобы заняться телом Санни Барстоу, доктор Бойд — чтобы перевязать рану на голове у арестованного, а ошеломленный шериф Эмерик — чтобы услышать мрачную историю, из уст его помощника и владельца салуна.

— Девица Барстоу? — нахмурился Эмерик, опустившись на диван в кабинете и потирая небритый подбородок. — На кой ляд понадобилось Коннигану убивать ее?

— Ты же слышал, что Мэйс рассказывает, — пожал плечами Симс. — Конниган на нее орал, пытался заставить ее говорить об убийстве Таннера.

— Санни испугалась и пыталась от него удрать, — повторил Халлидей. — И тогда он пристрелил ее — выстрелил ей в спину. Он выстрелил один-единственный раз. Тут и я начал стрелять и зацепил его… в голову попал.. — И добавил с горечью: — Об одном я жалею, Дик, — что не убил его!

Симс взял со стола револьвер арестованного и бросил на колени шерифу. Эмерик какое-то время изучал его, нахмурившись в глубокой задумчивости.

— Плохо, — пробормотал он. — Поганое дело. Клянусь, никак не думал, что Конниган может такую штуку выкинуть. Просто понять не могу — с чего 6 ему настолько потерять голову, чтоб убить эту девчонку? Какая ему от этого выгода?

Он поднялся и подошел к открытой двери, чтобы взглянуть, как Каудри с помощниками выполняет свои мрачные обязанности. Они освободили поникшее тело от веревок и опустили на носилки. Растрепавшиеся волосы, выкрашенные в рыжий цвет, свесились с носилок, когда Каудри и еще один человек медленно двинулись к дому гробовщика. Эмерик оставался на месте, глядя вслед, пока они не скрылись из виду. А потом из тюремного отделения донесся голос врача, зовущего их.

— Ладно, Мэйс, — вздохнул шериф. — Можешь идти. Ты нам еще понадобишься позже, понял?

— Конечно, Дик.

— Будет произведен официальный осмотр трупа девушки, а потом состоится суд. — Эмерик хмуро глянул на своего помощника. — Когда должен появиться разъездной судья?

— Через неделю, — проворчал Симс.

Эмерик угрюмо кивнул и направился к камерам, а Симс шел за ним по пятам. Халлидей, беззаботно попыхивая сигарой, лениво побрел к себе в салун.

В камере Барта единственный в городе врач, крепкий с виду омбре лет сорока, укладывал в сумку свои инструменты. Барт с забинтованной головой сидел, сгорбившись, на краю койки, подпирая подбородок ладонями.

— Противная рана, — сообщил врач, когда Симс отпер дверь и выпустил его. — Но все будет в порядке. — Он остановился в коридоре и оглянулся через плечо на молчащего арестанта. — Правда, какое-то время у него изрядно поболит голова.

— Его ждет и кое-что похуже, — весело улыбаясь, пообещал Симс. — При таких свидетельских показаниях процесс над ним ненадолго затянется! Его вздернут, док.

Медик пожал плечами, поправил шляпу и двинулся по коридору прочь. Эмерик подошел к решетке и хмуро поглядел на человека, сидящего на койке.

— Конниган, — сказал он спокойно, — вам есть что сказать? Вы понимаете, о чем идет речь?

— Потихоньку доходит до меня, — ответил Барт, — медленно, но верно.

— Ваше дело дрянь. Мэйс Халлидей видел, что вы сделали.

— Мэйс Халлидей, — тихо повторил Барт. — А я его раньше и не видел. Он-то откуда тут взялся?

— Он знал, куда вы везете девушку, — проворчал Эмерик. — Поехал туда раньше вас и спрятался. Он утверждает, что опасался за нее…

— Истинный джентльмен, — задумчиво сказал Барт, — и такой сообразительный… Он и в самом деле здорово спрятался. Я ничего не заметил.

— Зато он все видел, Конниган, — резко оборвал его Симс. — Так что и не пытайся отбрехаться. Тебе крышка!

— Конниган, — сказал Эмерик. — Вы имеете право изложить свою версию событий.

— А что толку? — пожал плечами Барт. — Я ни черта припомнить не могу. Вот я сижу рядом с девушкой, слушаю ее разговоры. И вдруг что-то меня ударило, а когда я очухался, вот этот ваш въедливый помощник льет мне воду на голову и лупит меня сапогом под ребра.

— Твое счастье, что я тебе кишки не вышиб! — вспылил Симс.

— Полегче, Хэл, полегче! — предостерег Эмерик.

Он внимательно наблюдал за Бартом. Барт устраивался на койке, осторожно опустив забинтованную голову на подушку и вытянув ноги. Арестованному нужно было поспать.

— Ты погляди на него! — бесился Симс. — Ему на все наплевать, Дик! Клянусь всем святым! Такого наглого убийцу я еще в жизни не видел! Стреляет женщине в спину — а потом единственное, что его заботит, это как бы поспать!

— Симс, — протянул Барт, не раскрывая глаз, — я еще доберусь до тебя, рано или поздно. А сейчас у меня мозги не работают и кости разламываются.

— Проверь замок и оставь его в покое, — приказал Эмерик. — Запри на замок и на засов заднюю дверь. И не пускай к нему посетителей, пока я не разрешу.

— Да кто захочет посетить такого койота? — презрительно сказал Симс, когда они вернулись в кабинет.

— Алби Финн, — предположил Эмерик — Или, может, Джефф Каттл. Не забывай — брат Коннигана спас Каттлу жизнь.

Симс остановился у стола и свернул сигарету. Его вдруг поразила досадная мысль. Лорэйн! Вполне возможно, что Лорэйн — не зря ведь она слывет мягкосердечной — заявится в тюрьму утешать арестованного. Он про6ормотал проклятие, раскурил сигарету, потом хмуро глянул на своего начальника и сказал:

— Мне надо кое-куда зайти ненадолго, Дик, а потом я вернусь.

— Ладно. Двигай, — разрешил Эмерик.

Пятью минутами позже Лорэйн Кит проснулась от чего, что маленькая ручка тряхнула ее за обнаженное плечо. Она перевернулась набок, откинула одеяло и устало заморгала при виде широко раскрытых глаз дочери.

— Что случилось, дорогая? — пробормотала она. — Тебе не спится?

— Я проснулась, — с обидой пожаловалась Дженни-Мей. — Ты что, не слышишь? Кто-то стучится к нам в задние двери.

Тут звук достиг и ее ушей, громкий и требовательный, властный стук в кухонные двери. Она выбралась из постели, набросила халат и шепотом приказала дочери:

— Отправляйся обратно в постель, Дженни-Мей. Тебе еще рано вставать.

Убедившись, что дочь благополучно завернулась в одеяло, вдова вернулась в свою комнату, открыла шкаф и вытащила короткоствольный револьвер калибра 0, 38, принадлежавший ее покойному мужу. А потом, завязав пояс халата, спустилась по лестнице и прошла к задней двери. Симс все еще стучал. Взведя курок, она отперла и распахнула дверь. Помощник шерифа шагнул внутрь с торжествующей улыбкой. Раздраженно нахмурившись, она плотнее запахнула халат.

— Чего тебе здесь надо в такое время? — сердито спросила она.

— Не терпелось сообщить тебе новость, — нагло ответил он. — Я знал, что тебе будет интересно, очень интересно!

— О чем это ты болтаешь, Хэл Симс?

— О Коннигане, твоем недавнем посетителе. — Симс, посмеиваясь, устроился на кухонной табуретке и окинул ее взглядом с головы до пят. — Могу поспорить, ты считаешь его чертовски славным типом, а, Лорэйн? Могу поспорить, ты уже все распланировала.

— Я не понимаю, о чем ты…

— Прекрасный отчим для Дженни-Мей! Прекрасный новый муж для тебя! Ха-ха! Я его раскусил — с самого начала!

Она подошла ближе к распахнутой двери, все еще сжимая в руке револьвер. А он как будто и не замечал оружия. Он не сводил с нее глаз, горящих торжеством. Его час настал, и он хотел испить наслаждение до последней капли.

— Известно ли тебе, что он страшный бабник? — издевался он. — Ему мало было встретиться за вечер с одной женщиной. Куда там! Побывав здесь, он повез малышку Санни Барстоу кататься! Ты же знаешь Санни, — эта дешевка рыжая, у Халлидея работала…

— Работала? Что это значит?..

— А она померла, — сказал Симс скучным голосом. -Пулю в спину получила. — Он облизнул губы. — Конниган убил ее! Как тебе такое нравится? Хладнокровно пристрелил, когда она пыталась от него убежать!

Лорэйн побледнела и привалилась к косяку двери.

— Я… я не верю в это! — прошептала она.

— Ты не хочешь верить в это, — издевался Симс, — но у тебя нет выбора, Лорэйн, потому что это — чистая правда. Он подстрелил эту поганую девчонку, и был свидетель! Мэйс Халлидей все видел!

— Я не верю! — повторила она, и голос ее стал пронзительным. — Барт не мог этого сделать!

— Тебе лучше смириться с этой мыслью, — ухмыльнулся он. — Конниган, считай, уже покойник. О, да, конечно, мы его будем держать в тюрьме до суда. С ним обойдутся по честному. Но в Каррсберге не найдется двенадцать таких мужчин, которые оправдали бы его. Он будет повешен, Лорэйн. И случая сбежать, как у его братца-подонка, у него не окажется! Он будет болтаться в петле, и никто не станет его оплакивать — кроме мягкосердечных баб вроде тебя!

— Это… это какой-то подлый трюк, — прошептала Лорэйн. — Барт не убийца. Кто-то подстроил ему все это.

— Когда же ты поумнеешь? -гневно вскричал помощник. — Конниган получит то, что заслужил! Он мерзавец, Лорэйн! Увлечение таким скунсом вонючим, как он, не принесет тебе ничего, кроме горя!

— Я пока еще вполне способна самостоятельно устраивать свои дела! — Она гордо выпрямилась и указала ему на дверь. — Мне не нужны поучения от такого как ты, Хэл Симс, — и я не верю, что Барт виновен. А теперь — убирайся!

Он поднялся, шагнул к ней и перевел взгляд на оружие у нее в руках.

— Гляди, не вздумай чего, — предупредил он. — У тебя хватит дури попытаться передать эту штуку своему Ухажеру, а? Конечно хватит… — Ухмыляясь ей в лицо, он оттолкнул ее руку в сторону, вывернул из нее револьвер и заткнул себе за пояс. — Служба закона конфискует эту вещь, — объявил он, — просто, чтоб избавить тебя от соблазна.

— Все равно я повидаю Барта! И не пытайся меня остановить. Я буду говорить с шерифом…

— На здоровье, — пожал плечами Симс. — Можешь болтать с этим убийцей сколько угодно. Это ему ничуть не поможет — и тебе тоже.

Торжествующе улыбнувшись напоследок, он прошагал мимо нее и вышел. Она закрыла дверь, прислонилась к ней на мгновение, а потом добрела до стула. Долгие пять минут сидела она в раздумье, борясь с сомнениями и страхом, бурлящим у нее в голове. Через заднее окно в комнату проникли первые солнечные лучи. Она услышала легкие шаги на лестнице. Полностью одетая, вытирая мыло и воду с веснушчатого личика, девочка прошлепала на кухню и остановилась рядом с Лорэйн.

— Я голодная, — объявила она. — Мы что, ни черта сегодня завтракать не будем?

Тяжело вздохнув, Лорэйн поднялась со стула и начала готовить завтрак.

Глава 7. ЧЕЛОВЕК СО ЗВЕЗДОЙ

В восемь пятнадцать Барту просунули завтрак через проем в двери камеры. Он забрал поднос к себе на койку и добрых полчаса утолял голод.

Ему удалось поспать несколько часов, и сейчас голова у него была ясная. Он внимательно перебрал все события, приведшие к его аресту, уделив особое внимание истории, рассказанной Мэйсом Халлидеем. Санни Барстоу, слабое звено, девушка, на которую он полагался, теперь лежит, застывшая и холодная, ожидая погребения. Она была готова открыться ему. Если бы не снайперский выстрел, Барт теперь обладал бы сведениями, которые искал — правдой об убийстве Роя Таннера. Что же сказала девушка? «Пит убил Таннера. Но…»

Но!..

Что должно было последовать за этим наиважнейшим «но»? Очевидно, факт, неизвестный представителям закона, что-то, сознательно скрытое от них. А кем? Кем же еще, как не свидетелями — Халлидеем и Уотлингом?

— Ты убил ее, Халлидей. — Он произнес это обвинение вслух, хотя и негромко. — Тебе нужно было закрыть ей рот.

«Это — единственный ответ», — сказал он себе. — «Первый выстрел Халлидея должен был прикончить меня. Ну, а потом хозяин салуна, по известным ему одному причинам, должен был сделать так, чтобы голос девушки умолк навсегда. По-видимому, Симс появился сразу после этого, слишком быстро, чтобы Халлидей рискнул прикончить меня. И тогда Халлидей меня подставил — а Симс слишком ликовал, чтобы толком проверить показания Халлидея. Ладно! Если Халлидей так старался заткнуть рот Санни Барстоу, значит, он поставил на карту очень много — он и Уотлинг».

Чуть погодя его мысли переключились на другие имена — Алби Финн, Джефф Каттл, Лорэйн. Теперь, должно быть, все они уже знают. В таком городишке как Каррсберг слухи расходятся быстро. Лорэйн теперь знает, что он сидит в камере у Эмерика, задержанный по обвинению в убийстве этой жалкой девчонки. Как она это воспримет?

Лорэйн, хотя он этого и не знал, восприняла это стойко, сохраняя, ради покупателей, внешнее спокойствие. Многим уже было известно, кого она угощала ужином накануне вечером, и, сгорая от желания поглядеть, как она себя держит, назойливые кумушки ломились в лавку, покупали ненужные им вещи и изо всех сил пытались узнать что-нибудь. Лорэйн была вежлива, но немногословна, и скрывала свои истинные чувства под маской невозмутимости.

В салуне Халлидей охотно повторял свою историю снова и снова. Его клиенты с интересом слушали, обменивались мнениями, разбирая возможные побуждения виновного. Один из посетителей, доктор Джад Бойд, демонстрировал явное нежелание верить всему, что он слышал.

— Согласен, сейчас это выглядит неважно для Коннигана, — толковал он своим друзьям. — Доказательства, как Мэйс их излагает, звучат убедительно. Но я бы не хотел, чтобы город удовлетворился половиной правды. Человек считается невиновным, пока его вина не доказана. Барт Конниган имеет право на справедливый суд. Вот когда присяжные вынесут свой вердикт, — что ж, тогда будет достаточно времени, чтоб поорать об этом.

— Док, черт побери! — запротестовал Халлидей. — Я говорю то, что я видел!

— Конечно, Мэйс, — кивнул Бойд. — Но ловкий адвокат сможет ослабить твои доказательства, если приложит к этому мозги.

— Может, ты будешь любезен сказать мне, как он это сделает? — поинтересовался Халлидей.

— Ну, к примеру, это преступление произошло ночью. Законник может заявить, что там, на излучине, видимость была не особенно хорошая…

— Я все ясно видел! Луна была яркая…

— А хоть и так, — пожал плечами медик. — Посадят тебя на свидетельское место, Мэйс, в зале суда, и тут, по всей видимости, так начнут тебя допрашивать, как тебе и не снилось. Как насчет этого, Мэйс? Приходилось тебе когда-нибудь давать показания на процессе по делу об убийстве?

— Нет. Никогда, — нахмурился хозяин салуна.

— А мне приходилось, — заявил Бойд. — Несколько раз. Оч-чень интересное занятие…

— Эти ребята, законники, — вмешался еще один посетитель. — Они запросто все вывернут задом наперед.

— Это точно, Дэн, — кивнул Бойд. — Я не раз видел, как свидетель ломался — прямо на куски разваливался под перекрестным допросом. — Он, как бы оправдываясь, улыбнулся окружающим. — Есть что-то такое в этом кресле для свидетелей. И не требуйте у меня объяснений. Но, говорю вам, частенько, когда человек сидит в этом кресле, ему несладко. Умный юрист умеет докопаться до сути вещей. А то еще начнут рыться в прошлом свидетеля, чтобы показать его ненадежность. По сути, заранее и не скажешь, что они могут устроить…

Медик еще довольно долго разрабатывал эту жилу. Халлидей стойко оборонял свою скептическую позицию, изо всех сил стараясь скрыть нарастающее беспокойство. Может, Бойд и в самом деле знает, что говорит? Может, он, Халлидей, действительно окажется в опасном положении, когда выйдет на свидетельское место, чтобы повторить свою ложь — под присягой? Какое там они словечко для этого придумали?.. Лжесвидетельство, ложное показание под присягой. Ну да, он об этом слышал. За это положено суровое наказание. И что будет, если случится самое худшее? Если адвокат понаделает пробоин в его показаниях? Тогда подозрения обратятся против него самого…

Пока бессовестный кабатчик боролся с новыми страхами, весть о преступлении достигла еще одного заинтересованного человека — хозяина «Дубльве в рамке». Кладовщик Уотлинга был в городе — закупал провизию. Когда ему рассказали о жестоком убийстве рыжей девчонки, он высказал мрачное предположение — и это предположение вскоре дошло до ушей Ната Ролинза.

— Давно уж мы, ребята с «Дубльве», не развлекались. Может, мы и не станем ждать, пока этот койот Конниган пойдет под суд. А может, мы, черт возьми, вытащим его из этой тюрьмы и линчуем!

Редактор «Обозревателя», сидя в своей тесной конторе, долго размышлял о словах кладовщика, потом начал рыться в старых папках.

— Сэм, — спросил он своего печатника, — ты видел когда-нибудь, как линчуют? Я видел. Поганое это дело, суд Линча.

— Для нашего бизнеса — вовсе не поганое, — заметил печатник. — Такая штука — большое событие, о нем писать и писать можно, Нат.

— Это точно, — задумчиво согласился Ролинз. — Только знаешь что, Сэм? Приходит такой день в жизни любого газетчика, когда ему приходится пожертвовать сенсацией, даже не допустить, чтобы что-то случилось, если он в силах…

— Не допустить, чтобы случилось? — захлопал глазами печатник. — Нат, я что-то не уловил вашей мысли…

— Ну и Бог с ней, — нахмурился Ролинз и принялся еще старательней перебирать старые папки.

На ранчо «Дубльве в рамке» Стив Уотлинг выслушал рассказ кладовщика от первого слова до последнего, потом заставил все повторить еще раз. После этого он позвал своего управляющего и велел собрать всех работников ранчо.

— В городе беда случилась, — сказал он управляющему. — Санни Барстоу убита выстрелом в спину — дело рук этого омбре Коннигана.

— Санни — эта рыжая красотка, девчонка, что у Халлидея в салуне рулетку крутила? — Управляющий угрюмо выругался. — Черт побери, Стив! И как это такое Дело может человеку в голову прийти?

— Конниган, — хмуро ответил ранчер, — это убийца по натуре, если я хоть что-то в людях понимаю.

Из спального барака высыпали ковбои и послушали, как кладовщик в третий раз рассказывает историю. Глаза запылали гневом. С окаменевшими лицами они бормотали страшные проклятия. Не прошло и нескольких минут, как жуткое слово «линч» зазвучало тут и там. Уотлинг опустился в кресло с плетеной камышовой спинкой у себя в патио и наблюдал, как его люди накручивают себя до состояния бешеной ярости. Холодно и методично взвешивал он возможные последствия смерти Санни. Неужели у Коннигана так руки чесались, что он докатился до убийства? Впрочем, не имеет значения. Он надежно заперт в тюрьме, а для Уотлинга это и было самым главным.

Из дому вышла Алисия, недоуменно сдвинула брови при виде взбудораженных ковбоев и села рядом с мужем. Люди, заметив ее, отошли подальше, чтобы она не могла слышать их разговоры.

— В чем дело? — спросила она мужа. — Что так взбудоражило этих людей?

— Ну-у… — Уотлинг полуприкрыл глаза и начал сворачивать сигарету. — Я думаю, ее все любили.

— Кого любили?

— Санни Барстоу.

— А кто такая, позвольте спросить, эта Санни Барстоу?

— Одна из девушек, работавших у Халлидея. Она у него заправляла рулеткой. Ее все мои люди прекрасно знали. — Он чиркнул спичкой, прикурил и украдкой покосился на нее. — Она умерла, Алисия. Барт Конниган убил ее прошлой ночью — выстрелил ей в спину.

Женщина вцепилась в подлокотник кресла и уставилась на него, широко раскрыв глаза.

— Ты лжешь! — воскликнула она.

— Я всего лишь повторил тебе то, что слышал в городе Джесс Уикс.

— Твой кладовщик — болтливый дурак! Барт никогда… никогда не обидел бы женщину, я уверена!

— Откуда, дьявол, тебе это знать? — огрызнулся Уотлинг. — Ты его увидела вчера впервые в жизни! Разве можешь ты сказать, что он за человек, этот Конниган? А я тебе объясняю: он повез эту кабацкую девчонку на излучину и убил!

Она встала с кресла и, плотно сжав губы, глянула на него сверху вниз.

— Как ты злорадствуешь! — резко бросила она. — Как тебе нравится излагать мне эту лживую мерзость!

— Тебе, однако, придется поверить в это, — он пожал плечами. — И это, конечно, доказывает, как плохо ты разбираешься в людях, Алисия. Сначала ты теряешь свою глупую голову из-за Пита Коннигана — ленивого щенка, черт знает на сколько лет моложе тебя… А теперь его братец — подлый, низкий женоубийца!

— Ты идиот, Стив! — вспыхнула она. — Я никогда не была влюблена в Пита. А что касается Барта — да я едва знакома с ним…

— Да, ты едва с ним знакома, — мрачно кивнул Уотлинг. — Но все равно ты по нем сохнешь, верно ведь?

— Это просто смехотворно!

— Да ла-адно… — Уотлинг самодовольно усмехнулся и пожал плечами. — Какая разница? Пит Конниган мертв и похоронен — и второму этого ждать недолго осталось…

— Не слишком обольщайся! Не забывай, что есть в Каррсберге закон и порядок! Барт имеет право на честный суд, и…

— Никакой суд, никакие судьи, никакие адвокаты не в силах помочь Коннигану. Его видели, Элис! Мэйс Халлидей видел, как он выстрелил в эту девицу Барстоу!

— Один свидетель? — с сарказмом возразила Алисия. — Мэйс Халлидей — интриган, никчемный игрок! И это его ты считаешь достойным доверия свидетелем?

— Он там был!

Они сверлили друг друга глазами. Лицо Уотлинга потемнело от гнева, женщина дышала прерывисто — но постепенно успокаивалась. Это нарастающее спокойствие встревожило его. Он надеялся унизить ее, довести до слез известием о падении Коннигана, но из этого ничего не вышло. И внезапно жена, которую он привык считать существом глупым и импульсивным, оказалась человеком сильным и решительным.

— Раскин-сити не так уж далеко отсюда, — сказала она спокойно. — Всего день быстрой езды.

— Ну и что? — приподнял он брови. — При чем тут Раскин-сити?

— Там живет Хэйз Малколм.

— Это еще кто такой?..

— Ты мог и не знать Хэйза Малколма, Стив. Он — мой старый друг. Я встречалась с ним на побережье много лет назад. Он довольно известен. — Ее глаза снова загорелись. — Он — адвокат, может самый лучший адвокат в этой части страны. Я еду в Раскин, Стив. Я выезжаю прямо сейчас. Думаю, я смогу убедить Хэйза взять на себя защиту Барта. — Она повернулась ко входу в дом, но приостановилась, чтобы нанести последний удар. — Хэйз — мой давний друг. Он для меня все сделает!

Побелев от ярости, Уотлинг следил, как она входит в. дом. Тысяча чертей! Да что же это такое?! Жена грозного и, уважаемого Стива Уотлинга лично нанимает знаменитого адвоката — чтобы защищать брата-близнеца. Пита Коннигана! Да ведь он станет посмешищем для всего округа!

Со сдавленным проклятием он поднялся из кресла и направился к взбудораженным ковбоям. При его появлении они замолчали. Он вдумчиво оглядел всех по очереди.

— Я знаю, что у вас на уме, — проворчал он. — И не могу сказать, чтоб я шибко вас за это обвинял. Нельзя допустить, чтоб женоубийца сидел в тюрьме и спокойно дожидался, пока какой-нибудь ловкий крючкотвор его вызволит.

— Это уж точно, черт побери! — нахмурился управляющий. — Я их всегда терпеть не мог, этих быстрых на язык поганцев — законников…

— Если у вас, ребята, есть желание прокатиться в город, — сказал хмуро Уотлинг, — то я возражений не имею. Только учтите: Эмерик и Симе мне ничего плохого не сделали. Я не хочу, чтоб им был причинен вред. С Другой стороны, мне тошно от одной мысли, что Конниган может безнаказанно выкрутиться после того, что он сделал с этой девушкой.

Он сказал достаточно. Разъяренным ковбоям не нужно было повторять намек. Он заторопился обратно в дом, а ковбои приготовились скакать в Каррсберг. Быстро оседлали лошадей, зарядили оружие. Через несколько минут вся команда «Дубльве в рамке» под грохот копыт вылетела из кораля, подняв густое облако пыли — оно плыло к патио. Уотлинг удовлетворенно ухмыльнулся, вошел в дом и поднялся наверх. Он собирался открыть дверь в спальню, но она сама распахнулась перед ним.

Алисия переоделась — теперь на ней была блуза и юбка-брюки для верховой езды. Она натягивала перчатки, улыбаясь ему, видя мрачное недовольство в его глазах — и радуясь этому.

— Пусть кто-нибудь оседлает мне лошадь, прикажи, Стив. Я тороплюсь.

— Забудь об этом, — процедил он, опустив руки ей на плечи. — Ни черта ты не поедешь в Раскин-сити! Ты никуда не поедешь!

С этими словами он резко втолкнул ее обратно в комнату, ногой захлопнул дверь и отшвырнул жену от себя.

— Ты что думаешь, я позволю тебе уехать с такими намерениями? — прорычал он, надвигаясь на нее. — Чтоб моя жена нежно ворковала с каким-то городским законником?! Готов побиться об заклад, ты бы славно провела время в Раскине, а? И этот твой дружок Малколм — он-то уж рад был бы услужить, а?

— Ты меня не сможешь остановить! — задыхаясь, сказала она.

Она покосилась на дверь слева. Дверь вела в ванную, а оттуда был еще один выход в коридор. Но Уотлинг уловил ее взгляд. Когда она рванулась к двери, он перехватил ее на полпути, поймав за руки. Она начала вырываться. Презрение и отвращение в ее глазах привели его в бешенство. Он начал бить ее тыльной стороной ладони, нанося удары с такой свирепостью, что у нее дёргалась голова. Наконец он выпустил ее, и она попыталась добраться до кровати. Опущенные плечи говорили, что она признала поражение, прерывистые рыдания сотрясали все ее тело. Он бросился за ней следом и грубо схватил за волосы. Когда он шагнул к высокому зеркалу в углу, она была вынуждена последовать за ним, моля сквозь слезы, чтобы он отпустил ее. Она упала на колени, но он сильным рывком поставил её снова на неги.

Он остановился перед зеркалом и толкнул жену вперед, силой заставляя ее глядеть на свое отражение.

— Ну-ка, взгляни на себя хорошенько! — издевался он. — Ты никуда не поедешь — не-ет, не с таким лицом! Ты ж этого не перенесешь, а, ты! Ты ж не допустишь, чтоб Малколм — или любой другой мужчина — видел тебя с такой рожей!

Она испустила страдальческий стон, когда увидела свое избитое лицо — лицо, за которым она так ухаживала, которым так гордилась. Глаза заплыли, под ними проступили черные круги. Губы распухли и кровоточили. На левой щеке — синяк…

— Будь ты… будь ты проклят! — просипела она. — Ты… ты сделал со мной такое!..

— Сама заслужила! — прорычал он. — Давно пора было тебя поучить! Я-то тебя знаю, Алисия! Я-то знаю, тебе надо, чтоб мужчины тобой восхищались, жаждали тебя! Это у тебя как болезнь. Ну что ж, вот надежный способ удержать тебя на ранчо. Мне и запирать тебя не придется. Ты ведь не отважишься высунуться из этой комнаты, ты ж помрешь, если тебя кто увидит такую…

Она закрыла лицо руками, содрогнулась и упала в изнеможении. Он вскинул ее на плечо, отнес к кровати и швырнул на постель.

Когда наездники с ранчо «Дубльве в рамке» добрались до города, на Мэйн-стрит сгущались тучи. Добропорядочные домохозяйки на улице не показывались, зато мужчин было более чем достаточно: они толпились тесными группками у салунов, стояли, облокотившись на колоды для водопоя и коновязи, вполголоса о чем-то беседуя. Нат Ролинз, выглянув через парадные двери конторы, увидел, как ковбои Уотлинга шагом проезжают вдоль главной улицы города…

И тогда редактор принял решение.

Чуть не бегом, едва переводя дыхание, он добрался до крыльца шерифского участка и заколотил в закрытую дверь. Изнутри донеслись голоса обоих блюстителей закона, сердитые и напряженные:

— Кто бы там ни был — проваливай!

— Убирайся отсюда, не то будем стрелять через дверь!

Газетчик, обернувшись назад, беспокойно оглядел улицу и снова начал стучать.

— Это я, Нат Ролинз! Дик, впустите меня, мне надо с вами поговорить!

После паузы раздался голос Эмерика, и Ролинз почувствовал, что тот боится. Голос был резкий, раздраженный.

— Вы… э-э… одни, Нат?

— Уверяю вас, я один, — заволновался Ролинз. — Вы можете сами в этом убедиться. Достаточно выглянуть в окно.

После новой паузы послышался голос Симса.

— Он и вправду один, Дик.

— Ладно, — пробормотал Эмерик. — Впусти его.

Ролинз услышал, как щелкнул замок и поднялся крюк. Симс открыл дверь, схватил газетчика за руку и быстро втащил внутрь. Ролинз пролетел чуть не до самого стола шерифа, а Симс тем временем захлопнул дверь и снова запер ее на все крючки и засовы. Эмерик отвернулся от окна и опустил «Винчестер». Лицо его было бледнее обычного. Он обратился к газетчику резко и отрывисто.

— Какой дьявол в вас вселился, Нат? Не видите вы, что ли, что творится? Эти идиоты, горожане, там снаружи — они же вот так стоят с самого утра! Глаз не сводят с моей конторы — я знаю, что у них на уме, будь они прокляты!

— Я тоже это знаю, — нахмурился Ролинз. — Вот потому-то я здесь.

— Вы жутко рискуете, — уже мягче проворчал Эмерик. — Если эта толпа на нас бросится, от вас и мокрого места не останется.

— Дик, — ровно сказал Ролинз, — я должен поговорить с вами, и немедленно.

— Ну, как хотите, — шериф пожал плечами, сдаваясь. -Только покороче.

— И с глазу на глаз, — подчеркнул Ролинз, многозначительно кивнув в сторону помощника.

Симс бросил на него неприязненный взгляд, но Эмерик ткнул пальцем в сторону тюремного отделения и проворчал:

— Иди пока пригляди за арестованным, Хэл. Я тебя позову, как только Нат закончит свой разговор.

Симс отправился к камерам. Эмерик повернулся, положил ствол винтовки на подоконник и недоуменно пожал плечами.

— Ну, что там у вас на уме? — спросил он, не отводя прищуренных глаз от людей на другой стороне улицы.

— Ковбои с ранчо Уотлинга только что въехали в город, — сказал Ролинз.

— Угу. Расскажите мне что-нибудь, чего я еще не знаю.

— Положение было тяжелое и прежде, Дик, Теперь, когда эти настырные пастухи в городе…

— Оно станет еще хуже. Да. Я знаю. Это все, что вы хотели сказать мне, Нат?

Ролинз подошел к шерифу и стал рядом с ним у окна. Он заговорил, тщательно подбирая слова:

— Дик… когда собирается толпа, чтоб устроить самосуд, для представителя закона это нелегкая задача. Но любую задачу можно решить. Один человек — один сильный, мужественный человек, со звездой на груди и револьвером в руке — может одолеть такую толпу…

— Мало надежды, — подавленно усмехнулся Эмерик. — Тут чуть не каждый житель этого проклятого Каррс6ерга, да еще и уотлинговские молодцы у них за спиной — и, по-вашему, их можно остановить? Ха!

— Вы должны попытаться, Дик, — сказал Ролинз. — Вы должны сделать все, что можете.

— Мы забаррикадируемся, — проворчал Эмерик. — Когда начнется стрельба, мы будем сдерживать их сколько сможем.

— Нет, Дик, — нахмурился Ролинз. — Это не решение. Вы с Симсом не станете палить насмерть — и горожане тоже. Это ведь ваши друзья. Они постараются не задеть вас, если смогут. Все, что им надо, — это наложить руки на вашего арестанта, линчевать его.

—Нет… — Эмерик повернулся к газетчику, и лицо его было хмурое и напряженное. — Не надо учить меня, как делать мою работу.

— Вы должны выйти наружу, — настаивал Ролинз. — Стать перед ними лицом к лицу, Дик. Показать им, кто тут хозяин. — Он протянул руку и стиснул плечо шерифа. — Не дайте им сделать из Каррсберга второй Хаттонвилл.

— Хаттонвилл? — Эмерик вздрогнул под рукой Ролинза. — Что, черт возьми…

— Я знаю о Хаттонвилле, Дик, — тихо сказал Ролинз. -Я, наверное, единственный кроме вас человек в Каррсберге, кому это известно. — И добавил многозначительно: — Газетчики много чего знают…

— Как… как давно…

— Я знаю об этом уже добрых несколько лет, Дик. Я никогда не говорил с вами об этом. Я всегда хранил вашу тайну. Когда вы впервые приехали сюда и когда я понял, кто вы такой, я решил подождать и присмотреться, чтобы дать вам время. И, пока речь идет о Каррсберге, я сказал бы, что вы всегда были хорошим шерифом — честным, как положено. Люди вас уважают. Но, считают, что им не составит труда ворваться сюда и схватить Коннигана.

— Вы должны понять, Нат! — взволновался Эмерик. — Ведь точно так было в Хаттонвилле!

— И это ваш шанс, сэр! — отрезал Ролинз. — Все эти годы вы жили под гнетом вины, пытались скрыть постыдную тайну. Из-за этого вы и состарились раньше времени. А теперь — вы можете смыть позор, Дик!

Эмерик оперся лбом о стекло и устало потер глаза. Плечи у него опустились. Ствол «Винчестера» смотрел в пол. Ролинз отошел от него и принялся хлопать по карманам, ища сигары. Нашел одну, сунул в зубы и раскурил.

— Толпа шумит сильнее, Дик, — сказал он настойчиво. — Похоже, настал ваш час.

Эмерик бросил на него обреченный взгляд.

— Вы действительно верите, что это подействует? — спросил он с сомнением.

— Я верю, что стоит попробовать, — ответил ему Ролинз. — Я думаю, вы обязаны попытаться. Это — ваш долг.

— И… э-э… это смоет…

— Хаттонвилл.

— Угу. Хаттонвилл. Эти грязные воспоминания, которые мне пришлось носить в памяти все эти годы.

— Дик, — серьезно сказал Ролинз. — Человек никогда не опускается так низко, чтобы нельзя было подняться вновь.

Долго смотрели они друг на друга. А потом Эмерик отошел от окна, прислонил винтовку к столу и позвал Симса:

— Хэл! Выходи.

Помощник вернулся в кабинет и хмуро уставился на начальника. Эмерик отстегнул страховочный ремешок своего шестизарядного револьвера, проверил, свободно ли он вынимается из кобуры, расправил плечи и сказал:

— Оставайся здесь внутри, вместе с Натом! Я выйду наружу и побеседую с этой толпой.

— Что вы делаете? — у Симса дыхание перехватило. — Черт! Вы что, совсем. ума решились? Они ж бесятся, крови им надо! Они вас пристрелят!

— А вот Нат так не думает, — спокойно сказал Эмерик. — Нат полагает, что я смогу их разогнать.

— Чем? — с вызовом спросил Симс. — Словами?

— Словами, — кивнул Эмерик, — и моим револьвером… и моей звездой. — Он мотнул головой в сторону выхода на улицу. — Открой дверь, Хэл. Будь готов закрыть ее снова, как только я выйду на крыльцо.

— Вы — локо! — Симс покрылся испариной. — Чистый локо!

— Но я все еще шериф этого округа! — прорычал Эмерик. — Делай, что приказано, Хэл, я с тобой торговаться не желаю!

Симс свирепо глянул на газетчика. Ролинз пожал плечами и отвернулся. Из окна он хорошо видел огромную толпу, напирающую на участок. Люди с ранчо «Дубльве» увлекали за собой горожан. Уотлинговский управляющий размахивал веревкой с петлей на конце. Другие ковбои рассыпались за ним цепью, а сзади подступали горожане. Выглядело это все неприятно.

Симс отпер замки, поднял крюк и распахнул дверь. Эмерик шагнул наружу, подождал, пока дверь за ним захлопнется, а потом остановился на краю верхней ступеньки и поднял руку перед надвигающейся толпой.

— Это уже достаточно близко, ребята! — крикнул он.

Толпа остановилась. Управляющий «Дубльве» добродушно улыбнулся шерифу и закричал в ответ:

— Ладно, ладно, Дик! Мы видим, что ты стараешься выполнить свой долг, и мы, конечно, уважаем тебя за это, — но ты ведь знаешь, что у тебя нет возможности остановить нас! Ты просто отлучись куда-нибудь, Дик, и Хэла захвати с собой. А Коннигана оставь нам!

Эмерик глубоко вздохнул и опустил на собравшихся каменный взгляд. Говор стих. Тишина обрушилась на заполненную людьми улицу перед участком. И тишина сохранялась, пока Эмерик не нарушил ее, произнеся краткую, не допускающую возражений речь.

— Последнее слово о судьбе арестованного скажет суд присяжных. А судья Боувэл будет тем человеком, который решит, жить Коннигану или умереть. Я держу его под стражей до суда — и я приказываю вам, бездельники, убираться отсюда ко всем чертям — пронто! Пока на мне эта звезда, в Каррсберге никого не линчуют!

— Да ты что, рехнулся, шериф?! — заорал ковбой. — Ты не можешь драться с нами со всеми!

Эмерик засунул большой палец за патронташ, сплюнул в пыль и прорычал:

— А я попробую — и это будет шибко вредно для здоровья первого же типа, который не в ту сторону пальцем шевельнет! — Воинственно выдвинув челюсть, он наблюдал, как в толпе нарастает напряженность, и чувствовал, что пришел решающий момент. — Вы сможете добраться до Коннигана, — сказал он, — только через мой труп!

Один из ковбоев пробормотал проклятие и выхватил револьвер. То же сделал Эмерик. Грохот выстрела разорвал наэлектризованную тревогой атмосферу улицы.

Глава 8. КАРТЫ НА СТОЛ

Эмерик, — шериф, показавшийся сейчас незнакомцем тем, кто думал, что знает его, — стоял на своем месте, и его дымящийся револьвер медленно двигался по дуге, охватывая первые ряды толпы. Управляющий «Дубльве» в изумлении пробормотал проклятие и повернулся к человеку, который поднял оружие на Эмерика. Ковбой лежал, раскинувшись в пыли, и стонал от боли — из правого плеча текла кровь. Он больше не пытался воспользоваться оружием. Револьвер зацепился за его указательный палец спусковой скобой, но курок так и остался не взведенным. Эмерик оказался намного быстрее.

— Мне было крайне неприятно делать это, — вздохнул Эмерик. — Но вы, парни, должны понять, что я не стану…

Он прервал фразу на полуслове, быстро шагнул в сторону и снова выстрелил. Еще один ковбой Уотлинга испустил крик боли и покатился по земле, не выпуская из руки револьвера.

— Двое! — прорычал Эмерик. — Два поганых бездельника без капли мозгов в голове! Так и дальше пойдет? Ну, кто следующий? Я знаю, ребята, что против всех не устою — но знаю и то, что нескольким из вас доведется глотнуть от меня свинца, прежде чем я тут лягу!

Он снова взвел курок «Кольта» и навел ствол на грудь управляющего. Тот облизнул губы и покосился по сторонам. Снова послышался гул — но теперь не от ковбоев. Задние ряды толпы — приказчики, бармены, банковские клерки, конюхи — трудовой люд Каррсберга — напирали вперед решительным валом. Эмерик собрался с духом в ожидании следующего выстрела.

Но больше не было ни стрельбы, ни попыток опрокинуть его.

— Хватит с меня, я уже на это нагляделся! — донесся решительный выкрик Люка Браннока.

— Я тоже! — отозвался Джефф Каттл.

— И я! — подхватил Алби Финн.

Нашлись и другие — и вот группа человек в двадцать с лишним пробилась к крыльцу участка и выстроилась в цепь перед людьми с «Дубльве», направив на них разномастные дробовики и винтовки. Ошеломленный Эмерик заметил троих людей, которых он никак не ожидал увидеть здесь в подобных обстоятельствах — доктора Бойда, Орина Каудри и священника Дэна Кетча — и все они сжимали в руках оружие. Бойд, один из самых почитаемых людей в городе, провозгласил краткий ультиматум:

— Довольно! — сказал он ковбоям. — Мы не можем спокойно стоять и смотреть, как вы, люди с ранчо «Дубльве», бросаете вызов нашему закону. Если Дик погибнет, защищая арестованного, Каррсберг этого никогда не простит. Этот город больше уже не будет таким, как раньше. Знайте, парни, мы этого не допустим. Назад!

Поодиночке и группами горожане проходили вперед и присоединялись к добровольным помощникам Эмерика. В течение напряженных тридцати секунд местные жители и ковбои обменивались хмурыми взглядами. А потом, выругавшись в бессильной злобе, управляющий «Дубльве» повернулся и скомандовал своим людям. Двоих раненых подняли и понесли к конюшням Браннока, где были оставлены лошади. Но Бойд крикнул им вслед:

— Отнесите их ко мне в больницу. Я иду следом. — Он повернул голову и улыбнулся Эмерику. — Думаю, это уже все, Дик.

— Думаю, так и есть, док, — пробормотал Эмерик, пряча «Кольт» в кобуру. — Я… ух… здорово обязан вам, ребята.

— Это мы обязаны вам, Дик, — нахмурился священник Кетч. — Ни один уважающий себя город не станет терпеть запуганного шерифа — и сегодня, клянусь небом, вы показали, что вы — лучший из всех, кто когда-либо носил звезду в Каррсберге!

— И на том — аминь, — склонил голову Орин Каудри.

— Ну, ты им и показал! — выразил свое восхищение Алби Финн.

Эмерик пожимал плечами, отводил глаза, а потом повернулся и постучал в дверь. Собравшиеся разошлись. Люди отправились обратно в салуны, чтобы всласть потолковать о чуть не случившейся трагедии. На другой стороне улицы, на веранде своего салу на Мэйс Халлидей обменивался поклонами с горожанами, проходящими в бар, и пытался скрыть ярость и разочарование. А он-то был уверен, радовался заранее, что низменные эмоции обрушатся на Эмерика и сметут его, что запуганному Эмерику будет не до сопротивления, что он отступит перед кровожадной толпой. Но все обернулось иначе…

Лорэйн, стоящая перед своим магазином, облегченно вздохнула, не обращая внимания на вызванное этим любопытство прочих женщин. Когда начались беспорядки, каррсбергские леди на всякий случай спрятались по домам. Те же, что остались вблизи Мэйн-стрит, укрылись внутри магазинов, банков и прочих контор. Группа из семерых дам собралась возле Лорэйн на тротуаре перед ее лавкой, в безопасной отдаленности от возможной перестрелки. Леди были слишком любопытны, что бы пропустить такое событие.

Престарелая миссис Таскер, одна из самых любопытных матрон Каррсберга, подтолкнула красивую вдову острым локтем.

— Я вам заявляю, Лорэйн, я просто никогда не видела вас в таком беспокойстве — с тех самых пор, как был застрелен ваш бедный муж. — Ничуть не обескураженная молчанием Лорэйн, она пристально уставилась на нее и прибавила: — Полагаю, вы так разволновались из-за этого молодчика Коннигана, а-а? Я слышала, вы угощали его ужином вчера вечером. Это что, действительно так было?

Сознавая, что все взоры обращены к ней, Лорэйн гордо подняла голову и проговорила:

— Да! Мистер Конниган действительно приходил ко мне на ужин. И я этого не стыжусь — я не верю, что он убил эту несчастную девушку!

С этими словами она повернулась и ушла в лавку. Женщины какое-то время оставались на месте, сбившись в кучку и перешептываясь. Лорэйн металась у себя за прилавком, мучительно пытаясь сохранить спокойствие. Внутрь ни одна из женщин не вошла. Она подождала минут пять, потом, внезапно почувствовав себя опустошенной, нашла табличку «ОБЕДЕННЫЙ ПЕРЕРЫВ» и вывесила на двери снаружи. Она уже собиралась закрыть и запереть дверь, когда увидела Джеффа Каттла. Парикмахер направлялся к лавке, подавая ей знаки. Она впустила его, потом заперла дверь на замок.

— Вот черт, уже почти час дня, — проворчал он вместо приветствия. — Эта заваруха перед конторой Дика заняла чуть не весь мой перерыв.

— Мой тоже, — вздохнула Лорэйн, направляясь в жилую часть дома. — Я страшно голодна… Пожалуй, приготовлю что-нибудь… что-то и Дженни-Мей опаздывает…

Она прошла на кухню, а Каттл, со шляпой в руках, просеменил следом.

Я так полагаю, школьная мадам не отпустит их на обед, — решил он. — Нет, не отпустит, когда услышит об этих… беспорядках. Эта школьная мадам, эта Абби Кратчет… у нее, конечно, лошадиная физиономия, но мозги в голове у нее есть.

— Ох, Джефф, -Лорэйн усмехнулась, разожгла плиту и поставила на огонь кофейник. — Как вы можете так нехорошо отзываться о мисс Кратчет!

Каттл придвинул себе стул, уселся, скрестив вытянутые ноги, и, печально нахмурившись, уставился ей в спину.

— Скверное это было дело, — высказал он свое мнение. — Заваруха эта. Пару раз я уж думал, что вот-вот стрельба начнется — и куча хорошего народу пострадает… — Он покачал головой в изумлении. — Надо признать, никак не ожидал, что у Дика Эмерика столько отваги, я-то думал, у него кишка тонка. Он меня просто поразил.

— Я думаю, он много кого поразил, — кивнула Лорэйн.

Она открыла дверцу духовки и, досадливо фыркнув, вытащила форму с пирогом. Каттл одобрительно потянул носом и спросил:

— Для Барта?

— Да. — Лорэйн тяжело вздохнула. -Боюсь, немного пригорел.

Взяв горячую форму через тряпку, она перенесла ее на стол. Каттл, нахмурившись, в задумчивости уставился на пирог. Лорэйн вернулась к печи и принялась перемешивать жаркое в горшке.

— Съедите что-нибудь? — предложила она, глянув через плечо.

— Немного кофе, больше ничего не хочется, — пробормотал Каттл, все еще сосредоточенно разглядывая пирог. — Миссис Кит…

— Да, Джефф?

— Вы ведь не верите, что он виновен, правда?

— Конечно, нет! Тут, должно быть, что-то… подстроено!

— Вот и я так думаю, — кивнул Каттл.

Лорэйн налила две чашки кофе, поставила на стол и села напротив гостя. Каттл пробурчал что-то в знак благодарности, отпил немного, потом сказал:

— Его брат спас мне жизнь. Вы, я думаю, это помните?

— Да. Я помню.

— Мне бы хотелось сделать что-нибудь для Барта.

— Да, и мне тоже, — заверила его Лорэйн. — Но что мы можем сделать? Барт в тюрьме сидит…

Каттл провел кончиком языка по губам, вытер пот со лба рукавом сюртука, а потом протянул руку к пирогу.

— Есть… ох-хо… способ вытащить его оттуда, — пробормотал он.

Лорэйн наблюдала, пораженная его неожиданными действиями. Он взял нож, воткнул его в пирог сбоку и провел вдоль края формы.

— Найдется у вас пара тарелок? — спросил он.

Слишком заинтригованная происходящим, чтобы возражать, она сняла с полки две большие тарелки и поставила перед ним. Он поддел корочку пирога. Она снялась целиком, не треснув. Он осторожно отложил ее в сторону, наклонил форму и выгреб из нее мясную начинку на две тарелки.

— Обед для вас и для Дженни-Мей, — объяснил он, улыбаясь.

— Джефф, я все еще не понимаю, что вы…

— Сейчас поймете, — пообещал он и взял кухонное полотенце. Осторожно, стараясь не задеть прилипшие к форме части пирога, он протер ее изнутри.

— Я высчитал, — сказал он, сведя брови, — что места хватит.

— Для чего? — спросила она. — Вы что, задумали, чтоб я отнесла Барту револьвер, спрятанный в пироге?

Она спросила это в шутку, чтобы хоть немного рассеять подавленное состояние, владевшее ими обоими, — но Каттл в ответ решительно кивнул.

— А-га… Это довольно старомодная хитрость, но, думаю, она пройдет.

— Н-но… Джефф, это невозможно сделать! Как мы засунем в эту форму шестизарядный револьвер?

— Шестизарядный? — улыбнулся Каттл. — А кто тут хоть слово сказал о шестизарядном?

Он полез в карман сюртука и вытащил маленький пистолет — «Дерринджер», который отдал ему Барт Конниган, убив Джонни Макнилла.

— Если шериф обнаружит его, — предупредил он хладнокровно, — у нас с вами будут большие неприятности, миссис Кит. Что скажете? Рискнем? Я считаю Барта невиновным. Вы тоже. Но он не сможет это доказать, пока сидит у Дика в камере…

Лорэйн, как загипнотизированная, смотрела на маленький пистолет. Каттл какое-то время следил за ее лицом, а потом положил пистолет в форму и вернул на место корочку. Она была густо посыпана мукой, так что надрез заметить было трудно.

В проходе с тыльной стороны дома послышались легкие шаги.

— Дженни-Мей! — прошептала Лорэйн и схватила форму.

—. Мне все равно пора уже бежать, — пожал плечами парикмахер, поднимаясь на ноги. — Ну, ладно… я думаю, вы с девчушкой получите удовольствие от своего обеда… и, надеюсь, Барт — от своего.

Через некоторое время Лорэйн Кит надела шляпку и, выйдя из магазина, боковыми улицами отправилась к участку. Свернув в переулок, она вышла к крыльцу в тот момент, когда Хэл Симс покинул участок и зашагал к заведению «Большой Анны Кистри». Не желая, чтобы помощник шерифа заметил ее, она оставалась в переулке до тех пор, пока он не скрылся из виду. Потом, с колотящимся сердцем, поднялась по ступенькам и вошла в открытую дверь. Дик Эмерик, который сидел за столом, сгорбившись и попыхивая сигареткой, приветливо кивнул ей.

— Здравствуйте, миссис Кит. — Он потянул носом, грустно улыбнулся и встал. — Здорово пахнет. Хотел бы я, чтоб это для меня готовилось…

— Мне тоже этого хотелось бы, шериф Эмерик, — искренне сказала Лорэйн. — Вид у вас такой усталый… и голодный… и озабоченный…

— Усталый, голодный и озабоченный, — Эмерик покивал головой. — Очень точно вы это все назвали… Это для арестованного?

Лорэйн кивнула.

— Можно будет мне с ним повидаться?..

Шериф задумчиво оглядел ее, потом пожал плечами и направился к двери.

— Чего я понять не могу, — рассуждал он, отпирая дверь в тюремное отделение, — как эти убийцы ухитряются вызывать жалость у женщин. Такая очаровательная леди как вы — и стряпаете еду негоднику вроде Коннигана…

— Шериф Эмерик, — горячо перебила его Лорэйн, -далеко не все считают, что Барт — убийца. — И добавила с негодованием: — И, думаю, блюститель закона не должен именовать арестованного убийцей — задолго до решения суда.

Шериф потухшими глазами скользнул по ее лицу, потом по затянутой тканью корзинке у нее в руках.

— Может, стоило бы проверить, что там у вас, — пробормотал он.

— Может и стоило бы, — резко отозвалась Лорэйн.

Она поставила корзинку на стол. Эмерик приподнял ткань и заглянул внутрь.

— Да, хорошо пахнет, — еще раз сказал он. — Ну ладно, — я не вижу, чтоб вы тут спрятали шестизарядный револьвер.

— А как насчет ножа? — ехидно спросила Лорэйн.

Эмерик уложил ткань на место, и его морщинистое лицо стало грустным и немного обиженным.

— Миссис Кит, — проворчал он. — Мне приходится выполнять мои обязанности — даже когда это не доставляет мне удовольствия. Не надо, мне ведь и так нелегко…

— Да, конечно, — она виновато отвела глаза. — Простите, если я говорила слишком резко.

— Забудем об этом, — проворчал он и вернул ей корзинку.

Она прошла следом за ним в тюремное отделение. У двери камеры Барта он остановился и строго глянул на арестанта.

— Конниган, — буркнул Эмерик, — к вам пришли.

Барт повернул голову, увидел Лорэйн, озабоченно нахмурился и встал с койки.

— Не надо было вам сюда приходить, — сказал он, подходя к решетке.

— Я ненадолго… просто хотела повидать вас, — сказала с запинкой женщина.

— У вас ровно пять минут, мэм, — проворчал Эмерик. Он взял у нее корзинку и начал передавать то, что в ней было, через решетку. Барт принял все по очереди и сложил стопкой на маленькой табуретке.

— Варенье… ветчина… пирог — шериф нахмурился. — Бог ты мой, Конниган, надеюсь, вы должным образом оцените, что для вас делает миссис Кит.

— Конечно, конечно, — кивнул Барт. — Я очень ценю это.

Эмерик снова повторил, что Лорэйн может быть здесь только пять минут, и ушел в кабинет. Барт прижался к прутьям и, просунув руку, коснулся локтя Лорэйн.

— Я так боялась, — сказала она.

— Я не хотел, чтобы вы это делали, — он нахмурился.

— О чем вы?! Я боялась, что вы подумаете, будто я… будто я не захочу прийти. Барт… я не верю ни единому слову! Все эти мерзости, которые о вас говорят…

— Ну… спасибо за это, — пробормотал он. — И за еду.

— Пирог! — она перешла на шепот. — Ко мне только что заходил Джефф Каттл. Он… он спрятал пистолет в пирог!

— Джефф Каттл? — У Барта сильнее забилось сердце. — Парикмахер?

— Да. Он, правда, маленький, но…

— Я знаю… я знаю, откуда он его взял. — Он посмотрел на нее с внезапным восхищением. На лбу у него проступил пот, бинты стали влажными. — Вы страшно рисковали, Лорэйн.

— Джефф считал, что мы обязаны что-то сделать. Он думает… и старый мистер Финн тоже… что вас подставили.

— Они правы, как никогда, — хрипло сказал Барт. -Но глядите, вам лучше сматываться отсюда… И, когда будете проходить мимо Эмерика, держитесь спокойно. Не дайте ему что-нибудь заподозрить…

Он говорил и дальше, повторяя слова горячей благодарности за все, что она сделала. Но тут с другого конца коридора донесся голос шерифа:

— Простите, миссис Кит. Время вышло.

Лорэйн бодро улыбнулась Барту, забрала пустую корзинку и направилась вдоль коридора к Эмерику. Шериф проводил ее до выхода на улицу, вежливо справился о малышке Дженни-Мей и на прощание пожелал всего хорошего.

До конца дня Мэйса Халлидея терзало бешеное разочарование и беспокойство, — беспокойство, вызванное внезапно изменившимся поведением шерифа. Халлидей, громогласно провозгласив свою версию гибели Санни Барстоу, рассчитывал, что вспыхнут беспорядки, произойдет налет на тюрьму, стареющий шериф быстренько сдастся, и арестанта тут же линчуют. Но отважные действия Эмерика потрясли его, и теперь он припоминал слова доктора Бойда о вероятности того, что процесс над Бартом Конниганом может поставить в неловкое положение кое-кого из свидетелей. К заходу солнца он уже принял решение. Стив Уотлинг — всемогущий и не знающий мук совести Стив Уотлинг — завязан в этом деле почти так же крепко, как Халлидей, и ему придется сыграть свою роль в последнем акте. Как и его брат, Барт Конниган должен исчезнуть до суда.

На ранчо «Дубльве в рамке» с тайным посланием был отправлен бармен. Конверт, который вручил ему Халлидей, был адресован хозяину ранчо и тщательно запечатан. Уотлинг прочел его содержимое, уединившись у себя в кабинете, вернулся в патио и сказал бармену, ожидавшему не слезая с коня, что согласен. Посмотрев, как посланец Уотлинга ускакал в темноту, он сел и свернул сигарету.

Итак, Халлидей желает поговорить! Да. Этого нужно было ожидать. Конниган все еще жив и все еще опасен для тех, кто возвел на его брата ложное обвинение и убил его. Управляющий Уотлинга описал ему все подробности, когда команда вернулась на ранчо. Линчевателей усмирили — и сделал это не один Дик Эмерик. Жители Каррсберга неожиданно стали на сторону шерифа, и сейчас два наездника из «Дубльве» валяются в больнице у дока Бойда. Уотлинг выругался вслух. Даже сидя за решеткой, Конниган взял над ними верх — опять взял над ним верх! Ну что ж, есть еще помощник шерифа Симс. Он уже один раз неплохо отработал. Симса можно использовать снова…

А Симс тем временем сам стал жертвой невыносимого разочарования. Эмерик между прочим рассказал ему о визите молодой вдовы в тюрьму. Это известие вызвало у помощника яростные проклятия.

— Ну, как тебе это нравится! — бушевал он. — Ну, что ты сделаешь с такой бабой — втрескалась в убийцу!

— Хэл, — сведя брови, отвечал ему шериф, — давным-давно я бросил попытки понять женщин. Вот почему я так никогда и не женился,

К полуночи у Эмерика начали слипаться глаза, он все чаще зевал.

— Я устал как собака, — сказал он Симсу. — Как ты насчет того, чтобы подежурить до восхода солнца? Хоть умри, мне надо поспать.

— Вперед, — сказал Симс, откидываясь на диван. — И насчет Коннигана не беспокойся. Братца его я упустил — но уж с этим ошибку не повторю!

Эмерик вышел, неспешно побрел по тихой, погруженной в ночную тьму главной улице к дому, где снимал меблированную комнату, — но сон так и не овладел им. Он сидел на краю кровати, стаскивая сапоги, а перед глазами все стояло лицо Барта Коннигана, наполняя душу дурными предчувствиями. За время службы Эмерик арестовал столько людей, что со счету сбился. С годами он развил в себе острое чутье, умение проникнуть в психологию преступника и гордился, что разбирается в этом племени. Но Конниган… никогда он не сталкивался с человеком такого калибра. Насколько он опасен, насколько изобретателен, этот молчаливый парень в последней камере? Может, это было ошибкой — оставить Хэла Симса на страже? Несколько минут вертел он этот вопрос в голове так и этак, потом начал снова натягивать сапоги. Устал, не устал — все равно не будет ему сна этой ночью…

Напряженно вслушиваясь, Барт дождался, пока Эмерик ушел. Невеселая улыбка исказила его лицо, когда он нащупал под рубашкой внушающий уверенность гладкий металл «Дерринджера». Он поднялся с койки, подошел к решетке и позвал Симса. Наконец тот появился. Излучая ненависть, помощник подошел к последней камере, предусмотрительно держась подальше от решетки.

— Вода у тебя есть, курево тоже, — зло проворчал он, — так какого же черта тебе еще надо? Пожрал ты со смаком, а, Конниган? Я слышал о том — как Лорэйн приходила сюда и…

— Лорэйн отлично готовит, — спокойно сказал Барт. — Но я тебя позвал не для того, чтобы беседовать об этом.

— Да ладно, ладно. Так чего тебе надо?

— Я хочу выйти, — мирно сказал Барт.

Симс уставился на него, застигнутый врасплох этой простодушной просьбой. Но тут его взгляд уперся в блестящую мушку крохотного пистолета, и у него вырвалось изумленное проклятие.

— Не орать, — предупредил Барт. — И никаких резких движений… и не пытайся выхватить револьвер… вообще ничего. Открывай, Симс!

— Пошел ты к… — начал Симс.

— Ты помнишь Джонни Макнилла? — резко бросил Барт. — Я уложил его из этой самой махонькой штуковины, Симс. Может, она не такая грозная на вид, но дело свое делает отлично. Ну, давай, шевелись!

Симс потянулся к кольцу с ключами, ругательства так и сыпались из него, но губы дрожали. Барт стоял спокойно, не отрывая глаз от рук помощника. Когда дверь распахнулась, он сделал шаг в сторону и жестом велел Симсу войти. Симс шагнул — и, не обращая внимания на наведенный «Дерринджер», в слепой ярости бросился на Барта, пытаясь вцепиться пальцами ему в горло. Барт отклонился и нанес ему короткий удар левой прямо под ложечку. Симс задохнулся, уронил Руки и начал сгибаться, схватившись за живот. Барт быстро перехватил «Дерринджер» в левую руку, а правой широко замахнулся. Свирепый апперкот попал Симсу прямо в подбородок. Он опрокинулся назад и рухнул на койку.

Барт быстро скрутил помощнику шерифа руки за спиной, связал их его собственным шейным платком и, сняв с Симса пояс с револьвером, застегнул его на себе. А потом вышел из камеры, запер дверь и двинулся по коридору.

Когда он, с револьвером в руке, шагнул в кабинет шерифа, его подстерегала неожиданность. На пороге входной двери стоял Эмерик — тоже с револьвером в руке. Ствол его «Кольта» был направлен точно в грудь Барта. На усталом лице читалось напряжение — но не страх.

— Вот этого, — вздохнул он, — я и опасался!

— Мы с вами держим друг друга на мушке, шериф, — мягко сказал Барт. — Знаете, что я думаю? Я думаю, будет страшной нелепостью, если один из нас начнет стрелять.

— Тебе меня не запугать! — процедил Эмерик. — Я уже стоял против десятка револьверов, чтобы сохранить тебя до суда. Брось эту штуку!

— Не так сразу, — огрызнулся Барт. — Пока я в вас целюсь, вам придется меня слушать.

И он заставил Эмерика слушать себя в течение полной напряжения минуты. Столько времени потребовалось ему, чтобы высказать свои мрачные выводы.

— Иначе оно и быть не могло, Эмерик, — закончил он. — Тут и слепому видно. За каким дьяволом мне было ее убивать? Она вот-вот должна была рассказать то, что мне было необходимо — правду о том, как умер Таннер. Я утверждаю, что Халлидей убил ее, после того как свалил меня, — и мне нужен шанс заставить его сказать правду.

Эмерик слушал его с тяжелым сердцем. Упоминание о смерти Таннера вновь раздуло огонь его собственных сомнений. Барт поспешил закрепить успех.

— Халлидей был свидетелем против моего брата, — напомнил он шерифу. — Более того, он один из тех, кто застрелил Пита, когда вы гнались за ним тогда… А теперь — он единственный свидетель против меня!

Он заметил сомнение, отразившееся в глазах Эмерика, заметил, как дрогнул его взгляд. Когда он прыгнул вперед, шериф напрягся — но не выстрелил. Барт схватил его за запястье и с усилием повернул руку с. револьвером так, что ствол поднялся в потолок.

— Ну, смелее, Эмерик! — прошептал он, почти прижавшись к шерифу лицом. — Просто нажмите указательным пальцем на спусковой крючок — и со мной будет покончено! Вы ведь отлично знаете, что я не стану в вас стрелять. Я не убийца, но, черт вас побери, вам придется помочь мне доказать это!

Они в упор смотрели друг на друга — пять секунд напряженного ожидания. Наконец Эмерик проворчал:

— Ладно… Не отрывайте мне руку. Она мне еще пригодится.

Барт ослабил хватку. Оба медленно убрали револьверы в кобуры. Барт открыл было рот, чтобы заговорить, но вдруг предупреждающим жестом поднес указательный палец к губам и напряженно уставился в окно за спиной шерифа.

— Что?.. — начал Эмерик.

— Тихо! — прошептал Барт. — Один всадник — прямо возле салуна Халлидея.

Эмерик повернулся и посмотрел в ту же сторону. Хотя на улице было темно, он легко узнал грузную фигуру человека, который спустился с седла у коновязи, взошел по ступенькам крыльца и легонько постучал в дверь главного входа.

— Уотлинг! — прошептал он.

— А-га-а… — Губы Барта сжались. — Второй свидетель против Пита.

Они услышали брякающий звук — это Халлидей отпер дверь и впустил посетителя. Когда Уотлинг исчез из виду, Барт подхватил шерифа под руку и потащил наружу.

— Если там какое-нибудь окно не заперто, мы сможем попасть внутрь. А иначе — придется выломать двери! Я хочу слышать, о чем совещаются эти два негодяя.

— Время позднее… очень позднее, — нахмурившись, сказал шериф, когда они перебежали через улицу. — Когда такой человек, как Стив Уотлинг, прокрадывается вот так в город после полуночи…

Он не договорил фразу и не протестовал против дальнейших действий своего спутника. Барт нашел незапертое окно, выходящее в боковой проезд. Когда он бесшумно поднял раму, на втором этаже прямо над ним открылось окно, и сноп света от лампы упал на стену соседнего дома. Эмерик и Барт на мгновение прижались к стене салуна, а затем по очереди влезли на подоконник, а оттуда — в темный зал салуна.

— Вы знаете этот кабак лучше, чем я, Эмерик, — прошептал Барт. — Ведите.

Барт вслед за Эмериком прокрался мимо игорных столов. Потом они нашли лестницу и тихо поднялись на второй этаж. Узкая полоска света пробивалась из-под двери кабинета Халлидея. Барт замер на месте и, прижавшись губами к уху шерифа, чуть слышно прошептал:

— Вы тут бывали?

Эмерик кивнул.

— Из соседних комнат есть двери в кабинет Халлидея?

— Из комнаты мисс Барстоу, — прошептал в ответ Эмерик.

Он прокрался на цыпочках к двери соседней комнаты и попробовал ручку. Она повернулась. Пока Эмерик медленно открывал дверь, Барт молил Бога, чтобы петли не скрипнули. Шериф проскользнул внутрь, Барт — следом за ним. Тусклая полоска света привела их к двери, соединяющей комнаты между собой Из-за нее доносились два знакомых голоса.

— … не надо паниковать, — настаивал Уотлинг. — Когда ты расскажешь присяжным, что там произошло, у Коннигана никаких шансов не останется. Его наверняка признают виновным.

— Но он еще жив! — донесся обеспокоенный голос Халлидея — А пока он жив, он опасен для нас обоих. Говорю тебе, Стив, он начинает догадываться. Он куда сообразительнее, чем его братец. Ч-черт! Почему ты думаешь, я пристрелил эту рыжую дуру? Конниган уже почти расколол ее? Она была готова выложить ему всю эту проклятую историю! Вот он узнал бы, что мы подставили Пита — и что тогда? Да нам обоим была крышка!

Барт, наклонившись к двери рядом с Эмериком, вдруг ощутил, как у того напряглось тело. Нащупав руку шерифа, он крепко сжал ее. Эмерик кивнул, давая понять, что не выдаст их присутствия.

— Но то, что ты предложил, не пойдет, — продолжал возражать Уотлинг. — Вряд ли можно рассчитывать, что Симс согласится во второй раз свою шею подставить. Если он подстроит липовый побег и этому братцу, вот так же, как с первым было, Эмерик на это уже не купится — да и весь этот поганый городишко…

— Ты так думаешь? — в голосе Халлидея звучала насмешка — Ну, так слушай Симс всеми печенками ненавидит Коннигана, куда сильнее, чем Пита ненавидел. Этот омбре действительно близко подобрался к миссис Кит. Она даже ему жратву притащила тюрьму…

Беседе не суждено было завершиться — Эмерик и Конниган услышали уже все, что хотели. Барт сильным ударом сапога вышиб дверь. Суровая команда Эмерика заставила ошеломленных заговорщиков застыть на месте. Они замерли — но лишь на мгновение. Уотлинг вскочил со стула, а тем временем доведенный до отчаяния. Халлидей смахнул керосиновую лампу с подставки на пол — она разбилась, комната погрузилась во мрак. Что-то ударило Барта в грудь — это был стул, на котором перед тем сидел Уотлинг. Удар был такой силы, что Барт отлетел назад и уперся в дверной косяк. Из угла полыхнул сноп огня — это выстрелил револьвер Халлидея. Эмерик выплюнул проклятие. Его грузное тело обрушилось на Барта, который пытался подняться. Уотлинг рванулся к двери в коридор, распахнул ее, а потом бросился на пол и послал пулю в сторону другой двери. Она пролетела в нескольких дюймах от головы Барта. Тот столкнул с себя тело шерифа, скользнул вперед и выстрелил в угол Халлидей вскрикнул от боли и выстрелил снова Барт два раза быстро спустил курок, сознавая, что выдает свою позицию, что вспышки выстрелов послужат хорошей мишенью для Уотлинга. Но из открытой двери выстрелов не последовало. Уотлинг уже оставил поле битвы и, гремя сапогами, бежал к лестнице.

Барт с трудом поднялся на ноги и, придерживаясь за стену, двинулся к двери. Позади себя он услышал мучительное дыхание Халлидея и грохот упавшего на пол револьвера. Халлидей вышел из игры. Барт нырнул в дверь, оказался в коридоре и рванулся вперед на четвереньках. Уотлинг, задержавшись на верхних ступеньках, начал часто стрелять. Его зубы оскалились в злобном рычании. Одна из пуль ударила в левую руку Барта, он ощутил резкую боль. Выругался, прильнул к ковровой дорожке и, вытянув вперед правую руку, дважды выстрелил. Уотлинг выронил револьвер, вцепился пальцами в грудь, а потом запрокинулся назад, потерял равновесие и исчез из виду.

Морщась от боли в раненной руке, Барт поднялся на ноги и побрел вдоль коридора. Остановившись наверху лестницы, он увидел внизу тело хозяина ранчо, распростершееся на нижней площадке. Обе пули Барта попали ему в грудь. Он умер, пока Барт спускался по лестнице, чтобы осмотреть его

Приглушенные крики привели доктора Джадсона Бойда в участок. Он проходил мимо, возвращаясь домой после ночного вызова, когда голос запертого помощника шерифа достиг его ушей. Бросившись в тюремное отделение, он добрался до последней камеры — и остановился, в недоумении уставясь на Симса. Помощник сумел освободиться от кляпа и теперь извергал поток богохульств.

— Идите, найдите ключи! — заорал он. — Выпустите меня отсюда!

— Конечно, Хэл, конечно, — кивнул Бойд — Но я не понимаю, как вы. — Он обернулся, услышав шаги.

— Док, вы все поймете, но позже, — растягивая слова, произнес усталым голосом Барт.

Бойд резко повернулся и воззрился на бывшего заключенного. Барт стоял в конце коридора. По левому рукаву его рубашки стекала кровь, загорелое лицо скривилось в болезненной улыбке.

— Ничего такого, о чем стоит беспокоиться, док, — примирительно сказал он, пряча в кобуру револьвер. — Просто оставьте Симса на месте. Он как раз там, где и должен быть.

Бойд, моргая, смотрел на него, потом подошел ближе

— Как ваше ранение? — спросил он — Серьезное?

— Пуля меня только задела, — пробормотал Барт. — Для вас есть пара других пациентов, это куда важнее. Идемте.

— Куда?

— К Халлидею. Я думаю, Халлидей вот-вот заплатит по последнему счету, но Эмерик, похоже, выкарабкается.

Когда они добрались до салуна Халлидея, несколько горожан уже были там и пытались помочь шерифу. Кто то нашел подушку и подмостил ее Эмерику под голову. Барт пропустил Бойда вперед, а сам прислонился к дверному косяку. В дальнем углу Люк Браннок поднялся над скорченным на полу телом Мэйса Халлидея и объявил:

— Халлидей готов. Вам остался только один пациент, док.

Бойд опустился на колени рядом с шерифом, открыл свой саквояж и знаком велел помогавшим ему людям расстегнуть раненому рубашку.

— Пуля застряла у Дика между ребер, — сообщил он, закончив осмотр. — Ничего такого, с чем я бы не управился, Дик.

— Я… у-ух… здорово рад это слышать, — пробормотал Эмерик. Потом с усилием повернул голову и посмотрел на Барта. — Конниган… насчет этого моего двуличного помощника…

— Он заперт в камере, — улыбнулся Барт.

— Самое для него место, — проворчал Эмерик. Он сделал паузу, чтобы перевести дух. — Халлидей сказал кое-что, прежде чем отдать концы, Конниган. Я слышал каждое слово. Ваш брат…

— Хватит уже говорить, Дик, — порекомендовал Бойд.

— Я обязан… сказать Коннигану… хотя бы это, — у Эмерика на лбу выступил пот — Он имеет право это знать.

— Попозже, — мягко предложил Барт.

— Сейчас! — рассердился Эмерик. — Ваш брат… он, конечно, уложил этого бездельника Таннера… но честно. Таннер первый поднял на него револьвер. А потом… уж Халлидей ударил вашего брата так, что тот потерял сознание, и спрятал револьвер Таннера. Они все трое — Халлидей, Уотлинг, девчонка — клялись, что Питер не дал ему никакого шанса… но…

— Берегите силы, Эмерик, — вздохнул Барт, поворачиваясь к выходу. — Это все, что мне надо было знать. Спасибо.

— Побудьте здесь, Конниган, — заволновался Бойд. — Я должен промыть и перевязать вам рану.

— Пусть идет, — ухмыльнулся Люк Браннок. — Я нюхом чую, куда он двинет, а вдова Кит умеет управляться с бинтами и мазями…

Перед салуном стояли две знакомые фигуры, ожидая появления Барта. Он медленно побрел по тротуару к «Универсальному магазину Кита», а они зашагали по бокам.

— Все кончено, а? — поинтересовался Каттл.

— Все кончено, — кивнул Барт.

— Ты чист? — требовательно спросил Алби Финн.

— Да-а… и Пит тоже… — Барт устало вздохнул, а по том добавил с жаром. — И это — самое главное. Теперь я смогу поехать домой, в наши края, и сказать старику, что его мальчик не был убийцей.

— Ты собираешься уехать обратно в Колорадо один? — спросил Финн.

Барт полуприкрыл глаза, вызвал в памяти образ красивой вдовы и ее безалаберного чада с веснушчатой рожицей и бурыми лохмами и мягко улыбнулся.

— Надеюсь, что не один.

Джексон Коул. Каньон Дьявола

Глава 1

— Капитан, в этих горах поселилась смерть. Смерть и ужас!

— Что ты хочешь этим сказать, Мануэль?

Старый мексиканец, беспокойно оглянувшись, заговорил тише

— То, что сказал, Капитан: смерть — там, она приходит оттуда

Рейнджер Джим Хэтфилд перевел взгляд с обветренного лица старика Мануэля по кличке Пеон — туда где далеко, на северо западе темной стеной поднимались на горизонте горы Тинаха. Стена эта, изломанная и утыканная, как клыками, остроконечными вершинами, была темно синего и фиолетового цвета, на теле ее тут и там краснели кровоточащими ранами пересохшие русла ручьев или зияли чернотой горловины каньонов.

Хэтвилд остановил своего могучего гнедого на окраине городка у реки. Между горами и городком на много миль волнистым изумрудным покрывалом раскинулись великолепные пастбища. Правда, кое-где вдруг чужеродными заплатами попадались клочки бесплодной пустыни, столь характерные для юго-западного Техаса, проплешины, где корявый саксаул и причудливый кактус вели изнурительную борьбу за существование. Но в целом эта улыбчивая земля была укутана в богатый зеленый наряд, отороченный по краям серебром ручейков

Хэтвилд вновь повернулся к мексиканцу, лицо которого выражало забавную смесь собачьей преданности и благоговения

— Все-таки, что ты хочешь этим сказать, амиго? — повторил он свой вопрос.

Старый Мануэль вновь нервно оглянулся. Никто не мог его услышать, но он заговорил еще тише, почти шепотом.

— Раньше, Капитан, наши парни ездили туда, — сказал он, — ездили охотиться на дичь, копать коренья трав, которые растут только в этих горах. Так было много лет подряд… Молодежь уезжала в горы и возвращалась с полными мешками и навьюченными ослами. А потом вдруг все переменилось. Однажды парни поехали в горы — и не вернулись. Другие поехали их искать и тоже пропали. Третьи — с оружием и готовые ко всему— поехали в горы и вернулись ни с чем, ничего не нашли. Больше наши люди туда не ездили. А потом… потом, Капитан, пришли полуночные всадники и — Он!

— «Он»?

— Да, Капитан. Пришел Он, и с ним — всадники. Они стали силой уводить с собой людей из прибрежных поселков. Обещали дать работу и хорошо заплатить, но платой была смерть!

Серые глаза Хэтфилда сузились. Ему приходилось слышать, что вытворяют мексиканские латифундисты и владельцы копей, когда не хватает рабочих рук.

Они устраивают набеги на селения пеонов — мирных мексиканских крестьян — и уводят этих простодушных трудяг, не спрашивая, хотят они того или нет.

Ну, может у них там, на том берегу Рио-Гранде, так заведено, но здесь, по эту сторону границы, такой номер не пройдет. Хоть эти люди и мексиканцы по крови, но они граждане штата Техас, и, как таковые, могут рассчитывать на защиту со стороны государства.

Хэтфилд принялся терпеливо выяснять все по порядку.

— Все-таки, Мануэль, кто же это «Он»? Он кто — крупный землевладелец? У него большое ранчо?

Старый мексиканец мучительно колебался. По морщинистым щекам сбегали капли пота. Наконец он прошептал едва слышно:

— Это Эль Омбре Син Кара…

— «Человек без лица», — перевел Хэтфилд, размышляя о том, какой же действительно смысл мог быть вложен в это испанское выражение. Он слишком хорошо знал эту цветущую землю и ее людей, чтобы воспринимать подобные обороты буквально.

— Ты хочешь сказать, что у него лица не видно, или у него шрамы на лице?

Мануэль медленно кивнул.

— Си, — сказал он, — эль сикатрис, шрам, да, он без лица.

Хэтфилду пришлось удовлетвориться этим.

— А люди, которые с ним? — спросил он.

Мануэль просто зашипел от злости:

— Они дьяволы!

— Ну да, конечно, я понимаю, они дьяволы — для тебя — согласился рейнджер. — И никто из тех людей так и не вернулся?

Глаза Мануэля нервно бегали. Он облизал запекшиеся губы. На его морщинистом лице отразилась целая гамма разноречивых переживаний. Он страдал. Наконец его прорвало — он заговорил быстро и горячо.

— Нет, Капитан! Некоторые вернулись — чтобы умереть!

Хэтфилд хотел было переспросить, но мексиканец опередил его.

— Погоди, Капитан, погоди! И сейчас здесь еще есть один из тех, кто вернулся. Хочешь увидеть его, Капитан?

— Конечно! Я бы хотел послушать, что он расскажет.

— Ничего ты не услышишь. Капитан, — возразил Мануэль. — А вот увидеть — увидишь. Идем!

Гнедой конь Хэтфилда плелся шагом вслед за мексиканцем, который направился к какой-то жалкой хибаре в нескольких сотнях ярдов. Он постучал в дверь, пробормотал что-то по-испански и жестом предложил рейнджеру спешиться.

Доверив своего гнедого вечернему ветерку, Хэтфилд вошел вслед за мексиканцем.

Внутри было темно. Ему пришлось нагнуться, чтобы тульей своей широкополой шляпы не задеть низкую притолоку.

Хэтфилд помедлил минуту — дал глазам привыкнуть к темноте. Сначала он ничего не различал, только какие-то тени. Потом одна из этих теней оказалась древней старухой — скорее индианкой, чем мексиканкой. В дальнем углу комнаты стояла кровать, на ней что-то лежало, слегка шевелилось и издавало звуки, похожие на бормотание. Хэтфилд подошел поближе.

— Вот, — сказал Мануэль, — один из тех, кто вернулся оттуда.

Джим Хэтфилд наклонился над кроватью, пытаясь рассмотреть лежащего на ней человека.

То, что он увидел, когда-то было человеком. Теперь это было нечто, но не человек, скорее вещь. Это нечто корчилось медленно и непрерывно, как змея в спячке. Да, больше всего это жуткое, непрекращающееся шевеление напоминало Хэтфилду конвульсии какого-то мерзкого пресмыкающегося. Казалось, что в этом извивающемся теле под сморщенными мышцами нет костей. . Огромные пустые — невидящие — глазницы пялились в пространство. Из гноящейся беззубой язвы, зияющей на месте рта, вырывалось хрипение.

Почувствовав приступ тошноты, Хэтвилд выпрямился и невольно отступил назад, чтобы не видеть этой жуткой картины. Он подавил в себе чувство омерзения, на него накатила волна жалости — и тут же ее сменила слепящая ярость.

— Что с ним сделали? — В вопросе звучало непреклонное требование ответа.

Старый Мануэль пожал плечами, по-испански выразительно, и произнес сакраментальную фразу мексиканцев, которая всегда выручает их при встрече с непонятным:

— Кто знает?

Хэтфилд разглядывал лежащего. За годы службы ренджером он не раз видел следы изощреннейших пыток, порожденных испанской и индейской фантазией, но это было что-то новое.

— Какой-то яд, наверное, — предположил он. И вновь волна безумной ярости захлестнула все его существо. Ярости к тем, от кого исходила эта чудовищная жестокость.

Зачем они вернули это жалкое подобие человека в родную деревню? Для Хэтфилда, изучившего извилистые лабиринты скрытного мексиканского ума, причина была ясна. Это изощренная форма предупреждения, наглядный пример той участи, которая постигнет всякого, кто осмелится перечить воле хозяина или опрометчиво выразит неудовольствие работой, которую ему дадут. Хэтфилд преисполнился мрачной решимости побеседовать с этим самым «хозяином», как только личность его будет установлена, и беседа эта не сулила вышеупомянутому хозяину ничего хорошего.

А установить его личность, как считал рейнджер, будет не слишком трудно. Из того, что рассказал старый Мануэль, можно сделать вывод, что набранная таким образом рабочая сила использовалась где-то в горах Тинаха или неподалеку. Конкретное место нетрудно будет вычислить — методом исключения. В этой части Техаса есть несколько скотоводческих хозяйств, принадлежащим мексиканцам, а немного дальше на запад было еще несколько рудников, которыми владели мексиканцы или техасцы мексиканского происхождения.

— Кто-то балует в прибрежных поселках, — говорил капитан Билл Макдоуэл своему лучшему рейнджеру, давая новое задание. — Ко мне идут жалобы из этих поселков — обычные жалобы, как всегда. Ни черта в них не разберешь, ясно одно — что-то там не так. Может, какая-нибудь революция — там, за Рио-Гранде, и какой-нибудь бандит-выскочка провозгласил себя «генералом» и вопит «Свобода!». В смысле, свобода — для него — убивать и грабить кого хочешь, а для одураченных бедняг — свобода таскать ему каштаны из огня голыми руками. И при этом здорово обжигать себе пальцы. Эти партии не прочь при случае посеять смуту в поселках по эту сторону реки…

— Весьма вероятно, — заметил Хэтфилд.

— Прокатись туда, Джим. Может, успокоишь их, пока они не разыгрались всерьез. У нас сейчас не хватает сил на пограничную заваруху в этом районе, и в ближайшее время, видимо, не будет — судя по тому, как идут дела на востоке и в районе Пэнхендла. Я со дня на день жду приказа отправлять туда ребят…

Объезжая речные поселки и по крупицам собирая информацию, Хэтфилд наткнулся на старого Мануэля Карденаса, с которым ему доводилось встречаться раньше по долгу службы. Мануэль, приведя его в эту жуткую хижину и предъявив жертву, дал верный ключ к пониманию того, что происходит в поселках.

— Так ты говоришь, это не первый, кто вернулся оттуда? — неожиданно спросил Хэтфилд.

— Еще двое вернулись, — ответил Мануэль.

— И каждый раз, после возвращения кого-нибудь из них, эти дьяволы на лошадях, про которых ты говорил, устраивали ночью набег, не так ли?

— Святый Боже! Откуда Капитан знает об этом? — воскликнул потрясенный Мануэль.

— И каждый раз они уводили с собой людей, не так ли амиго?

— Да, Капитан, но…

— И это значит, что скоро они опять пожалуют, верно?

Старик нервно облизал пересохшие губы.

— Капитан, — прошептал он с отчаянием в голосе.

— Не тревожься, старина, — мягко перебил его Хэтфилд. — Сдается мне, это будет их последний визит.

Мануэль заглянул в глаза рейнджера. Они были холодны, как колючее зимнее солнце.

И старик понял, что он не солжет — все будет так, как сказал этот человек.

— Одинокий Волк, я с тобой, — еле слышно прошептал мексиканец.

Глава 2

Старый Мануэль вместе со своей гибкой, быстроглазой дочерью жил в небольшом домике на краю города. Роза — так звали девушку — вела хозяйство, а отец, опытный взрывник, работал на одном из рудников, принадлежащих американцам, сразу за рекой, на мексиканской стороне, и неплохо зарабатывал. Роза горячо поддержала отца, когда тот предложил Хэтфилду остановиться и устроить свой штаб в их доме.

Этой ночью, когда Хэтфилд, сидя на своей койке в маленькой комнатке под скатом крыши, курил в тишине, мысли его постоянно уносились в убогую глинобитную хижину, где на кровати умирал человек. Одинокий Волк уже побеседовал с местным врачом. Тот признал, что не в состоянии классифицировать таинственное заболевание.

— Никогда ранее, сеньор, не доводилось мне встречать таких симптомов, — отвечал с чисто испанской учтивостью доктор на вопрос Хэтфилда. Яд? Может быть, но если так, то состав его мне незнаком. Какое-то вещество раздражающего действия чудовищной силы. Как применялось — не могу сказать. Если это болезнь, то в наших местах она встречается впервые…

В те времена, когда был еще жив отец, когда их ранчо еще не пошло с молотка, Джим Хэтфилд провел пару лет в колледже, много путешествовал и даже однажды летом, во время каникул, побывал на Востоке. Там, в этом краю чудес и тайн, он повидал кое-что такое, что до сих пор тревожило его память…

— А, может быть, это что-нибудь вроде проказы или бубонной чумы? — спросил Хэтфилд.

Пожилой врач пожал плечами.

— Возможно, — согласился он. — В странах Востока встречаются заболевания, о которых наш западный мир знает очень мало. Это, конечно, не проказа, но вполне может оказаться, что это какое-нибудь родственное ей заболевание. Я думал об этом, рылся в справочниках, опрашивал местных стариков, но подтверждения не получил, хотя в принципе и допускаю такую возможность… Но не исключено, что это какой-то сильнодействующий яд… Этот человек? Он не проживет и двух дней…

Хэтфилд кивнул. В голове его зрел план, о котором он не сказал доктору. Собственно говоря, он давно решил, если представится возможность, отправить тело в медицинский колледж для вскрытия и исследования. Но это потом, ведь бедняга еще не покончил свои счеты с жизнью.

Стояла ясная ночь, белое сияние луны затмевало звезды, превращая их в россыпь серебряной пыли на иссиня-черном бархате неба. Воздух был неподвижен, но еле уловимый шепот трав выдавал волшебное прикосновение невидимых губ — свежесть росы, прохладу легкого ветерка…

В такую ночь слышен каждый звук, и Хэтфилд уловил частый топот множества копыт вдалеке.

Другие тоже услышали топот. Когда Одинокий Волк шагнул за дверь хижины и пошел в сторону маленькой площади — плази, вокруг которой раскинулся городок, он увидел как съеженные, крадущиеся фигуры выползают из дверей своих убогих бревенчатых или глинобитных хижин и со страхом всматриваются в таинственную тьму, там, на севере, где зловещие черные горы клыками вгрызались в небо, залитое лунным серебром.

Тут и там стояли группы встревоженных людей. Отовсюду доносилось бормотание. Вновь и вновь звучала одна и та же фраза: «Лос кабальерос де ла ноче! Лос кабальерос!»

— Всадники! Ночные всадники! — повторил Хэтфилд по-английски, — да, точно, это они. Ну, похоже, представление начинается!

Отстегнув ремешки на кобурах своих «Кольтов», он замер, и высокая его фигура казалась во тьме гранитным монументом. Из-под широкополой шляпы мерцали серые глаза.

Стук множества копыт становился все громче и громче. Их дробь все нарастала в напряженной тишине, покуда раскаты этих бешеных кастаньет не заполнили все вокруг. Отдельные удары слились в ровный гул, который вдруг резко оборвался оглушительной тишиной, когда конная группа, ворвавшаяся на площадь, остановилась как вкопанная, раздирая губы взмыленных лошадей жестокими мексиканскими удилами.

Нескончаемую минуту длилась тишина, не нарушаемая ничем кроме тихого позвякивания сбруи да хрипения загнанных лошадей. Зловещие фигуры всадников были неподвижны, их сомбреро надвинуты низко на глаза, а подбородки прикрыты полами черных плащей.

Над толпой трепещущих пеонов вознесся вздох, как будто все они выдохнули по сигналу, а затем можно было слышать только нервное шарканье множества ног.

А всадники все молчали, как каменные. Хэтфилду их замысел был предельно ясен: жуткий свет луны внушающий суеверный страх, дрожащие тени испуганных людей, группа всадников — зловещая, неподвижная — все это должно было вселять ужас в души пеонов и парализовать их рассудок, ибо несмотря на примесь испанской крови, они, по сути, оставались индейцами, со всеми присущими индейцам суевериями и безотчетным страхом перед неведомым. Смуглолицые жители прибрежных поселков не страдали недостатком физического мужества, они умели со стоическим безразличием смотреть в глаза смерти, без слова жалобы переносить ужасную боль. Но сейчас они столкнулись с чем-то таким, чего не могли понять, а потому — боялись. Сила их духа была подорвана, как и способность сопротивляться…

Раздался голос, резкий, властный, говоривший по-испански.

— Алькальд! Пусть выйдет алькальд!

Дрожащий мэр вышел вперед, шаркая ногами и с опаской поглядывал в сторону говорящего. Взгляд Хэтфилда тоже был обращен на всадника, который восседал на своем коне впереди остальных. Одинокий Волк всмотрелся — и глаза его расширились, челюсти сжались. а на скулах заиграли желваки. Он не мог поверить своим глазам: казалось, у этого человека нет лица! Нет лица в истинном значении этого слова. То, что можно было разглядеть между полями низко надвинутой шляпы и пышным платком на шее, не имело черт, это пространство было как-то стерто и размазано. На нем только пылали глубоко посаженные глаза. В этот момент много бы дал Хэтфилд за один луч солнечного света!

Человек без лица заговорил вновь громким звенящим голосом.

— Нужно десять человек, — сказал он, — десять мужчин для работы за хорошую плату. Хозяин приказал.

Старый алькальд наклонил свою седую голову, затем резко вскинул ее.

— Сеньор, — возразил он, — негоже нашим парням ездить туда, на север. Тот, кто оттуда вернулся, уже не живет…

Предводитель всадников ничего не сказал. Поднял руку — раздался щелчок, и длинная плеть рассекла лицо старика, которое обагрилось кровью. И тогда вперед вышел Джим Хэтфилд. Он отодвинул плечом ошеломленного мэра и повернулся к всадникам. Раздался его голос, в котором тяжело зазвенел металл:

— Слазьте с лошадей и становитесь здесь, вы все! Именем штата Техас вы арестованы!

Всадники не могли разглядеть его лица, но в слабом свете луны на груди у него сияла серебряная звезда рейнджера, а голос звучал властно. В течение минуты не было слышно ни звука. А затем Хэтфилд заметил отблеск металла в чьих-то руках, и реакция его была молниеносной.

Он пристрелил того, кто выхватил оружие, прежде, чем тот успел нажать на спусковой крючок.

Убитый рухнул на землю, и в тот же миг раздался грохот множества выстрелов. Длинные «Кольты» Хэтфилда изрыгали пламя. В темной массе всадников ответные выстрелы сверкали, как молнии по краям грозовой тучи.

Пеоны в ужасе бросились врассыпную. Только старый Мануэль Карданас вытащил из-под полы своего плаща допотопный седельный пистолет, и тот грохотал до тех пор, пока вдруг затвор не звякнул по пробитому капсюлю — осечка! От страшного толчка в грудь Хэтфилд откинулся назад, но устоял на ногах.

Прошли три долгих мгновения — и бой был окончен. Всадники, нахлестывая обезумевших лошадей, спешно покидали поле ночного сражения. Шестеро из них неподвижно лежали в пыли. Седьмой откинулся навзничь в своем седле, когда вдогонку бегущим просвистела последняя пуля, выпущенная Одиноким Волком.

Лицо Хэтфилда стало пепельно-серым и застыло, как каменное, кровь текла изо рта и пульсирующей струйкой била из маленькой синеватой ранки на груди, слева. Негнущимися ногами он сделал несколько шагов и остановился возле неподвижного тела, вглядываясь в искаженное лицо одного из убитых.

Невидящий взгляд широко раскрытых глаз бандита был устремлен в небо, залитое лунным светом. Было в этом мертвом лице нечто такое, чего менее наблюдательный человек мог бы и не заметить, если к тому же внимание его притуплено болью. Но от Хэтфилда это нечто не ускользнуло, и глаза его сузились. Какую-то минуту он вглядывался, не веря своим глазам и неспеша убирая свои разряженные «Кольты» в кобуры. Потом его крупная фигура покачнулась и рухнула в пыль рядом с убитым.

Мануэль оставил попытки перезарядить свое неуклюжее оружие и, спотыкаясь, бросился к Хэтфилду.

Стремглав примчалась Роза, за ней подошли другие. Мануэль торопливо осмотрел раненого. Через минуту появился доктор. Над обнаженным торсом рейнджера взгляды доктора и Мануэля встретились. Старик печально покачал головой.

— Не выживет.

Доктор кивнул, нехотя соглашаясь. Красивые губы Розы сжались, черные глаза вспыхнули гневом.

— Он будет жить! — воскликнула она. — Помогите же мне, растяпы! Вы то же самое говорили и раньше, — о других, а они и по сей день живы-здоровы!

Хэтфилда отнесли в дом и уложили на кушетку. Настоем трав, известных только индейским женщинам, юная мексиканка омыла его рану, умело перевязала его — и сильнейшее кровотечение прекратилось. В предрассветных сумерках рейнджер лежал неподвижный и белый, как мел, но все-таки дышал, хотя так слабо, что было почти невозможно заметить как поднимается и опускается его широкая грудь. Роза и отец вопросительно смотрели друг на друга. Наконец девушка заговорила:

— Есть только одна надежда, падре, — сказала она.

Старый Мануэль понимающе кивнул.

— Да. Это сеньор Пейдж.

На лице девушки с запавшими от волнения и усталости глазами отразилось сомнение.

— Ты думаешь, он согласится помочь? Этот человек — не нашей крови.

— Я попытаюсь его уговорить — ничего лучшего не придумаешь, — ответил Мануэль. — Приготовь поесть, а я оседлаю лошадь…

Двигаясь на северо-восток, старый Мануэль направлялся в сторону большого ранчо под названием «Плюс П», владельцем которого был человек с Востока по имени Нельсон Пейдж. Он купил эту землю и поселился тут всего года два назад.

Пейдж был затворником, из дому почти не показывался. Соседи его уважали, хоть он был не слишком разговорчив и они мало что знали о нем. По слухам, родом он отсюда, с Запада, но долго жил где-то на Востоке, а на склоне лет решил вернуться и последние годы провести здесь, на границе: он, как будто, любил индейцев и мексиканцев, со многими из них водил дружбу, а если кто-то обращался к нему за помощью, отказа никогда не было.

А вот своих белых соплеменников он, вроде бы, недолюбливал. Рассказывали, что там, на Востоке, в цивилизованных краях, Пейдж натерпелся разных бед: вроде бы, занимался бизнесом, но вероломные партнеры его обжулили, и вообще причинили массу неприятностей. Доктор-китаец спас его от смерти и тем завоевал его признательность.

Старик Мануэль добрался до ранчо «Плюс П» еще до полудня, и его сразу же впустили.

Нельсон Пейдж принял его в полутемной комнате с очень высоким потолком, которая служила ему библиотекой и кабинетом.

Хозяин ранчо сидел за громадным письменным столом, ноги его были укутаны теплым пледом. Стены большой затененной комнаты были затянуты черным бархатом. Свет настольной лампы уютно падал на сверкающую поверхность стола, наполовину заваленного книгами.

Пейдж сидел в глубоком кресле, откинувшись назад, в тень. Его красивое белое лицо было непроницаемым, а бесстрастный взгляд устремлен на мексиканца. Рядом с хозяином высилась гигантская фигура, это был врач-китаец Цянь — его неизменный спутник. Пейдж выслушал просьбу Мануэля. Затем взглянул на китайца — тот утвердительно кивнул головой.

— Я поеду с тобой и сделаю все, что смогу, — Цянь говорил на прекрасном английском языке без малейшего акцента. — Судя по всему, это безнадежно, но я поеду.

— Вот и хорошо, — произнес Пейдж звучным голосом. — Если тебе потребуется помощь — всегда обращайся ко мне, Мануэль.

— Спасибо, спасибо, сеньор! — воскликнул пеон.

Идя к выходу, он продолжал бормотать слова благодарности. Пейдж смотрел ему вслед. Лицо его было все так же бесстрастно…

Но отнюдь не бесстрастным было лицо китайца, когда он вглядывался в застывшие черты Хэтфилда, лежащего в домике Мануэля.

— Он белый! — сказал китаец, и это прозвучало, как обвинение. — Ты же знаешь, как мой господин относится к белым! Ты ведь говорил, что это твой родственник!

— Я сказал, что он мне как сын, — возразил он. — И это правда, сеньор. Так оно и есть. Этому человеку я обязан самой жизнью!

Глядя на белое лицо рейнджера, китаец задумался. Старик, наблюдая за ним, с тревогой ждал, что он скажет. Губы Розы беззвучно шевелились, как будто она молилась про себя. Цянь, казалось, взвешивает все «за» и «против» на весах своей непостижимой логики. Наконец на его лице отразилось принятое решение.

— Свети, — сказал он. — Дайте свет, как можно больше, и горячей воды.

Он щелкнул замком своего черного кожаного саквояжа и открыл его. Взгляду окружающих предстала целая коллекция сверкающих инструментов. Быстрыми, уверенными движениями сильных рук он обнажил широкую грудь Одинокого Волка. При виде искусно наложенных повязок и ароматических примочек он не смог скрыть одобрения, которое явственно отразилось в его раскосых восточных глазах.

Он взглянул на стройную мексиканку.

— Твоя работа?

Роза утвердительно кивнула.

Цянь заговорил бесстрастно, по своему обыкновению четко произнося каждое слово:

— Если этот человек выживет — а теперь я думаю, что он выживет — будет обязан жизнью этой женщине.

Роза стояла, не поднимая красивой головы, но ее влажные ликующие глаза сияли, как звезды…

Глава 3

Ночь, опустившаяся на огромное ранчо «Ригал», была трепетна и пуглива, как антилопа. Под ее темной мантией, отороченной тенями и расшитой звездами, таинственная бесконечность прерии шепотом отзывалась на музыку ветра. Холмы, скалы и вздыбленные утесы казались во тьме огромными, пугающими в неясном мареве ночи. Запекшимися ранами темнели каньоны, края их серебрились, отражая рассеянный свет, сочатся сквозь бесконечность опрокинутой небесной чаши.

Клочки пустыни напоминали во тьме вкрапления выбеленных временем истлевших костей. Они как будто светились, отдавая впитанное ими сияние звезд и жалкие остатки солнечного тепла.

От берегов величественной Рио-Гранде вплоть до зловещих нагромождений гор Тинаха и дальше вглубь их нехоженых лабиринтов простиралось огромное ранчо, размерами с небольшой восточный штат. По долинам, поросшим кустарником, по каньонам и склонам крутых холмов бродили здесь огромные стада ганадо — здешней породы коров. Откормленных, холеных коров, ибо под здешним горячим солнцем и ласковыми дождями произрастали роскошные сочные травы — кудрявые мескитовые бобы, мясистая бизонья трава, а также не менее питательные, но более выносливые кустарники.

Стража охраняла рубежи этих владений, надежная стража — надежные часовые из дуба и других прочных пород деревьев. Колонна глубоко врытых в землю столбов, повторяя изгибы ландшафта, стояла на своей бессонной и вечной страже. И от столба к столбу тянулись туго натянутые ряды колючей проволоки. Ибо ранчо Ригал, несмотря на свои гигантские размеры, было огорожено. Огороженное ранчо — прямо в сердце бескрайней прерии!

Владел этим ранчо дон Себастиан Гомес. Перебравшись сюда из Мексики и купив эти богатые земли, он поначалу называл свое владение Эль Рей — Король. В силу местных привычек испанское Эль Рей вскоре превратилось в английское Ригал — Королевский, и дон Себастиан, изысканный джентльмен, не стал перечить соседям и сам с тех пор всегда называл свое ранчо — «Ригал». Его тавром было ЛР — «Лежащее Р».

Это было еще до распри с кланом Маккой. Глава этого клана старик Анси Маккой, ненавидел мексиканцев и все мексиканское. Ветеран войны с Мексикой возрастом под девяносто лет лелеял свою ненависть с тех самых пор, когда, раненый мексиканской пулей, он на всю жизнь остался калекой. Маккоя взбесило появление по соседству мексиканского «гидальго», хотя ту войну все давно забыли, если не считать горстки седобородых ветеранов. Злобный и ядовитый, как гремучая змея, которой наступили на хвост, старый вояка умудрился-таки затеять ссору из-за какого-то пустяка, да еще втянул в, нее некоторых своих друзей и знакомых.

Началось все с того, что дон Себастиан, обиженный и возмущенный несправедливостью соседей-американцев, прекратил с ними всякое общение и обнес изгородью свое ранчо. Старик Анси очень скоро почувствовал, что ненависть испанца может быть такой же колючей и ядовитой, как и все, что произрастает в горах Кентукки.

Вакерос дона Себастиана, стройные смуглолицые парни, которые почти ничем не отличались от ковбоев Техаса, получили приказ охранять границы огромного ранчо и немедленно удалять за его пределы всех непрошеных гостей.

В стране, где единственным законом до сих пор оставался «Кольт», неизменный спутник каждого, такой приказ не способствовал укреплению мира и добрососедства.

Старик Анси Маккой ни разу в жизни не испытывал чувства страха, и дон Себастиан, хотя и получил некоторое образование, тоже не боялся ничего на свете.

Поначалу симпатии остальных соседей поровну разделились между враждующими сторонами, но потом, когда дон Себастиан огородил свое ранчо, симпатии стали склоняться не в его пользу. Скотоводы Западного Техаса терпеть не могут колючую проволоку и всякого, кто ею пользуется.

В результате гордый испанец удалился в свое огромное поместье и постепенно превратился в затворника. Но о перемирии не могло быть и речи, и в округе стало неспокойно.

Ранчо «Ригал», помимо прочего, могло похвастать лучшими охотничьими угодьями во всей округе. Горы Тиноха изобиловали дичью, а участок, обнесенный ржавой колючей проволокой, стал своего рода заповедником. Молодые скотоводы, рисковые парни, наведывались туда, за изгородь, и порой возвращались с полными сумками добычи. Но иногда им приходилось весьма, поспешно уносить ноги под свист пуль и крики мексиканских вакерос дона Себастиана. Многим смельчакам довелось отведать кнута или мастерски брошенного лассо. Один ковбой, которого изрядно отделали кнутом, схватил свой дробовик и принялся палить, буквально изрешетив своих мучителей мелкой дробью. Ему ответили тем же. Подобные происшествия подливали масла в огонь вражды, пылавшей по обе стороны изгороди.

— Вот попомните эти слова, — без убийства тут не обойдется, — говаривали старожилы.

Другие недобро поглядывали туда, где простиралось огромное ранчо Гомеса: «Черт бы его побрал, проклятый чумазый, делать ему нечего, приперся сюда — заборы ставить, землю огораживать». Кто-нибудь более трезвомыслящий, бывало, замечал: «Я бы, пожалуй, не стал называть дона Себастиана чумазым».

— А как же его называть? Конечно чумазый! Всякий, кто приперся оттуда, из-за Рио-Гранде — чумазый, — твердили упрямцы. — Если так дальше пойдет — беды не миновать, рано или поздно полыхнет вся округа, вот увидите!

Уолт Харди и его брат Том прекрасно знали, как обстоят дела, когда однажды лунной ночью, под свист ветра, они пролезли через изгородь неподалеку от того места, где землю вздыбливают первые отроги гор Тинаха. Они понимали, что рискуют, когда глубокой ночью под лунным сиянием двинулись в путь по ту сторону изгороди, и их воровато крадущиеся, но целеустремленные тени терялись в компании других теней — бешено пляшущих, по воле ветра — деревьев и причудливых кактусов.

Уолт и Том шли охотиться на куропаток. Там, в горах, можно не опасаться дона Себастиана. Добраться до гор — вот в чем была проблема. Конечно, само собой, безопаснее было бы сначала забраться подальше в горы, а там уж вступить в пределы ранчо Гомеса, но это гораздо труднее. Уолт и Том предпочли рискнуть, и вместо того, чтобы сделать крюк, двинулись на север вдоль западного края Каньона Дьявола, где будет сравнительно легко пройти по крутым, скалистым, изломанным склонам, которые лежат к западу от ограды ранчо Ригал. Легко, но и опасно — а этим сорви-головам того только и надо. Они двигались перебежками, стараясь Держаться в тени. Чувство опасности будоражило, они тихо посмеивались, и, по мере приближения к предгорьям, возбуждение их возрастало. Они были теперь в нескольких милях к востоку от изгороди и шагали вдоль кромки зловещей пропасти, из черных глубин которой доносился шум воды, скрытой от глаз нависшими скалами.

Считалось, что до сих пор еще никто никогда не проникал в Каньон Дьявола, да и вряд ли кому-нибудь в здравом уме придет в голову сунуться туда в будущем. Правда, рассказывали о каких-то старателях, которые якобы, спустились в каньон на веревках — и больше их никто не видел. Но толком никто ничего не знал, и скорее всего, это были просто россказни, высосанные из пальца, чтобы веселее было коротать долгие зимние вечера.

Ни старателям, никому другому незачем было лезть в Каньон Дьявола. Давным-давно все знали точно и наверняка, что никаких полезных ископаемых в горах Тинаха нет, и потому весьма сомнительно, чтобы кто-нибудь попытался исследовать мрачный замкнутый каньон, по стенам которого невозможно подняться, а на дне сплелись непролазные дикие заросли, сквозь которые солнечными днями кое-где тускло отсвечивает камень или блестит вода. В том месте, где сейчас пробирались братья Харди, недалеко от южной торцевой стены каньона, глубина его составляла около ста футов. А миль на двадцать севернее, уже в горах, каньон достигал не менее двух тысяч футов в глубину. Кусты стали реже, и братья, прижимая к груди свои дробовики, пустились бегом, чтобы быстрее пересечь широкую полосу лунного света. Ветер трепал их одежду и свистел в ушах. А потом вдруг просвистело что-то другое, и от этого, свиста сердце бешено заколотилось.

Том и Уолт услышали этот зловещий свист, а потом — звонкое металлическое «дзинь!», которое эхом забилось среди камней и деревьев.

— Бежим! — рявкнул старший брат. — Эти собаки нас засекли!

Том повиновался и побежал, низко пригнув голову, и сложившись пополам. Он почти стлался по земле. Черный склон с целым лабиринтом лощин, оврагов, вымоин — был уже близко. Только бы дотянуть до него, а там, в этой своеобразной крепости, мексиканцы их не достанут. Лошади там бесполезны, а пешком по горам мотаться — в этом деле вакерос не сильны. Остановятся в начале скалистого склона и будут орать ругательства на двух языках и палить из винтовок, да так, чтобы, не дай Бог, не задеть кого из беглецов, а после поскачут назад, посмеиваясь, — довольные собой и надеясь, что следующий раз судьба будет к ним благосклоннее. Такое уже случалось и тем все и кончалось…

Но в этот миг пуля просвистела так близко, что было уже не до шуток, хотя Том усмехался на бегу, инстинктивно пригибаясь. И тут он услышал еще одну: она завизжала, а потом глухо ударила во что-то мягкое. Звук был жуткий, отвратительный. От него у Тома мурашки поползли по спине. Тут же он услышал какое-то странное тихое покашливание, а потом стук камней за спиной, как будто их кто-то подбросил ногой. Том резко остановился на бегу, заскользив по инерции, потом круто развернулся и, не веря глазам, увидел своего брата Уолта, распростертого на земле.

Не замечая пуль, которые свистели над головой и поднимали облачка пыли, впиваясь в землю прямо у ног, Том пробежал несколько шагов назад и опустился на колени возле неподвижного тела. Одного взгляда было достаточно. На шее Уолта, сзади, была маленькая синяя ранка, а спереди пуля, расплющившаяся при ударе в позвонок, вырвала кусок тела. Уолт умер раньше, чем рухнул на землю. Обезумевший Том разразился проклятиями и вскочил на ноги, сжимая в руках дробовик. Тут же еще одна пуля чиркнула его по щеке, оставив багровый шрам. Другая — продырявила рукав куртки. Он вскинул дробовик, прижал приклад к плечу, и в этот миг спасительный здравый смысл вернулся к нему. Своим жалким оружием он не мог причинить вреда летевшим на него всадникам. Оба брата оставили свои «Кольты» дома, чтобы легче было идти.

«Если меня здесь убьют, Уолту это не поможет. И рассчитаться с этими грязными скотами будет некому», — пробормотал он сквозь зубы и, развернувшись, бросился в кустарник. Погоня была уже рядом. Его пылающая ярость остывала и превращалась в твердую, холодную решимость — отомстить! Он бежал быстрее ветра, пригибаясь и петляя. Позади неслась погоня. Над головой свистели пули.

Вдруг Том рухнул на бегу, как подстреленный заяц. Вскочил на ноги ошеломленный, с разбитым в кровь лицом. Пуля задела его чуть выше виска. Это была всего лишь царапина, но от неожиданности он споткнулся и при падении сильно ушибся. Теперь он вновь нырнул под защиту кустарника, а в ушах звучали торжествующие крики преследователей. Том, низко согнувшись, ломился сквозь кусты, как безумный, кровь и пот застилали глаза, он ничего не видел. И не увидел черной пропасти, разверзшейся у его ног, когда он прорвался сквозь крайние кусты. С криком ужаса и отчаяния он рухнул в провал каньона. Из темной бездны доносился его удаляющийся вопль, потом резко оборвался. Через мгновение долетел звук далекого всплеска. Потом — только шум бегущей воды.

Тонкие крадущиеся фигуры скользили меж кустов. Преследователи услышали отчаянный вопль и поняли, что он означает. Но они хотели убедиться. Прошло еще много времени, прежде чем они обнаружили сломанный куст в том месте, где ковбой сорвался с кромки обрыва. Опытному взгляду здесь все было ясно. Без сомнения, на этом месте Том Харди встретил свою смерть.

Преследователи сошлись вместе, поговорили о чем-то, потом исчезли. Несколько минут спустя тело Уолта Харди проволокли сквозь кустарник и сбросили в пропасть. Вновь послышался далекий всплеск. Луна, ужаснувшись, спрятала лицо за покровом облаков. Глаза звезд замутились непролитыми слезами. В сгущающейся тьме послышался затихающий стук копыт.

В черном чреве каньона невидимая вода пела погребальную песнь.

На гребне невысокого холма зловещая банда ненадолго остановилась. Вожак, высокий, широкоплечий, с лицом, скрытым платком-серапе так, что из-под широких полей сомбреро только блестели глаза, повернувшись на северо-восток, устремил взгляд туда, где в деревне на берегу реки в хижине Мануэля Карденаса лежал раненый. С минуту он, казалось, колебался, поглядывая на небо, уже тронутое бледной краской серого рассвета. Потом проговорил резким голосом по-испански:

— Уже поздно. К тому же сегодня у нас есть другие дела. А туда поедем через два дня, сразу после полуночи. Ортего, смотри, чтобы все было готово, как я сказал. Вперед!

Круто развернувшись, банда с бешеным топотом понеслась на север, туда, где мрачной тенью высились горы Тинаха.

Глава 4

Джим Хэтфилд, все еще слабый, но быстро набирающий силу, сидел на краешке своей кушетки в нижней комнате дома Мануэля Карденаса. Роза наблюдала за ним с опаской и неодобрением. А когда Хэтфилд медленно поднялся на ноги, она начала бранить его журчащим голосом. Рейнджер, взглянув на ее встревоженное лицо, улыбнулся.

— Все будет хорошо, сеньорита. Я просто пройдусь до двери и назад — в первый раз. Хочу посмотреть, как это у меня получится…

Получилось у него совсем неплохо для человека, который недавно был на волосок от смерти. Правда, рана его после того, как ее обработал Цянь, заживала быстро и без каких-либо осложнений. Роза ухаживала за ним толково и умело — это и был тот последний штрих, которого недоставало для полной картины исцеления. Хэтфилд чувствовал, как силы буквально вливаются в него с каждым часом. Добравшись до двери, он остановился, упершись рукой в косяк, и посмотрел на залитую солнцем площадь. Невдалеке от дома увидел двух парней, слоняющихся без дела с тяжелыми винтовками в корявых крестьянских руках. Когда они заметили рейнджера, смуглые лица расплылись в широких улыбках, оба дружелюбно замахали руками. Хэтфилд помахал им в ответ и повернулся к Розе.

— Кто это, что они здесь делают? — спросил он.

Роза по-испански красноречиво пожала плечами.

— Они охраняют, — сказала она твердо. — С этими ночными всадниками рисковать нельзя. Что, если они опять устроят набег? Шестеро из них отправились на тот свет благодаря тебе, Капитан, но остальные знают, что ты жив и находишься здесь. Вот наши парни и стерегут день и ночь. Ты вернул нашим мужчинам мужество, Капитан. Пусть только сунутся эти ночные гости. Мы их больше не боимся!

Хэтфилд кивнул в знак понимания и благодарности.

— Скоро должен возвратиться твой отец, — заметил он.

Роза вышла в соседнюю комнату и подошла к окну, выходившему на запад. Вернувшись, сказала:

— Сюда скачут двое.

— Это, должно быть, твой отец и капитан Билл, — оживился Хэтфилд.

Нежная рука Розы коснулась его плеча.

— Отдохни, Капитан. Ты еще не совсем окреп.

— Я лошадь могу поднять, — усмехнулся в ответ Хэтфилд.

И все же позволил отвести себя назад, в постель.

Он полулежал, обложенный подушками со всех сторон, когда совсем рядом, за дверью, раздался стук копыт. Через минуту в комнату вошел Мануэль Карденас, а с ним еще один человек — пожилой, высокий, с колючими голубыми глазами. В усах пробивалась седина. Когда его взгляд остановился на Хэтфилде, в глазах отразилось чувство облегчения.

— Ну, вижу, бездельничаешь, как всегда, — проворчал он дружелюбно.

Хэтфилд улыбнулся, и они крепко пожали друг другу руки.

— А теперь рассказывай все как есть, — сказал капитан Макдоуэл.

Хэтфилд начал свой рассказ. Старый шеф рейнджеров молча слушал, пощипывая ус. Когда Хэтфилд закончил, глаза Макдоуэла были холодны как лед.

— Я бы хотел остаться здесь, раскопать это дело до конца, сэр, — подвел черту Одинокий Волк.

— Я тебя понимаю, — согласился капитан Билл, — и с этой бандой, конечно, надо кончать. Нельзя допустить, чтобы это сошло им с рук — стрелять в рейнджеров при исполнении служебных обязанностей. Да, Джим, оставайся здесь, раскручивай это дело, хотя ты нам и в других местах тоже нужен позарез — при нынешнем положении в округе Пэнхэндл, и в районе Черо Диабле. Ни одного лишнего, каждый человек на счету, а здесь, в округе, просят целый отряд! Займись этой бандой, Джим!

Хэтфилд ничего не ответил, но глядя в его суровое лицо, Макдоуэл вспомнил случай, произошедший с ним много лет назад в одной индейской деревушке.

Пойманного кем-то орла привязали за лапу к жерди на лужайке, а вокруг, на деревьях, тучи крикливых ворон глумливо горланили, осыпали издевательским карканьем царя птиц, лишенного свободы. Орел не издавал ни звука, только смотрел свирепо и задумчиво, время от времени переминаясь с ноги на ногу и расправляя крылья.

Билл Макдоуэл был человек по-своему необычным. Сидя в седле, он какое-то время смотрел на царственную птицу. Потом вдруг бросил монету индейцу — хозяину орла, и, свесившись с седла, одним взмахом ножа перерезал шнур, которым был привязан крылатый пленник.

— А ну, покажи этим тварям, приятель! — крикнул он, подтолкнув освобожденную птицу.

Могучие крылья стремительно расправились, и огромный орел взмыл ввысь. Он издал только один яростный дикий крик — и в тот же миг все небо заполнило мятущееся воронье: эти черные кляксы в ужасе кричали и улепетывали кто куда…

— Вот то же самое будет, когда и этот орел расправит крылья, — усмехнулся капитан Билл.

Воспоминание растаяло, и он снова увидел перед собой худое, бронзовое от загара лицо его лучшего рейнджера.

— Что такое, сэр? — спросил Хэтфилд.

— Ничего, — усмехнулся капитан Билл. — Просто я хотел сказать, что, кроме этой ночной банды, тебе придется заняться еще одним делом — это междоусобицей между ранчо, которым владеет старый дьявол Анси Маккой, и его соседом — доном Себастианом Гомесом. Между ними того и гляди вспыхнет настоящая война. Ко мне уже не раз обращались многие из местных — просят прислать отряд — остудить страсти. А тут, как назло, пару дней назад двое из людей Маккоя пошли поохотиться и проникли на территорию Гомеса. И до сих пор не вернулись. Маккой бьется об заклад, что, это люди Гомеса что-то сделали с парнями. Старый дьявол собирается ехать прочесать ранчо Ригал. А ты слышал, что это за человек: сказал — значит сделает.

Хзтфилд кивнул.

— А что собой представляет Гомес? Я слышал о нем, но ничего конкретного…

— Мексиканец испанского происхождения, — ответил Макдоуэл. — Десять лет назад перебрался сюда, купил ранчо у старика Тэрнера. Повздорил с Маккоем и огородил свой участок. По-моему, очень богат. ГОВОРЯТ, что у него есть какая-то собственность в Мексике — шахты, одна или две…

— Шахты?

— Так говорят. Но вряд ли они приносят прибыль. У мексиканцев это дело обычно бездарно поставлено.

Хэтфилд кивнул, глаза его стали холодными и задумчивыми.

— Значит, имеем шахты, — повторил он. — И, к тому же, мексиканец…

— Да, — сказал Билл. — Ну а я, Джим, поехал дальше, на восток. Мануэль говорит, доктор обещал, что ты скоро будешь на ногах и здоров как бык. Теперь, когда пулю извлекли, он говорит, все будет в порядке. Похоже, этот китаец знает свое дело. Доктор сказал Мануэлю, что пуля застряла совсем рядом с сердцем и уперлась в аорту — это большая такая артерия, по которой сердце качает кровь дальше. Он говорит, рано или поздно артерия от трения все равно прорвалась бы — вот туг тебе и пришел бы конец. Доктор клянется на целой стопке Библий, что пуля застряла в таком месте и так неудачно, что вытащить ее, не убив тебя при этом, было невозможно…

Хэтфилд мрачно кивнул.

— Я хочу повидать этого китайца и поблагодарить его. Мануэль говорит, он уехал сразу после операции сказал только, что мне больше ничего не нужно, — только хороший уход, а с этим Роза прекрасно справится. Она и впрямь справляется лучше некуда, — и он с благодарностью взглянул на темноглазую мексиканку, которая вспыхнула от удовольствия и потупила огромные черные глаза.

После того как Билл уехал, Хэтфилд позвал старика-мексиканца.

— Мануэль, я хочу перебраться наверх, в мою прежнюю комнату. Хватит мне занимать твое место. И вообще — вам с Розой будет удобнее.

— Но, Капитан, тебе пока нельзя подниматься по лестнице, ты еще слаб, — запротестовал Мануэль.

— Мне нужна нагрузка, чтобы окрепнуть, — ответил Хэтфилд. — Кроме того, там, наверху, будет спокойнее. Я не буду просыпаться утром, когда ты уходишь на работу, и смогу поспать подольше. — Хэтфилд выдвинул предлог, против которого Мануэль наверняка не стал бы возражать.

Тот еще сомневался, но в конце концов уступил.

В маленькой комнатке наверху, прямо под крышей, и впрямь было тихо, так что Хэтфилд уснул в этот день рано. Он крепко спал, а гигантский небесный циферблат вращался в сторону запада. Наступила и миновала полночь. Он все еще спал, когда две неясные фигуры крадучись скользнули из темной рощицы прямо к дому. Они двигались, неясные как призраки в тумане, но настолько целеустремленно и уверенно, как могут двигаться люди, хорошо знающие дорогу. Укрывшись во тьме под деревом, они отчетливо видели двух часовых у двери — те клевали носами, оперевшись на свои винтовки. Далеко, обойдя стороной вход в дом, неизвестные подошли к боковой стене. Минута — и вот они уже присели под окном и осторожно заглянули в скудно освещенную комнатушку. Буквально на расстоянии вытянутой руки от окна стояла кушетка. На ней лежал кто-то длинный, ровно сопя во сне.

У одного из незнакомцев, скорчившихся под окном, в руке был небольшой узелок из мешковины. Он с величайшей осторожностью развязал его и что-то извлек оттуда. Его пальцы сжимали это нечто с видимым усилием. Второй невольно подался назад. Это движение вызвало тихий шорох — камешек покатился под ногой. Раздалось еле слышное проклятие. Первый швырнул узелок в окно… Еще секунда — и эта парочка исчезла за углом хижины. Незнакомцы устремились в северном направлении и растворились во тьме.

Джим Хэтфилд спал крепко, но чутко, как человек, за которым на протяжении многих лет ходила по пятам опасность. Внезапно он проснулся, раскрыл глаза и замер в состоянии тревожного напряжения. Все чувства вдруг обострились до предела. В ушах эхом отдавался еле слышный звук покатившегося камушка. Прошла тревожная секунда — он ничего не слышал. Потом со стороны лестницы, ведущей вниз, в комнату Мануэля донесся глухой удар, а за ним — сдавленный вскрик и какое-то странное шуршание. Потом воцарилась полная тишина. Тишина, пронизанная неведомым ужасом.

Хэтфилд бесшумно опустил ноги на пол, сел, запахивая полы халата. Надел мягкие мексиканские сандалии, которые стояли тут же рядом. Потом выхватил из кобуры один из своих больших «Кольтов» и беззвучно скользнул к верхней площадке лестницы. Там он опустился на колени у перил и стал всматриваться в комнату внизу. Через секунду он при неясном свете одной масляной горелки увидел нечто такое, от чего ладонь, в которой он сжимал рукоятку «Кольта», стала влажной от холодного пота.

Кушетка, на которой сам Хэтфилд спал еще прошлой ночью и много ночей до того, стояла рядом с раскрытым окном. Сейчас на ней лежал Мануэль Карденас, оцепеневший, как в столбняке, в ужасе широко раскрыв глаза, затаив дыхание и не шевелясь. На груди у него, свесившись несколькими плотными кольцами, подняв голову и отведя ее назад, в агрессивной позе сидела громадная гремучая змея. Не какой-нибудь недомерок из пустыни, а одно из жутких чудовищ, какие встречаются в горах — полных шесть футов воплощенной погибели. Злобные змеиные глаза были красные, с зубов сочился яд, похожий на чернила. Мануэль смотрел в эти огненные глаза не отрываясь, прекрасно понимая, что, как бы он ни старался, ему не упредить молниеносный смертельный удар гремучей змеи; сознавая, что стоит только дрогнуть одному его мускулу, стоит ему только моргнуть и острые как иглы зубы в тот же миг вонзятся ему в лицо.

Хэтфилд все это тоже понимал, он знал, что человек не может долго выдерживать подобную неподвижность. В любую секунду мышцы, изнемогающие от напряжения, невольно дрогнут — и тогда взбешенная змея отреагирует мгновенно и смертоносно.

Рейнджер поднял тяжелый револьвер, но рука, обычно твердая и верная, сейчас предательски дрожала. Обливаясь потом, Хэтфилд пытался преодолеть слабость: он ведь потерял огромное количество крови. С того места, где он стоял, стрелять было неудобно: коптилка еле светила, пламя плясало.

— Если промажу — продырявлю Мануэля, — прошептали пересохшие губы. — Но змея все равно его прикончит!

Тело змеи вздулось, она отвела зловещую головку назад, изготовившись для броска. Страшным усилием воли Хэтфилд поборол дрожь в руке, его палец нажал на спусковой крючок.

Грохот выстрела слился с криком Мануэля. Мексиканец плашмя свалился на пол рядом с кушеткой, а Хэтфилд бросился вниз по лестнице. А на дальнем конце кушетки, извивалось и стегало хвостом тело змеи. Голова была снесена крупнокалиберной пулей.

— Укусила? — прокричал Хэтфилд.

— Нет, — выдохнул Мануэль. — Боже правый! Что…

Хэтфилд бросился к двери, распахнул ее и увидел двух ошеломленных часовых, они что-то несвязно бормотали спросонья.

— Туда, вокруг, за дом! — крикнул он и побежал вокруг дома, часовые за ним. Едва они добрались до северной стены дома, и повернули за угол — издали донесся стук копыт. Два всадника, выехав из рощицы, помчались на север под бледным светом луны.

Хэтфилд выхватил винтовку у одного из парней, вскинул, прицелился.

Прогремел выстрел, из ствола вырвался желтый язык пламени, взвилось облачко дыма. Вглядываясь сквозь рассеивающийся дым, Хэтфилд увидел, что одна из лошадей споткнулась и рухнула на полном скаку. Всадника выбросило из седла через голову лошади, но он как-то умудрился приземлиться на ноги, споткнулся, чуть не упал но все-таки удержал равновесие. Скакавший впереди его приятель оглянулся и резко натянул поводья, подняв лошадь на дыбы. Его спутник бросился вперед, догнал и вскочил на лошадь за его спиной.

Рейнджер вновь вскинул винтовку, вновь прицелился. И в этот миг пелена облаков скрыла луну. Хэтфилд выстрелил наугад и промахнулся. Когда луна вышла вновь, лошадь с двумя всадниками уже скрылась за дальней рощей.

Шатаясь от усталости, Хэтфилд направился к подстреленной лошади. К тому времени, когда он добрался до нее, она уже издохла. Сбруя на ней была предельно проста и практична — по такой сбруе определить хозяина невозможно. Но лошадь была с клеймом — тавро было четкое и легко прочитывалось — тавро ранчо «Лежащее Р».

Тяжело опираясь на плечо Мануэля, Хэтфилд вернулся в дом. Он чувствовал слабость и дрожь во всем теле. Мануэль осыпал его излияниями благодарности и вопросами.

— Забросили гремучую змею в окно, — сообщил ему рейнджер, — наверное, увидели, что часовые задремали. Да-а, хороши приемчики у этих парней!

Старика-мексиканца вдруг осенило.

— Капитан! — сказал он задыхаясь. — До вчерашнего дня ты все время спал на этом месте! Они знали об этом! Капитан, они ошиблись! Они думали, что это ты!

— Похоже на то, — согласился Хэтфилд.

К этому времени чуть ли не вся деревня собралась вокруг дома. Прибежал старик-доктор. Он, не слишком церемонясь, уложил рейнджера на кровать, с тревогой осмотрел его свежезалеченную рану, а потом внимательно обследовал и всего его. Наконец выдохнул с облегчением.

— Похоже, большого вреда вы себе не причинили. Но боюсь, сеньор, теперь вам придется пролежать здесь значительно дольше. Вам крупно повезло, что рана не открылась.

Хэтфилд кивнул, он был слишком слаб, чтобы отвечать, перед глазами плыли круги. Однако он приподнялся на локте и спросил:

— А кто тут поблизости метит свой скот таким тавро — «Лежащее Р»?

Мануэль минуту колебался.

— Капитан, это тавро ранчо Ригал, дона Себастиана Гомеса…

Глава 5

Когда братья Харди не вернулись с охоты, среди ковбоев возникло беспокойство. Оба работали у старика Анси Маккоя на его ранчо « — М». Приятели-ковбои знали о планах парней, видели их, когда они с дробовиками и сумками отправлялись на охоту. Когда после их ухода прошло две ночи и день, Блейн Хэтч, старший объездчик, отправился к Анси Маккою в большой серый хозяйский дом.

— Что-то тут не так, — сказал он хозяину. — Парни не собирались долго задерживаться в горах. Вчера к вечеру должны были уже вернуться домой. Может, неприятность какая вышла — поранились там или еще что, а может…

Хэтч, не любивший резких выражений, замялся. Старик был не столь сдержан.

— … а может, проклятый чумазый разделался с ними! — прорычал ранчеро, и его черные глаза, несмотря на возраст, блестящие, как у змеи, сверкнули из-под седых кустистых бровей. Со своим крючковатым носом, похожим на клюв, губами, собранными в куриную гузку, с выдвинутой вперед челюстью и острым подбородком, он напоминал Хэтчу старую хищную птицу.

— Все-таки, не думаю, чтобы Гомес пошел на такое, — попытался смягчить хозяина объездчик, — может, они…

— Может! — заорал Анси. — Попомнишь мои слова, Блейн, живыми ты их больше не увидишь — ни Тома, ни Уолта! Где-нибудь там, в зарослях, найдут их трупы! Собирай парней и отправляйтесь искать. Пошевеливайся, так тебя растак!

И Блейн Хэтч стал «пошевеливаться». Во главе своих молодцов со зверскими физиономиями он отправился к высоким железным воротам, которые преграждали путь к дому хозяина ранчо «Ригал».

— Они нас заметили, — сказал Хэтч и помахал рукой парням-вакерос, которые прохаживались за воротами с винтовками в руках.

— Черт бы их побрал! — проворчал Чет Мэдисон, небритый, с тяжелым подбородком и маленькими злыми глазками. Чет был крутого нрава, часто вступал в пререкания с уравновешенным Хэтчем. Ясно было, что он первый метил на место старшего объездчика, случись тому уйти.

Хэтч коротко и ясно изложил парням причину визита и потребовал разрешения обыскать территорию ранчо. Последовала словесная перепалка, и в конце концов дослали за доном Себастианом.

Дон Себастиан Гомес был прям и статен, как кипарис, несмотря на свои годы и седину, пробивающуюся в густых, черных как смоль, волосах. Глаза у него были темные, а кожа очень светлая, чего не мог скрыть даже бронзовый техасский загар. Тонкое лицо выражало привычку повелевать. Властность сквозила во всем его облике. От поколений предков, которые рождались, чтобы повелевать, унаследовал он эту властность, не терпящую возражений, гордость, надменность, даже жестокость.

Сначала он ответил отказом и две группы вооруженных людей в напряжении смотрели друг на друга сквозь колючую проволоку, готовые открыть огонь. Однако потом его управляющий Педро Зорилья, худой смуглый мексиканец, лицо которого было страшно изуродовано шрамами, наклонился к уху хозяина и зашептал что-то, кося глазом туда, где сизые грозовые тучи, гонимые резким ветром, клубились на горизонте и стремительно заволакивали край неба. Наконец дон Себастиан кивнул, нехотя уступая, круто развернулся на каблуках и направился к дому. Молчаливый приказчик отпер ворота и распахнул их перед гостями.

— Прошу вас, сеньоры, — пригласил он, ухмыляясь с издевательской учтивостью.

— Ну, и что тебя так забавляет? — проворчал Чет Мэдисон, пересекая границу ранчо.

Чуть позже он и сам это понял, когда ветер завыл вовсю и хлынул ливень, смывая все следы, которые могли остаться от пропавших ковбоев.

— Надул нас! — выругался Чет. — Этот, с рожей в шрамах, видел, что надвигается дождь. Понял, что все смоет! Поехали, обогнем нижнюю кромку каньона, может, найдем их след там, где они забрались за изгородь. Я примерно знаю, где они собирались влезть…

Поиски ничего не дали. Ни здесь, ни дальше в горах никаких следов не было. На следующий день, ближе к вечеру, поисковая группа возвращалась домой вдоль кромки Каньона Дьявола.

— Бьюсь об заклад, он разделался с ними и сбросил в эту проклятую дыру! — ворчал Чет Мэдисон. — Там внизу — река вырывается из-под скалы и прет с бешеной скоростью. Тела, наверняка, унесло. Теперь черта с два ты их найдешь! Да, так оно и было, я тебе говорю, можешь быть уверен!

— А может, пока мы тут рыщем, парни спокойно вернулись домой и теперь ждут нас, — с надеждой проговорил Хэтч.

— Ждут, как же! — огрызнулся Чет. — Мо-о-жет, — передразнил он Блейна.

Педро Зорилья, улыбаясь все так же издевательски, открыл им ворота.

Мэдисон мрачно посмотрел на мексиканца.

— С тобой, приятель, мы еще увидимся! — злобно пообещал он.

— Си! — Тихо ответил мексиканец. — Заходите к нам еще, сеньор.

Когда усталые ковбои вернулись после поисков на ранчо, братьев Харди там не было. Старый Анси Маккой изрыгал проклятья и сулил кровавую месть дону Себастиану и всему его племени. Дент Крейн, шериф округа, прослышав о случившемся, приехал на ранчо « — М». Ему с трудом удалось в конце концов вытянуть из старика Маккоя обещание не предпринимать неразумных шагов, пока нет никаких доказательств чьей-либо вины.

Судьба двух ковбоев осталась под покровом тайны. Шли месяцы, время сглаживало остроту события. И вдруг — Том Харди вернулся!

Когда серым дождливым утром он приполз к конюшне «-М», его сначала никто не узнал. Одного глаза не было, другим он почти ничего не видел. У него не осталось ни одного зуба и он был почти лысый. Скрюченные иссохшие руки были покрыты ужасными язвами, похожими на свежие ожоги. Одна рука была вывернута и бессильно висела вдоль тела. Впечатление было такое, как будто под этой измученной плотью не было костей — они растворились и превратились в бесформенную массу. Рот представлял собой гноящуюся рану, из которой с хрипом вырывались нечленораздельные звуки.

Анси Маккой, услышав шум, кое-как оделся и приковылял к конюшне. Том лежал на циновке. Из горла его вырывался хрип. Он явно истратил последнюю искру жизни, чтобы дотащить сюда свое изувеченное тело.

Старик, шепча проклятья, опустился на колени рядом с Мэдисоном и Хэтчем. Напрягая слух, уловил несвязные слова.

— Человек… без лица… дьявол, — хрипел умираюший ковбой.

Каждое слово давалось ему со страшным усилием, грудь вздымалась. Он давился, задыхался, елозил беззубыми челюстями.

— Без лица! — сорвался он на тонкий крик. Еще один спазм, еще хрип… А потом, когда страждущая душа покидала измученное тело:

— Я… я… скажите… Гомес… Гомес! — Выгнутая грудь опала, казалось, даже прогнулась. Лицо передернула судорога, а потом оно застыло. Том захрипел еще раз, из груди со свистом вырвался последний вздох, и парень затих в неподвижности, уставившись в пустоту единственным глазом в кровоподтеках.

Чет Мэдисон поднялся на ноги с каменным лицом. Старик Маккой изрыгал проклятья.

— Что они с ним сделали? — спросил ранчеро, и в голосе его звучал ужас.

Мэдисон смотрел на лицо Тома, испещренное шрамами, на жалкие иссохшие, изуродованные руки.

— Жгли его, кислотой или еще чем, — объявил Мэдисон. — Да, точно, это кислота! От кислоты бывают такие штуки. Вот какие фокусы проделывают проклятые чумазые!

Над толпой собравшихся разнесся ропот, похожий на глухое рычание волчьей стаи. Глаза горели, руки сжимались в железные кулаки.

— Что это он хотел сказать, как это «без лица»? — спросил кто-то.

— У него лица и не осталось, не видишь, что ли? — последовал ответ. Тот, кто спрашивал, покачал головой.

— Не думаю, чтоб он говорил про себя. Не похоже на то…

— Эта уродина приказчик, Пит Зорилья, у него тоже лица почти нет, — заметил седоватый пожилой ковбой. — Я слыхал, его однажды поймали индейцы племени яки и отделали своими ножами. Судя по роже, так оно и было.

— По мне, так он сам, как яки, — заметил другой. — А вот это, — и он указал на мертвого Тома, — похоже на работу этих дьяволов — яки.

— Разберемся! — Мрачно пообещал старик Анси. -И тогда… Ладно, сегодня у вас получка. Можно отправляться прямо сейчас за деньгами. Блейн, когда поедешь в город, зайди к шерифу, а потом займись похоронами бедняги Тома.

Кипя гневом, то и дело переругиваясь между собой ковбои ранчо «-М» поскакали в город.

Вегас был не просто ковбойским городком. Здесь пересекалась дюжина скотопрогонных трактов, два из них были кратчайшим и самым простым путем в Мексику, что считали серьезным преимуществом многие джентльмены, которые большую часть своего времени проводили в горах Тинаха, добывали деньги сомнительными способами, а тратить их приезжали в Вегас. Ковбои со здешних ранчо, разбросанных в радиусе пятидесяти миль, тоже приезжали сюда. По этим местам обычно прогоняли огромные стада, а охранявшие их парни с «Кольтами», на обратном пути тоже приостанавливались в Вегасе — с полными карманами долларов и массой свободного времени. Милях в двадцати к югу от Рио-Гранде было несколько рудников, принадлежащих в основном американцам и где работали американцы. Всякого рода проходимцев и шарлатанов тоже влекло сюда. Картежники и танцовщицы кабаре устремлялись в брызжущий жизнью город скотоводов и старателей снимать сливки и стричь купоны. Ну, а многочисленные держатели салунов, похоже, жили здесь всегда. В результате получалась гремучая смесь, особенно в дни выплаты жалованья.

На рудниках и в большинстве ранчо выплата жалованья назначалась по какому-то странному совпадению па одни и те же дни. Это отнюдь не способствовало воцарению покоя в городе. Парни с ранчо Маккоя добрались до города, все еще переругиваясь. Несколько человек настаивали на том, чтоб немедленно отправиться на ранчо Гомеса и разобраться с его людьми. Более трезвомыслящие, в том числе Хэтч, выступали против таких скороспелых решений. В конце концов даже самые агрессивные отступили, соблазнившись прелестями салуна «Первый шанс», который держал некто Холидей по кличке «Боров».

А затем свою руку приложила судьба или, скорее, ехидные боги гор Тинаха. Группа ковбоев ранчо «М» и дюжина вакерос дона Себастиана, подъехав с противоположных сторон, оказались у входа в салун «Первый шанс» в одну и ту же минуту.

— Черт бы вас побрал, проклятые убийцы, дрянь чумазая, змеиные глаза, так вас перетак! — злобно выкрикнул один из ковбоев Маккоя.

После этих слов на миг воцарилась мертвая тишина. Только лошади, стоя на месте, нетерпеливо били копытами и храпели. Казалось, все вокруг, предчувствуя надвигающуюся трагедию, затаило дыхание. Через мгновение улица взорвалась грохотом выстрелов.

Вакерос, которых было вдвое меньше, сломались первыми и, пришпоривая лошадей, бросились прочь из города, оборачиваясь на ходу и посылая смертоносный свинец через плечо. Трое из них остались на месте. Они лежали посреди пыльной улицы, раскинув руки. Блейн Хэтч тоже лежал в пыли, безмолвный и неподвижный. Рядом с ним лежал совсем юный парнишка, самый молодой ковбой Анси Маккоя, между его раскрытых глаз зияла черная ранка.

После этого происшествия ранчо «Ригал» превратилось в военный лагерь. Ранчо «М» — в другой такой же лагерь. Чет Мэдисон, занявший место приказчика, совещался со стариком Маккоем. Они планировали ночной рейд. Шериф Дент Крейн вызвал себе в помощь нескольких заместителей и предупредил обе враждующие стороны, чтобы те воздержались от агрессивных выпадов. Старик Маккой прямо сказал ему, чтобы он убирался к черту.

Дон Себастиан Гомес с ледяной учтивостью отклонил требование убрать вооруженные патрули с дорог, ведущих к его ранчо. Шериф Крейн не тешил себя иллюзиями. Надежды на мирное урегулирование конфликта почти не было.

— Междоусобица все равно вспухнет, чуть раньше или чуть позже, — мрачно заявил он своему заместителю Хилтону Хайпокетсу. Тот немедленно согласился с ним и принялся деловито чистить свою винтовку.

Поговаривали, что Нельсон Пейдж, который купил большое ранчо «плюс П» (Плюс Пи) к юго-западу от ранчо Маккоя отбил телеграмму губернатору штата с требованием прислать отряд рейнджеров.

— Черт возьми, я надеюсь, что его послушают, — заявил шериф Крейн. — Но при нынешнем положении дел на восточной границе и в округе Пэн Хэндл тоже, не говоря уже о беспорядках на нефтяных месторождениях на многое рассчитывать не приходится. Вот увидите ответ придет: «На усмотрение местных властей». Вот такой ответ он получит, попомните мои слова!

— Он здесь совсем недавно обосновался, — заметил Хайпокетс.

— Да, года два назад приехал с Востока. Но раньше он жил здесь, на Западе, давно, правда. Потом уехал, а пару лет назад вернулся, купил ранчо старика Тернера. Его почти не видно, хотя парень, вроде, ничего, все так говорят.

В напряжении прошла неделя, началась следующая. Вдоль изгороди ранчо «Ригал» то здесь, то там гремели выстрелы — вакерос дона Себастиана и ковбои Маккоя обменивались любезностями.

Затем Гомес посетил шерифа в его конторе.

— Я хочу заявить, что трое из моих людей исчезли четыре дня назад, — заявил он Крейну. — Я не рассчитываю, что их найдут живыми, но хочу, чтобы вы организовали поиски тел, чтобы их могли похоронить как подобает.

Когда гидальго ушел, шериф устало выругался. В этот момент в его кабинет вошел Хайпокетс. Он покачивал головой и прищелкивал языком.

— Тебе-то чего здесь нужно? — спросил Крейн.

Хайпокетс снял шляпу и вытер взмокший лоб.

— Мне срочно надо выпить! — заявил он. — Дент, я только что видел жуткую вещь. Три мексиканца притащили к доктору Остину какого-то парня, с виду вроде индейца. Он еле живой — бормочет что-то, ничего не разберешь. Весь покрытый язвами и какими-то ранами, вроде ожогами, как будто его жгли каленым железом. Док взялся было помогать ему, но бедняга отправился на тот свет раньше, чем тот успел что-нибудь сделать. Я был там, помогал доктору — подавал инструменты и все такое. Мы с доком хотели спросить у мексиканцев, что случилось с беднягой, глядь — а их уже и след простыл. Я бросился туда, сюда — все бестолку — нигде нет! — Хайпокетс нервно оглянулся по сторонам и заговорил тише. — Слушай, Дент, — сказал он, судя по виду, с этим парнем проделали то же самое, что и с беднягой Томом Харди. Послушай, что я тебе скажу. Что-то тут не так, в нашем округе творится что-то неладное. Похоже, завелась какая-то нешуточная банда, орудует по всей округе, точно тебе говорю, попомнишь мои слова.

— Похоже, вся дрянь с обоих берегов реки стекает к нам сюда, — пробормотал шериф с досадой.

— Да, я тут только что встретил одного возле салуна Холидея — шикарный экземпляр, вот такого роста красавец, верхом на великолепном гнедом, я такого в жизни не видел, мечта, а не лошадь!

— Бродяга-ковбой, что ли? — спросил шериф. Хайпокетс покачал головой.

— Да нет, на ковбоя не похож — хотя одет, как ковбой. Игрок, по-моему, черная шляпа, сюртук, белая сорочка, черный платок на шее. Хотя для игрока, пожалуй, слишком загорелый, но руки холеные, пальцы длинные, тонкие. Глаза обычные. Серые, блестящие и узкие такие. Я выхожу из салуна, а он как раз с коня слез, уставился на меня — взгляд, как будто видит тебя насквозь, видит, какая у тебя печенка — белая или красная, видит все твои потроха. Хотя он взглянул так, вскользь, между прочим, но если б этот фрукт уставился на меня в упор, я бы, пожалуй, унес ноги как можно скорей, только бы меня и видели!

Шериф Крейн хорошо знал Хайпокетса, известно ему было, с какой легкостью тот прибегал по любому поводу и без оного к услугам своего «Кольта», поэтому подобное заявление в его устах произвело на шерифа глубокое впечатление.

Глава 6

В салуне «Первый шанс» жизнь кипела вовсю. В городе собрались несколько групп ковбоев и ганфайтеров, отогнавших огромные стада на север, и теперь свободных. Шахты к югу от Рио-Гранде закрылись на праздник, и шахтеры толпами прибывали в город. Нависшая угроза междоусобицы только подогревала интерес: владельцы ранчо и ковбои не намерены были упустить ничего интересного, танцевальные и игорные залы работали на всю катушку, не говоря уж о прочих, более интересных заведениях. Салун Холидея по кличке «Боров» был самым большим и шикарным в Вегасе. Здесь собиралась самая солидная публика. Боров имел репутацию человека, который все делает по высшему классу. У него были Хорошенькие девочки, в основном сеньориты с миндалевидными глазами, и они прекрасно танцевали. Холидей продавал лучшее виски в округе и брал за него дорого. Он и сам напоминал одну из своих винных бочек, но большинство сходилось на том, что Боров — честный малый. У него были удивительно длинные волосатые руки, достающие чуть ли не до колен; ноги — кривые и толстые, широченные плечи. Шея тоже толстая и жилистая, как ствол ели. Глазки маленькие и игривые. Они прятались в складках жирного лица, испещренного морщинками от постоянной ухмылки; челюсть у него была тяжелая, нос маленький и вздернутый. Роскошная грива жестких, стального цвета с проседью волос была зачесана назад, оставляя открытым громадный куполообразный лоб. Он производил впечатление человека медлительного и неуклюжего, но мог без труда с места перепрыгнуть через высокую стойку, да еще и успевал хлопнуть в ладоши прежде чем приземлиться на другой стороне. Но эта полнота и кажущаяся медлительность до такой степени заводили в заблуждение, что некоторые агрессивные парни даже отваживались затевать с ним драки, это с Боровом-то!

— К утру эта публика будет стоять на ушах, — заметил старший бармен Холидея, вытирая пот с лица кухонным полотенцем. Еще такая рань, а я уже разливаю виски так, что стойка дымится!

Боров рассеянно кивнул, он был поглощен тем, что происходило за столом для покера в дальнем конце зала. Там обычно играли по-крупному. За всеми столами шла игра, весело вертелась рулетка, с сухим треском катились по деревянным столам кости, уже начал настраиваться оркестр.

За тем столом, который привлек внимание Холидея, сидели пятеро. Троих он знал, это были скотоводы, владельцы небольших ранчо. Четвертый был элегантный человек с маленькими черными горящими глазами на матовом лице, тонкими красными губами и крючковатым носом. Он был высок, строен, гибок. Тонкие, изящные руки ни на секунду не оставались в покое. Холидей, казалось, с одобрением скользнул по нему взглядом и сосредоточился на пятом, глядя на него задумчиво, оценивающе.

— А этот откуда взялся? — пробормотал он себе под нос. — Похоже, тертый калач, и с картами обращается мастерски. — Холидей изучающе разглядывал его наряд — длинный черный сюртук сидит великолепно, дорогие плисовые бриджи заправлены в начищенные до блеска сапоги. Картину дополняли бордовый жилет, ослепительно белая сорочка и, завязанный бантом тонкий черный шнурок вместо галстука. На голове была широкополая черная шляпа, низко надвинутая на глаза. От Холидея не ускользнуло, что тонкую талию незнакомца опоясывали сразу два пояса-патронташа.

— Настоящий игрок, по всем показателям, — пробубнил он себе под нос, — а руки-то точно, как у игрока. Ух ты! Да-а, высокий парень, ничего не скажешь! А плечи-то! Ты только посмотри! И глаза тоже необычные — цветом вроде как водопад морозным утром. Я так думаю, эти глаза ничего не упустят. Ну, ему придется смотреть в оба, с Майком Брокасом, тем, кого кличут «Ниггер», за карточным столом не очень-то расслабишься!

Взгляд Холидея снова скользнул по человеку с матовым лицом, и его маленькие глазки замерцали мрачно и угрожающе.

— Да, этого ублюдка я бы давным-давно выкинул отсюда к чертовой матери, если б только не Анси Маккой — души в нем не чает, — проворчал он. — Стоит появиться этому шакалу со змеиными глазками — неприятностей только и жди!

Некоторое время он молча наблюдал, как играет «Ниггер». Наконец бросил это занятие и проворчал с отвращением:

— Мухлюет как черт, мошенник, провалиться мне на этом месте, но схватить его за руку никому пока не удалось. Но вот если я когда-нибудь его поймаю…

Майк Брокас, по кличке «Ниггер», работал у Анси Маккоя, разумеется, когда не был занят картами. Когда он управлялся с лошадью, с веревкой, с тавром, ножом или «Кольтом» — тут равных ему не было; он пользовался славой лучшего следопыта к западу от реки Пекос. Его репутация игрока в покер тоже была достаточно хороша, но слегка размыта по краям, хотя никому пока еще не удалось прямо обвинить его в каком-нибудь мошенничестве. Может быть, это объяснялось тем, что его тонкие ловкие руки, которые мастерски управлялись с картами, столь же ловко владели тяжелым «Кольтом», который болтался у него на ремне — слева спереди, так как Брокас был непревзойденным мастером редкого стиля стрельбы — «перекрестного» (слева правой рукой выхватывал «Кольт»).

— Во всем штате Техас не найдется никого, кто смог бы потягаться с ним в этом деле, — любил повторять старик Анси.

Те, кому довелось видеть Ниггера Майка в деле, обычно не старались опровергать этого утверждения.

Майк был не слишком дружен с другими ковбоями Маккоя. Он предпочитал одиночество и, как правило, держался особняком. Кличка его объяснялась цветом кожи, а не происхождением. Майк был апач с примесью дурной белой крови. Он унаследовал все пороки обеих рас, а вот добродетелей — никаких. Старику Анси с его дьявольским характером доставляло удовольствие держать при себе чумазого черта, а другие ковбои ранчо «-М» из клановой солидарности терпели его возле себя но лишь терпели…

Пока Боров Холидей наблюдал, как в углу зала протекает игра в покер, по направлению к Вегасу с двух противоположных сторон скакали два всадника. Один из них — девушка, другой — мужчина. Мужчина натянул поводья возле платной конюшни и, поручив своего огромного черного коня заботам конюха, задал ему пару вопросов и направился вверх по Наггет-стрит, в сторону салуна «Первый шанс», озираясь по сторонам с видом человека, оказавшегося в незнакомом месте, где все ему ново и интересно. Девушка, которая въехала в город чуть позже, привязала к коновязи своего коренастого пегого и, время от времени кивая попадавшимся навстречу знакомым, зашагала вниз по той же улице, заглядывая в витрины магазинов, останавливаясь перед теми из них, которые особенно привлекали ее женское внимание, время от времени заходя внутрь и делая покупки. И везде ей приветливо улыбались и кивали, и делали это с глубоким почтением. Она была еще довольно далеко от салуна «Первый шанс», когда разразился скандал.

Человек, шагающий в сторону салуна с противоположной стороны, был к нему гораздо ближе.

За столом в углу играли тихо, как всегда играют по-крупному. Слышен был только мягкий шелест карт, позвякивание монет и односложные замечания, которыми время от времени обменивались игроки. Ставки делались молча, взятки сгребались тоже без слов.

Два игрока, здешние скотоводы, выигрывали, один проигрывал. Высокий незнакомец в черном сюртуке оставался при своих. Он играл тихо, был учтив, и взгляды трех фермеров то и дело останавливались на нем с явным одобрением. «Наверное, профессиональный игрок», — думали они про себя. — «Но честный малый, настоящий джентльмен». Однако в черном горящем взгляде Майка Брокаса никакого одобрения не было и в помине. Большой покер — это специфическая и, порой, очень утомительная игра. Кто-нибудь один может постоянна проигрывать, или еле-еле оставаться при своих, но игра такова, что именно этот бедняга может внушать дикое раздражение и ненависть другому неудачнику. И это не способствует укреплению дружеских чувств между ними, несмотря на то, что бедняга раз за разом уступает свой выигрыш другим партнерам. Именно так и развивались события за столом в углу салуна Холидея, по кличке Боров. Ниггер Майк стабильно проигрывал. Виноват в этом был высокий незнакомец. Раздача за раздачей портила Майку игру, причем тому шла карта, с которой обидно было проигрывать. Кроме того, он все время по-глупому, упускал верные выигрыши в пользу двух шустрых скотоводов. И в результате еле-еле оставался при своих. Ниггер Майк скрипел зубами, кривил свои тонкие губы, бросал на незнакомца бешеные взгляды. Высокий чужак не обращал внимания на его ярость. Только однажды, когда Майк пробормотал себе что-то под нос, он повернулся и уперся ровным взглядом своих серых глаз в лицо полукровки. Минуту Майк выдерживал его водянистый взгляд, потом заерзал и отвел глаза. Бешеный огонь в них погас, его сменило выражение лукавой деловитости — то самое выражение, которого все, кто его знал поближе, опасались больше, чем пламенных взоров. Незнакомец внешне никак не отреагировал на перемену происшедшего в Майке. По темному лицу метиса неуловимо пробежала довольная ухмылка, неуловимая, как тень стервятника над черной стоячей водой.

Холидей по-прежнему следил за их столом, умудряясь контролировать и соседний. Там полдюжины ковбоев Маккоя, включая и сурового приказчика Чета Мэдисона, незлобиво рубились в дурака. Холидей знал, что парни Маккоя своего в обиду не дадут, что бы ни случилось и кем бы он ни был, и это внушало ему опасение. Безошибочная интуиция подсказывала хозяину салуна, что надевает беда. И она разразилась. Все произошло мгновенно, как вспышка молнии. Майк сдал. Он делал это так ловко и быстро, что карты у него из-под пальцев просто струились. Каждый игрок, получая карту, заглядывал в неё и оставлял на столе. Ниггер Майк приподнял уголок своей последней карты как бы между прочим. Ему выпал король. Незнакомцу напротив него выпал бубновый туз. Все карты, конечно, лежали на столе рубашкой вверх. Майк поднял глаза, в них мелькнула уже знакомая усмешка. Он хотел было что-то сказать. Что именно — этого никто так и не услышал.

Молниеносным движением, так что никто и моргнуть не успел, незнакомец сделал выпад левой рукой через стол. Стальные пальцы обхватили кисть руки метиса и рванули на себя. Из рукава Ниггера вылетела карта Незнакомец, отпустив его кисть, поймал ее прежде, чем она успела упасть. В тот же миг он схватил свою верхнюю карту и бросил ее на стол лицом вверх: это был пиковый туз. Пойманную карту он сжимал пальцами левой руки — это тоже был пиковый туз. Прозвучал голос незнакомца и, как ножом, резанул метиса:

— Жульничаешь, но бездарно!

Движения Ниггера Майка были неуловимы, как смертоносный бросок гремучей змеи. Правая рука метнулась к левому бедру — и тяжелый «Смит-и-Вессон», казалось, сам вылетел из кобуры, как живой.

Грохот выстрела заполнил всю комнату.

Майк опрокинулся назад, коченеющая правая рука все еще сжимала рукоять револьвера, наполовину извлеченного из кобуры, на лице застыло изумленное выражение. Он рухнул на пол, как подкошенный. По левой стороне груди и плечу, под шелковой щеголеватой рубашкой быстро расплывалось кровавое пятно, так и не разряженный револьвер со стуком упал на дощатый пол. В воцарившейся вслед за этим оглушительной тишине отчетливо прозвучали слова незнакомца, произнесенные мягким говорком южанина:

— Ну вот, опять. И тут ему ловкости не хватило.

Он стоял, неподвижный, как будто отлитый из металла, пальцы левой руки все еще держали карту, демонстрируя ее всем присутствующим. Правая рука сжимала Длинный черный «Кольт», из ствола которого зловеще струился дымок. Через мгновение вся комната наполнилась криком. Ковбои Маккоя с грохотом отшвыривали стулья. Выкрикивая проклятья, на ноги вскочил Чет Мэдисон. Полдюжины рук схватились за рукоятки «Кольтов».

Пойманная карта выскользнула из пальцев незнакомца, на ее месте, как по волшебству, оказался второй длинный «Кольт». Два дула-близнеца смотрели черными дырочками в лицо парням Маккоя. Холодный голос прорезал весь этот шум и гам. Он, казалось, ударил Чета Мэдисона прямо в лицо.

— Ваш приятель?

— Ах ты, так тебя перетак, — заревел Мэдисон. — Ты стрелял в человека с нашего ранчо!

Зеленоватый неподвижный взгляд незнакомца сверлил Мэдисона. Его голос зазвучал еще раз, преисполненный ядовитого презрения.

— Кого разводят на ваших ранчо — подонков, что ли?

Какую-то секунду казалось, что Мэдисона хватит удар. У него отвалилась челюсть, лицо налилось кровью, глаза, казалось, выскочат из орбит. Он хотел что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

Ответил незнакомцу кто-то другой.

— Там выращивают настоящих мужчин, парень. Это я тебе говорю, можешь мне поверить!

Глава 7

Во время игры высокий незнакомец сидел лицом к открывающейся в обе стороны двери салуна. Теперь перед столом, где он сидел, образовалось свободное пространство. В конце этого коридора, подбоченясь, стоял какой-то человек. Он, казалось, не замечал накаленной атмосферы зала. Высокий незнакомец был, похоже, единственным человеком в салуне, который обратил внимание на вновь пришедшего, когда тот появился, толкнув перед собой обе половинки двери. В тот же миг в глубине сознания игрока промелькнуло далекое воспоминание. Он видел когда-то давно миниатюру, на которой был изображен Арман де Ранс. Прославленный грешник, красавец, одареннейший человек, один из самых мужественных представителей своего мужественного века. Те же правильные черты лица, те же горячие черные глаза, та же прямая фигура, напоминающая меч, вынутый из ножен. У него были широкие плечи, могучая грудь, роста он был гораздо выше среднего. Но даже при его росте ему все же пришлось поднять глаза, чтобы встретить взгляд человека, который стоял у стола, над телом Майка Брокаса, валявшимся на полу в луже крови.

— Стой там.

Игрок заговорил тихо, но в голосе его било нечто такое, что заставило пришельца остановиться, хотя ни во взгляде, ни в позе его ничто не выдавало страха. В тот же миг, перекрывая гомон толпы, раздался крик Борова Холидея. Старый кабатчик, стоял, уперевшись спиной в стоику бара и вскинув дробовик с отпиленным стволом. Справа и слева от него стояли четверо барменов тоже вооруженные. Холидей кричал своим низким голосом.

— Ну, побаловались и хватит, черт вас побери! — Гремел он. — Хватит! Всякого, кто хочет еще, я так продырявлю, что внутри у него будет сквозняк! Оставь в покое свою пушку, Чет!

Мэдисон и ковбои Маккоя повиновались, хотя и с явным неудовольствием. Они знали Борова, и знали, что он слов на ветер не бросает.

Высокий игрок и вновь пришедший все еще стояли, глядя друг другу в глаза, не замечая ничего вокруг. Толпа смолкла, чувствуя, что сейчас что-то произойдет. И в этой тишине зазвенел голос вновь пришедшего.

— Ты, я вижу, парень, просто герой. Ну, это не трудно, когда у тебя при себе пара пушек, особенно если имеешь дело с человеком, который свою пушку оставил дома.

Высокий уже заметил, что у этого красавца нет при себе ни «Кольта», ни патронташа. Изящным жестом он бросил «Кольты» в кобуры. Он успел уже убедиться, что Холидей и его бармены держат ситуацию под контролем и никаких шуток со стрельбой не допустят. Мгновением позже его ремень и «Кольты» в кобурах грохнулись на зеленое сукно стола. Он обошел вокруг стола, взглянул на Майка, лежащего без сознания и повернулся к пришельцу.

— Не совсем ясно, за кого ты играешь в этой игре, — сказал он тихо. — Может, объяснишь?

Тот ответил, не отводя взгляда.

— Когда я вошел сюда, ты как раз о чем-то спросил. Я тебе ответил — вот и все, — сказал вновь пришедший.

— Да, ты ответил, а найдется у тебя чем подкрепить твои слова — и опровергнуть доказательство, которое валяется здесь, на полу? На этой скотине тавро ранчо «-М», и если это не подонок, тогда я не знаю, что такое подонок!

Его собеседник напрягся. Он заговорил тихим ледяным голосом.

— У меня есть аргумент. Вот он…

Последовал молниеносный удар, неуловимый, как бросок пумы, но кулак, пролетев футов шесть, уткнулся в колонну. В тот же миг другой кулак, элегантный, но тяжелый, как кузнечный молот, обрушился на челюсть пришельца. Тот рухнул на пол так, что все вокруг задрожало.

Но он не остался там лежать. Он отскочил от досок пола, как резиновый мячик, нанося удары обеими руками. Левый боковой застал игрока врасплох и рассек ему губу. Прямой правый тоже достиг цели — противник откинулся назад и отступил на шаг. Он закрылся, пригибаясь и уходя от ударов, а на губах его играла почти дружелюбная улыбка, и серые глаза светились — как у человека, который получает от происходящего удовольствие. Он провел апперкот правой и достал противника в подбородок. Тот опять рухнул и снова, спружинив, вскочил, работая обоими кулаками. Игрок, уклоняясь, уходил в сторону. На его пути была лужа крови Ниггера Майка. Он вступил в нее, поскользнулся, потерял равновесие, и в этот миг его соперник нанес сокрушительный прямо правой. Удар пришелся в скулу. Он достиг цели со звуком, какой производит топор мясника, врубаясь в говяжью тушу.

Игрок опрокинулся назад, рухнул на стол, который разлетелся вдребезги, и грохнулся на пол. Ковбои Маккоя издали дикий вопль, а игрок перевернулся лицом вниз и секунду лежал неподвижно.

Но только секунду. Как только пришелец с лицом, горящим азартом борьбы, бросился вперед, его соперник вскочил на ноги. Весь в крови, синяках и ссадинах, он нетвердо стоял на ногах и мотал головой, чтобы избавиться от пелены, которая заволакивала его сознание. Серые глаза уже не лучились светом, они были холодны, как низкие тучи, несущиеся по зимнему небу. Он встречал противника мощным ударом правой в челюсть, заставил его пошатнуться, а потом и отступить на шаг после его удара слева. И тут же ошеломил еще одним — правой в голову.

В течение минуты два богатыря стояли лицом к лицу и осыпали друг друга страшными ударами, и тут еще один жуткой силы апперкот опрокинул пришельца, и он рухнул навзничь.

Развязка наступила внезапно. Пришелец с распухшим лицом и разбитыми губами, весь в крови, отбросив к черту осторожность, ринулся на врага. Тот, тоже окровавленный, в синяках и ссадинах, но сохранивший ледяное спокойствие, уклонился и, обхватив противника за талию, приподнял его в воздух и со страшной силой бросил через плечо.

По ходу борьбы соперники поменялись местами, и в этот момент пришелец стоял лицом к дверям. Когда противник швырнул его через себя, он, пролетев по воздуху, размахивая руками, врезался в двери и вылетел наружу. При этом головой он угодил в живот толстому мексиканцу и только по счастливой случайности не сломал себе шею, но это мало утешило последнего, ибо он кубарем покатился через дорогу, по пути сыпя проклятиями на двух языках и, докатившись до тротуара, застыл, распластавшись на земле.

В ту же минуту длинный игрок оказался возле пришельца. Он опустился на колени, с тревогой заглядывая в лицо поверженному противнику. Быстрыми, ловкими движениями ощупал его кости, проверил, нет ли переломов. Приподняв голову лежащего тонкими чувствительными пальцами, он ощупал ее, проверяя, не поврежден ли череп, и, не обнаружив ничего опасного, вздохнул с облегчением. Поверженный неровно дышал и все еще не двигался. Его соперник коротко бросил через плечо:

— Воды!

Холидей сбегал за водой и полотенцем. Игрок смочил лицо лежащего, расстегнул воротник его рубашки и развязал платок, небрежно повязанный вокруг жилистой шеи. На него брызнули еще немного воды — и вот он уже тихо застонал, вращая головой из стороны в сторону.

Озабоченный Чет Мэдисон, наклонившись, посоветовал.

— Похлопай его по щекам, парень, иногда помогает.

Тот кивнул и отвесил несколько звонких пощечин человеку, лежащему без сознания. Усилия игрока были вознаграждены — раздался стон погромче, голова опять замоталась из стороны в сторону.

— Ну, вот! — обрадовался Мэдисон. — Отвесь ему парочку покрепче!

Тонкая ладонь игрока звонко хлопнула по щеке распростертого на земле человека — раз, потом еще. И вдруг жгучая звонкая пощечина оглушила сидящего на корточках игрока. Эту пощечину нанесла маленькая, но крепкая ручка, и от неожиданности здоровяк опрокинулся назад.

— Ты, чудовище! — раздался возмущенный возглас. — Ты, зверь! Бить человека, когда он лежит без сознания?! Подлец!

Ошеломленный игрок поднял глаза. Перед ним стояла девушка. Ее синие глаза метали молнии, а рыжие волосы, казалось, просто трещат от гнева. Она была небольшого роста, изящная, но не худая. Мягкий загар покрывал живое лицо. У нее были красивые полные губы и маленький вздернутый носик, усеянный веснушками.

— Боже правый! — выдохнул Чет Мэдисон за спиной у игрока.

В этот момент лежавший без сознания человек вдруг открыл глаза и сел. Он потряс головой, пытаясь прийти в себя, и посмотрел на девушку. Ее взгляд скользнул по ссадинам и кровоподтекам на его лице, и она вновь повернулась к долговязому.

— Оставь его в покое! — Она просто пылала гневом. — Ты же видишь, он не в состоянии ответить!

С невыразимым презрением она окинула взглядом Мэдисона и ковбоев Маккоя, которые столпились за спиной игрока.

— Вы, небось, всей толпой набросились на него! — бросила она им. — Это на вас похоже! — с этими словами она развернулась и зашагала прочь, топая ногами в сапожках и высоко подняв рыжую голову.

Мексиканец, лежавший на тротуаре, ошалело посмотрел ей вслед и, как и Мэдисон, пробормотал:

— Боже правый!

Долговязый подошел и протянул лежащему руку, добродушно осклабившись. Его соперник поднялся на ноги, слегка пошатываясь и все еще глядя вслед рыжеволосой девушке. Потом он посмотрел на своего победителя и кивнул ему довольно дружелюбно.

— Ну, ладно, парень, — сказал он. — Похоже, твоя взяла.

Тот покачал головой.

— Нет, — ответил он серьезно. — Я думаю, ты победил. Ты хотел доказать, что на ранчо «Минус М» водятся настоящие мужчины. Ну, если ты оттуда и если не считать этого недоноска, которого я продырявил, то можно полагать, что тебе это удалось.

Тут Холидей протянул ему его амуницию.

— Пойдем, приведете себя в порядок, — пригласил он. — Доктор там возится с Майклом. Говорит, что через месяц он будет в полном порядке, так что его вполне можно будет повесить.

Соперник игрока отказался от подобного предложения и в толпе парней Маккоя двинулся вниз по улице, в сторону отеля для скотоводов. Длинный игрок успел расслышать, как он спросил:

— Кто эта девушка, черт побери?

Услышал он и ответ Мэдисона, прозвучавший весьма сухо:

— Карен Уолтерс. Ее мать звали Терезой Гомес до того, как она вышла за Берта Уолтерса. Потом Тереза умерла, а через год застрелили Берта. Она была самым чистым созданием во всей Мексике, и похоже, Карен пошла в нее. Она живет с дедом, доном Себастьяном Гомесом.

Спрашивавший удрученно махнул рукой и зашвырнул в канаву свой окровавленный платок.

— Кто это такой? — обратился игрок к Холидею. Тот пожал плечами. Ответил ковбой, стоявший у стойки бара.

— Я его знаю, — сказал он. — Он только что приехал из Вайоминга, жил там с отцом, а тот недавно умер. Я так полагаю, он в этих местах с детства не бывал. Это внук старика Маккоя, зовут Сид.

Боров-Холидей аж присвистнул.

— Час от часу не легче, — пробормотал он. Повернулся к своему собеседнику и повел его в заднюю комнату салуна, где его ждали вода и полотенце.

— Я гляжу, по нынешним временам, имена так запросто переходят по кругу от одного к другому, что не мешало б узнать, а тебя-то как зовут, приятель, если, конечно, этот мой вопрос не покажется тебе нескромным? Меня зовут Холидей, но чаще называют Боров.

Его собеседник взглянул на него с высоты своего огромного роста и дружелюбно улыбнулся.

— Хэтфилд, — ответил он. — Причем так случилось, что это мое настоящее имя. Друзья зовут меня Джим.

Глава 8

В задней комнате салуна, все еще с удовольствием перебирая в памяти картины драки, Боров-Холидей помогал Джиму Хэтфилду приводить в порядок его избитое лицо.

— Вот этот, слева, это он влепил тебе, когда ты потерял равновесие, — говорил Холидей. — Губы, конечно, порядочно расквашены, но не настолько, чтоб сильно волноваться. Чуть-чуть вот этой конской мази и все будет о'кей! А теперь пойдем поедим — я хочу сказать тебе пару слов, а говорить я предпочитаю на полный желудок… — Ну-ка, вытри этот стол! — заорал он мальчишке-поваренку. — А потом неси сюда бифштексы и все, что доложено!

Бифштексы вскоре прибыли, и на некоторое время установилась сосредоточенная тишина. Наконец Холидей опустошил последнюю чашку черного дымящегося кофе и вздохнул глубоко и удовлетворенно.

— Вот теперь я чувствую себя в сто раз лучше, — проговорил он. — Скажи-ка, этот Ниггер Майк выкинул какую-то подлую штуку, так ведь?

— Угу, — кивнул Хэтфилд, ловко скручивая сигаретку одной рукой. — Когда начали торговаться, все увлеклись и смотрели в свои карты, а он хотел заменить свою верхнюю карту этим тузом. Потом начали открываться. Мне пришло два туза, один из них пиковый, вот тут, он и хотел выложить своего пикового туза и сказать, что я жульничаю. Мне бы вряд ли поверили. Я здесь чужак.

— Ага, да еще одет как профессиональный игрок, — согласился Холидей. — Но ты ж не всю жизнь зарабатываешь картами?

Это было скорей утверждение, чем вопрос, но Хэтфилд ответил.

— Нет, конечно. Приходилось заниматься и другими вещами.

— Угу, наверняка кнут и тавро довелось держать в Руках, — заметил хозяин салуна. — Оно, конечно, за коровами ходить — не сильно разбогатеешь, уж это точно, Да и работа не из легких. Вот потому и я оказался здесь — торгую спиртным. Никакого смысла нет вкалывать до полусмерти за гроши. А я люблю есть регулярно и помногу, а это стоит денег. И тут я перехожу к тому, что хотел сказать тебе с самого начала. Хочу предложить тебе работу, Хэтфилд.

— Какую работу?

— Дилера — за столом, где играют по-крупному. Три раза в неделю по вечерам. Парни вроде сегодняшних, а еще такие, как Маккой и даже дон Себастьян Гомес, У которых куча денег и они не боятся поставить их на карту. Иногда ребята с рудников, с того берега реки, тоже садятся переброситься, и оттуда, из-за гор Тинаха, бывает, заглядывают. Им же не запретишь, а ждать от них можно чего угодно. Здесь играют по-крупному, это приносит неплохой доход, и я не хочу его потерять. У моего заведения репутация хорошая, и я бы не хотел, чтоб ее испортили. Работы будет не слишком много, не перетрудишься, у тебя будет масса свободного времени. Если захочешь — можешь заглянуть в другие заведения, где играют, а я буду платить тебе максимальную дилерскую ставку. Ну, так как?

Хэтфилд быстро соображал. В каком-то смысле предложение было привлекательным. Он ведь не просто так от нечего делать, прикинулся игроком. За долгие годы службы рейнджером он успел заметить, что уголовный элемент, почти без исключения, питает слабость к картам. Хэтфилд был уверен, что члены зловещей банды державшей в страхе бассейн Тинаха, рано или поздно объявятся в Вегасе за одним из столов, обтянутых зеленым сукном, а карты и виски быстро развязывают языки. В качестве завсегдатая игорных заведений он получит блестящую возможность собирать информацию. А предложение Холидея еще более упрощало его задачу.

— Идет, — сказал он. — Я берусь за это.

— Прекрасно, — воскликнул Холидей. — Ну, нынче, после того, что случилось, игры, наверное, больше не будет, но к пятнице, думаю, парни начнут собираться. Так что можешь пару дней отдышаться после сегодняшнего приключения.

— Я, наверное, завтра немного прокачусь. Не скажешь, как проще добраться до ранчо «Плюс П»?

— «Плюс П», это ранчо Нельсона Пейджа? Лучше всего отсюда двигай строго на восток, проедешь ранчо Маккоя — возьмешь пару миль к югу — и окажешься южнее изгороди дона Себастиана, в миле от реки. Вообще ранчо Гомеса тянется до самой реки, но он там оставил коридор вдоль берега. Я тебе скажу, он честный малый, этот Гомес, что бы о нем ни говорили. Проедешь его ранчо — будет развилка. Поезжай на север, и дорога приведет прямо к ранчо Пейджа. Увидишь на холме в дубовой роще большой белый дом в мексиканском стиле. Раньше там жил старик Тернер, но Пейдж, когда купил ранчо, перестроил дом по своему вкусу.

— Что за человек этот Пейдж?

— Говорят, славный малый. Я видел его разок, не больше. Как-то вечерком он сюда заезжал со своим китайцем — он у него за доктора. Сам он из повозки не выходил, сидел, держал вожжи, а китаец завел к шерифу — о чем-то говорили. Я слыхал, они просили Крейна, чтобы он что-нибудь сделал и прекратил все эти безобразия, которые тут творятся. Кто-то убил двух работников-мексиканцев — их похитили или что-то в этом роде. Короче, они исчезли, и больше их никто не видел.

Хэдтфилд кивнул, лицо стало серьезным. Холидей рассматривал синяки и ссадины у него на лице.

— Думаю, тебе бы не помешало заглянуть к доктору Остину ~ пусть наложит шов, вот здесь, на щеке, — посоветовал салунщик. — Эта штука у тебя в худшем состоянии, чем я думал, наверное, останется шрам. Рана открытая — может попасть грязь, лучше не рисковать.

Хэтфилд согласился, что не мешало бы зайти к доктору, поднялся и собрался было уходить, но тут дверь открылась и в комнату вошел человек с колючим взглядом. У него были седоватые усы, квадратные плечи и серебряная звезда шерифа на мешковатом сюртуке. Холидей приветствовал его кивком.

— Дент Крейн, шериф округа, — отрекомендовал он. — Дент, это Джим Хэтфилд. Я только что нанял его.

Крейн кивнул, окинув Хэтфилда проницательным взглядом.

— Я хотел послушать, что тут у вас все-таки произошло.

Холидей рассказал все, как было, обильно сдабривая свою речь ругательствами. Крейн не перебивал, пока тот не закончил.

— Похоже, Ниггер Майк, наконец-то напоролся, — не на того напал, — сказал он, одобрительно кивая. — Ну, Хэтфилд, ты заимел опасного врага, — добавил он. — А случись что — вся команда Маккоя будет с ним заодно…

Холидей усмехнулся и издал при этом звук, с каким чистое виски льется из бочки.

— Он отделал внука старика Анси — тот только что приехал из Вайоминга — да еще пощечину от Карен Уолтерс — внучки дона Себастиана!

— Боже правый! — воскликнул шериф. — Всех против себя восстановил — и людей Маккоя, и людей Гомеса! Послушай моего совета, Хэтфилд, садись скорей в седло, пока цел, и дуй отсюда подобру-поздорову, подальше от наших мест. Точно тебе говорю. В твоем положении ничего умнее не придумаешь.

Одинокий Волк улыбнулся, в серых глазах вспыхнул огонек.

— Спасибо за совет, — сказал он. — Но я им не воспользуюсь.

— А я и не рассчитывал, что ты им воспользуешься, -проворчал Крейн. — Ну, если что, заходи, поговорим. Если меня не будет, помощник скажет, где я, если, конечно тебе удастся его разбудить.

Шериф ушел, а чуть позже Хэтфилд отправился к доктору.

— Когда вернешься, будет время ужина, — сказал Холидей. — Я предупрежу повара, чтоб все приготовил.

Седой доктор умело наложил шов.

— Ничего страшного, — сказал он рейнджеру. — Через пару дней затянется. Благодари Бога, что не наградил тебя такой дрянью, как вон того беднягу.

Большим пальцем руки он указал в сторону соседней комнаты, сквозь раскрытую дверь было видно, что на столе лежит человек, укрытый простыней.

— Хочешь посмотреть? Жуткая картина.

Через минуту, чувствуя, как мурашки бегут по спине, Хэтфилд вглядывался в изуродованное лицо умирающего — в нем с трудом угадывалось лицо, подобное тому, что он уже однажды видел — той ночью, в прибрежной деревушке.

— Что с ним? — спросил он, напряженно всматриваясь в изувеченные черты, в которых было что-то индейское.

— Не знаю, — ответил доктор. — Я бы сказал, что это какой-то ожог, но ни при каком ожоге такого не бывает — челюсть совсем разложилась, кость превратилась в мягкую массу. Такое впечатление, что все минеральные вещества кости разложились, или как-то растворились! Ни разу в жизни ничего подобного не встречал, а, между прочим, я кое-что смыслю в болезнях, ядах и всяком таком…

Хэтфилд, окинув взглядом длинные ряды потрепанных книг на полках вдоль стен комнаты, не стал подвергать сомнению утверждение врача.

— А такие больные уже попадались раньше?

— Нет, — ответил доктор не задумываясь. — И не дай Бог.

— А этот откуда взялся?

— Утром два мексиканца притащили его. Он был совсем плох, и пока я с ним возился, мексиканцы смылись… Хилтон Хайпокетс, помощник шерифа, помогал мне тут, он вышел посмотреть, куда они делись, но их след простыл. Я их никогда раньше не видел, и Хайпокетс тоже.

Хэтфилд вышел от доктора в глубокой задумчивости. Это новое свидетельство бесчинств неизвестных бандитов чрезвычайно встревожило его. Выходит, встреча с рейнджером, стоившая им шести жизней, их отнюдь не отрезвила. Они, безусловно, продолжали действовать, сеять смерть и ужас.

В раздумьях Одинокий Волк шел улицами пограничного городка. Время от времени взгляд его устремлялся на север, туда, где высились горы и клыками вонзались в золото и багрянец вечернего неба. Заходящее солнце окрасило в пурпур их неровные склоны, смягчило линии, и от этого только усилилось чувство зловещей тайны, тяготеющей над черными провалами каньонов и кроваво-красными руслами пересохших речек. Выше самых высоких вершин парило и клубилось огромное облако. Луч заката, попадая в него, время от времени преломлялся, как в алмазной пыли, и разнокалиберными столбами разбегался во все стороны.

— Наверное, какие-то испарения, — решил Хэтфилд: небо над тучей было ясным, чистым и прозрачным, мягко расцвеченным багрянцем заката. Но будто злой дух гор парил над неприступными укреплениями своего замка.

От города и вплоть до сумрачных гор расстилались живописные поля, убранные розовыми, аметистовыми и янтарно-зелеными покрывалами, как будто в черную летопись зла затесалась страница добра.

Шум и оживление в салуне «Первый Шанс» нарастали с каждой минутой. Толпа у длинной стойки бара становилась все гуще. Отряд взмыленных барменов в бешеном темпе наполнял стаканы чистым виски, порой, за неимением времени, отбивая горлышки бутылкам, чтобы долго не возиться со штопором.

— За битое стекло мы денег не берем, — шутили бармены, если кому-то в стакан попадал осколок. — Вам же польза — волосы на груди вырастут.

Похоже, посетители и сами в это верили, ибо жалоб на стекло в стакане ни разу не поступало.

— Если мы уж ваше виски перевариваем, то от стекла нам точно ничего не будет, — орал огромный ковбой, пытаясь языком слизать последние капли виски с усов. — Ну-ка, налей еще и не убирай бутылку далеко. Слушай! Эти девчонки кажутся красивей сквозь донышко стакана!

Танцевальный зал был переполнен, танцующие пары едва могла двигаться. Бородатые рудокопы и скуластые ковбои, глядя в лица партнерш, старались придать своим лицам выражение романтической влюбленности, а девушки изо всех сил пытались сделать вид, что верят им Оркестр гремел «Девчонки из Буффало», и в такт музыке раздавался перестук высоких каблучков на фоне тяжелого топота сапог.

Весело жужжали рулетки, со стороны столов для покера доносился мягкий шелест карт, мастерски тасуемых крупье. Однако один большой стол в углу оставался свободным, поверх зеленого сукна было наброшено белое покрывало.

Хэтфилд нашел Холидея у дальнего конца стойки. Тот стоял и смотрел на всю эту картину с вполне понятной гордостью.

— Ну, как, нравится? — сиял он. — Я так полагаю, до полуночи должно быть пять-шесть хороших драк. Сегодня у меня два новых вышибалы и добавочный ящик патронов. для дробовика. Пошли, поедим, ты как раз вовремя.

И он направился в заднюю комнату, где уже был накрыт стол. Хэтфилд повесил шляпу на крючок, пригладил густые черные волосы тонкими загорелыми пальцами и двинулся к столу возле раскрытого окна. Оттуда долетал прохладный ветерок с гор. Хэтфилд был уже возле стола, когда за окном вдруг на мгновение блеснул металл. Долей секунды позже его длинное тело распласталось на полу, лицом вниз, и в тот же миг комнату заполнил грохот выстрела.

Глава 9

Только мгновенно реагирующий мозг и молниеносно повинующиеся ему мышцы спасли Одинокого Волка от смерти. Он только начал смещаться вниз и вправо, когда грохнул выстрел, и заряд крупной дроби просвистел как раз в том месте, где мгновение назад была его голова. После выстрела он вскочил и услышал звук удаляющихся шагов на улице. Хэтфилд не раздумывая бросился в окно. Приземлился на ноги, споткнулся, но устоял и рванул вслед за удаляющейся фигурой в нескольких ярдах впереди. Беглец мчался, что было сил, но Хэтфилд догнал его легко, как если бы тот стоял на месте. Убегающий развернулся на ходу — и грохнул со второго ствола своего дробовика.

Лицо Хэтфилда обожгло, вспышка ослепила его. На какое-то мгновение как будто видение мелькнуло у него перед глазами: два горящих глаза смотрели на него с лица, которое представляло собой бесформенную маску, почти ничем не напоминающую человеческое лицо. Потом все погрузилось во тьму, и он схватился с беглецом врукопашную. Ружье со стуком упало на землю, и Рейнджер почувствовал на себе стальную хватку.

Никогда в жизни Джиму Хэтфилду не приходилось сталкиваться с такой нечеловеческой силой. Его противник, ростом с него самого, был широк в плечах и тело его, казалось, было скручено из стальных прутьев. Одно усилие могучих рук — и рейнджера оторвало от земли, но в этот момент его жилистые пальцы дотянулись до горла врага. Мышцы Хэтфилда напряглись и заиграли, он изо всех сил сжал пальцы и вырвался из стальных объятий. В это мгновение рука противника сжала кисть Хэтфилда со страшной силой, и он почувствовал, как у него на руке лопается кожа. Противник сорвал со своего горла руку Хэтфилда, молнией мелькнул кулак — и Хэтфилд получил жуткий удар в челюсть. Враги отпрянули друг от друга.

Из тьмы выскочила еще одна фигура. Хэтфилд пригнулся как раз вовремя, чтобы избежать страшного удара в голову. Удар пришелся вскользь, искры посыпались у него из глаз, и он опрокинулся на спину. Послышался топот убегающих ног.

Тряся головой, чтобы опомниться, Хэтфилд обеими руками потянулся к оружию, но две тени шмыгнули за угол дома и растворились в темноте среди лабиринта хижин и глинобитных домов, который простирался на задворках больших кирпичных зданий, выходящих на главную улицу.

Все произошло в считанные секунды. Боров-Холидей ринулся через окно и побежал со всей скоростью, на какую был способен. Он с воплями мчался к Хэтфилду с «Кольтом» в руках. Тот вкратце изложил ему, что произошло, и Холидей выдал смачное ругательство. Он очень внимательно выслушал описание «человека без лица».

— Знаю я одного парня, которому это описание вроде как подходит, — сказал он. — Лицо-то у него есть, но оно все изрубленное, и в темноте он, небось выглядел бы точно, как ты сказал. Но имен я называть не хочу, потому что не уверен… Стрелять в человека — это дело серьезное, и я, хоть убей, не вижу, с чего бы это ему стрелять в тебя. Ты этого парня увидишь рано или поздно, и тогда постарайся отнестись к нему объективно: если это в самом деле он, я думаю, ты его вычислишь. Ну, пошли. Думаю, сегодня никаких глупостей больше не будет. Нам давно пора есть.

В том месте на потолке, куда угодил заряд дроби доски были разбиты в щепки, но больше никакого ущерба как будто не было. Дверь в зал оставалась закрытой, и в салуне, где стоял шум и гам, никто ничего не заметил. Ну а выстрел на улице — слишком заурядное явление чтобы привлечь внимание.

В эту ночь Хэтфилд спал в маленькой комнатке как раз над залом. Его тоже не волновали крики и выстрелы на улице. Но подлое покушение на его жизнь не давало покоя, и он долго лежал в темноте без сна, размышляя. Он ни секунды не сомневался, почему на него покушались.

— Они узнали меня, — думал он. — Этот мой маскарад может провести кого угодно, но только не этого дьявола без лица. Уж он-то хорошо разглядел меня той ночью в деревне и действовал, конечно, наверняка. Похоже, как у них сорвался этот фокус со змеей, они глаз с меня не спускали и в конце концов выследили. Но они не знают, что мне известно. Они не могут знать, что мне удалось выведать там, в деревне, а рисковать они не хотят. Как только представится случай, они меня уничтожат. Зато я теперь знаю, как обстоят дела, это облегчает мою и осложняет их задачу. Рано или поздно они начнут нервничать и выдадут себя. От меня требуется лишь одно — дожить до этого момента! Всего-навсего!

Тревожило только одно — этот черт без лица явно знал, что он рейнджер, а Хэтфилд не знал, кто он такой. Пока у него был всего один ключ, и тот ненадежный — глаза на мертвом лице, которые он увидел ночью в деревне за секунду до того, как все поплыло и он потерял сознание.

— Жаль не удалось взглянуть на трупы сразу после той схватки, — подумал он. Веки его сомкнулись, и он уснул.

Его конь стоял в конюшне неподалеку. На следующее утро после завтрака он отправился туда и спросил владельца, хромого Бенди Бертона, бывшего ковбоя.

— Голди повредил ногу, — сказал он Бенди, поглаживая лоснящуюся шею своего гнедого. — Ничего страшного, но несколько дней отдыха ему не повредит. У тебя найдется лошадь для меня на день-два?

Бенди с готовностью кивнул.

— Можешь взять того маленького жеребца, там, в дальнем стойле. Месяц назад какой-то парень не смог заплатить за корм и оставил его здесь. Если хочешь, возьми его на пару дней, а хочешь — заплати долг за того парня — и он твой. Совсем недорого.

— Я его сегодня испытаю, — согласился Хэтфилд. — Может, я и избавлю тебя от него.

— Послушай, ты бы оставил свое седло и взял бы это: оно мягче и по размерам больше жеребцу подходит. А твой гнедой — он под стать тебе, великан. Вот это лошадь, с ума сойти!

Вскоре рейнджер уже выезжал из города, двигаясь прямо на восток. В конюшне ему удалось подобрать неплохое снаряжение, но, впрочем, он не собирался ездить быстро и много.

— Все равно, хорошо бы, чтобы Голди побыстрей поправился, — думал он про себя. — На нем чувствуешь себя, как на урагане, а в трудный момент иметь под рукой ураган очень даже неплохо…

Случайная фраза, оброненная Холидеем, заставила Хэтфилда оставить свои длинные «Кольты» и тяжелые патронташи.

— Эти твои пушки, конечно, могучие штуки, — сказал он, с подозрением разглядывая гладкие рукоятки «Кольтов». — Но что-то я не припомню, чтоб какой игрок носил такие. Это чисто ковбойские пушки, бьюсь об заклад.

Хэтфилд ничего не сказал, только кивнул, но, прежде чем выезжать из дому, заменил кольты на два «Смит-и-Вессона» 45-го калибра, которые достал из седельной сумки. Эти револьверы были покороче и хорошо помещались в кобуре под мышкой, которую скрывал его Длинный черный сюртук. Хэтфилд всегда следил за тем, чтобы любой его наряд выглядел гармонично. Такая мелочь, как неверно подобранное оружие, может выдать тебя с головой, если нарвешься на наблюдательного человека, — размышлял он.

Так, с виду невооруженный, он ехал вдоль ржавой колючей проволоки, протянувшейся вдоль границ огромного ранчо дона Себастиана Гомеса.

Глядя на нее, он прикидывал, далеко ли ему еще ехать вдоль этой изгороди, уходящей туда, где высились размытые очертания мрачных гор Тинаха. Он пытался припомнить инструкции, которые дал ему Холидей. — Если срезать здесь напрямую, через огороженный участок, получится вдвое короче, — размышлял он. — Ну, на обратном пути посмотрим…

Однообразие бесконечной проволоки нарушили высокие узорчатые ворота кованого железа. В рощице вековых буков, на холме, Хэтфилд увидел большой белый дом Себастиана Гомеса.

Взглядом знающего человека рейнджер рассматривал прочные амбары, корали, ухоженные здания.

— Вот это настоящий хозяин, — заключил он. — Уж не он ли это скачет сюда?

По дороге, ведущей от дома к воротам ранчо, не спеша трусили три всадника, один чуть впереди остальных. У ворот появился человек, распахнул их створки, и трое всадников на рысях поскакали навстречу рейнджеру. Впереди ехал высокий мужчина с пронизывающим взглядом черных глаз, в густых черных волосах обильно пробивалась седина. Надменное чувственное лицо украшали тонкие губы и упрямо выдвинутая вперед челюсть. Гордость и достоинство читались в, этом лице, властность и надменность сквозили во всей его тонкой прямой фигуре. Он сидел на своем черном как смоль коне с. небрежным изяществом человека, который полжизни провел в седле. Подъехав поближе, он смерил рейнджера с ног до головы пронизывающим взглядом, но не сказал ни слова и выражение его лица не изменилось. Он проскакал мимо, ни жестом, ни кивком не поприветствовав Хэтфилд а.

Вслед за ним скакала стройная девушка с волосами, как лесное озеро, полное зари; а рядом с ней ехал высокий жилистый мужчина, смуглый, с блестящими черными волосами и горящими глазами. Лицо его сплошь было покрыто шрамами, и черты этого лица угадать было невозможно. Хэтфилд знал такие шрамы — следы маленьких ножичков, тех самых, которыми смуглая рука апача или яки ловко и безжалостно уродует лицо пленника, привязанного к пыточному столбу, случись какому-нибудь несчастному попасть к ним в руки. Мало кому из тех, над кем поработали эти ножички, удалось остаться в живых, и рейнджер невольно попытался представить себе историю изуродованного всадника. Он всматривался в лицо, изрезанное шрамами, сдвинув брови, серые глаза были холодны. Он сразу понял, что это тот самый человек, на которого Боров-Холидей так туманно намекал вчера вечером.

Хэтфилд решил, что этот человек служит у дона Себастиана Гомеса. То, что первым всадником был сам дон Себастиан — в этом рейнджер не сомневался. Он точно соответствовал всем описаниям, которые Хэтфилду удалось получить. А девушка, очевидно, Карен Уолтерс, внучка Гомеса. Она его тоже узнала. Хэтфилд заметил, как она вскинула рыжую голову, как сверкнули ее синие глаза. Вспоминая звонкую пощечину, которой наградила его крепкая ручка, он невольно улыбнулся. Девушка это заметила, проезжая мимо него, и лицо ее вспыхнуло гневом.

С изысканной учтивостью Хэтфилд коснулся широких полей своей шляпы, приветствуя всадницу. Карен бросила на него негодующий взгляд и промчалась мимо с гордо поднятой толовой. Этот обмен любезностями не ускользнул от внимания жилистого мексиканца, скакавшего рядом с ней, и он, видимо, придал этой сцене большее значение, чем она того заслуживала. Изуродованное лицо исказилось злобой, когда он повернулся в седле вполоборота. Хэтфилд поехал дальше не оглядываясь.

Проехав дюжину ярдов, девушка обернулась и какую-то минуту смотрела на высокую прямую фигуру незнакомца, непринужденно сидящего в седле. Потом отвернулась, в широко раскрытых глазах ее было какое-то странное выражение.

— Педро, — сказала она, и грудной голос ее звучал нежно, как арфа. — Педро, я чувствую, что должна ненавидеть этого человека, но все равно предпочла бы его побои поцелуям любого другого мужчины!

Педро Зорилья процедил сквозь желтые зубы витиеватое испанское проклятие.

— А я скорее бросился бы в объятия пумы или медведя, чем принимать от него побои! — проговорил он убежденно.

Глава 10

Если бы Хэтфилд мог видеть вторую встречу, которая произошла у дона Себастиана и его спутников, он бы, наверное, улыбнулся. Она случилась на окраине Вегаса. Полдюжины ковбоев на великолепных конях, смеясь и болтая друг с другом, скакали по направлению к городу. Здесь они лицом к лицу столкнулись с Гомесом и его спутниками. Ковбои смолкли, как будто язык проглотили. Молчание прервал широкоплечий парень, который ехал первым, удивительно красивый молодой человек — при нормальных обстоятельствах. Однако сейчас под каждым глазом у него красовалось по роскошному фингалу, нос опух, губы были разбиты, а красивый подбородок безобразно распух. Однако, при виде Карен Уолтерс, несмотря на это, глаза его засветились, а губы изобразили нечто вроде улыбки. Он сорвал с головы широкополую шляпу, обнажив шевелюру, красота которой ничуть не пострадала от соприкосновения с кулаками Одинокого Волка.

— Доброе утро, мэм! — приветствовал он девушку, чуть шепелявя при этом, по причине утраты нескольких . зубов.

Карен, смерив гневным взглядом Чета Мэдисона и остальных, промчалась мимо, будто не расслышав. Дон Себастиан проскакал, сидя в седле прямо, как будто в спине у него был стальной стержень. Педро Зорилья был преисполнен ненависти.

У Сида Маккоя саднило челюсть.

— Ты тут ни при чем, Сид. Они не из-за тебя так бесятся, — сказал Мэдисон, ухмыляясь в усы. — Это вся наша компания их раздражает — конечно, если она еще не прослышала, что ты внук Маккоя. Чего же ты хочешь-девушка из семейства Гомес не может нормально смотреть на парня с ранчо Маккоя. Но хороша, черт побери, хоть она и из чумазых!

Мэдисон был крутой парень, как и все мужчины в этих краях, но под горящим взглядом Сида он поежился.

— Чтоб я больше не слышал по ее адресу этих дурацких шуточек насчет «чумазых», — процедил Сид сквозь зубы. — Понял?

Мэдисон какое-то мгновение выдерживал огненный взгляд молодого Маккоя, потом заморгал глазками и отвернулся.

— Да я не хотел сказать ничего такого, — промямлил он.

Сид больше ничего не сказал, но черты его побитого лица не сразу разгладились. Чет еще некоторое время поглядывал на него искоса, но никак не мог сообразить, чем он не угодил парню. Он был не слишком сообразителен, подобные тонкости ускользали от его понимания.

— Поди, пойми их, тут сам черт ногу сломит! — пробормотал он в буйные заросли своих бакенбард.

Когда Калеб Тернер купил ранчо у прежнего владельца, усадьба уже была не нова, а случилось это еще за пятьдесят лет до того, как Нельсон Пейдж купил это ранчо у наследников Тернера. Это было просторное строение из розового известняка с лепными украшениями, с трех сторон окруженным огромным парком, где среди ярких цветочных клумб журчал фонтан. Дом стоял в дубовой роще, где местами попадались ели и тополя.

Чтобы сделать свою гасиенду удобнее, Нельсон Пейдж многое перестроил на современный лад, и она стала еще красивей благодаря со вкусом подобранным декоративным деталям. Амбары и другие хозяйственные постройки были в прекрасном состоянии.

— Да, он, похоже, настоящий хозяин, — заключил Хэтфилд, не спеша двигаясь по извилистой каменистой дороге, ведущей к дому.

Как будто из-под земли появившийся мексиканец, одетый в яркий национальный костюм, взял его лошадь под уздцы. Другой, дежуривший на широкой веранде, поспешил в дом сообщить о прибытии гостя. Еще минута — и Хэтфилда проводили через большой прохладный холл в изысканно убранную комнату, полусумрак которой подчеркивался бархатной драпировкой. Так убирали свои замки в старину знатные доны, чтобы оградить себя от почти тропической летней жары, а зимой — от свирепых вьюг, которые то и дело налетали сюда с севера. Просторная комната была обставлена скромно, мебели почти не было, и от этого еще гармоничней воспринимался здесь человек, сидящий за обширным письменным столом темного дерева. Так же сидел он в тот день, более двух месяцев назад, когда Мануэль Карденос стоял перед ним, умоляя помочь раненому рейнджеру. И вот сейчас этот рейнджер вошел в кабинет и его проницательный взгляд остановился на белом бесстрастном лице хозяина и его глубоко посаженных умных глазах. Рядом с Пейджем, так же, как и тогда, стоял Цянь, громадный врач-китаец, которому, как уверял деревенский лекарь, Джим Хэтфилд был обязан жизнью.

Цянь в знак приветствия наклонил величественную голову. Нельсон Пейдж тоже слегка кивнул. Лицо его, почти не различимое в полумраке комнаты, не выражало никаких чувств. Все трое хранили молчание.

Это было одним из правил Одинокого Волка — никогда не начинать разговор первым, если только представлялась такая возможность. Однако в данном случае он чувствовал, что первое слово за ним, и затягивать паузу было бы неловко.

— Мистер Пейдж? — спросил он. — Доктор Цянь?

Цянь поклонился с учтивостью, преисполненной достоинства. Хозяин ранчо «Плюс П» произнес звучным голосом:

— Я — Нельсон Пейдж.

Рейнджер поклонился и продолжал:

— Думаю, нет нужды называть вам мое имя. Вероятно, доктор Цянь без труда узнал меня, хотя я и изменился с тех пор, как мы виделись в последний раз. Я приехал поблагодарить вас обоих за то, что вы сделали для меня: если бы не доктор Цянь, меня не было бы в живых, и, как я понимаю, тому, что доктор смог уделить мне внимание, я обязан вам, мистер Пейдж.

Цянь кивнул в знак того, что принимает благодарность. Глядя прямо в глаза рейнджеру, Пейдж сказал:

— Вам повезло по ошибке, мистер Хэтфилд, — так, я полагаю, вас зовут, — благодаря ошибке с моей стороны и некоторому умолчанию со стороны вашего друга Мануэля Карденоса. Вы, как частное лицо, лично мне глубоко безразличны, как представитель расы, которая обманула меня, растоптала, сделала калекой, вы вряд ли могли бы рассчитывать на мое посредничество. Я говорю вам это, мистер Хэтфилд, чтобы у вас не возникало никаких иллюзий на мой счет.

— Однако, вы сами являетесь представителем этой расы, сэр, — тихо заметил рейнджер.

Пейдж кивнул.

— Да, — признал он, — по случайности рождения. Я могу добавить то, что вы не высказали вслух — что я ренегат и предатель по отношению к своим соплеменникам. Вы, конечно, имели в виду именно это. Но вы ошибаетесь — я никого не предавал. Просто мне до тошноты отвратительны подлость и неблагодарность моих соплеменников. Люди, обязанные мне всем, пытались разорить меня и оправдывали свою низость столь же низкой расхожей фразой: «Бизнес есть бизнес». Я впустил в свои дом человека, который погибал от нищеты и одиночества — а он устроил заговор, который едва не погубил меня. Доктор Цянь, представитель желтой расы, спас мне жизнь точно так же, как он спас вашу. Я посмотрел вокруг — и увидел, что цветные люди угнетаются и подвергаются постоянной эксплуатации со стороны белых. Здесь, на границе, можно видеть тому множество примеров. Что же касается вас, то не далее как сегодня мне сообщили, что недавно вы жестоко избили представителя мирного народа, населяющего здешние места, и чуть не убили его. Или это не так?

Он несколько подался вперед, опершись обеими руками о полированную поверхность стола, при этом руки его оказались в полосе яркого света от настольной лампы с абажуром. Хэтфилд машинально зафиксировал этот жест и какую-то минуту смотрел не отрываясь на руки хозяина. Затем поднял серые глаза и спокойно встретил гневный взгляд Пейджа.

— Думаю, парень, о котором вы говорите, не умрет. По крайней мере, в ближайшее время.

Пейдж, явно ожидавший услышать объяснения и оправдания, был, казалось, несколько озадачен. Цянь стоял и кивал головой, как оживший Будда, и его глаза-бусинки тускло мерцали.

Наконец, Пейдж откинулся в кресле, и во взгляде его мелькнуло что-то похожее на одобрение. Тон его едва уловимо изменился, и он заговорил так, будто забыл обо всем, что было сказано.

— Крайне сожалею, что дела не позволяют мне уделить вам больше внимания, — сказал он. — Доктор Цянь заменит меня в роли хозяина и будет, безусловно, счастлив, если вы согласитесь разделить его трапезу.

Цянь кивнул и улыбнулся. Хэтфилд помедлил на мгновение, но кивнул в знак согласия. В конце концов, он не мог отклонить приглашения без риска показаться неучтивым.

— Благодарю, сэр, — сказал он.

Пейдж ничего не ответил, и Хэтфилд последовал за китайцем в небольшую комнату, где их уже ждал стол, накрытый на двоих.

Яства, которыми потчевал вкрадчивый китаец, пришлись Хэтфилду по вкусу. Цянь поддерживал непринужденную беседу, стараясь касаться тем, представляющих главный интерес для жителей этого скотоводческого края. Изъяснялся он на правильном, слегка чопорном английском языке. Он был просто идеальным хозяином.

По завершении трапезы доктор проводил Хэтфилда в затемненную прихожую, минуя комнату, где в полумраке своего кабинета сидел Нельсон Пейдж за огромным письменным столом.

Лошадь Хэтфилда ждала у ступеней веранды. Он вскочил в седло, попрощался с китайцем и поскакал ж выезду. Цянь стоял и смотрел рейнджеру вслед, пока тот не скрылся из виду, а потом, в задумчивости, медленно вернулся в дом.

Проехав милю-другую, Хэтфилд натянул поводья и остановился. Прямо перед ним тянулись ряды ржавой колючей проволоки, ограждавшие ранчо «Ригал». Здесь дорога делала крутой поворот к югу, чтобы затем, в нескольких милях отсюда, вновь круто повернуть на запад.

Рейнджер взглянул на небо. Они с доктором довольно долго просидели за столом, и теперь день уже клонился к вечеру. Если он поедет этой окольной дорогой, то будет в Вегасе уже затемно, не раньше. А ведь Боров-Холидей говорил, что сегодня возможна крупная игра. Но если двинуть напрямик, через земли дона Себастиана, можно сократить путь вдвое…

Дитя бескрайних неогороженных пастбищ, Хэтфилд не питал особой любви к проволочным изгородям, а эту, к тому же, установили специально для того, чтобы насолить соседу. Поэтому он, пожав плечами, съехал с дороги, заворачивающей на юг, и продолжал двигаться прямо на запад. Вскоре он уперся в изгородь, остановился и соскочил с коня. Поискал и нашел слегка подгнивший столб. Взялся за скобу, крепящую к нему ржавую проволоку, нажал сильными пальцами раз-другой — и скоба ослабла, потом другая. Осторожно провел своего гнедого под провисшими гирляндами проволоки и закрепил скобы на прежнем месте. Наконец вскочил в седло и не спеша, легким галопом, поскакал на запад через холмистые пастбища ранчо «Ригал».

А высоко над вершинами, восседая на них, как на тронах, криво усмехались злобные божества гор Тинаха, наблюдая, как Одинокий Волк скачет навстречу неведомому, может быть — навстречу смерти.

Глава 11

Над горами пламенел закат, заливая алым светом их неровные зубчатые вершины. Ниже утесы были, казалось, густо покрыты бордовой краской, которая, стекая вниз, постепенно переходила в лиловую, а подножия гор кутались в фиолетовые тени. Поля вокруг сияли янтарем и изумрудом Их яркая раскраска как будто постепенно выцветала, линяла, и они становились дымчато-синими; с расцвеченного купола неба на землю незаметно спускалась серая пелена сумерек, затушевывая трепетные былинки и вздрагивающие цветы. Новорожденные звездочки молча смотрели на землю, предвкушающую сон, и, когда сгустившийся мрак поглотил тени, ветер утих, и даже паутинки застыли в неподвижности. Усталая природа ждала отдыха, и над полями воцарились мир и покой.

Но не было покоя в сердцах людей.

Дальше к югу сразу за изгородью ранчо «Ригал» ютилась чахлая рощица. Отсюда хорошо просматривалась дорога. Здесь, под деревьями, тесной кучкой жались друг к другу темные силуэты всадников, целая группа. Они кого-то ждали — безмолвно, неподвижно, только время от времени нетерпеливо била копытом лошадь да позвякивала сбруя.

Дорога, уходящая от этого места в обе стороны — на восток и на запад — была безлюдна, пустынна. При гаснущем свете дня она превращалась в размытую серую полосу.

Вдруг всадники насторожились: в сером мареве появилась какая-то точка. Она быстро увеличивалась, и скоро стало ясно: кто-то скачет. Сидящие в засаде подались вперед в своих седлах, в чьей-то жилистой руке зазмеилась кольцами веревка. И тут кто-то произнес гортанным голосом:

— Это не он!

Послышалось приглушенное ворчание, потом восклицания: всадник подъехал ближе, его узнали. Он перешел на шаг, всматриваясь в рощицу, и остановил лошадь там, где тень от деревьев падала на дорогу. Потом он наклонился в седле и крикнул через изгородь:

— Он поехал другой дорогой!

Он говорил по-испански, странно чеканя слова.

— Он пролез через изгородь, там, где дорога поворачивает на юг, и поехал напрямик. Я спрятался в рощице и все видел.

Раздался целый хор проклятий на двух языках. Но тут властный голос заставил всех замолчать:

— Неважно. Тем лучше для нас. Хорошо, что я оставил человека следить, когда он будет возвращаться в город… Ты все правильно сделал, — добавил он, обращаясь к всаднику на дороге.

Потом прозвучала отрывистая команда. Вся группа сорвалась с места и понеслась под глухой топот копыт Всадники скакали на северо-восток, где последние лучи заката высвечивали сереющие вершины гор Тинаха.

Одинокий Волк скакал через ранчо «Ригал», внимательно глядя по сторонам. Он отдавал себе отчет в том что дону Себастиану и его людям не очень-то понравится его поведение. Однако ему было известно, что хозяйский дом и другие строения остались намного южнее от его маршрута. В это время года и в столь поздний час шансы встретить ковбоев дона Себастиана были невелики. Ну, а если уж так случится, что все-таки обнаружат, можно будет оправдаться тем, что он в этих местах человек новый. Такое оправдание, безусловно, будет принято, хотя и без особого восторга.

Помимо желания сократить путь, Хэтфилдом двигало любопытство: ему хотелось воочию увидеть это таинственное огороженное ранчо. Хотелось узнать, нет ли, кроме явного и подчеркнутого стремления к уединенной жизни, какой-то скрытой причины, заставившей дона Себастиана пойти на такие издержки.

В голове Хэтфилда начинала приобретать очертания версия, объясняющая зловещие события в долине Тинаха, построенная на хрупком фундаменте мелких совпадений, на которые менее проницательный человек не обратил бы никакого внимания. Формально говоря, его логические построения выглядели искусственными, в их основе отсутствовал конкретный побудительный мотив, но многолетний опыт рейнджерской службы подсказывал ему, что, когда имеешь дело с преступным миром, здравый смысл и логика не всегда играют главную роль.

— Когда человек ненавидит другого человека, его мысль сбивается с прямой дороги и начинает плутать и вязнуть самым непостижимым образом, — размышлял он. — Если человек кого-нибудь ненавидит, или чувствует себя обиженным, невозможно предсказать, что он может сделать и как. Или если человеку очень хочется чего нибудь такого, на что он не имеет права, если он чем-то уязвлен, тогда, как ни бейся, невозможно объяснить его поступки логически, просто не за что зацепиться. Остается только ждать и полагаться на удачу

Последние лучи заката угасли, и только багровая кайма еще чуть светилась по верхнему краю ночных облаков. Над горами по-прежнему висело то странное туманное облако, которое Хэтфилд заметил накануне. Покуда он, нахмурившись, всматривался в него, последний неясный серый свет померк над облаком. И в том, как свертывались, умирали, таяли его остатки, было что-то зловещее и угрожающее. И вновь Хэтфилда посетило чувство, что это злобный дух гор бродит вокруг, как призрак, покинув свое пристанище, чтобы посеять семена жестокости, вдохнуть ненависть в сердца людей-актеров, играющих трагедию на сцене здешних лугов… При этой мысли рейнджер усмехнулся и, передернув плечами, попытался сбросить с себя это наваждение, но ему не удалось полностью избавиться от состояния подавленности и беспокойства, вызванного столь мрачной фантазией. У человека, за которым всю жизнь ходит по пятам опасность, развивается сверхъестественное, необъяснимое шестое чувство, которое предупреждает его о надвигающейся угрозе. Сейчас этот неслышный для окружающих сигнал тревоги звенел в мозгу Хэтфилда, и он ехал, насторожившись, готовый ко всему, не упуская из виду мельчайших деталей окружающего его враждебного мира.

Луна, похожая на гигантский апельсин, медленно преодолевала пологий подъем в восточной части неба, заливая прерию янтарным светом, и от этого резче проступали черные тени. Бледно золотое сияние разливалось вокруг, обегая с двух сторон клочок зарослей чепараля, плотно сбившихся в начале небольшого подъема, чуть левее того места, где должен был проехать рейнджер. Внизу, под кустами, мрак был густой и непроглядный.

В этот момент в зарослях едва слышно звякнула сбруя. Звук был тихий, едва слышный, но для Хэтфилда, все чувства которого были обострены, этого было достаточно. В следующую долю секунды едва он успел, подавшись всем телом в сторону, пригнуться к седлу, над головой просвистело лассо, мастерски брошенное из кустов Бросок и впрямь был хорош, и если бы не этот металлический звук мгновение назад, то сейчас плечи рейнджера стянула бы тугая путля. Но теперь веревка лишь чиркнула Хэтфилда по руке и довольно сильно хлестнула гнедого по боку. Тот взвился и возмущенно захрапел. Одинокий Волк, мгновенно оценив обстановку, дал коню шпоры.

— Извини, приятель, — шепнул он ему.

Затем быстро выхватил револьвер из кобуры под мышкой — и выстрелы загрохотали часто, как барабанная дробь. Свинец буквально изрешетил кусты. Брошенное лассо Хэтфилд посчитал достаточным основанием для такой реакции.

В кустах раздались крики, проклятия и длинный пронзительный вопль страдания. Темную стену кустарника расцветили вспышки выстрелов. Вслед мчащемуся прочь всаднику полетел град свинца. А затем за спиной у него раздался частый топот множества копыт — началась погоня. Низко пригнувшись к голове лошади, сосредоточив все внимание на кочках и рытвинах, которые неслись ему навстречу, Хэтфилд проклинал злой случай, который оставил его без великолепного рыжего красавца Голди именно сейчас, когда он был так нужен.

«С ним бы мы шутя ушли от этих мерзавцев, — бормотал он себе под нос. — А этот конь для быстрой скачки не создан. Да, тут уже не до шуток».

Выстрелы Хэтфилда, неожиданно полыхнувшие прямо в лицо всадникам, сидящим в засаде, ошеломили их, и рейнджер получил фору. Но они быстро преодолели миг растерянности, и теперь расстояние между преследователями и Одиноким Волком быстро сокращалось: их лошади были явно лучше, чем его гнедой. К удивлению Хэтфилда, после нескольких выстрелов ему вслед, сделанных, видимо, инстинктивно, преследователи прекратили огонь. На скаку перезаряжая свой «Кольт», рейнджер гадал, что бы это могло означать. И приходил к неутешительным выводам.

— Похоже, они уверены, что достанут меня. Похоже, гонят туда, куда им надо, — бормотал он, а глаза его рыскали вдоль и поперек по равнине, залитой лунным светом. Впереди под этим ясным сиянием проступали темной полосой деревья и кусты, протянувшиеся неровной, кое-где прерывистой линией с севера на юг. Глаза Хэтфилда сузились, когда он присмотрелся к этой полосе растительности. Она могла бы означать реку, но блеска воды не было видно. Может, там крутой берег, трудно спускаться. Наверное, этим и объясняется странная уверенность преследователей.

— Ну, что же, дружище, похоже, придется тебе показать, как ты умеешь прыгать, — сказал рейнджер гнедому. — Не хватало, чтобы нас остановила какая-то грязная лужа!

К счастью, он вовремя понял, что находится впереди. Черная пасть Каньона Дьявола разверзлась буквально под носом у гнедого. Хэтфилду удалось осадить коня на волосок от пропасти. Надо скакать вдоль кромки Каньона, стараясь укрыться среди разбросанных там и тут кустов и деревьев.

— Понятно, почему они не слишком торопятся, — пробормотал он. — Знают, что мне некуда деться.

Гнедой, повинуясь руке седока, лихо развернулся на с то восемьдесят градусов. Но в этот момент все четыре его копыта оказались на гладкой глянцевой поверхности гранитной глыбы, окаймляющей кромку Каньона. Конь поскользнулся, будто стреноженный, и рухнул набок.

Изловчившись, Хэтфилд каким-то чудом успел выхватить ногу из-под падающего коня. Но при этом потерял равновесие, его выбросило из седла, и он пролетел несколько ярдов.

Перед глазами у него заплясал круговорот огней, он услышал какой-то рев, и сквозь этот шум смутно донеслись стук копыт и торжествующие вопли преследователей. А мгновение спустя все — и огни, и крики — поглотила холодная мгла…

Глава 12

Сознание Хэтфилда плутало во тьме где-то совсем близко от той грани, за которой начинался мрак полного бесчувствия, и не было уже никаких ощущений, и поэтому все, что произошло с ним, он представлял себе очень смутно, в виде цепи сменяющих одна другую картинок калейдоскопа. Вот его тащат под руки куда-то вниз, то и дело дергая и толкая, а его каблуки глухо стучат по мокрым каменным ступеням. Потом, все так же толкая, долго влекут по каким-то мощеным коридорам, где каждый шаг отдается гулким эхом. Вот он слышит рокот стремительно бегущей воды, похожий на жалобу, и потом, после затхлости подземелья, в лицо вдруг ударяет ночная свежесть и прохлада. А потом — тьма, провал в памяти, как будто холодный мрак захлестнул его сознание. Потом — опять каменные коридоры, а в конце одного из них — страшное пекло, невыносимая жара, и все вокруг содрогается от мощного низкого гула; затем — ослепительные вспышки, и наконец — отдых в каком-то месте, освещенном ровным спокойным сиянием. Сюда прежний оглушительный гул едва доносится и почти не слышен, от него остался лишь далекий приглушенный рокот, а больше ничто не нарушает полной, абсолютной тишины, и этот вибрирующий звук не раздражает, а наоборот, успокаивает, как самые низкие звуки органа…

Сознание возвращалось к Хэтфилду медленно, постепенно, и ощущения его при этом были не из приятных. Голову страшно ломило, всё тело саднило и болело. Падая с лошади, он сильно ушибся, а ведь, в конце концов, существует предел физической выносливости любого человека, даже такого железного как Одинокий Волк.

— Чувство такое, будто меня привязали к хвосту лошади да проволокли по кустам, а потом подвесили на колючей проволоке отдыхать, — думал он про себя потягиваясь и разминая затекшие члены. Попутно он заметил, что лежит на чем-то мягком и довольно приятном на ощупь. Потом, согнув руки в суставах, с радостью убедился, что все кости у него целы.

— Наверное, приземлился на голову, — решил он. — Иначе, пожалуй, был бы уже на том свете. Так долго летел — что подумал уже, будто за спиной крылышки выросли.

Хэтфилд попытался открыть глаза, но испытал такую страшную боль, что тут же зажмурил снова: голова трещала, гудела и раскалывалась. Когда боль немного улеглась, он сделал вторую попытку и уперся взглядом в каменный потолок над головой, озаряемый красноватым сиянием.

Потолок уходил вверх высоким сводом, и Хэтфилду достаточно было одного взгляда, чтобы понять: он не вырублен и не вымощен из камня, это естественный скальный свод пещеры. Разглядывая его, рейнджер пытался восстановить в памяти смутные картины, отпечатавшиеся в его немеющем мозгу перед тем, как он провалился в черную пропасть беспамятства — гулкие каменные коридоры и мокрые ступени, лестницы…

— Я все еще под землей, но тогда…

Он так и не высказал зародившуюся в мозгу догадку, потому что все его существо, все вновь обострившиеся чувства сосредоточились на чем-то, что было здесь, рядом — совсем близко. Хэтфилд все еще лежал неподвижно, не шевелясь, не поворачивая головы, и взгляд его все так же упирался в каменный свод над головой, но он уже знал, чувствовал, что на него устремлены чьи-то глаза. Еще мгновение рейнджер продолжал строить догадки, потом медленно повел взглядом вправо. Рядом с кушеткой, на которой он лежал, проявилась неясная темная фигура. Этот человек, конечно, заметил, что он пришел в себя и, поняв это, Хэтфилд повернулся в его сторону и встретил неподвижный, немигающий огненный взгляд черных глаз.

Незнакомец сидел на скамье возле кушетки. Он был высок, широк в плечах и кутался в темный мексиканский плащ-серапе. На шее — тонкий прозрачный платок из темного шелка, на голове — широкое сомбреро.

Кроме горящих глаз, лица его почти не было видно. Нижнюю часть скрывал платок, но сквозь воздушную ткань Хэтфилду удалось разглядеть нечто бесформенное, смазанное, лишенное черт, как будто его изрезали, выжгли огнем или еще как-то изуродовали. Сильные жилистые руки покоились на коленях, и едва взгляд Хэтфилда упал на них, что-то подсказало ему, что это те самые руки, которые чуть не вытрясли из него душу там, в переулке за салуном Борова-Холидея. Да, возле кушетки, на которой он лежал, сидел тот самый Человек Без Лица: Лица, Эль омбре син кара!

Рейнджер лежал тихо, но каждый мускул его крупного тела был напряжен. Он ждал, когда неизвестный заговорит. И тот заговорил низким грудным голосом, который звучал мощно, как колокол: заговорил на чистом испанском языке без всякого акцента.

— Тебя, конечно, удивляет, что ты до сих пор жив?

Хэтфилд понимал, что бессмысленно делать вид, будто он не понимает по-испански, и ответил на том же языке:

— Вообще-то, как-то в голову не приходило думать об этом.

Его собеседник кивнул.

— Ну, конечно, не приходило. И все-таки, это удивительно, ты не находишь?

Прежде, чем ответить, рейнджер приподнялся на кушетке, испытав при этом некоторое головокружение и неприятный холодок в желудке. Через минуту тошнота прошла, он опустил ноги на пол и сел, прислонившись спиной к каменной стене.

— Да нет, не нахожу, — ответил Хэтфилд. — Когда я пришел в себя и почувствовал, что меня куда-то тащат, то понял, что вот так сразу меня не убьют. Если б вы хотели меня пришить, то незачем было так долго возиться. Могли бы решить вопрос там, на месте, когда грохнулся с лошади.

Собеседник кивнул, оценив логичность этих рассуждений.

— Техасцам, вроде тебя, как правило, ума не занимать, — заметил он. — Да, действительно, я не для того приказал привести тебя сюда, чтобы убить. Тебя не убьют, по крайней мере, пока, и без достаточных оснований. Я приказал привести тебя сюда потому, что хочу сделать тебе предложение. Такое, которое всякий здравомыслящий человек, безусловно, счел бы весьма привлекательным. Альтернативу мы обсудим позже. Однако сначала я хотел бы предостеречь тебя от каких бы то ни было покушений на мою персону. Мне приходилось с тобой драться, ты это помнишь, и я далек от того, чтобы недооценивать твои возможности. Но посмотри вокруг, и ты поймешь, сколь неразумной была бы всякая попытка…

Хэтфилд кивнул. Он уже успел заметить смуглых парней при оружии, которые стояли в нескольких шагах от него. Лица их скрывала тень. Они стояли спиной к свету — мягкому и ровному, проникавшему в эту комнату-пещеру, не такую уж и большую, как оказалось, через отверстия высоко под сводом.

— Почему ты передумал? — спросил рейнджер. — Вчера вечером ты всерьез хотел меня убить. Я и сейчас еще, кажется, слышу, как картечь визжит у меня над головой.

— Да, верно, я хотел тебя убить, — откровенно признал его собеседник, — потому что считал, что ты очень опасен. Однако я еще раз проанализировал твои возможности и пришел к выводу, что если к тебе отнестись соответствующим образом, ты можешь оказаться очень ценным человеком. Мне нужны люди твоего калибра.

Хэтфилд ничего не сказал, на лице его не дрогнул ни один мускул, но в глазах что-то едва заметно изменилось. Его собеседник продолжал, будто ничего не заметив.

— Ты, наверное, хочешь знать, что все это значит. Я объясню. Дело в том, что я раскрыл одну из величайших тайн природы. По воле случая я наткнулся на одну из ее кладовых, хранилище огромных богатств. Однако пробиться к этому богатству и воспользоваться им -задача чрезвычайно трудная и опасная в силу целого ряда обстоятельств, о которых я не стану сейчас скрытно говорить. Чтобы решить эту задачу, необходимо действовать скрытно и хранить все это в глубокой тайне. Мне нужна помощь способных и мужественных людей. А таких людей найти непросто. Что же касается черной работы, которая не требует особых талантов — то для нее я нахожу помощников без труда.

— К примеру, в мексиканских деревушках у реки, — тихо заметил Хэтфилд.

Его собеседник бесстрастно кивнул.

— Да, рабочую силу можно набирать и там. Время от времени судьба дарит удачу — находятся люди, которых удается уговорить поддержать мои замыслы.

— А те, кто вернулся домой в свои деревушки, — что это с ними случилось? Они что, на работе надорвались? — спросил рейнджер все так же тихо. Его собеседник подался вперед, и Хэтфилд заметил, что в нем произошла едва уловимая перемена. Глаза вспыхнули ярче, а в голосе зазвучали стальные нотки.

— А это были те, — медленно и отчетливо сказал он, — кто вздумал противиться моей воле, и их пример должен послужить уроком остальным. Надеюсь, я понятно изъясняюсь?

Хэтфилд кивнул.

— И ты велел притащить меня сюда, чтобы подключить к этой своей затее?

— Да. Когда ты ехал к сеньору Пейджу, за тобой следили, шли по. пятам. Ловушка, в которую ты попал, для тебя и была предназначена. Когда тебе удалось уйти от веревки, и мои люди, не подумав, начали стрелять, я подумал было, что мы тебя упустили. Не пойму, как они могли промахнуться…

— Думаю, мне просто повезло, — сказал рейнджер. — Так в чем, собственно, заключается твое предложение?

— Я предлагаю тебе сокровища, какие тебе и не снились, о каких ты не можешь и мечтать, — медленно говорил Человек Без Лица. — Я предлагаю тебе богатство и власть. Я в состоянии по достоинству оценить твои потенциальные возможности и убежден, что ты можешь оказать мне огромную помощь. Я уже говорил, что ты из тех, кто, получив шанс, не упустит его. Особенно, если на карту поставлена собственная жизнь. Ты способный. Ты умеешь делать дело. А я — твой шанс.

Хэтфилд не отрываясь смотрел в лицо собеседнику. Наконец заговорил — тихо, спокойно.

— Знаешь, — сказал он, — мне вспомнилась одна история. Про то, как две тысячи лет назад подшутили над одним парнем. Ему предложили власть, славу и все богатство мира. А тот, кто предложил, так и сказал: «Я — твой шанс». Ты не помнишь такой истории?

Собеседник Хэтфилда придвинулся ближе, его черные глаза сверкали, и когда он заговорил, в голосе его вновь зазвенела сталь.

— Знакомая сказка. Разница между ним и тобой только в одном. Он в конце концов оказался на горе. А ты амиго, оказался под горой.

Губы рейнджера скривились в усмешке. Он оценил быстрый ум и своеобразное чувство юмора своего собеседника.

— Все равно, — тихо возразил он, — от меня ты услышишь такой же ответ, что и тот, второй парень, который возомнил о себе невесть что.

Человек Без Лица отпрянул.

— Я надеялся, что ты сумеешь извлечь урок из Его ошибки. Ты помнишь, чем закончилась вся эта история? Тех, кто противится моей воле, ждет кое-что пострашнее, чем распятие.

И раньше, чем Хэтфилд успел что-либо сказать, он поднялся.

— Идем, — сказал он. — Прежде, чем считать твой отказ окончательным, я хочу показать тебе кое-что. Может быть, это произведет на тебя впечатление и ты передумаешь.

Рейнджер встал и с радостью почувствовал, что вновь твердо стоит на ногах. Его собеседник повернулся и направился в сторону прохода в каменной стене. Хэтфилд двинулся следом за ним.

Вооруженные охранники тут же оказались за спиной и шли, замыкая процессию. Хэтфилд насчитал четверых, и каждый из них держал смуглую жилистую руку на рукоятке револьвера.

Они вошли в коридор, где было темнее, чем в комнате. Воздух здесь дрожал от какого-то гула, как будто звучал мощный орган.

— Что это за шум? — спросил Хэтфилд.

— Мы сейчас находимся совсем рядом с раскаленным чревом Земли, — ответил его спутник. — Ты слышишь, как в самом сердце горы бушует пламя.

Они долго шли извилистым коридором. И чем дальше продвигалась их небольшая группка, тем громче становился рев пламени, мрак постепенно рассеивался, стало очень жарко, и температура все продолжала повышаться. Вскоре пекло стало совершенно нестерпимым, и тут последовал очередной поворот, и в глаза ударил свет, который буквально ослепил их, привыкших к полумраку коридора.

Минуту-другую Хэтфилд почти ничего не видел, только пляшущие языки пламени да мелькание теней. Потом глаза привыкли к яркому свету, и он стал оглядываться по сторонам с нескрываемым интересом,

Он увидел, что коридор кончился, и вся группа стояла теперь на входе в большой зал, представляющий собой огромную пещеру, выжженную в чреве горы раскаленными газами. В дальнем конце зала бушевал огонь. Пламя вырывалось откуда-то снизу сквозь отверстия в каменном полу. Их было несколько, и над каждым поднимался колышущийся и клубящийся столб огня и дыма, уходил далеко-далеко вверх, и там, высоко над головой, исчезал в таких же отверстиях, зияющих в каменном своде пещеры. Хэтфилд понял, что эти горючие газы вырываются из самого сердца Земли, из преисподней. Сгорая, они заливали пещеру ослепительным сиянием, отчего очертания людей, снующих вокруг, проступали с поразительной четкостью.

В другом месте, где пламя полыхало не так сильно, над ним были установлены огромные железные тигли, вроде тех, что встречаются на сталеплавильных заводах. В них что-то бурлило, испуская неприятный резкий запах, от которого перехватывало дыхание. Рядом с этими огромными сосудами сооружены были высокие каменные помосты. На них полуголые смуглые люди, обливаясь потом, помешивали содержимое тиглей-котлов гигантскими железными черпаками. Другие тащили к помостам мешки с какой-то желтоватой рудой и высыпали их содержимое в котлы.

Вдоль стен зала с винтовками наизготовку стояли охранники — бронзоволицые, похожие на индейцев. Такие же прохаживались вдоль помостов, свирепо поглядывая на несчастных, сгибающихся под тяжестью ноши. Хэтфилд присмотрелся к охранникам, и глаза его сузились.

— Индейцы племени Яки, по большей части, — пробормотал он еле слышно, — но не все, не все!

Когда ему удалось разглядеть тех из охранников, которые не были индейцами, в его серых глазах вспыхнул торжествующий огонек.

— Похоже, все сходится, — подумал он, — еще как сходится!

Он вновь окинул взглядом зал, залитый ослепительным светом. Стены его представляли собой сплошной массив песчаника, в нижней их части местами узкими горизонтальными слоями проступал зеленоватый сланец. А над ним, чуть выше, виднелись желто-бурые прожилки с блестящими черными вкраплениями, а еще — цилиндрические или имеющие форму разветвленного дерева ярко-желтые вкрапления золота.

Мозг Хэтфилда работал в лихорадочном возбуждении. Какое-то смутное воспоминание, шевельнувшееся на задворках памяти, упрямо ускользало от него. Что-то очень знакомое, что-то важное, связанное с этими необычными золотосодержащими образованиями. Он вновь и вновь мысленно перебирал в памяти то немногое, что знал из области геологии и минералогии, но пока — безуспешно. Что это за порода — ему не удавалось вспомнить. Но что она идентична той, под тяжестью которой сгибаются несчастные работяги — в этом он не сомневался.

— Что это у тебя тут такое — золото? — спросил он своего спутника.

Складка тонкого шелка на невидимом лице слегка растянулась, как будто скрытые под нею изуродованные губы растянулись в улыбке.

— Да! Золото! — был ответ. — Золото! И все оно мое!

Не говоря более ни слова, он зашагал наискосок через весь зал. Он остановился на краю огромной ямы, напоминающей ствол шахты, над которой поднималось тусклое красноватое зарево. Хэтфилд подошел следом за ним, заглянул через край вниз, туда, где на головокружительной глубине, казалось, в самой преисподней, полыхало, бурлило, искрилось море огня. Над этой кипящей лавой, как души мучеников, носились клубы пара, и, глядя на них, Хэтфилд вдруг вспомнил зловещее туманное облако над вершинами гор Тинаха. Теперь-то он точно знает, откуда оно взялось…

Человек без лица оторвал взгляд от огненной массы и посмотрел на рейнджера.

— Там, в этой геенне, многому приходит конец, — многозначительно сказал он.

Хэтфилд понимающе кивнул. Его собеседник развернулся и направился к выходу из зала. Рейнджер зашагал следом, охранники — за ним. Один из них зажег факел, который горел дымным пламенем, неровным светом озаряя тускло мерцающие каменные стены и под. Вновь долго шли извилистыми коридорами. Наконец, остановились возле массивной дощатой двери. Распахнув ее, вошли в небольшую комнату, освещенную спокойным светом масляной горелки.

Хэтфилд с интересом озирался по сторонам. Комната представляла собой нечто среднее между лабораторией и кабинетом: книги вдоль стен, на длинном столе — реторты, пробирки, спиртовки, какие-то блестящие инструменты.

Но внимание рейнджера привлекло нечто другое, и мысль его вновь заработала в бешеном темпе. На столе на небольшом подносе лежали какие-то маленькие сверкающие серебром предметы, десять штук. Овальные, выгнутые, они чем-то напоминали наперстки, разрубленные пополам.

За годы службы Хэтфилду не раз доводилось сталкиваться с самыми необычными вещами. И теперь, увидев эти странные металлические «лепестки», он мгновенно узнал их:

— Накладки! Защитные накладки для ногтей! — вспыхнула мысль. — Из всех известных мне людей только один человек носил такие!

Это было еще одно звено в цепи, которую он пытался выстроить из незначительных на первый взгляд совпадений, из ничего, вроде бы, не значащих фактов. Каждый из них в отдельности — мелочь, пустяк.

— Да, да, конечно, мелочь, конечно, пустяк, — Одинокий Волк внутренне ликовал, — но сложи их вместе — и их хватит, чтобы подлого убийцу отправить на виселицу!

Человек без лица жестом пригласил Хэтфилда сесть на кушетку, покрытую одеялом. Сам уселся на грубо сработанный стул напротив.

— Все, что ты только что увидел, я объясню тебе тогда, и в том случае, если ты решишь присоединиться ко мне, — сказал он. — А теперь вернемся к вопросу об альтернативе…

Он умолк, только глаза сверкали поверх темного шелка. По обе стороны от него теперь стояли охранники с бесстрастными лицами, готовые выполнить любой приказ. Хэтфилд ждал, не произнося ни слова.

Вопрос его собеседника прозвучал, как выстрел:

— Ты помнишь того несчастного, который умирал у тебя на глазах, там, в деревушке у реки? А другого, того, что скончался в Вегасе, у доктора? Ты помнишь его труп?

Хэтфилд кивнул, гадая, что же за всем этим последует. Вдруг его собеседник резко подался вперед.

— Эти люди вздумали мне перечить, — медленно проговорил он. — Что с ними стало — ты видел. То же случалось и с другими. Все они умерли, и смерть их была медленной и страшной. Вот это и есть твоя альтернатива. Выбирай!

Глава 13

Какое-то время Хэтфилд сидел и пристально всматривался в горящие глаза говорившего, — глаза сумасшедшего. Он не сомневался, что этот человек способен осуществить свою угрозу. Человек, который, ожидал ответа рейнджера.

И ответ пришел, но такой, какого он меньше всего ожидал. Одинокий Волк, как подброшенный пружиной, вскочил с топчана. Его пудовый кулак обрушился на шелковую маску. Человек без лица со страшным грохотом и треском опрокинулся на пол — вместе со стулом и всем прочим. А тем временем Хэтфилд оглушил одного из вооруженных охранников, а другого с силой швырнул вдоль длинного стола. Остальные охранники облепили Хэтфилда со всех четырех сторон, как охотничьи собаки обкладывают кугуара.

Ощутив прилив сил скорее моральных, чем физических, Хэтфилд издал пронзительный крик и, сражаясь с четырьмя, почти пробился к запертым дверям помещения. Но тут человек без лица, изловчившись, откуда-то снизу подсек рукой ногу рейнджера и свалил его на пол. В тот же миг на Одинокого Волка навалилась груда тяжелых тел, а его руки и ноги оказались прижаты к полу. Затем его поставили на ноги, продолжая крепко держать. Хэтфилд глубоко вздохнул, восстанавливая дыхание.

Охранники тоже тяжело дышали и бормотали ругательства. Человек без лица, с пятном крови на шелке платка, отрывисто отдал команду.

Тут же с плеч рейнджера содрали куртку, закатали левый рукав рубашки, обнажив мускулистую руку, под гладкой кожей которой перекатывались мощные бицепсы. Человек без лица шагнул к полкам над длинным столом. Он взял какой-то блестящий инструмент и закупоренную пробирку. После чего подошел к беспомощному рейнджеру и будто стальными клещами схватил его оголенную руку.

Хэтфилд ощутил жгучую боль, как будто с него сдирали кожу и прижигали каленым железом, а затем сильнейший зуд обнаженного мяса. Человек без лица отступил назад на пару шагов. Нс говоря ни слова, достал вату, марлю и умело перебинтовал руку. Кивнул охранникам. Те опустили рукав и надели на рейнджера куртку. И лишь тогда он заговорил.

— Я привил тебе болезнь, от которой умерли те люди, — произнес он ровно и бесстрастно. — Когда почувствуешь, как вирус бурлит в венах, подумай над тем, что я сказал. И запомни — я и только я знаю, как исцелить этот недуг. Над этим тоже подумай.

Отозвав одного из охранников в сторону, он быстро сказал ему что-то по-испански. Охранник гортанно буркнул в ответ, повернулся и навел револьвер на рейнджера. Остальные, крепко держа его за руки, вытащили из комнаты и быстро повели по коридору, освещенному факелами. Все чувства рейнджера были необычайно обострены и он отметил про себя, как охранники инстинктивно прижались к противоположной стене, проходя мимо второй запертой двери. Еще мгновение — и они оказались у выхода из пещеры.

Вероятно близился восход — вся местность, открывшаяся взору Хэтфилда, была залита тусклым светом. Возле входа в пещеру беспорядочно теснились небольшие домики и сарайчики, сквозь щели которых просматривались груды ржавых механизмов. На одном из домиков, отметил рейнджер, красной краской было коряво написано по-испански «динамит». Этот домик рискованно прилепился на ближнем берегу стремительной речушки, довольно-таки узкой, но, кажется, очень глубокой. К берегу этой речушки от входа в шахту вела крутая тропа. И Хэтфилд сделал вывод, что уровень воды находится несколько выше, чем дно коридора. Берега речушки представляли собой базальтовый монолит.

Хэтфилд посмотрел вверх и в обрамлении каменных зубцов разглядел узкую полоску голубого неба и яркий солнечный диск. Вот теперь он внезапно понял, что сейчас вовсе не раннее утро, а скорее полдень или около того. Значит, он находится на дне узкого и очень глубокого каньона. Над ним тысячи на две футов, а то и больше, вздымались черные отвесные скалы, совершенно голые, разве что кое-где к камням прилепились длинные полосы светлого мха, как щетина на щеках мертвеца Далекие вершины нависающих скал сейчас были окрашены в яркие тона, но здесь, у подножия, царил полумрак. Как будто, опускаясь на эту чудовищную глубину свет успевал отстояться и расслоиться, и до низу доходили лишь самые тяжелые, тусклые и бесцветные тона составляющие его. Ни один живой, яркий солнечный луч не может проникнуть так глубоко. Эти лучи дробятся и меркнут намного выше, лишь слабые отсветы осыпаются вниз и отступают перед надвигающимися тенями. Последние бледные тени света пробегают по хмурым бастионам, блекнут и умирают, испустив слабый сиплый вздох…

Здесь действительно подходящее обиталище Духа Гор, чье сердитое дыхание парит над этими угрюмыми вершинами, впившимися клыками в ярко-голубое небо. Глаза Хэтфилда зажмурились, на скулах заиграли желваки. Он понимал, что Дух Зла вполне реален, что он основательно и всерьез поселился здесь, в этом мрачном склепе, что он вселился в человека, чье искалеченное лицо изуродовано и искажено не меньше, чем его разум и представления о Добре и Зле.

И Хэтфилд ощутил какой-то холодок внутри при мысли о том, что этот безумец, вероятно, сказал правду и что в этом мрачном ущелье находится кладовая неслыханных богатств природы. Страшно подумать, сколько зла может совершить это чудовище, имея в своем распоряжении такой вклад! И рейнджер уже сталкивался с делами его рук. Жалкие, агонизирующие огрызки тех, кто прежде были людьми, служили вполне достаточным доказательством крайней жестокости, безжалостности и равнодушия к человеческим страданиям. Власть в руках такого изверга подобна пламени, бушующему в адском горниле, — опустошающему, все пожирающему, безразличному к причиненным им разрушениям. Жгучая пронзительная боль в левой руке подтвердила эту мысль самым страшным примером — собственным опытом. На какое-то мгновение у Хэтфилда на висках проступил холодный пот, а сердце сжалось, как в ледяных тисках. Он сцепил зубы, на скулах его заходили желваки, во взгляде блеснула сталь. Одинокий Волк приказал себе ни в коем случае не поддаваться отчаянью.

Конвой вел его берегом речушки в тени нависающих скал. Они миновали приземистый бревенчатый барак с узкими зарешеченными оконцами. Здесь, несомненно, держали уведенных силой работников. От барака доносилось отвратительное зловоние, запах смерти и разложения.

«Когда они не работают, их выводят из шахты, — заключил рейнджер. — Но где же тогда живет охрана?»

Однако ничего такого, что походило бы на бараки для охраны, не было видно. И Хэтфилд пришел к выводу, что охрана обитает в пещере, где вполне могут быть залы, приспособленные под удобное жилье.

Рейнджера вели берегом речушки вот уже с полмили. Ущелье стало немного шире, появились островки чахлого кустарника. Откуда-то издалека доносился приглушенный рокот, как будто шум водопада, но если там и был водопад, то его скрывали унылые заросли.

К одной такой кучке кустарника как раз и держала путь охрана, и когда они к ней подошли поближе, Хэтфилд разглядел обшарпанную хижину, спрятавшуюся среди корявой растительности. Хижина эта, сложенная из плотно пригнанных бревен, имела большую каменную трубу и тяжелую дверь из толстых досок. Она появилась здесь несомненно раньше прочих строений и выглядела обособленно и заброшенно. Один из конвоиров открыл огромный амбарный замок и поднял тяжелый крюк. Заскрипели ржавые петли. Рейнджера втолкнули внутрь — и дверь захлопнулась за ним. Он услышал скрежет ключа в большом замке и глухой стук задвигаемого засова, а затем звуки удаляющихся шагов.

В течение какого-то времени в полумраке он ничего не видел, потом, когда глаза его привыкли к темноте, осмотрелся вокруг.

В комнатушке было единственное окошко без стекла, забранное мощной решеткой. Через окошко он видел, как охранники той же дорогою возвращаются назад. Возле одной из стен находилась лежанка, на которой валялись старые одеяла. Был еще там крепко сбитый стол и грубая скамья, неказистые, но прочные. Кое-какая старая кухонная утварь возле каменного очага довершала скудную обстановку.

Хэтфилд сел на лежанку и стал шарить у себя в карманах в поисках курительных принадлежностей. Он с удивлением обнаружил, что отобрали у него только оружие. Все остальное, даже деньги, не тронули. Он нащупал надежно запрятанную в хитроумно устроенном и почти незаметном карманчике широкого кожаного ремня серебряную звезду — знак рейнджера. Ее тоже не тронули…

«Но это ничего не значит, — размышлял он. — Этот безлицый ничего не упустит. Он прекрасно знает, что я рейнджер: вот почему ему так не терпится заполучить меня в приятели! Он понял, что убить меня не так-то просто — три попытки и все мимо. Тогда он пораскинул мозгами и сообразил, что если меня убрать — тут же появится другой, а может быть, и целый отряд. А вот рейнджер, снюхавшийся с ним, — это решение всех проблем. Одно мое словечко нужному человеку, и он добьется того, чего хочет… И я, кажется, знаю, чего именно. Карманный, купленный с Потрохами рейнджер, — это для него просто клад. Однако взялся он за дело ловко — ни разу не упомянул, что знает, кто я такой. Оставляет лазейку для моей совести — я так полагаю. А если это не сработает…»

Он не додумал свою мысль до конца. Острая боль в левой руке настойчиво напомнила о себе. Лицо его слегка посерело. Он сцепил зубы и, передернув могучими плечами, переключился на более насущную проблему. Закурив сигарету, он какое-то время задумчиво оглядывал комнатушку и ее жалкое содержимое. Окно, как возможный путь к побегу, «он тут же забраковал. Он сомневался, пройдут ли в него его плечи, даже если бы не было на окне толстых и крепко вогнанных в бревна прутьев. Каменный дымоход не подошел по той же причине. Стены — из прочных бревен, пол — из толстых досок, вытесанных топором из бревен. Крыша находится слишком высоко — не достать. И основательно сложена. „Да, — решил он, — дверь, хоть и прочная на первый взгляд, — это единственная возможность“. Подойдя к ней, потряс ее, нажал плечом, но дверь лишь слегка скрипнула — вот и все. Он подумал, не использовать ли стол и скамью, как таран. Что ж, может быть… Он взглянул на очаг и с удовольствием отметил, что некоторые из больших камней пригнаны неплотно.

Ценой огромных усилий ему удалось вытащить один такой камень. Он размахнулся и швырнул его в дверь. На досках образовалась глубокая вмятина, но дверь держалась крепко. Он мрачно ее разглядывал.

«Так я могу кидать в нее камень целый день и никуда не выберусь», — невесело подумал он. — А что, если поджечь дверь хибары?» Однако тут же отбросил эту мысль: нет, так только в дыму задохнешься. К тому же, дым, наверняка, увидят из пещеры.

В беспокойстве сбросил одеяла с лежака. Доски настила были тяжелыми, но довольно-таки гибкими, из тех, которые обычно выбирают для настила лежака — на них спать удобнее, чем на негнущихся. Доски не были приколочены гвоздями, а просто лежали на раме. Хэтфилд взял одну из них и ощупал руками ее прочную упругую древесину. Доска была семи футов длины, толщиною с дюйм, а в ширину — около восьми дюймов. Рейнджер в задумчивости вертел ее в руках. Потом скользнул взглядом по двери и остановился на камне, лежащем рядом…

Глаза его вдруг загорелись…

Доски пола были настелены параллельно двери и между ними встречались весьма широкие щели. Хэтфилду удалось с усилием воткнуть конец доски в щель как раз напротив двери, футах в десяти от нее. Он внимательно осмотрел верхний конец доски. Глаза его возбужденно пылали. Поднял камень, повертел его в руках — и покачал головой. Взгляд его опять начал рыскать по камере и остановился на сваленных одеялах. Скатав одно из них, он обернул его пару раз вокруг доски, где-то в футе от верха, и крепко завязал. Получилась небольшая шерстяная «палочка», на которую он положил камень. Катапульта получилась примитивная, но свое дело сделать могла.

Ухватившись обеими руками за верх доски, Хэтфилд потихоньку оттягивал пружинистое дерево. Прочная доска изгибалась все больше и больше, глухо поскрипывая и потрескивая под напряжением. Мускулы рейнджера напряглись под курткой буграми, лицо от напряжения оцепенело. Последний дюйм — и он отпустил доску…

Прочная толстая доска резко выпрямилась, и камень, просвистев в воздухе, с огромной силой обрушился на дверь. Одна из ее толстых тесовых плах треснула по всей длине.

И вновь рейнджер пустил самодельную катапульту в ход. Но на этот раз рука его соскользнула, и камень сорвался в сторону, едва не повредив руку. Он сокрушенно замотал головой и предпринял очередную попытку.

На этот раз камень был пущен метко и прямо, доска двери треснула и расщепилась. Еще один удар большого камня — и она раскололась на более мелкие щепы. Хэтфилд вывернул обломки доски, просунул в дыру руку и вытащил штырь из скобы. Большой замок держался по-прежнему прочно, но теперь образовалось узкое отверстие между дверью и косяком, через которое он сумел, приноравливаясь и напрягаясь, протиснуться.

Какое-то мгновение он колебался, не зная, куда идти, осматривал склоны каньона со стороны входа в пещеру; но затем повернулся и быстро зашагал в противоположном направлении, держась в тени скалы, как можно дальше от берега речушки.

Он шел, и приглушенный рокот, на который он еще прежде обратил внимание, постепенно нарастал. Сумеречный свет на дне ущелья все тускнел; солнце сместилось на запад и отблески его косых лучей слабо освещали дно. Рокот перешел в рев, сотрясающий воздух; и тут рейнджер увидел прямо перед собой блестящую черную стену. Он чертыхнулся про себя. Случилось то, чего он боялся: ущелье оказалось каньоном-тупиком, и перед ним высилась глухая стена.

У подножия стены зияло черное отверстие, куда с грохотом устремлялся поток. По обе стороны возвышались грозные скалы. То тут, то там каменистое основание ущелья щетинилось скудной и чахлой растительностью.

Хэтфилд постоял в нерешительности, потом обернулся назад и окинул взглядом пройденный путь. Посмотрел на черный зев, куда устремился поток, и покачал головой. Отступив на несколько шагов, он задрал голову и внимательно осмотрел почти отвесную стену. Глаза его при этом сузились.

Насколько он мог видеть, эту скалу испещряли многочисленные трещины, и то тут, то там торчали уступы. По этим надежным опорам отчаянный человек мог бы выбраться из ущелья, и хотя одна мысль об этом пути леденит кровь и заставляет бешено колотиться сердце, но это шанс уйти. Сомнительный шанс. Может, где-то там, на этой нависающей каменной поверхности его поджидает смерть; но никакого сомнения не было в том, какая судьба ожидает его, если он останется в каньоне: эти дьяволы, избравшие каньон своим логовом, найдут его и схватят. Одинокий Волк сцепил зубы, и в глазах его отразилась твердая решимость.

— Что ж, приступим! — сказал он вслух. И спокойно подошел к подошве скалы.

Первые сотни футов подъема были сравнительно несложными. Выступающие полки оказались достаточно широкими и надежными, а крупные трещины давали хорошую опору, но дальше подниматься вверх стало труднее. Каменная поверхность становилась все глаже, а склон — круче. Чтобы подняться вверх еще на несколько футов, приходилось двигаться зигзагами, забирая далеко то в одну, то в другую сторону. Путь становился все опаснее и изнурительнее. Рейнджер весь взмок, изодранные руки кровоточили, а ноги от напряжения сводило судорогой. И ему все чаще приходилось делать долгие передышки — когда склон давал такую возможность.

Но теперь, по мере продвижения вверх, возникло одно преимущество: постепенно становилось светлее и хотя на фоне более темной поверхности скал четко проступал силуэт его фигуры, однако взгляд теперь легче находил места, за которые можно было ухватиться, и которые прежде могли бы остаться незамеченными в сумеречном свете.

Появилась надежда, и он уже поверил, что и в самом деле сумеет выбраться наверх. И тут…

Что-то прожужжало в воздухе сердитой осой и вонзилось в камень всего в нескольких ярдах от него. Еще одно сердитое жужжание — и лицо осыпал град жалящих каменных осколков. А до слуха донесся резкий треск, тут же размноженный многократным эхо.

Прильнув к скале, он глянул вниз и увидел смутные тени, бегущие по дну ущелья, и бледные вспышки пламени.

Глава 14

Внезапно взору Хэтфилда открылась длинная трещина в теле скалы, уходящая вверх под крутым углом. Отчаянно карабкаясь, он устремился туда. Пока он здесь, свинец ему не страшен. Трещина эта образовалась, наверное, от удара молнии. При других обстоятельствах от одной мысли о подъеме по ней волосы встали бы дыбом. Порода крошилась и осыпалась. Не раз под весом Хэтфилда обваливались камни. Однажды он завис на одной руке и только страшным усилием сумел удержаться. В другой раз ему пришлось, стоя на узком выступе, прыгнуть вверх наискосок, чтобы ухватиться за полочку, до которой иначе было не дотянуться. Эта зигзагообразная трещина протянулась вверх футов на двести и сошла на нет. И вновь рейнджер повис, прилепившись к отвесной скале, как муха на голой стене.

Он снова взглянул вниз. Кто-то бежал по ущелью назад к тоннелю.

«Послали за винтовкой. У них только „Кольты“ а „Кольтом“ они меня не достанут — далеко, — быстро сообразил он. — Значит, надо подняться раньше, чем он вернется. Если мне вообще суждено подняться…»

Снизу все еще доносились хлопки револьверных выстрелов. Их эхо металось между стенами каньона. Пули с визгом летели вверх, но для рейнджера они теперь угрозы не представляли. Он уже выбрался за пределы досягаемости револьверного выстрела. Но тут его ожидала новая опасность.

Под ним сотней-другой футов ниже возникла прижимающаяся к скале какая-то темная фигура, и эта фигура приближалась. Это вслед за беглецом пустился вооруженный охранник. Хэтфилд вскоре понял, что парень — мастер в этом деле: он поднимался куда быстрее, чем рейнджер. И Хэтфилд не оглядываясь более, удвоил усилия.

Но тщетно. Преследователь, несомненно, вырос в горах и чувствовал себя здесь в своей стихии, чего нельзя было сказать об уроженце равнин Хэтфилде. Как он ни старался, зловещая тень приближалась. Скоро этот парень будет так близко, что сможет «снять» его со стены, как белку с ветки.

Впереди виднелся уступ, полого поднимающийся вверх. Он огибал большую глыбу, выпирающую из тела скалы, и терялся из виду за поворотом. Хэтфилд устремился к нему, напрягая все силы. И он уже почти взобрался на уступ, когда преследователь выстрелил в первый раз.

Свинец просвистел так близко, что Хэтфилд кожей ощутил тепло. Вторая пуля чиркнула по щеке, третья продырявила рукав куртки. В этот момент он уже ступил ногами на уступ и стал быстро по нему перемещаться. Четвертая пуля брызнула в лицо каменными осколками, и тут Хэтфилд завернул за выступ и оказался вне зоны огня. Мгновение спустя он остановился и, тяжело дыша, прижался к холодному камню.

В нескольких ярдах от того места, где он замер, уступ кончался. Здесь он был трех футов с лишком шириной, но дальше резко сужался и вскоре совсем исчезал. А выше были такие выступы и трещины, по которым карабкаться можно было только с величайшей осторожностью и не спеша. Если сейчас полезть вверх, то этот парень, удобно устроившись на уступе, запросто его подстрелит.

Секунду Хэтфилд колебался, затем решительно повернулся в сторону глыбы, которую огибал уступ, и замер изготовившись к борьбе не на жизнь, а на смерть.

Несколько долгих минут было тихо, затем его настороженный слух уловил слабое шуршание, которое становилось все громче. Теперь он слышал стесненное дыхание тяжело передвигающегося человека. Раздались звуки шагов по уступу. Мускулистый, смуглый человек появился из-за поворота…

Но, возбужденный преследованием, он проявил непростительную беспечность и оказался совершенно неготовым к тому, что его ожидало за углом. Впрочем, реакция его оказалась молниеносной, и резкое движение руки к рукоятке револьвера было стремительно, как бросок гремучей змеи. Хэтфилд нырнул под револьвер, загрохотавший ему в лицо. На него пахнуло жаром выстрела. и он услышал, как пуля просвистела над спиной. Еще одно мгновение — и они схлестнулись в смертельной схватке на узком уступе.

Хэтфилд, как железными тисками, сжал руку противника, державшего оружие, резко вывернул ее и дернул в сторону. Соперник выпустил револьвер. Оружие упало рядом, и сцепившиеся противники, задавая его ногами, подталкивали к пропасти.

Человек этот, хоть и уступал ростом Хэтфилду, был плечист, с могучей грудью, а его огромная сила подкреплялась быстротой и ловкостью. Сильными пальцами свободной руки охранник крепко сдавил горло Одинокого Волка. Он уперся коленом в каменную стену и отчаянно пытался столкнуть рейнджера на край узкого уступа. Противники исступленно колотили друг друга на узенькой площадке между небом и землей: вниз до каменного дня каньона обрыв падал на тысячу футов и до вершины было не меньше.

Мощный удар — и одна нога Хэтфилда оказалась за краем уступа. Какое-то жуткое мгновение он висел без опоры над тысячефутовой пропастью, балансируя и раскачиваясь, чтобы подтянуть свое тело наверх. Затем почти сверхчеловеческим усилием он смог упереться ногой и оторвать пальцы противника от своего горла. Отпустив его руку, он отскочил назад вдоль уступа. Тут сверкнуло лезвие ножа, и противник кинулся на него. Тогда Хэтфилд, отчаянно рискуя, бросился головой под ноги охраннику. Плечи его ударили противника по коленям, тот перекатился через него и закачался на самой кромке обрыва, безнадежно пытаясь удержать равновесие. А потом раздался страшный крик ужаса и отчаяния, удаляющийся куда-то туда, вниз…

Часто и тяжело дыша, дрожа всем телом, рейнджер медленно поднялся на ноги. На уступе кроме него никого не было, а тот страшный крик затих.

«Это я его стукнул об стенку, а потом перебросил через себя», — пробормотал он, выглядывая через край и напрягая зрение, чтобы рассмотреть неясные очертания внизу. Сейчас там было настолько темно, что он не смог ничего разглядеть, разве что крошечную вспышку одиночного револьверного выстрела.

«Теперь ваши револьверы ничего мне не сделают, — буркнул он себе под нос. — Однако надо шевелиться, пока не вернулся парень с винтовкой».

Он решительно повернулся к скале и продолжил этот утомительный подъем.

Каждая трещинка, каждая щелочка, каждое пятнышко последних пяти сотен футов холодной скалы навсегда врезались в память рейнджера. От усталости кружилась голова, но он карабкался и карабкался наверх, а конца подъему, казалось, не было видно. Хотя на самом деле это было не так. Ему оставалось пройти всего каких-то пятьдесят футов, когда в воздухе просвистела первая пуля, выпущенная из винтовки.

К счастью, на таком расстоянии, снизу вверх, невидимый стрелок не мог вести прицельный огонь, а в опасной близости пуля пролетела лишь однажды. Она отколола небольшой осколок камня почти под самой рукой рейнджера. Близкий и резкий удар на мгновение ошеломил его, он чуть было не потерял самообладания. Но почти тут же его рука нащупала твердый ровный камень верхнего края каньона и вцепилась в него, а еще через какой-то миг он перекинул свое смертельно уставшее тело через выступ и оказался в безопасности. Внизу, в ущелье царил полумрак, но здесь, на вершине, низко опустившееся солнце сияло еще ярко.

Долго лежал рейнджер, неподвижно растянувшись на гладком камне, согреваясь на солнце, не в состояния шевельнуться от усталости. Наконец он встал на непослушные ноги и огляделся вокруг. А еще через минуту с трудом пошел по пологому спуску, ведущему к небольшой плоской долинке, протянувшейся меж холмами на юг.

Дальше долина слегка поворачивала к востоку. На ее повороте Хэтфилд узнал секрет загадочного облака, которое, казалось, парит над горами Тинаха, как Дух Зла. На полмили или около того тянулся непрерывный ряд булькающих горячих источников, воронок с разноцветными краями, из которых через постоянные промежутки извергались струи пара и горячей воды. Встречались также трещины, и из этих трещин тоненькими струйками сочился дымок с запахом серы. Время от времени Хэтфилд замечал необычного вида обнажения породы черного или желтого цветов, проступающие по границам прослоек и сдвигов пласта.

«Совсем как небольшой Йеллоустоун», — подумал рейнджер, выбирая путь среди этих потусторонних проявлений вечного пламени, бушующего внизу. «И вонь, как из ада, — добавил он, скривив губы в усмешке. — Или это я сам только что из ада? Ну, больше мне туда не хочется».

И, полагаясь на. свойственное жителю равнин чутье верного направления, он тронулся в путь через холмы, доверяясь интуиции, так как солнце уже село за скалами на западе и сумерки сгущались. Но прежде чем ущелье окутала полная тьма, на выручку ему пришла луна и при ее серебристом свете он добрел до первого пастбища ранчо «Ригал». Он находился немного на восток от каньона Дьявола, этой зловещей раны в земле, и к тому времени, когда достиг проволочной ограды с южной стороны, небо на востоке уже начало сереть. Частый топот конских копыт заставил рейнджера спрятаться в зарослях, где было еще темно.

И из укрытия он наблюдал, как с северо-западной стороны скачут двое. Одного он быстро узнал — дон Себастиан Гомес. Второй был высокий и смуглый управляющий, с лицом, обезображенным шрамами — следами ножей индейцев яки.

Одинокий Волк задумчиво смотрел им вслед, пока они не скрылись в направлении дома на ранчо «Ригал». В уме он быстро прокрутил события последних суток.

«Я еще не проверил всех звеньев этой цепочки, — бормотал он в раздумье. — Но теперь я хоть знаю, кто такой этот изверг без лица».

Глава 15

— Ну и вид!

Боров Холидей удивленно уставился на рейнджера. Сейчас, когда лучи утреннего солнца вовсю лились через окно комнатушки в задней части салуна и хорошо освещали малейшие подробности, Хэтфилд являл собой зрелище, достойное подробного рассказа.

— Что это с тобой? — изумился Боров.

— Лошадь упала, — невразумительно ответил Хэтфилд. Боров продолжал пристально смотреть:

— Да? Должно быть, она упала в каньон Дьявола, судя по твоему виду!

Хэтфилд бросил быстрый взгляд:

— Каньон Дьявола? А это что?

— Да это те отметины дьявольских когтей, что тянутся через ранчо «Ригал» и дальше в город, — объяснил Боров.

— А что там? — спросил Хэтфилд.

— Камни, вонючая вода да заросли колючего кустарника, — сказал в ответ Боров. — Во всяком случае, так говорят. Туда никто никогда не лазит.

— Так уж и никто?

— Ну, по крайней мере, чертовски давно уже. Впрочем, говорили про одного. Он туда спустился и больше его не видели.

— А кто он был?

— Да чудак один, старатель по имени Пэкстон. Лет десять тому, если не ошибаюсь. Спустился он в эту канаву по веревке. Сначала спустил свое барахло, а потом и сам туда же. А наверху его один индеец ждал. Околачивался пару дней, а после вернулся в город. Несколько ребят потом ездили туда, искали, а один даже слазил по веревке чуть не до самого дна. Но ничего не увидел. Только стремнину внизу. Довольно просто было догадаться, что этот Пэкстон свалился в воду и утоп. Как бы там ни было, назад он не вернулся. Такой славный, черноглазый паренек. Здоровяк. Красавец. К тому же ученый. Бывало, целыми днями у дока Остина засиживался — у дока книг будь здоров! Так Пэкстон, если не искал в горах золотишко — все у него сидел, — читал. Тогда еще думали, что там что-то есть — золото или еще чего-нибудь. Но теперь эти горы хорошо облазили и ничего интересного не нашли. Так, пару горячих источников, да сернистую воду в начале каньона Дьявола. А каньон чертовски глубокий, туда дальше… А в начале не намного больше сотни футов до дна, никак не больше. Но дно там все в кустарнике, в камнях, во всякой дряни, и склоны так нависают, что ни черта не разглядишь.

— Говоришь, лет десять прошло как Пэкстон полез в каньон?

— Где-то так. Незадолго до того, как Себастиан Гомес приехал из Мексики и купил участок у Джона Уэнтворта. Да, десять лет назад. Но, послушай! Какого черта мы с тобой стоим и треплем языками? Тебе надо помыться и что-то сделать с руками. Говоришь, у тебя есть еще пара брюк и чистая сорочка в седельной сумке? Я возьму твою куртку и велю моему мексиканцу ее починить: он в этом деле мастер.

И он хитро посмотрел на Хэтфилда, как будто видел его насквозь, когда тот скинул верхнюю одежду и протянул ее ему.

— Полагаю, эта круглая дырочка в рукаве образовалась, когда упала твоя лошадь? — заметил он язвительно.

— Да, забавные вещи иногда случаются, когда падает лошадь, — ответил Хэтфилд. И Боров утвердительно покивал седой головой.

— Да, слышал я и такое, — сухо заметил он. — Ну, давай поживее. Приводи себя в порядок. Давно пора пожевать.

Уединившись в комнатушке сверху над салуном, Хэтфилд снял повязку и осмотрел левую руку. Ранка, смахивающая на царапину теркой, уже слегка воспалилась, и тупая боль стала заметной. Ткани предплечья немного опухли. Глаза Одинокого Волка, когда он смотрел на руку, помрачнели и он крепко сжал губы. Однако когда он, хорошо помывшись горячей водой, спустился вниз, взгляд его был спокоен, а лицо совершенно бесстрастно. Боров уже сидел за столом.

— Давай перекусим, — предложил он Хэтфилду. — Мне надо кое-что тебе сказать…

За едой он объяснил:

— Сегодня у нас тут большая игра. Будут старый Анси Маккой, Картрайт, Бойлз, Трейси, дон Себастиан Гомес. Это единственное время, когда эти двое собираются вместе и все идет чин-чином. Оба помешались на покере, и оба первоклассные игроки. Это они впервые соберутся после перестрелки между их людьми. Оба прислали сказать, что будут. Их люди не станут общаться, но будут вести себя прилично пока боссы играют. Забавно, не правда ли, как два парня, люто ненавидящие друг друга, могут собраться вместе за любимым занятием! Я частенько замечал такое среди самых различных людей.

Хэтфилд кивнул, и в его постоянно мрачных глазах вдруг вспыхнул теплый огонек.

— Да, — согласился он. — Иногда можно свести вместе людей, которые думают, что ненавидят друг друга, и они станут сообща делать то, что им интересно, особенно, если в глубине души они окажутся оба хорошими парнями.

— А я всегда считал, что Гомес и Маккой — оба отличные парни где-то в глубине души, — и Боров захрюкал над пятой чашечкой кофе, — этому сатане Анси наверняка трудно скрывать, что он нормальный мужик!

Весь остаток дня Хэтфилд проспал и проснулся посвежевшим, несмотря на усиливающуюся боль в левой руке. Когда он спускался в салун, глаза его были грустными, но он не выказывал никаких признаков встревоженности, когда занял свое место за большим столом в углу.

Было еще рано, но посетители, уже заполняли салун. И рейнджер не мог не отметить праздничной атмосферы, царящей среди публики, да еще, пожалуй, напряженного ожидания чего-то.

Известие о том, что сегодня вечером намечается крупная игра, разнеслось по округе. Любая игра, в которой принимают участие Себастиан Гомес и Анси Маккой, всегда вызывает интерес. Теперь же, когда между соперничающими командами произошла открытая размолвка и назревала угроза настоящей войны, интерес еще больше усилился. Приехали люди, не показывавшиеся в городке неделями. Привлеченные ожидаемыми высокими ставками, с левого мексиканского берега Рио-Гранде прибыли несколько помещиков-гасиендадо, а также пара крупных горнозаводчиков.

Появился и озабоченный шериф Дент Крейн. А вслед за ним лениво вошел его молчаливый помощник Хайпокетс Хилтом, скрывая как всегда за ухмылкой свое настроение. Но в глазах его светился веселый огонек. Крейн подошел к Хэтфилду и завел с ним беседу.

— Мне нужна ваша помощь, чтобы сохранить мир между этими двумя старыми хулиганами, — сказал он. — Хороший парень на раздаче может многое, если захочет. Но, не дай Бог, начнется ссора — и никто не скажет, чем она закончится. Здесь сегодня будут и люди Гомеса, и люди Маккоя, и тех и других — до черта, и все вооружены как на медведя.

Он оглянулся по сторонам и мрачно пожаловался:

— Не понимаю, почему сюда не прислали рейнджеров, как я просил.

Хайпокетс Хилтон задумчиво смотрел на Джима Хэтфилда. Он теребил свои отвисшие, как у гончего пса, щеки и в такт движениям кивал головой, совсем как это делают те, кто совершает великие открытия.

— Рейнджеры, — заметил он, не обращаясь ни к кому конкретно, — как золото…

— Что ты имеешь в виду? — спросил шериф Крейн.

— А то, — отвечал Хайпокетс, дружески улыбаясь Хэтфилду, — что рейнджеры там, где они больше всего нужны!

Немного спустя прибыли ковбои с ранчо Маккоя. Первым в салун вошел прихрамывая сам Анси Маккой, худой и морщинистый старик в поношенной черной визитке. Его мутные маленькие глазки цепко зыркали по сторонам и поблескивали, а беззубые челюсти беспрестанно жевали табак. Сразу за ним ввалились: Сид Маккой, его внук-красавчик, чье лицо еще было несколько бледновато и со следами кровоподтеков, Чет Мэдисон, угрюмый и грубый старший объездчик, и другие парни. Но «Ниггера» Майка Брокаса среди них не было. Он, несомненно, все еще лечил раненое плечо.

Старик Анси уселся за стол и бросил одобрительный взгляд на Хэтфилда. Явно удовлетворенный, он дотерзал еще одну порцию жвачки, прицелился в муху на краю плевательницы и ловко пустил струю бурого «табачного» сока, смывшую насекомое внутрь.

Ковбои с его ранчо расположились вдоль стойки бара и попивали неразбавленное виски. Пара скотоводов. и двое владельцев рудников сдвинула стулья, и Хэтфилд велел принести карты. Когда он распечатывал колоду, появился дон Себастиан Гомес вместе со своими вакерос. Хэтфилд удивился, когда увидел, что вместе с ним пришла его рыжеволосая внучка — Карин Уолтере. Она уселась за столик возле оркестра, и к ней поспешил Боров Холидей. Она завела с ним дружескую беседу, но когда дон Себастиан занял свободный стул за ломберным столиком, вдруг поднялась и грациозно пройдя через весь зал, остановилась рядом с Джимом Хэтфилдом, открыто посмотрела ему в глаза и протянула руку:

— Извините меня за тот случай, — сказала она. — Я тогда не разобралась.

Хэтфилд поднялся во весь свой громадный рост, снял черную шляпу и улыбнулся. Из его глаз лучилась доброта, а на суровом лице было приятно остановить взгляд.

— Никогда, мисс, не бойтесь сделать то, что считаете правильным, — пробасил он, — и вы поступили совершенно правильно, не побоявшись признать ошибку Прошу вас помнить об этом еще минут десять.

Девушка вопросительно на него взглянула, но он только улыбнулся ей в ответ, нежно пожал маленькую ручку и сел. Какое-то мгновение она колебалась, а затем прошла назад к своему столику. Краем глаза Хэтфилд заметил, как Сид Маккой отошел от стойки и с деланным безразличием стал медленно слоняться по залу. Через какое-то время он оказался возле оркестра. Кивнув Борову, присел на свободное место и стал о чем-то расспрашивать владельца салуна.

Карин Уолтере смерила его враждебным взглядом. Но затем ее взгляд оказался крепко прикованным к ломберному столику на протяжении всего времени. Джим Хэтфилд, умело тасуя карты длинными пальцами, улыбался ей, и его серые глаза излучали теплоту подобно летнему морю. Карин, внезапно покраснев, отвернулась к своему столику. А еще через какое-то время, заметил Хэтфилд, она присоединилась к разговору, а Сид Маккой быстро потерял интерес к словам Борова Холидея. И ни дон Себастиан, ни старый Анси не заметили этого эпизода.

Анси кинул на дона Себастиана враждебный взгляд, когда идальго сел и тот ответил ему таким же взглядом. После этого казалось, больше они друг друга не замечали.

Ставки в игре были высокими с самого начала, и со временем все повышались. В полночь оба скотовода, Трейси и Бойлз, встали из-за стола. Вскоре их примеру последовали владельцы рудников. И лишь старик Анси и дон Себастиан горбились над картами, а перед ними высились горки желтых монет. Зрители столпились вокруг игроков. Ковбои с ранчо Маккоя и вакерос с ранчо дона Себастиана давно оставили бар и были поглощены игрой.

Игра шла с переменным успехом, и с каждой минутой старик Анси наливался раздражительностью и злобой, а дон Себастиан становился все угрюмее. И до сих пор ни один из них не сказал другому ни одного слова непосредственно. Внезапно Анси стукнул кулаком по столу.

— Гомес, — сказал он отрывисто, наклоняясь вперед, челюсти его при этом жевали табак, а слезящиеся глаза блестели, — это пустая трата времени. Ты ведь игрок, правда?

Дон Себастиан пристально посмотрел на него и ответил:

— Мне кажется, нет нужды об этом спрашивать.

— Хорошо, — бросил сатана Анси, — значит, признаем, что да. Тогда вот какую игру я предлагаю. Уже довольно давно я считаю, что для нас двоих этот штат слишком тесен. Поэтому я ставлю свое ранчо против твоего — проигравший выметается отсюда. Всего одна партия покера в открытую. Ну, играешь?

Приглушенный шум голосов пронесся по залу. Ковбои Маккоя и вакерос Гомеса, сгрудившись поближе, замерли. Казалось, все затаили дыхание, ожидая ответа дона Себастиана.

Джим Хэтфилд взглянул украдкой на столик возле оркестра. Сид Маккой пристально смотрел на игроков, глаза его при этом лихорадочно горели. Девушка же побледнела как полотно. Инстинктивно ее взгляд искал поддержки. Но голос дона Себастиана вернул внимание Хэтфилда к игре.

— Конечно, это безумие, но я согласен, — спокойно сказал он.

Сатана Анси скрипуче засмеялся.

— Новую колоду карт! — громко приказал он. — И сдавай, сынок, их спокойно, без суеты.

За игрой наблюдал издалека человек высокого роста, в сомбреро, надвинутом по самые брови и закутанный почти до самых глаз в сарапе, да так, что его лица не было видно. Внезапно он повернулся и пошел к бару. И пока Хэтфилд распечатывал новую колоду карт, тот что-то тихо сказал нескольким смуглым парням, собравшимся у стойки, а затем вышел через двустворчатую дверь и шагнул в темноту. Парни у стойки стянулись в кучку.

Когда Хэтфилд сдал каждому игроку по первой карте втемную — рубашкой вверх, в зале установилась мертвая тишина. Гомес и Маккой осторожно приподняли уголки своих карт и посмотрели, что им досталось, но на их лицах не отразилось ничего. Неторопливо и тщательно Хэтфилд роздал по второй карте — теперь в открытую, лицом вверх. Гомес получил десятку, а Маккой — короля. Раздался протяжный вздох притихших зрителей. При третьей сдаче дону Себастиану досталась двойка червей, а старику Анси — четверка пик. Кто-то нервно шаркнул, сменяя затекшую ногу, на него косо посмотрели и тот сник. Нервы были напряжены до предела. Раздали по четвертой карте: у Сатаны Анси оказалась бубновая девятка, а у дона Себастиана — король треф По залу пронесся легкий говор — будто ветер прошумел в ветвях мокрых деревьев. У каждого по четыре карты — но ни у кого нет на руках пары одной масти. Ловкие пальцы Хэтфилда взяли из колоды пятую и последнюю карту…

И тут совершенно внезапно, как гром среди ясного неба, у стойки бара завязалась драка. Грохнул выстрел, кто-то вскрикнул, блеснуло лезвие ножа. Смуглые парни напирали друг на друга с руганью и проклятьями, сыпались удары и пинки. Свалка быстро разрасталась, втягивая в свой водоворот окружающих. Клубок сцепившихся людей шумно обрушился на ломберный столик как стадо молодых бычков. Столик опрокинулся, на пол полетели карты и фишки. Игроков раскидали вместе со стульями. Один Хэтфилд удержался на ногах — он успел по-кошачьи вскочить со стула и отпрянуть к стене.

Этот клубок пронесся через вопящую толпу и выкатился на улицу. Снаружи донеслись выстрелы и крики, затем послышался частый топот удаляющихся копыт.

Внутри салун «Первый шанс» превратился в настоящий сумасшедший дом. Там вопили, кричали, ругались. Сатана Анси Маккой поднялся на ноги и, стуча тростью, тряс кулаком под носом дона Себастиана.

— Ты, такой-растакой, — орал он, — ты это нарочно подстроил! Ты подмазал этих забияк! Ты специально организовал эту заваруху! Ты знал, что я тебя сделаю, и все это состряпал, чтобы спасти свою паршивую шкуру. У меня на руках был туз, такой ты растакой!

— Тихо! — зарычал дон Себастиан, потерявший на какое-то мгновение присущее ему спокойствие. — Ко мне тоже пришел туз и моя десятка старше, чем твоя девятка!

Тут выскочил вперед Чет Мэдисон и заревел:

— Это брехня! Как ты…

Педро Зорилья, покрытый шрамами старший объездчик дона Себастиана, прыгнул к Чету с ножом в руке. Мэдисон схватился за «Кольт». И тут молниеносно, как кугуар в прыжке, вмешался Джим Хэтфилд. Встречным ударом он сбил Педро с ног так, что тот покатился кубарем, и Чета Мэдисон а он крепко схватил за плечи и швырнул на стул.

— Сидеть! — заорал он старшему объезчику.

Есть какая-то психологическая особенность, которая ставит сидящего в положение не только физического неудобства. Чет задыхался и безумно вращал глазами. Распалившиеся ковбои с обоих ранчо колебались какое-то неизбежное мгновение.

И тут, расшвыривая парней как кегли, появились шериф Дент Крейн и Хайпокетс Хилтон. Оба держали в руках дробовики со взведенными курками. Вслед за ними выдвинулись Боров Холидей и его бармены, тоже с оружием в руках. Перед зияющими отверстиями стволов, грозящих смертью и разрушением, толпа подалась назад. А трубный глас шерифа вещал:

— На сегодня хватит! Вы ведь не собираетесь тут же разнести городок на кусочки! Гомес, ты и твои парни, седлайте своих кляч и валите из города — быстренько! Маккой, твои люди остаются здесь на полчаса. И не спорь! У меня чешется палец на спусковом крючке. И если здесь сегодня начнется заваруха, то ее начну я!

Бросая свирепые взгляды и сцепив зубы, вакерос Гомеса вывалили из салуна. Ответные взгляды ковбоев Маккоя были не менее красноречивы. Однако Джим Хэтфилд обратил внимание, что когда Карин Уолтере прощалась с Сидом Маккоем, в ее взгляде не было ненависти. И сжатые губы Одинокого Волка расплылись в улыбке. Отведя глаза от них, он обнаружил, что на него уставился Хайпокетс Хилтон и глаза его смеются.

— Да, — посмеивался Хайпокетс, дружески подмигивая, — рейнджеры, верно, как золото!

Когда Хэтфилд прошел в заднюю комнату, его остановил один из барменов и протянул свернутую бумажку.

— Один парень, похоже, мексиканец, весь замотанный в одеяло, вот велел передать, — сообщил король адских коктейлей. — И исчез прежде, чем я успел спросить от кого…

Хэтфилд развернул листок. На нем большими черными буквами было написано: ТЕБЕ СКОРО КОНЕЦ!

Какое-то время он смотрел на зловещую черную надпись, потом аккуратно положил записку во внутренний карман. Недоуменно пожал могучими плечами и постарался выбросить эту угрозу из головы. Но все это время в левой руке постоянно что-то жгло и пульс стучал в такт: тебе скоро конец, тебе скоро конец!

Глава 16

Когда на следующее утро Хэтфилд наведался в платную конюшню Бэнди Бертона, его там ожидала приятная неожиданность.

— Пришел расплатиться за лошадь, — сообщил он бывшему ковбою.

— Какую лошадь? — удивился Бэнди.

— Лошадь, которую нанял у вас, — ответил Хэтфилд. — Она…

Слова вдруг замерли на его устах, потому что Бэнди показывал пальцем в ближайшее стойло. Оттуда выглядывала знакомая гнедая морда.

— Где, черт побери, вы ее нашли, — поинтересовался рейнджер.

— Утром какой-то парень пригнал ее в город, — объяснил Бэнди. — Говорит, нашел ее на выгоне не привязанную и не спутанную. Был малость выбит из колеи, когда я показал ему закладную, где описана лошадка и упряжь, но спорить не стал. Там ему еще на прощание дал пару долларов.

Хэтфилд протянул Бэнди золотую монету.

— Надеюсь; это возместит ваши расходы, — добавил он. — А что за парень ее привел?

— Да мексиканец один — работает у дона Себастиана Гомеса, с ранчо «Ригал».

Из конюшни Хэтфилд направился прямо к доку Остину. Старый эскулап сердечно ему обрадовался.

— Конечно, можете осмотреть библиотеку, — пригласил он. — Буду весьма рад. Здесь не так уж много парней, которые ценят книги. Вы хотели что-то конкретно посмотреть? Прошу, располагайтесь!

Он наблюдал, как Хэтфилд выбрал несколько томов по минералогии и металлургии и усмехнулся, когда тот стал листать захватанные страницы.

— Забавная штука, — заметил доктор. — Вы первый человек за десять лет, листающий эти книги. Да, лет десять тому назад хаживал тут один паренек и, бывало, часами трудился над ними, обычно делая пометки на полях. Думаю, они еще сохранились. Да, смотрите, вот одна.

Долго и внимательно Хэтфилд изучал условные обозначения, набросанные карандашом на полях пожелтевших страниц.

— Звали того парня Пэкс… Бэкстер — нет, не так. Дайте-ка подумать. Ага, вспомнил. Его звали Пэкстон! Вот как! Был он старателем и вечно лазил по горам, искал золотишко или еще что. Как-то сдуру спустился в каньон Дьявола. И больше не вернулся. С ним еще ходил один индеец. — проводником. Бог ты мой! Как раз вспомнил! Так ведь вон тот такой-растакой Рябой, что вы ему плечо прострелили, как раз этот самый индеец и есть! Он как-то исчез с глаз долой после того, как Пэкстон пропал в каньоне. А пару лет назад объявился опять и нанялся работать к Анси Маккою. Картежник и, сдается, всегда у него куча денег при себе. Думаю, одна из причин, почему Анси взял его, так это, что он хорошо играет в покер. Старина Анси молится на всякого, кто может хорошо играть в покер, — если не считать Себастиана Гомеса. Слышал, говорили, что Анси всыпал по первое число «Ниггеру» Майку за то, что он сжульничал с вами. Анси не терпит никакого обмана, когда речь идет о картах. Удивительная штука, не правда ли, что я вспомнил о связи «Ниггера» Майка и Пэкстона, когда мы о нем заговорили! Я было совсем забыл, что они вместе ходили. Бедняга Пэкстон… Он был. такой красавчик. И силач, каких не видел. Подковы гнул…

В то время, как словоохотливый доктор вел свой рассказ, Хэтфилд листал страницы опуса по минералогии, Ряд мест его сильно заинтересовал, а когда он прочитал:

»… более крупные залежи руды ассоциируют с массивными толщами песчаника… под рудными пластами залегают прослойки глинистого сланца зеленоватого цвета, менее двух футов толщиной… совокупности цилиндрической формы обычно называются «деревьями» или «стволами»… признаки на поверхности… обнажения руды на кромках пластов и сдвигов породы…» — глаза его странно загорелись, и он в задумчивости еще больше сморщил лоб.

Через час или около того он закрыл фолиант, но перед этим совершил поступок, явно не подходящий для истинного книголюба: аккуратно вырвал лист, сложил пополам и сунул в карман. Просмотрев вторую книгу на ту же тему, он снял с полки тоненькую книжицу, по виду более новую, чем первые два. тома.

— Это перевод с французского, — пояснил док Ости. — Мне показалось это чертовски интересным. То, о чем они говорят в этой книге, наверняка, послужит страждущему человечеству и они даже не представляют, как и где это все пригодится! Жаль, что больше пока ничего об этом нет. Женщина, о которой они здесь пишут, безусловно, большая молодчина!

В этой книге рассказывалось о Марии и Пьере Кюри и об открытии ими радия.

— Вот оно что! — возликовал Хэтфилд. — Излучения радия, вот что могло вызвать то, что случилось с этими мексиканцами и Томом Харди, и с этим безликим исчадием ада!

Обрывки только что прочитанных фраз вертелись в памяти:

»… продолжительное или многократное воздействие на человека мощного излучения способно вызвать серьезные ульцеративные (язвенные) процессы, опасные для жизни и требующие искусного хирургического вмешательства… до тех пор пока не будет найдено эффективное средство… потеря волос, слепота, с последующим летальным исходом… полупаралич, атаксия и судороги с последующим летальным исходом».

— «Верная смерть, если не знаешь лечения, — размышлял он, теребя пальцами страницы книги — и, кажется, никто не знает как лечить, за исключением этого негодяя без лица, если он не врет. Но как бы то ни было, на дне этого каньона, у этого мерзавца и людей, работающих на него, находятся самые богатые в мире залежи карнотитовой руды, а эта руда — главный источник радия».

Он устроился поудобнее в кресле, положив ноющую левую руку на стол, и полностью отдался чтению книги…

Солнце уже повернуло к закату и дневные тени вытянулись, а Джим Хэтфилд все сидел и читал, и не мог оторваться от рассказа о жертвенности, о благородных устремлениях, о страданиях и героическом открытии. И когда наконец была перевернута последняя страница, он вздохнул с сожалением. Встал, скрестил свои длинные руки и ощутил острую боль, левая рука воспалилась и стала непослушной. Хэтфилд перевел дух и улыбнулся маленькому старичку-доктору, дремавшему в кресле.

— Да, — заметил он негромко, — на земле существует масса славных людей и их куда больше, чем негодяев.

Когда он посмотрел в сторону мрачных гор на севере, глаза его приобрели стальной оттенок.

— Уже почти все ясно, — размышлял он, — еще одна-две детали и все нити увяжутся в один узелок.

Поблагодарив старого доктора за предоставленную возможность воспользоваться книгами, рейнджер вернулся в конюшню. И хотя уже смеркалось, он оседлал своего большого гнедого и направился на железнодорожную станцию за двадцать миль к западу. Оттуда он послал пространную телеграмму капитану Биллу Макдоуэллу во Франклин, место постоянного базирования рейнджеров. А потом вернулся в Вегас и лег спать.

Когда Хэтфилд проснулся, на улице моросил дождь. К тому же похолодало. А в холодную и сырую погоду рука болела сильнее.

Осмотр показал, что на месте ранки образовалась какая-то гадость, смахивающая на гнойничок. Он тщательно перебинтовал ранку и спустился перекусить. А когда поднялся назад к себе наверх, уже сгущалась ночная мгла.

Он быстро переоделся. Из вместительных седельных сумок достал старую ковбойскую одежду и надел ее вместо черного сюртука и белой сорочки. Расправил помятый стетсон, выгнул поля, придав им нужную форму, и надел набекрень, надвинув пониже. Перепоясался тяжелым двойным патронташем, а черные «Кольты» опустил в кобуры, тщательно продуманные, подогнанные по форме оружия и смазанные салом изнутри. Одинокий Волк — вот кто вышел через заднюю дверь салуна и скрытно направился к небольшой конюшне. Бэнди Бертон, ее хозяин, встретил эту метаморфозу без всякого удивления.

— Вижу, тебе опротивели эти пижонские одежки и ты влез в привычную шкуру, — с пониманием заметил он. — Ну, какую лошадь берешь?

Хэтфилд оскалил в улыбке зубы и взял свое тяжелое мексиканское седло. Высокий гнедой игриво укусил его за ухо и нетерпеливо затоптался в стойле. Рейнджер слегка подтянул подпругу большого седла, быстро подогнал ремешок стремени и обернулся к Бэнди.

— Мне нужна хорошая и прочная веревка, футов сто длиной, — сказал он Бертону.

— А парочка футов по шестьдесят сойдет? Хорошая двойная. Ты можешь срастить концы, — предложил тот.

— Отлично. В самый раз, — ответил рейнджер. — А теперь передай, пожалуйста, Хилтону от меня записку. Ладно?

Бэнди кивнул.

— Буду рад. Что-нибудь еще?

Хэтфилд связал несколько небольших свертков в плотный узелок, который затем уложил в седельную сумку.

— Нет, кажется, это все, — ответил он.

Потом, пока конюх доставал веревку, черкнул несколько слов на клочке бумаги, сложил записку и отдал Бэнди. Выведя гнедого, он с грациозным изяществом вскочил в седло.

— Желаю удачи, надеюсь ты им покажешь! — крикнул Бэнди вслед на прощание, сам бывший ковбой.

Голди резко тронулся вскачь, радуясь возможности размять застоявшиеся ноги.

Хэтфилд, оглянувшись на скаку, широко улыбнулся и помахал Бертону рукой.

— Ты можешь тщательно скрывать кто ты, когда дело касается одних, но с другими этого делать не надо, — сообщил он по секрету гнедому, вспоминая дружеское подмигивание Хилтона. Голди фыркнул и прибавил шагу.

В ходе одной из бесед Боров Холидей точно описал рейнджеру, где находится каньон Дьявола. Хэтфилд снял на одном участке проволоку, въехал на территорию ранчо «Ригал» и скакал на север, пока не достиг конца каньона. Еще некоторое время он следовал вдоль его правого края и наконец добрался до намеченного места. Здесь из-под камня, через густые заросли чапараля, сочился ручеек, падающий затем в каньон в облаке брызг и водяной пыли. Заросли были настолько густы, что Голди продирался сквозь них с величайшим трудом. Конь весь исцарапался и находился в весьма дурном расположении духа, когда в конце концов выбрался на небольшую полукруглую прогалину у самого обрыва. Однако несколько смягчился, когда Хэтфилд снял седло и уздечку и предоставил ему возможность поваляться на траве, устилавшей полянку густым ковром. И когда рейнджер развел костерок размером с блюдце и расторопно сварил кофе и поджарил ветчину с яйцами, которые извлек из дорожной сумки, конь не сводил с него настороженных глаз.

Хэтфилд поел, вымыл посуду, убрал ее в сумку, а потом завернулся в одеяло и уснул. Голди дремал, время от времени щипал траву и мирно наслаждался отдыхом, пока на сереющем небе не проступила розово-золотистая полоска рассвета. Тут Хэтфилд проснулся, и конь выжидательно навострил уши, но рейнджер, позавтракав, не стал его седлать. Вместо этого он с наслаждением покурил, а потом неторопливо подошел к самому краю обрыва и заглянул в темную пропасть.

Даже при ярком утреннем свете мало что можно было разглядеть внизу: только слегка покачивались верхушки мелких кривых деревьев, громоздились черные скалы да кое-где поблескивала река. Хэтфилд прикинул расстояние до камней внизу и удовлетворенно кивнул.

Там, где извилистая линия растительности отступала от полянки у самого края каньона, высились могучие шишковатые дубы. К одному из них Хэтфилд привязал конец легкой, но прочной веревки. Веревка длиной свыше ста футов свободно свисала вниз вдоль скалистой стены каньона и выглядела совсем несерьезно — как бичевка, которой обвязывают покупки. Хэтфилд собрал в узелок остатки ветчины и пирога, которыми позавтракал, и перекинул его через плечо.

— Будь здесь и веди себя тихо, пока я вернусь, — велел он гнедому. — Еды у тебя навалом, воды хватит тоже. Не шуми, чтоб тебя не обнаружили.

Голди поднял чуткие уши, презрительно фыркнул на эти совершенно лишние наставления и отошел щипать траву. Хэтфилд в последний раз для пробы натянул веревку, скользнул через край и начал спускаться, перехватываясь руками.

Скала немного выступала наружу и, спустившись ниже этого выступа, Хэтфилд обнаружил, что висит над стремниной, лишь футах в десяти находится узенький бережок. Рейнджер тщательно оценил расстояние и начал раскачиваться вперед и назад. Все шире и шире становилась описываемая им дуга. Наконец, раскачавшись до берега, он отпустил в верхней точке веревку и приземлился на берегу. Веревка вернулась в исходное положение и теперь было до нее не дотянуться, но здесь могла выручить длинная ветка с сучком на конце. Хэтфилд подтянул ремень с «Кольтами» немного повыше и двинулся по каньону. При каждой возможности он старался укрыться в густых зарослях. Путь был долгим и изнурительным, идти мешали то россыпи камней, то густой кустарник. Время от времени сквозь листья и ветви проступала тесная стена скалы, но чаще всего за ними ее не было видно. Несколько раз Хэтфилд замечал темные отверстия входов в пещеры. Они заинтересовали его, но он не рискнул тратить время на их осмотр. Солнце долго взбиралось по длинному склону восточной части неба, потом повисло над головой и какое-то время медный диск осыпался вниз тусклым золотом, а потом покатился дальше на запад.

Все выше и выше поднимались крутые склоны, все темнее и темнее становилось в каньоне. Несколько раз рейнджер слышал осторожные шорохи, а однажды — шипение гремучей змеи, сопровождаемое характерным треском. Ясно, что ядовитые змеи прочно обосновались в этом мрачном, лишенном солнца провале.

Было уже совсем темно, когда инстинктивное чувство расстояния и направления подсказало рейнджеру, что он близок к цели. Он услыхал, как кто-то крикнул совсем рядом и по камню зацокали каблуки. Через минуту-другую он осторожно раздвинул ветви и стал внимательно рассматривать черный вход в пещеру и кучку грубых строений.

От пещеры тянулась цепочка людей, едва волочивших одеревеневшие ноги, согнувшихся под ярмом безнадежности. Даже на таком расстоянии рейнджер смог рассмотреть следы разрушительного действия ужасного недуга. Взгляд его стал ледяным, а губы сжались.

Рядом с этой цепочкой шагали вооруженные конвоиры, настороженные, прямые. Хэтфилд насчитал их более десятка. Некоторые были яки или полукровки — наполовину мексиканцы, наполовину индейцы, но не все.

Цепочку работников, с трудом передвигавших ноги, привели к длинному бараку с решетками на окнах. Хэтфилд услышал, как захлопнулась тяжелая дверь, как загремел ключ. Конвоиры вернулись обратно в пещеру. До рейнджера донеслись запахи приготовляемой пищи. Тогда он развернул свой узелок с остатками пирога и ветчины, с удовольствием поел и запил холодной водой из реки. Ему очень хотелось закурить, но риск был слишком велик.

А тьма становилась все гуще и гуще. Далеко над головой все еще ярко светилась полоска голубого неба, но на дне каньона царила темень и без устали журчала вода.

Впрочем, у входа в пещеру наблюдалось какое-то оживление. Вспыхивали и гасли огни, приходили и уходили люди. Хэтфилд мог видеть огоньки сигарет. Доносились голоса, странная смесь языков. Звенели стаканы. Один раз рейнджер увидел высокую фигуру, закутанную в покрывало, ее очертание мелькнуло в свете факела. Он подумал, что это тот, без лица, но не был уверен. Теперь звезды высыпали на небе узкой и длинной дорожкой, да еще проникал в ущелье слабый лунный свет.

Прошло несколько часов, и наконец оживление у входа пещеру стало стихать, пока совсем не сошло на нет. В длинном коридоре замелькали, удаляясь, огоньки, становясь все меньше, потом исчезли совсем. Воцарились темнота и тишина, нарушаемые только журчанием воды да низким гулом, доносящимся из входа в пещеру, неустанным голосом бушующего пламени недр. Но рейнджер по-прежнему тихо лежал в своем укрытии и лишь когда перед рассветом наступил час мертвой тишины, он осторожно выбрался из зарослей. Миновал приземистый сарайчик, где хранилась взрывчатка, прилепившийся на берегу реки, незаметно и тихо спустился по тропе и подошел вплотную ко входу в пещеру. Почти в полной темноте зев ее, казалось, слегка светился и походил на обглоданный череп, у которого нижняя челюсть отвисла в ухмылке. Мгновение спустя эта зловещая пасть смерти поглотила его высокую фигуру.

Глава 17

Бесшумно, как привидение, твердо зная чего он хочет, рейнджер крался по тоннелю в полной темноте. Снаружи казалось, что камень слегка светится, отдавая остатки угасшего дневного света, но здесь тьма была кромешная. И лишь когда воздух задрожал от гула подземного пламени и стали накатывать волны тепла, во тьме проступили стены тоннеля. Еще минута — и он, прижавшись к стене, притаился у входа в большую пещеру, всматриваясь в зловещую картину, открывшуюся перед ним.

Сейчас высокий зал был безлюдным и пустынным, без каких-либо признаков жизни, и лишь бьющие снизу столбами струи горящего газа колебались из стороны в сторону. Под тиглями огня не было, по-видимому, отверстия в полу пещеры просто прикрыли толстой каменной плитой. Не было и изможденных, измученных людей, мешающих в котлах железными черпаками, или сгибающихся под тяжестью мешков с рудой. Не было и бронзоволицых надсмотрщиков, стоящих с винтовками наизготовку. Но массивный пласт песчаника был все тот же; и те же необычные прожилки желтой или черной руды с подстилающим слоем зеленоватого глинистого сланца.

Хэтфилд удовлетворенно кивнул головой.

— Да, это они, — размышлял он, — тонкие плоские массивы, «трубки» и «цилиндры». Но эти, похоже, толще, длиннее и богаче, чем о них пишут в книгах. Другого такого месторождения, наверно, нет нигде в мире. А еще говорят об Эльдорадо, которое искали испанские, конкистадоры, о семи городах Циболы, богатых золотом, которые искал Коронадо! Даже если все, что о них говорят — чистая правда, этому они все равно и в подметки не годятся!

Он бесшумно развернулся и тихонько пошел коридором, очень осторожно, слегка касаясь стены справа. кончиками пальцев. Ощутив под пальцами шероховатые грубые доски двери, он остановился.

— Должно быть, это лаборатория, где я был, — пробормотал он себе под нос. — Ну-ка посмотрим… та, другая дверь должна быть шагах в пятидесяти отсюда…

Примерно через полсотни шагов, как он и предполагал, поиски его увенчались успехом — пальцы коснулись второй двери, той самой, которой охранники невольно сторонились, когда вели его этим коридором к месту заточения, в старую хижину. Он тщательно ощупал дверь сверху донизу и обнаружил засов, запирающийся примитивным висячим замком. Он покрутил в руках замок, достал один из своих «Кольтов» и просунул мощный ствол в отверстие скобы. Нажал пару раз и хрупкий металл скобы с треском лопнул. Замок, негромко звякнув, упал на пол.

Медленно текли минуты. Рейнджер внимательно вслушивался в тишину, держа «Кольт» наготове. Ни звука, только негромкий гул пламени. Стараясь не шуметь, он отодвинул засов и толкнул дверь. Она открылась, он вошел в темную комнату, где не было слышно ни звука и закрыл за собой дверь.

Комната была не совсем темна. — Слабое неровное свечение, казалось, рассеивало время от времени тьму. От стен исходило бледно-голубое сияние, как будто вокруг были развешены, как гирлянды сказочных светлячков, дрожащие, загадочные огоньки. Было что-то фантастическое и прекрасное в этом ожерелье живых огоньков на черном теле тьмы. И Хэтфилд, глядя на все это, затаил дыхание, а душа его ликовала.

— Ну вот, на этот раз я не промахнулся, — прошептал он еле слышно. — На этот раз — прямо в точку, без дураков. Вот оно, все, как я и думал!

Он осторожно чиркнул спичкой; Огонек осветил нишу, вырубленную в толще скалы. В ней на полках стояли небольшие стеклянные сосуды, тускло мерцавшие при свете спички; но как только пламя спички погасло, волшебные огненные мушки опять ожили.

Хэтфилд, направившись к двери, покачал головой. В эту минуту он подумал о Человеке Без Лица.

«Как бродяга, который нашел банкноту в тысячу долларов. В руках у него богатство, а воспользоваться им не может. Если попытается ею расплатиться, его спросят — где взял, и тогда настоящий хозяин придет и заберет. Также и этот: держит такое богатство в руках! Но если попытается им воспользоваться, его спросят, откуда оно у него — а объяснить он не может. Пока не может. Вот он и хитрит, изворачивается, замышляет что-то. И его надо остановить. И я это сделаю!

Глаза его стали холодными, как дыхание водопада зимой, и обычно добродушная усмешка уступила место непреклонной решимости. Он сжал губы и шагнул через порог, закрыв за собой дверь. И вновь мысленно обратился к Человеку Без Лица: «У тебя был шанс. У тебя была возможность спастись, пока все это еще не погубило тебя. И ты мог бы спасти остальных, тех, кто с тобой, если бы не был подлецом. Но ты этого не сделал. Да, у тебя была возможность. Но ты ее упустил».

Он приладил сорванный замок на место. Со стороны, если специально не присматриваться, все выглядело по-прежнему.

«Если обнаружат — будут осложнения, — беззвучно усмехнулся он, — но выяснить, кто и как его поломал, это тоже непростая задача».

Когда он вернулся в свое укрытие в зарослях, небо над головой начало светлеть. Полдела сделано. Вторую половину, более трудную, еще предстояло сделать.

«Надо узнать, как они попадают в этот каньон, — пробормотал он. — По веревке они не лазят, это точно. Конечно, должен существовать ход, и, думаю, такой, что по нему может пройти лошадь. Но чтоб на него наткнуться случайно, может понадобится целый год, а на везение надеяться нельзя».

Укрывшись поглубже в зарослях, он свернулся калачиком и уснул, а через несколько часов его разбудил шум, доносившийся из входа в пещеру.

Это охранники загоняли едва волочивших ноги рабочих в мрачную дыру. На скулах у Хэтфилда заходили желваки, когда он вгляделся в эти лица, потерявшие всякую надежду, изуродованные шрамами и следами побоев, в эти мутные и потухшие глаза. И ему почудилась костлявая рука смерти, протянутая к этим сгорбленным спинам, смерти, которая одна могла принести им избавление от мучений. И он заерзал, стараясь поудобнее пристроить ноющую левую руку.

Последний охранник скрылся в тоннеле. Хэтфилд доел остатки хлеба и мяса, запил водой из речки и решил продолжить наблюдение. Но вдруг раздался какой-то новый резкий звук. Рейнджер бросился к речке раздвинул ветви и стал высматривать источник шума. «Ага, так вот как они сюда добираются! — пробормотал он. — Как же я раньше-то не догадался!»

Этот внезапный шум издавали весла, поскрипывающие в уключинах. Наискосок через речку плыла неуклюжая тяжелая лодка. В ней сидели пятеро: двое гребли, а еще двое стерегли пятого, по-видимому, пленника. Когда лодка пристала к берегу рядом с сараем для взрывчатки, и пленника выволокли на берег, Хэтфилд даже присвистнул от удивления.

Лицо у пленника было разбито в кровь, он пошатывался, но голову держал высоко.

Это был Сид Маккой.

Глава 18

Хэтфилд напряженно следил за тем, как охранники выгрузили пленника на берег. Двое повели его, подталкивая в спину револьверами, к длинному бараку, где ночевали рабочие. Остальные двое, привязав лодку, направились ко входу в пещеру и исчезли в ней. Вскоре один из тех, кто отводил пленника в барак, вернулся и прошел в пещеру вслед за ними. Другой, очевидно, остался сторожить.

В течение бесконечно тянувшихся минут Джим Хэтфилд лежал неподвижно. Он лихорадочно перебирал в мыслях варианты, пытаясь перестроить свои планы и приспособить их к неожиданному повороту событий.

— Я не имею права оставить его здесь, — бормотал он, имея в виду Сида Маккоя. — Черт их знает, что они собираются с ним сделать. Парень он отчаянный и, наверняка, выкинет какой-нибудь номер, который доведет этих мерзавцев до белого каления. А им для этого много не надо. Нет, рисковать нельзя ни в коем случае».

Проклиная эту внезапную и неприятную случайность, спутавшую его тщательно продуманные планы, рейнджер осторожно крался берегом реки к длинному бараку.

Теперь надо перескочить через опасные открытые отрезки местности, и Хэтфилд преодолевал их не дыша. Возле барака, впрочем, заросли были погуще и подступали к самому зданию. Хэтфилд подполз к краю кустарника и, выглянув, увидел охранника, лениво опершегося на угол, с сигаретой в руке. Стоял он к рейнджеру, спиной, и сама поза его говорила, что он не ожидает никакой угрозы.

Подобно колечку дыма Хэтфилд преодолел расстояние до часового и уже готов был схватить его за горло, как вдруг наступил на сухую ветку и та громко хрустнула у него под ногой. Охранник повернулся к Хэтфилду, его челюсть отвисла от удивления и он на какое-то мгновение остолбенел. И именно в этот момент к нему подкралась смерть. Слишком поздно он потянулся к оружию, слишком поздно он решил закричать…

Пальцы рейнджера как стальные клещи стиснули его горло. Другой рукой Хэтфилд перехватил запястье правой руки противника, не дав ему дотянуться до револьвера. Схватка длилась несколько мгновений — часовой взлетел в воздух и тело его глухо шмякнулось на каменный грунт. Он коротко захрипел, сжался как узелок с тряпьем и затих. Хэтфилд быстро обшарил его карманы, нашел большой ключ и вставил в замок. Дверь барака распахнулась и он увидел Сида, сидящего на грязной койке, обхватив голову руками. Сид поднял голову и удивленно вытаращился на Хэтфилда. Рейнджера передернуло от жуткого смрада, запаха тления и смерти, стоявшего здесь.

— Не задавай вопросов! — выпалил он, когда Сид попытался заговорить. — Выбирайся отсюда, да поживее!

Маккоя не пришлось долго уговаривать. Он рванулся к двери и выскочил вслед за Хэтфилдом. Тут же наклонился над бесчувственным охранником, содрал с него ремень с кобурой и застегнул у себя на бедрах.

— Ну, приятель, — бросил он, — не знаю, откуда ты взялся, но я с тобой!

— Это как раз то, что нужно, — одобрил Одинокий Волк. — Подробности — позже. Двигай за мной! И как ты попал к ним в лапы?

— Ехал на свидание с Карин Уолтере, — немногословно ответил Маккой. — Мы с ней встречаемся после того вечера в «Первом шансе». Мне «Ниггер» Майк привез сообщение с просьбой встретиться на ранчо «Ригал», у края каньона Дьявола. Вот мы с ним и ехали прошлой ночью, когда на нас набросилась банда. Меня они сцапали и приволокли сюда. А Майк удрал…

— Еще бы, — загадочно заметил Хэтфилд. — Ты видел, как тебя сюда привезли?

— Похоже, что через тоннель. Мне глаза завязали а сняли повязку только в лодке. Спускались мы, наверно, по ступенькам, или чем-то вроде того, судя по тому, как цокали лошади, и по наклону тела в седле. А вот расстояние, которое мы проплыли в лодке, думаю, могу высчитать.

— Хорошо бы, чтобы ты все правильно высчитал, — угрюмо заметил Хэтфилд. — А сейчас поосторожней. Если проскочим этот последний открытый участок, то у нас появится шанс.

Однако проскочить им не удалось. Как раз на середине их застиг окрик со стороны пещеры, а потом раздался выстрел.

Пуля просвистела между ними, когда они нырнули в заросли. Хэтфилд шепотом чертыхнулся: Они все еще находились по другую сторону от входа в пещеру, им надо было проскочить мимо, но попытка сделать это была равносильна самоубийству. Рейнджер молниеносно выхватил оба «Кольта» и, непрерывно стреляя, послал град визжащего свинца в сторону пещеры. Выскочившие было оттуда едва различимые фигуры бросились назад с проклятьями и воем. Кто-то стонал от боли.

— Ты в одного попал, приятель, — бурно обрадовался Сид Маккой. — Дай-ка я уложу следующего!

— На нашу с тобой долю хватит, и даже с избытком, — сказал ему Хэтфилд. — Лучше ложись. Они прячутся за камнями, а нас прикрывают только листья и ветки.

В проеме пещеры вспыхивали огоньки выстрелов; пули стегали по листве, откалывали щепки от стволов, щелками по камням и с визгом рикошетировали. Хэтфилд и Маккой отстреливались, но находились они сбоку, и стрелять приходилось наискосок. Это мешало бить прицельно.

— Через минуту-другую они пристреляются, и накроют нас, как пить дать, — пробормотал Одинокий Волк, вставляя патроны в пустой барабан.

— Хоть бы пристрелить одного-другого, прежде чем меня достанут, — проникновенно взмолился Сид Маккой.

Хэтфилд палил из револьверов, а глаза его рыскали по сторонам в поисках выхода. Вдруг губы его плотно сжались.

— Ложись! — велел он Маккою. — Если я не ошибаюсь, сейчас здесь будет ад.

Наведя револьверы на приземистый сарай со взрывчаткой, Хэтфилд стал стрелять из обоих «Кольтов». Хлопки выстрелов зазвучали частой дробью. В стене сарая виднелись трещины, и в эти трещины он посылал одну пулю за другой. И вдруг треск его выстрелов утонул в громе страшного взрыва. Оглушенный и ошеломленный, брошенный на землю мощной ударной волной, рейнджер увидел, как пороховой склад вздымается кверху гигантским грибом желтого пламени и клубов дыма! Какое-то мгновение он лежал, не в состоянии шелохнуться, потом ему удалось приподняться на локте и широко раскрытыми глазами увидеть вызванные им ужасные разрушения.

На месте порохового склада на берегу возникла огромная воронка, и в этот пролом бешено устремилась река.

Ревущий, пенящийся поток хлынул прямо к пещеру. Сквозь его рев еле пробивались отчаянные вопли обреченных охранников. Несколько человек пытались выбраться из тоннеля, но их смыло стремительно мчащейся водой. И лишь один, высокий и широкоплечий, сумел прорваться против бурного течения, отшвырнув при этом находившегося рядом и уцепившегося в его руку человека. Хэтфилд сразу же узнал эту могучую фигуру и вскочил на ноги, заряжая револьверы.

Но руки его были как ватные и дрожали. Он зло чертыхнулся при виде того, как безлицый целый и невредимый исчез в кустах. Рейнджер повернулся к Сиду Маккою, чтобы помочь ему встать.

Молодой человек находился в полубессознательном состоянии, у него шла кровь, но серьезных повреждений, очевидно, не было. Хэтфилд попытался заговорить с ним, но тут со стороны входа в пещеру раздался страшный грохот. На какое-то мгновение рейнджер оторопел, но потом понял, в чем дело. Схватив Маккоя за плечо, он потащил его к реке. Вся вода теперь уходила в пролом, и ниже него от реки остались лишь мелкие лужи и мокрый ил.

— На другую сторону! Быстро! — рявкнул он.

Спотыкаясь и скользя, увязая и барахтаясь в тине, они со всех ног кинулись через лужи и грязь к противоположному высокому берегу. А сзади нарастал глухой рев, грохотали взрывы. Вода из реки докатилась до огненной преисподни. Добежав до скалистой стены каньона, Хэтфилд и Маккой оглянулись на другой берег.

Вдруг вода забурлила, вспенилась и хлынула назад, как будто вытолкнутая из недр горы какой-то страшной нарастающей силой. Вскоре на какое-то, время напор ослаб, забурлила пена в водовороте, забушевали волны, накатываясь на берега и поднимая тучи брызг. Затем вода вновь хлынула с ревом в отверстие, как будто затягиваемая внутрь такой же стремительной силой. На какое-то мгновение стало тише — жуткое леденящее мгновение неопределенного равновесия противоборствующих стихий. И вдруг тело скалы вспучилось, как будто под воздействием страшного удара кулаком изнутри, из самого чрева земли. Какую-то долю секунды казалось, что скала выстояла под этим ударом, что она упорно сопротивляется страшному напряжению — но тут она лопнула и раскололась на отдельные куски. Уродливые глыбы медленно подались вперед. Из открывшегося отверстия вырвался черный дым с лилово-синими языками пламени, за ним из жерла ударил белоснежный столб пара, мгновенно разбухший в огромную лавину, несущую черные каменные глыбы и многоглавые огненные зарева.

С грохотом, как будто враз ударила тысяча громов, рухнула передняя часть скалы, тысячи тонн каменных обломков обрушились вниз, замуровав вход в пещеру, при этом возникшая насыпь преградила путь воде и вернула реку в прежнее русло. Огненное чудовище внутри горы победоносно удалилось с прощальным раскатистым рыком. Из-под каменных обломков поднимались тоненькие струйки пара и таяли в вышине. Воздух стал прозрачным, в темном ущелье установилась тишина, и только речка всхлипывала и рыдала. Сид Маккой глубоко вздохнул и вытер кровь с лица.

— Ну, приятель, — сказал он убежденно, — когда надо устроить преисподнюю, ты просто король!

— Пошли, — сказал ему Хэтфилд с усмешкой, — дьявол все еще не пойман, хоть преисподнюю мы вроде прикрыли. Посмотри-ка, сколько камней набросало в речку. Сдается мне, мы сможем по ним перебраться — промокнем не больше, чем уже промокли. А выпачкаться сильнее все равно невозможно!

Они перебрались на другой берег, хоть и не так легко, как предполагал Хэтфилд, — кое-где пришлось выдержать напор стремительного и бурного течения. Оказавшись на другом берегу, Одинокий Волк вскоре отыскал следы Человека Без Лица.

— Он так спешит, что ему некогда следы скрывать, — заметил Маккой. — За ним идти — все равно что по колее за телегой.

Они пробирались через заросли не один час; но чем дальше они шли, тем меньше и светлее становился каньон. У последней горы они замедлили шаг и дальше пробирались очень осторожно. Вдруг Маккой воскликнул:

— Вон там, видишь — расщепленная молнией сосна, а за ней — расщелина в скале.

— Угу, угу, — кивнул рейнджер. — А под выступом справа лошади в стойлах — у них здесь, видно, постоянная конюшня.

— А вон мой Пинто-Пегаш! — добавил Маккой. — И седло с уздечкой висят рядом!

Через пять минут они оба уже сидели на лошадях и осторожно ехали по темному тоннелю, полого поднимающемуся в теле скалы. Огня не зажигали, боясь засады. Потом были широкие ступени, вырубленные в камне, и по ним лошади шли медленно, время от времени спотыкаясь. Затем еще один отрезок плавного подъема и наконец в конце тоннеля забрезжил свет. Недалеко от узкого выхода они слезли с лошадей и дальше пробирались пешком.

Коридор выходил на каменную площадку среди обступивших каньон невысоких выветренных холмов. Вокруг было множество трещин, провалов, зияющих щелей.

— Можно проехать в двух шагах от этой дырки и не заметишь, что там ход, — проворчал Хэтфилд. — Надо хорошенько запомнить место, иначе потом черта лысого найдешь!

— Я запомнил, — сказал ему Маккой. — У меня на такие вещи нюх. А как ты считаешь, кто-нибудь из тех спасся?

— Уверен, что нет, — ответил Хэтфилд, и глаза его помрачнели, когда он подумал о судьбе бедных работяг, погребенных внутри горы.

— Все равно, им лучше быть мертвыми, — сказал он себе. — Они в сущности и были трупами. А так, как они погибли, это, на мой вкус, быстрая и легкая смерть.

И он умостил ноющую левую руку поудобнее.

Глава 19

Они неслись вскачь вдоль края каньона, пока не добрались до зарослей, где Хэтфилд оставил Голди. Он соскочил с пегаша, снял с него седло и уздечку и отпустил на все четыре стороны, дружески хлопнув ладонью по костлявому крупу.

— Иди, — сказал он. — Мы там внизу отвязали твоих приятелей, можете немного порезвиться на воле.

А потом повернулся к Сиду Маккою.

— Подожди, здесь в кустах мой гнедой. Я пересяду и рванем. Есть у меня еще одно неотложное дельце…

Маккой посмотрел на него пристально, но вопросов задавать не стал.

Недалеко от края Каньона Дьявола они пересекли ограду ранчо «Ригал» и выехали на дорогу. Маккой взглянул на запад:

— Смотри, со стороны Вегаса кто-то едет сюда. Несется, как угорелый, — заметил Маккой и добавил. — Да это Хайпокетс Хилтон!

Подъехав ближе, помощник шерифа вскрикнул от радости:

— Хэтфилд! Вот ты-то сейчас мне больше всего и нужен! И Сид Маккой! А ты, черт возьми, ты откуда тут взялся?

— Что случилось, Хилтон? — быстро спросил рейнджер.

— «Ниггер» Майк Брокас прискакал на ранчо Маккоя, — быстро сказал Хайпокетс, — с воплями, что дон Себастиан со своими людьми захватил Сида и собирается разделаться с ним! Старик Анси и его ребята тут же остервенели и поскакали разбираться на гасиенду «Ригал». Сейчас они уже там, и один черт знает, чем это кончится! Я послал дона Остина и Борова искать шерифа — тот поехал на ранчо, «Три креста», которое сегодня должны продавать, вот он и решил присмотреть… как только они его найдут — сразу прискачут сюда.

Все это Хайпокетс объяснял на скаку, потому что тройка всадников уже мчалась по дороге. И у него, и у Сида Маккоя были отменные лошади, но крупный гнедой рейнджера все больше и больше вырывался вперед. Он опережал их уже на несколько сот ярдов, когда показались железные ворота усадьбы дона Себастиана. Но еще задолго до этого они услышали зловещий треск, будто сухие сучья в костре… Треск этот все нарастал. Так что, когда Хэтфилд направил распаленного гнедого в открытые ворота, вокруг вовсю гремели выстрелы.

Прячась за деревьями, парни Маккоя палили напропалую. Из окон хозяйского дома, где вместе со своими людьми забаррикадировался дон Себастиан, были видны вспышки ответных выстрелов. Могучий гнедой молнией вылетел прямо в центр сражения. Хэтфилд быстро спрыгнул на землю, шагнул вперед и застыл. Суровый, непоколебимый, с двумя револьверами на поясе. А на левой стороне его груди блестела серебряная звезда в круге. Хэтфилд поднял вверх руку, и его голос перекрыл грохот выстрелов:

— Именем штата Техас! Прекратить огонь! Всем выйти! Хватит уже этого безумия!

Тут он повернулся к большому дому:

— И к вам это тоже относится, парни, — гремел его голос. — Все сюда выходите! Мне надо кое-что сказать всем вам.

На секунду стало так тихо, что зазвенело в ушах.

— Боже правый! — удивленно воскликнул Чет Мэдисон. — Рейнджер!»

— Именно он! — подтвердил, не жалея глотки, Хайпокетс Хилтон, резко осаживая лошадь. — Рейнджер, и если хотите знать — сам Одинокий Волк! Слыхали про такого?

Да, это имя знали все. Не было человека, который не слышал бы о знаменитом лейтенанте, правой руке угрюмого старого капитана Билла Макдоуэлла.

И снова воцарилась напряженная тишина. Ее нарушил резкий крик Анси Маккоя:

— Сид! Откуда, черт побери, ты взялся? И что, в конце концов, здесь происходит?

Тут хлопнула парадная дверь хозяйского дома, и на крыльцо выбежала девушка с развевающимися на ветру рыжими волосами.

Сид Маккой соскочил с седла, бросился к ней и крепко обнял. Старик Анси чуть не задохнулся от изумления, и глаза его полезли на лоб. И тут он встретился взглядом с доном Себастианом Гомесом, который как раз спускался по ступеням в окружении своих людей. Джим Хэтфилд посмотрел на одного, на другого — и глаза его лукаво засветились, а губы растянулись в улыбке.

— Ну что, вы оба по-прежнему намерены продолжать в том же духе, — говорил он растягивая слова, — и оставить детишек без прадедушек?

Старик Анси взглянул мельком на своего рослого внука и рыжеволосую девушку, затем вновь уставился на Себастиана Гомеса. И тут дон Себастиан улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. В ответ старик Анси распялил в ухмылке беззубый рот.

— Ну, — скрипуче засмеялся он, — я всегда мечтал стать прадедушкой. Надеюсь, Гомес, ты тоже не против?

Педро Зорилья задумчиво скреб подбородок.

— Ты помнишь, как я сказал тебе однажды, что мне легче броситься в объятия пумы, чем снести пощечину от этого человека. Можешь считать, что со мной это сегодня случилось. Но я по-прежнему предпочел бы объятия пумы!

Катрин посмотрела Педро в глаза.

— А ты помнишь, что я тогда сказала? Мое мнение тоже не изменилось.

И она, улыбнувшись, заглянула в лицо Сиду.

А Хэтфилд тем временем все высматривал кого-то. И вдруг зазвенел его голос — властно и строго:

— Брокас, стой! Стой, я тебе говорю!

Майк Брокас украдкой перебегавший от дерева к дереву, чтобы добраться до привязанных лошадей, с проклятьями развернулся на месте. «Кольт» в его руке бахнул, выбросив сноп пламени, и пуля обожгла щеку Хэтфилда.

Но прежде чем он успел опустить курок во второй раз, его достал выстрел рейнджера. Майк рухнул на землю как мешок: револьвер выпал у него из пальцев. Хэтфилд подошел к нему, взглянул на кровоточащую рану, сорвал с него рубаху, разодрал ее на длинные ленты и начал перебинтовывать метиса. Майк уставил на него свои черные непроницаемые глаза. Сид Маккой, поняв наконец роль, которую сыграл Брокас, объяснял взбудораженным людям, что произошло. А Майк все смотрел и смотрел на рейнджера.

— Почему ты не дашь мне умереть? — наконец спросил он.

Хэтфилд добродушно улыбнулся.

— А я не хочу, чтобы ты умер, Майк, — ответил он. — Мне не нужна твоя смерть — мне только нужно, чтобы ты не мешал жить другим.

Майк задумался, посмотрел на раненую ногу и кивнул.

— Ты настоящий мужик, — сказал он в конце концов.

Хэтфилд присел возле него на корточки.

— Мне показалось, в тебе тоже есть что-то хорошее, Майк, — заметил он мягко. — И я хотел бы понять, что именно. Хорошо, если бы ты мне все рассказал — может, мы б разобрались вместе что к чему…

Майк кивнул:

— Ладно… Я расскажу.

Хэтфилд выслушал его, встал, подтянул повыше ремень с кобурами и позвал Хайпокетса Хилтона.

— Поехали, — сказал он помощнику шерифа. — Ты должен присутствовать при последнем акте этого представления. Нет, Сид, ни ты, никто другой мне не нужен. Ты лучше присмотри за Майком, пока приедет доктор. До скорого свидания!

И вместе с помощником шерифа они поскакали через земли ранчо «Ригал» в северо-восточном направлении.

— Послушай! — вдруг воскликнул Хайпокетс. — Тут же тебе письмо! Ты ведь вроде ждал его, просил передать! Оно пришло сегодня утром. На мой адрес.

Хэтфилд взял у него толстый конверт, вскрыл его и прочитал письмо капитана Макдоуэлла. Потом развернул приложенный к нему листок, взглянул на него с удовлетворением и приложил, сравнивая, к странице, которую вырвал из минералогической книги доктора Остина, и с угрожающей запиской, переданной барменом.

— Вот оно, последнее недостающее звено! — загадочно заметил он и пришпорил коня.

Возле прохладной веранды ранчо Пэйджа они спешились. Но никто не вышел принять лошадей, никто не встретил их у входа. Хэтфилд толчком распахнул дверь и вошел крупным шагом. Помощник шерифа следовал за ним.

— Уложи любого, кто тут начнет дергаться, — бросил ему Хэтфилд на ходу. — Не думаю, чтоб нам что-нибудь угрожало, но береженого Бог бережет.

Нельсон Пейдж сидел за большим письменным столом. Он повернул свое белое, без всякого выражения лицо к открывающейся двери, и его горящий взгляд остановился на рейнджере и его спутнике.

— Чему обязан этим визитом, господа? — спросил он ровно.

Хэтфилд шагнул к столу.

— Вот и все, Пэкстон! — сказал он, резко выбросил вперед руку и сорвал с него искусно сделанную и безупречно раскрашенную маску.

Перед ним открылось жуткое лицо — без носа, с изъеденными губами, все обезображенное шрамами и перекошенное — а иссушенная серая плоть была вся в буграх и волдырях, как спекшийся шлак. И лишь подобно углям среди золы, горели глаза, полные ненависти и безумия.

Со страшными проклятьями Нельсон Пэйдж, бывший некогда старателем Пэкстоном, резко убрал со стола мускулистые руки. Хэтфилд успел оттолкнуть Хайпокетса в сторону за мгновение до того, как грохнул дуплетный выстрел из спрятанного в столе дробовика. Выстрелом пробило насквозь тонкие передние доски стола; заряд дроби вырвал клок кожи из плотно облегающих рейнджера чаппарахос. Пейдж вскочил на ноги, а рука его рванулась к кобуре — движения были ловкие, отработанные.

Но тут прогремел длинноствольный «Кольт» Хэтфилда и из ствола заструился тоненькой змейкой дым. Тело Пэйджа с глухим стуком повалилось на стол, перекатилось на бок и упало на пол. Хэтфилд перевернул его и поднял голову. Глаза Пэйджа уже начали стекленеть. Из них ушел дикий лихорадочный блеск, осталось только удивленное выражение обиженного ребенка.

— Я сошел с ума! — прошептал он. — Я сошел с ума с тех самых пор, как пожелал власти. До того я был красивым парнем. А потом от одного моего вида женщины содрогались в ужасе, а дети заходились криком. Да, ты тогда, в пещере, был совершенно прав…

Хэтфилд накрыл безобразное мертвое лицо носовым платком, встал, подошел к двери в соседнюю комнату и распахнул ее. За маленьким столиком сидел доктор Цянь; перед ним стоял открытый пузырек. Огромный китаец дружески кивнул рейнджеру.

— Да, он был сумасшедшим, — сказал Цянь. — Я лечил его. Мне удавалось приостанавливать приступы, возвращать его к жизни. Но вернуть его разум я не мог. Он был мне другом, и он полностью подчинил меня…

Хэтфилд наклонился к нему:

— Ты лечил его от последствий облучения? И ты действительно можешь остановить прогресс болезни?

Цянь кивнул:

— Да, могу. Один во всем мире. Это тонкое и сложное. лечение. И я очень жалею, что не успел передать тебе эти знания. Секрет умрет вместе со мной.

Показав пальцем на пустой пузырек, он еле заметно улыбнулся, и его могучая голова упала на грудь. Когда Хэтфилд дотронулся до него, он был уже мертв.

Рейнджер долго смотрел в оцепенении на умершего ученого, потом повернулся и через открытую дверь взглянул мельком на труп на полу.

— Это самое мерзкое из всего, что ты натворил, Пэкстон, — сказал он печально. — Такую голову загубил!.. Хилтон, помоги мне подвязать руку…

Глава 20

Когда Хэтфилд и Хайпокетс вернулись на ранчо «Ригал», там уже был шериф Крейн, а с ним Боров Холидей и доктор Остин. Хэтфилд рассказал, что произошло на ранчо Пэйджа, а потом спросил:

— Как там Майк?

— Живучий, собака, — проворчал доктор. — Пуля его не берет — я чувствую, доживет до виселицы.

— Его найдется за что повесить, — усмехнулся Хэтфилд. — Ну-ка, взгляните, док, на мою руку, что-то побаливает, проклятая…

Старый доктор обнажил ему плечо, осмотрел припухлость и заворчал.

— Черт побери, кто это сделал тебе прививку от оспы? — спросил он. — Дело, конечно, нужное, но надо было тогда руку поберечь. Давно беспокоит?

— Раньше, вообще-то, беспокоила в сто раз больше, до того, как я у вас тогда прочел про облучение радием. И понял, что все это блеф, — ответил рейнджер. — Да, именно облучение радием, от этого все они и пострадали, и эти бедняги из деревушки у реки, и Том Харди, и сам Пэйдж, то есть Пэкстон… Там, на дне Каньона Дьявола богатейшее месторождение карнотитовой руды. Из этой руды получают уран и, между прочим, радий. Это новый химический элемент, его совсем недавно открыли. Нил Пэкстон был человеком образованным, до того как начал золото искать, работал горным инженером. Он там сделал кой-какие выписки у вас в книгах, док. Тогда еще ему нечего было скрывать. Капитан Макдоуэлл легко вычислил всю его подноготную. А кое-какие пробелы восполнил «Ниггер» Майк. Пэкстон установил, что горы Тинаха почти по всем геологическим параметрам идентичны горам Ласаль в Перу, богатыми карнотитом и уранитом. И не ошибся. Вы ведь знаете, что карнотит впервые начали добывать в каньоне Рок-Крик в начале 80-х. Пэкстону попались на глаза в горах Тинаха обнажения этих пластов — желтые выходы карнотита и черные — ванадия, и он решил, что в Каньоне Дьявола, в толще песчаника должна быть богатая руда. Ему удалось спуститься в каньон, найти жилы этой руды. Он построил хижину и начал разрабатывать залежи. Более того, он придумал свой собственный, более быстрый и эффективный способ извлечения радия из уранита. Только в одном он просчитался — все это время он подвергался облучению.

— А-а, так это и сожрало его лицо? — вмешался Хайпокетс.

— Угу, — кивнул Хэтфилд. — Когда он понял, что с ним происходит, то чуть с ума не сошел. Все бросил и помчался в Нью-Йорк, а Брокаса оставил за себя. Когда-то он спас Майка от виселицы в Аризоне, и тот к нему привязался. Я так полагаю, что он уже совсем доходил, но тут встретил доктора Цяня. Китаец не то вылечил его, не то приостановил процесс — это выяснится потом. В общем, возвращается Пэкстон назад и узнает, что пока его не было, дон Себастиан купил ранчо «Ригал» и не собирается его продавать. Пэкстон несколько раз через подставных лиц пытался купить — но безуспешно. Я правильно говорю, дон Себастиан?

— Совершенно верно, — сказал дон Себастиан. — Ко мне многие обращались с предложением уступить это ранчо, но я решил, что буду здесь жить, и всем отказывал.

— И вот он, — продолжал Хэтфилд свой рассказ, — зная, где лежат миллионы, не может заявить права на этот участок. Как известно, миллиграмм радия стоит около ста тысяч долларов, но его так мало на земле, что продать, не объяснив, откуда он взялся, невозможно. Как какой-нибудь знаменитый алмаз. И Пэкстону во что бы то ни стало надо было завладеть ранчо «Ригал».

— А откуда у него эта маска? — спросил дон Себастиан, разглядывая тонко сработанную маску.

— Цянь сделал, — ответил рейнджер. — Этот китаец — просто гений во всех отношениях. Итак, Пэкстон возвращается на запад, покупает дом у старика Тэрнера и живет затворником. Когда кто-нибудь наведывается, он надевает маску, — в его темной комнате она незаметна. В город приезжает только по вечерам, и никогда не выходит из двуколки.

Крейн и Холидей кивнули, подтверждая его слова.

— К тому времени, по-моему, он совсем спятил, — продолжил Хэтфилд. — Начал совершать набеги на прибрежные деревушки за рабочей силой и просто из кожи вон лез, чтобы поссорить Гомесса со всеми на свете. Для того он захватил и Тома Харди, а потом отпустил, когда тот облучился и был уже почти покойник. Видимо, и людей дона Себастиана тоже он уничтожил — тех, которые пропали. И все время прикидывался другом мексиканцев и индейцев, и делал вид, что ненавидит белых, думая, что это отведет от него подозрения. А в каньоне тем временем непрерывно шла работа и запасы радия все росли…

— А как ты его раскусил, Хэтфилд? — спросил Холидей.

— Первое подозрение у меня возникло, когда я приехал поблагодарить его и Цяня за помощь, — ответил рейнджер. — В ту ночь, когда меня подстрелили, я хорошо рассмотрел одного из парней, которого уложил. Это был китаец, из северного Китая. Очень высокий и очень смуглый. Его можно было бы принять за мексиканца. Если бы не монголоидный разрез глаз, так это, кажется, называется. Китайцы работали у Пэйджа, и Цянь был китайцем. Там, в каньоне, в лаборатории я видел чехлы для ногтей — защитные чехлы, которые носят представители высшей касты в Китае, чтобы предохранить свои очень длинные ногти. Цянь был ученым-тружеником, и в то же время у него были такие длинные ногти. А все остальные китайцы, которых я там видел, принадлежали к низшему сословию, и им такие чехлы были ни к чему. Ну, нетрудно было догадаться, что в лаборатории работал именно Цянь.

Он сделал паузу, чтобы закурить, глубоко затянулся и продолжал.

— Я вспомнил, что мне что-то в руках Пэйджа показалось странным. Руки у него были большие, жилистые, загорелые и натруженные. Таких рук не могло быть у человека, целый день сидящего взаперти за письменным столом, а ведь именно такого затворника он пытался изображать. А когда я выехал с его ранчо, меня подозрительно ловко перехватили — уж слишком ловко. Им не терпелось лишний раз представить все так, будто это дело рук людей сеньора Гомеса С той же целью они ездили на ворованных лошадях с тавром «Ригал» -чтоб навести на него подозрение Хотя, конечно, у них была необходимость ездить на лошадях с его клеймом — ведь они проезжали по его земле, чтобы добраться до хода, который вел в каньон; если бы их и увидели, то их лошади не привлекли бы внимания. А когда в каньоне со мной говорил человек с повязкой на лице, я хорошо рассмотрел его руки, и они выглядели точь в точь как руки Пэйджа. Кроме того, среди охранников внизу мне попались китайцы. И тут я понял, что все сходится. А что касается драки в салуне, когда Гомес и Маккой играли в покер, то нетрудно было догадаться, что ее подстроили: кому-то очень хотелось, чтобы между ними вспыхнула настоящая война, и тогда бы появилась возможность прибрать ранчо «Ригал» к рукам. Тогда же я получил записку с угрозами Она была написана тем же почерком, что и пометки Пэкстона в книгах доктора Остина, и письмо Пэйджа к капитану Макдоуэллу с просьбой прислать рейнджеров. Это была грубая ошибка Пэкстона. А когда я побывал в каньоне, все стало на свои места.

— А прививку он сделал для того, чтобы запугать вас и заставить работать на себя, верно? — заметил доктор.

— Некоторое время это меня тревожило не на шутку. Он знал, что я рейнджер и знал, что если удастся прибрать меня к рукам, то многого можно добиться.

— И это еще одна его грубейшая ошибка, — сказал Дент Крейн. — Рейнджера не запугаешь!

— По крайней мере, он виду не подаст, — усмехнулся Одинокий Волк. — Ну, вот вроде бы и все. Только вот карнотитовая руда, она, дон Себастиан, все еще там, в вашем каньоне. Жаль, что не достанешь Этот радий мог бы принести много пользы больным, он ведь так редко встречается.

Дон Себастиан улыбнулся:

— Да, это было бы неплохо. Вот соберу приличную сумму и тогда…

— Ну, ты уж, действительно, хочешь все благодеяния взять на себя, — проворчал старик Анси. — Оставь кое-что и другим Кстати, у меня в банке есть немного деньжат, и на том свете они мне вряд ли пригодятся. Так что…

Тут дон Себастиан протянул ему свою тонкую руку и торжественно пожал ее.

— А теперь, — сказал Боров Холидей, — не помешает и перекусить. Джим, поехали со мной, а?

Хэтфилд улыбнулся и покачал головой.

— Нет, мне в другую сторону, — ответил он -Я еду на север. Капитан Билл пишет, что надо быть в Черо Дьябло — есть дело…

— Боже правый, — воскликнул Дент Крейн — Это же логово самых отпетых головорезов во всем Техасе! Все равно, что влезть в змеиное гнездо!

Одинокий Волк кивнул и его серые глаза загорелись — в них вспыхнул огонек предвкушения.

Норман Фокс. Злые земли

I. ГОРОД НА РЕКЕ

К северу от ранчо «Длинная Девятка» [1] до самого поселка Крэгги-Пойнт на реке Миссури земля такая просторная, открытая и пустая, что Джессу Лаудону казалось, будто он стоит на месте, даже когда в дело шел бич, и двуколка с квадратным тентом начинала грохотать сильнее. Вокруг него расстилалась земля, затянутая тонким ковром травы, росшей небольшими кустиками и засыхающей на корню; холмы плоско разлеглись по горизонту, а надо всем лежала слоем тонкая пелена дыма от лесных пожаров, полыхающих в северной Монтане, на противоположном краю Территории [2].

Лаудону хотелось, чтобы поездка уже была позади. Сегодня эти места наводили его на мысли, о которых лучше было бы позабыть.

Он был в дороге уже много часов. Он выехал из «Длинной Девятки» на рассвете, после того как запряг лошадей в рессорный фургон — только для того, чтобы тут же сменить его на двуколку. Замена эта была идеей Олли Скоггинза. Скоггинз был старшим объездчиком, то есть управляющим ранчо «Длинная Девятка», принадлежащего Питеру Фруму, и имел право высказывать идеи. Управляющий сказал:

— У нее не будет столько багажа, чтобы двуколка не подняла…

Скоггинз что-то еще пробормотал насчет спешки. Сложность была в том, что в последние дни окружающие могли улавливать лишь самые краешки мыслей Олли Скоггинза. Лаудон подозревал, что Олли ломает голову над какой-то проблемой, слишком для него серьезной; десятки раз ловил он управляющего на том, что тот пристально вглядывается в кольцо бедлендов [3], окружающих равнину. Этим утром Скоггинз сунул в двуколку «Винчестер».

Фрум даже не показался, отметил Лаудон. Подумав об этом, он вспомнил, что Фрум не попадался ему на глаза уже дня два.

Сейчас, наверное, скоро полдень, хотя по солнцу этого не определишь — оно затерялось в высокой дымной пелене. Лаудон попытался думать о чем-то другом, чтобы избавиться от мрачного настроения, вызванного раздражением из-за Фрума и Скоггинза и постепенно усиливающейся тревогой. Лучше бы ему сейчас вместе с другими ребятами из команды «Длинной Девятки» возиться с поздно родившимися телятами или разводить костер из сухой полыни и бизоньих лепешек в каком-нибудь овражке. А то, чем приходится заниматься сегодня, — это для ковбоя противное дело, работа, которую Фруму следовало бы выполнить самому… В сердцах он лишний раз хлестнул лошадь бичом.

В течение часа он ехал вниз — земля перед ним спускалась к реке, протянувшейся вдали. Скалы и изрезанное кольцо бедлендов ограничивали поле зрения, но Лаудон все искал взглядом пароходный дым. Показались первые ивы, не особенно зеленые в это сухое лето, и раскинувшийся перед глазами Крэгги-Пойнт. Он подкатил к поселку, выбрался наконец на единственную улицу и, натянув вожжи, остановился перед платной конюшней.

Из черного проема дверей появился Айк Никобар. Улыбка осветила его выдубленное лицо.

— Так это ты, Джесс!

Лаудон вылез из двуколки.

— Задай этой старой метелке корму получше, Айк, — сказал он и пожал старику руку. Лицо Айка украшала настолько обильная растительность, что он мог бы в ней устраивать засаду. Ревматизм пригнул его к земле;

Лаудону было грустно смотреть на него и вспоминать те времена, когда Айк орудовал ружьем для охоты на бизонов с такой легкостью, будто это был ивовый прутик

— Лошадка из Айдахо, — сказал Айк, разглядывая животное с клеймом «Длинной Девятки». — Пегаш чертов, его у нез-персе [4] купили, готов биться об заклад. Фрум больше думает про деньги, чем про то, чтоб кони были хорошие, — он заглянул в двуколку и увидел винтовку; лицо его омрачилось. — Джесс, что собирается сделать Фрум?

— Насчет этих неприятностей? — Лаудон пожал плечами. — Спроси лучше, что собирается сделать Синглтон. Или Коттрелл, или Лейтроп и его ребята из «Письменного Л», или люди с любого другого скотоводческого ранчо. Да каждое ранчо отсюда до Майлса в этом деле имеет свой интерес.

— А-а, все они сделают то же, что и Фрум, — сказал Никобар с абсолютной убежденностью.

— Айк, пусть это тебя так не печет, — сказал Лаудон.

Морщинистое лицо Никобара собралось складками.

— Знаешь, тут у меня бывает до черта ребят из округи, Джесс. Кое-кто на бизонов охотится, как мы когда-то. Другие дрова заготавливают для пароходов. Попадаются охотники на волков и трапперы. Пилигримы, которые заглядывают ко мне по дороге в Джудитз. Чем им заниматься, что осталось со старых времен? Наниматься в объездчики, как ты, или в конюхи, как я? Кое-кто не в восторге, если надо получать приказы от босса…

Лаудон сказал:

— Человек, работающий на босса, не попадет в неприятности.

— Как Джо Максуин попал? — Никобар покачал головой. — Может, оно и так. Но только страну гробят скотоводы и железные дороги. Сперва они построили Северную Тихоокеанскую. Теперь Джим Хилл предлагает еще одну. Черт побери, Джесс, а чем плохо ездить и возить грузы на пароходах?

Лаудон глянул в сторону пристани.

— Кстати, я тут встречаю «Красавицу Прерий».

— «Красавица» причалит сегодня в полдень. Кто-то из ребят видел ее в устье реки Редуотер нынче утром.

Лаудон кивнул и объяснил:

— Племянница Фрума приезжает. Меня сюда прислали, чтоб оттарабанить ее в «Длинную Девятку». В бараке по койкам двадцать человек валяются, а выбрал он

я этого занудного дела меня… — Он огляделся. — В городе есть кто-нибудь?

— Джо Максуин, — сказал Никобар. — Больше никто тебя не заинтересует. А может, ты и с Джо дел не захочешь иметь теперь, когда он связался с этими бандюгами-бедлендерами, — он влез в двуколку, чтобы поставить ее на тележный двор, но ехал медленно и аккуратно — явно хотел, чтобы Лаудон тоже сел рядом. В лице Никобара неожиданно засветилось острое любопытство. — Слушай, а ты ведь вроде зимовал прошлый год у Клема Латчера на этом его ранчо, где он траву на сено выращивает?

— Конечно, Айк. Ездил на реку и долбил проруби во льду. Фрум узнал где-то, что лучше не выпускать скот на реку, чтоб не проваливался в полыньи. У Латчера на ранчо было тепло и работать удобно. — Он объяснил это спокойно, с невинным лицом, сдерживая улыбку — уж слишком неуклюже Никобар подбирался бочком к действительно интересующему его вопросу. — А чего это ты спрашиваешь про Латчера?

Никобар сказал уклончиво:

— Да эта Адди Латчер… Ты, должно быть, с ней там близко познакомился…

Лаудон ухмыльнулся.

— Клем все время вертелся поблизости…

— Так что ж она за женщина, а, Джесс?

— Да вот такая женщина: надевает свое самое лучшее воскресное платье, в каком в гости ходят, и шляпу с цветочками, и сидит в таком виде в бревенчатой хижине весь зимний вечер.

— Чтоб сделать приятное Клему? Или тебе?

— Чтоб сделать приятное себе, — ответил Лаудон.

Никобар сосредоточенно разматывал вожжи, завернутые вокруг кнутовища, торчащего у оглобли. Лицо его снова сморщилось.

— Что сталось с бизонами, Джесс? — мысль его металась, как птица в кустах. — Когда-то прерия была от них черная, а теперь только кости и остались… Куда девались бизоны?

— Мы их перебили, Айк, — мягко сказал Лаудон. Он залез под сиденье двуколки и вытащил оттуда завернутый в рубашку пакет. Внутри оказалась пинта виски, которую он вручил Никобару. — Притащил для тебя из Майлс-Сити, Айк. Оно стекает в глотку помягче, чем тот горлодер, что гонят у нас тут и продают заречным индейцам.

— Спасибо тебе, Джесс, — сказал Никобар, засовывая бутылку в карман куртки из оленьей кожи. — Ну уж уважил, спасибо за твою доброту…

Двуколка свернула за угол здания, а Джесс Лаудон, расставив ноги, принялся аккуратно свертывать сигаре. ту. Вокруг раскинулся Крэгги-Пойнт — несколько деловых заведений, сколько-то там салунов, пароходная пристань. Летний зной смягчался здесь речным бризом, который ерошил ивы. Мерзкий город мерзких удовольствий, — подумал Лаудон, и поглядел в сторону видневшихся вдали бедлендов, откуда частенько приезжали скрывающиеся от закона люди. Разговоры Айка снова возродили в нем нарастающую тревогу — «Что собирается делать Фрум, Джесс?» — но будь он проклят, если станет из-за этого сушить мозги. Он — сам по себе, никому не принадлежит, и сам сделает свой выбор!

Он стоял, сонно прищурившись, ловя каждый миг, каждый звук и запах города. Все свои двадцать с лишним лет он выбирал такие пути, где требовался острый глаз, Его воспитали скотоводческие лагеря и бизоньи тропы, дали ему ловкую, гибкую походку — и такой же подход к жизни. Гибкий… но не настолько, чтобы отринуть такого старого товарища, как Джо Максуин, — подумал он, Он раскурил сигарету и поверх спички поглядел на лошадь, привязанную к коновязи у салуна «Ассинибойн» [5]. Джо всегда отдавал предпочтение хорошим техасским меринам, хотя его неряшливая манера сидеть в седле вызывала обманчивое впечатление, будто он не умеет отличить хорошего коня от плохого. «Кончится тем, что ты сломаешь себе шею», — не раз говаривал ему Лаудон.

Лаудон все еще стоял возле конюшни. Ему хотелось поговорить с Максуином — и, в то же время, не хотелось Он посмотрел на реку, надеясь увидеть пароход. За рекой протянулись великолепные пастбища, но это уже индейская резервация. Никакому Фруму не под силу вы пустить туда коровьи стада «Длинной Девятки».

Лаудон пожал плечами, бросил на землю окурок, затоптал сапогом и повернул к «Ассинибойну».

Зайдя в грязный пыльный зал салуна, он нашел там только Джо Максуина и бармена. Максуин сидел, оперлись локтями на стойку, и был в меру пьян.

— Здорово, Джесс, — сказал он с улыбкой и потянулся к стоявшей перед ним бутылке. Он был молодой и беззаботный; и, глядя на него, Лаудон подумал, что от этой улыбки человек тает как воск. Никогда ему не доводилось о чем-нибудь всерьез поспорить с Джо.

— Я надеялся, что представится случай поболтать с тобой, Джо, — сказал он. Сзади за стойкой была дверь, ведущая в маленькую комнатушку, где стояли стол, стулья и койка, чтоб человек, нагулявшись, мог поспать. Джесс мотнул головой: — Вон там, что ли…

— Н-нет, — возразил Джо с пьяной решительностью. — Не там.

— А почему?

— Мне приходится выполнять всякие нудные делишки для Айдахо-Джека Айвза. Ты ведь знаешь, Джесс. Я не хочу, чтоб ты туда заходил, и ему бы это не понравилось.

Лаудон сказал:

— К черту Айвза! — прошел за стойку и толкнул дверь, открывающуюся внутрь. Он услышал быстрый топот ног внутри и понял, что его слова были слышны через дощатую обшивку и предупредили того, кто там скрывался. В комнатке было пусто. Он вспомнил, как расспрашивал Никобара, кто сейчас в городе, и тот ответил: «Джо Максуин. Больше тебя никто не заинтересует». Он закрыл дверь.

Максуин спросил запальчивым тоном:

— Зачем тебе надо было это делать?

— А чтобы поглядеть, что прячет Айвз.

Максуин сказал:

— Гляди, Джесс. Айвз уже должен был появиться. Тебе лучше смываться отсюда.

Лаудон подошел к стойке и кивнул бармену. Тот поставил перед ним стакан. Лаудон взял бутылку Максуина, наполнил оба стакана — свой и Джо, сказал:

— Я плачу, — и положил деньги на стойку. Он подмигнул Максуину, и того как будто отпустило.

— Сейчас в Майлс сгоняют до черта скота, Джо, — сказал Лаудон. — Все луга за рекой Йелоустон забиты коровами. Чуток попозже к сезону туда придет гурт и для «Длинной Девятки». Почему бы тебе не наняться к кому-нибудь гуртовщику, съездить в Техас или в Канзас за скотиной?

— Это работа тяжелая и скучная, Джесс. Все равно что на Фрума работать. Что ты с нее имеешь, кроме болячек от седла на заднице?

— Фрум — большой человек, Джо, и со временем становится все значительнее. Я так полагаю, что если кто на него работает, то может вырасти вместе с ним. Мне вовсе неохота закончить свои дни, как Айк Никобар.

— Или как я, да? Хочешь добраться до поста старшего объездчика, а, Джесс?

— Бери выше, Джо. Может, когда-нибудь заведу свое собственное дело.

— Ну, а пока ходишь в тени Фрума и надеешься таким способом стать таким же большим человеком, как Фрум. Ты всегда был честолюбивым, Джесс. Кстати, а что собирается Фрум предпринять насчет угонов скота?

— А ты как думаешь?

Максуин рассмеялся.

— Небось подымет тучу пыли.

— Джо, — сказал Лаудон, — мне очень не хотелось бы, чтобы хоть одна пылинка из той тучи попала в глаза тебе. Я сюда приехал, чтобы сказать тебе: отваливай, выходи из игры. Можешь ты принять такой совет?

— Я бы лучше принял еще одну порцию виски, — сказал Максуин и допил свой стакан.

— Я тебе это говорю, потому что мы работали вместе три сезона — ты, я и Айк Никобар, пока не пришло время отставить ружья для охоты на бизонов и поискать чего-то другого. Черт побери, парень, мне вовсе неохота в одну прекрасную ночку оказаться в команде, которая попрет на вашу банду.

— Айдахо-Джек о нас позаботится, он парень дошлый. Куда хитрее, чем Фрум думает.

Лаудон снова мотнул головой в сторону комнатушки за баром, чувствуя, как у него сжимается желудок, как будто туда попал кусок тухлого мяса.

— Достаточно хитрый, чтобы послать тебя вперед, обстряпать для него такое дельце, да? Джо, я знаю Джека Айза. Он же был одним из тех картежников, что заявились в Джудит во время этой лихорадки с шахтами, которая потом накрылась. С тех пор он укладывается спать, когда солнце встает. Ты для него — всего лишь карта, которую он сдает снизу колоды. И когда он решит, что больше от тебя пользы нет, то тут же сбросит тебя в снос.

Максиун покраснел.

— Черт возьми, Джесс, нечего меня тыкать носом, — он покосился в сторону задней комнаты. — Как Джек развлекается — это его личное дело.

— Только не тогда, когда он ставит тебя сторожить у дверей.

— Я буду с ним, пока не окажется, что он поступает не так, как должен поступать мужчина в мужской игре.

Лаудон чувствовал, что пытается прошибить лбом каменную стену.

— А не будет ли тогда слишком поздно? — Он поднял голову. Его отвлек шум — на улице поднялась какая-то суматоха. — Наездники, — сообщил он. — Около дюжины, думаю. Приехали с востока, из оврагов.

— Айвз, — сказал Максуин и как будто протрезвел. — Тебе бы лучше смыться, Джесс.

— Только если ты поедешь со мной вместе, Джо, — чтобы двинуть на юг, в Майлс, и поискать работу.

Максуин грубо отрезал:

— Черт побери, ты же слышал, что я про это сказал!

Через грязное стекло Лаудон видел толкающих друг друга лошадей, поднятую их копытами пыль — это Айвз и его люди сбились в кучу и спешивались перед коновязью. Потом они молча вошли в салун, Айвз — впереди всех. Увидев Лаудона, он, вместо того, чтобы направиться к бару, двинулся вдоль стены, быстрыми жестами рассыпав своих людей по сторонам. Лаудон узнал некоторых — когда-то вместе охотились на бизонов. Но ни один из них с ним не поздоровался. Да, — подумал он, — я сам построил между нами забор, когда вписал свое имя в платежную ведомость Фрума, А потом его поразила другая мысль. Странно, если учесть это дело с задней комнатой, что Айвз взял с собой свою банду. Или этот человек никогда не ездит один?

Джо Максуин сказал:

— Выпьешь, Джек?

Пожалуй, излишне громко он это сказал.

— Айвз, — отметил Лаудон, — все еще ходит в черном костюме картежника, хотя и сменил род занятий. Это был высокий человек, затянутый в талии, гладко выбритый. Из таких, что любуются своей тенью. Но было в нем что-то от кота, и это проявилось заметнее, когда он улыбнулся.

— Так тут один из парней с «Длинной Девятки», — сказал Айвз. — Это хорошо. Теперь мы узнаем, что же намерен предпринять мистер Фрум. Я слушаю тебя, дружок!

Лаудон прислонился спиной к стойке бара. То же сделал и Максуин. Лаудон сказал:

— Фрум мне не говорил. Но я могу догадываться. — Он вспомнил «Винчестер», который Скоггинз сунул ему в двуколку; в таком тесном помещении револьвер был бы удобнее. — И догадки мои такие, что Фрум собирается повесить каждого скотокрада, какого найдет — отсюда и до Йелоустона.

Айвз спросил — уже жестче:

— И когда эта проклятая работа начнется, ты будешь ехать рядом с Фрумом?

В мозгу у Лаудона колотилась мысль, что еще можно выкрутиться, но рядом был Максуин, и это меняло дело. Он должен был что-то доказать Максуину.

— Думаю, что да, — сказал он.

Айвз оглянулся на своих людей.

— Слышали?

Те продолжали понемногу двигаться, расходясь пошире.

Тут послышался напряженный голос Максуина:

— Джек, это мой друг.

Айвз повернул к нему твердый взгляд.

— Ты в этом уверен, Джо?

— Конечно, уверен.

— А может, и твой друг тоже, — сказал Лаудон, стараясь выдержать беззаботный тон, — Когда она в следующий раз будет прятаться в задней комнате и ждать тебя, Джек, так ты ее предупреди. Ты ей скажи, что если она прячется за дверью, так лучше пусть не оставляет шляпу на столе. Особенно шляпу с цветочками, которую легко запомнить.

Лаудон слышал, как резко втянул воздух Максуин.

Темная краска гнева залила лицо Айвза.

— Черт тебя возьми, ты меня еще и подкалываешь!

— Ну, тогда, — сказал Лаудон, — дело становится сугубо личным и касается только меня и тебя…

Это — как покер. Человек берет карты, которые ему сдали, и если они недостаточно хороши, то остается только блефовать.

Но Айвз покачал головой.

— Нет, дружок. Мы не станем выворачивать это дело наизнанку, чтоб оно подошло под твои хитрости, — он глядел прямо на Лаудона, но обращался к своим людям. — Легкая добыча, ребята. И одним меньше будет против нас, когда «Длинная Девятка» начнет облаву.

Лаудон сказал, обращаясь к Максуину:

— Вот это — мужчина, который играет в мужские игры?

Максуин вытащил револьвер.

— Я послал за ним, когда он появился в городе, Джек. Ты это понимаешь? У меня к нему дело есть, — свободной рукой он полез в карман, вытащил пять серебряных долларов и составил их в столбик на стойке. Все это время он не отводил глаз от Айдахо-Джека, — Я тебе эту пятерку должен вот уже два сезона, Джесс, — сказал Максуин. — Забирай их и уходи.

Лаудон сказал:

— Я привык сам давить своих змей, Джо. Ты это знаешь.

— Бери! — настаивал Джо Максуин.

Лаудон сунул деньги в карман.

— Ты идешь со мной, Джо?

Максуин покачал головой.

— Ладно, ты свое доказал, локо [6], дурак чертов. Я тебе должен за выпивку — и за науку. А теперь убирайся ко всем чертям!

Лаудон сказал:

— Если тебе что понадобится для дальней поездки, так зайди ко мне.

А потом он услышал донесшийся с реки свисток парохода — резкий и чистый.

— Пора рабочему человеку возвращаться к своей работе, — сказал он. Айвз стоял, встревоженный и недовольный, сдерживаемый револьвером Максуина, и собственной неуверенностью. Лаудон, продолжая стоять у стойки, спросил Максуина:

— С тобой все нормально будет?

— Конечно, — сказал Максуин, и лицо его стало горьким. — Я — слишком крупная карта, чтобы выбросить в снос. Умный игрок не сбрасывает тузов.

— Это правда, — сказал Лаудон и направился к двери. Твердые шаги его сапог в повисшей тишине прозвучали особенно резко.

2. ПАРОХОД У ПРИСТАНИ

Он шагал по тротуару, стараясь не думать, от какой большой неприятности он едва-едва спасся только что в «Ассинибойне». Его все еще не покидало беспокойство за Джо Максуина и, выйдя из салуна, он остановился в ожидании. Стоит грянуть выстрелу — и он тут же бросится назад с револьвером наготове. Он опустил голову, прислушиваясь, и плечи его немного ссутулились. Ничего. Что ж, — решил Лаудон, — с этого момента Айвз будет обходиться с Джо Максуином поосторожнее… и говорить тоже… Потом он рассмеялся. Он надеялся выставить Айвза таким типом, который без своей компании в Драку не полезет, — чтобы показать Максуину, с кем тот связался. Что ж, неплохо сработано!

А на реке, мелькая среди ив, все увеличивалась в размерах «Красавица Прерий», склепанная в Питтсбурге и предназначенная для плавания по реке Миссури. Лаудон подумал, что ее каюты вмещают не больше тридцати пассажиров. Груз, должно быть, — годичная партия продовольствия и вещей для индейцев, товары для магазинов Форт-Бентона и, возможно, горные машины, которые надо будет доставить сухим путем на копи Последнего Шанса… Старое кормовое колесо громко шлепало по воде, и Лаудон ощутил жгучее чувство одиночества, какое испытывает человек, когда слышит гудок паровоза в ночи.

Ему не раз приходилось плавать на этих посудинах. Он вспомнил, как поднимался по реке из Сент-Луиса вместе с Айком Никобаром и Джо Максуином после загула, когда они спустили все, что заработали за сезон охоты на бизонов… да-а, такое путешествие оставляет человеку незабываемые воспоминания. От Сент-Луиса «Красавица Прерий», небось, карабкается месяц против июньской высокой воды, а тем временем мисс Элизабет Бауэр, возвращаясь из Огайо, вероятно, прогуливается по палубе, восторженно восклицая на каждом новом повороте реки. Может быть, они заметят бизонов; может быть, им даже придется задержаться, пережидая, пока какие-то последние остатки северных стад переправятся через реку. Конечно же, будут там яркие лунные ночи и опьяняющие солнечные дни, и пение птиц, и запах тысяч цветов, налетающий из прерии.

А вскоре пароход остановится в Крэгги-Пойнте для разгрузки, хотя вряд ли так уж много здесь выгрузят — хоть грузов, хоть пассажиров. Ну, само собой, племянницу Фрума. Может быть, бочонок виски для салуна. Штуку набивного ситца…

Лаудон добрался до пристани. Там было почти пусто.

Один-единственный человек, выглядевший одиноким и заброшенным, сидел на краю причала, бесцельно глядя перед собой и болтая ногами. Он угрюмо глянул на Лаудона.

— Привет, Джесс.

— Здорово, Клем, — сказал Лаудон и внезапно почувствовал себя неловко.

Клем Латчер был бесцветный человек, с песочными выгоревшими усами, мягким лицом и глазами побитой собаки. Родом он был с Востока, по слухам, имел деньги и получил образование.

Клем кивнул головой в сторону приближающегося парохода.

— Встречаешь кого-то?

— Племянницу Фрума, — сказал Лаудон.

Латчер кивнул.

— Я ее помню. Два года назад она приезжала сюда на все лето. Ей тогда было около восемнадцати. Славная девушка. — Он поднял ноги на причал и обхватил их руками. — Джесс, что собирается предпринять Фрум насчет этих угонов скота?

— Узнаешь, когда время придет, — ответил Лаудон. — Без тебя там не обойдется. Ты ведь поставляешь сено «Длинной Девятке», ты, считай, практически составная часть ранчо. Так что имеешь полное право участвовать в облаве.

Латчер слегка пожал плечами.

— Да я вовсе и не стремлюсь, — сказал он безразлично. — Только не стоило бы Фруму приглашать сюда племянницу в такое время. Я могу себе представить, что он затеет. Он ведь станет вешать всех подряд без разбору. Скажи, Джесс, имеет человек право осудить другого на смерть?

— А где закон, который сделает это за него?

— Фрум — человек правильный, — сказал Латчер. — Но тут он собрался присвоить себе власть и судьи, и присяжных, и палача. Что это ему даст? Хотел бы я знать, размышлял ли сам Фрум на такие темы… — Он не смотрел на Лаудона. — Адди сейчас в городе. Видел ее?

— Нет, — ответил Лаудон ровным голосом.

— Она выбралась нынче утром, вырядилась во все самое лучшее. Я ее сюда привез; но, в конце концов, не могу же я стучать во все двери Крэгги-Пойнта подряд. Я подумал, может, она хочет подъехать на пароходе до Бентона. У нас на ранчо-то жизнь для нее скучная. Ты, Джесс, прошлой зимой сам это видел…

Лаудон вытащил табак и бумагу, чтоб было чем занять руки, — не понравился ему поворот разговора. Не дело, чтоб мужчина выставлял напоказ свою беду и хныкал над нею… Он предложил Клему закурить, и когда тот потянулся за табаком, почуял запах виски. На мгновение его глаза встретились с глазами Латчера, Лаудон увидел в них муку и понял, что пахнет от Латчера не после развеселой попойки с друзьями. Прошлой зимой они с Клемом провели не один вечер за шашечной доской, а Адди сидела рядом, наблюдая, и от ее присутствия становилось жарче.

— Небось, пошла купить себе товару на платья, — сказал Лаудон. — Мужчины, чтоб спустить пары, напиваются, женщины — покупают тряпки.

— Джо Максуин, — сказал Латчер. — Он сейчас тоже в городе.

— Да.

— Ты его должен хорошо знать.

Лаудон прикурил сигарету и дал огня Латчеру.

— Ну тебя к черту, Клем, Джо к чужой жене на длину лассо не подойдет.

— Айвз тоже приехал, со всей своей бандой.

— Какое тебе еще нужно доказательство, что он не собирается встретиться с женщиной? Подумай своей головой, Клем.

— Я все равно узнаю, кто это, — сказал Латчер. — Я его найду и убью!

— И что изменится? — спросил Лаудон.

Латчер сердито швырнул сигарету в реку.

— Ты думаешь, легко жить, зная это, или говорить об этом? Вот я тут с тобой хожу вокруг да около, пытаюсь получить ответы на вопросы, которые не решаюсь задать напрямую. Ох, Джесс, так это тошно, чистый ад!

— Отвези ее куда-нибудь в другое место, Клем. Миль за миллион отсюда.

Латчер покачал головой.

— Мы женаты десять лет. Этих других мест была уже целая куча. Декорации меняются, она — нет.

— Тогда должен измениться ты, — сказал Лаудон. — Горячей женщине нужен горячий мужчина.

— Не понимаешь ты, Джесс. Это у нее как болезнь — болезнь, которую ты найдешь в истории, если умеешь читать между строк. Иезавель, Делия, Клеопатра… у всех у них была такая же болезнь, как у нее.

— О, черт! — сказал Лаудон.

Судно уже разворачивалось. Странно, — подумал Лаудон, — как этот пароход может взбивать столько белой пены из такой грязной реки. Видать, белая вода там есть все время, течет где-то глубоко — это примерно как разговоры Латчера, который грозится убить кого-то, а на поверхности — чистый кролик.

Местный люд Крэгги-Пойнта сходился к пристани — хозяева салунов и картежники, купцы и окрестные жители. Лаудон заметил заросшее лицо Айка Никобара. Айвза видно не было, хотя большинство его людей вертелось в собравшейся толпе. Вдоль улицы проехал Джо Максуин верхом на своем техасском мерине. Пароход Максуина не интересовал. Он повернул лошадь на юг и двинулся вдоль тракта, который поднимался по склону к равнине за оврагами. Лаудон сложил ладони рупором и закричал:

— Эй, Джо!

Максуин повернулся в седле и помахал Лаудону рукой.

— Вернись сюда и забери свои пять долларов, дурак ненормальный!

— Оставь их на память обо мне, — прокричал в ответ Максуин. И пустил лошадь рысью, — Я съезжу к Прикли, а потом — в Майлс!

Шлепанье гребного колеса парохода приблизилось, превратилось в грохот и заглушило все остальные звуки; и когда Лаудон повернулся к реке, он увидел суетящуюся команду и лица людей, выстроившихся вдоль борта на машинной палубе. Колесо остановилось, внезапная тишина ударила, как крик. Палубные матросы перепрыгнули с невысокой главной палубы на причал и принялись крепить швартовые концы. На пристани возобновился гул разговоров, люди столпились у сходней.

Лаудон протиснулся сквозь толпу и по наклонным сходням прошел на пароход, а там по пассажирскому трапу поднялся на машинную палубу.

— Где мисс Бауэр? — спросил он у одного из грузчиков — и тут увидел ее.

Она была среди тех, кто толпился у борта, но уже собралась вернуться в свою каюту, когда Лаудон поднялся наверх. Он не мог бы объяснить, как узнал ее. Ничто в ее облике не напоминало Фрума. Она была тонкокостная и двигалась с быстрой грацией, напомнившей ему антилопу. Одета в платье с длинными рукавами, высоко подходившее под горло. Лицо милое, глаза — спокойные. Лаудон снял шляпу и сказал:

— Я — с ранчо «Длинная Девятка», мисс.

— Я вас не помню, — сказала она.

— Я новенький. Лаудон. Джесс Лаудон.

— А я — Элизабет Бауэр, — сказала она.

Ему понравилось ее рукопожатие. Хорошее, крепкое и без всяких глупостей. Он сказал:

— У вас, я полагаю, есть багаж.

Она распахнула дверь своей каюты и жестом пригласила его внутрь. Вошла следом сама. В каюте был идеальный порядок, и это сказало ему многое об Элизабет. Она показала на стоящий в углу небольшой кожаный сундучок.

— Это все? — спросил он.

Она кивнула.

— Олли Скоггинз был прав, — сказал он.

Она улыбнулась, и он увидел в этой улыбке каплю лукавства, незаметного с первого взгляда. Он подумал, что, наверное, она может быть и веселой, если захочет. Она сказала:

— Я помню Олли Скоггинза. Скажите, как он?

— По-моему, нормально, — сказал Лаудон.

— Я думала, мой дядюшка сам приедет встретить меня. Все ли у него в порядке? Не случилось ли чего с ним?

Случилось — с Питером Фрумом? Что может быть не в порядке у человека, имеющего больше коров, чем любой другой от Йелоустона до Миссури, человека, в котором все согласны видеть предводителя, человека, который готовится бороться с нарушителями закона единственным возможным способом — сперва уложить пониже, потом вздернуть повыше?! Лаудон вспомнил упорно ходящие разговоры о том, что, когда Монтана станет штатом, Питер Фрум вполне может оказаться ее первым губернатором — Питер Фрум, у которого на ранчо есть библиотека, который рассуждает о школах и церквях на Территории. Человек, с которым стоит 1 работать вместе.

— Нет, мисс, — сказал он. — С вашим дядюшкой ничего не случилось.

— Вы уверены? — настаивала она.

И вдруг все, что не переставало тревожить его в течение долгой поездки от «Длинной Девятки», все эти мысли ударили его, и за этим ударом стоял вопрос, который задавал ему в Крэгги-Пойнте каждый — Айк Никобар и Джо Максуин, Джек Айвз и Клем Латчер — вопрос о том, что собирается сделать Фрум. И, поскольку он чертовски хорошо знал ответ на этот вопрос, ему вспомнилось беспокойство Латчера в связи с ее приездом; и он сказал хрипло:

— Я думаю, вам лучше не ехать на ранчо.

Это поразило ее.

— Но почему?

— Вы можете остаться на этом судне до самого Бентона. Там его быстро разгрузят, и оно отправится обратно вниз по реке. Через несколько недель вернетесь в Сент-Луис. Считайте, что в качестве летнего отдыха у вас получилась отличная поездка!

Она пристально посмотрела на него.

— Это дядюшка велел вам внушить мне такие мысли?

Он покачал головой.

— Я думаю, он мог бы это сделать, но в последние дни он страшно занят, ему про вас и подумать некогда. В наших краях за последний год или около того развелось угонщиков скота — как блох. Это не пустяк. Пришло время ударить по ним — и ударить крепко. Это будет очень грязное дело. Скакать по ночам — и вешать. Боюсь, на ваш вкус эти края окажутся слишком уж суровыми.

— Вы так считаете? И, по-вашему, это достаточная причина, чтобы я даже не заглянула на «Длинную Девятку» после такого долгого пути?

Он нахмурился. Ну как ей объяснить то, что сам он только нутром чует? Как высказать, что ей, может, лучше вообще не видеть Питера Фрума за работой, которая ему предстоит? Он поднял руки — и уронил их.

— Говорю я вам, это будет суровое и жестокое дело.

Она беззаботно улыбнулась.

— Я думаю, — сказала она, — будет интересно увидеть, насколько это окажется суровое и жестокое дело.

Сначала он пытался раскрыть глаза Джо Максуину на одно обстоятельство, теперь он пытается раскрыть глаза этой девице на другое. Его охватила злость. Он схватил се и крепко притянул к себе. Так сдавил, что у нее дух захватило, — и поцеловал, стараясь, чтобы поцелуй получился грубым и жестоким. Он не брился со вчерашнего утра, и когда он отпустил ее, на ее щеке осталась красная полоса, где там он приложился щетиной. Она отступила на шаг, слишком ошеломленная, чтобы сердиться, рот ее полуоткрылся, волосы растрепались.

Он сказал:

— Послушайте! Вы даже не представляете себе, о каком дьявольском деле так легко рассуждаете!

Она глубоко вдохнула. Он сжался, ожидая пощечины, но тут увидел, что она борется с собой. В конце концов она сказала:

— И вы предполагали, что вот таким способом заставите меня остаться на пароходе?

Он пожал плечами.

— Я предполагал, что это покажет вам разницу между теми местами, откуда вы приехали, и теми, куда собираетесь…

— Понятно. Это вы вроде как отшлепали меня за то, что я посмеялась над вашими жуткими историями. Так, да?

Он развел руками.

— Для одного дня с меня женщин слишком много…

Она сказала:

— Как бы то ни было, я еду на «Длинную Девятку».

Он снова пожал плечами.

— На конюшне нас ждет двуколка. Я подгоню ее к пристани. Пообедаем и отправимся домой…

Он чувствовал себя полным идиотом, как пьяница, утром вспоминающий безумства прошлого вечера. Где-то внутри парохода прозвенел сигнальный колокол; вопль гудка разнесся над рекой, оврагами и дальними равнинами.

— Вы меня лучше подождите на пристани, — добавил он. — Незачем ноги бить.

— А я ничего не имею против того, чтобы пройтись, — сказала она. И засмеялась: — Ваша галантность, мистер Лаудон, несколько непоследовательна.

— Идемте, — сказал он, и поднял сундучок на плечо. Она взяла со стола небольшую синюю бархатную шапочку и вышла на палубу вслед за ним. Он слышал у себя за спиной быстрый шелест ее шагов.

3. НОЧНЫЕ ВСАДНИКИ

Когда Джесс Лаудон вышел из «Ассинибойна», Айдахо-Джек Айвз с трудом сдержал гнев, пообещав себе, что еще будет другое время и другое место. Он ощущал на себе немигающий взгляд Джо Максуина; револьвер Максуина все еще был направлен на него. Проклятый Лаудон, стоит здесь, наглый, самоуверенный, и разглагольствует об Адди Латчер и ее шляпке… Вот так ему удалось превратить стычку в сугубо личный конфликт между одним мужчиной и другим! Ну, он мог бы оставить Лаудона в дураках и кинуть его на растерзание всей банде — если бы не Максуин…

А Максуин прячет в кобуру револьвер. Спокойно, беззаботно, презрительно.

Айвз усмехнулся:

— Знаешь, Джо, я не думаю, чтоб ты был ему должен эти пять долларов.

Максуин сказал:

— Вот что я тебе скажу, Джек… Плевать я хотел с высокой колокольни на то, что ты думаешь…

Айвз почувствовал, как вокруг замерли его люди. Через тонкие стенки доносился шум колеса «Красавицы Прерий». Айвз вдруг ощутил себя, как в ночном кошмаре; он знал, что надо дать отпор Максуину, но его сдерживала тревожная неопределенность момента. Сейчас лучше поосторожнее, — сказал он себе. Он полагал, что мог бы легко спровоцировать Максуина, но не хотел, чтобы этот парнишка умер. Он полезный человек, этот Джо Максуин.

Взять хоть бы это сегодняшнее противное дело. Айвз помнил ощущение риска, когда ездил на ранчо Латчера в сонные жаркие дни и надеялся, что Латчер не вернется домой неожиданно. От этого ощущения ты весь потеешь, и удовольствие испорчено. Немного он стоит, этот Латчер, но муж-рогоносец может тебя пришить на месте, а присяжные ему за это медаль на грудь приколют… если дело вообще дойдет до суда. Нет, куда безопаснее встретиться с Адди здесь в «Ассинибойне». Пригоршня серебра успокоила бармена, а Максуин отвез Адди записочку и встал на страже у стойки, чтоб никто нос не сунул. И в будущем Максуин может оказаться таким же услужливым…

Айвз снова усмехнулся.

— Не прыгай, Джо. Мне нравится, когда человек вот так твердо вступается за друга, как ты. Даже если этот друг работает на «Длинную Девятку», — он шагнул вперед. — Налетай, ребята. Всем ставлю выпивку!

Напряжение в его людях сразу ослабло, и они двинулись к бару. Только Максуин смотрел с сомнением, но и он взял стакан, когда бармен наполнил его.

Айвз звякнул своим стаканом о стакан Максуина и сказал, едва заметно кивнув в сторону задней комнаты:

— Спасибо, малыш.

Лицо Максуина слегка оттаяло. Айвз бросил на стойку серебро и громко произнес:

— Пора вам, ребята, выбираться на улицу. Рассыпьтесь по городу, смотрите во все глаза, слушайте. Я заводил этого парня с «Длинной Девятки», чтобы заставить его проговориться — и он проговорился. Теперь мы знаем, что Фрум обозлен. Вопрос вот в чем: возьмется ли он за нас и в самом деле? Идите, высматривайте, что сможете. Но кто-нибудь двое останьтесь здесь и приглядите за входной дверью.

Люди начали выходить, осталось лишь трое. Максуин поставил стакан и направился к двери. Для человека, влившего в себя столько спиртного, шагал он очень ровно.

Айвз спросил:

— Где я тебя найду, Джо, если ты мне понадобишься?

Лицо Максуина ничего не выражало.

— Сперва я пойду в лавку и куплю мешок консервов. А потом направлюсь на юг.

— Для короткой поездки, Джо, столько жратвы в жестянках многовато будет…

Максуин вышел и закрыл за собой дверь, не отвечая на этот скрытый вопрос. Айвз взглянул на двоих оставшихся; они смотрели в сторону. В нем снова закипел гнев, но он сказал себе, что нельзя выпустить его наружу. Максуин сделал из него полного идиота… и от этой мысли у него все внутри на мгновение онемело. Но потом он рассмеялся.

— Кишка тонка! — сказал он. — У малыша не хватило духу. Я надеюсь, эти разговоры про «Длинную Девятку» и про ее облаву вас всех не запугают!

Он направился в заднюю комнату. Сначала увидел только стол, стулья и койку, и в тревоге чуть не окликнул женщину по имени.

Но, когда дверь закрылась, увидел, что она пряталась там, сжавшись и стараясь стать поменьше.

— Он видел мою шляпку! — прошептала она. — Я слышала все эти разговоры. Он видел мою шляпку!

Он обнял ее и притянул к себе. Он чувствовал, как она дрожит.

— Выбрось это из головы, дорогая.

— А если он скажет Клему?

— Не скажет. Я его изрядно припугнул, дорогая. Он знает, что я не стал стрелять только ради тебя. Эти стены могли -бы не задержать пулю сорок пятого калибра.

Она не реагировала на его объятия. Он почувствовал себя обманутым; черт побери, это тоже пойдет в счет Лаудону! Она высвободилась и села за стол. Он взял другой стул, подпер им поворотную ручку дверного замка, а потом сел за стол напротив нее.

— Что тебе нужно, Адди, так это выпить. Я велю этому типу в переднике принести нам бутылку.

— Ты ведь знаешь, Джек, я не пью.

Это была правда. Ему даже захотелось улыбнуться. Обманывать мужа она может; но, в отличие от других распутниц, которых он встречал в прибрежных городах, не позволяет себе ни пить, ни курить. Ишь, сидит, волосы свои черные набок отчесывает. Напугана до смерти, а все равно — губки полные, глаза красивые. Чертовски красивые!.. Добавить ей десяток лет, подумал Айвз, и она расплывется, разжиреет, лицо станет одутловатое… Но пока что она волнует, до печенок достает… Он накрыл ее руку своей ладонью.

— Забудь об этом, — настойчиво сказал он.

Она ответила:

— Это было так ужасно — ждать и слушать все эти разговоры. Что, Фрум действительно собирается ударить по вам, бедлендерам?

— Я с Фрумом разберусь, — сказал он.

Она вздрогнула.

— Я думаю, если уж он решится, то это будет нелегко.

Не для того он сюда приехал, чтобы разглагольствовать о Фруме, но, похоже, надо дать ей выговориться, пусть придет в себя. А то сейчас она холодная, как зола.

— Я не понимаю Фрума, — говорила она. — Он часто приезжает к нам; мы поставляем сено на «Длинную Девятку», ты ведь знаешь. Когда Клем на месте, Фрум страшно деловой, секунды лишней не потратит. Но если я одна, он может застрять на целый час. Сидит и разговаривает…

Айвз резко взглянул на нее.

— О чем разговаривает?

Она пожала плечами.

— О погоде, о цене на скот, о пастбищах. О том, о чем мужчины между собой разговаривают. Иногда говорит о школе, которую собирается открыть. Он меня спрашивал, не захочу ли я учить детишек. Он думает, что с детьми я буду просто чудо, и ему хочется знать, почему у нас с Клемом никогда детей не было. И не в том дело, о чем он разговаривает, Джек. Главное, что он остается поговорить, хотя мог бы посвятить свое время сотне дел поважнее…

Он спросил, как бы невзначай:

— А он никогда не пытался заняться с тобой любовью?

Это ее возмутило.

— Нет, что ты, Джек! Конечно, нет!

— Интересно мне… — начал Айвз — и остановился. Все это, о Фруме, надо бы запомнить, — может, пригодится в будущем… И тут он уловил выражение лица Адди Латчер. Она мечтала, странные мысли светились у нее в глазах.

— Такой большой дом, — сказала она, — а женщины в нем нет…

Он ощутил внезапную ревность. Это безумие, — сказал он себе. Он прекрасно знал, чего ему надо от Адди Латчер. Черт, он ведь никогда не придумывал на этот счет никаких глупостей. В его мыслях она всегда была чем-то теплым, иногда воспоминание о ней поднимало его с постели среди ночи, и он вышагивал туда-сюда… А потом, сгорая от нетерпения, тайком следил за домом Латчера. Этот огонь и сейчас горел жарко… но всегда нужна прелюдия; сначала он должен немного поговорить с ней, настроить ее на романтический лад; пусть себе думает, что в жизни все, как в книжках… Его ладонь, прикрывавшая ее руку, затвердела, и он сказал:

— Адди…

Но ее мысли были все еще далеко, и в глазах вновь мелькнул страх.

— Джек, — сказала она, — я бы не хотела, чтобы Клем узнал о нас с тобой.

— Он не узнает, дорогая.

— Но Джесс ему вроде как друг. Джек, скажи, как поступит Лаудон?

Ее слова вызвали в его памяти тот момент, когда Лаудон уходил из соседней комнаты свободно и безнаказанно, оставив после себя какую-то странную тягу, уведшую прочь Джо Максуина. Айвз вспоминал, как Лаудон сказал: «Если тебе что надо будет для дальней поездки, так зайди ко мне». Он желал Лаудону смерти по двум причинам, а теперь Адди добавила и третью. Стоит Клему Латчеру услышать про эти свидания, и он станет держать свою жену под замком.

Айвз сказал:

— Я заткну глотку Лаудону. Скоро. Найдется и время, и место. Будь он проклят, еще ни один человек не посмел стать мне поперек дороги!

— Будь осторожен, Джек!

Он больше не хотел этих раздражающих разговоров. Не-ет, не до того, когда в нем разгорается жар. Ее рука шевельнулась в его ладони; она была теплой. Он поднялся, подошел к ней сзади, наклонился и поцеловал. Ее губы ответили; он чувствовал, как в ней разгорается ответное желание.

Он сказал хрипло:

— Уже столько времени прошло… — и поднял ее на руки.

Мисс Бауэр заснула, опустив голову Лаудону на плечо, а он гнал лошадь в темноте, направляя двуколку к дальним огням «Длинной Девятки». Уже долгое время он сидел, не шелохнувшись, чтобы не обеспокоить ее…

Он был здорово рад увидеть дом впереди. Он не получил никакого удовольствия от гостиничной кормежки, когда они обедали в Крэгги-Пойнте; а после того девушка еще пару раз вслух гадала, почему же Фрум не встретил ее. Он только бурчал в ответ. Слишком он устал, чтобы вести пустые разговоры, да и Элизабет Бауэр после заката уже почти не говорила. Может, из-за того поцелуя они оба до сих пор чувствовали себя неловко. Теперь он понимал, что это была совершенно идиотская выдумка. Стоит ей рассказать Фруму, и Джесс Лаудон в момент окажется в Майлс-Сити вместе с Джо Максуином, пытаясь пристроиться к какому-нибудь гуртовщику. В хорошенькую историю он влетел — ведь все его честолюбивые планы связаны с Фрумом…

Они въехали во двор ранчо около полуночи, собаки сразу выскочили и подняли гвалт. В большом доме горел свет, в спальном бараке тоже светились тусклые огни. Но когда он натянул вожжи перед каретным навесом, то увидел, что в корале практически пусто. Это удивило и встревожило его.

Элизабет проснулась и в удивлении оглянулась вокруг.

— О, мы уже приехали! — сказала она.

Лаудон спрыгнул на землю и помог ей сойти; сделав первый шаг, она чуть не упала. В темноте послышались твердые мужские шаги, гулкие на утоптанной земле двора, и обрисовалась фигура Олли Скоггинза.

Скоггинз сказал:

— Добро пожаловать снова в «Длинную Девятку» Элизабет!

Девушка огляделась по сторонам:

— Олли, где мой дядя?

Скоггинз сказал:

— Проходите в дом. Я держу кофейник на огне.

Они ушли вместе. Лаудон выпряг коня, поставил его в стойло и задал корму. Потом вернулся к двуколке и взвалил обтянутый кожей сундучок на плечо. Винчестер он оставил в двуколке. Винтовка заставила его подумать о Скоггинзе. Что-то он при девушке рта не раскрыл…

Лаудон прошел через двор к дому, вошел внутрь, в большую гостиную с камином, вычурными украшениями и книгами. Интересно, Фрум действительно прочитал все эти книжки, или держит их так просто, для виду? Девушка забралась в глубокое кресло с кружкой кофе в руках, а Скоггинз стоял перед пустым камином, сложив руки за спиной.

— Куда этот сундучок поставить? — спросил Лаудон.

Скоггинз махнул рукой в направлении спальни для гостей; Лаудон занес туда сундучок и опустил на пол. Когда он вернулся в гостиную, Скоггинз наливал для него кофе. Одновременно он рассказывал девушке:

— …построили новое крыло прошлой осенью. Вы тут найдете массу изменений. В здешних краях это самое большое ранчо.

Элизабет задала прямой вопрос:

— Эта поездка, в которую отправился мой дядя… Когда вы ожидаете его возвращения?

— Завтра, может быть. — Скоггинз выглядел слегка смущенно. Это был высокий сутуловатый человек, напоминавший сосну, слишком беспощадно потрепанную ветром. Глаза его имели характерный прищур, а лицо было иссечено ветрами — печать, которую прерия кладет на человека. Он — как старое седло, — подумал Лаудон, — слегка потертое по краям, но все еще надежное. Нет, скорее старый револьвер, сделанный из вороненой стали и выцветшего от времени ореха, револьвер, нуждающийся в руке, которая наводила бы его.

Элизабет сказала:

— Должно быть, это очень важное дело, если оно заставило дядюшку уехать как раз в тот день, когда я приехала.

— Он вынужден был поехать в Майлс-Сити и провести переговоры с Ассоциацией скотопромышленников, — сказал Скоггинз. — Он не задержится.

Элизабет кивнула.

— Мистер Лаудон сказал мне кое-что о неприятностях.

Скоггинз хмуро покосился на Лаудона, но ответил девушке:

— Да, достаточно серьезные неприятности, — согласился он. — Может быть, сейчас не самое лучшее время для вашего приезда.

— Мистер Лаудон, кажется, тоже склонен к такому мнению, — сказала она.

— Ну вот, сейчас это и случится, — подумал Лаудон. Но она только улыбнулась. Похоже, для нее это забава — держать его на крючке и смотреть, как он извивается. Он залпом допил кофе и встал, предоставив ей возможность рассказать о том поцелуе… если ей захочется. Она молчала. Он взглянул на нее и сказал:

— Если это все, то я отправлюсь в спальный барак.

Кивнул на прощание и вышел во двор. Небо было черное, но зной все еще облегал землю. Одна из собак поднялась, обнюхала Лаудона и потерлась о его ноги, напрашиваясь на ласку. Он мягко заговорил с ней, и собака побрела за ним следом, когда он направился к двуколке, чтобы взять винтовку. Потом пошел к бараку. Там горела одна лампа, но барак был пуст.

Он поставил «Винчестер» в пирамиду и увидел, что другого оружия в ней нет. Снова возникло то же неприятное ощущение.

Совершенно ясно, что сегодня ночью никто не ложился спать. На столе под лампой были беспорядочно разбросаны карты и покерные фишки. На другом столе — доска для крибиджа [7] и небрежно брошенные журналы. Питер Фрум такой заботливый, все делает, чтоб его команде было что читать… Еще он увидел незаконченный недоуздок, который так старательно плел по вечерам Чарли Фуллер. Тут же у него перед глазами возник Чарли — и все остальные, молодые и старые, кто работал на «Длинной Девятке». Он вдруг четко осознал, куда все они исчезли этой ночью.

«Вот оно и настало», — подумал он.

Он ходил по помещению, а потом, чтобы занять чем то руки, схватил журнал, выкрутил повыше фитилек лампы и сел за стол. Он перелистывал страницы, хотя и не читал по-настоящему, наконец услышал, как через двор идет Скоггинз.

Скоггинз зашел в барак и закрыл за собой дверь.

— Ты еще не лег?

— Рассчитывал, что ты зайдешь поговорить.

Скоггинз нахмурился.

— Тебе обязательно было говорить ей о наших хлопотах?

— Черт побери, это недолго останется секретом.

— Пожалуй что да… Понимаешь, Джесс, решение уже нельзя было откладывать.

Лаудон положил журнал.

— Я так и думал.

— Сегодня после обеда приехал Тощий Игэн. Помнишь этих лошадей из Айдахо, который Фрум держал в верховье Прикли? Все до одной пропали, исчезли, как говорится, под покровом ночи. Может, уже с неделю. Тощий прошел по следам сколько мог — они ведут прямо в бедленды. Но следы довольно старые. Джесс, это — банда Айвза.

— Опять?

— Фрум говорил со мной перед выездом. Он считает, мы должны начать облаву. Пронто [8]. Он поехал договориться с Ассоциацией скотопромышленников, чтоб они нас в этом поддержали. Он сказал, что если, пока его не будет, что-то случится, я могу поступать на свое усмотрение. Ну, так вот что-то случилось…

— И ты поступил на свое усмотрение?

— Я сперва все обдумал. А потом послал нашу команду сегодня вечером. Всех. Чтоб искали банду Айвза.

— В какую сторону?

— Вверх по Прикли.

Лаудон сказал:

— Ну, тогда все, что они найдут, — это мозоли на заднице. Сегодня после обеда Айвз со всей своей бандой был в Крэгги-Пойнте. А если ты пошлешь ребят в Крэгги завтра, Айвз, вероятно, окажется в это время на Прикли.

— А как бы ты это сделал, Джесс?

— Думаю, точно так же, как и ты. Ты хочешь, чтобы я сейчас поехал?

Скоггинз покачал головой.

— Ты уже отработал день, он у тебя чертовски длинный получился. Это Фрум мне сказал, чтоб тебя за ней отправить. Он, Фрум-то, тебя вроде как про запас оставляет… Элизабет сказала, ты ее хорошо прокатил. Ложись лучше спать.

— Конечно, — сказал Лаудон.

Скоггинз повернул к выходу.

— Черт побери, поганое это все же дело будет!

Лаудон смотрел на него и думал, что даже сосну иногда можно перегнуть — сломается. Он видел такие деревья — согнутые и сломанные, и пеньки с торчащей щепой, где древесина побурела от дождей. Он сказал:

— На эти угоны существует только один ответ. Фрум его знает. Ты его знаешь. Я его знаю.

Скоггинз кивнул и вышел; Лаудон слышал затихающие шаги. Он поднялся и подумал: может, пойти на кухню и взять жестянку помидоров? Но можно и потерпеть до завтрака. Он расстегнул ремень, полез в карманы и начал выкладывать их содержимое на стол. Вытащил пять долларов, которые дал ему Максуин, и составил аккуратным столбиком. Сел и начал стягивать сапог. У него от усталости ныли кости, в голове все плыло… И вдруг его поразила мысль.

«Господи Боже! Джо!» — подумал он, и не сразу понял, что сказал это вслух.

Он поднялся, потрясенный. Оглядел барак… Он помнил, кому был обязан служить. Но эти пять долларов все еще блестели на столе… Он взял их и положил обратно в карман. Потом наклонился к лампе, задул огонь и отправился в кораль, чтобы найти коня под седло. В воротах он уже бежал…

4. ОГОНЬ И ПЕПЕЛ

В темноте подготовиться к поездке — непростое дело. Он стоял посреди кораля и раз за разом кидал лассо, пытаясь выловить собственную лошадь, лошадь, за которую сполна заплатил из своего кармана. Видно, от нетерпения руки потеряли привычную ловкость, он волновался еще больше. Он все время оглядывался на дом, где сейчас укладывался спать Олли Скоггинз, все ждал, что вот Олли заявится сюда и спросит, какого черта он затевает. У него не найдется ответа, который устроил бы Скоггинза.

Наконец лассо упало как нужно, и он вывел из табуна коней своего крупного вороного мерина. Седло свалилось с верхней жерди кораля, и пришлось вычистить войлочный потник. Справившись с этим, Лаудон быстро оседлал и взнуздал мерина и выехал из кораля. Он уже наполовину пересек двор, зная, что может ему понадобиться, но не позволяя себе поверить в это. Соскочил на землю перед открытой дверью кузницы, которая служила и кладовкой для инструмента. Внутри было темно, он несколько раз чиркал спичками, пока не нашел то, что хотел — лопату с короткой рукояткой. Когда Лаудон привязывал ее к седлу, конь пугливо шарахнулся. Наконец Лаудон снова поднялся в седло.

Он выехал с ранчо не спеша — не хотел взбудоражить собак. Направил коня на северо-восток, потом вздыбил и развернул его, чтобы оглянуться назад. Белый хозяйский дом в темноте казался призрачным и бесформенным. Дом Фрума…

Олли Скоггинз сказал, что Фрум его изрядно ценит. Это странно. Он вспомнил день, когда в первый раз приехал на ранчо «Длинная Девятка» в поисках работы. Фрум задал ему массу вопросов. Тогда эти вопросы показались ему бессмысленными, по крайней мере, некоторые из них, но после он понял, что рассказал Фруму « се о своем прошлом, о том, как он смотрит на то или другое дело. Он вспоминал, как Фрум стоял тогда на верхней ступеньке крыльца, а он все думал, какого Фрум роста, снизу трудно было оценить. Он так никогда и не разобрался, выше Фрум, чем он сам, или нет. Не такой человек Фрум, чтобы подойти к нему поближе и примериться.

А потом были первые недели работы с командой; ребята с «Длинной Девятки» охотно учили его бросать лассо, но вроде как держали дистанцию, пока не разобрались, что он за человек. Возможно, они слышали, что он водил компанию с Джо Максуином, а Джо, как известно, потом связался с Айдахо-Джеком Айвзом. Но это недолго настораживало их против Джесса Лаудона. Он знал, что может попросить закурить у любого из них, или получить в долг на порцию выпивки или пару калифорнийских штанов [9], если дело было незадолго до получки. Но сегодня вся команда выехала с одной целью, а у него цель была другая…

Поначалу он двинулся прямиком к реке Прикли. Хорошо бы, чтоб луна могла пробиться через пелену дыма. Сильно напрягая глаза, он мог разглядеть дальнее кольцо невысоких холмов, но большей частью ехал по памяти, и потому держал коня на рыси, хотя душа в нем кричала, требуя галопа.

Будь она проклята, эта местность, с виду такая ровная, а на самом деле усеянная рытвинами, такими, что лошадь свалится! Вроде бы едешь по ровной земле, поросшей пучками травы, но вокруг полно этих провалов, как в бедлендах на севере вдоль Миссури. Забавные это места, бедленды — нет у них настоящего начала или конца. Ты говоришь: вот хорошие пастбища, рассчитывая, что бедленды где-то там; но бедленды — здесь тоже, пусть не каменистые, без этих приметных изрезанных скал, нет — просто вроде как окаймление прерии. Есть тут промоины, овраги, густо заросшие кустами белой черемухи; и если будешь скакать бездумно, то скоро твоя лошадь окажется где-то внизу со сломанной ногой…

Лаудон вздохнул. Все, что он мог — это осторожно продвигаться вперед. Не стоит даже тратить спичек, чтобы подать сигнал ребятам из «Длинной Девятки». Они будут ездить бесцельными кругами, занимаясь этой ночной охотой.

Нет, надо заставить себя влезть в шкуру Джо Максуина, сообразить, куда бы он подался на месте Джо. Он попытался представить себе, каков был Джо на самом деле, перебирал воспоминания о нем в поисках хоть какого-нибудь намека, который позволит предположить, где Джо окажется в эту ночь. Он вспоминал их проделки в Майлс-Сити и костры ночных стоянок, радостную улыбку Джо, готовую явиться в любой момент, и бутылки, осушенные до последней капли. Но не мог припомнить ничего существенного, позволяющего решить, как он поведет себя под нажимом. Что же он сделал: кинулся поскорее в Майлс? Или расстелил где-нибудь свои одеяла и сейчас крепко спит?

Размышляя об этом, Лаудон понял, что Джо никогда особенно не торопился, не спешил попасть куда-нибудь. Он ведь медлительный, будет торчать на месте, как пенек, если только его не рассердить. Видно, — подумал Лаудон, — когда подошло время останавливаться на ночь, Джо нашел какой-то ручеек с деревьями на берегу. В верховьях Прикли растет кедровый кустарник, кое-где попадаются тополя… Мысль о тополях была неприятна. Лаудону.

Конь резко шарахнулся, чуть не сбросив его. Он крепко сжал коленями седло. В темноте какое-то животное унеслось прочь. Антилопа, — решил Лаудон. Ничего такого, чтобы нервничать, но у него стало мокро под мышками, и он чувствовал себя беспокойно, как медведица с детенышами. Еще раз тщательно продумал свой маршрут, и вскоре добрался до Прикли — в эту сухую пору года всего лишь вялый ручеек, с водой, бурой от частиц краснозема-гумбо.

Лаудон направился вверх по течению ручья. Местность поднималась полого и не требовала от коня больших усилий. Наконец он взобрался на крутой гребень и остановился, чтобы оглядеться вокруг. Там, откуда он приехал, вплоть до самых строений «Длинной Девятки», местность была сплошным озером тьмы. На ранчо не светилось ни огонька. В противоположной стороне поднимались изрезанные холмы, горбясь на фоне неба. Только теперь он понял, сколько миль покрыл, и осознал, что близится рассвет.

Наклонившись в седле, он внимательно прислушался. Он думал, едут ли люди с «Длинной Девятки» одной группой; может быть, стук копыт по каменистой почве подскажет, где они. Но ничего не услышал. А потом заметил одинокий красный огонек, горящий в холмах где-то выше. В нем снова поднялся страх я сковал его.

Нет, это не лагерный костер Джо Максуина. Сейчас — слишком поздняя ночь, или слишком раннее утро для лагерного костра. Этот огонь разожгли люди, которым для их дела нужен был свет; когда он понял это, рука рванулась, чтобы поднять коня в галоп, но он сдержался — местность здесь была еще ненадежнее, чем внизу. Он мог продвигаться вперед только шагом, держась направления на этот красный маяк и ощущая пространство вокруг как стегну, которая не шелохнется под его нажимом.

Не проехал он и мили, как огонек мигнул и погас. Теперь не оставалось ничего иного, как ехать вверх и до последнего момента надеяться, что огонь этот означал вовсе не то, что пришло ему в голову. Но он знал, что увидит, когда найдет это место. Знал с самого начала — и потому взял с собой лопату.

Мысли его стали серыми и безрадостными. Вот и все, — подумал он, — теперь можно повернуть назад, небось ребята с «Длинной Девятки» сами поработают лопатой. Но что-то внутри заставляло его дойти до конца и самому увидеть. Он продвигался, руководствуясь только чутьем. Наконец спешился и повел мерина в поводу, потому что тропа стала круче. У него болели лодыжки, сапоги натирали ноги. Теперь вокруг были заросли кедрового кустарника. Больше всего на свете ему хотелось остановиться, присесть на поваленное дерево, чтоб время протекало мимо… но он продолжал двигаться.

Один раз он замер, встревоженный, — показалось, услышал что-то. Как будто лошади с треском пробираются через лес на дальнем берегу Прикли. Это, должно быть, команда «Длинной Девятки» возвращается домой. Можно бы окликнуть их и получить ответ на вопрос, сжигавший его… но люди начнут задавать встречные вопросы, — а он сможет сказать в ответ не больше, чем мог бы ответить Олли Скоггинзу. Странно чувствовал он себя, прячась от них, как от врагов. Черт побери, он ведь тоже из «Длинной Девятки»! Но он все еще видел перед собой улыбку Джо Максуина.

Нет, — сказал он себе, — ничего тут больше не сделаешь, остается лишь продвигаться дальше вверх. Он старался удержать в памяти то место, где горел огонь; и, приближаясь туда, двигался кругами — и искал, искал…

Он изнемогал от усталости, и воображение начало играть с ним злые шутки. Он слышал голоса и замирал на мгновение, хоть и знал, что голосов быть не может. Потом понял, что это плещется о берег река. Двинулся дальше. Ноги его вздрагивали — и вдруг конь фыркнул и попятился, сильно натянув повод. Он посмотрел вверх и увидел что-то черное и бесформенное, плавно поворачивающееся над ним, так плавно, медленно и безостановочно…

— Нет! — воскликнул он. — Нет!

Позже он не мог вспомнить в подробностях, как снимал Джо Максуина. Помнил только, что это была адова работа. Он чиркнул спичкой всего один раз. Ему приходилось видеть мертвецов и раньше, и не раз, — но ни один из них не был повешен, и ни один из них не был Джо Максуин.

Нет, смерть это старик с седой бородой в сосновом ящике, над ним стоит проповедник, и ведет речи о жемчужных вратах, а вокруг толпятся, всхлипывая, женщины, и все кто есть, говорят вполголоса, каким бы там озорником ни был человек, лежащий сейчас в ящике. Ещё смерти — человек, затоптанный взбесившимся от страха стадом, утонувший при переправе через дикую горную реку, сраженный пулей в кабацком скандале. Смерть — это то, что подкрадывается к старикам или мгновенным ударом сражает молодых… но она не должна быть веревкой, перекинутой через сук дерева, и седлом, выбитым из-под человека. Суд Линча — это смерть без капли достоинства…

Он уложил тело Джо ровно и подумал, что, наверное, надо бы накрыть его одеялом. В нем сейчас было не больше чувств, чем в самом Джо — ни ненависти, ни гнева, лишь бесчувственная усталость. Это похоже на удар пули. Ты ждешь боли…

На востоке забрезжил первый утренний свет и побудил Лаудона к действию. Он прошел туда, где команда «Длинной Девятки» разводила огонь; здесь среди деревьев было достаточно места для того, что ему предстояло

сделать. Он взял лопату и принялся копать…

Только когда он начал забрасывать яму землей, его в первый раз поразило ощущение полной реальности Происходящего, сознания, что надежда, питавшая его всю эту долгую ночь, угасла здесь. Он шарил вокруг, пока не набрал достаточно камней, чтобы укрепить могильный холмик. Потом отшвырнул ногой лопату и понял, что больше здесь делать нечего.

Он думал, что лошадь Джо должна быть где-то поблизости. Что ж, она сама найдет дорогу отсюда… а седло теперь ничье. Лаудон взобрался на собственного коня. Может, надо бы сказать несколько слов над могилой, но слова не пришли — лишь горькие думы и тягостные вопросы.

«Как же ты встретил их, Джо? Не умолял, не хныкал, тут я готов побиться об заклад, потому что не так ты жил… и, черт побери, не так ты должен был умереть!»

Он прижался спиной к этому одинокому тополю, а потом уехал, продираясь сквозь кустарниковый кедр, через который сейчас сочилась утренняя серость; он ехал вяло, бесцельно, пока наконец до него не дошло, что не может он возвратиться на «Длинную Девятку». Сейчас — нет… Это тоже оставило ему чувство утраты. Пробираясь вниз по склону, он направлялся на северо-восток. Чего-то ему хотелось, за тем он и ехал, но он еще не мог назвать свою цель. Не мог — до тех пор, пока, намного позже, не понял, что хочет быть с одним-единственным человеком, который сумеет разделить его печаль. Он направлялся в Крэгги-Пойнт, к Айку Никобару, потому что не было в мире иного лекарства от болезни, терзавшей его.

5. ЭЛИЗАБЕТ

Проснувшись, Элизабет Бауэр почувствовала себя невыразимо одинокой. Она лежала на матрасе, набитом мягкой травой; на окнах лениво шевелились занавески, в комнате было так мирно… Но она была подавлена. Она отбросила покрывало, пытаясь этим движением отбросить и печальное настроение.

Она сразу начала планировать день. Обязательно надо будет поездить верхом. Два года назад Скоггинз научил ее держаться в ковбойском седле. В сундучке, который Джесс Лаудон принес вчера вечером, у нее была широкая юбка. Открыв сундучок, она подумала о Лаудоне, вспомнила его нелепую речь на борту «Красавицы Прерий», вспомнила его грубый поцелуй. Она представила его, высокого, длинноногого, с загорелым лицом Орлиное лицо? Нет, Лаудон больше напоминал сокола, кружащего в небе высоко и далеко. Но в изгибе его губ проглядывала черточка благородства.

В комнате были таз и кувшин, и она умылась холодной водой. Начала одеваться, как вдруг услышала из большой наружной комнаты голоса — неразборчивый говор. Потом один из голосов стал громче, и она узнала Олли Скоггинза. А потом поняла с неприятным удивлением, что второй голос принадлежит Фруму. Она произнесла эту фамилию про себя. Фрум… Даже в мыслях она никогда не называла его иначе. Даже в детстве он не был для нее дядюшкой Питером. Но тогда она практически не знала его, у нее сохранились лишь смутные воспоминания о крупном человеке с низким голосом. Когда Она приезжала сюда два года назад, это напоминало посещение незнакомца, приходящегося какой-то дальней родней.

Наверное, именно по этой причине она и не заговорила тогда напрямую о том, что лежало между ними. Но теперь она твердо решила не откладывать. Может быть, из-за этого она и встала в таком подавленном настроении, зная, что час близится? «Сделай это! — сказала она себе. — Пусть это будет сделано и уже останется позади».

Она быстро оделась и застелила постель. Выглянула через окно во двор. Отсюда был виден угол спального барака. Во дворе не замечалось особого оживления; ранчо было тихим и хмурым, как затянутое дымом небо над головой. По двору прошел Олли Скоггинз, направляясь к коралю. В дверь спальни постучали, она повернулась.

Голос Фрума спросил:

— Ты уже встала, моя дорогая?

— Да, — отозвалась она и открыла дверь.

Он вошел в комнату к обнял ее; поцеловал, прикоснувшись губами к щеке. Отступил назад, держа племянницу в вытянутых руках, затем приподнял за талию и опустил обратно на пол. Сказал низким голосом, тем самым, что запомнился ей:

— Ты выросла, девочка. Прости, что я не был вчера в Пойнте, чтобы встретить тебя. Дела. Идем, покормлю тебя завтраком. Сам я уже давно позавтракал, — ездил почти всю ночь. Но я выпью с тобой кофе.

Породистый крупный мужчина, да и теперь, хотя и наметилось брюшко, все еще статный, — отметила она. Одет в черный костюм, поперек жилета — золотая часовая цепочка. С этой массивной головой, сильными чертами лица, гладко выбритый, он бы напоминал римского сенатора, если бы не пышные усы, наполовину закрывающие рот. Он провел ее через дом к кухне.

— Посмотри, — сказал он, широко поведя рукой. — Готов побиться об заклад, дом стал больше, чем ты помнишь' А как тебе нравятся эти эркеры? И стекла со свинцовыми переплетами? Я их вёз с края света!

Он усадил ее за кухонный стол. Подошел к задней двери, сложил ладони рупором и крикнул в сторону стоящего во дворе домика-кухни:

— Сэм!

Два года назад он ел в этом домике, и она тоже. Теперь, когда дом стал больше, в новой кухне хватило места для большого круглого стола. Она пожалела, что теперь не будет есть вместе со всеми…

Фрум сел за стол напротив нее и ласково улыбнулся.

— Олли говорит, ты привезла только маленький сундучок. Мы тебе накупим одежды в Майлс-Сити. Помнишь магазин Оршела? Они тебя оденут, как положено. Ты ведь останешься здесь, девочка.

Ей не понравилось, что его слова прозвучали не вопросом, а утверждением, и она ощутила, что в ней поднимается протест.

В дверь вошел Сэм, здешний повар, торжественно пожал ей руку и направился к плите. Он принес с собой миску теста для оладий. Очень быстро обслужил Элизабет и налил кофе Фруму. Фрум сказал:

— Можешь идти, Сэм. Я позову, если ты будешь нужен.

Все это время Фрум сидел, откинувшись на спинку стула, и разглядывал племянницу. Теперь он следил за тем, как она ест. Она ощущала его тяжелый, давящий взгляд, даже когда он молчал. Неужели и мысли его столь же тяжелы?

Наконец он сказал:

— Ты в отца пошла, не в мать. В тебе виден Джонатан Бауэр. Хотел бы я «знать — ты и думаешь так, как он?

«Вот оно!» — подумала она, и ее охватила внутренняя дрожь. Только бы не показать ее… «Пусть уже это останется позади», говорила она себе… вот только она собиралась сама об этом заговорить.

Он отхлебнул кофе и провел тыльной стороной ладони по усам.

— Твой отец никогда меня не любил. Думаю, я знаю, почему. Наверное, надо было объяснить это тебе два года назад, но тогда я так и не смог к этому подступиться. И все же я не хочу, чтобы между нами что-то стояло, Элизабет. Вот почему я заговорил сейчас. Я думаю, тебе известно, что, когда твой дед Фрум умер, его собственность полностью перешла ко мне. Твоя мать полагала, что я поделюсь с ней; мы об этом договаривались. Но я ликвидировал собственность, положил наличные в карман и отправился на Запад.

Она сказала сухим тоном:

— Я тогда была маленькой девочкой. Я слышала эту историю от матери — как она понимала ее.

Он нахмурился.

— Да, я выглядел эгоистом. Сейчас я могу тебе только сказать, что был намерен компенсировать им потери, когда устроюсь.

— Боюсь, ваши намерения особенно не помогли ни моей матери, ни моему отцу, — сказала она. — Они оба оставались в обиде на вас до самой смерти.

Его лицо затвердело.

— Если это сможет в какой-то мере оправдать меня в твоих глазах, то я скажу: деньги долго не задерживаются у человека в лагерях золотоискателей в Вирджиния-Сити и в ущелье Конфедерации. Я работал киркой и лопатой, ходил голодный и спал в холоде. Мне удалось открыть небольшое месторождение, и у меня снова появились деньги. Я мог отослать твоей матери ее половину, но к тому времени меня уже захватила настоящая идея. Я понял, что будущее Территории — не золото, а скот. Отправился искать хорошие пастбища и, в конце концов, нашел это место. Первые пару лет работал один, пока не смог позволить себе нанять людей, — он вытянул руки ладонями кверху, так что стали видны мозоли. — Посмотри, — сказал он, — разве мне это легко досталось?

Она сидела, не шелохнувшись.

— И что теперь?.. — спросила она.

— А теперь я вижу здесь будущее не только для меня, но и для многих других людей, — он вскочил на ноги, сам воодушевленный собственной увлеченностью. — Я вижу, как вырастут города. Я вижу, церкви и школы. Собственно, Элизабет, я решил устроить школу уже сейчас. На нескольких ранчо в округе есть дети. И что бы еще ни удалось мне сделать, все будет начинаться с тех денег, которые я увез из Огайо. Вспомни это, когда будешь судить обо мне…

Она сказала с искренним удивлением:

— Как, вы просите прощения?

Он покачал головой.

— Нет, девочка. Все, чего я хочу, — это понимания. Ты — моя единственная родственница. Все, что я создам, будет принадлежать тебе, включая всю честь, которую я смогу придать своему имени. Если можно сказать, что я ограбил твою мать, тогда я ограбил и тебя. А теперь я смогу исправить зло. Вот почему мне хочется, чтобы ты осталась здесь.

«Так вы хотите умиротворить свою совесть!» Эта мысль обожгла ее, ей хотелось выпалить эти слова прямо ему в лицо, но она не могла заставить себя. Не могла, когда он стоял здесь, похожий на грустного и безобидного медведя. И в то же время она не могла сказать себе с уверенностью, что знает его по-настоящему, а вот это-то ей и было нужно. Еще два года назад она надеялась как следует узнать его, но то посещение было слишком коротким. И все же желание это было слишком настоятельным, оно и привело ее опять сюда, за много миль.

Он отвернулся и смотрел в окно, сложив руки за спиной. Она тоже встала.

— Я останусь, — сказала она. — Но должна честно предупредить: я буду наблюдать за вами. Я думаю, что имею право потребовать доказательств вашей честности.

И тут она заметила его лицо, отраженное в стекле. В это мгновение оно показалось ей озлобленным — или это просто естественное напряжение губ, вызванное ее резкостью?.. Когда он повернулся, его взгляд был сердит, но без угрозы.

— Что ж, это честно, — сказал он. — Может быть, большего я и не заслуживаю… — Он двинулся к задней двери. — У меня есть работа. Наверное, ты тоже захочешь что-то делать, так мне кажется. Ты сможешь учить детей в школе, когда я все подготовлю.

Он вышел, а она прислонилась к стене. Учить в школе? Стать, как и все вокруг, орудием в его руках? Но эгоистичные люди не строят школ. Она не может пока прийти к тому или иному суждению, поэтому не должна судить. Пока нет. Но она чувствовала себя так» будто только что вырвалась из жестокой битвы, и не была уверена, что осталась победительницей. Она ощущала, что затраченные усилия ослабили ее.

Немного погодя она вышла во двор.

Фрум уезжал, а с ним еще двое людей. Их лошади шли шагом на северо-запад. Фрум выглядел в седле неуклюже. Элизабет проводила его взглядом, а потом огляделась вокруг, пытаясь ощутить, что приехала домой. Но спальный барак теперь стал больше, появилось несколько новых строений, так что ранчо «Длинная Девятка» напомнило ей человека, которого она знала когда-то в детстве и который внезапно вырос и стал каким-то чужим. Нет, изменения были даже больше: изменилась атмосфера этого места. Здесь слишком спокойно — какое-то мертвое спокойствие. Кое-кто из работников болтался возле барака, что-то делалось у кораля, но каждый, казалось, говорил тихо и ступал тихо…

По двору прошел Скоггинз, и она с ним поздоровалась. Он выглядел усталым.

— Олли, вы не могли бы оседлать мне лошадь? — спросила она, — Какую-нибудь поспокойнее. Я давно не ездила верхом.

— Куда вы поедете?

— В сторону ранчо Латчера.

— По-моему, лучше не надо, Элизабет.

— Почему?

Он помедлил в нерешительности, потом с трудом проговорил:

— Неприятность, о которой мы говорили, началась прошлой ночью. Ребята поймали вора — угонщика скота — и повесили его. Они хотели оставить его болтаться в петле, как предупреждение всем прочим. Но Фрума это не устроило. Он решил снять его и похоронить, как подобает.

Что-то поразило ее, как удар кулака. Действительность, о которой пытался рассказать ей Джесс Лаудон, — вот она здесь, ею заполнен этот мир. Она смотрела на Скоггинза и злилась на него, ей надо было излить на кого-то свой гнев. Что, не мог он найти способа рассказать ей об этом помягче? Но когда она разглядела тревогу в его лице, то поняла, что он произнес единственные слова, которые смог осилить.

А Скоггинз продолжал почти умоляюще:

— Вы не понимаете. Это была необходимость.

— Я все же хочу поездить верхом, — сказала она. — Олли, я должна выбраться на волю, туда, где я смогу подумать.

— Тогда пусть лучше с вами поедет кто-нибудь из ребят.

— Джесс Лаудон?

Скоггинз пожал плечами.

— Он куда-то выехал ночью. И еще не вернулся.

— Ночью? Но ведь было уже так поздно!

Скоггинз кивнул.

— Я знаю. Непонятно как-то. А может и нет… Человек, которого повесили, он был из бедлендеров — бандитов Айдахо-Джека Айвза. Понимаете, в этих местах человек должен быть или по одну сторону изгороди, или по другую. Но раньше этот парень занимался охотой на бизонов. В одной компании со старым Айком Никобаром и Джессом. Они были очень близкие приятели, Джесс и Джо Максуин…

Элизабет покачала головой. Прозвучало имя — и абстрактный покойник превратился в человека. Теперь она вдруг задумалась; был он толстый или худой, веселый или грустный, кто были его родители… Но на самом-то деле она думала о Лаудоне, который дружил с этим погибшим человеком. Странно, как мельчают твои собственные печали, когда видишь еще чье-то горе. Она сказала:

— Я поеду одна. Если кто-нибудь покажется, удеру домой.

Он повернул к коралю.

— Не знаю, как мистер Фрум на это посмотрит… — Но все же оседлал ей маленькую пегую лошадку, резвую с виду, и принес пару шпор.

Она села на лошадь и поблагодарила его. В глазах Скоггинза не было восторга. Она чувствовала, что ею снова овладевает упрямство, как тогда с Джессом Лаудоном, когда он пытался убедить ее остаться на борту парохода.

Она поехала на север, в пустынный простор. Она ехала медленно, время от времени оглядываясь назад, и видела, как все меньше и меньше становятся строения ранчо по мере удаления, а иногда посматривала в сторону трех всадников, направляющихся к Прикли — они тоже все уменьшались. В мыслях ее постепенно перепутывались Фрум, Джесс Лаудон и та мерзкая история, о которой рассказал Скоггинз.

В течение последних двух лет она часто вспоминала эти края — их просторы представлялись ей не дикими и суровыми, а приветливыми. В бедлендах было место, куда она часто ездила собирать окаменелых рыб и морские раковины; и Фрум объяснял ей, что когда-то, многие века тому назад, вся эта земля была под водой. Она не раз обещала себе, что вернется на это место в первый же день, но теперь приближающееся кольцо бедлендов пугало ее. Она испытывала отвращение и слабость, ей все сильнее хотелось поскорее вернуться обратно в Огайо, безопасное Огайо.

Но в этот раз она приехала на Запад с намерением остаться здесь. Она собиралась принять окончательное решение после того, как попадет сюда и поговорит с Фрумом начистоту об этой старой истории с наследством. Ей не просто хотелось знать всю правду — за этим желанием скрывалась надежда, что он сможет показать себя достойным человеком. Когда с этим станет ясно, она будет знать свое будущее.

Но то, что было сделано прошлой ночью, это, фактически, сделал Фрум. По его приказу убили человека. Хотя, с другой стороны, за преступлением неизбежно Должна следовать кара. Вся сложность в том — и тут нет вины Фрума, что в Монтану еще не пришел день, когда такая кара будет воздаваться должным образом. Конечно! В Огайо ей приходилось читать в газете о казнях, но не приходилось завтракать вместе с палачом. Вот где истинное различие… А сейчас Фрум едет, чтобы разбавить неизбежное зло добротой.

Размышляя так, она чувствовала, что ужас отступает; и земля начала выглядеть светлее, ее былая красота проступила вновь. Она ехала больше часа, и, оглядываясь назад, уже не видела строений «Длинной Девятки». Местность мягко спускалась к Миссури. Она помнила, что западнее Крэгги-Пойнта река поворачивает на юг, и у основания этой широкой излучины раскинулось ранчо, где Латчер выращивает траву на сено. Благодаря такому расположению расстояние от «Длинной Девятки» до Латчера куда меньше, чем до Крэгги-Пойнта, и в течение следующего часа она ехала по изрезанной местности, а ранчо Латчера лежало внизу. Там был дом, бревенчатая конюшня и кораль, небольшой участок земли занимал садик, а на ровном месте неподалеку стояли несколько стогов хорошего пырейного сена, окруженные проволочной изгородью — от скота.

Вскоре она подъехала к забору и спешилась. Набросила поводья на приворотный столб и пошла к бревенчатому дому.

Она полагала, что приехала сюда просто так, чтоб была какая-то конкретная цель прогулки. В прошлый приезд на Запад она узнала о Клеме Латчере немного, но то, что узнала, ей нравилось. Что же касается Адди, то она испытывала неуверенность. С ней можно было сидеть за кофе битый час, и та с жадностью слушала пикантные новости из внешнего мира; но по-настоящему это вовсе не сближало ее с Адди.

Припоминая все это, Элизабет подумала, что надо сделать визит коротким. И тут услышала рыдания. Это остановило ее. Она стояла возле угла дома, рядом со штабелем бревен, напиленных в тополиной роще, тянувшейся вдоль реки. Она стояла совсем рядом с бревнами, так что могла бы коснуться рукой серебристой коры. Плач доносился, как она поняла, из открытого окна дома. Плакала Адди. А потом Элизабет услышала голос Клема Латчера, резкий, нетерпеливый и горький:

— Тебе придется назвать мне его имя, Адди. Я буду задавать тебе этот вопрос, пока ты не ответишь!

— И что это тебе даст?

— Ты не понимаешь? Я не обвиняю тебя. Я обвиняю его — он воспользовался твоей слабостью!

Адди снова всхлипнула.

— Я больше к нему никогда не вернусь.

— Э-э, вернешься. Сама знаешь, что вернешься. Это кто-то из тех, кто был вчера в Крэгги-Пойнте. Это был Джек Айвз?

— Клем, мы уже несколько часов говорим об этом!

— Максуин?

— Нет!

— Джесс Лаудон?.. Вот я об этом подумал — и понял, что это могло быть!

Элизабет охватила паника. Она чувствовала себя так, как будто внезапно застала кого-то раздетым. Оглянулась назад, на ворота. Ее лошадка поставила уши стрелкой и смотрела в сторону кораля, где пара лошадей лениво помахивала хвостами; отгоняя мух. В любую минуту пегашка может заржать. Она повернулась и побежала. Отвязала от столба поводья и осторожно отвела лошадь на добрую сотню ярдов. Только после этого вскочила в седло и начала выбираться наверх из речного русла.

Когда она оказалась на равнине, день уже клонился к вечеру. Она медленно ехала на юг, пытаясь изгнать из мыслей услышанное. Но рыдания Адди все еще звучали у нее в ушах, как и полный горечи голос Клема. Ей было жаль их обоих, она надеялась, что они не услышали ее и не вышли посмотреть. Может быть, лучше было обойти дом и постучать в дверь?..

Не надо думать об этом. Сегодня плохой день. Началось с разговоров Фрума о сложных отношениях между ними, потом Олли Скоггинз необдуманно разболтал историю с повешением. А теперь еще и это. Она не получила никакого удовольствия от своей поездки, лишь забот прибавилось; и когда она наткнулась на глубокое высохшее русло, то спустилась вниз и поехала вдоль него, наслаждаясь одиночеством. Здесь было множество таких оврагов, изрезавших местность и незаметных, пока не подъедешь вплотную… В овраге росли кусты.

Вскоре она услышала мычание скота. Два года назад Скоггинз рассказывал ей, как приходится прочесывать овраги во время объездов; и когда она увидела скот — его было голов двадцать, то первое, что бросилось ей в глаза, были клейма «Длинной Девятки» на боках у коров. А телята были не клеймены. Какая-то часть стада, не замеченная во время весеннего объезда? Но как могли ковбои прозевать так много скота? Она натянула поводья, остановилась и, озадаченная, разглядывала коров.

Человека она не видела, пока он не оказался почти рядом. Она услышала, как лошадь продирается сквозь кусты, в испуге подняла глаза — и увидела человека. Он ехал в ее сторону — довольно молодой парень, одетый, как ковбой на работе.

— Вы кто будете, мисс? — спросил он.

Она поняла, чем он ей не нравится: неискренние глаза и слишком тонкая улыбка.

— Я — племянница Фрума с «Длинной Девятки», — сказала она. — А вас я не помню, вы что, новенький в команде?

Но тут она заметила тавро на его лошади — это была не длинная девятка.

Он протянул к ней руку.

— Давайте спешимся, потолкуем, — сказал он. — Обсудим все.

Теперь она поняла. Этот человек был угонщик скота, он прятался по соседству, чтобы присматривать за этим стадом! Когда стемнеет, он погонит его к бедлендам, а когда снова взойдет солнце, спрячет в укромном месте, вроде этого овражка. Он ее давно заметил, а показался из любопытства; и теперь ему придется задержать ее, пока эти коровы не будут угнаны. Она отдернула руку и дала лошади шпоры. Лошадь резко рванулась вперед, к незнакомцу — и Элизабет ударила его хлыстом. Он свалился с седла, вскрикнув от неожиданности — и от злости.

Из кустов на склоне оврага выскочили еще двое наездников. Один был одет для верховой езды, другой носил черный костюм. Этот был высокий, с тонкой талией. Человек, лежащий на земле, закричал:

— Держите ее, черт побери! Она меня разглядела!

Поворачивая лошадь, Элизабет резко пришпорила ее. Когда она оглянулась, человек, выбитый ею из седла, вскочил на коня, а потом все трое бросились за ней. Коровы загораживали ей дорогу. Она ударила свою лошадь хлыстом. Пегашка споткнулась и чуть не упала. Обогнув стадо, Элизабет подняла лошадь в галоп. Прогремел выстрел, еще один. Только теперь она поняла, в каком отчаянном положении оказалась. Они не дадут ей уйти. Теперь уже нет.

Она доскакала до конца оврага и вылетела в прерию. «На юг!» — кричало все в ней. На юг, к «Длинной Девятке», к безопасности; но когда она снова оглянулась через плечо, те трое уже выскочили из оврага, рассыпались в стороны и старались отрезать ее от пути на юг.

— Вернитесь, девушка! — закричал кто-то из них. — Вернитесь, мы вас не тронем!

Теперь она была на открытой местности, где ее пегая лошадка могла развернуться вовсю, и она благословляла Олли Скоггинза, выбравшего такого резвого конька. Они старались завернуть ее к северо-востоку, но она постепенно отрывалась от погони, а долго гнаться за ней они не решатся. Нет, ведь на северо-востоке находится Крэгги-Пойнт, скоро она пересечет тракт, а там можно кого-то встретить… Но они снова начали стрелять. Она полагала, что они стараются испугать ее и заставить остановиться, либо же хотят подстрелить лошадь — одно из двух. Но тут что-то ударило ее в плечо, сильно, будто молоток, и она чуть не перелетела через голову лошади.

Она ухватилась за рог седла и выронила повод. Она продолжала скакать, зная, что ранена и что скоро свалится с седла.

6. ВЫБОР СДЕЛАН

Джесс Лаудон ощущал себя человеком, у которого были разом обрублены все связи. В крошечной конторке платных конюшен Айк Никобар сидел напротив и что-то толковал, но Джесс почти ничего не слышал. До него доносился голос Айка, но мыслями он был очень далеко — и вот только теперь осознал, где он. Он приехал сюда рано утром, рассказал Айку про Джо Максуина, а потом забрался на сеновал и заснул. Проспал почти весь день. Когда он, наконец, слез с сеновала, Айк принес ему какую-то еду. На скамейке между ними стояла бутылка, но выпивку он оставил Айку. На дне бутылки Джесс Лауден никогда не находил правильных ответов.

— Ты про тот раз, когда мы плыли на пароходе в Сент-Луис, — говорил Айк. — Джо налил себе речной воды, а ты опустил в стакан яйцо — и его видно не было, такая грязная была вода. Помнишь, Джесс? Джо клялся, что до конца пути будет пить только виски. И пил!

Лаудон провел ладонью по щекам и подбородку. Щетина… Надо побриться — или почистить морду скребницей, одно из двух. Он поглядел на свои руки и увидел грязь под ногтями, и это напомнило, что ночью он копал землю. Такая мелочь может расшевелить воспоминания. Он думал, что уже привык к мысли о смерти Джо, но вот вспомнил — и его ударило снова.

— Он был рожден для неприятностей, этот Джо, — продолжал Никобар. — Припоминаешь ту ночку в Янктоне, на том самом пароходе? Джо налился сивухи по самую макушку и решил прогуляться по перилам на машинной палубе. Хлопал крыльями как петух, кукарекал, а мы с тобой умоляли его слезть на палубу, чтобы он не свалился в речку и не попал под колесо. И не решались схватить его, чтоб он не потерял равновесия. Господи Боже, и нагнал он в тот вечер на меня страху, этот Джо!

Лаудон кивнул. Все это вновь предстало у него перед глазами, отчетливо и страшно. Джо, балансирующий на перилах, и молотящее воду старинное кормовое колесо. Да если бы он свалился за борт, эти лопасти размололи бы его в порошок. Ладно, Джо не споткнулся, и ему досталось еще пару лет пожить — только чтобы кончить теперь с веревкой на шее. Что, лучше это? Ни черта! Ну почему не мог Джо отдать концы в тот вечер на пароходе? Разве не лучше было ему помереть залитым по ноздри и развеселым, чем вот так, как оно в конце концов вышло?

Теперь Айк говорил о Сент-Луисе и о загуле, который они там устроили. Мысли Лаудона снова отвлеклись от Айка. Он думал об Олли Скоггинзе, который был так обеспокоен прошлой ночью, он думал о Питере Фруме, который отдал приказ, и об Айдахо-Джеке Айвзе, который завел Максуина слишком далеко по дурной дорожке… Тут его мысль перескочила к девушке, которую он вчера встречал на пароходной пристани. Что ж, он попытался объяснить ей, что такое «Длинная Девятка», но она не поверила. Ну да, у них там в Огайо на яблоньках такие плоды не вырастают…

Он покачал головой. Не мог он посчитать ее глупой пустышкой и тут же выбросить из головы. Было в ней что-то такое, что его зацепило — и не давало покоя. Не ее озорная улыбка, и не то, что она ему не всадила шпоры под ребра — ну, не стала рассказывать о поцелуе — нет, что-то поглубже. Что-то, подсказавшее ему, что не пустой каприз привел ее на «Длинную Девятку», несмотря на его предупреждение. Может, у нее тоже есть свои заботы; она ведь все спрашивала, почему Фрум ее не встретил. Его все больше занимали эта девушка и Фрум: они ведь родня, но общего между ними не найдешь…

Айк прекратил разговоры. Отхлебнул из горлышка, провел по губам рукавом.

— Пора бы уж тебе трогать, Джесс, — сказал он потом. — До «Длинной Девятки» путь не близкий, стемнеет, пока доедешь.

От этих слов Лаудона передернуло.

— Черт побери, Айк, да я туда не собираюсь возвращаться. Вообще.

Никобар сказал мягко:

— Джо умер, нет его больше, Джесс.

— А кто его убил?

— Послушай меня, Джесс, — настаивал Никобар. — Вчера ты говорил, что человек, который имеет босса, не попадает в неприятности. С тех пор ничего не изменилось, лишь произошло то, что должно было произойти. — Его старое лицо сморщилось. — Ты все еще можешь спросить себя, с кем ты: с «Длинной Девяткой» или с бедлендерами. Ну, и какой будет ответ?

Лаудон вспомнил тот второй смысл потери, который он ощутил, когда закопал Джо, потери, пришедшей с сознанием, что он не может вернуться на «Длинную Девятку». Не может — после того, что они сотворили с Джо. Черт побери, вот почему он ощущал, что лишился всего разом! Он сказал:

— Ты забываешь, Айк, что я хлопнул за собой дверью. Они сообразят, кто похоронил Джо. Фрум расценит это как свидетельство моего отношения…

— Может и так, — сказал Никобар. — Только все равно тебе надо сделать выбор. Что ты собираешься делать?

— Уеду.

— Куда уедешь?

Об этом он еще не думал. В Майлс-Сити были гуртовщики, которые нанимали работников. Можно воспользоваться тем самым советом, который он давал Максуину, и наняться к одному из них. Но это будет вроде охоты на бизонов — дальние тропы, новые горизонты каждый день, а человек по-прежнему остается тем же самым, его влечет то, ради чего он идет по жизни. Джо сказал вчера, что Джесс Лаудон всегда был честолюбив. Быть рядом с хозяином — таким, как Питер Фрум, — это больше, чем просто быть связанным с кем-то; это первый шаг к тому, чтобы самому стать человеком такого же покроя и калибра. А ведь именно этого он и хотел. Если уж его честолюбивые планы должны быть связаны с каким-то именем, пусть это будет имя Фрума. Он вырастет вместе с Фрумом. В один прекрасный день он может стать правой рукой Фрума, или даже владельцем собственной земли, человеком, на которого, как на Фрума, люди будут смотреть снизу вверх, человеком, который не стоит на месте.

Взгляни в лицо правде! Ведь именно ради этого, конечно же, ты пришел к Фруму! Он видел грядущие изменения — охота на бизонов кончилась, пароходов на реке становится меньше, зато приближается вторая железнодорожная линия. Он сказал тогда себе, что если не свяжется прочно с чем-нибудь, то закончит в рядах бедлендеров, как Джо Максуин. Но он глядел вперед куда дальше, чем следующая неделя или следующий сезон. Он сделал первый шаг так, чтобы подготовить себя ко второму. Но слишком уж сильно зацепила его смерть Джо — такая смерть, петля… Не мог он пойти и похлопать Фрума по плечу за это!

Айк спросил, куда он уедет. Да, это действительно вопрос. Снова вернуться к бесцельной жизни, которую он вел почти все эти годы? Ну уж нет! На какое-то другое ранчо, где он, по крайней мере, будет связан с каким-то хозяином? Но этот хозяин не будет Питером Фрумом, вот в чем все дело. Стоя внизу у крыльца дома на ранчо, он думал, насколько высок Фрум. Пожалуй, никогда он не найдет человека, столь высокого как Фрум.

Но все равно Джо Максуина не забыть.

— Поезжу малость, Айк, — сказал он. — Набреду на что-нибудь.

Хорошо бы, чтоб это ему удалось… Он вышел из конторы и начал седлать лошадь. Айк выбрался следом и стоял рядом, следя за ним. Лаудон порылся в карманах, чтобы проверить, есть ли у него деньги, и нашел серебренные доллары. Но это доллары Джо — и он полез в другой карман. Не мог он тратить доллары Джо Максуина. И вернуть их обратно Максуину не мог. Ни черта он не мог сделать, только хранить их. Он положил в руку Айку один из своих собственных долларов.

— Это за то, что позаботился о моей лошади, старина.

Никобар сказал:

— Ты теперь найди другую работу. Слышишь, парень?

Лаудон кивнул, ничего не ответив. Вывел лошадь наружу и поднялся в седло. День кончается, — подумал он; вокруг него под затянутым дымной мглой небом раскинулся в дреме Крэгги-Пойнт. На востоке лежали бедленды; он направился на запад. Шагом проехал по улице и подумал, что можно двинуть вдоль реки вверх по течению, — но после сообразил, что это приведет его на ранчо Латчера. Будь он проклят, если захочет встретиться с Адди. Видно, она всегда будет напоминать ему о Джеке Айвзе — и вновь возвращать его мысли к Джо Максуину… Когда улица перешла в загородную дорогу, он потянул левый повод и поднялся по дороге до гребня холма. А потом медленно поехал по плоской равнине на юг. Ему вдруг пришло в голову, что он направляется тем самым путем, каким уехал Джо, когда он в последний раз видел Джо живым…

И снова мысли его пошли той же колеей, что и в конторе конюшен, когда он разговаривал с Айком. Он впадал в задумчивость, а потом опять видел окружающее, как человек, пробудившийся ото сна, но большей частью был глубоко погружен в себя. Он пытался думать о чем-то постороннем, но мысль как-то делала круг и вновь возвращалась к Джо Максуину, и опять боль пронзала его. Тогда он отгонял мысли прочь и начинал осматриваться вокруг. Иногда дорога проходила мимо побелевших костей бизона; иногда на дальнем гребне он замечал антилопу. Надо свернуть с дороги до того, как он заедет слишком далеко, иначе он окажется в корале «Длинной Девятки» раньше, чем заметит это.

И вдруг до него донесся звук. Выстрелы! Это выли выстрелы!

Он натянул поводья и огляделся. На западе он увидел всадников: один был чуть впереди, а трое остальных растянулись позади первого. Над одним из этих троих появился дымок; потом до Лаудона донесся звук выстрела, и он наконец понял, что происходит: кто-то спасается, а за ним гонятся. Что за дьявольщина? Тот, за кем гнались, кажется, был в затруднительном положении. Повод болтался свободно, а наездник качался в седле, чуть не падая.

Резко повернув в сторону этой четверки, Лаудон ударил коня шпорами и понесся галопом. Он вынул револьвер и держал его наготове. Расстояние быстро сокращалось; теперь уже было видно, что преследуемый всадник — женщина; он мог разглядеть развевающуюся юбку. Адди Латчер? Он не знал, чтобы по соседству жили другие женщины. А потом понял, что это — мисс Бауэр.

У него не было времени удивляться, раздумывать, что она здесь делает или отчего за ней гонятся. Он выстрелил; выстрел должен был сказать тем троим, что -он вступает в игру. Он все еще сокращал расстояние, и теперь смог разглядеть среди преследователей фигуру в черном. Айвз! В Лаудоне вспыхнул гнев, и все это внезапно приняло личный характер — личный, как это было, когда он стоял перед Айвзом в «Ассинибойне» вчера. Он закричал девушке: «Сюда!», и она попыталась повернуть лошадь. Теперь он был достаточно близко, чтобы разглядеть, что у нее лицо совсем белое.

Он подскакал к ней, развернул коня, наклонился и поймал болтающийся повод. Он заметил в нескольких Сотнях ярдов к северу выход скальных пород, естественный бруствер высотой, может быть, в несколько футов. Потянув за повод, он заставил лошадь девушки броситься галопом в сторону этих скал.

Айвз и остальные двое на мгновение остановились. Они как будто испытывали нерешительность, не зная, как дальше разыгрывать эту игру, когда она приняла неожиданный оборот. Айвз что-то крикнул, все трое гикнули на лошадей и снова бросились вперед. Но этой минутной задержки хватило Лаудону. Он добрался до скал, спрыгнул с седла и закричал девушке: «В укрытие!» Она почти упала с седла. Он бросился на помощь и подхватил ее в объятия. И тут увидел, что она ранена. На ткани блузки темным пятном выступила кровь.

— Плечо, — сказала она.

— Серьезная рана?

— Я… не могу сказать.

— Некогда смотреть, — сказал он. — Они уже тут!

Он заставил ее опуститься на камни. Аккуратно установил ствол револьвера на согнутую в локте левую руку. Трое приближались, вырастая на глазах. Он выбрал в качестве мишени Айвза, но уже в момент выстрела понял, что промахнулся. Затем быстро выстрелил три раза подряд, особо не целясь, просто в надежде обескуражить нападающих. Один из людей Айвза покачнулся в седле, потом дернул поводья и ускакал прочь. Айвз и третий человек повернули следом.

Лаудон выстрелил еще раз, а потом присел за камни и быстро перезарядил револьвер. Бросил взгляд на девушку. Она лежала, припав к земле, и смотрела на него. Он выглянул поверх камней. Айвз и его друзья отъехали за дистанцию револьверного выстрела и теперь собрались вместе, говоря о чем-то. Тот, кого Лаудон ранил, кажется, покачал головой. Лаудон внимательно следил за ними.

— Они снова решились, — сказал он Элизабет.

Но теперь атаковали только двое — Айвз и тот, который не был ранен. Они мчались галопом и стреляли на скаку. Свинец сбивал верхушки камней и рикошетировал с визгом. Лаудон рискнул выпрямиться и быстро выстрелил несколько раз. Ему не удалось ни в кого попасть, но атаку он отбил. Нападающие развернулись, ускакали назад и присоединились к третьему человеку. Опять они разговаривали, Айвз махал рукой. Для него это также было личным делом, Лаудон это знал. Айвз ведь тоже запомнил вчерашнюю встречу в «Ассинибойне». Но теперь все трое повернули и галопом поскакали прочь.

— Айвз! — закричал Лаудон, в котором еще кипел гнев. — Вернись сюда, черт тебя побери!

Айвз оглянулся через плечо и что-то крикнул. Все трое начали уклоняться к северу, к речному обрыву. Лаудон сунул револьвер в кобуру, стал на колени возле девушки и расстегнул блузку. Он увидел мягкую белизну ее плеча и яркую кровь. Вытащил носовой платок и, сложив его несколько раз, приложил к ране, чтобы остановить кровь. Пуля прошла навылет через плечо, довольно высоко. Он почувствовал облегчение, но и злость тоже, и, странно, его гнев был направлен не только против Айвза, но и против нее тоже.

— Дурочка! — сказал он. — Что вы здесь делали одна?

— Каталась, — ответила она. — Заехала в овраг. Там были коровы — скот с «Длинной Девятки». Эти люди увидели меня. Погнались за мной и начали стрелять.

Он помог ей сесть поудобнее.

— Как вы думаете, на лошадь сможете сесть?

Она кивнула.

Он поймал обеих лошадей.

— Я вас сперва отвезу в Крэгги-Пойнт. Туда ближе, чем на «Длинную Девятку». Я хочу, чтобы вам как следует перевязали рану.

— Я считаю, что обязана вам жизнью, — сказала она. И плотно зажмурила глаза, как будто хотела вновь увидеть все, что случилось.

— Поедемте, — сказал он и помог ей встать.

Забавно, — думал он, — что выбор сделан за него. Теперь он обязан вернуться на ранчо, по крайней мере, чтобы доставить ее в целости и сохранности, но, пожалуй, когда он попадет туда, то сможет остаться. Фрум не будет вменять ему в вину, что он похоронил Джо Максуина, — теперь, когда он вытащил Элизабет Бауэр из этой переделки. О-о, теперь, — да здравствует герой-победитель! И правда была именно такой, как ее видел Айк Никобар: человек должен принадлежать либо к одной породе, либо к другой. Это значит, что надо следовать или за Фрумом, или за Айвзом. Ну, а он только что увидел в очередной раз, что означает следовать за Айвзом.

Но примешивалось сюда и что-то еще. Даже прошлой ночью, засыпая лопатой могилу Джо, он ощущал, что не хочет покидать «Длинную Девятку». Теперь он уже не мог одурачить себя, притворяясь, что возвращается на ранчо с сожалением. Джо назвал его честолюбивым. Могло быть такое, что, при всей печали из-за Джо, его собственные нужды оставались важнее? Почему-то он не хотел размышлять об этом…

7. ЖЕНЩИНА

Мысли Фрума вновь обратились к женщине. Она уже давно все время присутствовала где-то на обочине его мыслей, но временами приближалась, как сейчас, и тогда возникал вопрос: насколько ему можно рисковать? Он быстро глянул на Грейди Джоунза и Чарли Фуллера, опасаясь, что лицо может выдать его мысли. Но оба они ехали молча, не глядя в его сторону. Они возвращались втроем из верховьев Прикли, и теперь, когда день почти кончился, прокладывали путь среди ложбин, избороздивших равнинную местность. Строения «Длинной Десятки» уже были видны. Фрум посмотрел на север. К ранним сумеркам он мог бы уже быть у реки.

Что бы подумали Джоунз и Фуллер, узнай они об этой женщине, о его интересах и планах? А-а, к черту, он не обязан считаться с тем, что им понравится, а что нет! И все же в этих краях существовали определенные критерии, по которым оценивается человек, а он хотел иметь авторитет. У него были политические планы и устремления, о которых не стоило забывать. Для ковбоев куда важнее, как человек держится в седле, например, чем-то, какой позиции он держится в жизненно важных для Территории вопросах, таких как, скажем, должна ли столица быть перенесенной, или что делать с сотнями индейцев кри, которые сбежали из Канады с приближением восстания Райэла и с которыми столько возни. Нет, в Монтане не соберешь голоса, целуя детишек. И уж конечно не станут за тебя голосовать, если ты валяешь дурака с женой другого человека. Если, конечно, это выйдет наружу. Надо не упускать это из виду, прежде чем сделать хоть один шаг, о котором после можно будет пожалеть.

Тут заговорил Чарли Фуллер.

— Это Джесс Лаудон похоронил Максуина.

Чарли — это тот, который бесконечно возится с недоуздком по вечерам в спальном бараке. Его маленькое худое лицо отражало напряженную работу мысли.

— Эта лопата — из нашей кузницы.

Фрум пришел к тому же заключению несколькими часами раньше. Он взял этих людей с собой в холмы, чтобы совершить погребение — и обнаружил, что это уже сделано. Фрум быстро делал выводы. Лаудон был другом Джо Максуина, и Лаудон исчез с ранчо этим утром. Лопата с «Длинной Девятки» лишь подтверждала это. Да, по части сообразительности Чарли изрядный тихоход. Фруму больше нравился другой его спутник, Грейди Джоунз: он чуть раньше высмотрел оседланную техасскую лошадку — она паслась неподалеку, заарканил ее, а теперь вел в поводу. Лошадь Джо Максуина. Джоунзу не потребовалось затратить полдня, чтобы увидеть очевидное.

— Нам этого меринка надо было прихватить еще прошлой ночью, — заметил Джоунз. — Правда, здорово темно было.

Найденная лошадь может означать найденные деньги. Фрум сделал заметку в памяти. К этому Грейди Джоунзу стоит приглядеться. Техасец, костлявый, медлительный в разговоре, бодрый не по возрасту, как многие люди такого сорта, этот человек мог со временем вырасти до управляющего. Ранчо держится на команде, которая всегда соблюдает интересы фирмы. На людях вроде Джесса Лаудона.

Где же Лаудон теперь, увидят ли его когда-нибудь еще на «Длинной Девятке»? Фрум вспомнил, как он сомневался, стоит ли нанимать Лаудона, пытаясь решить» не из той Лаудон беспокойной породы, представители которой выдерживают сезон, а потом отчаливают… Он тогда задал ему ряд вопросов. Лаудон был охотником на бизонов и, возможно, еще кое-чем занимался до того. Может, он из тех, кто скрывается от закона и на каждом ранчо зовется другим именем? Кое-кто шептал такое о Грейди Джоунзе…

Что ж, поначалу он приглядывал за Лаудоном. С течением времени разобрался, на чем стоит Лаудон: этот человек, который стремится сделать больше, чем от него ожидают, желающий научиться, как будто у него перед глазами что-то есть впереди и он себя к этому готовит. Ему не хотелось потерять Лаудона. Люди — это инструменты в руках, некоторые оказываются острыми, некоторые — тупыми.

Грейди Джоунз сказал:

— Вроде запах ужина донесся — или это мне мерещится?

Строения ранчо сейчас находились к востоку от них. И тут мысли о женщине овладели Фрумом сильнее, чем когда-либо. Он натянул повод и повернул коня к северу.

— Я еду на ранчо Латчера, — сказал он.

— Один? — спросил Чарли Фуллер, и вид у него стал испуганный.

— Один, — твердо ответил Фрум.

— Посматривайте на обрывы и в овраги, — сказал Джоунз.

Фрум ехал в одиночестве. Взгляд его блуждал то по горбам холмов на горизонте по одну сторону дороги, то по взбросам бедлендов по другую. В здешних местах глазомер все еще частенько обманывал его при оценке расстояний: воздух тут был куда прозрачнее, чем в Огайо. Великолепная, многообещающая земля. Страна, которой нужен хозяин, твердая рука.

Как радовали глаз эти бесконечные мили, которые он покрыл, когда несколько лет назад выбирал место для ранчо! Он вспоминал увенчанный цепью скал Йеллоустон и обрывы вдоль Масселшелл [10], и весь широкий простор безлюдного мира восточной Монтаны… В одном месте было недостаточно воды, в другом — слишком далеко возить дрова из лесу. Ну, в конце концов он нашел то, что хотел, хотя кое-кто вовсю потешался над ним, интересуясь, какой бес должен попутать человека, чтоб заставить его устроиться в тени бедлендов. Он не мог ответить на это. Может быть, бедленды находили какой-то отклик в глубине его души. Как бы там ни было, он начал выращивать овес и картофель; он даже разбил яблоневый сад в первую весну, хотя деревья принялись неважно.

Будет еще у него время попробовать одно-другое, а пока что надо установить закон и порядок. Первый удар был нанесен прошлой ночью. Самое время. Конечно, можно надеяться на законы и суды, но до сих пор они надежд не оправдывают, а человек должен что-то делать, чтоб защитить свою собственность. Что-то решительное.

Ассоциация скотоводов Монтаны это признала, но уж очень долго они раскачиваются. На годичном собрании в 1884 году многие члены ассоциации размахивали руками и орали, что надо собрать целую армию ковбоев и напасть на укрытия скотокрадов — то есть, чуть ли не на каждый заброшенный дровяной склад для пароходов, Теперь, когда железная дорога начинала вытеснять пароходы с реки, таких складов становилось все больше. Гранвилл Стьюарт, из окрестностей Джудита, высказался против открытой войны — очень это была приятная весть для Айдахо-Джека Айвза и ему подобных. Тут они враз осмелели. Так что прошлым летом тот же самый Гранвилл Стюарт, обуянный справедливым гневом, встал во главе вооруженного отряда и очистил свои места от скотоводов. Начисто. Правда, команду его стали называть «Стюартовы вешатели», но дело свое они сделали.

А теперь перед такой же необходимостью оказалась «Длинная Девятка». И, Бог свидетель, облава состоится! Она должна состояться, чтобы эти пустынные места, по которым он сейчас едет, когда-нибудь заселились. Ну, а до тех пор он будет осуществлять планы, которые уже наметил. На равнине подальше к югу стояла обшитая тесом хижина, которой теперь никто не пользовался. Он велел своим людям перевезти ее поближе к ранчо и приспособить под школу. Элизабет будет учительницей. У Синглтонов трое детей, у Коттрелов один ребенок, еще пара детей на ранчо «Письменное Л». И еще несколько найдется, если пошарить по оврагам: чумазые отпрыски охотников на волков, бродячих торговцев виски и прочих беззаботных, не задумывающихся о завтрашнем дне господ. Работы для Элизабет хватит под завязку…

Вспомнив об Элизабет, он нахмурился. Черт побери, это же Джонатан Бауэр в юбке! Сегодня утром на кухне он как будто вновь ощутил на себе осуждающий взгляд ее отца, как много лет назад, взгляд, который говорил больше, чем смог бы Джонатан Бауэр выказать тысячами слов. Это наследство… Что ж, по крайней мере, добро это существует и по сей день, и называется оно «Длинная Девятка». Когда-нибудь девочка станет хозяйкой всего этого. Ясное дело, не такая она простофиля, чтоб этого не сообразить и по-прежнему попрекать его прошлым.

«Предупреждаю, что буду наблюдать за вами», — сказала она. Пусть себе наблюдает! Давным-давно он уже научился демонстрировать окружающему миру одно лицо, а другое, подлинную свою сущность, надежно прятать. Глупцам не понять, что если хочешь быть большим человеком, то приходится быть смелым и дерзким. Ну, а когда ты уже стал большим человеком, так со всех сторон только и слышится «Да, сэр, мистер Фрум… Благодарю вас, мистер Фрум», и тогда уж никого не касается, как ты до этого дорос.

День кончается, скоро стемнеет… И вдруг его внимание привлекли слабые, отдаленные хлопки — как будто где-то вдали щелкали бичом. Он поглядел в одну сторону, в другую и, кажется, далеко на северо-востоке разглядел всадников. Трое их, что ли? Нет, четверо; один чуть впереди. Он прищурился, пытаясь разглядеть получше. Пожалуй, надо бы завести привычку возить в седельной сумке полевой бинокль. Эти всадники стреляли — вот откуда хлопающие звуки. Теперь он уже едва мог разглядеть их — они удалялись. Скорее всего, это ковбои с какого-нибудь ранчо, расположенного выше по течению… едут в Крэгги-Пойнт и палят для забавы. Дурни беспечные!

Он поехал дальше. День угасал, земля становилась такой же мглистой, как и небо… уже в сумерках он подъехал к береговому обрыву. Бревенчатый дом Латчеров был внизу. Глядя на него, Фрум думал только о женщине, но эта мысль лишь обострила в нем осторожность. И что, теперь спросил он себя? Быть смелым и дерзким?

Он припомнил свои прежние посещения. Было ли в них что-то обещающее? Он беседовал с женщиной — не очень долго, и выдерживая дистанцию. Да, она интересовала его, потому что подходила для кое-каких его планов: он как-то завел с ней разговор насчет работы учительницей в школе. Но было что-то в ней такое… что-то в манере смотреть на него, в тех уловках, которыми она поощряла его продолжать разговор, когда Латчера не было дома… что-то, заставлявшее снова и снова вспоминать о ней после.

Наконец он тронул коня и поехал вниз по склону. Если Латчер дома, он скажет, что приехал потолковать о событиях прошлой ночи и о Джо Максуине. Или насчет того, что Ассоциация скотопромышленников была настолько добра, что пообещала поддерживать своим авторитетом любой шаг, который совершит «Длинная Девятка». Но теперь он уже видел, что лошади Латчера в корале нет, и сердце у него забилось быстрее.

Из трубы поднималась струйка дыма; это означало, что Адди дома. Он подъехал к воротам и остановил лошадь, бросив поводья на землю [11]. Подошел к двери — открыто. Было уже время зажигать лампу, но внутри дома царила темнота. Он произнес, не заходя внутрь, с чуть вопросительной интонацией:

— Здравствуйте…

— Да?.. — донесся в ответ приглушенный голос Адди.

Он шагнул внутрь. Разглядел в темноте печку, стол, кровать. Адди, лицом книзу, лежала поперек кровати. Она повернулась, опершись на правый локоть, при этом движении платье соскользнуло с одного плеча. Он сообразил, что голос у нее хриплый, как будто она плакала.

— Вы не заболели? — спросил он.

— А-а, это вы, мистер Фрум… — Она сдвинулась к краю кровати; при этом платье слегка задралось, она быстро села и поправила юбку. — Простите, — сказала она. — Я, видно, задремала…

Встала, чиркнула спичкой и приподняла ламповое стекло.

— Вы чего-то хотели, мистер Фрум?

— А где Клем?

Она убрала волосы со лба. Лицо у нее было на вид разгоряченным, а глаза блестели ярче обычного.

— Он уехал верхом около часа назад. Мы… мы повздорили.

В этих ее словах, в ненужном объяснении был намек на поощрение, и он его распознал. Но теперь он уже знал, откуда взялась его настороженность. Он встревожился еще больше. Все в этом подлунном мире имеет на себе этикетку с ценой. Почему-то вдруг припомнил, что она не проявила интереса к его предложению заняться учительством. Чего же она захочет?

А она спокойно проговорила:

— Я знаю привычки Клема. До утра он не вернется.

— Скажите ему, что я заглядывал, -сказал он. — Я найду его позже.

Она подошла к нему и задержалась на расстоянии вытянутой руки.

— Вам обязательно надо уезжать?

— Да, — твердо сказал он. — Обязательно.

Потому что подумал, что на ее этикетке может стоять в качестве цены имя, и это имя — Питер Фрум.

Придет день, когда он найдет себе жену, но она будет подобрана так же тщательно, как земля, которую он выбрал для своего дома, и племенной скот, который он выпустил на эти пастбища. И это будет женщина, соответствующая куда более высокому месту в жизни, чем спутница жизни хозяина «Длинной Девятки»; когда-нибудь она станет губернаторшей. И Адди Латчер — не эта женщина… Но огонь желания все еще пылал в нем, вместе с уверенностью, что он может шагнуть к ней, и ее объятия раскроются ему навстречу. Он с трудом подавил в себе желание; ни одно желание не должно стать настолько большим, чтобы заглушить голос благоразумия…

Он направился к дверям, и она торопливо сказала:

— Вам так долго ехать обратно! Позвольте приготовить вам кофе…

— Нет, — сказал он. И вышел.

Он испытывал оцепенение, как человек, который слишком близко подошел к краю обрыва и лишь в последний миг осознал опасность. Взобрался на лошадь и рванул ее с места, не оглядываясь. Он твердил себе, что не должен больше появляться здесь, если будет знать, что она одна. Это была его победа — вовремя осознанная опасность и твердая решимость обойти ее стороной. И в то же время, помимо своей воли, он подумал, сможет ли и в самом деле держаться в стороне от нее…

8. ДЛИННАЯ ДЕВЯТКА

Утро было хорошее. Дымная пелена немного поднялась над землей, и на востоке, над бедлендами, показалось яркое солнце. С неба лилась музыка луговых жаворонков, легкий ветер блуждал среди зарослей шалфея. Впрочем, Лаудон, едущий рядом с Элизабет, лишь частью разума реагировал на окружающий мир. Временами они оставляли идущий на юг фургонный тракт и срезали дорогу напрямик через степь, широко расстелившуюся перед ними, сверкающую от росы, которая увлажняла коням щетки… Но мысли Лаудона оставались угрюмыми — их омрачали воспоминания о прошедшей ночи.

Он глянул на Элизабет искоса, она улыбнулась в ответ. В седле она держится хорошо, отметил он про себя, и, судя по виду, плечо ее не сильно тревожит. Айк Никобар перевязал ее не хуже любого костоправа, после чего порекомендовал поспать до утра, хотя Элизабет была настроена немедленно отправиться обратно на ранчо. Фрум будет беспокоиться, объяснила она. Но Лаудон пообещал найти какого-нибудь всадника, направляющегося на юг, и попросить его, чтоб доставил весточку. И действительно, в «Ассинибойне» нашелся человек с ранчо «Письменное Л». А потом Лаудон отвел девушку в заведение, которое в Крэгги-Пойнте гордо именовалось отелем, и снял для нее комнату. Сам он устроился на ночь на сеновале у Айка в конюшне.

Но сон к нему не шел — мысли его вновь вернулись к Джеку Айвзу, и гнев вспыхнул опять. Должно быть, Айвз сбесился со страху, когда девушка наткнулась на ворованный скот… что ж, в таких обстоятельствах он и сам кинулся бы в погоню за ней. Стрельбу Айвз тоже начал с перепугу; в этой стране мужчина не воюет с женщинами, если у него есть другой выход. Но как только на сцене появился он, Лаудон, Айвз стал куда решительнее, чем раньше. Айвз желал его смерти. Но почему? Просто потому, что он был с «Длинной Девятки»? Но потом он припомнил об Адди Латчер в задней комнате салуна «Ассинибойн» и задумался, насколько то, что он об этом дознался, могло встревожить Айвза.

Ладно, — подумал он, дергая поводья сильнее чем надо, наши с Айвзом дорожки еще пересекутся в другой раз, и кой-кому придется расплатиться за вчерашнее… Но его гнев был лишь серым пеплом того огня, что пылал прошлой ночью. Сейчас нечего дуть на этот пепел.

Он снова взглянул на Элизабет. Спокойная, ничуть не взволнованная, хоть и пережила такое, что не каждой приснится. Чем больше он смотрел на эту девушку, тем больше она ему нравилась. И он ей нравится тоже — она всегда улыбается, когда глядит на него. А потом он вспомнил, что она — племянница Фрума, и все смелые мысли тут же вылетели у него из головы. Она — не для таких, как Джесс Лаудон. Но, черт возьми, это сегодня так — а когда-нибудь может сложиться по-другому. Он же ведь собирался подняться вровень с Фрумом, собирался ведь? Вот тогда он и придет к ней, чтобы позвать с собой… Ему нравилось думать об этом; это как-то возвышало его устремления, делая их чем-то благороднее, Чем просто желание владеть скотом, землей и быть человеком, на которого смотрят снизу вверх.

Свободной рукой он провел по щекам. В Крэгги-Пойнте он купил бритву. И сейчас радовался этому. Небось, это для нее было потрясение похлещи бандитской пули, когда перед ней неведомо откуда вынырнула заросшая щетиной рожа Джесса Лаудона…

— Джесс, — неожиданно спросила она, — давно вы работаете у моего дяди?

— С прошлой осени.

— Вам нравится работать у него?

— Ну, это же самое большое землевладение в здешних краях.

— Я говорю о человеке, а не о ранчо.

— Фрум — хороший хозяин.

— Он с вами всегда справедливо обходится?

Это поразило его.

— Фрум — честный человек, — сказал он. — Вам любой это подтвердит.

Он пытался понять, куда она клонит, но она снова впала в раздумье. Тогда он вспомнил, как Клем Латчер на пристани в Крэгги-Пойнте размышлял, что может заставить человека стать судьей, прокурором и палачом в одном лице. Может быть, Элизабет уже увидела, что встретилась не с тем человеком, которого поцеловала на прощание два года назад? Может, она пытается догадаться, почему он переменился, не понимая, что Фруму поневоле пришлось ожесточить душу ради того, что должно быть исполнено? Надо бы разъяснить ей, что к чему, — подумал он, но заметил, что она глядит на юг.

— Смотрите! — крикнула она.

Он обратил взгляд в ту же сторону и увидел пыль, поднимаемую всадниками. Совсем недавно он размышлял о Джеке Айвзе, так что первым делом подумал о бедлендерах и тут же внутренне собрался, готовясь к бою. Он уже собрался крикнуть Элизабет, чтобы поворачивала и мчалась напрямик в Крэгги-Пойнт, но тут заметил, что человек, скакавший впереди других, слишком крупен для Айвза.

— Фрум, — сказал он.

Фрум, выехавший с «Длинной Девятки» с несколькими парнями из команды, чтобы встретить их. Фрум, широкое лицо которого выразило явное облегчение, когда он подъехал поближе…

Господи, ну неужели этот человек никогда не научится так уравновешивать свою здоровенную тушу в седле, чтобы двигаться вместе с лошадью?!

Люди с «Длинной Девятки», полдюжины ковбоев, подскакали к ним, рассыпались и окружили со всех сторон, поднимая коней на дыбы, чтобы остановится.

Фрум натянул поводья, остановил лошадь и сказал, обращаясь к Элизабет:

— Нам привез известие прошлым вечером парень ранчо «Письменное Л». Он сказал, что ты до утра останешься в городе. Ну, я и подумал, что нам лучше выехать навстречу и доставить тебя домой в целости и сохранности. — И добавил, повернувшись к Лаудону: — Я не знал, что ты поедешь вместе с ней, а то бы так не волновался.

— Я все еще работаю на «Длинной Девятке», — сказал Лаудон.

То, что промелькнуло в лице Фрума, прочитать было не легче, чем индейские рисунки на скалах. У него было усталое лицо, как будто он всю ночь вертелся в постели, и Лаудон предложил, что это из-за беспокойства об Элизабет. Но он не был в этом уверен. Никогда по-настоящему не поймешь чувства человека, рот которого прикрыт усами.

— Мне жаль, что с Максуином так вышло, Джесс, — сказал Фрум. Он повернул лошадь так, чтобы ехать рядом с Элизабет, и резко крикнул: — Едем, пора!

Наездники сгрудились позади него, и Лаудон оказался стремя в стремя с Олли Скоггинзом. Они не торопясь ехали на юг. Элизабет была где-то впереди, Лаудон потерял ее из виду.

Наконец Скоггинз сказал:

— Я думал, что больше уже не увижу тебя, Джесс.

— Ты имеешь в виду, так, как сейчас, — ответил Лаудон. — Может, через прорезь прицела. Где-нибудь там, в бедлендах…

Скоггинз, казалось, ссутулился еще больше, чем всегда, под невидимым грузом, который он нес по жизни.

— Я рад, что ты вернулся, Джесс. Да и Фрум тоже, я знаю. «Длинная Девятка» тебе многим обязана. После того, как этот ковбой с «Письменного Л» выложил нам вчера вечером всю историю, мы выехали и пригнали тот скот обратно. Там ни души не было. Видать, после драки с тобой Айвз решил, что этот овраг — слишком жаркое местечко, чтобы там оставаться.

Лаудон ответил резко:

— Ты хочешь сказать, что Фрум сначала занялся этими ворованными коровами, а потом уже поехал за Элизабет?

— Да поди ты к черту, Джесс, девушка в городе была в безопасности! А за коровами мог вернуться Айвз и угнать их.

— Допустим, — сказал Лаудон.

Солнце обозначило полдень, когда они въехали во двор ранчо. Свернули к коралям, один из которых был совершенно пуст, если не считать единственной техасской лошади. Лаудон взглянул на нее — и мир сузился весь сошелся на этом коне. Он не предполагал, что для него это будет такой страшный удар. Он смотрел на лошадь, и все разом всплыло в памяти — этот мерин у дюжины разных коновязей, Джо, направлявший его к стаду бизонов, и Джо, уезжающий вверх по склону из Крэгги-Пойнта, и последний взмах его руки.

Он уже как мог простился с другом вчера, когда полностью осознал после схватки с Айвзом, какую позицию должен занимать Джесс Лаудон. Но это… это ведь совсем другое дело, никак не связанное с тем выбором, который он сделал.

В нем не было гнева. Он двигался, как будто его дергали за веревочку. Спрыгнул с коня, прошел к коралю и распахнул ворота настежь. Он услышал, как Скоггинз крикнул «Джесс!..» Скоггинз пытался уберечь его от безрассудного шага, но Лаудон уже вошел в кораль.

Он резко махнул шляпой на лошадь Джо и крикнул. Мерин кинулся в ворота, дергая головой, с развевающейся гривой. Галопом пронесся между двумя наружными строениями. Никто не попытался перехватить его, лишь у Скоггинза лицо стало жалким. Фрум медленно спешился, Элизабет тоже; они остановились рядом. Фрум казался черным пятном с белым мазком лица. Лаудон вышел из кораля и двинулся к нему.

Голос Фрума прозвучал негромко и жутко:

— И что, черт возьми, ты хотел этим сказать, Джесс?

— Это конь Джо Максуина — и больше ничей.

— Ничего хорошего он Максуину не принес. А ты что… настолько одурел, что пытаешься хозяйничать у меня в корале?

— Да бросьте вы, черт побери! — сказал Лаудон. — Неужели мало вам того, что вы отняли у Джо прошлой ночью?

Лицо Фрума налилось кровью. Он вырос над Лаудоном, громадный, как буйвол, и кипящий яростью. Шагнул вперед, сжав кулаки… Но тут Элизабет протянула руку, ее пальцы легли ему на руку.

— А то, что он только что вернул сюда, на ранчо «Длинная Девятка»? — спросила она холодно. — Неужели моя жизнь не сравняется в цене с этой лошадью?

Фрум оглянулся на нее — и краска гнева постепенно сошла с его лица. Он тряхнул головой как потревоженный медведь. Снова поглядел на Лаудона и сказал:

— Уж слишком я выведен из равновесия последнее время, Джесс. Да и ты тоже, я бы сказал. Ни одна лошадь не стоит того, чтобы мы с тобой из-за нее схватились.

Элизабет твердо поглядела на Лаудона, и ее губы шевельнулись, но она ничего не сказала. Но он как будто услышал ее слова: «Ну, пожалуйста… ну, пожалуйста…» Он хотел улыбнуться ей; хотел сказать, что не надо беспокоиться, что все в порядке… Он кивнул.

Скоггинз сказал — пожалуй, слишком громко:

— Куда к черту этот Сэм задевался? Я бы чего-нибудь перегрызнул…

Соскользнул с коня и отдал поводья одному из работников. Потом направился к кухне. Тут же все ринулись к коралю, а потом, оставив лошадей, по одному зашагали вслед за Скоггинзом. Фрум двинулся к дому, ведя Элизабет за руку.

Лаудон поставил коня, прошел к кухне и ополоснул лицо водой из таза, стоящего на скамейке у дверей. Вытерся полотенцем, а потом смахнул оставшиеся от него на лице волокна тыльной стороной ладони. Он чувствовал себя так, будто только что воротился после состязаний по кулачному бою. Вошел внутрь. Вся команда уже ела за длинным столом. Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной и свернул сигарету. Было кое-что такое, что следовало высказать вслух, но сначала он хотел подобрать правильные слова. Он прикурил сигарету и затянулся.

— Послушайте, — сказал он наконец. Головы поднялись от стола. — Кто-то из вас связал ему руки за спиной и набросил ему веревку на шею. Я это знаю. Кто-то из вас вытолкнул коня из-под него.

Черт побери, да тут ведь слышишь, как сердце бьется, — такая тишина наступила, когда перестали стучать ножи и вилки… Ножка стула скребнула по полу. Джесс видел смазанные пятна лиц — они все казались мертвыми. Только Грейди Джоунз смотрел на него прямо, губы его были сжаты, а глаза сверкали.

— Это была часть работы, которую велели выполнить в этот день, — продолжал Лаудон. — Так вот, суть в том, что я никак не хочу знать, кто из вас доделывал эту работу. Вот и все. Я и слышать об этом не хочу. Тогда среди вас не будет человека или двоих, которых мне придется ненавидеть…

Вот все и сказано… Он нашел свободный стул и сел. Сэм с серьезным видом стоял в дверях между кухней и столовой. У Лаудона погасла сигарета. Он похлопал по карманам в поисках спичек, кто-то протянул ему коробок. Он прикурил, два раза сильно затянулся, а потом раздавил окурок в своем блюдце.

— Передайте чего-нибудь пожрать, ребята, — сказал он, и ему передали деревянную тарелку с бифштексами. Снова застучали ножи и вилки. Он вернулся домой.

Но трапеза проходила мрачно. Люди были раздражены, но не из-за него, уж это он знал наверняка. Он сказал свое слово, они его поняли, и на том дело кончилось. Они не ставили ему в вину, что он выпустил лошадь Джо Максуина; это было дело его и Фрума, и ни один из них в этом деле ничего не потерял.

Чарли Фуллер поглядел на Лаудона через стол.

— Этот приятель с «Письменного Л» прошлой ночью толковал не очень-то внятно, но скажи, Джесс, он правду говорил? Девчонку подстрелил Айвз или один из тех двоих, что с ним были?

— Сама в себя она не стреляла, — сказал Лаудон.

— Должно быть, эти бедлендеры собирались только попугать ее, так, пыль поднять у ней за спиной, — сказал кто-то. — А в нее попали случайно. Фрум, думаю, так и посчитает…

— Крепко ее ранило, Джесс?

— Грейди, ты ведь был с парнями, которые выезжали ночью, чтобы пригнать обратно этих коров. Как, сильно Фрум злился, что девчонку ранили?

— Да ну вас, парни, не такого сорта человек Фрум, чтоб выходить из себя. Он не ударит по бедлендерам, пока не подготовится толком.

— Это — твое мнение, Лью. А я хочу услышать, что Грейди скажет…

И теперь, услышав за всеми этими разговорами страх, Лаудон понял. Похоже, страх поселился среди них уже давно, так же, как стал он спутником Скоггинза, только не на всех это проявилось так явно, как на старшем объездчике… Джейс поймал себя на том, что поглядывает на дверь через плечо, а через некоторое время услышал, как она открылась. Еще до того, как изменились лица сидевших напротив, он понял, что это вошел Фрум и что настал конец ожиданию. Он повернулся, чтобы видеть лицо Фрума.

Фрум выглядел печальным, озабоченным… и что-то еще в нем было.

— Я только что беседовал с племянницей, — сказал он. — Теперь я знаю во всех подробностях, что вчера случилось. Она наткнулась на скотокрадов. За ней погнались, в нее стреляли. Сознательно. Она была ранена. Рана не серьезная, но дело не в этом. Дело в том, что это превзошло меру нашего терпения…

Скоггинз сказал:

— Вы хотите сказать, что пришло время для облавы?

— А как еще добиться, чтобы человек с «Длинной Девятки» мог безопасно ездить в одиночку?

— Вы хотите чтоб мы выступили? Прямо сейчас?

— А что мы выиграем, ожидая?

— Ничего, — сказал Скоггинз. — Куда мы направимся?

— Я хотел бы услышать, что ты на этот счет думаешь, Олли.

Скоггинз огляделся вокруг. Его глаза остановились на Лаудоне, как в ту ночь в спальном бараке, когда Скоггинз спросил: «Как бы ты взялся за это дело, Джесс?»

Лаудон сказал:

— Можно болтаться вокруг Крэгги-Пойнта день за днем, надеясь, что они приедут. Но только они будут отсиживаться, навострив уши, и знать каждый наш шаг. Можно рыскать вдоль Прикли, ожидая, что они приедут, чтоб добыть еще лошадей, но они нанесут удар где-то в другом месте. Если бы я искал бедлендеров, я бы отправился в бедленды.

Фрум сказал:

— Ты знаешь эти места лучше, чем мы все. Покажешь нам дорогу?

Фрум по-прежнему выглядел печальным и озабоченным, но теперь Лаудон распознал, что было в нем сверх того. Гнев, устрашающий своим спокойствием. Гнев из-за Элизабет и ее раны? Или из-за чего-то еще, вроде того, что он отпустил на волю лошадь Джо? Но Фрум задал вопрос; хозяин «Длинной Девятки» обращался к работнику «Длинной Девятки». Оба они принадлежали «Длинной Девятке». Вот единственное, с чем надо считаться, независимо от того, какие у тебя таятся сомнения.

— Да, — сказал Лаудон. — Я покажу дорогу.

9. СХВАТКА ВО ТЬМЕ

К поездке подготовились быстро. Команда вооружилась и запасалась пищей на ночь и последующий день, а Фрум появлялся то тут, то там, раздавая приказы и приглядывая за теми, кто мог в чем-то оказаться небрежным. Есть у Фрума генеральская жилка, — подумал Лаудон. Может, это одно из свойств, сделавших Фрума таким большим человеком. Вот взять его самого да он лучше сам выполнит самую противную работу, чем заставлять кого-то другого. И избежит бесконечных пререканий. Но, пожалуй, есть другой урок, который можно извлечь, наблюдая за Фрумом. Большой человек работает мозгами, а не руками.

Через двор до него донесся голос Фрума:

— Джесс, понадобятся нам в этой поездке бурдюки с водой?

— Несколько штук, на вторую половину дня. Мы ведь будем двигаться к реке.

Фрум надел на себя пару кожаных чепсов [12], но остался в черном сюртуке из тонкого шелковистого сукна и жилетке, с часовой цепочкой поперек живота. И еще Фрум вооружился револьвером. Через час вся команда была уже в седлах, за исключением Сэма и пары работников постарше, которым Фрум велел остаться и присматривать на ранчо. Когда все сгрудились во дворе, он махнул Лаудону, чтоб выводил отряд.

Они проезжали мимо жилого дома, когда оттуда вышла Элизабет. Она набросила на плечи шаль и куталась в нее. Девушка стояла прямо на пути у всадников, и Лаудон остановил коня. Фрум подъехал к нему, остановился стремя в стремя и посмотрел на девушку сверху вниз. Она сказала:

— Вы решили напасть на них, не так ли?

— Дорогая моя, — сказал Фрум, -другого выхода у нас не осталось.

— Из-за того, что случилось вчера со мной?

— Можно и так сказать.

— Тогда вы поступаете против моего желания, — сказала она. — Позвольте мне внести полную ясность. Я уже сказала, когда мы с вами разговаривали, что новое кровопролитие не принесет добра. И я не хочу служить поводом для того, что вы намерены были совершить в любом случае!

Они оба были видны Лаудону: Элизабет с суровым лицом, с распущенными волосами, которыми играл ветер, и Фрум — брови сошлись, плечи напряженно сведены… Если даже этого человека толкала ярость, он крепко держал ее в узде.

Фрум сказал ей — таким тоном, каким терпеливый родитель разговаривает со своевольным ребенком:

— Элизабет, в здешних краях много есть такого, чего ты просто не понимаешь. И вот это дело как раз из таких. Ты не должна воспринимать его, как что-то лично связанное с тобой. А теперь, будь любезна, уйди в дом.

— Конечно, я не надеялась, что смогу остановить вас, — ответила она. — Но я хочу, чтобы вы знали: обмануть меня этими разговорами вам не удалось.

С этими словами она отвернулась, и Лаудону показалось, что Фрум собирается окликнуть его. Он чуть не сделал это сам. Чем порождено в ней это недоверие к Фруму, почему она не понимает, что у Фрума действительно нет выбора? Неужели она не запомнила, как Джесс Лаудон пытался предостеречь ее еще на пароходе? Он почувствовал обиду за Фрума — и гордость за него: хозяин великолепно держался перед своими людьми. А она… она сделала тяжелую задачу Фрума еще тяжелее.

— Поехали, — сказал Фрум. И печально покачал головой.

Джесс пришпорил коня и вылетел за ворота — а за ним вся команда «Длинной Девятки»: сам Фрум и Олли Скоггинз, Грейди Джоунз и Чарли Фуллер, и еще дюжина других.

Фрум снова выдвинулся вперед, пока не оказался рядом с Лаудоном. Скоггинз поравнялся с Лаудоном с другой стороны, отставая на полкорпуса. Лицо у него было озабоченное.

— Это будет недолгая поездка, Олли, — сказал Лаудон.

Он вел группу в северо-восточном направлении, не особенно гнал, но поддерживал такой темп, чтобы придать на место к заходу солнца. Джесс любил наблюдать закат, и, может быть, это доброе предзнаменование… но его вдруг поразила мысль, что то же солнце светит на бедлендеров. Уж слишком часто везение одного оборачивается невезением для кого-то другого

Он переезжал с одного гребня на другой, опускаясь в овраги, густо заросшие буйными кустами, черемухи, натыкаясь на места, которые выглядели ровными, но на самом деле изобиловали провалами. И вновь подумал как это получается, что бедленды сливаются с хорошей землей незаметно, так, что не скажешь, где они начинаются и где заканчиваются…

Время от времени он выводил отряд на возвышенность и мог окинуть взглядом простор долин, холмов и волнистой прерии, но в основном они ехали по дну оврага, вытянувшись длинной цепочкой в странном молчаливом, замкнутом мире. Людям приходилось часто прикладываться к бурдюкам с водой. Здесь все ручьи начинались в бедлендах. Вода в них была красноватая и мутная из-за особой местной почвы — гумбо.

Когда местность не вынуждала людей ехать гуськом, они тесно сбивались вокруг Лаудона, такие молчаливые и угрюмые, что это напоминало ему похороны в дождливый день. Он знал, что тревожит их. Можно сколько угодно болтать, что пора объявить войну бедлендерам, можно ловко делать все необходимое, чтобы подготовиться к этой войне, но при мысли, что сейчас придется открывать огонь, человеку становится не по себе. Не от того, что он собирается причинить тем, против кого выступил, но от того, что он собирается причинить себе…

К тому времени, когда день уже кончался и глубокие низины, куда больше не могло проникать солнце, затопило мраком, они забрались далеко в сердце бедлендов. Причудливые скалы. Глыбы известняка, за долгие молчаливые столетия превращенные ветром и дождем в церковные шпили, седла, коленопреклоненных женщин… принявшие формы, подобные видениям из ночных кошмаров… невообразимые и ничего не говорящие разуму формы… И цвета — дикие и буйные, там повыше, куда еще падали солнечные лучи. Древние, величественные опустошенные руины, как будто до сих пор вторящие эхом шагам первопроходцев и хранящие по берегам реки отжившие свое следы истории — торговые посты, форты, пароходные пристани

Черные дрозды, покинув гнезда на недоступных скалах, взмывали в облака. Кое-где на камнях упрямо росли кусты.

Лаудон вел отряд к реке. Когда до нее уже оставалось недалеко, он дал сигнал остановиться, и они обмотали коням копыта специально припасенной мешковиной. А потом снова поднялись в седла; люди — призраки, едущие по призрачному миру…

Через полчаса Фрум спросил:

— Куда именно ты нас ведешь?

— К старой дровяной пристани у Замковой Излучины, — сказал Лаудон.

Он выбрал это место чутьем, припомнив случайное замечание, оброненное Джо Максуином, когда они встретились в прерии с месяц назад и остановились покурить и переждать жаркое время дня. Джо уже тогда был связан с Джеком Айвзом и не делал из этого особого секрета. Он упомянул в разговоре дровяной склад, и это упоминание застряло в памяти Лаудона, хотя сейчас ему казалось, что как-то это нечестно — воспользоваться словами Джо, чтобы обрушить смерть на его товарищей. Но, если рассматривать это как военные действия, тогда все честно и справедливо.

Вскоре он натянул поводья и поднял руку:

— Лучше тут остановиться.

Они приехали сюда одним из узких овражков. Спешились и стояли небольшими группками, держась близко друг у другу и разговаривая вполголоса. Он знал, что их заставляет хранить тишину — тот же запашок тревоги, из-за которого у Олли Скоггинза такой озабоченный вид. Вот что встревожило их во время обеда, когда приехала домой раненая Элизабет, — мысль об облаве. Но не трусость сделала их такими тихими. Он это знал, потому что их чувства были его чувствами, и он их мог понять.

Он вытащил свой шестизарядный револьвер и осмотрел его. Револьвер был инструментом его профессии [13], но ни у кого здесь не чесались руки, чтоб немедля пустить его в ход против другого человека. Он отошел в сторонку, взобрался по склону оврага до гребня и залег наверху. Отсюда были видны все окрестности. Внизу извивалась река, ленивая и грязная; за рекой поднимались скалы — почти от самой воды; глыбы белого песчаника выглядели, как старинная крепость с башнями и окнами, отблескивающими в последнем свете дня.

Ближе, по эту сторону реки, тянулась открытая полоса, где располагался старый заброшенный дровяной склад, служивший в свое время, когда движение по реке было более оживленным, для снабжения пароходов топливом. Большинство крупных тополей и ив вдоль Миссури в этом месте исчезли, но несколько деревьев еще стояло среди высокого кустарника. Ближе к берегу находились бревенчатая хижина, конюшня и большой кораль, все в хорошем состоянии. В корале было много лошадей. Из глиняной трубы хижины поднималась струйка дыма. Старый частокол, в былые времена защищавший лесоторговцев от индейцев, почти полностью обвалился.

В дверях хижины появился человек, и Лаудон прижался к земле. Человек прошел с полсотни шагов до реки, в руке у него было ведро. Он набрал воды и пошел обратно к хижине. Еще двое стояли в дверях, ожидая его. Послышались голоса, далекие и неразборчивые. Все трое исчезли в хижине.

Лаудон услышал сиплое дыхание — это Фрум вскарабкался на гребень рядом с ним. Джесс показал рукой, чтоб Фрум держал голову пониже. Фрум подполз ближе и, прищурившись, тоже принялся осматриваться. Лаудон подумал: интересно, как чувствует себя Фрум, когда схватка так близка.

Фрум спросил шепотом:

— Сколько их там, внизу?

— Видел троих, — ответил Лаудон. — Но их должно быть больше. Вон лошадей сколько! Некоторые — это верховые, для людей, а остальные — ворованные из табунов, я думаю. Вы найдете там своих индейских лошадок, украденных на Прикли.

Фрум хмыкнул.

— Как мы все это сделаем?

— Сейчас уже почти темно. Мы разделимся и двинемся на них. Пошлите часть людей с Олли, пусть они по оврагу доберутся до реки и рассыплются вдоль берега, чтобы отрезать тех, кто в хижине, если они попытаются туда удирать. Еще несколько человек могут окружить это место с юга. А остальные перевалят через гребень и ударят прямо на хижину.

Фрум хмыкнул еще раз и пополз обратно по склону. Лаудон последовал за ним. Солнце скрылось за западными отрогами, в бедленды вползала темнота. Фрум двигался между своими людьми, слышался его негромкий голос. Лаудон узнал высокую сутулую фигуру Скоггинза — он отошел в сторону, с ним вместе еще трое. Грейди Джоунз увел другую группу по овражку в противоположную сторону.

На месте остались Фрум и еще четверо. Донесся сиплый голос Чарли Фуллера:

— Ну что, пошли?

— Нет, — сказал Лаудон. — Подождем. Олли и другим ребятам надо пройти большее расстояние.

Он стоял в надвигающейся тьме, стараясь отгонять. мысли, не думать о другой стороне этого гребня. Он вспоминал утро и свою поездку из Крэгги-Пойнта с Элизабет; это утро казалось далеким-далеким. Он ждал. Он слышал реку; он слышал далекие удары топора — кто-то возле хижины рубил дрова, видно, для печи — пора было готовить ужин. Он подумал, что должен бы проголодаться, но есть не хотелось.

Через некоторое время он поднял руку, повернулся и снова полез на склон.

Когда он добрался до гребня, Фрум был рядом с ним, остальные карабкались следом. Теперь нелегко было разглядеть внизу какие-то детали, но хижина выделялась светлым прямоугольником окна, обращенного в их сторону. Лаудон засек направление на свет и двинулся вниз по склону в ту сторону. Теперь дело было простое: держаться выбранного направления и не останавливаться.

Он слышал, как ломится следом за ним Фрум; он слышал, как из-под ног у других скатываются камешки. Шумно! Слишком шумно! Он ожидал, что сейчас в хижине начнется переполох… но темнота внизу оставалась ненарушенной. Интересно, куда дошли Олли Скоггинз и Грейди Джоунз? Наконец он спустился к подножию гребня и подождал, пока все соберутся рядом. Фрум был возле него; он чувствовал, что Фрума переполняют вопросы, но он не решается задать их, потому что даже шептать было страшно. Лаудон двинулся прямо к хижине и услышал, как Фрум шагает рядом с ним. Да, в мужестве Фруму не откажешь, — подумал Лаудон; он не выпихивает вперед других…

И вдруг кто-то в темноте у хижины окликнул:

— Кто идет?

Лаудон замер. Он вытянул руку, чтобы остановить остальных, надеясь, что люди позади него увидят…

— Кто здесь? — снова требовательно спросил голос. Человек испытывал неуверенность, и от этого вопрос звучал резко. — Отвечай, черт возьми!

Кто-то не выдержал и спустил курок, какой-то нервный тип вроде Чарли Фуллера. Это был выстрел вслепую, без конкретной цели. Свет в хижине мгновенно погас. Человек, который окликал нападающих, испустил крик и бросился бежать; топот его сапог, казалось, несся со всех сторон. Лаудон бросился за ним следом. Вокруг загремели выстрелы — вся команда «Длинной Девятки» была захвачена тем же безумием, которое породило самый первый выстрел. Скалы за рекой отозвались эхом.

— Смотрите, куда стреляете, — крикнул Лаудон, — дураки чертовы!

Люди выделялись на фоне стен хижины более густыми тенями; они вываливались из дверей и бежали к реке. Один из них кричал — Лаудон узнал голос Джека Айвза. Вчерашний гнев вновь проснулся в нем, и в первый раз события этого дня приняли для него личный характер. Он вскинул револьвер и выстрелил на голос.

Бедлендеров здесь человек шесть-семь, — подумал он. Конечно, это не вся банда. Точно их не сосчитаешь — это только тени с ногами. Команда «Длинной Девятки» гналась за ними, со стороны реки донеслись выстрелы. Это, должно быть, группа Олли Скоггинза пытается их отрезать. Теперь только Грейди Джоунз со своими людьми не принимал участие в деле, которое разгорелось вовсю.

— Олли?.. — прокричал Лаудон. И попытался услышать ответ сквозь грохот выстрелов. Действительно Олли отозвался, или это эхо его собственного голоса, отразившегося от скал? Ему показалось, что он услышал, как приближаются люди Джоунза. Он крикнул:

— Эй, ребята, окружите кораль, не пускайте их к лошадям!

Но тут кто-то закричал от реки:

— У них тут лодка!

С юга вынырнули люди, Грейди Джоунз позвал Фрума. За спиной у Джоунза появились остальные. Он спросил:

— Что тут у вас творится?

— Спортачили мы все дело, — сказал Фрум. — Я думаю, они смылись.

Кто-то закричал «Девятка!», чтобы его не спутали. Из тьмы появился силуэт — это был Текс Корбин, работник постарше. Он был в группе Скоггинза. От злости он чуть не плакал.

— У них там ялик был, — сообщил он. — Мы им задали жару, когда они поперли. Одного, кажется, зацепили. Это была банда Джека Айвза, точно!

— Можно зажечь свет, — сказал Лаудон, — теперь без разницы.

На берегу ещё гремели револьверы, но похоже, без всякого воодушевления. Лаудону вдруг показалось, что рот у него набит ватой.

Он на ощупь пробрался в хижину и нашел фонарь. Стекло все еще было горячим. Поднес спичку к фитилю.

В хижине не было ничего особенного — печка, стол, табуретки, разбросанная одежда и снаряжение для верховой езды. Обычно после того, как бедлендеры встречались здесь, они переправляли скот за реку и продавали индейцам виски. В хижине пахло клопами.

Вошел Фрум и огляделся по сторонам. Лицо у него было каменное.

Чуть позже появился Грейди Джоунз.

— Вам надо поглядеть, что мы нашли в конюшне. Целая кипа свежих шкур — сложены, засолены и подготовлены к отправке вниз по реке. Клейма разные, есть и «Письменное Л», и «К в рамке», и «Длинная Девятка», и синглтоновское «Стропило С». А лошади в корале — тоже со всей окрестности, не считая нескольких клейм, про которые я в жизни не слышал. — Лицо у него было перекошено от гнева. — Это гнездо надо было разорить давным-давно!

— Лошадей отведем на ранчо, — сказал Фрум. И оглянулся на Лаудона. — Хорошо сработано, Джесс. Угадал нужное место и вывел нас сюда. Мы тут напортачили, но если что-то сегодня было сделано как следует, то это благодаря тебе.

Он поглядел в сторону двери.

— А где Олли?

Грейди Джоунз подошел к двери и спросил у тех, кто ожидал снаружи. Имя Олли зазвучало то здесь, то там, как без толку перебрасываемый мяч.

Фрум поднял фонарь и сказал:

— Пошли, посмотрим.

И тогда Лаудон понял. Он понял это нутром — было сегодня в Скоггинзе что-то такое, видно было, что Управляющий тоже знает, ну, вот как быки знают, когда опасная буря надвигается. С чего бы еще Олли не присоединился к ним?

Лаудон вышел вместе с другими, Фрум шел впереди, с раскачивающимся фонарем в руке, отбрасывая громадную неуклюжую тень. Река лежала под небом, как черное серебро. Они искали среди прибрежных камней, пока не нашли. Стало тихо, как в пустой церкви. Лаудон увидел то, что освещал фонарь, а потом поднял взгляд на скалистый обрыв за рекой. Теперь эти скалы уже не напоминали замок, это была нависшая над ними громадная тяжесть, черная и угрожающая.

Некоторые мертвые, — подумал Лаудон, выглядят так, будто заснули; но Олли Скоггинз и с виду был мертвым… рот у него приоткрылся, неживые глаза продолжали смотреть. Шальная пуля, выпущенная кем-то из банды Айвза, когда они пробивались к ялику, сделала Олли мертвецом.

Чарли Фуллер сказал:

— Сдается, этой команде нужен будет новый старшой, — пытаясь за напускным цинизмом спрятать что-то, таящееся глубоко в нем. Но потом его голос дрогнул, и он выругался тоскливо:

— Чтоб их черти взяли!..

И повторял эти слова снова и снова.

Кто-то объяснял:

— Не могли мы увидеть этот ялик… вон тот старый тополь на берегу заслоняет… Мы и не знали, что у них есть лодка…

Фрум выглядел спокойно, и Лаудон подумал — неужели он действительно ничего не чувствует?.. Или, демонстрируя выдержку, надеется успокоить окружающих?

— Пожалуй, — сказал Фрум, — надо привести наших лошадей из-за гребня и расположиться здесь до рассвета. Ночью мы уже больше ничего не можем сделать… — Он показал фонарем: — Вот вы двое, заберите Олли отсюда.

Все было выполнено. А потом была долгая ночь, люди, завернутые в одеяла, в хижине и снаружи, и кто-то на страже у речного берега на тот маловероятный случай, если у Айвза хватит дури возвратиться. Звездный свет, беспокойная река, бедленды вокруг, и где-то вдали — воющий койот, одинокий, как Бог.

Ночная бессонница. Люди вертелись в своих одеялах, Лаудон глядел в небо и вспоминал Олли — особенно то, как Олли пришел к нему в спальный барак… Он пришел к Джессу, потому что предстоящее дело было ему не по плечу. Да… ветер коснулся вершины старой сосны…

Он увидел, как пришел день, и смотрел, как просыпается лагерь. Он видел завернутое в одеяло тело, переброшенное через седло Олли, видел, как люди выгоняют лошадей из кораля и сбивают их в табун. Он оседлал свою лошадь, сел в седло и приготовился тронуться вместе со всеми. Вчера он ехал впереди, но показывать дорогу домой никому не надо. Он подумал, сообразит ли Фрум поджечь хижину и конюшню; но когда Фрум этого не сделал, он не стал лезть с советами.

Когда они трогались в путь, Фрум подъехал к нему и пустил коня медленным шагом рядом. У Фрума проступила щетина, глаза были усталые. Он сказал:

— Когда вернемся, забери свои вещи из спального барака, Джесс. Теперь ты — старший объездчик.

— Ладно, — сказал Лаудон и подумал, что должен бы радоваться. Сделан следующий шаг, и что толку подсчитывать затраты, если уже за все заплачено? Какого черта всегда у него остается капля сомнения?.. Он решил, что устал и что только поэтому единственное, что он сейчас чувствует — это опустошенность.

10. БУРЯ СОБИРАЕТСЯ

Управляющий…

Что ж, — пришел к заключению Лаудон, — это — достижение, этим можно гордиться. Управляющий, или же старший объездчик ранчо «Длинная Девятка», где твои приказы выполняют чуть не две сотни людей. Управляющий, с собственной комнатой в большом доме, и Фрум каждое утро обсуждает с тобой дела и с уважением относится к твоим суждениям, и рассчитывает на тебя. А утром, во время завтрака — Элизабет за столом, хотя и не часто, потому что с тех пор, как Фрум организовал школу и она начала учить детей, она обычно остается в школе на ночь, и свет ее окна виден далеко в прерии

У управляющего дел хватает. Лаудону казалось, что его дни насыщены куда больше, чем это можно вообразить Это выглядело примерно так: возьми пару ребят и закрепите эту проволочную изгородь, Грейди; а ты, Билл, — или Пит, или Ленни — отправляйся на Прикли и погляди на лошадей. То надо выкопать колодец, то осмотреть снаряжение перед осенними объездами. Подходит октябрь, и скоро в Майлс прибудет стадо скота для нас. Теперь пора объезжать лошадей. В коралях — гром копыт, всюду жуткая суматоха. Поднимаешься с рассветом, и весь длинный день ездишь, работаешь, беспокоишься о чем-то. Помни, что ты не можешь все сделать сам, научись раздавать работу другим. Докладываешь о делах Фруму и надеешься, что он одобрит, потому что он ведь выбрал именно тебя из всей команды. А кое-кто, вроде Грейди Джоунза, из-за этого смотрит косо, ну как же, он ведь работает здесь дольше. Точно, Грейди в эти дни выглядит довольно мрачно…

Да, такой работой можно гордиться. Куда девались те горькие иронические мысли — что надо было умереть Олли Скоггинзу, чтобы эта работа досталась Лаудону! Человек не должен возражать против того хорошего, что удача подбрасывает на его пути. И когда дела ранчо приводили его в Крэгги-Пойнт в те недели, что последовали после схватки у Замковой Излучины, Айк Никобар сиял от гордости за него. Лаудону было приятно видеть, как счастлив Айк из-за того, что случилось с его старым другом и партнером.

О Джеке Айвзе — ни слуху ни духу с той самой ночи, когда он пробился к речному берегу, оставив среди скал мертвого Олли Скоггинза. Тем не менее, Лаудон держался осторожно. Вокруг «Длинной Девятки» — никакой суеты, никаких неприятностей, но с соседних ранчо — «Письменное Л», «К в рамке», «Стропило С» — все время сообщают о пропажах скота.

Однажды на «Длинную Девятку» приехал Синглтон, хозяин ранчо «Стропило С». Он перекинул ногу через переднюю луку, пощипал свою скудную козлиную бородку и сказал:

— Я не буду долго разглагольствовать. Как насчет того, чтобы объединить вашу команду с моей и провести настоящую облаву? И не так сгоряча, через пень-колоду, как вы устроили у Замковой Излучины.

Фрум стоял на парадном крыльце своего дома, Лаудон — рядом с ним. Фрум сказал:

— Когда придет время, Шэд.

Синглтон сплюнул в пыль.

— Вы с ними выровняли счет, — сказал он. — Человек за человека — Максуин за Скоггинза. Может, вы хотите выйти из игры, сведя баланс? Ну, так вы увидите, что это не получится. Будет пролито еще немало крови. И если мы не дураки, так мы должны ударить первыми.

Синглтон был техасец. Лаудон знал это племя, потому что сам был оттуда родом; сотни таких как Синглтон так и не признали в глубине души поражение при Аппоматтоксе. Когда пастбища техасских равнин после войны оказались объедены начисто, они последовали по стопам Чизхолма и Гуднайта к дальним просторам. Их бородатые лица отражались в водах Боске-Гранде, Симаррона и Йелоустона. Это было воинственное племя, и если дело шло к драке, то они привыкли бить первыми.

Но Фрум покачал головой.

— Я нанесу удар, когда буду готов, Шэд. И не раньше. Вы сказали, что у Замковой Излучины мы сделали дело сгоряча, через пень-колоду. Ну, так в следующий раз я его должен сделать как следует.

Синглтон вставил ногу в стремя.

— Когда-нибудь бедлендеры подстрелят кого-то с нашего ранчо. В тот же день я начну войну. И я рассчитываю, что вы и другие меня поддержите, независимо от того, считаете вы себя готовыми или нет.

Фрум, казалось Лаудону, начал походить на Олли Скоггинза — у него был тот же отсутствующий вид человека, мысли которого постоянно заняты чем-то другим. Может быть, то, что случилось со Скоггинзом, показало Фруму, что война — это палка о двух концах…

Как бы то ни было, губы у Фрума сжались тверже, и он дал Синглтону ясно понять, что «Длинная Девятка» еще нанесет повторный удар. Фрум проезжал могилу Скоггинза не оглядываясь — Олли похоронили на небольшом холме неподалеку от ранчо — но было хорошо видно, что Фрум не забыл…

В первые дни после налета на бедлендеров он держал краденых лошадей, которых они пригнали на ранчо, группами по принадлежности, и велел Лаудону позаботиться, чтобы лошади, принадлежащие соседям «Длинной Девятки», были возвращены хозяевам. Но остальные кони были с дальних ранчо, несколько штук принадлежали армии — откуда-то из дальних фортов, нашлись два клейма из Канады. Эти лошади сейчас гуляли на пастбищах «Длинной Девятки». Лаудон как-то сказал, что, если отправить весточку хозяевам, они смогут, по крайней мере, приехать за своими животными. Фрум кивнул, но, насколько было известно Лаудону, и пальцем не шевельнул, чтобы вернуть лошадей.

Элизабет однажды утром за завтраком заговорила с Фрумом об этом, но дело до сих пор не было сделано.

В эти дни Элизабет тоже была занята, как и Лаудон. Работники перевезли ту обшитую тесом хижину, в ней поставили скамейки для детей и самодельный учительский стол. Еще в хижине была печь и обеденный стол, а в маленькой пристройке с односкатной крышей — кровать, так что Элизабет могла оставаться там на ночь, если не хотела ехать три-четыре мили до ранчо. Фрум сначала был против, опасаясь, по-видимому, Джека Айвза и бедлендеров. Но по мере того, как время проходило без происшествий, Элизабет все чаще и чаще оставалась в школе. Лаудон, проезжая мимо днем, слушал гул голосов, или получал непривычное удовольствие, наблюдая, как трое-четверо детишек, взгромоздившись на какого-нибудь скакуна-пенсионера, направлялись по домам. По ночам, когда Элизабет не возвращалась на ранчо, Лаудон иногда выезжал туда, откуда мог видеть свет в ее окне.

В одну из таких ночей, вернувшись в кораль, он обнаружил ожидавшего его Текса Корбина.

— Фрум хочет тебя видеть, — сказал Корбин.

Поставив коня, Лаудон направился к дому и нашел Фрума в большой гостиной у камина, там, где стоял Скоггинз в ту ночь, когда Элизабет приехала на «Длинную Девятку». Воспоминания об этой ночи были так сильны в Лаудоне, что он даже припомнил запах кофе, который они тогда пили.

Фрум развел в камине небольшой огонь; вечера уже стали холодными. Он оглянулся, улыбаясь:

— Ну что, Джесс, все хорошо?

Лаудон кивнул.

— Садись, — пригласил Фрум и показал на кресло, но Лаудон предпочел постоять. Фрум поиграл часовой цепочкой, потом сказал: — Я присматривался к Грейди Джоунзу как к возможному управляющему на случай, если нужда возникнет. Может быть, работники это заметили. И, может быть, ты удивляешься, почему вместо него я поставил тебя…

Лаудон пожал плечами.

— У вас долгое время были бедлендеры на уме. Я в их числе никогда не был, но у меня был друг среди них. Только потому я догадался, что мы можем найти их на дровяном складе. Может, вы подумали, что-то, что я знаю, поможет делу.

Фрум кивнул.

— Отчасти это справедливо. Нам все еще предстоит провести большую облаву, но уж, конечно, не этот глупый вояка Синглтон станет решать, когда это сделать. А что касается должности управляющего, то я гляжу дальше этого дела. Ты, Джесс, хочешь вырасти, чего-то достичь. А Джоунз… он сперва позаботится о себе, а потом уж о «Длинной Девятке». Верно?

— Джоунз — хороший работник.

— Ну, а ты — хороший управляющий. Я думаю, мы и дальше будем ладить.

Лаудон снова пожал плечами. По ночам его мысли вновь и вновь возвращались к тому же вопросу — почему Фрум выбрал его, и он не мог сказать наверняка, что знает правильный ответ; он и сейчас этого не знал. Один раз он выступил против Фрума — в тот день, когда отпустил на волю лошадь Максуина, и до сих пор не был уверен, что Фрум это простил. Но вскорости после этого Фрум назначил его управляющим. Может ли быть, чтоб этот человек боялся его, Лаудона? Или просто Фрум — мудрый человек, который обращает врага в союзника и тем разоружает его? Он не знал… и ему не понравился этот короткий разговор, который внешне никуда не вел.

— Вы из-за этого хотели меня видеть? — спросил он.

— Нет, — сказал Фрум. — Собственно говоря, дело вот в чем: пришла весть, что для нас прибыло стадо, оно находится в Майлс-Сити на скотоприемном дворе. Старший гуртовщик просил прислать с полдюжины наших людей, чтобы забрать стадо. Большая часть его команды отправится обратно на юг, хотя некоторые хотят остаться в Монтане и приедут на Миссури. Можешь себе подобрать людей из нашей команды, Джесс. Возьми одного, чтоб умел готовить пищу, и еще такого, который справится с табуном лошадей.

— Грейди подойдет, — сказал Лаудон. — Текс Корбин тоже, и Пит Уикс. Ленни Хастингс и Пол Грант.

— Я бы лучше оставил Грейди здесь, — сказал Фрум. — Он временно побудет за старшего, пока ты будешь в отъезде. — Он задумался. — Вот что я тебе скажу… Поезжай-ка завтра к Латчеру и попроси Клема поехать с тобой в Майлс. Тогда мы сможем послать на одного человека меньше с «Длинной Девятки».

— Да, конечно, — сказал Лаудон.

Когда он на следующее утро направился к Латчеру, путь его лежал мимо школы. Он проехал совсем близко, так что слышал детские голоса, сливающиеся в песне, но не остановился. Он добрался к Латчеру после полудня, рассказал Клему о просьбе Фрума и получил его согласие. Латчер пообещал приехать на «Длинную Девятку» завтра пораньше. Джесс немного перекусил. Адди подавала ему, но говорила мало. Он был рад возможности уехать и двинулся вверх по склону.

Забавно, но даже земля выглядит иначе с тех пор, как Он стал управляющим. Теперь он видел в ней пастбище для откорма скота, который сейчас ждет в Майлсе, и других стад, которые прибудут позже. Корова, пасущаяся на траве, — это не просто удовольствие для глаз; это единица в бухгалтерских книгах Фрума; это — гарантия будущего. Мертвая белизна бизоньих костей печалит людей вроде Айка Никобара, но умный человек глядит вперед, а не назад…

На обратном пути его захватил дождь — сначала россыпь капель, прибивших пыль, а потом такой ливень, что Лаудону пришлось поскорее отвязать дождевик, прикрепленный за седлом. Из-за дождя сумерки спустились рано, и он ехал на юг, позволив лошади самой отыскивать дорогу. Гремел гром, молнии заливали мир белым как мел сиянием. Хороший крепкий дождик, холодный, как поздней осенью.

Дождь все еще полоскал, когда он заметил свет в окошке школы. Он поехал в ту сторону и спешился. Работники с ранчо соорудили навес для конька Элизабет, и под ним нашлось место и для его лошади. Он побежал к школе. Гром раскатился как раз в тот момент, когда он постучал в дверь, но, кажется, он расслышал, как Элизабет крикнула:

— Кто там?

Он настоял, чтобы она держала при себе револьвер, и вспомнив об этом, поторопился назвать свое имя. Дверь открылась, он, пригнувшись, вошел внутрь. Стащил с себя дождевик, бросил на скамейку. Снял шляпу и дал воде стечь на пол у себя под ногами.

Потом улыбнулся Элизабет:

— Ну и вечерок!

Лампа стояла на ее учительском столике в дальнем углу. Снова сверкнула молния, озарив комнату синим светом, таким ярким, что все в ней стало резким и отчетливым — скамейки, стол, печь — а потом грохнул гром, и пламя лампы заколыхалось.

Элизабет сказала смущенно:

— Я так рада, что вы приехали. Я боюсь грома и молнии, когда я одна. Глупо, правда?..

— Не думаю. Вот я сам — боюсь змей, любых, даже дохлых. — Он подошел к печи и протянул руки к теплу; она двинулась за ним и стала рядом.

— Как ваше плечо? — спросил он.

— Все еще побаливает.

Он огляделся по сторонам.

— Не думал я, что вы в такую ночь останетесь здесь.

— Я пережидала, — объяснила она, — надеялась, что дождь поутихнет.

— Фрум должен был послать кого-нибудь за вами.

— Нет, — сказала она. — Он знает, что я не хочу никакого особого обращения, ничего такого. А, кроме того, мне тут лучше.

Что-то в ее голосе вызвало в нем большее любопытство, чем сами слова. Он знал, что между ней и Фрумом стоит какая-то преграда. Когда они встречались за завтраком, оба беседовали друг с другом чертовски вежливо, но все равно вид у них был, как у двоих людей с револьверами в руках. Интересно, подумал он, эти напряженные отношения начались в тот день, когда был сделан налет на Замковую Излучину, когда Элизабет стояла посреди двора и перед всей командой бросала Фруму обвинения, что он использует ее рану как повод для облавы на бедлендеров? Вспоминает ли она Олли Скоггинза, что лежит сейчас под земляным холмиком?.. Или, может, стена между нею и Фрумом выросла задолго до этого? Он вспомнил, о чем думал в тот день, когда сидел в Крэгги-Пойнте с Айком Никобаром и разговаривал про Джо Максуина… он тогда подумал, что у девушки могут быть свои собственные тревоги, связанные с Фрумом…

Он заглянул ей в лицо.

— Фрум — человек хороший.

— В самом деле? — Она села на скамейку, оперлась подбородком на ладони и уставилась на печь. Огонь танцевал, выбиваясь в щели вокруг конфорок.

Лаудон сел рядом с ней. И спросил без обиняков:

— Что вас грызет?

— Эти лошади, которых он до сих пор задерживает. Он ведь еще не известил владельцев?

— Думаю, что нет.

— Разве это не то же самое, что украсть их?

Он мысленно повернул этот вопрос так и этак.

— Ну, если вы так на это смотрите… Монтана — это целая страна, такая большая, что дела тут делаются медленно, если сравнивать с теми местами, откуда вы приехали. Дело Фрума — думать о «Длинной Девятке». А все остальное — во вторую очередь. Когда-нибудь он найдет время послать меня или еще кого из ребят, чтоб известить тех ранчеров.

— Не знаю… — сказала она

Она выглядела усталой, и он подумал, что работать учительницей, видно, куда тяжелей, чем можно бы подумать. Объезжать это стадо ребятишек может оказаться делом нелегким.

Дождь барабанил по крыше; ровный стук и идущее от печи тепло убаюкивали, и ему хорошо было просто сидеть, ничего не говоря. Он думал, почему так покойно просто быть рядом с ней… но одновременно ощущал какое-то разочарование. Он вспомнил, какой она была на борту «Красавицы Прерий» — такая быстрая, грациозная, но, в то же время, проглядывало в ней этакое озорство, видно было, что она может и повеселиться, если даст себе волю. Он надеялся, что, когда они познакомятся получше, она будет чаще оборачиваться к нему и этой стороной. А вместо этого она становилась все угрюмее. С каждой неделей жизни на ранчо. И он чувствовал себя обманутым.

Она проговорила — мягко и задумчиво:

— Дождь… На всем свете дождь…

Снова полыхнула молния, залив белым сиянием дальние углы, вслед за ней ворвалась тьма и гулко ударил гром. Он почувствовал, как ее руки неистово обвились вокруг него, и крепко прижал ее к себе. Против воли он начал искать ее губы, мягко и нежно. Скользнул по ее щеке своими губами. Она попыталась оттолкнуть его, упершись руками ему в грудь. Он больше не пытался поцеловать ее, но из рук не выпустил. Она вздохнула.

— Если… — сказал он, — если что-нибудь тебя будет тревожить, а я смогу помочь, позови меня.

— Нет, — сказала она. — Я подумала было, что могу на это рассчитывать. Но он с тех пор купил тебя — управляющим сделал…

Он покачал головой:

— Ерунда, не вижу, какой ему смысл…

— Только потому, что ты знаешь его совсем не так хорошо, как тебе кажется.

У многих есть какой-нибудь свой пунктик, — подумал он, — у нее это — недоверие к каждому шагу Фрума. Знавал он когда-то человека, который был разумным и уравновешенным, не хуже других, пока дело не доходило до религии. Он убивал все свое время на то, что писал на скалах стихи из Писания, а его жена и дети сидели голодные…

Он сидел в темноте, обнимая Элизабет, а сам думал об этом человеке.

Наконец он понял, что дождь утих. Мягко отпустил ее и поднялся.

— Пора мне, — сказал он. — Я завтра с утра пораньше выезжаю в Майлс… — Ему было неловко. — А что я говорил… насчет помочь тебе… все так и есть…

Она тоже поднялась. Она казалась ему несчастной, ему захотелось обнять и утешить ее… но он уже попробовал раз — и обжегся Нечего лезть в ее отношение к Фруму. Но, черт побери, ее недоверие не может иметь никаких оснований! Он ждал, что она скажет что-нибудь, но она молчала, и он повернулся к выходу. Взял дождевик и шляпу, встряхнул. Сказал:

— Спокойной ночи.

И уехал прочь, ощущая, что сегодня подошел к ней ближе чем когда-либо, но как-то получилось, что они в результате оказались разобщены сильнее, чем после того, как он тогда так грубо поцеловал ее на пароходе…

11. НА ТРОПЕ

Это был день шалфея, бесконечные мили шалфея, крепко пахнущего после ночного дождя; они ехали вшестером сквозь этот запах… В полдень остановились на Бокс-Элдер-крик, во второй половине дня оставили позади реку Масселшелл. А теперь они сидели у вечернего костра. Лаудон слышал скворчание бекона на сковородке, вдыхал великолепный аромат кофе и чувствовал себя усталым и довольным. Ночное небо было чистым, дым от костра поднимался прямо вверх. Устанавливается хорошая погода, и, если повезет, то завтра вечером они остановятся на Воскресной Речке. А на следующее утро будут в Майлс-Сити принимать это техасское стадо…

Пока что все шло хорошо сверх всяких ожиданий. Правда, этим утром они наткнулись на компанию индейцев-кри, которые клянчили пищу и табак, но серьезной опасности это не представляло. Кучка оборванных краснокожих, изрядно голодных с виду, вспоминал теперь Лаудон, сбежавших от правосудия королевы после подавления восстания Райела прошлой весной в Саскачеване [14]. Но эти сегодняшние кри не очень-то походили на революционеров — просто люди, которым за последнее время нечасто случалось поесть. Четверо или пятеро мужчин, несколько скво и папусов [15], и на всех — лишь одна винтовка.

Небольшая команда Лаудона путешествовала налегке. Они ели мясо антилоп, которых удалось подстрелить по дороге, но с собой захватили из дому бекон и хороший запас табака. Сложность была в том, что для скотоводов все индейцы — как колючка в боку, но эти кри были связаны кровными и племенными узами со здешними монтанскими племенами черноногих — «бладами» и гро-вантри [16] — и потому блуждали повсюду. Пасшийся в прерии скот давал им пищу, конокрадство их развлекало. Но обращения ранчеров к военным за помощью тонули в потоке жалоб и бумаг, так что люди были настроены взяться за ружья и решить дело на свой лад.

Так что Лаудон не испытывал никакого удовольствия, повстречав этих жалких краснокожих. В конце концов, индеец есть индеец, и небольшая разница, это беженец из Канады или молодой воин из резервации здесь, в Монтане. Но все же было что-то в этих женщинах с непроницаемыми лицами, этих немигающих, черных как башмачные пуговки глазах детишек из встреченной утром группы, что-то, тронувшее Лаудона. Черт побери, когда у тебя брюхо набито хорошей кормежкой, нелегко оставаться слепым и не видеть голода на чужом лице! И все-таки это была не его еда, а «Длинной Девятки» — и он колебался. А пока он пытался принять какое-то решение, Текс Корбин сказал:

— Фруму не понравилось бы» если б мы кормили этих попрошаек.

Корбин был техасец, с техасской памятью на этих дьяволов-команчей. Лаудон тоже унаследовал все это; но в нем жило более свежее, острое воспоминание от разговора с Элизабет прошлой ночью в школе — ее недоверие к Фруму. Так что замечание Корбина вызвало в нем обратную реакцию.

— А-а, к черту Фрума, — сказал Лаудон, — мы можем поделиться с ними беконом и несколькими пачками «Клаймэкса».

Кажется, Текс не поставил ему это в вину… и вроде не такой он, чтобы по возвращении побежать к Фруму и донести ему, как его мягкотелый управляющий пожалел этих вонючих вороватых индейцев. Текс — не того покроя человек. Этот чиряк Грейди Джоунз, злящийся, что у него должность из-под носа уплыла, этот мог бы. Но не Текс… Вот он раскладывает бекон по мискам, а остальные придвинулись поближе и донимают его шуточками. Все — кроме Клема Латчера.

Черт побери, вот уж действительно Латчер не на месте в этой компании! Нету в нем первобытной, буйной радости жизни, как в Тексе Корбине, Пите Уикзе, Ленни Хастингсе, Поле Гранте. Последние трое — молодые, они жизнерадостны по годам… но дело не в возрасте, потому что они были знакомы и схожи с Тексом Корбином, да и с Джессом Лаудоном, тем, что родились на границе. Здесь не место людям с мягким лицом и глазами собаки, выгнанной на дождь. Вся беда с Клемом — что он бесцветный хоть снаружи, хоть изнутри, ни рыба, ни мясо, просто занудный долговязый тип, прочитавший слишком много книжек. И пытающийся жить с женщиной, у которой, по его мерке, слишком горячая кровь. Но на тропе — человек что надо, никогда не станет бурчать, что не его очередь принести ведро воды или на лошадей поглядеть. И все же нет в нем крепкой основы, настоящего дуба.

«Черт, — думал Лаудон, — но ведь этот парень — мой друг…» И ему становилось стыдно за те презрительные мысли о Клеме, которые только что вертелись у него в голове. Только как можно быть подлинным другом человеку, который вызывает в тебе жалость? Можно ли быть привязанным к человеку, которого ты жалеешь — ведь жалость убивает уважение. Кстати, если подумать, то ведь именно потому, что пришлось ему перезимовать с Клемом, он пользовался в мыслях такими словами, каких не услышишь в ковбойском бараке.

Ужин съеден. Люди сворачивают себе сигареты, вытягиваются у огня поудобнее. Кому-то хочется узнать про стадо, которое им предстоит гнать домой.

— Три тысячи голов техасского скота, — объясняет Лаудон. — Фрум это мне утром сказал. Стадо сухое. Коровы и телята. Месяц уже в пути.

Пит Уикз сказал:

— Хоть то хорошо, что они будут слишком усталые, чтоб бросаться наутек, если дождевик скрипнет.

Огонь угасал, осталась лишь россыпь красных углей. Мягкий ветерок скользил над землей, в небе стало больше звезд. В темноте смутными силуэтами виднелись лошади, привязанные к колышкам. Люди начали зевать. Лаудон сказал:

— Пора на боковую, ребята. Светает рано.

Друг за другом они послушно заворачивались в одеяла, все, кроме Латчера, который набил трубку и ушел куда-то во тьму. Лаудон смотрел, как моргает, угасая, огонь, а потом, подчинившись какому-то внутреннему толчку, поднялся и пошел мимо лежащих людей, мимо привязанных лошадей… Он нашел Клема, который глядел на северо-запад, через все эти пройденные ими мили… Клем стоял, сложив руки, трубка его погасла.

— Славная ночь, Клем, — сказал Лаудон.

Латчер безразлично кивнул.

Джесс спросил отрывисто:

— Клем, скажи, что за человек Фрум? — и, задавая вопрос, понял, что именно за этим он сюда и пришел.

Латчер сначала как будто не услышал его, но потом Лаудон понял, что он обдумывает ответ. Наконец Латчер ответил:

— Не могу сказать с уверенностью, Джесс. Да, большой человек… Но меня тревожит вопрос: большой — но хороший ли человек? Он построил большой дом. Зачем — потому что ему такой нужен? Или потому, что хочет произвести впечатление на соседей? У него много книг. Он их читает или просто хочет выглядеть ученым человеком? Понимаешь, все это можно истолковать двояко. А теперь он собрался вывести бедлендеров. Что он сам получит от того, что возьмет закон в собственные руки? Ты можешь припомнить, я уже когда-то задавал этот вопрос, тогда, на пароходной пристани…

— Да, — сказал Лаудон. — Я помню. Послушай, что тебя пугает, Клем?

— На границе порядочные люди устанавливают свои собственные законы, потому что у них нет выбора. Так было в Калифорнии на приисках после золотой лихорадки сорок девятого года. Так было в Баннаке и в Калифорния-Сити больше двадцати лет назад, а в округе Джудит — в прошлом году. Со временем на смену суду Линча приходит настоящий закон. Но до тех пор, пока человек может повесить другого человека ради общего блага, то что удержит его, чтоб не повесить еще кого-то просто потому, что это — его личный противник? Понимаешь, самозванный судья может быстро сообразить, как легко и просто избавиться от оппозиции…

Лаудон кивнул.

— И тогда Фрум может выбрать либо один путь, либо другой…

— Это — большая страна, Джесс, она добра — и в то же время жестока. Добра, потому что обещает многое и дает много возможностей человеку, достаточно сильных, чтобы выдержать испытание. Жестока потому, что здесь нет никакого закона, кроме того, который устанавливаем мы сами, и жестокость земли порождает жестокость в человеке. Кто скажет, что сделает эта страна с человеком — возвысит или сломает?

— Мне важно знать, возвысит ли она меня, Клем. Или — сломает…

И снова Латчер задумался.

— Не уверен, что смогу ответить на этот вопрос, Джесс. Я был рад, что ты накормил этих голодных индейцев, хотя Корбин и напомнил тебе, что такой поступок не понравится Фруму. Когда ты позволяешь себе быть самим собой, ты хороший человек.

Лаудон спросил:

— Ты думаешь, он назначил меня управляющим, чтобы откупиться?

Латчер пожал плечами.

— Кто знает? Может быть, дом такой большой, потому что он собирается когда-нибудь завести семью. Может быть, в доме есть книги, потому что он любит читать. Может быть, когда последний бедлендер будет повешен, он спилит дерево, служившее виселицей…

Оба замолчали. Почувствовав, что все уже сказано, Лаудон повернулся, чтобы уйти.

— Пора нам уже укладываться, Клем.

— Да, — сказал Латчер, но не двинулся с места. Он наконец заметил, что трубка погасла, раскурил ее и сильно затянулся. В этот миг лицо его обрисовалось рельефно — изможденное, одинокое, задумчивое. Опять он сложил руки и стоял, глядя на северо-запад, через огромное расстояние, и теперь Лаудон знал, что он глядит туда, где на излучине реки стоит дом и женщина ждет его — на свой лад, как умеет. Теперь он знал, что погнало Латчера одного в ночь, знал, какие сомнения терзают Латчера… и он подумал: интересно бы знать, как проводит время в этот вечер Джек Айвз.

Он почти уже сказал «Мне очень жаль, Клей», но вспомнил, о чем думал у костра — что дружба не может основываться на жалости. Так что он сказал только «Спокойной ночи» и направился туда, где спали люди.

Жарко, — думал Фрум. — Слишком уж жарко, если вспомнить, как лило прошлой ночью; но теперь воздух неподвижен, а одеяла, которыми он укрыт, лежат тяжким грузом. В открытом окне спальни — ни дуновения ветерка; занавески висят неподвижно. Спать ему не хотелось, хотя он и поднялся рано, чтобы взглянуть, как Лаудон и его люди выедут в Майлс-Сити. Десяти еще нет — но ему казалось, что он валяется здесь уже часов двенадцать.

Он отбросил одеяла, опустил ноги на пол и поднялся. Длинная ночная рубашка вызывала раздражение, какой-то зуд, и он сбросил ее. Он стоял, обнаженный, посреди спальни, один во всем доме. Может быть, пойти в гостиную, разжечь лампы и почитать? Нет, не то настроение… Он начал одеваться. Глотнуть свежего воздуха — вот что надо, — сказал он себе.

Он вышел наружу. Луны не было, на всем небе — лишь пригоршня звезд. К нему неслышно подошла собака и ткнулась носом в руку, но он оттолкнул ее.

— Уйди, ляг на место, — резко сказал он. И сам удивился своей раздражительности.

Пошел к коралю. Поглядел в ночную тьму, подумал, где, интересно, ночуют сегодня Лаудон и его люди. Лаудон понемногу становится дельным управляющим, — отметил он; но, стоя здесь, у ворот кораля, он отчетливо увидел, как Лаудон выпускает лошадь Джо Максуина, к его раздражение возросло. Черт побери, надо было в тот день обойтись с Лаудоном круче. Но теперь это — дело прошлое, нечего травить душу. Лаудон доволен своей должностью, хотя в это утро он не выглядел таким уж довольным — просто выслушивал его приказы, кивал и был скорее мрачным. Хотя не таким угрюмым, как Клем Латчер.

Латчер, который оставлял жену одну на маленьком ранчо к северу отсюда.

Фрум вошел в кораль, снял со столба веревку и заарканил свою верховую лошадь. Быстро оседлал ее. Вывел лошадь из кораля и закрыл ворота. Тут из темноты появилась чья-то фигура и донесся Голос Грейди Джоунза:

— Это вы, мистер Фрум?

— Тебе что, не спится? — спросил Фрум.

— Да вроде как услышал какую-то возню тут… — Джоунз стоял достаточно близко, чтобы Фрум смог рассмотреть, что он едва натянул штаны поверх белья. — Собрались проехаться, а?

— Лучше, чем ворочаться в постели.

— Вы хотите уехать один?

Фрум кивнул.

— Думаю, доеду до школы, взгляну, не светится ли у племянницы… — Хотел бы он сейчас видеть лицо Джоунза получше. Выступающие скулы, кожа довольно смуглая — настолько, чтобы навести на мысль о капле индейской крови. Говорит этот человек немного, но Фрум припомнил слухи о нем, намеки, что, мол, приходилось ему слышать совиный крик [17]. Что ж, надо быть человеком неробкого десятка, чтобы идти против закона. Может, все-таки надо было сделать управляющим Джоунза.

— Иди обратно спать, Грейди, — сказал он. — За меня не беспокойся.

Но когда он отъехал достаточно далеко, чтобы уже свернуть к школе, он не тронул повода, лишь покосился в ту сторону, чтобы убедиться, что в хижине темно. Проехав школу, он поднял коня в галоп. Еще в корале он знал, куда направляется; эта женщина снова была у него в мыслях. Когда-то он сказал себе, что должен обходить ее подальше, но после того бывали ночи, когда он изнемогал от необузданной работы воображения… выбросить их из головы значило лишь загнать огонь глубже, и он снова вырывался из-под земли, как в эту ночь. Вот так он решился.

Признав это, он заодно признался себе, что думал об этой женщине, когда позавчера вечером посоветовал Лаудону нанять Латчера на этот перегон из Майлс-Сити. А почему бы нет? В конце концов, с Латчером считаться нечего. Да если бы Латчер действительно стоил своей жены, то Фрум, добравшись до цели своей поездки, нашел бы дверь закрытой и запертой на все замки и засовы… запертой именно от него.

Когда он добрался до темного дома у подножия склона, дверь действительно была закрыта, и собака во дворе яростно лаяла. Фрум спрыгнул с седла и целую минуту успокаивал пса. Потом привязал лошадь к воротам кора-ля. Он слышал запах реки; бриз пролетал над водой, пересекал двор ранчо и касался его лица, и он понял, что весь потный. Проклятая собака!..

Он подошел к двери и постучал. Он услышал, как она отозвалась:

— Войдите!

Он открыл дверь и ступил в темноту единственной комнаты. Он помнил, где какая мебель стояла, и различил на кровати смутный силуэт хозяйки — она сидела, выпрямившись. Звездный свет проникал через маленькое окошко. Он пересек комнату и остановился у кровати; она подняла к нему глаза, слегка улыбнулась и протянула руки.

Сказала со вздохом:

— Я ждала до одиннадцати, а потом погасила свет и легла.

Выходит, она знала, что он приедет? Вместе с этой мыслью какой-то последний страж у него в мозгу про шептал, что — когда-нибудь ему придется узнать, какова будет назначенная ею цена. Неважно; он достаточно ловкий человек, чтобы выйти с прибылью из любой сделки, когда до нее дойдет дело. Тогда… а пока — не до того Он присел рядом с ней, обвил ее руками и забыл обо всех сомнениях и делах…

12. ГОРОД СКОТОВОДОВ

И еще один день пути оставил позади себя Лаудон. Он стоял в сумерках перед дверью платных конюшен, а вокруг него бился пульс Майлс-Сити — улицы залиты яркими огнями, непрерывной музыкой звучали шпоры, когда люди проходили мимо. В городе в эти дни было полно гуртовщиков. Люди на главной улице, люди на боковых улочках. Кладовки во всех платных конюшнях завалены до потолка спальными скатками и чепсами ковбоев, а люди, Бог знает сколько времени проведшие на тропе, прополаскивали глотки от пыли в салунах или резались напропалую в игорных залах перед новой и опасной дорогой. Кто-то отправится сухим путем в Техас верхом на своей лошади, кто-то поедет в Чикаго вместе с партией мясного скота. Ну, а пока что они пытались вознаградить себя за бесконечные дни в дорожной пыли. Лаудон тоже распустил свою команду — пусть погуляют.

— Только помните, что мы погоним скот к «Длинной Девятке» завтра с рассветом, — сказал он им.

— Братцы, но сколько же сегодня скота, какая чертовая уйма коров в скотопригонных загонах вдоль Йелоустона! Двенадцать тысяч голов, — сказала Лаудону, — большинство с юга — из Техаса и Старой Мексики, хотя был скот и с Запада, из Вашингтона, Орегона и Айдахо.

Лаудон нашел старшего гуртовщика, пригнавшего стадо для «Длинной Девятки», и посовещался с ним. Этот перегонщик был тощий мужик, бородатый, пропахший пылью и потом за многие мили пути. Лаудон ощутил, что они друг другу сродни. И подумал о Техасском Тракте. Строящаяся империя движется на запад, говорили некоторые историки. Но они ошибались, как заметил Клем Латчер в разговоре у костра вчера вечером. Судьба ведет на север, на север от техасских истощенных пастбищ, на север от опустошения, произведенного войной, войной, после которой прошло уже двадцать лет, но которая все еще не окончилась в сердцах у некоторых людей вроде Синглтона. Оглядывая море утомленного скота, отдыхающего у Йелоустона, Лаудон понимал, что имел в виду Клем Латчер…

Обсуждая с гуртовщиком неотложные дела, Лаудон ощущал гордость, потому что сейчас он говорил от имени «Длинной Девятки». Перегонщик пообещал, что пятеро из его дорожной команды останутся со стадом до самой Миссури. Инспекторы скота уже выезжали. и произвели осмотр, убедившись, что в гурт не попали чужие, отбившиеся от других стад животные, так что скот будет готов выйти в путь на следующее утро.

Договорившись обо всем, Лаудон повел своих людей обратно в город, мимо форта Кеог, где одетые в форму солдаты сновали туда-сюда.

Люди Лаудона захотели поесть в таком месте, где человек во время еды может держать ноги под столом. Лаудон оставил всю компанию у платных конюшен и сейчас стоял, глядя по сторонам и раздумывая, спит ли когда-нибудь Майлс-Сити. Казалось, бездна времени отделяла это утро от того момента, когда они остановились на ночевку у Воскресной Речки. Черт побери, да ведь они тогда видели в сумерках бизонов, голов двадцать, последние остатки великих северных стад. Это заставило Лаудона вспомнить об Айке Никобаре, который все не мог понять, что стало с бизонами. Интересно если бы Айк увидел этих несколько голов, был бы он рад или стал еще грустнее, вспоминая, как когда-то страна была черна от бизоньих стад?

Ладно, что толку торчать здесь и предаваться пустым раздумьям об Айке и бизонах… Он пошел в мануфактурный магазин Оршела и купил себе пару хороших калифорнийских штанов. Лаудон попросил, чтобы штаны завернули — он вовсе не собирался трепать их на обратном пути. Он будет одевать их по особым случаям… и подумал об Элизабет. Он часто думал о ней после отъезда с ранчо. И вдруг с изумлением осознал как ему не терпится вернуться обратно и снова увидеть ее.

В Майлс-Сити нет закрытых дверей. Время обильной жатвы для кабатчиков и игроков, и они работают день и ночь. Проходя мимо очередных открытых дверей, Лаудон заметил людей, сидящих четверками вокруг столов, и бородатого хозяина игорного зала. Поравнявшись еще с одним салуном, Лаудон завернул туда. Под серо-голубой пеленой табачного дыма люди суетились безостановочно, их голоса сливались в ровный гул, сквозь который прорывалось щелканье покерных фишек, Лаудон протолкался к бару и остановился, ожидая, пока его обслужат. Мокрый от пота лоб бармена блестел. Лаудон спросил:

— Что, друг, загоняли тебя?

— Ковбой! — сказал бармен. — Вот уже неделю я не хожу на ужин, мне его сюда приносят! Надеюсь, на следующей неделе у меня выдастся случай слопать всю эту жратву, что накопилась… Что будешь пить?

Лаудон взял виски, но выпить не торопился. Ему хотелось не столько спиртного, сколько вкуса возбуждения этого места, этого города, этой ковбойской столицы Севера. Какое-то время он наблюдал за барменом и думал, каково это — быть барменом. Одна и та же работа каждый день, но новые лица позволяют отличить один день от другого.

А-а, пустые это все мысли. Лаудон подумал, что изрядно устал, и пора уже возвратиться в конюшню и растянуться на сеновале. К тому времени, когда они сюда прибыли — уже под вечер, все комнаты в гостиницах города были забиты… Он огляделся по сторонам, надеясь заметить кого-нибудь из своих людей. В своей жизни он много времени провел в одиночестве; но иногда, как сейчас вот, появлялась в нем потребность в других людях, чтоб было с кем дружить — или хотя бы чокнуться стаканами. Он вспомнил, как веселились они в Майлсе с Джо Максуином. А потом заметил в дальнем углу Клема Латчера — тот без особого интереса наблюдал за игрой в покер. Свет падал на выступающие скулы худого лица, превращая его в череп с черными глазницами.

Через толпу к бару протиснулся ковбой и устроился рядом с Лаудоном. Это был Чип Маквей, один из наездников Синглтона.

— Далеко забрался от дома, Чип, — сказал Лаудон.

— Я тут представляю своего босса, — сказал Маквей. — Он, черт побери, тоже ждет прибытия скота, Джесс.

Маквей был молодой парень, с копной соломенных волос, которые всегда торчали из-под шляпы. Сегодня лицо у него было серьезное: парнишка чувствовал себя важной персоной из-за новости, которая распирала его.

— Я слышал, что ты здесь. Искал тебя повсюду. Джек Айвз в Майлсе, Джесс.

Как ни странно, первая мысль, которая пришла Лаудону в голову, была та, что Клем Латчер понапрасну беспокоился об Адди, как, мол, она там поживает… в тот вечер, когда они сделали первую ночевку, и Клем стоял вдали от костра, глядя в темноте на северо-запад. Потом Лаудон ощутил, что подступает старый гнев, но как-то, кажется, его это не очень затронуло. Устал, — подумал он, — Слишком устал, чтобы обеспокоиться по-настоящему.

Он попытался разобраться в своих чувствах к Джеку Айвзу и нашел, что может разделить их на две части. Одна часть — это его личная злость, родившаяся в тот День, когда была ранена Элизабет, а сам он отбивал атаки Айвза, прячась за грядой скал; вражда другого сорта происходила оттого, что Айвз был бандит-бедлендер, а он, Джесс Лаудон — старший объездчик ранчо «Длинная Девятка».

— К черту Айвза, — сказал он. Ему было немного любопытно, зачем Айвз приехал сюда, но не так уж это важно. Город побольше, чем Крэгги-Пойнт, чтоб найти забаву получше? Сменить женщин, чтоб удача лицом повернулась? Лаудон подумал о мертвом Олли Скоггинзе, и голос его стал резче. — Пошел он к черту, этот Айвз! — снова сказал он.

— Все равно, — бодро отозвался Маквей, — я сегодня вечером от тебя не отлипну.

Лаудону захотелось рассмеяться. Синглтон сам изрыгал огонь, этакий вояка, и опалял души тем, кто на него работал. Или просто такой мальчишка, как Маквей мечтает о приключениях, какая бы мрачная тень от них не падала? Когда ты молодой, ты как будто сошел со страниц дешевого боевичка, сочиненного Недом Бантлайном…

Лаудон поднял рюмку и опрокинул виски себе в глотку.

— Я собираюсь поспать на сеновале. Может, увидимся на тракте, Чип.

— Я от тебя не отлипну, — твердил свое Маквей.

— Ну, тогда пошли, — сказал Лаудон.

Клем Латчер отошел от покерного стола, теперь его нигде не было видно. Лаудон искал его взглядом, когда протискивался к двери. Он вышел на улицу, здесь было темно, но по-прежнему приходилось проталкиваться между людьми — тротуары были переполнены. Он продвигался к конюшне; когда он свернул за угол, толпа поредела. Рядом с ним пыхтел Чип Маквей. А он уже забыл про парнишку — пока тот не напомнил о себе так явно. Лаудон зашагал дальше.

И внезапно ровный пульс Майлс-Сити как будто ударил его по нервам, и он почувствовал, что его уже тошнит от этого города. Да, тут, конечно, все блестит и сверкает, но это такой же дешевый блеск, как от мишуры на платьях девиц, зазывающих тебя из темных дверных проемов. Да, конечно, тут все возбуждает — но это не тот подъем, какой испытываешь, когда на берегу Воскресной Речки встречаешь рассвет, и последние бизоны поднимают косматые головы и втягивают ноздрями воздух, пытаясь почуять свою судьбу. Ему захотелось убраться отсюда. Ему захотелось ехать верхом по просторной прерии под просторным небом. Ему захотелось натянуть эти новые калифорнийские штаны, поехать в школу, сидеть молча рядом с Элизабет и пытаться пробиться к ее душе сквозь это молчание… Он ускорил шаги, еще раз свернул за угол и увидел впереди недавно разбитый парк на берегу Танг-ривер. Высоко в небо поднимались тополя, пахло шалфеем, ночь стала чистой и просторной.

Он повернулся к Маквею и сказал:

— Чип, ради бога, отстань ты от меня — иди обратно и выпей!

И тут прогремел выстрел.

Вспышка огня полыхнула в парке, и Лаудон инстинктивно шарахнулся в сторону. Он упал на одно колено, бросил свой сверток и потянулся за револьвером. Рядом с ожесточением выругался Чип Маквей, а потом грохнул его револьвер — так близко, что у Лаудона заложило ухо. Ну как же, парнишка из боевика Неда Бантлайна! В парке снова полыхнул сноп огня; Лаудон разозлился. Черта с два станет он тут изображать сидящую утку! Он вскочил на ноги и опрометью помчался к парку. Впрочем, бежал он зигзагами и клял себя последними словами за это дурацкое геройство. Ну, кто теперь разыгрывает грошовый боевичок Неда Бантлайна?

Один там человек или двое? В поле зрения промелькнула чья-то тень. Он вскинул револьвер, но этот человек крикнул «Свой!», и он, пораженный, узнал голос Клема Латчера.

Лаудон закричал:

— Клем, дурак чертов, берегись!

Но Латчер уже почти добежал до места, откуда стреляли. Лаудон разглядел вторую темную фигуру. Это был Айвз, стоявший, широко расставив ноги, с револьвером наготове. Револьвер выпалил еще раз, и далеко за спиной у Лаудона пронзительно вскрикнул Чип Маквей. Но Латчер уже бросился в ноги Айвзу, оба упали и боролись на земле. Потом один вырвался и понесся сломя голову к реке. Лаудон не рискнул стрелять. Задыхаясь, он бросился туда, где лежал второй человек, и закричал:

— Клем! Ты не ранен?

— Да нет. Просто тряханул он меня.

Лаудон пронесся мимо него. На бегу он всматривался в темноту, но больше не видел Айвза. Он замер и прислушался, пытаясь уловить топот ног. Что-то он расслышал, но звук был слабый и слишком отдаленный, чтобы, подсказать направление. Опять Айвз устроил стычку — и смылся.

Лаудон вернулся туда, где оставил Клема. Тот уже сел и пытался отдышаться.

— Ты точно не ранен? — спросил Лаудон.

Звездный свет позволил ему разглядеть лицо Латчера. Раны не было видно, но было в нем жуткое спокойствие, и Латчер сказал спокойным голосом:

— Я шел за ним. Это был Айвз. Он вошел в салун, когда ты торчал возле бара с Чипом Маквеем. Увидел тебя — и тут же назад. Я по его лицу понял, куда дело клонится. Я за ним начал следить и увидел, как он забежал впереди тебя. — Он с усилием поднялся на ноги. — Ты думаешь, его банда планирует ударить по стаду на обратном пути?

Лаудон покачал головой.

— Он здесь один. Я в этом уверен. Он хотел свести со мной личные счеты; но если бы с ним были его люди, уж он бы их тут всех выстроил. Такая у него манера действовать. Я это понял после одного случая в Крэгги-Пойнте несколько недель назад.

Латчер отряхнул одежду. А Лаудон подумал, что еще вчера вечером он недооценил этого человека, когда решил, что не хватает ему твердой сердцевины. Но когда Латчер отчаянно бросился на Айвза… нечасто приходилось Лаудону видеть такую отвагу. Он еще раз взглянул Латчеру в лицо — и только теперь понял. Этот человек был мертв, мертв уже давно — не так мертв, чтобы закопать его в землю, но Дух его умер. Стоит ли восхищаться отвагой человека, когда ему безразлично, живой он или мертвый… Но, как бы то ни было, теперь Лаудон перед ним в долгу — и он взял это на заметку.

— Это Маквей был с тобой? — спросил Латчер.

— Господи! Ну да, Маквей!..

Опять Лаудон забыл про парнишку. Он повернулся и бросился туда, где остался Маквей, Латчер побежал следом. Они нашли Маквея на земле — он тихо стонал и закусывал нижнюю губу. Он не звал на помощь; ну да, это ведь тоже часть глупой мальчишеской гордости — проявлять мужество, когда в нем никакого смысла, страдать так, как предписывает книжка…

— Куда попало? — спросил Лаудон.

— В ногу, — проговорил Маквей, скрипя зубами. — Это его второй выстрел, или может третий. Это ведь Айвз был, верно?

— Айвз, — сказал Лаудон. — Клем, помоги мне управиться с ним!

Лаудон думал, что этот случай будет означать для Синглтона. Он ясно представил себе Синглтона перед верандой на ранчо «Длинная Девятка», сидящего в седле и провозглашающего речь о том, что станется, если будет ранен кто-нибудь из команды «Стропило С». Лаудон покачал головой. Это ведь безумие — вот такое дурацкое вмешательство Маквея не в свое дело может вызвать облаву. Он понимал теперь, как сильно надеялся, что большой облавы не будет. Вспомнил, как боялся по дороге к Замковой Излучине — боялся того, что человек причиняет себе, когда поднимает оружие против другого. Этот страх обострялся словами Латчера, сказанными буквально вчера вечером, — о Фруме и о том, что будет, когда Фрум заберет закон в свои руки. И не только Фрум — это ведь к любому относится. Будь я проклят, если это не так…

Прежде чем поднять Маквея, он походил вокруг, нашел сверток из магазина Оршела и сунул его себе под мышку. Новые штаны для светлых праздников… или штаны для войны? Да, с этого момента и те, и другие будут скроены из одной и той же ткани…

13. РОДНЫЕ МЕСТА

Фрум положил гроссбух на свой заваленный бумагами стол и невидящим взором уставился на длинные колонки цифр. Ведение бухгалтерских книг — он давно уже это понял — было единственным видом работы в закрытом помещении, который ему нравился. Ни капли скуки нет в этих больших, переплетенных в клеенку книгах, которые вызывают сонмы воспоминаний. Вот это входящая сумма — купленное стадо скота; за этой суммой скрывается ощущение торжества от удачной сделки. Вот числа, отражающие отгрузку скота прошлой осенью; они сразу перестали быть безжизненными каракулями, когда он припомнил вереницу дешевых отелей вдоль чикагской Саут-Халстед-стрит и запахи расположенных вокруг скотопригонных дворов. Числа покрывали все удлиняющуюся платежную ведомость. Суммарный итог показывал его общую цену. Приятно наблюдать, как этот итог становится все больше. Это вроде как памятник… Но почему же он не ощущает охоты к работе с книгами сегодня?

Лучше занять мысли делами. Маленькая комнатка — его рабочий кабинет — к этому располагает… Он откинулся на спинку кресла и начал считать на пальцах. Почти две недели… Пора уже, чтобы это новое стадо паслось на травке «Длинной Девятки». Давай-ка прикинем… Лаудон должен был появиться в Майлс-Сити через два-три дня после отъезда отсюда. Принял он стадо, по-видимому, на следующий день и погнал скот через Йелоустон. Переправа опасная, но Лаудон свое дело знает. Дадим еще день-два на случай, если в чем-то не повезло, — все равно, теперь Лаудон уже в любой момент может выпустить стадо на земли Фрума и приехать сюда с докладом. Лаудон с его людьми… и с Клемом Латчером.

Фрум снова придвинул к себе гроссбух и обмакнул перо в чернильницу. Он уже понял, что мешало ему сосредоточиться. Он не может рискнуть и снова отправиться на ранчо Латчера сегодня вечером. Слишком опасно — можно наткнуться на Клема, слезающего с лошади перед дверью своего дома. А, кроме того, разве не сказал он себе, что уже славно провел время, что пора и честь знать? Дал ведь себе зарок после второй тайной поездки, позапрошлой ночью. Конечно, надо было думать о самом Латчере, но по-настоящему опасна-то женщина. Она захочет получить свою цену, и в один прекрасный день счет будет предъявлен. Женитьба после развода с Клемом? Такой скандал может напрочь уничтожить его шансы как политика здесь, на Территории. Да, и помимо всего, нет у него желания на ней жениться…

Но, Господи, он ведь оживает от одного воспоминания о ней! А когда думает о возвращении Латчера и о двери, которая будет закрыта, то приходит в неистовство. Какие права может иметь мужчина вроде Латчера на такую женщину? Временами он жалел Латчера, но теперь его чувства приобрели другую окраску — не то чтобы ненависть, но что-то граничащее с ней. И, зная это, он сознавал, какое полное поражение потерпел в битве с собой.

Работать! Надо зарыться в работу. Если не можешь не думать о женщине, так надо помнить и о цене тоже. Забудь об этих украденных ночах и вообрази ее во главе стола в доме на «Длинной Девятке», когда все значительные люди Территории будут приглашены на обед. Скажи про себя: «Сенатор, позвольте представить вам миссис Фрум», и представь, как это будет выглядеть.

Может быть, время и расстояние помогут заглушить постоянные мысли о ней. Уже давно он планировал поехать в Сент-Луис — хотел потолковать с тамошними банкирами о вложении дополнительных капиталов — но если он собирается предпринять эту поездку в нынешний сезон, то отправляться надо до того, как лед скует Миссури. Перспектива путешествия на пароходе всегда привлекала его куда больше, чем мысль о том, чтобы ловить проходящий поезд в Майлс-Сити. Но, черт побери, как можно оставить «Длинную Девятку», когда с минуты на минуту может разразиться схватка с бедлендерами? До тех пор не могут начаться осенние объезды, да что там, даже планировать пока не приходится, ранчеры ведь и говорить сейчас не могут о повседневных делах. В графу «отгрузка скота» не попадет ни одна цифра; и уж конечно не придется оценивать грядущие прибыли…

Он отшвырнул перо. Через окно была видна часть хозяйственного двора. На всем лежала дымка индейского лета [18]. Вот прошел Грейди Джоунз — длинный, темнолицый, передвигающийся легкими, скользящими шагами, ставящий ноги косолапо, носками внутрь, как индеец. Временами вид этого человека раздражал Фрума. Эти простые души, вроде Джоунза… у них нет настоящих забот: полное брюхо да набитый соломой матрас — вот и все, что им надо от жизни. Глоток дешевого пойла, пара серебряных долларов, чтоб сунуть их в туфельку какой-нибудь накрашенной шлюшке… Он смотрел вслед Джоунзу, пока тот не скрылся из виду.

Он пожалел, что вспомнил о бедлендерах. Он собирался нанести им удар, и удар крепкий, но не следует забывать урок Замковой Излучины. Когда придет время для настоящей облавы, надо все делать как следует. И не следует забывать об Элизабет, надо помнить, как она стояла посреди двора и перед всеми людьми обвиняла его, что он жаждет пролить кровь. Черт побери, это был день слишком уж многих поражений — сначала Лаудон и эта история с конем Джо Максуина, а потом Элизабет. Он до сих пор не сказал ей об этом ни слова; но стоило ему подумать о надвигающейся облаве, как вспоминалась Элизабет. Что ж, надо будет устроить так, чтоб было видно, что у него нет выбора — чтоб ей было видно. На это у него ума хватит…

Звук шагов на веранде оторвал его от мыслей; сапоги стучали громко. Это Джоунз направлялся к передней части дома, и Фрум позвал его:

— Заходи сюда. Я здесь.

Джоунз прошел прямо в кабинет. Остановился в дверях, лениво опершись плечом о косяк. От него пахло потом и лошадьми.

— Ну, в чем дело? — спросил Фрум.

— Синглтон сюда едет, — сказал Джоунз, — Я его в бинокль разглядел. Подумал, что надо бы вам сказать.

— Спасибо, — ответил Фрум. Закрыл гроссбух. И какого это дьявола Шэд Синглтон заявился с визитом? Чтоб снова говорить о неприятностях?

Джоунз все еще стоял, прислонившись к косяку. И вдруг Фрум отчетливо понял, что Джоунза привело сюда не просто желание сообщить новость… Он нетерпеливо спросил:

— Что еще, Грейди?

— Да вот вспомнил, что скоро Лаудон возвратится, — сказал Джоунз. — И Латчер с ним…

— И что, от этого что-то изменится? — поинтересовался Фрум.

— Да, — сказал Джоунз. — Для вас. Я имею в виду Латчера.

Он улыбался. Губа приподнялась, обнажив зубы, и больше всего на свете он сейчас походил на койота. Что-то холодное коснулось Фрума. Он положил обе руки на стол ладонями книзу и спросил ровным голосом:

— И к чему это ты ведешь, Грейди?

Джоунз пожал плечами.

— Черт побери, я мог бы быть управляющим ничуть не хуже, чем Лаудон.

— Может и мог бы.

Ухмылка Джоунза стала еще шире.

— Я человек такого сорта, что позаботился бы, чтоб вам никогда никакого вреда не было. Я так считаю, что заради босса надо кругом во все глаза глядеть. Вот потому-то мне не по душе пришлось, когда вы собрались ехать куда-то ночью в одиночку — помните, несколько дней назад, когда я вас увидел возле кораля. Слишком много бедлендеров кругом. Ну, я и поехал за вами следом…

Фрум почувствовал, что у него лицо каменеет. Он побоялся выдать себя голосом, и потому выждал с полминуты, прежде чем заговорить.

— И что из этого следует, Грейди?

— Как я уже сказал, я мог бы быть управляющим ничуть не хуже, чем Лаудон.

«Спокойнее!» — твердо сказал себе Фрум. Да, этот человек вовсе не так прост, как ты думал; и ты сейчас в его власти… Он провел по губам языком.

— Чтобы поймать бедлендера, нужен бедлендер, — сказал он и узнал в своих словах отзвук чужих мыслей. Лаудон говорил что-то в таком духе в тот вечер, когда они толковали с ним здесь о должности управляющего.

— Верно, — сказал Джоунз. — Но это же не будет — тянуться вечно.

— Нет, не будет, — согласился Фрум. — Можешь ты научиться ждать, Грейди?

Джоунз шевельнул свободным плечом.

— Да я всю жизнь жду — то одного, то другого.

Фрум поднялся. Подошел к Джоунзу, положил руку ему на плечо и постарался ответить улыбкой на улыбку, хотя уже четко знал, что ненавидит этого человека.

— Грейди, — сказал Фрум, — ты просто подожди еще немного.

Джоунз наклонил голову набок.

— Кажется, Синглтон уже здесь. Кто-то топчется по гравию там снаружи.

— Да, — сказал Фрум. — Придется мне выйти к нему.

Он прошел мимо Джоунза, а потом через весь дом. Мыслями он еще наполовину был с Джоунзом, но другой половиной сознания — уже с Синглтоном. С чего это он примчался сюда сломя голову? Ну да, припомнил он, «Стропило С» тоже принимало стадо в Майлсе. Случилось там что-нибудь, что ли? Какое-то происшествие, слух о котором донес до ушей Синглтона степной телеграф, пока Лаудон везет ту же новость более медленным путем? Может, нападение на гурт, люди ранены или убиты? Он представил себе Клема Латчера, застывшего, переброшенного через седло, тело, завернутое в грубую парусину, — и его пульс участился сам собой. Он распахнул дверь и вышел на веранду: Синглтон как раз остановил коня. Один взгляд на лицо старого техасца сказал Фруму, что Синглтон привез с собой беду — большую беду.

Господи, подумал Фрум, для одного дня у меня неприятностей более чем достаточно. Возвращение Латчера домой… гнусный шантаж Джоунза… а теперь Синглтон, вояка, пожиратель огня. Но мудрый человек и неприятность обернет себе на пользу, сделав из нее орудие в своих руках…

Да, на пастбищах «Длинной Девятки» новое стадо смотрится хорошо, решил Лаудон. Он сидел на коне, перекинув одну ногу через переднюю луку и сворачивая сигарету. Отсюда, с вершины холма, ему было хорошо видно стадо, которое они пригнали из Майлса. Техасские лонгхорны, длиннорогие… но не все; были тут дурхэмские коровы, рыжие, белые и чалые — порода Завезенная из Старой Англии. И всякие другие, без роду, без племени, и то и другое затерялось в результате случайных покрытий на пастбищах, так что они — какие-то метисы, или, еще того хуже, результат, так сказать, кровосмешения. В этом стаде — ничего особенного ни по масти, ни по породе, но за год они нагуляют тело, и Фрум сможет записать в свои книги очередную прибыль.

Что ж, Фрум, не найдет недостатков в состоянии стада. Из Майлс-Сити гнали не спеша. В первый день стадо сделало всего девять миль, хотя на другой день Лаудон набрался наглости и гнал их полные двадцать миль. Воду они находили без туда — ведь столько ручьев бегут здесь в Масселшелл. В конце концов, и постоянные работники «Длинной Девятки», и ребята, нанятые в Майлсе, все горели желанием поскорее добраться до ранчо и вылезть из седла.

Вон они, его наездники. Расположили стадо там, где он велел, а теперь собрались кучкой и направляются к постройкам ранчо, мили за две к северу. Все, кроме Клема Латчера. Клем, тоже верхом на лошади, был тут же, на холме, ярдах в пятидесяти от Лаудона. Плечи у него обвисли; он сидел, глядя на скот внизу — и дальше на север, мимо зданий «Длинной Девятки», пожалуй, хотя и без острого интереса. Нет, эти глаза на самом деле ничего не видят. Лаудон вспомнил, как увидел Клема в баре в Майлс-Сити, и тот показался ему мертвецом.

Лаудон повернул коня и подъехал к Латчеру.

— Ну что, двинули, Клем?

Латчер взглянул на него пустыми глазами.

— Ты, небось, хочешь поскорее добраться домой, — сказал Лаудон, — но сперва остановись на «Длинной Девятке» и поужинай.

Латчер пожал плечами.

— Да я так и собирался.

Лаудон вздохнул. Он думал, что сам будет радоваться концу путешествия, тому, что через несколько минут доберется до ранчо, поднимется на веранду и кивнет Фруму. Никаких неприятностей, скажет он. Никаких неприятностей? Но тогда почему нет у него желания сделать последний шаг и завершить свое задание? Он уже настроился не особенно распространяться об этой стычке с Джеком Айвзом. Это в Джесса Лаудона стрелял Айвз, а Чип Маквей был ни в чем неповинным прохожим, оказавшимся на дороге у пули. Какого черта вся округа должна из-за этого ввязываться в войну?

Но все равно, весь обратный путь из Майлса им владело странное чувство протеста. Как у человека, которому предстоит что-то нежелательное.

Когда он в последний раз видел Чипа Маквея, парнишка лежал в постели в гостиничном номере в Майлс-Сити, от него крепко пахло лекарствами, и доктор велел ему какое-то время лежать без движения. Пуля Айвза всего лишь содрала кожу, но малыш потерял много крови. Чип шумно рассуждал, когда же, черт побери, «Стропило С» пришлет за ним фургон, чтоб он мог добраться до дому. И тогда, стоя возле него в этой гостиничной комнате, Лаудон понял чертовски ясно, что нет толку прятать голову в песок, потому что теперь все наверняка выйдет наружу.

Каждый день в дороге он видел позади пыль — это люди Синглтона тоже гнали стадо домой. По ночам он возвращался назад и видел огонь их костра. Довольно приятно иметь так близко соседей; бедлендеры подумают дважды, прежде чем напасть на стадо, когда до второго стада рукой подать… Но было на уме и кое-что другое. Ему хотелось знать, не отправится ли кто из команды «Стропило С» известить Синглтона о случае с Чипом Маквеем…

Лаудон снова поглядел на Латчера.

— Ты хорошо поработал на тропе. Я об этом доложу Фруму.

Латчер глядел вдаль и, кажется, ничего не слышал; лицо у него было печальное. Лаудон рассказывал ему, как Синглтон приезжал на «Длинную Девятку» с воинственными речами; может быть, Латчера, как и его, беспокоит мысль о том, что может за этим последовать. Но Латчер заговорил о другом:

— Я думал о Фруме.

— Я помню наш разговор, — сказал Лаудон. — Тогда, в первый вечер.

— Я снова все это обдумал с тех пор, Джесс. Думаю, теперь я знаю, что хотел сказать. Ты ведь знаешь бедленды. Ты можешь ехать из этой ровной степи туда, где скалы и пустыня. Изменение происходит так постепенно, что ты вдруг с изумлением обнаружишь, что оказался в таких местах, где черт ногу сломит.

— Я знаю.

— А не может ли так быть, Джесс, что у каждого из нас где-то в глубинах души тоже лежат бедленды, где-то за пределами видимости? Можешь назвать это дикой жилой, которая спит в самых лучших мужчинах — да и в женщинах тоже. Разве каждый из нас не въезжает в эти бедленды временами? Многие возвращаются обратно, малость ободранные, а то, где мы были, и как оно выглядело — все остается там, не идет за тобой следом. Но не может ли случиться с любым из нас, что он заберется так далеко, что не найдет уже дороги назад?

Лаудон покачал головой.

— Ты подразумеваешь, что такое может случиться с Фрумом?

— Это может случиться с любым, Джесс. И для каждого его личные бедленды — это что-то особенное, не такое, как у других. Ты помнишь, я говорил тебе в Крэгги-Пойнте, что хочу убить человека? Это был я, забредший в свои бедленды. Ты знаешь, как Джо Максуин попал в свои, и что из этого вышло. И я могу не рассказывать тебе о бедлендах Адди и о том, как глубоко она в них забралась.

— А мои бедленды, Клем?

— Насколько далеко ты последуешь за Фрумом, Джесс, лишь бы сохранить должность управляющего? В какой точке ты очнешься и обнаружишь, что уже не принадлежишь сам себе? И очнешься ли ты вовремя?

Лаудон пожал плечами.

— И что, по-твоему, случится с Фрумом?

— Я не знаю, Джесс. Но он ведет рискованную игру. Он превращается в дикаря, чтобы победить дикость. Однажды он уже въезжал в свои бедленды, а теперь собирается туда еще раз, только уже поглубже. И что тогда, Джесс?

— Я не знаю, — сказал Лаудон. — Я просто не знаю.

Он поглядел через просторы степи в сторону бедлендов — и невольно вздрогнул. И тогда он тронул лошадь и поскакал к ранчо. Боковым зрением заметил, что Латчер спускается по склону рядом с ним. Он хотел обдумать слова Латчера, но чем больше вертел их в мыслях, тем тяжелее становилось на душе. И тень, которая лежала на душе с самого Майлса, стала от этих мыслей еще темнее.

14. ПОДОЗРЕНИЕ

Может быть, суббота — это тот день, которого большинство учителей ждет с нетерпением, — думала Элизабет, но для нее суббота означает лишь пустоту. Вот пришла очередная суббота, и она принялась готовить себе завтрак; она работала, а сама все поглядывала в окошко, высматривая первых ребятишек. А потом вспомнила — и состроила гримасу. Не будет сегодня лошадок с провалившейся спиной, семенящих в сторону школы с двумя, а то и тремя ребятишками на каждой костлявой спине… Она села за еду, и одиночество затопило ее душу.

Собственно, вспомнилось ей, она ведь и проснулась в подавленном настроении, еще хуже, чем в самое ее первое утро на «Длинной Девятке». Но теперь, возвращаясь мыслями назад, она понимала, что ее подавленность только усилилась за эти недели. Что же завладело ею? Вокруг осень, красивая, золотая; яркое утреннее солнце проникает сквозь окно, касается скамеек и ее столика, сверкает на латунном колокольчике, которым она созывает детей. И откуда сейчас, в разгар индейского лета, эти постоянные мысли о приходе зимы, почему слышит она напоминания о зиме в звуке ветра, который рыщет вокруг школы по ночам?

Она сердито покачала головой. Вот уже больше трех недель она не была на ранчо. Может быть, ей надо бежать от одиночества — оседлать конька и поехать туда. Но она держала в памяти посещение Чарли Фуллера. Несколько дней назад Чарли привез ей припасы и, присев у печи, задержался — он был полон новостей. Вернулся Лаудон со стадом; бычки дошли хорошо, вполне упитанные — насколько можно было этого ожидать. То, что Лаудон вернулся, было для нее хорошей новостью. Упоминание его имени вызвало в памяти образ — спокойное лицо, задумчивые глаза…

А тем временем Чарли продолжал. Он рассказал, что Шэд Синглтон нанес визит на «Длинную Девятку» и сообщил о столкновении в Майлс-Сити между одним из его работников и Джеком Айвзом, и был Синглтон осторожен и все темнил. А дело-то ясное. Теперь, хоть умри, войны не избежать. Нужно их вывести начисто… Чарли уставился на печку и больше ничего не сказал, но кадык у него задергался, а в глазах полился испуг.

Не хотелось ей ехать сегодня на «Длинную Девятку». Это ведь снова, как уже было однажды, смотреть через окно, как люди упаковывают еду, осматривают оружие, а Фрум расхаживает по двору и отдает приказы. Тогда Олли Скоггинз сидел в седле… а теперь Олли спит глубоко под могильным камнем. Она вспомнила свою стычку с Фрумом перед самым выездом команды со двора. С тех пор между ними установилось, в лучшем случае, вооруженное перемирие.

Вот это и удержало ее от посещения «Длинной Девятки» сегодня, как удерживало в другие субботы. Она не хотела видеть Питера Фрума. Но, может быть, она капризничала без всяких причин? Когда-то, в тот жуткий первый день на «Длинной Девятке», она сказала себе, что не должна осуждать его. Пока — нет. Нос того времени она не. могла изгнать из памяти наследство, которое не досталось ни ее матери, ни ей… а к тому добавились еще три примера того, что казалось ей проявлением его изворотливости и непорядочности: то, что он воспользовался ее ранением как поводом для нападения на Джека Айвза, то, что он сделал Лаудона управляющим, и то, что он так и не позаботился вернуть лошадей, захваченных у Замковой Излучины, их законным владельцам.

Она уставилась невидящим взглядом на кофейную чашку. Лаудон объяснил насчет лошадей, защищал Фрума — тогда, в тот дождливый вечер три недели назад. Но ее чувства к Фруму лежали глубоко, это не было мнение, основанное на нескольких событиях. Она нахмурилась. Ничего она не знала толком наверняка, лишь чувствовала в душе у Фрума что-то подспудное — и это было ей не по вкусу.

На прошлой неделе представился случай пообщаться с ним запросто, чисто по-дружески, но она воздержалась. Тогда она провела беспокойный вечер, читая при керосиновой лампе, а потом оседлала лошадь и поехала кататься. На север. Она подумала, что Клем Латчер — в составе той команды, которая поехала в Майлс-Сити, а это значит, что Адди одна, как и она. Она решила заглянуть к Адди; но, добравшись до гребня обрыва, она натянула поводья и остановила лошадь. Она глядела на освещенный дом внизу и вдруг поняла, что ей совсем не хочется слушать болтовню Адди. Но тут она услышала топот копыт и съехала с тропы, вспомнив, что бедлендеры могут быть рядом.

Но это был Фрум. Она узнала его грузную фигуру и неуклюжую посадку в седле. Он спустился по склону к дому Латчера — несомненно, по каким-то хозяйственным делам. Можно было остановить его, поехать с ним, а потом вместе с ним вернуться — но ей не захотелось. Даже теперь она не могла сказать точно, чем была вызвана сдержанность, заставившая ее сохранить молчание и остаться в укрытии…

И вот этим утром она сидела, перебирая все в памяти, пока не поняла, что завтрак совсем остыл. Она поднялась, налила еще чашку кофе и отпила немного. Надо бы найти какое-то дело, занять чем-то день, чтобы не сидеть в бесплодных раздумьях, которые увлекают ее по кругу и возвращают к исходной точке без всякого результата. Может, заняться новыми занавесками, которые она давно собиралась сшить? И она подумала о празднике, который надо устроить детишкам из Хэллоуин [19]. Всего две недели осталось…

От этих мыслей ее настроение немного поднялось; она помыла посуду и застелила постель; часа через два вдруг поймала себя на том, что напевает. А потом раздался топот копыт по утоптанной земле двора, и ее пение резко оборвалось.

Тогда она поняла, как были напряжены ее нервы. Это мысли о предстоящей войне с бедлендерами взвинтили ее. Но, конечно, ни один бедлендер не заявится сюда средь бела дня… Потом подумала — Джесс! Бросилась к окну — и увидела Фрума, тяжело слезающего с лошади.

В прошлый раз он был здесь больше месяца назад. Так он проявлял уважение к ее невысказанному желанию быть одной. Он не забывал о ней, заботился, чтоб у нее всегда были припасы, иногда посылал весточки с наездниками, которые привозили эти припасы. Но! теперь явился сам — и она раскрыла перед ним дверь.

— Доброе утро, — сказал он, снял шляпу и вошел внутрь.

Она удивилась, заметив, что он похудел и выглядит устало. Под глазами тени, кончики усов опали вниз. Что-то случилось с ним за последние недели. Она невольно пожалела его.

— Не хотите ли присесть? — сказала она.

Он покачал головой. Куда девалась его былая заносчивость, решительность, этот вид римского сенатора?.. Он оглядел классную комнату.

— Я вижу, ты тут удобно устроилась, — сказал он. — Нужно тебе что-нибудь еще?

«Да! — мысленно воскликнула она. — Мне нужно, чтобы я могла больше доверять вам!» Но вслух сказала:

— Ничего, благодарю вас. Здесь был Чарли Фуллер вчера вечером.

— Я полагаю, Чарли рассказал тебе, что случилось в Майлс-Сити. И как настроен Синглтон.

— Рассказал.

Фрум покачал массивной головой.

— Шэд мечется с ранчо на ранчо. Скоро он поднимет целую армию.

— И никак нельзя это остановить?

— Шансы очень малы, — вздохнул он. — Я, правда, стараюсь выжать все возможное из этих шансов.

— Но вам вовсе не обязательно делать то же самое, что делает «Стропило С»!

Лицо Фрума затвердело.

— Элизабет, есть такие дела, которых ты понять не можешь — ни твое происхождение и образование, ни жизненный опыт тебя к этому не подготовили. В наших краях человек либо держится заодно с соседями, либо он не удержится вообще. Драка Синглтона — это моя драка. У— меня и в самом деле нет выбора. Когда выступают другие, «Длинная Девятка» выступает тоже.

— Но вы упомянули о шансе…

— Я послал в бедленды человека. Он выехал с «Длинной Девятки» сегодня утром. Он будет представлять наше ранчо, хотя он здесь и не работает — именно поэтому он наилучшим образом подходит для такого дела. Он выехал как парламентер, чтобы разыскать Джека Айвза и передать бедлендерам мои условия. А условия мои такие: если они уберутся прочь до следующего восхода, я обещаю, что ни «Длинная Девятка», ни какое-либо другое ранчо не будут за ними гнаться. Но если они останутся, мы двинемся на них и выкорчуем их начисто. Если Айвз не полный идиот, он предпочтет отступление.

— И этот человек…

— Клем Латчер. Он приехал сюда прошлой ночью, чтобы одолжить кое-какие инструменты. Я на него поглядел — тут мне эта мысль и пришла в голову.

Она была рада. Латчер человек хладнокровный и всегда найдет убедительные слова. Но радовалась она не только этому, причины были глубже. Она радовалась и тому, что у Фрума хватило человеческих чувств, чтобы до последней возможности искать пути к мирному решению; и, что не менее важно, ее радовало, что он приехал рассказать ей о своем решении.

Она сказала с ноткой почтительности:

— Спасибо, дядюшка Питер.

Он шагнул к ней. Он был похож сейчас на старого медведя, несущего на своих плечах слишком много зим, слепого, бредущего на ощупь.

— Элизабет, ты все время была настроена против меня. О, я знаю, почему: удар по бедлендерам всегда представлялся тебе очередным эгоистичным поступком — просто защитой моих личных материальных интересов, и ничего больше. Я надеюсь, теперь ты судишь обо мне не так сурово.

Она повела рукой в сторону стола.

— Задержитесь ненадолго, — предложила она. — Я сварю свежего кофе, а потом поедем на ранчо.

— Мне еще много дел сделать надо, — сказал он и повернулся к двери. — Может, в другой раз. А почему ты не приехала на ранчо к ужину вчера вечером?..

Она смотрела через окно, как он взбирается на лошадь. Он улыбался — и, странно, это была самодовольная улыбка человека, достигшего своей цели. Что же так внезапно изменило его состояние? Ведь только что он являл собой воплощенное смирение… Она заметила, что он поехал на север — вместо того, чтобы повернуть обратно на ранчо. Она следила, пока он не исчез из виду, а потом отвернулась от окна. Она была обеспокоена. Буду шить весь день, — решила она, — а потом поеду на ранчо. И с усилием обратила мысли к иголкам и ножницам. Лучше быть занятой, чем слишком много думать.

Через некоторое время она взяла сметанную занавеску и подошла к выходящему на север окну, чтобы примерить ее на месте. Делая это, она смотрела в ту сторону, куда уехал Фрум. Она не видела ничего, лишь серовато-бурые просторы прерии — цвет осеннего увядания. И вдруг поняла, куда поехал Фрум.

Конечно, на ранчо Латчера. Чтобы сказать Адди, почему Клем не вернулся вчера вечером. Адди будет гадать, тревожиться — и Фрум подумал об этом. Вот в чем дело… И вдруг ее охватило подозрение — такое сильное, что у нее ноги подкосились. Жуткое подозрение — и не тень догадки, не намек, а почти уверенность.

«О, нет!» — подумала она.

Эти подозрения сложились из множества мелочей, которые внезапно сдвинулись и сложились в цельную картину. Тот день, когда она поехала к ним на ранчо и подслушала, как Клем обвиняет Адди, а она плачет… Ей вспомнились обрывки фраз Латчера: «…Я не виню тебя. Я виню его, за то что он воспользовался твоей слабостью… Это кто-то, кто был вчера в Крэгги-Пойнте… Джек Айвз?.. Ты должна сказать мне его имя, Адди». Она вспомнила, как не хотела, чтобы ее там застигли. А потом — поездки Фрума на ранчо Латчера на другой вечер и сегодня снова. Это Фрум попросил Клема Латчера поехать в Майлс-Сити. Это Фрум выбрал Клема для выполнения задания, которое уведет его далеко от дома… и к большой опасности.

Ох, как она ненавидела себя за эти мысли! Ведь Фрум не был в Крэгги-Пойнте в тот день, о котором вспоминали Адди и Клем во время ссоры. Фрум тогда возвращался домой из Майлс-Сити, где вел переговоры с Ассоциацией скотопромышленников относительно скотокрадства. Или это все же был он? Тут ведь единственное доказательство — слова самого Фрума.

Она выпустила из рук занавеску, та упала на пол. Она переоделась — надела широкую юбку; а потом, как будто подчиняясь какой-то внешней воле, отправилась к навесу, где держала свою лошадь. Неловко взгромоздила лошади на спину потник и седло, потом с трудом вставила ей в рот удила.

Отъехав от школы, она направилась в бедленды. Нужно найти Клема Латчера. Она обязана! Даже если она ошибается относительно Питера Фрума — а ей так хотелось ошибиться! — все еще оставался другой человек, о котором надо было помнить, безымянный мужчина, который вполне может оказаться Джеком Айвзом. Мужчина, который встречался с Адди Латчер тайком и которому можно будет уже не скрываться, если Клем Латчер погибнет…

Нет, она не могла сбросить со счетов такую возможность, как ни пыталась повернуть ход своих рассуждений. Ну почему ей не вспомнилась эта ссора между Клемом и Адди сегодня пораньше? Тогда она сказала бы Фруму, что они упоминали имя Джека Айвза. Она бы заставила Фрума понять, что Клема может ждать опасность — неважно, парламентер он или нет. Но теперь, когда в памяти ее вновь звучали рыдания Адди, она вдруг подумала о самой отвратительной возможности. А что, если были два человека, которые тайно посещали Адди? А что, если один из них отправил Клема в бедленды, а другой поджидает его там?

Она затрясла головой. Это безумие! Безумие!

И тут же подняла конька в галоп и скакала, пока он не начал задыхаться. Тогда она пустила его шагом. Ее как будто сжигала лихорадка, какая-то глубоко скрытая внутренняя боль. Она оглянулась назад, чтобы оценить расстояние, которое преодолела, пока неслась, ничего не видя вокруг; школа уже скрылась из виду. Вокруг раскинулись просторы прерии; а впереди лежали бедленды…

Господи, какая же она была дура, когда решила, что сможет найти Латчера в этих перевернутых вверх ногами местах! Ею овладел страх — и мысленно она позвала Джесса; конечно, надо было поехать на ранчо и взять его с собой. Но Чарли Фуллер говорил что-то такое… насчет того, что на вновь доставленном скоте надо менять старые клейма; и вроде бы Джесс выехал на пастбища, чтобы этим заняться…

Она гнала коня, пока тени выветренных скал и мрачных обрывов не опустились на нее всей тяжестью.

Она предполагала, что Латчер направился к Замковой Излучине. Говорили, что хижина на старом дровяном складе не сгорела в тот день, когда Фрум напал на бедлендеров. У нее было лишь смутное представление о том, где находится Замковая Излучина; некоторые из ее учеников жили на окраинах бедлендов, и она разговаривала с ними об этом разок-другой… Оставалось только ехать дальше. Надежда ее угасала вместе с дневным светом, а отчаяние все росло.

Ее трясло. Временами она останавливалась и слушала — не стукнет ли о камень подкова; а один раз сложила ладони рупором и начала звать Клема по имени — пока эхо не подхватило звуки, передразнивая ее. Насколько опередил ее Клем? На два часа? На три? Может быть, он уже выполнил свое задание и возвращается домой?

Сюда, на дно каньонов, вечер опускается рано. Сумерки сгущались, темнота окутывала ее, и она ощутила страх. Понукая коня, она въехала на гребень возвышенности и направилась вдоль него. Оказалось, что, выбравшись наверх, она выиграла полный час дневного света. Кроме того, ее взгляду открылась прерия. Лучи заходящего солнца скользили вдоль земли, и повсюду трава стала золотой, почти зеленой, как будто на старых стеблях вновь распустились весенние листочки. А потом свет медленно потускнел; трава стала серой и потеряла блеск; и ее настроение, поднявшееся ненадолго, вновь упало.

Она ехала вдоль гребня, пока не нашла место, где можно было легко перебраться на другой гребень, но теперь к ней уже подбиралась ночная тьма.

А потом, поглядев вниз, она заметила что-то движущееся.

Волк? Это была всего лишь тень в затененном месте; она казалась слишком маленькой, чтобы быть лошадью и всадником. Но это действительно был человек на коне; всмотревшись, она убедилась в этом. Она снова поднесла руки ко рту и позвала. И только потом спохватилась — не сделала ли ошибку. Что, если это не Клем, а какой-то другой одинокий всадник, может быть, из тех, кто скрывается в этой пустынной местности? Ну почему она не взяла револьвер, который держала при себе в школе по настоянию Джесса? Но она и представить себе не могла, что наберётся духу направить револьвер на человека — а тем более нажать спусковой крючок.

Но тут до нее донесся ответный крик, ослабленный расстоянием — пока его не усилило эхо. Голос Клема! Она закричала:

— Подождите! Подождите, Клем! — и поехала быстрее.

16. ТАМ, ГДЕ ЖИВЕТ ОПАСНОСТЬ

В этот день Лаудон наконец принял решение. Необходимо поговорить с Фрумом. Не так, как он разговаривал с ним несколько дней назад, когда докладывал о результатах поездки, как работник хозяину, а иначе — как мужчина с мужчиной. Он должен рассказать Фруму обо всем, что случилось в Майлс-Сити, и ясно объяснить, что конфликт между Айдахо-Джеком Айвзом и Джессом Лаудоном имеет чисто личный характер и не может служить причиной для большой облавы.

Последние несколько дней он провел в прерии с командой, набранной, чтобы переклеймить новое стадо. Эту работу надо было выполнить до того, как стадо будет рассеяно. Позже дел будет выше головы и без этого — придет время объездов. Фрум сказал ему, чтоб он отдохнул первую ночь после возвращения — за клеймением присмотрит Грейди Джоунз. Но Лаудон отрицательно покачал головой. Что толку пролеживать бока в спальном бараке? Все равно это не избавит от заботы, которая грызет его. Лучше работать. Так можно хоть перестать считать дни и думать о том, что с каждым днем надвигается все ближе… Суббота сегодня, что ли?

Такой же день, как обычно: потеешь у костра, где калятся клейма, слышишь мычание скота, видишь, как пастух бросает лассо, и губы у него шевелятся — ругается, что промедлил и упустил момент. Эта бригада вязала бычков: бычка арканят, валят на землю, стягивают веревкой голову и заднюю ногу, а потом другой работник, схватив за хвост, придавит его к земле и будет удерживать, пока раскаленное железо не прижмется к шкуре и выжжет на ней длинную девятку, свежую и аккуратную. Лаудон подменял людей, пока они курили или пили кофе. Заклеймить три тысячи голов скота — дело нелегкое, даже если в костре разогреваются двенадцать клейм, а вокруг полно лошадей, людей и веревок…

Конечно, весь этот шум-гам и жара хорошо отвлекают — и все же Лаудон не мог избавиться от беспокойства.

Чтоб его черти взяли, этого Джека Айвза с его быстрым револьвером! Да и Маквей хорош, сунулся под пулю, вовсе ему не предназначенную!

Вся эта история напомнила Лаудону снежный буран, который пришлось ему как-то видеть. Это было в горах южной Монтаны, где он скитался с Айком Никобаром и Джо Максуином пару зим назад. Они сидели на вершине холма и. глядели на открытый простор, где плавными волнами вздымались холмы — все дальше и дальше, пока не исчезали в чистой синеве поднимающейся к горизонту прерии. И, пока они там сидели, над горами собралась снежная буря. Тучи укрыли под собой горные пики, как будто опустили занавес на них. Да так оно и было — серый, седой занавес. Потом надвинулась снежная стена, отгородив первые предгорья, а потом — склон равнины, уходящей от предгорий, а потом и всю близлежащую местность… Он наблюдал, как надвигается буран — гребень за гребнем, долина за долиной. И внезапно понял, что стоит на пути у чего-то неуловимого и неудержимого.

И сейчас здесь, на ранчо «Длинная Девятка», он наблюдал за приближением бури другого сорта. Когда первая дымка заволокла дальние вершины? В тот день, когда он отправился в Крэгги-Пойнт, чтобы привезти Элизабет? Или в те же сутки, ночью, когда он искал в горах Джо Максуина, а к седлу была приторочена лопата? Черт возьми, а ведь буря уже была совсем рядом, когда он вел команду «Длинной Девятки» к Замковой Излучине, к схватке, которая стоила жизни Олли Скоггинзу. Но даже тогда паника еще не охватила Лаудона; впервые он ощутил всю полноту угрозы в Майлсе, когда понял, что именно будет означать для Шэда Синглтона ранение Чипа Маквея. С того момента он следил за надвигающейся бурей, пока сегодня не понял окончательно, что обязан пойти к Фруму — в надежде, что еще не поздно удержать эту бурю, не дать ей поглотить их всем своим бешенством.

Надвигались сумерки, и он крикнул своим людям:

— Хватит на сегодня!

Через некоторое время они собрались и поехали на ранчо — все, кроме тех, кто будет ночью охранять стадо и не давать ему разбрестись, пока не закончится клеймение.

Будь я проклят, ведь мне не хватает Клема Латчера, — думал Лаудон, покачиваясь в седле. Около двух недель он жил бок о бок с Клемом, день и ночь, делил с ним вечера у лагерного костра на пути в Майлс и обратно — но не это заставило его так остро ощутить отсутствие Клема. Они ведь жили вместе всю прошлую зиму — и это не создало между ними того, что можно было бы назвать братством… Но Клем тоже видел приближение бури. Вот в чем все дело. Совсем немногими словами перекинулись они на этот счет; но оба они знали, и это знание их сблизило. Он вспомнил, как спокоен был Клем в тот вечер после возвращения, когда остался ужинать на ранчо и толковал, что Синглтон опять поднял крик и глаза его пылают огнем и кровью.

Конечно, были встревожены и другие, все эти тощие наездники с «Длинной Девятки», но у них это было как-то по-другому, не заходило так далеко, как у него и Клема.

Когда они добрались до ранчо, Фрума не было, так что Лаудон поужинал у Сэма на кухне вместе с людьми. Сегодня с ними сидели за ужином с полдюжины работников с ранчо «Письменное Л». Они приехали во второй половине дня, — сообразил Лаудон. Никто не спрашивал, какое дело привело их на «Длинную Девятку». Не было нужды. Это начало — концентрация сил со всех ранчо. За едой говорили ни о чем — просто, чтоб не сидеть в тишине. Кажется, только Грейди Джоунз сохранил хороший аппетит. Лаудон наблюдал за ним. Кажется, Джоунза так и тянет к насилию…

После ужина Лаудон спросил Сэма, не видно ли там возвращающегося Фрума. Повар покачал головой.

— Куда он поехал? — спросил Лаудон.

— На север поехал. Нынче утром.

— Сам?

— А-га-а…

Лаудон проговорил сердито:

— Не стоило бы ему этого делать.

Он подумал, не следует ли оседлать лошадь и отправиться искать Фрума. Чтоб его черти побрали с его беззаботностью!

Он побрел в спальный барак и поглядел, как началась игра в покер. Вышел наружу и зашагал по двору туда и обратно. Было уже давно темно, когда во двор въехал Фрум и спрыгнул с лошади.

Лаудон подошел к нему.

— Найдется у вас минута? — спросил он.

Фрум выглядел устало. Да и настроение у него было неважное, как будто день получился неудачным.

— Ты насчет клеймения? Можешь потом рассказать.

— Не в этом дело, — сказал Лаудон. — Я насчет заварухи. Нам придется выступить в бедленды снова?

Фрум покачал головой.

— Пока не скажу. Но у нас осталась лишь одна, последняя надежда.

— Вы хотите сказать, что надежда все-таки есть?

— Очень слабая. Я послал Айвзу условие: если его банда уберется прочь, мы за ними не погонимся. Латчер сегодня поехал искать его, как парламентер. Что, Клем еще не вернулся?

Лаудон заорал, не сдержавшись:

— Клем?! Вы послали Клема к Айвзу?!

Фрум отступил на шаг.

— Эй, парень, какого черта!

Лаудону хотелось ударить его. Он сжал кулаки и уже наполовину замахнулся, но тут вдруг, как чистый ветер, его пронизало понимание. Фрум не знал! Черт побери, Фрум не знал!..

Лаудон тряхнул головой.

— Это мой промах. Я должен был сказать вам раньше. У Джека Айвза есть причины желать Клему смерти.

— Латчер ничего не говорил мне об этом.

— Он не знал.

Фрум сказал:

— Я не понимаю, к чему ты ведешь, Джесс.

— Это личное дело. И я собирался рассказать вам сегодня, чтобы вы понимали, что нападение Айвза на меня в Майлсе тоже было чисто личным делом! Это из-за жены Латчера. Она — женщина Айвза. И Айвзу известно, что я это знаю!

— Что? Как это может быть? — сказал Фрум. У него начали трястись руки. — Я не знал, — сказал он. — Поверь мне, Джесс, я не знал…

Конечно, ты не знал, — подумал Лаудон. Но он заметил во Фруме что-то еще, кроме сожаления. Джесс пока не мог сказать, что именно, но что-то было — там, в глубине глаз…

Внезапно Фрум заговорил — очень резко.

— Поставь себя на мое место, Джесс. Я попытался воевать с ними, и это стоило мне Скоггинза. Потом — эта перестрелка в Майлсе. Не то чтоб это было действительно так важно, рано или поздно какая-нибудь искра подожжет порох. Владельцы соседних ранчо собирают здесь своих работников, потому что мы — самые близкие к бедлендам. У нас не осталось выбора. Разве что Клем вернется с известием, что Айвз решил сбежать. Клем — это была моя последняя надежда…

Лаудон сказал жестко:

— Да, лучше бы он возвратился.

Фрум шагнул в сторону дома.

— Если Грейди где-то здесь, скажи, что я хочу его видеть, — сказал он.

Лаудон кивнул. Он пошел было к коралю, но остановился на полпути. Нет смысла украдкой выводить коня и мчаться в бедленды. Сейчас уже нет смысла. Слишком много времени упущено. Что бы ни случилось между Клемом Латчером и Джеком Айвзом, это уже случилось. Осталось одно — держаться до конца и изо всех сил надеяться, что Клем и в самом деле приедет обратно и привезет желанную весть. А в противном случае буря действительно разразится и накроет их всех.

Грейди Джоунз?.. Фрум хотел, чтобы Джоунза прислали к нему. Сдается, Фрум частенько думает про Джоунза последние дни.

Лаудон направился к спальному бараку, чтобы найти Грейди.

Небо было еще достаточно светлым, так что Элизабет смогла рассмотреть лицо Клема Латчера, когда спустилась вниз, в каньон, где он ждал ее. Спокойное лицо. Элизабет попыталась держаться так же спокойно, но лишь теперь до нее дошло, о чем она должна рассказать ему, когда они встретятся. Ну как она сможет сказать, что боялась за него, поскольку пришла к заключению что другой мужчина, а может быть, и двое мужчин, домогаются его жены?..

Латчер спросил:

— Что вы здесь делаете, мисс Бауэр?

— Просто каталась, — сказала она. — А потом заблудилась. — Она перевела дыхание. — Я еще никогда в жизни так не радовалась, встретив кого-нибудь!

— У вас, должно быть, очень острый глаз, — сказал он. — Вы меня узнали с гребня. Вы меня ведь позвали по имени.

Она вспыхнула. Он, казалось, изучал ее, спокойно, вдумчиво, и ей вовсе не удалось обмануть его. Конечно нет. Чтобы скрыть неловкость, она торопливо сказала:

— Позвольте мне остаться с вами.

Он покачал головой.

— Я могу задержаться здесь на всю ночь. Я ищу одного человека. Я потерял большую часть дневного времени, потому что сначала поехал в Крэгги-Пойнт, думая, что он может быть там. Простите.

— Я должна остаться с вами!

Он задумался. Наконец сказал:

— Если вы не хотите возвращаться одна, то я предпочел бы, чтобы вы дождались меня здесь.

Она думала, что. если останется рядом с ним, это даст ему лишний шанс уцелеть. Может быть, ее присутствие изменит ситуацию, когда он найдет нужного ему человека? Ко всему еще надвигалась ночь, в тишине где-то неподалеку звучал одинокий голос реки. Она вздрогнула. Она боялась, и этот страх как будто затопил все, поднялся выше дела, ради которого она приехала сюда… и все же то, что нужно ему, и то, что нужно ей, перемешалось и слилось в одно целое.

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Пожалуйста, возьмите меня с собой!

И снова она почувствовала, что ее мысли открыты перед ним как на ладони, и что ее страх за него проявляется столь же явно, как и страх за себя. Лучше бы он не смотрел так пристально…

— Прекрасно, — сказал он наконец. — При одном условии. Вы выполните любой мой приказ немедленно и беспрекословно. Если я велю вам остановиться в каком-то месте и ждать, вы должны ждать. Если я скажу, чтоб вы уехали, вы должны повернуться и оставить меня. Независимо от обстоятельств. Вы поняли?

— Я поняла, — сказала она.

После этого он повернул коня и двинулся к реке Она поехала следом, не сводя глаз с его спины. Когда стало совсем темно, его голос направлял ее: «Тут поворот направо… Сверните влево…»

Вскоре они добрались до реки. На другом берегу высились скалы, призрачные в свете первых звезд; а ближе, на этой стороне реки, тоже поднимались скалы, но между ними и водой оставалась полоска ровной земли

Они без остановок двигались вниз по течению. Это было единственное, что она знала твердо, — что они едут вдоль реки. В этом темном мире не было ни компаса, ни времени, ни расстояния…

Ее восхищал безошибочный инстинкт, с которым Латчер выбирал дорогу. Бедленды не изучишь по книжке. Должно быть, он часто ездил здесь. Интересно, чем они могли привлечь такого человека? И еще в ней нарастало восхищение его мужеством. Его послали с заданием, которое, по крайней мере, опасно, но он без колебаний движется вперед. Хоть бы уже скорей кончилась эта поездка…

Наконец донесся его голос:

— А теперь — потише, — сказал он. — Стойте на месте и ожидайте.

И тут же другой голос, не Латчера, произнес хрипло:

— Стой!

Тишина.

Потом снова раздался голос Латчера:

— У меня руки подняты вверх. Не дергайся, парень. Тут со мной девушка. Мы прибыли как парламентеры.

Хриплый голос сказал:

— Вот так и стой, и не вздумай шелохнуться.

Снова тишина. Тишина и тьма… пока Элизабет не уловила наконец шум камней под сапогами и мигающий свет фонаря, который то появлялся, то исчезал, когда фонарь перемещался среди больших камней. Вскоре фонарь оказался в нескольких шагах от нее. Теперь его свет был ослепительно ярким. Она разглядела силуэт человека, державшего его на высоте глаз, и скорее угадала, что за ним стоит еще кто-то. Фонарь осветил лицо Латчера, и человек, держащий его, крикнул:

— Эй, девушка, иди сюда!

Теперь она поняла, что Латчер немного опоздал. Ему было известно, что они приближаются к логову бедлендеров, и он велел ей остановиться и ждать, потому что не собирался брать ее с собой. Вот чего он никак не ожидал — это что будет часовой.

Теперь фонарь повернулся к ней, и один из невидимых людей, укрытых в тени за фонарем, воскликнул в изумлении:

— Господи Боже, это ж племянница Фрума!

Кто-то подошел к Латчеру, ощупал его двумя руками и сказал:

— Черт, да он без оружия…

Элизабет сказала:

— Я тоже, — и никто не попытался обыскать ее.

Человек с фонарем сказал:

— Вперед, оба, — и отступил, пропуская их.

Элизабет тронула коня и поехала рядом с Латчером. В свете фонаря его лицо казалось жестким и неподвижным. Вокруг них сомкнулись люди. Они продвигались вверх по пологому склону, выбирая дорогу среди каменных глыб. Впереди она разглядела в темноте хижину, конюшню и кораль. Так это же Замковая Излучина! Все. точно так, как описывали наездники с «Длинной Девятки», когда она уговорила их рассказать о той ужасной ночи. Среди этих вот скал погиб Олли Скоггинз. Она вздрогнула.

Когда они приблизились к хижине, дверь распахнулась настежь. В дверном проеме стоял человек, — черный силуэт на фоне освещенного лампой помещения. Она узнала эту высокую фигуру с осиной талией.

Айвз спросил, всматриваясь:

— Кого это вы привели?

— Клема Латчера. И племянницу Фрума. Говорят, приехали как парламентеры.

Айвз замер. Он оставался черным силуэтом на светлом фоне, пока человек с фонарем не подошел ближе. Лицо у Айвза было красивое; красивое — но пустое, без всякого выражения. Ну да, вспомнила она, — он ведь игрок. Она огляделась вокруг и в свете фонаря увидела с полдюжины людей, не меньше, а потом догадалась, что в хижине должны быть и другие люди, а еще больше скрывается вокруг в темноте. Она попыталась найти среди них скотокрада, которого однажды сбила с лошади.

Айвз разглядывал ее. Мужчина оценивал женщину; но было и другое: человек одного племени изучал чужого человека, пытаясь угадать его сильные и слабые стороны. Наконец он слегка усмехнулся:

— Прошлая наша встреча была несколько иной, — сказал он.

— Да, — сказала она. — В тот раз у вас в руке был револьвер.

— Мы стреляли только чтоб напугать вас и остановить. Мы не целились в вас. Не в моем стиле стрелять в женщин…

— Но вы резко изменили свой стиль после того, как Джесс Лаудон дал вам отпор.

Айвз нахмурился.

— Это было уже другое дело. Тогда пули предназначались Лаудону. — Он повернулся к Латчеру и его голос стал резче. — Ну, Клем, так в чем дело?

— Меня послал Фрум, Джек. Он сказал, что если ты со своей компанией уберешься прочь, он не устроит погони. Но если вы останетесь, будет облава.

— И он послал с тобой девушку? — спросил Айвз.

— Нет, — сказал Латчер. — Она поехала кататься и заблудилась. Вышло так, что мы случайно встретились. Ничего не оставалось делать, кроме как взять ее с собой.

Айвз возразил с твердой убежденностью.

— Она не заблудилась. Она ехала за тобой.

— Нам с тобой нет нужды сейчас заниматься этим вопросом, Джек. Фрум будет ждать ответа.

— Фрум, — сказал Айвз, — может отправляться прямиком в преисподнюю.

Латчер покачал головой.

— Джек, ты лучше припомни, что сталось со скотокрадами в Джудите во время облавы в прошлом году. — Его лицо омрачилось. — Слушай, я ведь пытаюсь оказать тебе услугу!

— Раньше ты не был такой чертовски заботливый, дружок, — сказал Айвз. — Я припоминаю, как ты вмешался в мою игру в Майлс-Сити. После этого я все мечтал снова повидать тебя.

Его слова о Майлс-Сити, очевидно, относятся к тому, что случилось между ним и Джессом Лаудоном, — подумала она, — к той перестрелке, о которой рассказывал Чарли Фуллер. Но ее поразило, что Айвз пытается повернуть дело против Латчера. Уходя от предмета разговора и поворачивая так беседу, Айвз разрывал в клочки невидимый флаг перемирия, под которым прибыл парламентер. Люди Айвза видели это. Что-то пробежало среди них, лица стали недвижны. Скрипнула на камне подошва чьего-то сапога да от кораля донеслось, как переступают с ноги на ногу лошади. Элизабет вдруг почувствовала себя какой-то бестелесной и посторонней, но в то же время в центре событий, так, будто она стояла вон на том гребне и видела себя посреди этих людей — и, в то же время, была здесь и чувствовала, как от искры, брошенной Айвзом, занимается огнем настроение этих людей, пламя распространяется все шире и вот-вот опалит ее и Латчера.

Латчер пожал плечами.

— Я должен привезти Фруму твой ответ. А тем, что есть между нами личного, мы можем заняться в другой раз.

— Ответ может отвезти девушка, — сказал Айвз.

Элизабет посмотрела на него прямо.

— Я приехала сюда с мистером Латчером, и уеду только с ним вместе. Или вы забыли, что он приехал в качестве парламентера, мистер Айвз?

Айвз стоял молча, и она видела, какая в нем идет борьба. И еще, наблюдая за ним, она пришла к убеждению, что именно его имя не хотела открыть Адди Латчер в тот день, когда Клем допрашивал ее. Потому что Айвз явно желал смерти Латчера, и истоки этого желания были куда глубже, чем случай в Майлс-Сити. Но что-то еще проступало в этом натянутом лице — и становилось все заметнее, когда он смотрел на нее. Снова человек одного племени пытался оценить чужого; и тут она поняла все до конца.

Он воображал себя джентльменом, и это представление было для него дорого, настолько дорого, что он не хотел показать себя перед нею бесчестным.

— Отпустите их, — сказал он. — Пусть едут.

Латчер поддернул поводья и тронул лошадь, то же сделала Элизабет. Как будто единодушный вздох пробежал по людям Айвза, а потом кольцо разомкнулось перед двумя всадниками, двинувшимися к берегу реки. Почти мгновенно их поглотила тьма, и во тьме они повернули вверх по течению. Оба молчали. Латчер выбирал дорогу, и через некоторое время он повернул от реки к югу и двинулся между высокими стенами каньона. Элизабет заметила, что ее трясет.

Нескоро выбрались они в прерию. На востоке над бедлендами разливалось серебро луны.

Латчер натянул поводья и внимательно прислушался. Элизабет тоже попыталась прислушаться; но звуков погони не было. Ей хотелось, чтобы Латчер заговорил, сказал что-нибудь — что угодно, но он не сделал этого. Они поехали дальше.

Он проводил ее до школы. Он, конечно, намеревался ехать на «Длинную Девятку», но перед тем, как оставить девушку, он натянул поводья. В звездном свете лицо его было утомленным и грустным. Ему хотелось сказать что-то, поняла она, но он не сразу решился на это.

— Спасибо вам, мисс Бауэр.

Он знал. То, что узнала она у Замковой Излучины, понял и он, потому что лицо Джека Айвза было для него такой же открытой книгой, как и для нее. Он благодарил не за то, что она спасла ему жизнь, а за то, что так и не вылилась в слова тайна, известная им обоим, ставшая общей с того самого момента, когда они встретились у подножия гребня и она ответила ложью на его вопрос. Теперь в ней поднималась жалость, ей так хотелось сказать что-нибудь, чтобы успокоить его, — но для слов по-прежнему не было места. И не будет никогда. Его рана была неприкосновенна.

Она попыталась улыбнуться.

— Спокойной ночи, Клем.

Она проводила его взглядом, потом поставила на место лошадь и поспешила в дом. Заперла дверь — и привалилась к ней спиной. У нее было такое чувство, будто она пытается скрыться — скрыться оттого, что увидела в его глазах в момент прощания. От этого, и от чего-то еще, что уже нависло страшной угрозой, но чему она пока не нашла названия. Она знала только, что чувствует себя страшно одинокой и страшно напуганной. А потом вспомнила, какое известие Латчер вез Фруму — доклад о неудаче; и теперь поняла, что вот это и есть второе ужасающее событие, случившееся в этот вечер. Только теперь она полностью поняла, что это было за поручение и каковы будут последствия.

16. НОЧЬ ПЕРЕД БУРЕЙ

Айвз! Айвз! Айвз!

Фрум сидел за столом у себя на кухне, перед ним стыл ужин, а в мыслях пульсировало это имя — с того самого момента, как Лаудон заговорил с ним во дворе час назад. Господи Боже, но ведь этот Лаудон как будто вышиб опору из-под него. «Это из-за жены Латчера, — сказал Лаудон. — Она была женщиной Айвза». Именно из-за этих слов Фрум потерял аппетит.

Айвз! Этот… этот дешевый самодовольный шулер! Этот трусливый скотокрад, орудующий под покровом ночи! Подумать только, она… она пожелала Айвза, человечишку самого низкого пошиба, когда могла бы выбрать его самого — Питера Фрума! Что делает женщину такой дурой? Он чувствовал отвращение к ней: никогда больше он на нее и не взглянет! Он твердил это себе — и знал, что все равно придет к ней снова. Черт побери, придет — хотя бы для того, чтобы не уступить Айвзу поле боя.

Вот, оказывается, почему Адди была так нерешительна сегодня! Он вспомнил, как нетерпеливо заверял ее, что Клем уехал по делам «Длинной Девятки» и потому нечего беспокоиться. Но она все равно твердила «Я боюсь… я боюсь…» Теперь он понимал, что боялась она не только из-за возможного возвращения Латчера. Нет, черт побери! Был и другой человек, который мог спуститься по склону, увидев, что кораль, где обычно стояла лошадь Латчера, пуст.

Айвз!

Этот человек отправился в Майлс-Сити в то же самое время, когда там была команда Лаудона — и Латчер вместе с ними. Так вот почему Адди Латчер оставила дверь открытой для Питера Фрума! Как тошно осознавать это! Но с тех пор Айвз, несомненно, уже приехал обратно. И уж Адди-то знала об этом, будьте уверены! Потому-то она так переменилась сегодня…

Господи Боже, а он-то мечтал, как поедет к ней! Он ведь и Латчера отправил в бедленды больше для того, чтобы была возможность съездить к ней. Уж перед собой-то он не хитрил насчет этого дела, хоть тогда, хоть сейчас. Правда, он допускал, что из-за бешеной дури этого бандюги Латчер может и не вернуться, хоть какой бы там он ни был парламентер. Но он предупредил Латчера об опасности. «Вы ведь понимаете, что это Рискованно?» — он напоминал Латчеру несколько раз.

Он явственно вспоминал, как Латчер кивнул в ответ — как деревянный, без всякого выражения на лице Что ж, если теперь Латчер мертв, никто не сможет упрекнуть Фрума, что он послал человека на смерть Латчер поехал добровольно. В конце концов, эта последняя попытка решить дело миром была необходима; уж теперь-то Элизабет не сможет стоять на дороге и выкрикивать обвинения, когда Питер Фрум снова поведет всадников «Длинной Девятки» в набег.

Элизабет?.. А где она сегодня? В школе не горел свет когда он проезжал мимо, возвращаясь от Адди; он заглянул под навес, но ее конька на месте не было. Тогда он был уверен, что она отправилась на ранчо ужинать ведь он ее приглашал; но на самом деле ее здесь не было. Что это может означать? Когда они расстались, она вполне поверила в его добрые намерения. Он следил за своим лицом, держался очень благородно. Неужели, несмотря ни на что, ему не удалось ее одурачить? Он тряхнул головой и почувствовал, что начинает сердиться.

На дворе царила суматоха. Пока он тут сидел над ужином, приехали всадники — с ранчо «К в рамке»,

команда Котрелла, как сказал Сэм. Теперь под перестук копыт во двор въезжал новый отряд. Целая армия собирается. Синглтон, небось, завалится прямо в дом еще до полуночи, желая обсудить диспозицию. Что ж, он поедет вместе с Синглтоном. Независимо от того, какой ответ привезет Латчер, облава состоится. Теперь уже Фрум сам этого хотел.

Из-за чего? Из-за того, что он узнал об Айвзе? К чертовой матери, это не имеет значения. Допустим, он ненавидит Айвза потому, что этот тип стоит между ним и Адди Латчер, но все равно, факт остается фактом: Айвз — первый из всех скотокрадов, и его первого надо уничтожить.

Он размышлял о ненависти. Это — сильное чувство, решил он, и потому чувство, достойное сильного человека. Некоторым образом он ненавидел и Клема Латчера, но, возможно, в том, что он чувствовал к Латчеру, содержалась большая доля презрения. Ненависть к разным людям — это одно и то же чувство, отличающееся лишь степенью, а степень эта зависит от разных обстоятельств. Взять, скажем, Лаудона. Он ненавидел этого парня с того дня, когда Лаудон взял над ним верх в споре из-за лошади Джо Максуина… но Лаудон — слишком ценный человек, чтобы выгнать его с ранчо.

Вот в том все и дело. Разумный человек управляет своей ненавистью, не позволяет, чтоб она начала управлять им. Поэтому он временами даже забывал о своей ненависти к Лаудону, хотя она сохранялась по-прежнему. Конечно, когда Грейди Джоунз несколько дней назад заговорил с ним о должности управляющего, он вспомнил, как Лаудон взял над ним верх. Не так уж чтобы явно и прямо, но вспомнил.

Грейди Джоунза он презирал. Этот тип переоценивает свою силу; и он уж слишком обнаглел после той стычки в кабинете. Вот и сейчас Джоунз заставляет его ждать, хотя прошло уже, пожалуй, больше часа, как он послал Лаудона найти Джоунза. Фрум начал закипать. Встал, открыл кухонную дверь и поглядел во двор. Луна светила слабо. Вокруг суетились темные силуэты. Но было тихо, если вспомнить, сколько народу собралось здесь в этот вечер.

Фрум громко крикнул:

— Эй, кто-нибудь, скажите Грейди Джоунзу, что. я его жду!

Самое смешное, что ему вовсе не нужен Джоунз. Просто он последнее время завел привычку не упускать Джоунза из виду; это был способ держать зверя в страхе, чтоб не чувствовал себя слишком вольготно.

Через некоторое время явился Джоунз. Он не закрыл за собой кухонную дверь, ухмыльнулся Фруму, а потом налил себе кофе из стоявшего на печи кофейника. Перенес чашку на стол и уселся.

Фрум сказал холодно:

— Ты не слишком торопился.

— Играли в покер в спальном бараке, — сказал Джоунз. — И ставки были предельные. Ребята из «Письменного Л» поставили весь заработок за лето.

«Неужели я так нуждаюсь в этой скотине?» — подумал Фрум, и гнев его возрос до такой степени, что он начал бояться, как бы не выдать его.

— Латчер еще не вернулся? — спросил Джоунз.

— Пока нет.

Джоунз ухмыльнулся.

— Хотите поспорить, что он и не вернется?

Что-то взорвалось внутри у Фрума. Не стоило бы этому человеку вспоминать имя Латчера в каждом разговоре.

— Черт побери, Грейди, я послал Латчера, потому что он — наша последняя надежда. Кто другой смог бы Добраться до Замковой Излучины?

— Ну, конечно, — сказал Джоунз. — Конечно. Вполне естественно, что вы выбрали Клема. Не стоит из-за этого горячиться. — Он зевнул и вытянул ноги. — В амбаре устроились на ночь люди, черт знает сколько людей, И долго вы собираетесь кормить эту армию?

— Утром позавтракаем, — сказал Фрум. — А потом выступим.

Глаза Джоунза блеснули.

— В любом случае?

Фрум заколебался. Он чувствовал, что его подталкивают — Джоунз подталкивает, да и его собственный гнев.

— Посмотрим, что скажет Латчер.

— Вы на него слишком надеетесь, — сказал Джоунз. — Я бы не стал доверять ни одному мелкому ранчеру.

— Что ты имеешь в виду?

— Встречали вы когда-нибудь мелкого ранчера, который не приворовывал бы чужих коров себе на мясо?

— Латчер — честный человек, — сказал Фрум.

— Может быть, — сказал Джоунз. — Но все равно стоит подумать. — Он отхлебнул кофе. Фрум смотрел на него. На что это он намекает?.. Но тут Джоунз наклонил голову к кухонным дверям и прислушался.

— Кто-то приехал, — сказал он. — Я услышал, как называют чье-то имя. Еще какой-то сосед?

Фрум подошел к дверям и поглядел в темноту. И в этот раз он не видел ничего, кроме темных силуэтов, но, когда он присмотрелся, ему показалось, что только один человек поставил лошадь у кораля. Потом к дому двинулась высокая фигура.

— Это Латчер, — сказал Фрум. Он испытывал в этот момент смешанные чувства: любопытство, сомнение… и острый укол разочарования.

— Ага, — сказал Грейди Джоунз. — Сейчас все узнаем.

Лаудон, сидевший на скамейке у спального барака, видел, как приехал Латчер; и когда Клем спешился, Лаудон понял, с какой тревогой он ждал его возвращения. Раньше ему казалось, что он отбросил все мысли о Клеме, не желай тревожиться без толку. Но все равно он настораживался каждый раз, когда из прерии доносился топот копыт, и напрягал глаза, чтобы разглядеть каждую группу всадников, приближающихся к ранчо.

Большую часть времени он просто сидел, здороваясь с каким-нибудь соседом, проходящим мимо, наблюдая за движением темных фигур, когда люди суетились вокруг, за тем, как некоторые отправляются в амбар спать. Из открытой двери спального барака доносились голоса игроков в покер — там шла большая игра. Он думал, собирается ли Грейди Джоунз бросить игру и пойти к Фруму. Но Джоунз вовсе не спешил и не отошел от стола до тех пор, пока Фрум не начал кричать.

До сих пор не появился Шэд Синглтон. Вроде бы он должен был послужить спусковым крючком для заряженного ружья. Но, по-видимому, он все еще набирал добровольцев, разъезжая с ранчо на ранчо и призывая парней с первым ветерком отчалить и двинуться на «Длинную Девятку». И быть готовыми убивать. Недавно приехали несколько работников с ранчо «Стропило С», но их решительного босса с ними не было. Среди этих работников оказался Чип Маквей.

Это немного удивило Лаудона. Он видел, как неуклюже Чип слезал с лошади, какой деревянной походкой шел. Видно, раненая нога причиняла Чипу изрядную боль. Он подошел, прихрамывая, к спальному бараку, и Лаудон сказал:

— Добрый вечер, Чип. Никак не ожидал, что ты сможешь поставить ногу в стремя.

— К черту! — сказал Маквей. — У меня в этой облаве свой личный интерес, если помнишь.

Лаудон не смог сдержать улыбки. Парень из книжки Неда Бантлайна — ни дать, ни взять!

— Ты уж полегче, Чип. Нога-то у тебя еще не успела зажить.

— Я не ногой стреляю, — сказал Чип и коснулся револьвера на бедре. — Можешь не тратить на меня свою заботливость, дружище. Когда время придет, рука у меня будет достаточно тверда!

Лаудон смотрел, как парень ковыляет в барак, потом оттуда донесся его голос. Ну, конечно, все тот же несокрушимый герой желтых страниц!

И наконец приехал Клем.

Направляясь к дому, Клем шел походкой смертельно уставшего человека, даже не свернул на короткую тропку от кораля до здания. Повернул он довольно далеко, так что прошел через полосу света, падающего из дверей спального барака, но Лаудона не заметил. Джесс посмотрел на него — и не стал окликать. Само по себе появление Латчера говорило, что он выбрался из бедлендов целый и невредимый, а лицо рассказало все остальное. Хороших новостей Клем не привез.

Когда Латчер прошел к дому, Джесс поднялся. Внезапно он понял: с него хватит. Он сыт по горло. Хватит с него этой скамейки, которую он грел так долго, этого двора с бесконечной суетой, этого вечера с его невысказанной угрозой. Хватит с него этих людей, набивающихся в спальный барак и амбар, взвинченных, молчаливых людей, которым не нравилось то, что ждало их впереди… но изменить предстоящее они могли не больше, чем холмы могли остановить бурю, которую он когда-то видел. Лаудон прошел в кораль, украдкой вывел оттуда своего коня и оседлал. А потом выехал со двора «Длинной Девятки» и направился к северу.

Он не имел какой-то определенной цели. Единственное, что ему было нужно — выбраться отсюда на волю, где ночь и тусклый лунный свет; и как только он оказался в полном одиночестве, ему сразу полегчало. Звезды холодно глядели на прерию; ветерок пролетал над самой землей; откуда-то издалека донесся плач койота. И тут ему пришло в голову, что можно просто уехать. Он сидел на собственной лошади, купленной на заработанные деньги. Фактически его ничего не связывало с «Длинной Девяткой»; ничто не заставляло его принимать участие в том, что надвигалось. И все же он не мог бежать от действительности. Он покачал головой и поехал дальше — без всякой цели.

Через некоторое время он заметил во тьме свет, лившийся из школьного окна, и свернул к школе. Не сюда ли он направлялся с самого начала? Он не мог сказать этого с уверенностью; он просто радовался, что Элизабет еще не спит. Он поставил лошадь под навес; и когда поднял руку, чтобы постучать в дверь, вспомнил, что собирался надеть новые калифорнийские штаны, если поедет сюда.

Она открыла дверь и посмотрела на него, как человек, которого внезапно разбудили. Волосы у нее были не в порядке, как будто она только что пригладила их руками. Она сказала:

— Заходи, Джесс.

Он шагнул внутрь — и тут же почувствовал, что не может и слова сказать. Да и не знал он, что сказать ей сейчас. Он не привез никаких вестей, кроме плохих, а она, похоже, не была готова сейчас к такому. Или, скорее всего, Элизабет уже знает все плохие новости.

— Добрый вечер, Элизабет, — сказал он.

— Много же времени тебе потребовалось, чтоб добраться сюда, Джесс.

— Я хотел приехать, — сказал он, и только теперь понял, почему не приезжал; не могли они вести в эти дни легких разговоров, когда дела так обернулись. — Я собирался приехать в тот самый день, когда вернулся из Майлса… — И сказал наконец все, что еще не было сказано: — Вот в чем дело, Элизабет. Так или иначе, но ты должна знать. Фрум посылал Латчера, чтоб он попробовал договориться с бедлендерами. У Клема ничего не вышло.

— Я знаю, — сказала она. — Я была с ним вместе.

Наверное это должно было удивить его — но не удивило. Ему даже не захотелось спросить, как это вышло, что она тоже отправилась в бедленды. Все эти «почему» и «зачем» потеряли смысл. Смысл имело лишь то, что будет завтра.

Она спросила:

— Что там делается на ранчо?

— Наездники отовсюду, — сказал он. — Целый день собираются… — Но, может быть, она спрашивает о Фруме? — Я полагаю, твой дядюшка ждал только, чтоб вернулся Клем.

— Ox! — вздохнула она и слегка покачнулась.

А потом оказалась в его объятиях. Он не мог бы сказать, она преодолела разделявший их шаг, или это он шагнул ей навстречу. Это не имело значения. Он знал только, что она плотно прижимается к нему, а его руки обнимают ее. Он держал ее крепко. Он поцеловал ее, а потом начал гладить по волосам. И говорил, повторяя ее имя вновь и вновь.

— Джесс, — сказала она приглушенным голосом, — ты уедешь?

— А ты поедешь со мной?

— Я не могу, — ответила она. — Есть кое-что, что мне необходимо выяснить наверняка.

— Это Фрум, Элизабет?

— Фрум.

— Я тоже связан, — сказал он.

Теперь он знал, что его удерживает; это началось в тот день, когда пароход причалил к пристани, и он Поднялся на борт, разыскивая ее. — А на другой день в Крэгги-Пойнте, на следующий день после гибели Джо Максуина, он думал об этой девушке и о Фруме и чувствовал, что она в тревоге. И после того ощущал, что ей может понадобиться сила его руки; и в дождливый вечер в этом самом доме он ясно ощутил это. И теперь оба они связаны накрепко. Забавно, как оборачиваются дела. В первый день на пароходе он просил ее уехать, чтобы не она столкнулась с тем, что ждало впереди, а сегодня она просит его.

А она дрожала, крепко прижимаясь к нему, и шептала:

— Джесс! О, Джесс!

Тепло комнаты легло ему на плечи. Он слышал ее тихое дыхание и запах ее волос. Слышал движение ветра за стеной и удары собственного сердца. Между ними возникло единство — великий добрый дар, посланный им самой ночью, в которой не было ни капли доброты… Он сказал:

— Я буду здесь завтра, Элизабет. Я никуда не уеду, если ты не уедешь вместе со мной.

17. ТОПОЛИНАЯ РОЩА

Свет раннего утра резал глаза Лаудону, гомон во дворе давил ему на уши; но разум его как будто оцепенел, он не мог уловить смысл происходящего. Все та же самая, уже виденная картина: люди готовят оружие, Фрум поспевает везде и всюду, в чепсах и с револьвером на боку. Хотя на этот раз в суету вовлечено куда больше людей. От сорока до пятидесяти, прикинул Лаудон. Люди Синглтона, Лэйтропа, Коттрелла, да и с нескольких других ранчо тоже. Генералов вокруг больше чем надо: вон Синглтон выкрикивает приказы — рявкает как собака. И Бак Лэйтроп тут, и Эйб Коттрелл. Люди садятся в седла, кони танцуют, солнце вспыхивает на лоснящихся лошадиных боках.

Конечно, поведет всю армию Фрум. Очевидно, решил Лаудон, это было решено прошлой ночью, после приезда Синглтона. Никаких бурдюков с водой на этот раз. И мешковину не берут, чтоб обматывать коням копыта. Солнце едва промыло горизонт; в воздухе — осенняя прохлада.

Приготовления тянулись бесконечно. Часть людей еще завтракала в кухне — пришлось кормить собранных наездников в несколько смен. Другие возились с лошадьми и снаряжением. Все говорили вполголоса, только Фрум выкрикивал приказы да рявкал Синглтон. Вся эта затея ни у кого не вызывала радости — так же было с командой «Длинной Девятки», когда она собиралась в набег на Замковую Излучину. Даже у Чипа Маквея был сейчас такой вид, будто он предпочел бы оказаться где-нибудь в другом месте.

Текс Корбин вздыбил коня рядом с Лаудоном и сказал:

— Ну что ты со всем этим поделаешь, а, Джесс?

Лаудон ответил:

— Мы бы управились куда лучше с половиной этой толпы, если бы люди двигались вдвое быстрее.

Подъехал Грейди Джоунз, оскалил зубы в ухмылке:

— Славный денек для охоты, — сказал он. Джоунз был единственным, кого, похоже, радовало предстоящее. Как это Клем Латчер говорил насчет того, что в человеке спит подспудно дикая жилка?..

Чарли Фуллер сидел в седле, нахохлившийся и жалкий. Он взглянул на Лаудона и попытался улыбнуться.

— «Длинная Девятка»! Сюда! — выкрикнул Фрум и описал рукой круг.

Постепенно команды собирались и выстраивались — сначала «Длинная Девятка», за ней другие. Фрум поднял руку, махнул рукой, и вся армия двинулась со двора — беспорядочной толпой. Направились почти точно на север. Лаудон оказался в окружении других людей. На этот раз он не возглавлял отряд; он был просто одним из толпы всадников. Он задумался — из-за чего же он такой отупелый? Вспомнил, как Клем спрашивал: «Насколько далеко ты последуешь за Фрумом, Джесс?.. В какой точке ты очнешься и обнаружишь, что ты уже не принадлежишь сам себе?» Сегодня Клема с ними не было — это означало, что он отправился на свое ранчо у реки после того, как доложился Фруму вчера вечером. Никто его по-настоящему не звал принять участие. Слава Богу…

Когда они проезжали мимо школы, во дворе никого не было. Слишком рано, подумал Лаудон, а потом только сообразил. Господи, сегодня ж воскресенье! Может, Элизабет глядит в окно? Но он не стал смотреть туда, чтобы проверить. Они нашли друг друга вчера вечером, и ему не хотелось, чтобы вчерашняя добрая радость превратилась во что-то иное — а это могло случиться, если бы он увидел, с каким выражением лица она глядит на проезжающую мимо армию.

Он, не поворачивая головы, смотрел в спину едущего перед ним человека. Один из наездников с ранчо «Письменное Л»… Впереди расстилалось открытое пространство, пустое, сколько видит глаз, до самой Миссури. Он поглядел в сторону холмов, где однажды ночью искал Джо Максуина, вспомнил, что собирался вернуться туда и отметить чем-то могилу Джо. Напрасно он вспомнил про Джо… Все знакомое на этой дороге… выбеленные дождем бизоньи кости, случайная антилопа на горизонте… Сколько раз он тут проезжал?.. Чуть погодя он начал прикидывать, когда они свернут к бедлендам. Спросил об этом окружающих.

— Мы в Крэгги-Пойнт едем, — объяснил ему кто-то. — Боссы получили весточку, что бедлендеры всей бандой приехали туда вчера вечером и где-то залегли.

Ну конечно, это Синглтон, хитрый техасец, выслал в город разведчиков. Что ж, небось разведчики Айвза тоже не бездельничали. Крэгги-Пойнт? Место не хуже любого другого, чтоб держать оборону, но в бедлендах прятаться было бы лучше. Так какого же черта Айвз перевел своих людей в поселок? А потом он понял. Айвза тоже доконало приближение бури. Сидеть и день за днем ожидать было для Айвза так же тяжко, как и для любого из скотоводов. И он предпочел помериться силами в открытую.

Лаудон коснулся винтовки, которая висела в чехле у его колена. Сколько бедлендеров чистили оружие сегодня утром? Странно, как ты начинаешь чувствовать себя сродни своему врагу, когда видишь, что он попал в ту же кашу, что и ты сам…

На полпути от ранчо до Миссури Фрум остановил их. Вокруг него собрались Синглтон, Лэйтроп и Коттрелл, и они долго совещались. Потом вызвали, одного за другим, дюжину людей, в том числе Текса Корбина. Еще потолковали, и наконец приняли решение. Корбин должен взять этих людей и отправиться к Замковой Излучине. Это чисто разведывательная группа, они не должны начинать атаку, если окажется, что бедлендеры вернулись на старый дровяной склад. Они должны только отправить гонца на быстрой лошади в Крэгги-Пойнт — если, конечно, нужно будет.

Корбин со своей группой свернул направо — горсточка всадников, уменьшающихся по мере удаления. Интересно, подумал Лаудон, хотел бы я, чтоб и меня выбрали ехать с ними?.. А-а, неважно. Какая разница, будешь ты спускать курок и натягивать веревку, или будешь блуждать по тропкам среди каньонов, чтоб ничего не найти? Один черт, вина ляжет поровну на всех. Именно это прочитал он сегодня утром в глазах Корбина и в вымученной улыбке Чарли Фуллера.

Они ехали дальше, оставляя за собой часы и мили, и наконец оказались на последнем гребне, откуда местность пошла под уклон, и увидели внизу реку, извилистую и тусклую, как змея, облетевшие ивы и жалкий городишко.

Здесь боссы устроили очередной совет — снова собрались Фрум, Синглтон, Лэйтроп и Коттрелл. Обсуждали, похоже, вопрос, надо ли послать кого-то вперед поразнюхать, или же просто въезжать в город, и верх взяли аргументы Синглтона:

— Черт побери, да знают они, что мы подходим. Поехали и все!

Они спускались по склону ровным шагом — а Лаудон предпочел бы нестись галопом. Сейчас, на грани схватки, ему хотелось бы броситься вперед и покончить уже со всем этим делом, покончить с ожиданием. Он видел то же стремление в лицах других… Теперь все молчали.

У пристани не было ни одного парохода: ни один пароход не дымил, пересекая реку. Лаудон глянул на пристань и вспомнил, как сидел здесь с Клемом Латчером, когда Джо Максуин ехал вверх по склону и в последний раз махнул рукой на прощание.

А потом армия ковбоев одолела спуск и въехала на единственную улицу. Он посмотрел в сторону платных конюшен и увидел в дверях Айка Никобара — тот стоял, сощурив глаза. Ему показалось, что Айк хотел что-то сказать им, что он молча кричит. Почти все двери в городе были закрыты, кое-где окна загорожены ставнями, и над улицей тяжко нависла тишина. В этом молчании звяканье удил и поскрипывание седельной кожи казались громом. В Лаудоне нарастало ощущение удушья, как будто его обхватила чья-то рука и по капле выдавливает из него дух.

Армия ковбоев медленно продвигалась вперед, пока не приблизилась к «Ассинибойну». «Ну, когда же? — думал Лаудон. — Когда, черт побери?!»

И тут из окна салуна грохнула винтовка; раненная пулей лошадь понесла, как бешеная.

И сразу улица превратилась в водоворот; наездники сталкивались друг с другом и сыпали проклятиями. Лошади налетали одна— на другую. Фрум пытался перекричать весь этот бедлам. Ружья бедлендеров били из «Ассинибойна», из проходов между домами, с крыш там и здесь. Самые хладнокровные из ковбоев отвечали выстрелом на выстрел, тщательно выбирая цель. Пыль кипела от пуль. Дико ржала раненая лошадь.

Лаудон увидел, как вылетел из седла Шэд Синглтон. «Готов!» — подумал он.

Курок его револьвера щелкнул по пустой гильзе. Он выхватил из чехла «Винчестер» и спрыгнул на землю. Присев за лошадью, выстрелил сквозь облако пыли. Конь без всадника налетел на него и толкнул, чуть не сбив с ног. Он перебежал ближе к тротуару и спрятался за бочкой с водой возле Коммерческого банка. Из-за бочки он увидел, как ковбои разбегаются в поисках укрытия. На улице не осталось всадников, лишь стояли неподвижно лошади — упавшие на землю поводья привычно удерживали их на месте. На улице лежал только один убитый — Шэд Синглтон. Лаудон пожалел лошадей. Какого черта нужно людям вмешивать лошадей в свои бессмысленные дела?

Свинец расщеплял дощатый настил тротуара и гулко бил в стену банка у него за спиной. Он посылал пулю за пулей в окно салуна. Стрелял систематически, желая попасть в человека, который своим выстрелом начал этот бой. Черт побери, теперь он освободился от того, что с самого утра сковывало и леденило его. Вот это то что надо, думал он. Куда лучше, чем ждать и гадать. Единственный ответ на пулю — это пуля.

Он лихорадочно заталкивал патроны в магазин. Сколько людей против них? Он пытался сосчитать, сколько стволов бьют из засады. Похоже, бедлендеров около двадцати. Черт побери, а ковбойский отряд раза в полтора многочисленнее, чем противник. Неужели Айвз надеялся, что выстрелы из засады позволят уравнять силы до того, как скотоводы навалятся всей массой? Похоже на то. И если бы не Фрум, который где-то дальше на улице выкрикивает приказы, тактика Айвза могла бы сработать. А Фрум кричал, чтобы люди «Письменного Л» передвинулись к западному концу улицы, где они въехали в город. «Стропило С» и «К в рамке» он хотел направить на восточный конец. А «Длинная Девятка» должна была рассыпаться между зданиями. Лаудон не мог не восхититься генеральскими способностями Фрума.

Он заметил, как из-под навеса парикмахерской выскочил человек и скрылся за углом. Чарли Фуллер. Горожане прятались за дверями и ставнями. Он тревожился за Айка.

Пуля вышибла клепку из водяной бочки, за которой он прятался. Другая пуля вонзилась в бочку. Здесь становится горячо! Он кинулся к боковой стене банка; пули свистели вокруг, пока он бежал. Нырнул за разрушенный остов кузова фургона, валявшийся между банком и кузницей. Перекатился, прижимая к себе «Винчестер», и увидел человека с винтовкой на крыше «Ассинибойна». Человек торопливо передернул скобу своего «Винчестера» [20] и прицелился, потом передернул еще раз. То ли у него кончились патроны, то ли испортилась винтовка. Лаудон выстрелил, и человек исчез из виду.

«Кажется, попал».

Его глаза искали следующую цель, а уши ловили шум боя в дальних концах улицы. Непрерывно гремели винтовки; иногда слышался крик: «Длинная Девятка!» или «К в рамке!», когда кто-то из стрелков хотел дать знак, что он свой. Тактика Фрума, черт побери, работала безотказно: его силы сжимались как клещи, оттесняя бедлендеров к центру города.

Какой-то человек мчался через дорогу к «Ассинибойну». Лаудон выстрелил; человек рухнул, растянувшись во всю длину. Потом пополз, опираясь на руки и колени и волоча ногу. Откуда-то с нижнего конца улицы грохнул выстрел; раненый упал лицом вниз и остался на месте. Из салуна донесся гневный рев.

Лаудон услышал, как за спиной трещат под сапогами сухие стебли бурьяна. Он резко повернулся, не зная, увидит друга или врага. Это были Фрум, Эйб Коттрелл и Пит Уикз. Фрум где-то потерял шляпу; одна щека была выпачкана грязью. Он глянул на Лаудона:

— Как тут, жарко, Джесс?

Близко пропела пуля. Лаудон схватил Фрума за руку и крикнул «Ложись!» Повалился сам в укрытие за кузовом фургона и потащил за собой Фрума. Остальные тоже залегли.

Фрум перекатился набок и скомандовал:

— Пит, проберись в верхний конец улицы. Найди Бака Лэйтропа. Скажи ему, чтобы послал несколько человек перекрыть заднюю дверь «Ассинибойна». Мы сметём людей с крыши и из подвала, а он ударит по этому проклятому салуну сзади!

Уикз отполз назад, поднялся на ноги и побежал. Фрум вытащил часы.

— Через полчаса примерно, — сказал он.

Лаудон не мог бы сказать, находится он здесь десять минут или час. На нижнем конце улицы команды разных ранчо уже сблизились настолько, что рисковали подстрелить своих.

Вскоре появился Бак Лэйтроп, за ним — Пит Уикз. Оба бежали зигзагами, пока не смогли залечь в укрытие. Лэйтроп сказал:

— Мы туда почти всех загнали, — и кивнул в сторону «Ассинибойна».

— Ну, так теперь подожжем здание, — сказал Фрум.

Эйб Коттрелл заметил:

— Господи, Фрум, ветер такой, что весь город спалить можно!

У Фрума лицо окаменело.

— Все равно подожжем.

Коттрелл, худой и морщинистый человечек, покачал головой. Бак Лэйтроп сказал:

— Черт вас подери, Фрум, мы же не банда индейцев!

Фрум повернулся к Питу Уикзу.

— Пит, отправляйся к платной конюшне и найди какую-нибудь телегу. Нагрузи сеном и подожги. Там найдутся люди, чтоб помогли ее толкать. И придвиньте вплотную к стене «Ассинибойна».

Лаудон не выдержал:

— Фрум, я бы подумал дважды, прежде чем делать это.

Но Уикз уже пополз прочь. Фрум отозвался сердито:

— Не бывает деликатных способов вести войну…

Ружейный огонь стал реже, а потом вдруг наступила тишина и затянулась так надолго, что Лаудону захотелось, чтобы что-то ее прервало. Он ощутил, как вновь возвращается оцепенение мысли. У себя за спиной он слышал дыхание Фрума — глубокое и ровное. Снова выстрелы, опять затишье — и тут донесся явственный скрип колес. Лаудон поднялся на ноги и обошел кузов фургона, чтобы посмотреть вдоль улицы. По проезжей части катилась телега, нагруженная горой сена. Сено уже пылало. Он прикинул, что телегу толкают человек шесть и управляют ею, ворочая дышло. При порывах ветра языки пламени взлетали выше, валили клубы дыма.

— Ну, давай! — сказал Фрум.

Но тут Коттрелл вскочил на ноги.

— Смотри, Фрум! Смотри!

Из закрытого ставнями окна «Ассинибойна» высунулся ружейный ствол, на котором болталась белая тряпка — кажется, передник бармена. Из дома долетел голос Айвза:

— Ла-адно, мы сдаемся!

Фрум поднялся на ноги.

— Тогда выходите! — закричал он.

Первым, пошатываясь, вышел Айвз; левая рука его висела неестественно вяло, в волосах была пыль. В правой руке он держал револьвер.

— А ну, брось! — велел Фрум.

Айвз выронил револьвер на землю. Фрум шагнул вперед и помахал рукой, чтоб остановили телегу с горячим сеном. Айвз стоял — посреди улицы, угрюмый, вызывающий — и все же раздавленный. Из «Ассинибойна» продолжали выходить люди. Они собрались кучкой; Лаудон насчитал больше дюжины. Он двинулся вперед вслед за Фрумом, а с обоих концов улицы подходили работники «Письменного Л», «К в рамке», толпа синглтоновских ковбоев. Люди с «Длинной Девятки» выныривали отовсюду. Все протискивались поближе к бедлендерам, окружая их. Кто-то поднял свернутое кольцами лассо и потряс им над головой. Это был человек с ранчо Синглтона.

Фрум сказал:

— Внизу у реки есть тополиная роща.

Слитной массой все двинулись в ту сторону, затопив пространство между двумя рядами домов, и лишь на берегу реки разошлись свободнее. Бедлендеров вели в середине толпы. Человек с веревкой из команды «Стропила С» сыпал проклятиями; но когда толпа оказалась под деревьями, воцарилась мертвая тишина. Кто-то привел лошадей. Деревья покрывали все своей тенью, река вела нескончаемый разговор. Оглянувшись назад, Лаудон увидел столб дыма, поднимавшийся от брошенной посреди улицы телеги с сеном.

Фрум сказал:

— Айвза первого.

Айвзу связали руки за спиной, через ветку тополя перекинули веревку с петлей. Айвз не сопротивлялся. Его взгромоздили на спину лошади, и еще один из людей Синглтона крикнул:

— Черт побери, давайте я поработаю плетью!

Никто не стал с ним спорить.

Айвз посмотрел на Фрума:

— Могли бы вспомнить, что я сдался добровольно. А мы ведь успели бы отправить на тот свет еще кое-кого из ваших.

Фрум ответил:

— Я тебе ничего не должен.

Один из бедлендеров упал на колени и зарыдал

— Ведь вы не повесите меня! — кричал он. — Не надо!

И бился о ноги стоявших перед ним людей.

Айвз посмотрел на него сверху вниз и сказал безжизненным голосом:

— Билл, заткни свою поганую пасть.

Мир вокруг Лаудона съежился, осталось лишь лицо Айвза. Оно было белое как мел, и на щеке вздрагивал мускул. Неужели Айвз действительно глядит прямо на него, или это только кажется? Их вражда была чисто личной с того самого дня и стычки в «Ассинибойне»; дважды с тех пор он глядел в это лицо сквозь облачко дыма над револьвером Айвза. Но в этот момент он не ощущал ни удовольствия, ни какого-нибудь желания. Лишь одна мысль колотилась в нем, выливаясь беззвучным криком: «Будь мужчиной, Джек! Бога ради, не сломайся, не начни умолять или сопротивляться!» И он понимал, чем вызвана эта мысль: это был его враг, и ему хотелось, чтобы враг был достойный. Или, может быть, здесь, под этим деревом-виселицей, Айвз ему был ближе, чем Фрум?

Человек с плетью взмахнул рукой, хлестанул, и лошадь рванулась вперед. Лаудон услышал, как резко натянулась веревка; он вспомнил Джо Максуина. А теперь Айвз качался, качался, поворачиваясь вокруг веревки…

Фрум сказал:

— Давайте следующего. Любого.

Наконец все кончилось. Кончилось, и на каждом тополе повис страшный плод. Фрум сказал:

— Оставим их на денек-другой, чтоб другим наука была.

Но Лэйстроп заметил, что других не осталось, всех вымели начисто. Фрум кивнул. Было решено, что люди с «Письменного Л» останутся и похоронят мертвых. «Стропило С» и «К в рамке» займутся убитыми и ранеными ковбоями. Был убит Синглтон, двое с «Письменного Л», один с «К в рамке»; раненых было человек шесть — таких, кто нуждался в перевязке. Кое-кого придется везти домой в фургонах.

Все это они обсуждали, стоя посреди улицы в Крэгги-Пойнте, возле дотлевающих остатков телеги с соломой, и снова Фрум был генералом. Каменное выражение не покидало лица. Интересно, — подумал Лаудон, останется у него такое лицо навсегда?.. Наконец Фрум поднялся в седло. Оглядел своих людей, сделал выбор.

— Грейди, — сказал он, — и ты, Чарли Фуллер, поедете со мной. Джесс, бери остальных наших работников, поезжайте к Замковой Излучине и найдите Текса. Если там в тайниках есть скот, гоните его на «Длинную Девятку». И, прежде чем покинете дровяной склад, подожгите хижину, кораль и все постройки.

Лаудон кивнул. Посмотрел, как Фрум уехал вместе с Грейди Джоунзом и Чарли Фуллером на запад. Потом заметил, что кто-то дергает его за локоть; это был Айк Никобар. Айк сказал:

— Ну, не мог я крикнуть тебе, Джесс, когда вы въезжали в город, не мог. В сарае их было как блох, они б меня на месте пристрелили. Ты ж понимаешь, Джесс?

— Конечно. Забудь ты об этом, Айк.

И ушел от него. Созвал остальных людей с «Длинной Девятки», они сели на коней и поехали вдоль улицы. На краю дощатого тротуара сидел ковбой, опустив голову между колен. Лаудон остановил возле него лошадь. Это был Чип Маквей, его тошнило, он облевал себе сапоги.

— Ты в порядке, Чип? — спросил Лаудон.

— Отстань, — сказал Чип. — Господи Боже мой, да отстаньте вы все от меня!!!

18. ВЗВЕДЕННЫЙ КУРОК

Стоя в дверях, Латчер смотрел на двор своего ранчо, по воскресному тихий, и чувствовал, как на него снисходит спокойствие. Он принял решение. Он был свободен, и он чувствовал, как хорошо быть свободным. Он дышал глубоко. За спиной он слышал судорожное дыхание Адди, вытянувшейся на кровати. Тишина в комнате, казалось, до сих пор сохраняет шепчущее эхо только что законченного разговора. Сегодня не было слез. Не было и Резких обвинений; он сказал ей, что знает насчет Айвза, что он прочитал все у него в лице прошлой ночью у Замковой Излучины и получил ответ. Она не подтвердила и не возразила; ей, кажется, было безразлично, что узнал. Она дала ему сказать все, и он сказал все — кроме самого последнего.

И теперь, не оглянувшись на нее, он проговорил:

— Адди, я уезжаю от тебя.

Она спросила — правда, не сразу:

— Когда?

— Сегодня.

Что, она вздохнула? И что означал этот вздох — сожаление или облегчение? Ему страшно захотелось повернуться и прочитать ответ в ее глазах, но он знал, что не увидит в них ничего, кроме того, что она сама захочет показать ему. Пусть так. Он правильно решил, и надо держаться своего решения. Хорошо, что она молчит; начни она возражать, он мог бы потерять решимость. Как бы то ни было, он чувствовал себя сейчас как человек, измученный долгой болезнью. Может быть, она не стала возражать сейчас, потому что и сама надеялась, что перед ней откроется дверь на волю. Может быть, она уедет вместе с Айвзом, если Айвз останется жив после облавы. Он обнаружил, что может думать об этом безразлично. Пусть будут счастливы.

Он сказал:

— Адди, в банке, в Бентоне есть деньги. Ты можешь взять их в любой момент. Если захочешь получить развод, я не стану мешать.

Он вышел во двор. Вывел свою лошадь из бревенчатой конюшни и оседлал. Он решил, что не станет даже смотреть, какая у него есть дома сменная одежда. Он не хотел ничего брать с собой из этой жизни. Но, выехав на освещенный солнцем двор, он услышал свое имя.

Она стояла в дверях; рукой отвела со лба прядь волос. На мгновение ему показалось, что она хочет подозвать его к себе, и от этой мысли его охватил ужас. Неужели его ощущение свободы в конце концов оказалось всего лишь иллюзией?

— Что, Адди? — спросил он.

— Прощай, Клем, — сказала она. — Я просто хотела попрощаться.

— Прощай, — сказал он.

— Это — самый лучший выход, Клем. Я думаю, мы оба ошиблись, с самого начала.

— И я так думаю, — сказал он.

— Попробуй думать обо мне по-хорошему, Клем.

— Я попробую, — сказал он без озлобления, — больше никогда не думать о тебе. Ни по-хорошему, ни по-плохому.

И выехал со двора, направившись вниз по течению реки. Мысленным взором он все еще видел ее, стоящую в дверях, и попытался думать о другом. Надо ехать в Крэгги-Пойнт и побыть там, пока не появится пароход, идущий по реке вниз. Наверное, пора вернуться на Восток; он еще толком не думал о том, куда ехать. Вернуться туда, где умерли его родители; вернуться обратно к обеспеченности, удобствам, книгам… Но он вернется, потерпев поражение.

Только теперь чувство потери пришло к нему во всей полноте, вынырнуло непрошеное из мыслей, казавшихся ему безобидными. Что же ты за человек, — спросил он себя сурово, если все, что ты задумаешь, даже решение, принятое меньше часа назад, рассыпается у тебя в руках? Что привело тебя к такому сокрушительному поражению?

На ровных местах справа от него стояли стога сена. Он сметал эти стога своими собственными руками. Ну, что ж, он доказал, что может это делать… Он начал вспоминать все места, откуда бежал вместе с Адди за последние десять лет. Чего же он искал? Конечно, не просто места, где она могла бы избавиться от собственной беспокойной неудовлетворенности. Конечно, он искал одновременно чего-то и для себя. Что бы ни было целью этих поисков, начались они до того, как он узнал Адди. Но, что бы это ни было, он не нашел того, к чему стремился, в других местах, не нашел и здесь…

Он посмотрел в сторону бедлендов. Когда он впервые приехал сюда, бедленды одновременно и влекли его к себе, и отталкивали. Вновь и вновь уезжал он в скалистую пустыню. Что он надеялся найти там? Себя, — подумал он теперь. И все же он боялся, всегда вспоминая прочитанную однажды легенду о Красной Птице, давнем вожде племени манданов, о том, как когда-то бедленды были лугами и лесами, богатыми охотничьими угодьями, пока жестокое горное племя не изгнало индейцев, которые обитали там. Шаман изгнанных воззвал к Великому Духу, моля его отомстить за свой народ, и тогда под грохот боевых барабанов грома земля начала вздыматься и проваливаться, пока охотничьи угодья не обратились в пустыню. Так были рождены бедленды. После того, как он прочел эту легенду, страх не оставлял его, он всегда теперь видел в бедлендах памятник гневу небесному — и содрогался от страха. Это не было суеверие; для этого он был слишком образован. Но, когда бы он ни въезжал в бедленды, он ощущал свою несостоятельность.

Вот это оно и есть. Несостоятельность. Ничтожный мелкий человечишко. Он не годился для этих мест, куда приехал, не годился для женщины, жизнь которой оказалась связанной с его жизнью; его не хватало даже на то, чтобы полностью забыть о ней — несмотря на решимость, владевшую им сегодня, несколько часов назад, Круг замыкается. Он вернется в то место, откуда начал, вновь попадет в старую жизненную колею и зароется в библиотеку, некогда принадлежавшую его отцу. И каждый день его будет тщетным и пустым, потому что он всегда будет сознавать свою несостоятельность.

Он думал об этом, не ощущая жалости к себе. Это была трезвая оценка — так он судил бы читая напечатанную где-нибудь историю человека, давно умершего.

Он поднял взгляд и увидел всадников, едущих вдоль реки ему навстречу. Трое их было. Все еще глубоко погруженный в свои мысли, он отметил появление этих людей лишь глазами, но потом понял, что один из них — Фрум, а остальные двое — Грейди Джоунз и Чарли Фуллер. Господи, да что могло бы привести их сюда? Фрум сегодня собирался в бедленды во главе всех своих сил, а этот тихий речной берег раскинулся довольно далеко от бедлендов. Он натянул поводья и остановился в ожидании. Когда всадники были уже в десятке футов от него, Фрум тоже остановил коня, а за ним и те двое. Грейди Джоунз глядел так жестко, что Латчер опустил глаза.

Фрум сказал:

— Ну, так что, Клем?..

Лицо у него было каменное, у Фрума. Латчеру стало неприятно. Чтобы скрыть замешательство, он сказ

— Не ожидал встретить вас в этих местах.

— И куда это ты собрался, Клем?

— В Крэгги-Пойнт. Я уезжаю из Монтаны.

— Сбегаешь, значит? — сказал Фрум.

Латчер ответил без тени обиды:

— Я думаю, это мое дело.

— И мое тоже, — сказал Фрум. — Мы сегодня провели облаву. Уничтожили всех, до последнего. Я не стану ходить вокруг да около, скажу прямо: у тебя, Клем, тоже бывала на столе чужая говядина.

— Это клевета, — сказал Латчер.

Чанли Фуллер был явно ошарашен.

— Так это мы за этим сюда поехали? Не верю я такому!

Фрум продолжал:

— Тебя, Клем, видели, когда ты топил в Миссури коровью шкуру, камнями ее пригрузил. Я мог бы найти в реке эту шкуру, но ты, небось, сперва срезал с нее тавро «Длинной Девятки». Ты знаешь, что это означает…

Латчер потряс головой. Ему казалось, что он попал в кошмарный сон.

— Говорю вам, это клевета!

— Грейди видел, как ты топил эту шкуру, — сказал Фрум, — так что извини, Клем.

Джоунз положил руку на моток веревки, висящей у него на седле.

— Мы что, целый день жевать это будем? — спросил он. — Там, чуть назад проехать, есть деревья…

Латчер чувствовал, как что-то подступает к горлу — как будто смех, но постепенно он переходил в удушье. Он спрыгнул с седла, подошел к Фруму и глянул на него. Он искал в лице Фрума хотя бы след жалости. Покачал головой:

— Вы делаете страшную ошибку.

— Никакой ошибки. Я знаю, что я делаю.

И тут первая искра понимания мелькнула перед Латчером.

— Да… все же вы слишком часто въезжали в свои бедленды.

Фрум был озадачен.

— Мы не были в бедлендах. Мы нашли банду Айвза в Крэгги-Пойнте.

— Вам не понять, — сказал Латчер.

Вмешался Джоунз:

— Садись обратно на лошадь, Латчер. Хватит с нас болтовни!

На мгновение Латчер потерял дар речи, но в мозгу у него колотилась мысль, окрашенная иронией: «Не могут они меня убить. Нельзя убить мертвого человека». Но инстинкт тоже жил в нем, тот инстинкт, который заставляет котенка, когда его топят, царапать мешок. Этот инстинкт возбудил в нем гнев. А гнев вызвал полное и жуткое понимание. Фрум желает его смерти. А у него было лишь одно, чего когда-либо мог пожелать другой человек… теперь истина была очевидной.

— Так значит, все же, это был не Айвз, — сказал он. — Это был ты…

И тогда он бросился на Фрума. Он схватил его руками за полы сюртука, пытаясь стащить с лошади. В нем не осталось никакой мысли, никакого желания, кроме желания убить, и вкус гнева доставлял ему радость. Никогда прежде он не давал полную волю гневу, но теперь он познал его силу. Гнев — вот тот инструмент, который делает человека полноценным в этом мире клыков и когтей. Теперь и он мог бы воздвигнуть памятник гневу; теперь он сам был боевым барабаном грома. Он нашел себя.

Как будто сквозь дымку увидел он испуганный взгляд Фрума и ошеломленное лицо Чарли Фуллера. Он услышал грязное ругательство, вырвавшееся у Грейди Джоунза, увидел, как у того в руке появился револьвер, опустился вниз и изверг пламя. Что-то жёстко ударило его в грудь, и у него осталась лишь одна мысль. Он хотел утащить с собой Фрума. Он пытался крепко держать Фрума, пока падал, падал, падал… А потом пришла тьма…

При свете первых звезд Лаудон выехал из бедлендов, чувствуя себя усталым и разбитым, ощущая в себе пустоту. За ним люди с «Длинной Девятки» гнали лошадей и коров, найденных у Замковой Излучины; вместе с ею командой была группа Текса Корбина, на которую они наткнулись среди каньонов. Черт побери, они чуть не засыпали друг друга пулями, когда встретились! Текс был взвинченный и не знал, друзья приближаются или враги. Он не нашел у Замковой Излучины ни души, но это ничуть не успокоило его, и он готов был в любой момент начать пальбу.

Лаудон оглянулся. Теперь уже не виден столб дыма там, где, должно быть, вовсю пылали постройки старого дровяного склада. Он вылил керосин из каждой лампы и фонаря, какие смог найти. К утру там не останется ничего, кроме груды обгорелых развалин.

Лаудон ехал сейчас в замкнутом мире, хоть и не настолько замкнутом, как в каньонах. Луны еще не было, да и не много света она прибавит, когда появится. Наверное, он должен бы всей душой рваться на «Длинную Девятку». Он не ел с самого утра, но сейчас не думал ни о пище, ни о постели, хотя ощущал и голод, и усталость. К нему снова вернулось оцепенение мысли и не оставляло его.

Наконец впереди забрезжили огни ранчо. Двигаясь почти точно на запад, он видел и слабый огонек в окне школы. Плохие, черные дела творились сегодня. Элизабет уже, должно быть, знает. Какой-нибудь проезжий остановился у школы и рассказал ей, что произошло в Крэгги-Пойнте; да, может, сам Фрум. И все равно ему хотелось поехать к ней. Ей понадобится его плечо. В такой день человеку нужна опора.

Но сначала, однако, надо загнать за ограду найденный скот и доложить Фруму. Он, Джесс Лаудон, был управляющим и имел обязанности, которые надо выполнять. Управляющим?.. Господи, но это значило что-то раньше — что-то большое и гордое… а сейчас даже само слово «управляющий» прозвучало бессмысленно, когда он произнес его про себя. Быть управляющим — это почетное дело, только если человек может гордиться клеймом своего ранчо, гербом, которому служит. Но где же тогда потерял он эту гордость? Он вспомнил, как Фрум велел поджечь «Ассинибойн» и Эйб Коттрелл начал возражать, а Фрум сказал: «Все равно мы его сожжем». И лицо у него было каменное, и видно было, что на все ему наплевать, кроме собственного желания.

В темноте стали видны постройки «Длинной Девятки». Лаудон слез с лошади, открыл ворота огороженного пастбища и дал людям сигнал загнать скот внутрь. В темноте в загоне были видны и другие лошади — те самые, которых возвратили после первого нападения на Замковую Излучину, те самые, о которых Фрум так и не собрался сообщить законным владельцам.

Лаудон въехал во двор ранчо вместе со своими людьми. Тут было довольно много наездников, хотя и не столько, как в прошлый вечер; но все еще многие ребята с «Письменного Л», «Стропила С» и «К в рамке» болтались во дворе. Какого черта они не отправились назад по своим ранчо? Дело, ради которого их тут собрали, сделано. А потом Лаудон подумал, что общие воспоминания и общий стыд заставляют их жаться друг к другу.

В доме были освещены почти все окна. Можно было подумать, что Фрум устроил что-то вроде праздника. Или это он просто потому, что сегодня уже не надо таиться в темноте? Наверное, там с ним Лэйтроп и Коттрелл, а может и Грейди Джоунз, он последние дни, кажется, больше времени проводит в хозяйском доме, чем в ковбойском бараке. Да нет, вот он, Грейди, здесь во дворе. Он стоял возле колодца, и Лаудон ощутил на себе его взгляд, взгляд такой напряженный, что Лаудон подумал — уж не дожидался ли он меня? Но Грейди ничего не сказал; просто стоял и смотрел.

«А пошел он к черту», — подумал Лаудон.

И Фрум пускай идет к черту тоже. Лаудон тяжело взобрался обратно в седло. Ему не хотелось видеть Фрума сегодня, ни для доклада, ни по какой иной причине, Пусть Текс Корбин расскажет хозяину все, что Фрум надо знать. Лаудон выехал со двора и направился к школе.

Он ехал медленно. Уж больно много досталось его коню сегодня. Он ехал в темноте, пытаясь не потерять из виду школу. Через некоторое время въехал в школьный двор — и сам удивился, что попал сюда. Задремал он в седле, что ли? Он сошел с коня, оставил его стоять на месте, бросив поводья на землю, пошел вперед — и удивился второй раз. У здания стоял маленький фургон, запряженный парой. Он подошел ближе и увидел в фургоне кожаный сундучок. Ему был знаком этот сундучок — он сам привез его на «Длинную Девятку».

Во двор упала полоса света — Элизабет открыла дверь.

— Это я, — подал голос Лаудон.

— Джесс, зайди сюда!

Голос ее прозвучал напряженно и настойчиво. Он вошел в дом. Она закрыла за ним дверь, и он поглядел на нее при свете лампы. Вид у нее был больной. Он мотнул головой в сторону фургона.

— Так ты уезжаешь?

— Я только тебя ждала, — сказала она. — Если бы т не пришел в течение часа, я бы поехала на ранчо искать тебя.

Он сказал:

— Вчера вечером ты говорила, что тебе необходимо что-то знать о Фруме, знать твердо, наверняка. Теперь ты уже знаешь. В этом все дело?

— Джесс, — сказала она, — сегодня они убили Клема.

Он схватил ее за плечи и сильно встряхнул. Собственный голос показался ему диким ревом:

— Что?! — не поверил он.

Она ответила торопливо:

— Тут проезжал Чарли Фуллер, он мне рассказал. Он ехал на ранчо, чтоб забрать свои вещи и убраться прочь. Даже не собирался ждать, пока выдадут получку. Он был вместе с Фрумом и Грейди Джоунзом, когда это случилось. Они собирались повесить Клема, но он начал драться. Джоунз застрелил его. Чарли напуган — до смерти напуган.

— Повесить Клема? Господи, да за что?

— Они сказали, что Клем воровал коров «Длинной Девятки» на мясо. Это значит, что он тоже скотокрад… Джесс, отпусти, мне больно…

Он отпустил ее плечи. И стал неподвижно, уставившись на свои ладони. Боже, как он устал, так устал, что даже не может уловить смысл того, что она говорит. Фрум, Грейди Джоунз и Чарли Фуллер… Теперь он знал, куда они поехали из Крэгги-Пойнта, но это все пока оставалось бессмыслицей.

— Клем, — пробормотал он. — Клем. Он в жизни ничего не украл! Нет, не в этом дело…

Его начало трясти.

— Чарли повторил мне, — продолжала она, — последнее, что сказал Клем: «Так значит, все же, это был не Айвз. Это был ты». Для Чарли в этих словах не было никакого смысла. Для меня — есть. Вот почему я попросила Чарли упаковать мой сундучок на ранчо и привезти сюда.

— Да, — сказал он, — я тоже понимаю…

И задумался. Фрум и Адди… Фрум и Адди… Айвз убран с дороги, значит, наступил черед Клема. Грейди Джоунз, обласканный в последнее время… Фрум взял его с собой, чтоб иметь при себе сильную руку на всякий случай. Ну, а Чарли Фуллера взяли, чтобы придать всему приличный вид, и без всякой угрозы для себя: в случае чего он бы против них двоих не устоял.

И тут его охватил настоящий гнев, и это было первое реальное чувство, испытанное им за весь день. Усталость исчезла из его тела, оцепенение покинуло мысли. Он повернулся и двинулся к двери, но Элизабет схватила его за руку.

— Нет, Джесс! — вскричала она. — Только не так! Пойми, я ведь именно поэтому тебя ждала! Я ведь за тебя боялась! Фрум сегодня сделал один шаг, и теперь собирается сделать второй. Кого ему надо опасаться? Какой человек станет мстить ему за Клема?

— Я, — сказал он и высвободился из ее рук.

— Джесс, не поступай так, как он! Ему придется заплатить за все, что он совершил, неважно, что он мой родственник. Но мы поедем в Майлс-Сити. Пойдем в Ассоциацию скотопромышленников и подадим жалобу.

— Нет!

Он шагнул за порог. Он слышал, что она зовет его, но захлопнул дверь за собой. Какое-то мгновение стоял в темноте; теперь его уже не трясло; его гнев обратился в жуткое, холодное спокойствие. Он прищурился, высматривая в темноте своего коня. Сделал шаг вперед ~ и волосы у него на затылке зашевелились. Не далее чем в десяти футах от себя он заметил неподвижный силуэт человека. Он узнал этого человека — Грейди Джоунз, который ждал его на ранчо, ждал и здесь. Элизабет правильно догадалась, чего теперь опасался Фрум и на какой шаг толкнет его это опасение.

Несколько часов назад револьвер Грейди Джоунза был наготове. Он был наготове и сейчас. Понимая это, Лаудон попытался выхватить свой револьвер. Он увидел красный сноп пламени и услышал грохот чужого выстрела. Или это был грохот у него в голове? Ничего не видя перед собой, он вытянул руки. Пальцы схватили воздух, и он упал.

19. ПАРОХОД НА РЕКЕ

Было что-то, что он должен был схватить и держать, но оно находилось за пределами досягаемости, где-то за границей его разума. Временами он страшно беспокоился и пытался искать в бесконечных пещерах тьмы. А потом превращался в человека, плывущего по спокойной реке; и тогда ему оставалось только лежать на спине в спокойной уверенности, что он найдет то, что от него ускользает. Он непрерывно повторял про себя свое имя — Джесс Лаудон, Джесс Лаудон, пытаясь, как утопающий за соломинку, схватиться за знакомые звуки. Хуже всего становилось, когда он ощущал, что лежит на твердом, и это твердое качалось и подпрыгивало. Он считал, что это фургон, но не мог с уверенностью сказать, действительно ли его везут по неровной дороге, или же это какие-то воспоминания.

Очень нескоро он понял, что пытается отыскать. Это было имя. Если бы удалось поймать это имя, он бы смог зацепиться за него и держаться крепко. Он искал, шарил вокруг себя, преодолевая боль, острую, жгучую боль. Он пытался сопротивляться грубым рукам и раскаленному лезвию, но не мог и пальцем шевельнуть. С трудом, как в дымке, он увидел перед собой лицо, и подумал: «Грейди Джоунз!» Теперь он нашел это имя, и гнев пронизал его, острый и горячий, как лезвие. Он пытался вцепиться в бороду, нависшую над ним. Борода?.. Но Грейди Джоунз не носил бороды. Джоунза не было рядом, он не мог схватить и держать его. Но он сумел отыскать не только имя; он знал теперь, за чем охотился во тьме. Намерение. Он должен был убить Грейди Джоунза; да, и Питера Фрума. Он схватил это намерение, прижал к груди — и провалился в глубокий сон.

Утром он проснулся. Он лежал, глядя на высокие стропила, и знал, что находится в амбаре. Пощупал рукой вокруг себя и обнаружил, что лежит на одеяле, постеленном поверх сена. Левое плечо казалось тяжелым. Он видел пыль, кружащуюся в луче света от окна… Окно оставалось вне поля зрения. Он почувствовал пальцы у себя на лбу и услышал, как Элизабет сказала: «Лихорадки нет». Он повернул голову. Она сидела рядом с ним, подогнув под себя ноги. Она выглядела похудевшей.

Он хотел заговорить, но это оказалось ему не по силам. Он лежал неподвижно, слушал, и теперь начал различать звуки. Уличный шум — скрип тележных колес, удары каблуков по дощатому настилу, громкие приветствия — люди здоровались друг с другом. Наконец он спросил:

— Крэгги-Пойнт?

— Ты на сеновале в конюшне у Айка, — сказала Элизабет. — Как, сможешь чего-нибудь поесть?

— Не знаю, — сказал он; и едва услышал свои слова. Наверное, он заснул снова…

Он открыл глаза в сумерках, в мягких сумерках ран-него вечера, и почти сразу услышал шелест сена и увидел склоненное над ним лицо Элизабет.

— Вот ты и проснулся, — сказала она. Дала ему воды. Немного пролилось на подбородок. Он поднял правую руку, чтобы вытереться, ощутил густую щетину на щеках и подбородке. Вздохнул и снова откинулся на одеяло, а потом вдруг его встревожило что-то, что надо было не упустить.

— Клем, — сказал он, наконец. — Я хочу пойти на похороны Клема.

— Его похоронили здесь, в Крэгги-Пойнте, — сказала она. — Позавчера.

Он был расстроен — и немного озадачен. Ему казалось, что он был где-то далеко-далеко и долго-долго Он попытался припомнить хоть что-нибудь, что дало бы понятие о времени. Он перебирал в памяти все, что мог припомнить, вплоть до темного силуэта, ожидавшего его в школьном дворе, грохота револьвера и себя самого, падающего на землю. Еще он припомнил крик — это, должно быть, Элизабет бросилась во двор. А после этого — топот сапог убегающего Джоунза.

— Ты затащила меня в фургон, — наконец решил он.

— Ну, ты мог двигаться сам, — сказала она, — Когда я подняла тебя на ноги, ты еще не впал в шок. Но все равно, до сих пор не знаю, как нам это удалось. Я была в панике, думала, что он вернется, но потом понадеялась, что он считает тебя мертвым. Я хотела гнать лошадей в город галопом, но не отважилась. Я тебя перевязала, как могла, в этой спешке… и я так боялась, что ты умрешь по дороге.

Заскрипела лестница, ведущая на сеновал, и он увидел, как застыло лицо Элизабет и в глазах у нее блеснул страх. Он с усилием попытался опереться на локоть. Но тут в поле его зрения появился Айк Никобар и уставился на него сквозь заросли бакенбард.

— Так как, Джесс, готов малость закусить?

— Пожалуй, — сказал он.

— Сейчас супчику принесу, — сказал Айк. — Похлебай, тогда в тебе кровь снова побежит бойчее.

Лаудон вспомнил раскаленное лезвие.

— Ты из меня вытащил пулю, Айк?

— Ага, старым ножом для свежевания. А после заткнул дырку комком табака и обрывком конской попоны.

Элизабет сказала:

— Я не могла придумать, куда тебя везти, кроме как к Айку. — У нее дрогнул голос. — А когда добралась сюда, хотела поскакать в Бентон и привезти доктора. Но Айк сказал, что это слишком далеко. А кроме того, он боялся, что если я привезу доктора, то это выдаст, где ты спрятан. Он сказал, что рано или поздно снова появится Джоунз и будет тебя искать, просто для верности. В ту же самую ночь Айк отогнал фургон обратно на полдороги до «Длинной Девятки», а потом выпряг лошадей и отпустил на волю. А твоего коня спрятал.

— Спасибо, Айк, — сказал Лаудон, но старик уже исчез. Странно, что он не слышал, как уходит Айк. Но Айк вскоре вернулся с горшком кипящего бульона. Лаудон попытался сесть, но у него не вышло. Элизабет накормила его с ложки. После этого он опять заснул.

Проснулся он уже утром — и почувствовал какую-то тревогу. Чего-то не хватало. Элизабет не было рядом. Он смог приподняться, и тогда увидел ее. Она лежала на голом полу, вытянувшись, и глядела сквозь дырку от сучка вниз, в сарай. В руке у неё был револьвер. Он узнал этот револьвер. Это был не тот, что он дал ей, чтоб она держала его при себе в школе; это был его Собственный револьвер. Он попытался расслышать, говорит ли Айк с кем-то внизу. Но ничего не было слышно, только лошади возились в стойлах. Через некоторое время Элизабет поднялась с пола, повернулась, и увидела, что у него открыты глаза.

— Грейди Джоунз, — сказала она.

Он попытался подняться на ноги, но сил не было. Он разозлился на себя за эту слабость; ему хотелось браниться, или плакать, или и то и другое вместе. Подошла Элизабет и мягко уложила его обратно на одеяла. Он покорно лег.

Вскоре на сеновал поднялся Айк. Элизабет поговорила с ним, и Айк исчез. Отсутствовал он больше часа, -потом появился, шепотом доложил что-то девушке и исчез снова.

Лаудон раздраженно спросил:

— Какого черта вы тут затеяли?

— Грейди уехал из города, — объяснила Элизабет. — Он рыскал вокруг почти полдня, вопросов не задавал, просто высматривал… а сейчас уехал. Айк говорит, обратно на «Длинную Девятку».

Ему стало тошно от злости. Он лежал, пытаясь унять в себе ярость, понимая, что не может тратить силы на злость. Пока — нет. В конце концов он заснул.

Несколько дней он валялся, то задремывая, то просыпаясь. Обычно, когда он просыпался, рядом сидела Элизабет; иногда ее не было. От Айка он узнал, что она сняла номер в гостинице. Если кто-то с «Длинной Девятки» приедет к ней, она будет говорить, что ничего не слышала о Лаудоне.

После этого он начал тревожиться за нее, думая, что Джоунз может заявиться к ней в гостиницу. Или Фрум. Он радовался, что у нее с собой его револьвер. Ему становилось хуже, когда он думал о Фруме. Он вспомнил, как однажды раздумывал, кто из них выше ростом — он или Фрум. Как же, черт побери, выше, когда валяешься тут пластом! Когда Элизабет уходила, его сжигало нетерпение; он научился отличать скрип лестницы, когда она поднималась наверх.

Он обязан своей жизнью ее отваге, мужеству, ее здравому смыслу, который заставил, ее вспомнить об Айке и привезти его сюда. Он думал об этом много раз

Снова и снова перебирал он в памяти все, что случилось. Он вспоминал, как двигалась на город ковбойская армия; вспоминал бой, вспоминал, как вешали бедлендеров и как он молил Бога, чтобы Джек Айвз держался мужественно. Но чаще всего он вспоминал, как отправился в тот вечер в школу, как услышал о смерти Клема и как вышел потом во двор навстречу беде.

Черт побери, он все еще не может поверить, что Клем мертв, хотя и знает это. Мертв и похоронен. Ладно, он еще посчитается за Клема. Он знал это, когда лежал без сознания и когда страдал от боли; он сознавал это все

яснее с каждым проходящим днем. Но он должен набраться сил — и он отдыхал, ел все, что приносили Айк и Элизабет, и всячески старался восстановить силы. Он делал это тайком, зная, что Айк и Элизабет встревожатся, когда откроют истинную цель его усилий.

Временами, когда Элизабет уходила в гостиницу и он был уверен, что Айка нет в сарае, он пытался ходить. При первой попытке он упал, но на следующий день смог проковылять несколько шагов, а еще через день уже был в состоянии пройти весь сеновал и вернуться обратно к своей постели. Он двигался очень медленно; казалось, ему приходится заново учиться ходить с самого начала. Но после этого он крепко спал и радовался своим успехам как ребенок. Назавтра он прошел по сеновалу туда и обратно несколько раз.

А на следующее утро после этого его разбудил пароходный свисток.

Он был слегка удивлен. Он не ожидал, что в этом году еще будет пароход. Разве еще октябрь? Он попытался сосчитать, сколько дней прошло, но в памяти были провалы, а некоторые события он помнил, но не мог сказать, случились они в один и тот же день или в разные дни. Он полагал, что прошло дней девять-десять, как его сюда привезли, ну, тогда это означает последнюю неделю октября. Довольно поздно. Капитан этого парохода в одно прекрасное утро может обнаружить, что его судно сковано льдом.

Айк возился внизу; было слышно, как старик скребет лопатой, расчищая проход в сарае. Потом Айк говорил с кем-то, и его собеседник тоже говорил; и тут Лаудону показалось, будто его коснулось что-то холодное.

Второй голос принадлежал Фруму.

Лаудон сел на постели. А потом, несмотря на возможный шум, рискнул добраться до дырки от сучка, которой пользовалась Элизабет. Он вглядывался изо всех сил, но не мог видеть ни одного из собеседников. Впрочем, разговор он теперь слышал яснее. Фрум возвращал Айку лошадь с двуколкой. Вроде бы кто-то из работников «Длинной Девятки» нанимал тележку недавно.

Оба вышли из сарая.

Первое, что подумал Лаудон в панике, было, что Фрум пришел сюда, разыскивая Элизабет, но он опомнился, когда понял, что Фрум просто оставляет в конюшне двуколку. Лаудон оглядел себя. Все эти дни он лежал одетый, только без сапог и ремня. Он натянул сапоги, нашел шляпу и стряхнул с нее сено. Начал искать свой револьвер, но потом вспомнил, что он у Элизабет. Подошел к лестнице и начал спускаться.

Он двигался медленно, потому что голова сильно кружилась. А нетерпение гнало его. Теперь он начал догадываться, что привело Фрума в Пойнт. Фрум собирался сесть на пароход; он уезжал туда, где до него не доберешься. Надо захватить его раньше, чем он уберется прочь. Лаудон спустился вниз. В стойлах помахивали хвостами лошади, но людей видно не было. Айк, наверное, сейчас откатывает двуколку на тележный двор. Лаудон подумал об оружии. Может, покопаться у Айка, найти что-нибудь? Черт, времени нет…

Он вышел на улицу. Солнце светит, небо над головой чистое; наверное, после полудня станет тепло, но сейчас в воздухе свежо. Он поглядел вдоль улицы налево и направо, заметил несколько горожан. Подумал, что вид у него сейчас неприглядный: сено на одежде, на левом плече рубашку оттопырила толстая повязка, а борода, небось, почти как у Айка. А, к черту это все!

Он двинулся к пристани, увидел там толпящихся людей, а за ними — пароход. Прочитал название, написанное на рулевой рубке; «Аргус». Еще один неуклюже склепанный пароход для горных рек, родной брат «Красавицы прерий», со струёй пара и облаком дыма над двойной трубой. Лаудон попытался ускорить шаг. Ему казалось, что он плывет по воздуху, и он тряхнул головой, чтобы отогнать дурноту. Лишь бы как следует держаться на ногах! Толпа на пристани редела; он увидел несколько ящиков, доставленных из Форт-Бентона и выгруженных на берег. И ни следа Фрума. Палубные матросы отдавали швартовы. Наверху лоцман протянул руку к линьку свистка.

Он заставил себя кое-как побежать. Выбежал на причал, протолкался между людьми и добрался до сходней, по которым вносили грузы на главную палубу. Кормовое колесо начало поворачиваться. Он вскочил на палубу, один из матросов подошел к нему и сказал:

— Вам бы лучше сойти на берег, если не хотите уплыть с нами. Мы больше не можем тратить здесь время…

Лаудон схватил его за грудь и оттолкнул в сторону. Пошатываясь, протолкался вперед и поднялся на машинную палубу. Его снова охватила дурнота, он остановился, крепко ухватившись за пиллерс [21], чтобы не упасть. Палубный настил у него под ногами задрожал, он посмотрел в сторону пристани и увидел между пароходом и причалом воду. Эта бурая полоса расширялась на глазах. Пароход выходил на курс. Ну что ж, он всегда сможет сойти на первой же дровяной пристани. Найдет где-нибудь лошадь и вернется в Крэгги-Пойнт. Такая ерунда не должна его сейчас волновать…

Мимо прошел еще один матрос. Удивленно взглянул на Лаудона. Лаудон перевел на него взгляд.

— Фрум здесь? — спросил он. — Где Фрум?

— Я только что отнес его сундук, — сказал матрос. — Третья каюта внизу по этой стороне.

Лаудон, все так же пошатываясь, двинулся вперед. Ему было тяжело идти по этой подрагивающей палубе, хотя он не мог вспомнить, чтобы когда-нибудь испытывал такие трудности на других пароходах. Черт, но он же слабый. Единственное, на чем он сейчас держится — это его твердое намерение…

Он дошел до третьей двери. Он считал очень внимательно. Вытянул вперед руку и ухватился за косяк двери. Снова тряхнул головой, чтобы прояснить мысли. А потом всем телом ударил в дверь, почувствовал, что она подалась под его весом и ввалился в каюту.

20. ФРУМ

Вечером накануне отъезда Питер Фрум ходил по комнатам хозяйского дома на ранчо «Длинная Девятка» и зажигал лампы. Он делал это машинально — пока вдруг не понял, чем занимается. Остановился и нахмурился. Подумал, что последнюю неделю или около того это стало у него привычкой — зажигать лампы. Но почему? Он был озадачен. Безусловно, в этом нет и тени трусости; просто надо же ему чем-то заняться в этом большом пустом Доме. Не раз, впрочем, он оставлял лампу гореть у постели на всю ночь и на рассвете замечал, что бледный огонек еще мигает. «Вы что, хотите весь этот чертов дом спалить?» — спрашивал Грейди Джоунз.

Благодарение небесам, что сегодня Грейди здесь нет. Он страшно устал от Джоунза. Этот человек все еще пытался выяснить наверняка, умер Джесс Лаудон или жив, все еще он в этих краях или сбежал. На другой день после того Джоунз не нашел никаких следов Лаудона в Крэгги-Пойнте, заехал на ранчо, чтобы доложиться, перекусил что-то и отправился на поиски снова. Дурак неуклюжий! Почему он бросился наутек, когда Элизабет с криком выбежала из школы? Почему он не остался и не выяснил, живого человека или мертвеца Элизабет втащила в фургон и увезла? Довольно странно, что этот фургон потом нашли посреди дороги. На досках была кровь, но больше там не нашлось ничего, что могло бы прояснить загадку.

А Элизабет?.. Она, по-видимому, уехала обратно в Огайо. Отправилась домой, полная ненависти к нему. И ничего он с этим не может поделать. Ну, можно считать, что он удачно избавился от нее. Ничего не видящая, ничего не понимающая — в точности таким же был ее отец…

Он бродил по дому. Прошел на кухню, снял с печи кофейник, но тут же решил, что не хочет кофе. Открыл заднюю дверь, посмотрел на освещенный спальный барак, снова закрыл дверь. Прошел обратно в гостиную, взял с полки книгу, принялся листать страницы. Отложил книгу. В конце концов отправился в свою спальню, присел на край кровати и принялся стаскивать сапоги.

Завтра придется встать рано. Надо взглянуть, когда по расписанию этот пароход должен прибыть в Крэгги-Пойнт. Он записал время на обороте старого конверта, после того, как Текс Корбин вернулся домой из Форт-Бентона — он там справлялся у капитана «Аргуса». Последний пароход в этом году, доложил Текс. Ну да, сейчас вода в ведрах покрывается по утрам тонким слоем льда.

Самое время отправиться в Сент-Луис, в путешествие, которое он пообещал себе еще в начале осени. Больше всего ему мешали угоны скота. Впрочем, он чертовски здорово решил эту проблему. Теперь он снова может быть просто ранчером, думающим лишь о своем бизнесе. Надо бы не забыть положить в сундучок бухгалтерские книги. В одних носках он прошел в кабинет и взял книги. Провел рукой по клеенчатым переплетам. Были у него тут кой-какие цифры, от которых у этих сентлуисских банкиров глаза на лоб полезут.

Он разделся и лег в постель. Может, к тому времени, когда он вернется следующей весной, некоторые кислые рожи приобретут нормальное выражение. Что это вдруг стряслось со всеми, что они застывают, как ледяные, стоит ему подойти ближе? Может, это из-за того, что он не пришел на похороны Клема Латчера? Он решил, что прийти туда будет проявлением самого дурного вкуса, но отправил Грейди Джоунза, чтоб разведал обстановку. Джоунз доложил, что и Эйб Коттрелл, и Бак Лэйтроп оба были там. Адди Латчер, — сказал он, — всю службу простояла как каменная, ни слова не проронила, ни слезинки.

На следующий день команда «Стропило С» хоронила Шэда Синглтона на ранчо. Он отправился туда и обнаружил, что собрались люди со всей округи. Выразил свои соболезнования миссис Синглтон и троим ее детям, а потом стоял, молчаливый и печальный, пока разъездной проповедник закончил молитву и Шэда Синглтона опустили в землю. После этого нашел Бака Лэйтропа, подошел к нему, протянул руку и сказал:

«Черный день для всех нас, Бак». Но Лэйтроп как будто не заметил его руки. Может быть, Бак был слишком ошеломлен и не видел ничего вокруг. Он отвернулся от Лэйтропа и отправился искать Эйба Коттрелла; но Эйб, забравшись в двуколку, сделал вид, что не слышит, когда Фрум окликнул его по имени.

Хороши друзья! И Лэйтроп, и Коттрелл — да и Синглтон ведь тоже — с самого начала лета вертелись вокруг с головной болью из-за скотокрадства и бесконечно разглагольствовали, что они собираются сделать, но ни один из них не сделал первого шага! Это они оставили Питеру Фруму. Именно он отправился в Майлс-Сити и добился молчаливого одобрения со стороны Ассоциации скотопромышленников, а потом совершил первый набег на бедленды. Без него они и до сих пор сидели бы сложа руки. А теперь, когда дело сделано, они могут воротить от него рожи, потому что он был малость грубоват! Извините, вы что думали, это пикник будет?

Да и его собственная команда из-за этого дела тоже ведет себя не особенно приветливо. На следующий день после облавы в Крэгги-Пойнте он назначил Грейди Джоунза управляющим, а парням из спального барака сказал только, что Джесс Лаудон пропал. Они не задали ни одного вопроса насчет исчезновения Джесса, как не спрашивали и о том, почему уехал Чарли Фуллер. Фрум был уверен, что никому не известно, как Грейди Джоунз выследил Джесса до самой школы и напал на него там, так что команда была угрюма вовсе не из-за каких-то подозрений. А пока Грейди отсутствовал почти всю прошлую неделю, Фрум велел Тексу Корбину временно быть за старшего. «Длинная Девятка» должна начать объезды завтра. Текса парни любили, и Фрум предполагал, что повышение Текса по службе их порадует; но стоило ему войти в барак, воцарялось мертвое молчание и атмосфера так сгущалась, что ее можно было бы нарезать ломтями.

Надо будет после возвращения из Сент-Луиса устроить кой-какую прополку, — решил он. Нечего терпеть косые взгляды от людей, которые получают у тебя деньги.

Он поглядел на лампу, горящую на тумбочке у кровати. Протянул руку, чтобы потушить ее, но не смог — и ограничился тем, что прикрутил фитиль. Он не мог гасить свет — в темноте перед ним возникли лица: лица Джека Айвза и остальных из Крэгги-Пойнта. Но чаще всего он видел Клема Латчера.

Черт побери, он правильно сделал, что избавился от Клема. Он вспомнил, как в позапрошлую субботу сидел вечером на кухне с Грейди Джоунзом, и Грейди заметил между прочим, что не особенно доверяет Клему. Грейди сказал тогда, что каждый мелкий ранчер приворовывает чужих коров себе на мясо. Потом вернулся из бедлендов Клем, весь измотанный, и сообщил, что Айвз наплевал на ультиматум, Джоунз все время присматривался к Клему. Когда тот уехал, Джоунз спросил:

— А что вы скажете, если я смогу доказать, что Латчер ворует коров «Длинной Девятки» на мясо?

— Я этому не поверю.

— Даже если я скажу вам, что видел, как он топил в Миссури коровью шкуру?

— Черт побери, Грейди, этому человеку нет нужды воровать!

Джоунз пожал плечами.

— Пусть будет по-вашему.

В ту ночь, отправившись спать, он долго думал о том что сказал Джоунз. Было поздно, потому что через час после того, как уехал Латчер, явился Шэд Синглтон, и они просидели вместе еще около часа, обсуждая план военных действий. У Питера Фрума была слишком забита голова, чтобы заниматься еще и обвинениями Джоунза. Но, может быть, есть все же что-то в этой истории с утопленной шкурой… Ведь то, что сказал Джоунз, — это все равно, что сказать, что Латчера надо поймать и уничтожить вместе с другими бедлендерами…

У Грейди Джоунза нет причин желать смерти Клема Латчера. Как раз наоборот. Ведь Джоунз держал в своих руках Питера Фрума только потому, что знал о его первой ночной поездке на ранчо у реки, когда Клем был далеко отсюда. Со смертью Клема Фрум может ездить туда открыто; более того, ему не надо теперь терпеть наглость Грейди Джоунза. Джоунз достаточно сообразительный, чтобы понять это, так что не станет по-глупому швырять свой козырь. В этом Фрум был уверен.

Но на следующий день он посмотрел на смерть Джека Айвза и тогда понял, что сделать дальше. Он велел Грейди Джоунзу и Чарли Фуллеру ехать вместе с ним, они направились к ранчо Латчера и встретили его по дороге.

Самое противное, что со смертью Латчера он вовсе не освободился от Джоунза. Теперь он оказался в его власти больше, чем когда-либо раньше. Он не приказывал Джоунзу стрелять в Джесса Лаудона, но когда Джоунз потом описывал подробности стычки, он уже понимал, что смерть Лаудона была необходима для спасения его собственной шкуры — и, конечно, шкуры Джоунза. Теперь связь между ним и Джоунзом становилась все крепче и крепче. Как Джоунз ухитрялся быть таким дьявольски хитрым? Откуда он знал, когда оговаривал Клема, что, сбросив один козырь, получит другой, еще сильнее?

Фрум перевернулся на другой бок. Ничего, Джоунз еще узнает, кто тут умный. С борта парохода Питер Фрум отправит письмо федеральному маршалу [22], в город Хелен. Он сообщит ему, что Клем Латчер был убит вовсе не по его приказу, и что есть человек по имени Чарли Фуллер, который может это все подтвердить. И попросит маршала поискать в списке разыскиваемых преступников человека, который соответствует описанию Грейди Джоунза…

Он закрыл глаза. Он устал от этих мыслей. Он устал от «Длинной Девятки» и этих мест, от угроз надвигающейся зимы. Завтра он уже будет в пути; он даст себе время забыть — себе и другим, а потом, весной, он возвратится…

Он проснулся с ощущением усталости и подавленности; возле кровати все еще горел бледный огонек. Он выкрутил фитиль, потому что было время предрассветной тьмы, серой и холодной. Он оделся и на ощупь добрел до кухни; пришел Сэм и приготовил ему завтрак. Когда он вышел во двор, рассвет едва окрасил небо на востоке, над бедлендами. Текс Корбин уже погрузил его сундук в двуколку и впряг лошадь. Сам он стоял рядом в ожидании.

— Мне с вами поехать, а потом пригнать тележку? — спросил Корбин.

— Нет нужды, — ответил Фрум. — Я оставлю ее в платной конюшне, а после кого-нибудь заберет при случае.

— Ладно, — сказал Корбин.

Фрум взобрался на сиденье, отмотал вожжи, закрученные вокруг кнутовища. Корбин уже шел в сторону спального барака. Не попрощался, не пожелал счастливого пути — ничего.

Фрум выехал со двора.

Он проехал мимо школы с первыми лучами солнца. Над трубой не было дымка, не было видно детишек. Придется поискать другого учителя; может, удастся нанять кого-нибудь в Сент-Луисе. Теперь, когда со скотокрадами покончено, на передний план могут выйти другие заботы. Он вспомнил свою давнюю мечту о школах, церквах и городах; попытался вызвать в себе былое воодушевление… Наверное, он все еще слишком усталый…

На развилке дороги, откуда можно было направиться прямо в Крэгги-Пойнт, он свернул налево и к середине первой половины дня уже спускался по склону к ранчо Латчера.

Он не думал об этом, пока не доехал до развилки. Он редко вспоминал об Адди в последнюю неделю, да и теперь не мог с уверенностью сказать, что чувствует к ней. Одна половина души вопила, что он не желает видеть ее больше, что, полностью овладев ею, он в ней больше не нуждается. Но другая половина все равно влекла его сюда. Ей тоже надо будет уехать из этих мест — искать новые лица и новые возможности. Он может оплатить ей каюту на пароходе, приняв все меры, чтобы какая-либо связь между ними не бросалась в глаза. Они будут осмотрительны, могут даже изобразить полное безразличие на всем пути до Сент-Луиса, если потребуется; а после этого их поглотит большой город. Представив это, он почувствовал дрожь в руках.

Когда он въехал во двор, ранчо казалось таким же безлюдным, как и школа, но из трубы поднималась струйка дыма. Он спустился с двуколки и постучал в дверь, но никто не ответил. Он постоял, хмурясь. Позвал ее по имени. Его охватила тревога, он свернул за угол дома и подобрался к окну. Сложив руки щитком вокруг глаз, заглянул внутрь. Она лежала на кровати, полностью одетая. Она слышала, как он возится под окном, но и не взглянула в ту сторону. Лишь покачала головой. В лице ее не было никаких чувств, оно было пустым. Можно было бы подумать, что она мертвая, если бы не глаза; они смотрели на него, сквозь него, за него.

— Адди! — позвал он.

Она снова покачала головой. И перевернулась на другой бок, спиной к нему.

Его охватил гнев; хватит уже с него людей, которые поворачиваются к нему спиной — в той или иной форме! Он вернулся к двери и рванул за ручку, но дверь была заперта изнутри на засов. Оглянулся на двуколку. Он потерял время, сделал такой крюк, чтобы заехать сюда…

Он вскочил в двуколку, хлестнул лошадь и понесся вдоль берега к поселку. Скоро он добрался до того места, где они с Грейди Джоунзом и Чарли Фуллером повстречали Клема Латчера. И подумал: интересно, из-за чего Адди отказалась от него — из-за того, что случилось с Клемом, или из-за того, что случилось с Джеком Айвзом? Знать он, конечно, этого не мог, и все же не сомневался: это — из-за Клема.

Он ехал дальше. Когда показался городок, пароход уже стоял у пристани. Он въехал на причал, велел матросу забрать его сундук, а потом поехал к платной конюшне. Там он не задержался, лишь объяснил старому Никобару, что надо сделать. Матрос предупредил его, что они скоро отчалят. Он поторопился обратно на пристань и взбежал по сходням. Поднялся по трапу наверх. Палубный матрос указал ему его каюту. Он вошел внутрь, закрыл за собой дверь и рухнул в кресло. Он чувствовал себя так, будто долго бежал.

Наконец донесся свисток, и пароход задрожал. Его охватило чувство облегчения. Вот он и в пути! Он в пути! В голове промелькнула изумленная мысль: «Так вот что испытывает беглец!» Господи, но от кого же он бежит? От Бака Лэйтропа и Эйба Коттрелла? От Текса Корбина и все угрюмой команды? От Адди? Да кто они такие, что они значат на самом деле в его жизненных планах? Пешки, никчемные люди, приземленные и достойные лишь сожаления!

К нему вернулась былая уверенность; он ведь сделал В только первый шаг! Он подумал о своем детстве в Огайо, о лагерях золотоискателей, о долгих поисках места для ранчо, которое пришлось бы ему по вкусу. Он думал о том, что ему удалось к этому времени создать в голой прерии. Господи Боже, да ведь все его достижения были лишь самыми первыми шагами на долгом, долгом пути, а все остальное пока лежит впереди — и полное осознание его силы, и все плоды его достижений…

И тут дверь распахнулась и в каюту ввалился человек.

Фрум вскочил на ноги, еще не узнав его, потому что Джесс Лаудон, ободранный, изможденный, заросший густой щетиной, был не тем человеком, которого он знал. Лаудон скорее походил на мертвеца, чем на живого человека; он был вынужден вытянуть руку и опереться на стену, но голос его был ясным и четким:

— Фрум, я пришел убить тебя.

И тогда что-то рухнуло у Фрума в душе, и его охватил откровенный ужас. В мозгу забушевали несвязные мысли. Он попытался пролепетать, что Джесс Лаудон может вернуться и снова быть управляющим, или даже партнером, или вообще все что хочет… Он пытался кричать, что он невиновен, что это Грейди Джоунз убил Клема Латчера. Он хотел просить пощады, хотел угрожать. Теперь он знал, что лишало покоя его ночи и от чего он бежал сегодня; теперь он знал, кого он боялся и от кого спасался, — знал, потому что Джесс Лаудон стоял перед ним.

В панике он кинулся на Лаудона и обрушился на него всем весом, сбив с ног. Лаудон схватил его за колени и чуть не опрокинул на пол. Фрум вырвался, выскочил в дверь и помчался на палубу. Он оглянулся и увидел, что Лаудон с трудом поднимается на ноги. На палубе были матросы и грузчики, Фрум заметил синюю с золотом форму офицера. Он закричал, прося этих людей о помощи, но не стал ждать, пока они отзовутся, и побежал вдоль палубы. Лаудон выскочил из каюты и двигался за ним.

Дыхание раздирало глотку Фрума и опаляло грудь. Он увидел воду, близкий берег и поднимающиеся за ним бедленды. Он добежал до кормы и перевесился через борт, твердо убежденный, что рука Лаудона сейчас схватит его за ворот; но, когда он торопливо оглянулся, Лаудон был еще далеко позади. Он уставился на Лаудона; потом повернулся и поглядел на бурлящую речную воду внизу. И наконец сделал выбор; перепрыгнул через ограждение и неуклюже нырнул.

Гром был повсюду. Гром взвихрился вокруг него и замкнулся; казалось, у грома были руки, схватившие Фрума. Он захлебывался и отплевывался в воде, а над ним вздымалось высокой стеной гребное колесо. Оно затягивало его под себя, он пытался сопротивляться и слышал собственный крик, дико молотил руками — и ощущал, как его затягивает в самую сердцевину грома…

21. БЕДЛЕНДЫ

В эти дни масса народу появлялась на «Длинной Девятке» и уезжала. Лаудон, который целыми днями грелся на солнышке на скамейке возле спального барака, видел двуколки, коляски, верховых лошадей, снующих по двору то туда, то сюда. Он потерял счет людям, поднимавшимся по ступеням хозяйского дома со шляпой в руках и положенной скорбью на лице. Побывали здесь Бак Лэйтроп, Эйб Коттрелл и многие другие ранчеры. Появлялись политики из Хелена, чтобы выразить свои соболезнования, люди из Ассоциации скотоводов в Майлесе. А сегодня с утра здесь находились двое юристов при бакенбардах-котлетках, с тяжелыми кожаными портфелями. Они заперлись с Элизабет и просидели больше часа.

И все же во дворе было очень одиноко. Только одна собака на виду да пара лошадей в корале. Команда выехала в прерию на осенние объезды, и Лаудон предпочел бы быть вместе со всеми. В первые дни после возвращения ему нравилось сидеть без дела, впитывая слабое тепло осеннего солнца, спать по утрам, сколько захочется; но теперь, когда он чувствовал себя намного крепче, ему хотелось быть при деле. Доктор из Бентона вчера осмотрел его и сказал, что он уже хоть куда.

Этот самый доктор изрядно обеспокоился, когда в первый день приехал на «Длинную Девятку» осмотреть рану Джесса Лаудона. Рана открылась во время схватки с Фрумом в каюте парохода; и хотя пароходные служащие перевязали его, прежде чем спустить на берег на первой же дровяной пристани, но не было у них в пальцах того умения и понимания, что имел Айк Никобар. Во всяком случае, они сделали, что могли. Они не считали его виновным в том, что случилось с Фрумом. Сам капитан находился на машинной палубе, когда Фрум кинулся за борт; он видел, что в это время Лаудон не приблизился к Фруму и на длину лассо.

— Если я буду нужен вам, чтобы дать свидетельские показания о случившемся, — сказал он Лаудону при расставании, — так я вернусь сюда весной.

Боже, но ведь все это могло вновь обрушиться на Лаудона в любой момент. Сейчас, когда он сидел на солнышке посреди тихого двора, ему даже не надо было закрывать глаза, чтобы увидеть Фрума на фоне палубного ограждения… вот он замер, собираясь с мыслями, вот он прыгает… Казалось, будто после этого пароход вздрогнул, колесо пропустило удар или два. Он вспомнил, как закрыл руками лицо, хотя никак не мог увидеть Фрума; он хотел закрыться от того, что видел его мысленный взор. А он думал о Джо Максуине — как он напился и балансировал на релинге, хлопая руками и кукарекая петухом, и как они с Айком Никобаром боялись, что Джо может свалиться на берег и попасть под колесо.

Он дергался во сне в ту ночь, которую провел на дровяной пристани — ему снился Фрум. Лесоторговец поехал вдоль берега, чтобы найти тело Фрума, но оно не всплыло; Лаудон сомневался, всплывет ли оно когда-нибудь; Большая Грязнуля крепко держит своих мертвецов.

Почти весь следующий день он потратил, чтобы добраться обратно до Крэгги-Пойнта; единственная лошадь, которую ему удалось взять на время, была костлявая кляча, и дорога получилась тряская. Раненое плечо болело как сто чертей. Когда он добрался наконец до городка, Айк дал ему двуколку, оставленную Фрумом, и Элизабет отвезла его домой. По дороге они мало говорили друг с другом. Он рассказал Элизабет о том, что произошло с Фрумом, стараясь подать все помягче. Элизабет долго молчала — добрую милю, а то и две, и наконец сказала безжизненным голосом:

— Мы близкие родственники, ты ведь знаешь. Однажды он сказал, что все, что он создаст, будет принадлежать мне. Включая всю честь, которую он сможет принести своему имени. — Она пожала плечами. — Что же за наследство получу я на самом деле, Джесс?

Он долго думал, стараясь так подобрать слова, чтобы они потом всегда служили ей поддержкой.

— Он был один человек, — сказал он наконец, — ты — другой.

Потом они приехали домой. Он перенес свои вещички из хозяйского дома в спальный барак, несмотря на требования Элизабет, чтобы он по-прежнему занимал комнату управляющего в доме, пока не оправится полностью. А какая разница — пока команда в прерии, все равно весь барак занимает он один. Он полагал, что он опять управляющий, хотя объездами командовал Текс Корбин. Да это неважно. Да, он честолюбив, у него большие планы… но он уже увидел, куда завело честолюбие Фрума. Теперь у него на уме было совсем другое дело. Страдая от боли и лихорадки в первое время после ранения, он пришел к твердому решению, и до сих пор от него не отказался, хотя половина трудных дел, которые он наметил для себя, уже была сделана.

Сидя здесь, он наконец додумал свои думы — и внезапно потерял терпение. Сегодняшний день ничуть не хуже любого другого. Он встал, пошел к коралю и отметил, что шаг его достаточно тверд. Заарканил собственного мерина, оседлал и взнуздал. Славно! И раньше, здоровый и сильный, он бы не сделал этого лучше. Зашел в спальный барак, взял револьвер — Элизабет уже вернула его. Вывел коня, поднялся в седло и поехал. Но, проехав полдвора, как когда-то уже было, свернул к кузнице и долго рылся, пока не нашел лопату с короткой рукояткой.

Когда он вышел из кузницы, посреди двора ждала Элизабет. На ней было платье с высоким воротничком — то самое, в котором она была на пароходе, на «Красавице прерий», когда он ее встречал. Он полагал, что это ее лучшее платье, и последние дни, когда приезжало столько людей, она часто носила его.

Он сказал:

— Доброе утро, Элизабет, — и привязал лопату к седлу.

— Ты едешь охотиться на Грейди Джоунза, — сказала она.

Он кивнул.

— Либо он следит за ранчо и видел, что я вернулся, либо он слышал об этом. Сюда он не покажется. И, если он все еще в этих краях, то искать его надо в бедлендах.

— Пусть там и остается, Джесс.

— Нет, — сказал он.

— И никакие мои слова не убедят тебя, что ты не прав?

Он не ответил. Проехал через двор к кухне и попросил Сема собрать ему мешок еды на дорогу и бурдюк с водой. Приторочил все это к седлу, снова сел на коня и уехал. Когда он оглянулся, Элизабет все еще стояла на дворе. Ветер трепал ее юбки. Он помахал рукой.

Вот так он начал свои поиски.

Он въехал в бедленды во второй половине дня и двинулся прямо к Замковой Излучине. Добрался до места уже под вечер. Там было пусто; обгорелые развалины хижины и кораля, освещенные солнцем, выглядели жалко. Как всегда, вела свой разговор река, высоко вздымались скалы, и цокот копыт его коня порождал множественное эхо, которое долго носилось над водой. Он немного подождал, не слезая с коня. Ничего. Ничего, кроме воспоминаний о той ночи, когда погиб Олли, и о дне, когда взвилось пламя.

Он тронулся дальше с облегчением.

Он рыскал, обыскивая каньон за каньоном. Ложился спать, когда темнота захватывала его, поднимался вместе с солнцем и садился в седло. Сменялись дни, похожие один на другой, заполненные нескончаемой ездой. По ночам он разводил небольшой костерок, или обходился вовсе без костра, тишина и скалы теснились вокруг Запасы пищи подходили к концу, он начал урезать свой дневной паек и долгие часы ездил голодный. Он думал о ранчо, где можно было бы взять еще пищи, думал о Крэгги-Пойнте, но тропа уводила его все дальше от населенных мест. Ему не попадалось никакой живности которую можно было бы подстрелить из револьвера и съесть. Наконец он выехал на восточную сторону бедлендов. В этот день он наткнулся на отдыхающее стадо овец. Он спросил пастуха о Грейди Джоунзе.

— Никого я не видел, — ответил пастух.

Он купил у этого человека еды и вернулся в бедленды.

Джоунзу необходимо было зарыться где-то, по крайней мере, пока он не убедится, что Фрум действительно умер. Джесс начал ездить зигзагами, заглядывая то туда, то сюда, пробираясь по каньонам, которые сплошь и рядом заканчивались тупиками. Он искал хоть какой-нибудь знак — свежий след лошадиного копыта на полоске песка, нанесенного ветром, кучку конского навоза, оставленную не больше недели назад, обугленные ветки, оставшиеся после костра… Пустая консервная банка была для него целой книгой, которую он умел читать, — но страницы всегда оказывались чистыми.

И все же в нем нарастало чувство, что Джоунз близко, очень близко. Однажды он заметил какое-то мгновенное движение наверху отдаленного гребня, и после этого стал вдвое осторожнее, когда останавливался на ночлег, а спать старался вполглаза.

Ночью он лежал на одеялах и смотрел вверх, на холодные, чистые звезды. Днем он ездил в прохладе, усиливающейся с каждым днем, и однажды пожалел, что не взял куртку потеплее. Небо затянулось тучами; он вспомнил, как сияло солнце неделю назад, -вспомнил с тоской. И все же он продолжал свой путь. Он пытался сосчитать, сколько дней длятся его поиски. Объезды, наверное, уже закончились, «Длинная Девятка» отгоняет скот в Майлс-Сити и ждет вагонов. Его внезапно одолела тоска по дому, захотелось быть вместе с Тексом, Питом Уикзом, Тощим Игеном и всеми остальными; он даже почуял запах пыли на тракте. Самым прекрасным звуком, какой он сейчас хотел услышать, было мычание коровы.

И в эту ночь он развел большой костер. Он набрел на сочащийся из-под земли ключ, поблизости росли кусты, он подбрасывал ветки в огонь, пока пламя не поднялось высоко. Он снял с себя пояс с пистолетом и положил его на камень так, что кобура была в тени, но ячейки оставались на виду. А сам револьвер вытащил из кобуры и положил рядом с собой под почти пустой мешок для пищи.

Он принял решение; оно пришло внезапно, и он почувствовал себя свободным оттого, что гнало его все эти дни, с того самого момента, как Элизабет рассказала ему, что Клема Латчера убили. Его ошибка была в том, что он все время думал о мертвом Клеме, — а надо было вспоминать Клема живого. Надо было вспомнить, что Клем говорил о собственных бедлендах каждого человека, о том, что бывает, если спускаться в них слишком часто. Ведь и Элизабет понимала цену этого. Тогда, когда он в школе отвернулся от нее, чтобы отправиться на охоту за Фрумом, она сказала: «Джесс, только не делай этого так!» А когда он уезжал с ранчо, она просила его оставить Грейди Джоунза в покое здесь, среди бедлендов.

И все же оставалось дело, которое должно быть сделано, и единственное различие было сейчас в способе, которым он мог это сделать. Он смотрел, как пламя поднимается в темное небо, и ждал. Наконец он услышал, как скрипнул сапог на песчаной почве, и голос Грейди Джоунза сказал из темноты:

— Отлично, Джесс. Вот ты меня и нашел. Или я тебя шел. Одно на одно и выходит. Не двигайся. Я держу тебя на мушке.

Лаудон сидел на корточках. В этой позе он и остался. Руки он держал на виду. Джоунз вышел на свет. Он оброс бородой и истощал; глаза блестели в свете костра. Он перевел взгляд с Лаудона на лежащий в стороне пояс; оценил расстояние и слегка опустил свой револьвер.

Лаудон сказал:

— Я все время возил с собой лопату. Но теперь я уже не хочу ею воспользоваться. Брось револьвер. Мы поедем в Хелен, и я передам тебя в руки закона.

— Ты что, за дурака меня держишь? — сказал Джоунз.

Лаудон ответил:

— Это для меня не личная месть, Грейди. Уже нет… Но ты должен заплатить за смерть Клема. — так или иначе.

— Зато для меня это личная месть, — сказал Джоунз. — Я ненавидел тебя с того самого момента, как впервые заметил, что Фрум на тебя глядит как на человека, которого стоит выдвинуть. Она стала личной в ту ночь, когда мы словили твоего дружка, Максуина. Ты сказал, что не хочешь знать, который из нас надел петлю ему на шею и вытащил из-под него коня. Ну так это я сделал.

На мгновение старый гнев вскипел в душе Лаудона, но голос его остался спокоен.

— Так ты пришел, чтобы убить меня, Грейди?

— Так оно и есть, — сказал Джоунз и поднял револьвер.

И тут Лаудон повалился набок и выхватил свой револьвер из-под мешка. Его первый выстрел прогремел одновременно с выстрелом Джоунза, и он продолжал стрелять дальше. Многократное эхо повторяло грохот выстрелов, вокруг гремело так, будто армия вновь пришла в бедленды. Пуля ударила в землю возле его головы, крупинки почвы хлестнули по лицу, вызвав жалящую боль. А потом он увидел Джоунза — черную бесформенную тень позади костра. Тень накренилась вперед, вздрогнула, будто споткнулась — и упала. Лаудон вскочил, наклонился к Джоунзу, вытащил его из огня. Перевернул лицом кверху и осмотрел.

Теперь осталась работа лишь для лопаты; и когда он выкопал яму и перекатил в нее тело, он подумал о Джо Максуине. Вынул из кармана пять серебряных долларов Максуина, бросил их в неглубокую могилу и начал засыпать яму землей. Потом долго искал в темноте, пока не нашел чуть в стороне лошадь Джоунза. Это была лошадь с «Длинной Девятки». Он привел ее к костру, стреножил, а потом завернулся в одеяла и уснул.

Пришло утро, и он поехал на запад, выбираясь из бедлендов. Лошадь Джоунза шла сзади в поводу.

На следующую ночь он переночевал возле Замковой Излучины, утро застало его уже в прерии. Солнце появилось снова. Через какое-то время он натянул поводья, повернулся в седле и посмотрел назад в сторону бедлендов, туда, где скалы, безлюдье и пустое небо наверху… Он покачал головой.

Уже под вечер он спешился у кораля «Длинной Девятки». Во дворе было пусто, и он подумал, что большая часть команды сейчас где-то на тракте, ведущем в Майлс. Дымки поднимались над кухней и над спальным бараком; по двору бродили несколько парней. Он отвязал от седла лопату и отнес в кузницу. Снова вернулся к коралю и начал расседлывать лошадь Джоунза.

И тут из дома выбежала Элизабет. Сегодня на ней было платье из набивного ситца. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки от него. Перевела взгляд с него на лошадь Джоунза, потом снова посмотрела на него.

Он сказал:

— Вот что ты должна знать: под конец я предложил ему выбор, но он предпочел, чтобы дело решили револьверы… Теперь мои мысли больше не бродят кривыми дорожками. Я отправился в бедленды, но я оттуда вернулся. Больше я никогда не поеду туда.

— Джесс! — вздохнула она. — Джесс!

— И я рад, что Фрум вырвался от меня в тот день на пароходе, — сказал он. — Хотя все равно это я загнал его в реку. Я теперь все время вспоминаю об этом.

— Чарли Фуллер вернулся, — сказала она. — Он услышал о Фруме и вернулся.

— Это хорошо, — сказал он.

— Фрума нашли, Джесс. Сразу после твоего отъезда. Его похоронили рядом с Олли. Сюда снова приезжали юристы. Было оглашено его завещание. Он оставил все мне.

Он задумался. Она стояла и терпеливо ждала. Холодный ветерок пролетел над двором, и она вздрогнула. Наконец он сказал:

— Я соберу, что у меня там есть в бараке, и поеду.

Она вскинулась так, будто он дал ей пощечину.

— Почему, Джесс?! Скажи, почему?

— Элизабет, — сказал он, — от ковбойского барака до хозяйского дома — миллион миль.

Она прикусила губу и опустила глаза. А потом сказала:

— Джесс, было время, и совсем недавно, когда я сомневалась, что смогу даже поднять револьвер на человека, не говоря уже о том, чтобы нажать на спусковой крючок. Но в тот день, когда Грейди Джоунз вошел в сарай, там, в Пойнте, я знала твердо, что если он или Фрум начнут подниматься по лестнице, я подниму револьвер и спущу курок. Говорит это тебе что-нибудь? — И вдруг она раскинула руки, обведя ими все ранчо. — Зачем мне все это, Джесс? Мне нужен ты!

Она шагнула ближе к нему, и в ее глазах он прочел, что действительно нужен ей. Нет, это не была та потребность, которую испытывает хозяин, нуждающийся в управляющем, вовсе нет. Это была потребность, какую он сам испытал в тот день, когда второй раз привез ее из города на «Длинную Девятку»; потребность иметь какую-то цель для своего честолюбия; не просто стремление иметь скот, и землю, и чтоб на тебя смотрели снизу вверх. Всего этого вовсе не достаточно для человека, этим не утолишь его жажду. Главная цель, истинное исполнение желаний — это когда тебе нужен кто-то, и ты нужен кому-то.

— Я останусь, — сказал он.

Прядь волос упала ей на щеку; она убрала ее рукой. Она улыбнулась ему — и вновь вздрогнула от порыва ветра. Он снял с себя куртку и очень осторожно набросил ей на плечи…

1

По традиции, скотоводческое ранчо, его собственность и работающая на нем команда ковбоев именуются по виду клейма для скота (тавра), используемого на этом ранчо. Ниже упоминаются ранчо «Письменное Л», «К в рамке», «Стропило С» (здесь и далее примечания переводчика).

2

Действие романа происходит в 80-х годах XIX века, незадолго до того, как Территория Монтана получила статус штата.

3

Бедленды (англ.) — «плохие земли» — сильно пересеченные участки местности на высоких эрозированных пластовых равнинах сложенных из рыхлых пород. Растительность — степного и лесостепного типа. Бедленды названы так, поскольку неудобны для земледелия и выпаса скота. Характерный тип ландшафта Великих равнин североамериканского континента.

4

Нез-персе — «проколотые носы» — французское название индейского племени айова из клана сиу; сами себя айова называли «паходже» — «покрытые снегом».

5

Ассинибойны — индейское племя из центральной группы народа дакота-сиу.

6

Локо (исп.) — сумасшедший.

7

Крибидж (криббедж) — карточная игра для двоих, троих или четверых участников.

8

Пронто — быстро, немедленно (исп.).

9

Джинсы фирмы «Леви Страусс»; вошли в моду с 1853 г. первоначально среди калифорнийских золотоискателей.

10

Река, правый приток Миссури.

11

Ковбойских лошадей приучают стоять на месте, когда поводья брошены на землю.

12

Чепсы (от исп. «чаппарахас») — широкий кожаный передник, разрезанный как штаны; надевается поверх одежды, застегивается на ногах ремешками и служит для защиты ног всадника от сучьев и колючек при езде среди чаппараля — зарослей карликового дуба и можжевельника; боковые крылья защищают бока лошади.

13

Ковбои используют оружие, чтобы стрелять в хищных животных, змей и т. п.

14

Саскачеван — одна из провинций Канады.

15

Скво — замужняя женщина-индианка, папус — ребенок-индеец.

16

Индейские племена алгонкинской группы; «черноногие» — от окраски мокасин; «блады» (кайнахи, бладс) — от красной боевой раскраски.

17

"Племя совиного крика» — преступный мир, ночные разбойники (амер. жаргон).

18

Так в Америке называют бабье лето.

19

Английский и американский праздник, отмечается 31 октября, в канун Дня всех святых; празднуют его с ряжеными, песнями типа колядок и т. п.

20

На винтовках «Винчестер» в то время подача очередного патрона в патронник осуществлялась поворотом спусковой скобы вначале вниз, а потом вверх; скоба играла роль рычага затвора.

21

Пиллерс — стойка между двумя палубами.

22

Маршал (здесь) — выборное лицо, исполняющее функции начальника полиции.

Content

Будь осторожен, незнакомец!

Гленн Маррелл. Будь осторожен, незнакомец!

Глава 1. НЕУДАВШИЙСЯ ПОБЕГ

Глава 2. ЛИЦО УБИТОГО

Глава 3. ПРОБУДИ СПЯЩИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

Глава 4. ТРЕВОЖНЫЕ ПРИЗНАКИ

Глава 5. ПОДОЗРЕНИЕ

Глава 6. ВЫСТРЕЛ В НОЧИ

Глава 7. ЧЕЛОВЕК СО ЗВЕЗДОЙ

Глава 8. КАРТЫ НА СТОЛ

Джексон Коул. Каньон Дьявола

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Норман Фокс. Злые земли

I. ГОРОД НА РЕКЕ

2. ПАРОХОД У ПРИСТАНИ

3. НОЧНЫЕ ВСАДНИКИ

4. ОГОНЬ И ПЕПЕЛ

5. ЭЛИЗАБЕТ

6. ВЫБОР СДЕЛАН

7. ЖЕНЩИНА

8. ДЛИННАЯ ДЕВЯТКА

9. СХВАТКА ВО ТЬМЕ

10. БУРЯ СОБИРАЕТСЯ

11. НА ТРОПЕ

12. ГОРОД СКОТОВОДОВ

13. РОДНЫЕ МЕСТА

14. ПОДОЗРЕНИЕ

16. ТАМ, ГДЕ ЖИВЕТ ОПАСНОСТЬ

16. НОЧЬ ПЕРЕД БУРЕЙ

17. ТОПОЛИНАЯ РОЩА

18. ВЗВЕДЕННЫЙ КУРОК

19. ПАРОХОД НА РЕКЕ

20. ФРУМ

21. БЕДЛЕНДЫ

1