Хребет последнего ружья (сборник)

Боб Стил

Хребет Последнего Ружья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Эхо выстрела гулко прокатилось по крутым склонам каньона. Вэрни махнул рукой спутнику и погнал своего жеребца в небольшую рощицу справа от тропы.

— Вряд ли этот выстрел предназначался нам, — сказал он, когда Джим Прайс догнал его. — Но тот, кто стрелял — не так уж и далеко. Дай-ка мне свой бинокль, Джим.

Прайс молча протянул ему бинокль. Вэрни спрыгнул с лошади и легко взобрался по камням на самый верх, откуда открывался почти весь каньон. Несколько секунд он внимательно осматривал в бинокль окрестности, потом пожал плечами и спустился обратно.

— Какой-то тип удирал во все лопатки к южному хребту. Гнал лошадь так, словно у него дьявол за плечами. Ну и черт с ним. В конце концов, он не в нас стрелял.

— Будем надеяться, Кэш, — задумчиво протянул Прайс, — все-таки Колорадо далеко от Монтаны, и вряд ли кто-то знает, что мы здесь, а не в тюрьме Диэ-Лодж.

Вэрни фыркнул и вскочил в седло.

— Не напоминай мне о Диэ-Лодж. Два года в этом аду и еще восемь, если поймают. И все из-за того, что прихлопнул карточного шулера.

— Но, помнится, поговаривали, что у него не было при себе оружия, — не то спросил, не то напомнил Прайс.

Вэрни криво усмехнулся.

— Поговаривали. Да только вся беда в том, что револьвер у него был. Причем в потайной кобуре в сапоге. Он выхватил его, но не успел выстрелить. А потом его напарник в сутолоке подобрал револьвер, и на суде все подтвердили, что он был безоружен. Вот и все.

— И тем не менее, если нас поймают, то тебя отправят обратно, а для меня наверняка припасена веревка.

Их лошади не спеша шли рядом по тропе.

— Пожалуй, — согласился Вэрни. — Но застрелить брата мэра города тоже не самое умное, что ты сделал в своей жизни. А если учесть, что судья был двоюродным братом убитого, то остальное не удивительно.

— Мне некогда было спрашивать о его родственниках, — огрызнулся Прайс. — Он навел на меня свою пушку. Что мне еще оставалось? Может, я и заслуживаю веревки за кое-какие прошлые грехи, но не за это.

Кэш Вэрни промолчал. Профессиональный игрок, высокий, гибкий, мускулистый, в серой стетсоновскои шляпе, прекрасно сшитом черном длиннополом сюртуке и серых брюках, заправленных в дорогие полусапожки со шпорами, он был бы похож скорее на франта, если бы не шестизарядный револьвер с черной рукояткой справа под сюртуком.

Его спутник, Джим Прайс, был чуть ниже ростом, но зато гораздо массивнее, с могучими плечами. Одет он был попроще, но носил два револьвера низко на бедрах, что сразу выдавало в нем профессионального ганфайтера.

Вэрни и Прайс встретились в тюрьме Диэ-Лодж, где первый отбывал десятилетнее заключение за убийство, а второй ожидал свидания с виселицей. Несколько месяцев назад им удалось подкупить одного из охранников, который устроил побег, и с тех пор они были вместе.

Неожиданно Прайс, ехавший впереди, остановился и молча указал вперед. Там у большого камня стояла лошадь, а рядом лежал человек. Напуганная неожиданным появлением всадников, лошадь метнулась в сторону и поскакала прочь.

— Посмотри, что с парнем, а я приведу назад лошадь, — бросил Вэрни Прайсу.

Тот кивнул и спрыгнул с седла. Опустившись на колено, он коснулся плеча лежавшего и с сомнением покачал головой — вся рубашка на спине была в крови. Вздохнув, Джим перевернул убитого и, увидев его лицо, отшатнулся в изумлении.

— Господи, не может быть!

Прошло несколько секунд, прежде чем он успокоился и прикрыл искаженное болью лицо мертвеца шляпой.

В это время подскакал Вэрни с лошадью убитого на поводу.

— По крайней мере, мы теперь знаем, в кого стреляли, — сказал он и соскочил на землю. — Убит?

Прайс кивнул.

— Пуля в спину. Он, наверное, так и не понял, что случилось, — и поколебавшись, добавил: — Кэш, ты, пожалуй, взгляни на него.

Верни подошел к убитому, наклонился, поднял шляпу и застыл.

— Вы похожи, как две капли воды, — заметил Прайс. — Родная мать не отличила бы вас друг от Друга.

Вэрни снова накрыл лицо убитого шляпой и выпрямился.

— И не удивительно, — горько заметил он. — Это Клинт Вэрни, мой брат-близнец.

— Близнец? — переспросил ганфайтер. — Ты никогда не говорил о своей семье, Кэш.

— Случая не было, — коротко ответил тот. — На нем есть какие-нибудь бумаги?

— На нем нет. Может, в седельных сумках? Сейчас посмотрю.

Он подошел к лошади убитого и, порывшись в сумках, вернулся с письмом.

— Вот. Адресовано Клинту Вэрни, Томбстоун, Аризона.

Письмо месячной давности было отправлено из городка Крид, штат Колорадо. Кэш просмотрел его и сунул во внутренний карман.

— Он направлялся в Крид, Джим. Это милях в десяти — двенадцати отсюда. Судя по письму, там серебряная лихорадка, и мэру понадобился крутой маршал, чтобы держать городок под контролем. Клинт собирался взяться за эту работу.

— Твой брат был на службе у закона? — изумился Прайс.

Вэрни кивнул.

— Он мечтал об этом с тех пор, как научился держать в руках револьвер. Начинал помощником шерифа в Флэгстаффе, а потом служил маршалом или помощником в десятке городов.

— Ну конечно! — перебил его Прайс. — Маршал Клинт Вэрни! Я часто слышал о нем, но никогда не думал, что он твой родственник.

— Клинт, прямо скажем, не гордился своим родством со мной, — нехотя признал Кэш. — В семье я был, что называется, паршивой овцой. Вечно попадал в неприятности. Ничего серьезного, но только не для такого маршала, как Клинт. А когда умерли отец с матерью, мы с ним разъехались в разные стороны.

— Слышал, что он был и впрямь крутой парень, — задумчиво проговорил Прайс. — Кому-то явно не хотелось видеть его в Криде. Что будем делать, Кэш?

Вэрни на секунду задумался.

— Похороним его здесь, Джим. Насколько я знаю, он предпочел бы одинокую могилу здесь, чем затеряться на Бут-Хилле в каком-то незнакомом городе. А мы отправимся в Крид и сообщим мэру, что случилось с их новым маршалом. Потом я останусь там, чтобы найти убийцу Клинта.

— Я тоже, — коротко отозвался Прайс. — Подло стрелять в спину, даже если это маршал.

Кэш с удивлением посмотрел на него.

— Тебе незачем рисковать, Джим. Это мое дело. Тебя могут узнать.

— Могут, — пожал плечами ганфайтер. — Здесь, в Криде, или в следующем городе. Какая разница?

Через час Вэрни положил последний камень на могилу брата.

— Думаю, он знал, что закончит так, — сказал он Прайсу. — Жизнь маршала очень схожа с жизнью ганфайтера или профессионального игрока. Круто, быстро, но недолго.

Солнце начало клониться к закату, когда они проскакали по широким пыльным улицам Крида. Город кишел людьми и животными. Мэра города, как объяснил им здоровенный ковбой зовут Тим Датч. У него большая торговая лавка, где его можно застать.

Следуя указаниям, они подъехали к большому дому и, привязав лошадей, вошли в магазин. Груды мешков и товаров на полу и на полках встретили их молчанием. Покупателей не было, но зато навстречу вышла девушка лет двадцати. Высокая, стройная, и красивее ее Вэрни никогда не встречал.

— Что вам угодно, джентльмены? — спросила она.

Вэрни улыбнулся ей.

— Я хотел бы видеть Тима Датча.

— Папа! Это к тебе, — позвала девушка и, повернувшись к Вэрни, добавила: — Вы видели когда-нибудь такое столпотворение? Здесь рядом нашли серебряную жилу, и в город стеклось столько народу, что совершенно нет времени навести порядок на собственном складе.

— А что, богатая жила?

— Невероятно богатая! Мы видели людей, которые приезжали сюда почти нищими, а через месяц уезжали богачами. Но сколько крови и насилия вокруг этого! Ночи не бывает, чтобы не находили на улицах избитых или мертвых людей.

В это время в дверях появился крупный седовласый мужчина лет шестидесяти.

— Ты звала меня, Мэри?

— Если вы — Тим Датч, то я хотел бы поговорить, — отозвался Вэрни. — Мое имя Вэрни и я…

— Клинт Вэрни! — с жаром воскликнул Датч. — Мы уж заждались. Думали, что вы прибудете еще дней десять назад.

— Я не… — начал было Кэш, но осекся. Через открытую дверь он увидел привязанную лошадь с затейливым клеймом, стоявшую у салуна напротив. Если в этом городе не было двух лошадей такой оригинальной масти, то это и есть та самая, на которой ускакал убийца его брата.

— Чья это лошадь? — резко спросил Вэрни.

Датч обернулся.

— Конечно, Дэна Мэйсона. У него ранчо «Лэйзи Эм» и два десятка рисковых парней. Думаю, вы с ним сойдетесь. Он рад будет помочь.

— Хороший у него конь. Интересный окрас. Такого я нигде не видел.

— Да вы хоть две сотни миль в округе обойдите, а другого такого не сыщете. Так что, если думаете купить его у Мэйсона, то забудьте об этом.

— Жаль, — протянул Вэрни. — Он, наверное, никому и не дает его.

— Точно. На этом коне никто не ездит, кроме него.

— Да я и не собирался покупать, просто по пути сюда мы с другом видели такую лошадь.

— Тогда вы наверняка видели и Дэна. Он приехал час назад, — заявила Мэри. — Папа прав. Другой такой лошади нет.

— Вэрни, прошу вас пройти в мой кабинет, я приведу вас к присяге, — вмешался Тим Датч. — А потом мы посмотрим тюрьму и город.

Кэш секунду колебался, потом кивнул.

— Кстати, мистер Датч, познакомьтесь с моим другом Джимом… Смитом.

— Рад познакомиться, сынок, — Датч дружески пожал руку ганфайтера. — А это, джентльмены, моя дочь Мэри.

Покончив со знакомством, мужчины прошли в кабинет Датча. Он грузно опустился в кресло, а двое друзей устроились на скамейке у стены.

— Я думаю, Вэрни, вы представляете обстановку. Серебряная лихорадка привела в наш город много народу. В большинстве это люди работящие, спокойные, но среди них, разумеется, вертится немало подонков, грабителей, шулеров и тому подобное. Дня не проходит без убийств, грабежей, драк. Должен предупредить, что последнего маршала убили выстрелом из обреза в спину. Так что сами видите, нам в Криде нужен крутой маршал, но справедливый и честный, чтобы навести порядок без лишней стрельбы и насилия. Как мне говорили, вы, Клинт, именно такой человек, который нам нужен.

— Я, конечно, не любитель убивать, — медленно, взвешивая каждое слово, проговорил Вэрни. — Но должен предупредить, что если надену маршальскую звезду, то любой, кто будет угрожать мне оружием, может попасть на Бут-Хилл. Я не из тех, кто стреляет в руку или плечо, когда мне стреляют в живот.

Датч кивнул.

— Это нам подходит. Надеюсь, ваша репутация поостудит многие горячие головы. А те, которые рискнут вступить в поединок, пусть пеняют на себя.

— Тогда я согласен, — твердо сказал Вэрни.

В офисе местной тюрьмы сидели трое мужчин. У каждого имелась звезда помощника маршала. Двое дремали на скамейках, стоявших вдоль стен, а третий развалился в кресле, положив ноги в сапогах со шпорами, на стол.

Датч остановился в дверях.

— Ребята, я хочу представить вам нового маршала Клинта Вэрни и его друга Джима Смита. Вэрни, эти бродяги-помощники. Вон тот, в шляпе — Билл Коллинз, рядом — Эйб Феллоуз, а за столом старший помощник Эл Дельвеччо Он замещал убитого маршала.

Вэрни внимательно рассмотрел каждого, потом перевел взгляд на пустые камеры.

— И это мои помощники? — с презрением в голосе спросил он.

Дельвеччо встал. Оскорбительный тон нового маршала не остался незамеченным.

— Что это значит, Вэрни?

Но Кэш не удостоил его ответом и повернулся к Датчу.

— Камеры пусты, а мне показалось, вы говорили, что в городе сплошные грабежи и убийства.

Мэр пожал плечами и промолчал.

Вэрни неторопливо подошел к столу.

— Почему люди не патрулируют улицы, Дельвеччо? — резко спросил он.

— Не считаю нужным в дневное время, — отрезал тот. — Те, кому мы нужны, знают, куда обращаться.

— Когда в последний раз у вас был арестант?

— Аресты производятся только по мере необходимости.

— Что предпринимали в связи с убийствами и ограблениями?

— Работаем над этим.

— Каким образом? Протирая штаны в кресле? — Вэрни ткнул пальцем в звезду помощника маршала на груди Дельвеччо. — Сними звезду и убирайся. Мне не нужны такие помощники.

Дельвеччо побелел от бешенства, но снял звезду и положил на стол.

— Ты не протянешь долго в этом городе, дружок, — зловеще проговорил он, глядя на Вэрни. — Здесь есть такие ребята, которые разорвут тебя в клочья голыми руками и глазом не моргнут.

Едва дверь за ним закрылась, Вэрни повернулся к Прайсу.

— Джим, мне нужен старший помощник. Возьмешься?

Ганфайтер вздрогнул.

— Я? Помощник маршала? — переспросил он, потом рассмеялся и кивнул: — Конечно. А почему бы и нет? Если ты настаиваешь.

— Настаиваю, — Вэрни прикрепил звезду к рубашке Прайса, потом повернулся к двоим оставшимся помощникам: — Есть возражения, ребята? Или вас не устраивает работа?

— Как скажешь, маршал, — ухмыльнулся Билл Коллинз. — Мы с Эйбом подчинимся любому приказу.

—Тогда договоримся, — кивнул Вэрни. — С сегодняшнего дня будем круглосуточно патрулировать улицы. Смена Билла и Эйба — с утра до восьми вечера. Джим и я возьмем ночную смену. Почаще заходить в салуны и прочие заведения. Не допускать драк и пьяной стрельбы. Все. Можете начинать.

Эйб и Билл молча вышли. Вэрни повернулся к Тиму Датчу.

— Кто у вас городской судья?

— Сэм Тинсли. Хороший человек. Вы, маршал, только успевайте арестовывать, а уж Сэм позаботится об остальном.

— Договорились. И еще одно. Сегодня недалеко от города мы нашли убитого выстрелом в спину человека. Никаких бумаг при нем не было. Похоронили там же у тропы.

Датч пожал плечами.

— Вероятно, обычное ограбление. Такое здесь часто бывает. Думаю, маршал, что скоро вам с избытком хватит городских дел, так что на остальное не будет времени.

— Мое дело сообщить, — сухо ответил Вэрни. — Кстати, Датч, вы упомянули о лихих ребятах Дэна Мэйсона. Так вот, я не потерплю с их стороны никаких глупостей.

— Об этом лучше потолковать с Мэйсоном.

— Тут не о чем говорить, — отрезал Вэрни. — Знаю я этих добровольных помощников. Пока я маршал Крида, здесь не будет никаких самосудов и линчевании

Датч неопределенно покачал головой и вышел.

— Не стоит нам долго тут задерживаться, — заметил Прайс. — Имя убийцы мы уже знаем

— Необязательно, Джим. То, что он был там, еще ничего не доказывает. Стрелять мог кто угодно. Может, он просто ехал мимо. Между прочим, с его точки зрения, мы тоже вполне могли оказаться убийцами.

Дверь распахнулась и в комнату ввалился растрепанный ковбой в окровавленной рубашке. Следом шли Билл Коллинз и Эйб Феллоуз с револьверами в руках.

— Драка в баре «Тэн Хай», — пояснил Коллинз. — Этот ковбой подрался со старателем из-за девчонки, причем ударил его ножом. Не знаю, выживет парень или нет. Кстати, старатель был безоружен.

— Насчет крови не волнуйся, маршал, — добавил Эйб — Это не его Старателя ребята отнесли к доку Келлеру.

Вэрни перевел взгляд на ковбоя.

— Имя?

— Так это ты новый маршал? — протянул тот. — А на вид не такой уж ты и крутой.

Вэрни молча шагнул вперед, взял ковбоя за рубашку и влепил ему затрещину. У того подкосились колени, но Кэш удержал его.

— Имя?

— Вэнс Конрой, — понуро ответил ковбои

— Работает на «Лэйзи Эм» у Мэйсона, — добавил Эйб. — Эти ребята считают, что они хозяева в городе.

— Ничего, обожгутся, — пообещал Вэрни — Этого в камеру по обвинению в вооруженном нападении. Если старатель умрет; предъявим обвинение в убийстве.

Утром следующего дня Вэрни и Прайс, только что вернувшиеся с ночного дежурства, сидели в кабинете, когда вошел Дэн Мэйсон.

Ночь прошла относительно спокойно. Арестовали всего троих, и то за мелкие нарушения. Казалось, все опасные личности затаились в эту ночь и только приглядывались к новому маршалу.

Мэйсон пришел около половины девятого утра. Вэрни сидел за столом, а Прайс прикорнул на скамье у одной из камер. Эйб и Билл только что ушли на дневное патрулирование.

— Я Дэн Мэйсон, владелец «Лэйзи „Эм“. Наверное, Тим Датч говорил обо мне.

Вэрни отодвинулся от стола и молча кивнул.

— Первая спокойная ночь в городе, — продолжал Мэйсон — Надеюсь, так пойдет и дальше.

— Вряд ли, — коротко ответил Вэрни.

— Теперь к делу, маршал. Вы арестовали одного из моих ребят. Его зовут Вэнс Конрой. Могу я переговорить с ним?

Вэрни ткнул пальцем в сторону камеры.

— Не возражаю. Но он останется здесь, пока не предстанет перед судьей Тинсли в десять часов.

Мэйсон кивнул и направился к камере, где его ожидал Конрой. О чем-то тихо побеседовав с ним, Мэйсон вернулся.

— В чем он обвиняется, маршал?

— Вооруженное нападение. Несколько раз ударил ножом старателя в «Тэн Хай».

— Ну, это пустяки, маршал. Просто мужской разговор. Такое часто бывает. По-моему, больше подойдет определение «нарушение спокойствия в общественном месте».

— Он напал с ножом на безоружного, — невозмутимо ответил Вэрни. — И ему еще повезло, что он не обвиняется в убийстве.

— Да не делайте из мухи слона, маршал. Ну выпили оба, ну погорячились малость Конрой вовсе не собирался убивать его, — настаивал Мэйсон.

— В таком случае, он очень тщательно скрывал это, судя по ранам старателя. Согласитесь, довольно трудно исполосовать человека ножом и не заметить, что он безоружен.

— Жаль, что мы не понимаем друг друга, маршал, — с ноткой раздражения проговорил Мэйсон. — Конрой один из моих ребят и не хочется, чтобы он попал в тюрьму штата из-за пьяной горячности.

— Значит, по-вашему, я хочу посадить невиновного? — холодно спросил Вэрни.

— Конечно. Это же обычная история в наших краях, и вдруг из-за какой-то драки — в тюрьму.

— Интересно, что бы вы сказали, если бы Конрой валялся сейчас у дока Келлера.

— То же самое, — процедил Мэйсон. — Жаль, что мы не нашли общего языка. Ну что ж, может, судья Тинсли окажется более сговорчивым.

Вэрни пожал плечами и промолчал. Мэйсон пошел к выходу, но остановился в дверях.

— Если вам понадобится помощь моих ребят, маршал, то они всегда готовы, — в голосе у него проскользнула издевка. — Только позовите. Добровольцы как на подбор.

— В этом нет необходимости, — сухо ответил Вэрни. — У меня три помощника, а если понадобится больше, то возьму на работу сколько сочту нужным.

— Но мы тоже будем поблизости, — бросил Мэйсон и закрыл за собой дверь.

Прайс, все это время, казалось, дремавший, сдвинул назад шляпу, надвинутую на глаза.

— Это серьезный мужик. С ним будет хлопот больше, чем со всеми подонками города вместе взятыми

— Ты прав, — согласился Вэрни. — Но если это действительно он убил Клинта, то мое появление было для него ударом. Теперь он решит, что убил не того, и попытается добраться до меня.

Завтракали они в маленькой харчевне напротив тюрьмы. Черноволосая, очень милая девушка принесла им тарелки с едой.

— Лучше всего, когда день начинается с красивой девушки, — улыбнулся ей Прайс. — Я слышал, что самая красивая девушка в городе Фло Сэлби. Это, наверняка, ты.

Девушка ослепительно улыбнулась в ответ.

— А я слышала, что самый главный сердцеед в городе — это старший помощник маршала Джим Смит. Это, наверняка, ты, — и, взглянув на Вэрни, добавила: — И еще говорят, что новый маршал никогда не улыбается.

— Неправда, Фло, — с серьезным видом возразил Прайс. — Маршал не улыбается только некоторым. А когда дело касается красивой девушки, то он готов улыбаться полдня кряду.

Фло засмеялась и ушла.

— Вот это по мне, — заявил Прайс, усмехаясь. — Надеюсь, мы задержимся достаточно долго, чтобы познакомиться с ней поближе.

— Пожалуй.

— Я так и думал, когда увидел, как ты смотрел, а дочь мэра…

После отличного завтрака они выкурили по сигаре.

—Скоро десять, — заметил Вэрни. — Пора двигаться в суд.

Прайс кивнул.

— Пошли.

Тим Датч уже поджидал их.

— Джентльмены, позвольте представить вам судью Самуэля Тинсли.

Тинсли оказался маленьким худощавым человеком лет шестидесяти. Он любезно проводил их в зал судебных заседаний, указал места у окна, а сам занял место за столом.

— Дэн Мэйсон поднял большой шум из-за этого ареста, — сразу приступил к делу Датч.

— Подожди, Тим, — перебил его судья. — Мэйсон сказал мне, что Конрой признает себя виновным в нарушении общественного порядка. Он готов понести соответствующее наказание и уплатить штраф. Думаю, это наилучшее решение, чтобы лишний раз не будоражить город. 1,

— Не говоря о том, что Конрой всего-навсего только ткнул несколько раз ножом безоружного человека, — ядовито добавил Вэрни.

— Конечно, решать вам с маршалом, Сэм, но я тоже сомневаюсь, что это лучший выход, — проговорил в наступившей паузе Датч.

— Для начала мне хотелось бы услышать отчет маршала об этом деле, — упрямо поджал губы судья Тинсли.

Вэрни коротко, без эмоций сообщил о происшествии.

— Поэтому, — заключил он, — я не могу согласиться с вашим вариантом обвинения, если, конечно, в Криде не существует двух законодательств: одного — для парней с «Лэйзи Эм», а другого — для старателей.

— Полностью согласен, — поддержал его Датч. — Ты, Сэм, и так слишком мягко относишься к ребятам Мэйсона.

— Да, факты за вас, — неохотно буркнул Тинсли. — Ладно, я подумаю. А теперь прошу меня простить, джентльмены, у меня есть еще кое-какие дела до заседания.

Народу в зале суда набралось немного. Дэн Мэйсон тоже оказался здесь. С ним было несколько его людей. Эйб Феллоуз и Билл Коллинз ввели в зал Конроя и еще троих старателей, арестованных минувшей ночью за различные нарушения.

Судья Тинсли занял свое место и стукнул деревянным молотком по столу.

— Заседание суда объявляется открытым.

С тремя старателями разобрались быстро. Каждого присудили к однодневному тюремному заключению и двадцати пяти долларам штрафа за нарушение общественного порядка. Но едва объявили имя Вэнса Конроя, Дэн Мэйсон поднялся с места.

— Ваша честь, — обратился он к Тинсли. — Примите во внимание, что Конрой и старатель были пьяны, иначе все не закончилось бы таким образом. Поэтому прошу предъявить ему обвинение в нарушении общественного порядка.

Судья покосился на Датча и Вэрни.

— Факты, которыми я располагаю, — мрачно заявил он, — не дают мне оснований для этого.

Мэйсон пожал плечами и сел.

Вэрни наклонил голову к Прайсу.

— Что-то здесь не так, — тихо сказал он. Мэйсон не стал даже спорить.

— Посмотрим, — так же тихо ответил Джим.

Тем временем судья выслушал Феллоуза и Коллинза.

— У вас есть свидетели? — спросил он у Конроя.

Тот покачал головой.

— Хотите заявить что-нибудь, прежде чем я зачитаю решение суда?

Конрой на секунду задумался и решительно поднялся со скамьи.

— Не знаю, почему маршал поднимает столько шума вокруг этой истории. Может, у него есть какие-то личные счеты со мной или владельцем «Лэйзи Эм». По моему, такие драки — дело обычное. Я не помню, что хватался за нож. Может, кто-то другой ранил старателя, а потом сунул нож мне в руку.

— Но это был ваш нож, — возразил судья.

— Обычно он у меня в седельной сумке, и я не помню, что брал его оттуда.

— Это все? — спросил Тинсли.

Конрой кивнул.

— В таком случае, — громко сказал Тинсли, — Я объявляю решение суда. Суд приговаривает вас к штрафу в пятьсот долларов и тюремному заключению сроком на шесть месяцев. Кроме того, вы должны будете оплатить все расходы на лечение раненого старателя. — Тинсли сделал паузу. — Но суд считает, что вы получили хороший урок на будущее, поэтому штраф и заключение объявляются условными. Заседание закрыто.

Тим Датч и Вэрни вскочили.

— Ты еще забыл дать ему медаль! — зло крикнул Датч.

— Еще одно слово, джентльмены, — холодно предупредил их Тинсли, — и я оштрафую вас за неуважение к суду. Вы же в храме правосудия!

— Да?! — Датч был в бешенстве. — А мне показалось, что я в конюшне на «Лэйзи Эм»!

— Приговариваю вас к штрафу в двадцать пять долларов, — рявкнул Тинсли. — Маршал, если он скажет еще одно слово, приказываю арестовать его.

— Не надо угрожать мне, Сэм, — процедил Датч, глядя в глаза Тинсли. — Если кого и надо арестовать, так это тебя! Что это на тебя нашло?

— Хватит — судья поднялся. — Решение суда обжалованию не подлежит.

Он собрал со стола какие-то бумаги и вышел из зала.

— Вот почему Мэйсон не спорил, — хмыкнул Прайс. — Он знал, что беспокоиться не о чем.

— Увидимся позже, джентльмены, — бросил Тим Датч, направляясь за судьей. — Тинсли ошибается, если думает, что на этом все кончилось.

Дэн Мэйсон и Вэнс Конрой стояли у выхода, когда маршал и Прайс собрались уходить. Возле Конроя остановился.

— Тебе лучше не появляться в Криде после заката солнца, — предупредил он. — Если я увижу тебя здесь, пеняй на себя. Глазом не моргнешь, как окажешься в камере.

— По какому обвинению, маршал? — насмешливо спросил Мэйсон.

— Это я придумаю, — уверил его Вэрни, — и найду причину всякий раз, когда он будет появляться в городе.

За час до заката, когда Вэрни спал у себя в Голден-отеле, в дверь громко постучали. Вэрни открыл дверь. На пороге стоял Билл Коллинз, запыхавшийся от быстрого бега.

— Что случилось, Билл?

— Вэнс Конрой, — помощник никак не мог отдышаться. — Мэйсон утром уехал на «Лэйзи Эм», а Конрой остался. Только что он застрелил ту самую девчонку, из-за которой поссорился со старателем.

— Где он?

— Вскочил на лошадь и ускакал прежде, чем мы успели задержать его. Думаю, на «Лэйзи Эм».

— Туда долго добираться?

— Верхом часа два на юг. Маршал, если позволите, я хочу поехать с вами. Хочу поквитаться с Конроем за эту девчонку.

Вэрни покачал головой.

— Кто-то должен остаться в городе, Билл. Вы с Эйбом останетесь, пока мы с Джимом не привезем Конроя. Разбуди Джима. Он в соседней комнате. И пусть кто-нибудь приведет наших лошадей ко входу в отель. Мы отправляемся сейчас же.

Коллинз кивнул и вышел. Через несколько минут появился Прайс.

— Похоже, Конрой плохой ученик, и Тинсли вряд ли сейчас в хорошем настроении, — мрачно сказал он.

— Ему было плевать на это утром, значит, плевать и сейчас, — отрезал Вэрни.

Оседланные кони уже стояли у входа в отель, но Вэрни решил, что сначала нужно заехать к Датчу.

Мэри Датч, как обычно, стояла за прилавком.

— Две коробки патронов сорок четвертого калибра, — поздоровавшись, попросил Вэрни.

Мэри подала ему патроны.

— Вы едете за Конроем сейчас?

— Когда-то же надо за ним ехать, — пожал плечами Вэрни.

Из задней комнаты появился Тим Датч.

— Я уже все знаю, маршал. Будьте осторожны.

— Мы привезем его, — пообещал Вэрни. — А живого или мертвого — это уже ему решать.

— Может, ему захочется еще пострелять, — с надеждой вставил Прайс.

— Если нужна помощь, маршал, то через час могу собрать человек двадцать, — предложил Датч.

— Не нужно. Если Мэйсон действительно порядочный человек, как вы говорили, то на «Лэйзи Эм» у нас проблем не будет.

— Будьте осторожны, — напутствовала их Мэри.

Вэрни секунду смотрел на нее, потом кивнул и вышел, сопровождаемый Прайсом.

Едва они подошли к лошадям, как из бара напротив вышел здоровенный старатель.

— Маршал! — позвал он. — Я хочу поговорить с тобой.

Прайс чуть отстал и быстро огляделся.

— Это может быть ловушка, Кэш. Если что, я прикрою.

Вэрни ждал, пока старатель подойдет.

— Не вздумай с ним драться, — тихо предупредил Прайс. — Он здоровый как бык.

Старатель остановился в нескольких шагах от Вэрни.

— Маршал, Конрой ранил моего друга. Почему он не в тюрьме?

— Я не судья, — сухо ответил Кэш.

— А по-моему, вы все одна шайка.

— Нарываешься на неприятности, приятель? — холодно спросил Вэрни.

Старатель громко расхохотался.

— На неприятности? С тобой? Да я тебя на куски порву и собачек мясном побалую.

— Так в чем же дело? Я жду.

— Но у тебя ведь револьвер!

— А ты как думал?

— Давай по честному, маршал. Отстегни револьвер и поговорим как мужчина с мужчиной.

— Не хватало еще об тебя руки пачкать, приятель, — презрительно бросил Вэрни, наступая на старателя. — Ты хотел неприятностей и ты уже на них нарвался. Начинай или убирайся отсюда.

— Но я не могу драться против револьвера.

— Тогда убирайся! И пеняй на себя, если я найду тебя в Криде после заката.

Для такого крупного мужчины старатель двигался удивительно быстро. Повернувшись, словно собираясь уходить, он вдруг бросился на маршала. Вэрни, ожидавший этого, хладнокровно сделал шаг в сторону, выхватил револьвер и ударил старателя стволом «кольта» в челюсть. Здоровяк врезался в стену лавки Датча и свалился на четвереньки. Глаза у него затуманились и вид был ошалевший. Вэрни сделал шаг и ногой ударил его в подбородок. Старатель лишился чувств и так и остался лежать в пыли.

Вэрни повернулся уходить, когда увидел Мэри Датч, стоявшую в дверях лавки. На лице у нее застыл ужас. Маршал чуть не выругался от досады. «Есть вещи, которые женщинам видеть ни к чему», — подумал он и, вскочив в седло, махнул рукой Прайсу.

— Поехали, Джим.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Дэн Мэйсон взглянул на свои карты и бросил их на стол.

— Похоже, сегодня не моя ночь, — сказал он. — За последний час вообще не было карты.

В просторной комнате на ранчо «Лэйзи Эм» стоял дым от сигар и запах виски. Большинство ковбоев ранчо, кроме тех, кто работал в эту ночь, были здесь. Одни сидели за большим карточным столом, другие отдыхали в креслах, третьи спали на койках, стоявших вдоль стен. В покер играли в основном по ночам, и Мэйсон, когда бывал здесь, не пропускал случая сыграть.

— Что будем делать с Вэнсом, Дэн? — спросил вдруг Сим Макфанни, старший ковбой ранчо. — Маршал вряд ли оставит его в покое после того, как он выстрелил в девчонку.

— Пусть Конрой не появляется в Криде, и все будет в порядке, — уверенно заявил Мэйсон. — За пределами города власть маршала кончается, и он это знает. А мы, разумеется, будем отрицать, что Вэнс здесь.

— Но он может пригласить шерифа, — возразил Макфанни.

— Только не Вэрни. Он все хочет сделать сам. Думаю, он будет караулить Вэнса в Криде.

Макфанни с сомнением покачал головой.

— Может, ты и прав, Дэн, но если девчонку только оцарапало, как утверждает Конрой, то не лучше ли ему сдаться судье Тинсли? Не дай Бог, Вэрни найдет Конроя, стрельбы не миновать.

Он повернулся к Конрою.

— Ты что, Вэнс, совсем спятил? Хорошо еще, что эта девчонка просто танцовщица из кабаре. Если бы она была местная, тебя бы линчевали.

— Я уж точно не помню, как это получилось, — пробормотал Конрой. — Выпил крепко. Помню только, что она заявила, что не хочет со мной знаться после вчерашнего, а я психанул и дал ей затрещину. А как вытащил револьвер и как выстрелил — уже не помню.

— Но ты уверен, что с ней все в порядке? — спросил Мэйсон.

— Конечно, Дэн, — уверенно ответил Конрой. — Пуля только оцарапала ее, но зная, как маршал относится ко мне, я решил побыстрее убраться из юрода.

— Хоть это сообразил, — вздохнул Мэйсон. — Если бы Вэрни нашел тебя в городе, то даже не знаю, где бы ты скорее очутился — в тюрьме или на Бут-Хилле.

— Утром я беру расчет, Дэн. Если останусь, то Вэрни доберется до меня. Может, вернусь, когда все уляжется.

— Можешь не спешить, Вэнс, — начал было Мэйсон, но его перебили.

— Совершенно верно, спешить уже некуда, — в дверях стоял Вэрни. — Единственное место, куда ты поедешь — это тюрьма Крида.

В руке у маршала поблескивал револьвер, направленный ни на кого и на всех разом.

— Не двигаться! — рявкнул он, едва Сим Макфанни потянулся к револьверному ремню. — Держи руки так, чтобы я их видел, приятель.

Дэн Мэйсон медленно встал.

— Добро пожаловать на «Лэйзи Эм», маршал. Только револьвер здесь ни к чему.

— Это только для Конроя, — с холодной вежливостью пояснил Кэш. — И для любого, кто захочет вмешаться.

— А в чем, собственно, дело?

— Мне нужен Конрой.

— Из-за этой пустяковой шалости? — рассмеялся Мэйсон. — Да бросьте, маршал. У всех у нас бывают заскоки.

— И тем не менее, я приехал за ним.

Мэйсон покачал головой.

— Вы его не получите, маршал.

— А он рассказывал вам об этой самой шалости?

— Да. Как только приехал из города.

— И после этого вы считаете, что я не могу забрать его?

— Но это же всего-навсего танцовщица. Они привыкли к грубому обращению. Так что Конроя я не отдам, а у вас нет власти за пределами Крида.

Вэрни улыбнулся и чуть приподнял ствол револьвера.

— Почему же. У меня есть все, что нужно.

— Ты, кажется, плохо расслышал Дэна, мистер, — раздался голос Кола Тиммонса с койки у дальней стены. — Или, может, не рассмотрел моего револьвера, который нацелен тебе в живот.

Вэрни быстро взглянул в его сторону. Ствол револьвера действительно был направлен на него.

Выстрел прозвучал неожиданно для всех. Тиммонс взвыл от боли и, выронив револьвер, схватился за раздробленную кисть.

— Ни с места, — гаркнул из-за окна Прайс, едва все вскочили на ноги. — У меня еще пять пуль в барабане и первую получит Мэйсон.

Ковбои нерешительно переглядывались.

— Усадите их, Мэйсон, — посоветовал Вэрни. — Джим всегда держит свое слово.

— Спокойно, ребята, — повысил голос Мэйсон. — Мы все уладим, — и повернувшись к Вэрни, добавил: — Ваша взяла, маршал, но это только пока.

Вэрни кивнул.

— Совершенно верно. А теперь прикажите кому-нибудь оседлать лошадь для Конроя и для себя. Если что, первой жертвой, окажетесь вы.

— Вы делаете ошибку, маршал. Я могу обеспечить вам трудную жизнь в Криде.

Вэрни промолчал, и через десять минут все четверо уже сидели в седлах.

— Вы сделаете доброе дело, Мэйсон, если скажете своим людям, чтобы они не преследовали нас. Неприятности от этого могут быть только у вас.

— Сим! — позвал Мэйсон. — Сегодня ребят никуда не отпускай, но завтра утром всем быть в Криде. Я этого так не оставлю.

Два часа спустя все четверо были в кабинете маршала в Криде.

Билл Коллинз встретил их у дверей.

— Все в порядке, маршал? — тревожно спросил он.

Вэрни кивнул.

— Все хорошо. А теперь отведи арестованных в камеры. Одного по обвинению в убийстве, другого — за вмешательство в действия властей города.

Мэйсон оцепенел.

— Как вы сказали? Убийство?!

— Да, убийство, — Вэрни смотрел, как Билл запирает камеру Конроя. — Вы же говорили, что Конрой все рассказал.

— Подожди, — сказал Мэйсон Биллу, который повел было его в камеру. — Я хочу наконец узнать, что произошло, — он повернулся к маршалу. — Вэнс говорил, что ее только слегка оцарапало.

— Значит, соврал, — равнодушно ответил Вэрни. — Он избил ее и застрелил. Наповал.

— Идиот! — в бешенстве рявкнул Мэйсон, кинувшись к камере Конроя. — Идиот проклятый!

— Тише, Дэн, — процедил тот, вцепившись в решетку. — Я ведь из твоей команды.

Его слова произвели на Мэйсона удивительное действие. Гнев его испарился, и когда он повернулся к маршалу, то был уже спокоен и уверен в себе.

— Послушайте, Вэрни, все это могло быть просто несчастным случаем. В конце концов, девчонка мертва, свидетелей нет, и есть только ваше слово против слова Конроя.

— Ах, вот как, — прищурился Кэш.

— Конечно. Только дурак может намеренно застрелить девчонку, которую едва знает.

— Значит, так оно и есть, — заключил Прайс. — И потом, если вы так уверены, что это было случайно, то почему же он сразу сбежал из города?

— Потому что знал, что за этим последует. Ведь маршал сам грозил, что упрячет его в тюрьму. И еще одно, Вэрни. У вас нет никакого права производить арест вне города, поэтому я требую, чтобы меня немедленно освободили.

— Может, в этом вы и правы, — задумчиво ответил Вэрни. — Ночью я подумаю над вашими словами и утром дам ответ. А пока посидите здесь.

Он кивнул Коллинзу. Тот подтолкнул упирающегося Мэйсона к камере.

— Двигай, а не то я вколочу тебя туда.

— Посмотрим, Вэрни, — процедил багровый от ярости Мэйсон. — Стоит мне переговорить с Датчем и Тинсли, и ты вылетишь из этого города.

Коллинз втолкнул его в камеру и захлопнул дверь.

— А теперь заткнись или получишь пару ведер холодной водички, — пригрозил он.

— Ну, что у вас, Билл? — спросил Вэрни, садясь за стол. — Все спокойно?

— Спокойно, но уж как-то слишком. Пара драк, но ничего серьезного. И тем не менее, не нравится мне это спокойствие, маршал. Как перед грозой.

— Наверное, из-за Конроя, — предположил Прайс. — Старатели ждут, чем это кончится.

— Пожалуй, — согласился Коллинз. — Но они считают, что незачем арестовывать Конроя, если судья Тинсли все равно его выпустит.

— В этом есть резон, — задумчиво сказал Вэрни. — Если Конрой будет настаивать на несчастном случае, то действительно получится его слово против нашего, ведь свидетелей нет.

— На этот раз это ему так не сойдет, — тихо сказал Коллинз. — Я знаю, что он намеренно убил ее.

Вэрни взглянул на помощника.

— Тебе что-то известно об этой девушке, Билл. Может, расскажешь?

— Да рассказывать в общем-то нечего, маршал. Мэйси мне очень нравилась, — он покраснел. — Она была хорошая девушка. Знал ее еще в Техасе. Думал, может, через год-два заберу ее обратно в Техас. Да теперь уже поздно.

Прайс положил ему руку на плечо.

— Тут не из-за чего краснеть, дружище. Никто ведь не считает танцовщиц… — он замялся, подбирая слова. — В общем, всем жить надо.

— Так и было бы, если бы Тинсли поступил, как положено, — мрачно сказал Вэрни. — Или Мэйсон увез бы с собой Конроя сразу после суда.

— Уже ничего не вернешь, — глухо сказал Билл и опустил голову. — Но Конрой на свободу не выйдет. Это уж я знаю точно.

— Я тебя понимаю, Билл, — мягко проговорил Вэрни. — Мы сделаем все, что сможем, только ты не делай глупостей.

— Не волнуйтесь, маршал, — вздохнул Коллинз. — Вам не придется меня арестовывать.

— А что будем делать с Мэйсоном? — спросил Прайс.

— Утром отпустим, — махнул рукой Вэрни. — Он прав. Мы не имели права его арестовывать. А в камере он для того, чтобы понять, что не всесилен.

— Маршал, вы должны знать, что он возглавляет отряд добровольцев, которые в случае надобности обязаны защищать город. Многие жители не знают, что все эти добровольцы-люди Мэйсона с «Лэйзи Эм».

— Интересно, — протянул Вэрни.

— Я так и понял, что половина этой компании — бандиты, — заявил Прайс и подмигнул Вэрни, забавляясь переменой в своих взглядах на жизнь.

— Выходит, что так, — подтвердил Коллинз, не понявший юмора.

Вэрни кивнул.

— Ладно, Билл, найди Эйба и отправляйтесь спать. Мы с Джимом выходим на дежурство через десять минут.

— Поосторожней сегодня, маршал. Особенно в «Силвер Бридл». Там собирается самая отпетая публика.

Было около полуночи, когда Прайс и Вэрни начали обход города. Большинство салунов были полупустыми, но зато из «Силвер Бридл» доносился пьяный гомон. Вэрни кивнул Прайсу.

— Зайдем.

Едва они вошли, шум сразу утих. Кэш сразу заметил несколько человек в дальнем углу бара. У одного из них в руках была веревка с петлей. В сопровождении Прайса маршал подошел к ним.

— Зачем тебе эта веревка? — резко спросил он.

— Это не твоя забота, маршал, — огрызнулся тот, кто держал веревку. Глаза у него были мутные от выпитого.

Кэш молча отобрал у него веревку, схватил пьяного за рубашку и швырнул его на пол.

— Тебе повезло, что ты пьян, приятель, — холодно сказал он. — Когда я спрашиваю, то мне нужен ответ. Попробуем еще раз. Так зачем вам понадобилась эта веревка?

Люди нерешительно переглядывались.

— Ты! — Вэрни ткнул пальцем в одного из них.

— Да мы… ничего… это… Просто Джейк показал нам, как делается затяжная петля. Вот и все.

Вэрни сделал шаг в его сторону.

— Да погодите, маршал, — поспешно заговорил другой. — Мы тут подумали, что можем сами разобраться с Конроем, прежде чем Тинсли опять его отпустит.

— Да ну? — поднял брови Вэрни.

— Сзади! — крикнул вдруг Прайс.

Вэрни резко повернулся, одновременно упав на одно колено и выхватив револьвер. В трех-четырех метрах от него один из посетителей держал его под прицелом, но сигнал Прайса дал ему нужные доли секунды. Два выстрела прогремели одновременно. Пуля просвистела над головой Вэрни, зато его выстрел был точен. Схватившись за грудь, бандит сделал шаг и упал ничком на пол.

Вэрни перескочил через стойку бара и ткнул ствол револьвера под ребро владельцу салуна.

— Ну-ка, приятель, быстро прикажи своим вышибалам проводить посетителей. На сегодня работа закончена. Живо!

Салун мигом опустел.

К бару подошел Прайс.

— Тот, кто в тебя стрелял — один из людей хозяина салуна. Двое других потащили его к доку Келлеру. Думаю, он выживет.

Вэрни посмотрел на бледного владельца салуна.

— Что скажешь, приятель? Кто это был и почему он пытался застрелить меня?

— Он назвался Энди Торпом, — поспешно ответил хозяин. — Я только сегодня нанял его, но вы же не думаете, что я мог приказать ему застрелить вас.

— Если еще раз в твоем заведении будет планироваться линчевание, если еще раз кто-то из твоих людей выстрелит в меня или в кого-нибудь из моих помощников, я вышвырну тебя из Крида, — медленно и тяжело проговорил маршал. — Это первое и последнее предупреждение. Других не будет.

Несмотря на то, что в «Тэн Хай» и «Блу Рок» все было относительно спокойно, маршал тоже закрыл их до утра, невзирая на бурные протесты владельцев. Город постепенно затих.

Рано утром, вернувшись с последнею обхода, они застали в кабинете маршала Тима Датча и судью Тинсли. Вэрни коротко доложил об аресте Конроя и о происшествии в «Силвер Бридл».

— В городе неспокойно, — заключил он. — Старатели недовольны и раздражены делом Конроя, да и весь город взбудоражен убийством девушки. Кстати, — он повернулся к судье. — Недовольны, в основном, вами, Тинсли. Считают, что вы в одной команде с людьми с «Лэйзи Эм»…

Мэр жестом остановил его.

— Сэм объяснил мне причины такого приговора, — сказал он неуверенно. — Только так можно было предотвратить драку между ковбоями и старателями. Да и городским властям не нужно тратиться на полугодичное содержание Конроя в тюрьме. Учитывая опыт Сэма в таких делах, я удовлетворен его объяснениями.

— Скажите уж прямо, Датч, — в голосе Прайса сквозило презрение, — что жизнь какой-то там танцовщицы нельзя ставить на одну полку с репутацией судьи и старой дружбой.

— Вы не так меня поняли… — начал было мэр, но маршал перебил его.

— С судьей Тинсли меня не связывают ни дружба, ни уважение. И слову его доверять у меня нет оснований, поэтому, если мэра такое объяснение устраивает, то меня, как маршала, абсолютно нет.

Он повернулся к Тинсли.

— А вам нечего добавить, судья?

— Я все объяснил мэру, — отрезал Тинсли.

— Тогда я скажу, — снова вмешался Прайс. — Вы чем-то обязаны Мэйсону, и стоит ему щелкнуть пальцами, как вы подпрыгиваете. Против его людей не выносятся приговоры без одобрения самого Мэйсона. Не так ли?

— Кто назначил Тинсли судьей? — резко спросил Вэрни у Датча.

— Члены городского собрания, — ответил мэр.

— Тогда я предлагаю назначить другого судью, который ничем не будет обязан Мэйсону.

— Не получится, маршал, — покачал головой Датч. — Тинсли был избран единогласно, и городское собрание не изменит решения.

— Ну что ж, дело ваше, — презрительно бросил Вэрни.

— Какие обвинения выдвигаются против Мэйсона и Конроя? — дрожащим от негодования голосом спросил судья.

— Против Мэйсона никаких. Я намеревался освободить его утром.

— А Конрой?

— Обвиняется в убийстве.

— Без свидетелей трудно будет выдвинуть такое обвинение, — заметил Тинсли. — Придется ограничиться более мягким.

— Каким же?

Тинсли пожал плечами.

— Сначала нужно рассмотреть имеющиеся факты.

Вэрни молча поднялся из-за стола и направился к выходу.

— Джим, пора бы нам позавтракать. Я что-то проголодался.

Прайс кивнул и двинулся следом.

— Эй, маршал, — раздался из камеры голос Мэйсона. — А как же я?

Вэрни бросил на стол перед судьей связку ключей.

— Ваш друг хочет на свободу, — насмешливо сказал он и вышел на улицу.

Судья повернулся к Датчу.

— Маршал чересчур груб, Тим. Не слишком ли он крут для нашего города?

— Боюсь, что с нашим городом только такой маршал и справится, — вздохнул Датч.

— Он психует потому, что дело Конроя закончилось ничем. Нет свидетелей.

— Ему не пришлось бы психовать, если бы ты как следует выполнял свои обязанности, — резко заметил мэр.

— Я уже объяснял тебе…

— Помню, да только Вэрни прав, — раздраженно перебил Датч. — Это не объяснение, и ты сам это знаешь. А защищал я тебя потому, что мы старые друзья и вместе строили этот город. И запомни, Сэм, он не поверил твоему объяснению и рано или поздно докопается до истины. Мне ты не сказал в чем дело, но он узнает, будь уверен. А теперь иди освободи Мэйсона, мне пора в лавку.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Кэш проспал у себя в отеле до полудня. Проснувшись, он не стал будить Прайса, а тихо оделся и вышел на улицу. Как всегда, в это время там было полно людей. Добравшись до конюшни, он оседлал своего коня и вскочил в седло.

Сегодня он намеревался осмотреть тот участок каньона, где был убит брат. Полуденное солнце оказалось не очень приятным спутником, но Кэш давно привык к изнуряющей жаре и быстро добрался до своей цели. Прикинув приблизительно место, откуда могли стрелять, он тщательно обыскал окрестности в надежде найти какие-нибудь следы, оставленные убийцей. Это оказалось неожиданно легким делом. У большого камня, с которого открывался прекрасный обзор, он наткнулся на несколько окурков. Трава была основательно примята. Датч говорил, что маршал опоздал на десять дней, и эти следы указывали на то, что Клинта Вэрни поджидали не один день. Более тщательный осмотр в надежде найти какое-либо указание на личность убийцы ничего не дал.

Вернувшись в Крид, Кэш решил, что для ужина еще рановато, и зашел в лавку Датча навестить Мэри. Она приняла его вежливо, но несколько холодно.

— Я понимаю вас, — сказал Вэрни. — Видел вчера ваше лицо, когда я дрался со старателем. Но поверьте, это было необходимым.

— Так избить человека было необходимо? — негодовала Мэри. — Когда вы ушли, он весь был в крови.

— Но он жив, — возразил Кэш. — А если бы он добрался до меня, то вряд ли оставил бы в живых. В этом вся разница.

— Но почему?

— Потому что мы живем в такое время и в таком месте, где, чтобы выжить, приходится быть и грубым, и жестоким. А что касается старателя, то его просто подослали испытать, настолько ли я силен и крут, как говорят.

— И вы доказали это?

Вэрни кивнул.

— Если бы не доказал, то этот старатель убил бы меня или искалечил на всю жизнь.

— А теперь все кончилось? — с надеждой спросила Мэри. — Им уже нет смысла испытывать вас?

— Боюсь, что все только начинается, Мэри, — помрачнел Кэш. — Не в характере этих людей бросать дело незаконченным. Они снова будут пытаться достать меня. Нож, револьвер — в ход пойдут любые средства.

— Значит, вам не будет покоя, — печально согласилась девушка. — Знаете, когда я увидела, как вы ударили старателя револьвером, то подумала, что вы жестокий и безжалостный человек, а теперь начинаю понимать, что это лишь часть вашей работы.

— Благодарю вас, Мэри, — наклонил голову Вэрни. — Жестокость есть в каждом из нас, и думаю, что у меня ее не больше, чем у других, — он помолчал и продолжил. -Я пришел узнать у вас кое-что. Но может, сейчас вам некогда?

— Ну что вы. Пожалуйста, спрашивайте.

— Я хотел узнать о Дэне Мэйсоне.

— О Дэне?

— Конечно, если вас что-то связывает с ним, то я ни о чем не буду спрашивать.

Девушка рассмеялась.

— Мы хорошие друзья и только. Дэн как-то сделал мне предложение, но я давно решила, что он не тот, кто мне нужен.

— Мэйсон часто выезжает из города. Я хотел бы знать, куда и зачем?

— Это очень важно?

Кэш молча кивнул.

— Иногда он бывает в Дюранго или Крипл-Крик. А иногда ездит на дилижансе в Дэнвер. Наверное, это связано с продажей скота. У него ведь огромные стада.

— А в последние две недели он часто показывался в Криде? — спросил Вэрни, вспомнив множество окурков, оставленных человеком, который поджидал Клинта.

Мэри на секунду задумалась.

— Вообще-то часто, но в основном поздно вечером. Не помню, чтобы в последнее время видела Дэна в городе в другое время. Разве что в тот день, когда вы с Джимом приехали.

Вэрни задумчиво кивнул. Все постепенно начинало становиться на свои места.

Незнакомец появился в городе в полдень. Среднего роста, хорошо одетый, он прибыл дневным дилижансом из Дэнвера и сразу направился в центр города, где находилась контора, ведающая земельными участками.

Управляющий Джон Гэйнс встретил его у дверей.

— В чем дело, Фрэнк? — спросил он. — Я не ждал тебя сегодня.

— У меня с собой данные геологической разведки, — неторопливо сказал Фрэнк Феннер. — И нужно заранее взять все под контроль.

Он подошел к большой карте, висевшей на стене офиса, и нарисовал короткую линию в центре карты.

— Вот здесь серебряная жила, которая сделает нас богачами. Она несомненно связана с основным месторождением.

Он сделал еще пометки.

— Ну-ка, дай взглянуть, Фрэнк. Так… Я знаю место. Это Ласт Ган Ридж[1]. Несколько участков уже застолблено, а остальные находятся на земле Дэна Мэйсона. А вот здесь, где ты отметил основное месторождение, находятся четыре заявки Тима Датча.

Фрэнк пожал плечами.

— Это меня не интересует. Это уже твоя работа — перекупить заявки или получить их другим путем. И помни, Джон, здесь миллионы долларов, и я не позволю никому стать у меня на пути.

— Заявки на Ласт Ган Ридж не проблема. Они сделаны давно, но разработка так и не начата, поэтому думаю, что легко смогу перекупить их.

Феннер некоторое время молча курил, потом что-то вспомнил.

— Да, Джон! Я видел Клинта Вэрни возле лавки Датча. Почему он здесь и еще жив? Я ведь ясно дал понять, что он не должен появиться в Криде.

— Мэйсон клялся, что застрелил его, но тут появился Вэрни со своим напарником и сказал, что на дороге они нашли убитого человека и похоронили его.

— Значит, его надо убрать здесь, в Криде, — приказал Феннер. — Возможно, он и не узнает меня после стольких лет, но я не хочу рисковать. Короче, избавьтесь от него.

— Это будет трудно, Фрэнк, — замялся Гэйнс. — Он крутой маршал. Таких у нас никогда не было. Мы специально вызвали Энди Торпа из Дюранго, но Вэрни оказался быстрее, хотя ты знаешь, что Энди не последний, когда дело доходит до стрельбы.

— Мне плевать первый он или последний, — рявкнул Феннер. — Вэрни нужно убрать. Он может испортить все дело.

— Мы попробуем… то есть я хотел сказать, мы все сделаем, Фрэнк… Один из ковбоев Мэйсона, Вэнс Конрой, натворил тут дел. Город как на иголках. Все на стороне маршала, и до него теперь трудно добраться.

— Конрой просто идиот. Мэйсону нужно было давно избавиться от него, — прошипел Феннер. — Что этот ублюдок натворил на этот раз?

— Сначала ударил ножом безоружного старателя. Мэйсон нажал на Тинсли, и тот отпустил Конроя. С этого все и началось, Потом он застрелил танцовщицу из «Тэн Хай». Теперь Мэйсон пытается вытащить его из тюрьмы.

— У нас и так забот хватает, — ударил кулаком по столу Феннер. — Передай Мэйсону, чтобы не вмешивался. Пусть делают с Конроем, что хотят.

Гэйнс с сомнением покачал головой.

— Вряд ли Мэйсон послушается меня. Я уже пытался говорить с ним.

— Тогда пришли его ко мне в отель сегодня вечером. Я сам поговорю с ним.

Гэйнс кивнул и проводил Феннера на улицу.

Когда Вэрни вернулся в отель, Прайс уже ждал его в холле. Рядом с ним стоял еще кто-то. Судя по одежде, это был один из местных скотоводов.

— Познакомься, Вэрни. Это Джо Брэндон. У него ранчо «Секл Бэлл» рядом с «Лэизи Эм», и он хочет подать жалобу.

— Что случилось, Брэндон? — спросил Вэрни, поздоровавшись.

— Сегодня Мэйсон прислал ко мне Сима Макфанни и передал, что у него пропало несколько коров и что это моих рук дело.

— И это так?

— Маршал, у меня на «Секл Бэлл» восемь тысяч голов скота. Я и со своими едва успеваю управляться, зачем мне чужие?

— Тогда, я думаю, и волноваться не о чем.

— Если бы так, я бы и не волновался, — спокойно ответил Брэндон. — Но три месяца назад Мэйсон предъявил такое же обвинение Стэнли Адамсу, владельцу ранчо «Бар Сэвен», и два дня спустя ребята из «Лэйзи Эм» повесили Адамса в конюшне на «Вар Сэвен».

Вэрни кивнул, но промолчал.

— Но это еще не все, — продолжал Брэндон. — После смерти Адамса Мэйсон предъявил права на пять тысяч голов скота, принадлежащих Адамсу. Утверждал, что покойный продал их ему за неделю до смерти. Даже бумажку предъявил.

— Если бумага была в порядке, — начал Вэрни, но Брэндон перебил его.

— За день до смерти Адамса, я говорил с ним. Он сказал мне, что Мэйсон предлагал ему продать свой скот, но дал слишком низкую цену, и Адамс отказал ему.

Прайс даже присвистнул сквозь зубы.

— А Мэйсон знает, что вы говорили с Адамсом?

— Я сказал ему об этом, как только он показал бумагу, но он заявил, что судья Тинсли был свидетелем, и судья подтвердил это.

— Значит, Мэйсон хочет избавиться от вас, — заключил Вэрни. — И повод уже найден.

— Я тоже так думаю, маршал. Но что мне делать? У меня жена, дети, и я не хочу, чтобы с ними что-то случилось.

— Понимаю, Брэндон. Может, задержитесь на денек-другой в городе, пока я переговорю с Мэйсоном?

Брэндон покачал головой.

— Боюсь оставлять семью. С рассветом надо ехать.

— Мои полномочия ограничиваются городской чертой, — объяснил Вэрни. — Я не могу дать людей для охраны, не могу доказать, что Мэйсон нарушил закон, а значит, не могу обратиться за помощью в полицию штата. С Мэйсоном я, конечно, поговорю, да только вряд ли из этого что-то получится.

— Я буду благодарен за все, что вы сделаете, маршал, — ответил Брэндон и, попрощавшись, вышел из отеля.

— Ну что ж, — проговорил Прайс. — Если так пойдет дальше, то не вижу причин, почему бы Мэйсону не захватить половину Колорадо. И зачем после этого останавливаться на паршивой половине?

Вэрни коротко рассказал ему о том, что удалось узнать об убийстве брата.

— Да, пожалуй, Мэйсону придется кое-что объяснить нам, — согласился Прайс. — Но ты знаешь, оказывается сидеть в холле отеля очень интересно. Час назад, например, прискакал человек, который назвался Люком Парсонсом. Между прочим, спрашивал клерка, где можно найти тебя.

— Меня это не удивляет, — сухо заметил Вэрни. — Если такой ганфайтер, как Парсонс, появился здесь, значит, кому-то очень хочется отправить меня на Бут-Хилл.

— Давай я займусь Парсонсом, — предложил Прайс. — Честно говоря, скучновато болтаться за твоей спиной.

— Извини, дружище, но Парсонса мне придется взять на себя, — улыбнулся Вэрни и обнял Джима за плечи. — Понимаешь, если я буду избегать опасностей или сваливать их на чужие плечи, мы здесь недолго продержимся. Парсонс приехал за моей жизнью. Что ж, посмотрим.

— Но я пойду с тобой, — тон Прайса не оставлял места для возражений.

Найти Парсонса не составляло труда. Ганфайтер стоял, прислонившись спиной к стене салуна «Блу Рок». Отсюда он видел всю улицу.

Когда друзья подошли поближе, Прайс отстал и начал смещаться в сторону.

— Ну, давай, Кэш, — пробормотал он.

Вэрни остановился метрах в шести от ганфайтера.

— Парсонс! — негромко сказал он. — Ты искал меня?

Краем глаза он заметил, что улица моментально опустела. Из лавки Датча показалась было Мэри, но тут же отступила назад.

Парсонс выпрямился.

— Искал, маршал. Хотел переговорить. Но я не спешу. Мое дело может подождать.

— А мое — нет, — холодно ответил Вэрни. — Садись на коня и уезжай из Крида.

Парсонс не ожидал такого поворота событий. Он сам хотел выбрать время для убийства, а маршал вынуждал его либо поторопиться, либо уехать.

— Не выйдет, Вэрни. У тебя нет причин просить меня уехать из города.

— Я и не прошу, Парсонс. Я приказываю. Здесь тебе делать нечего.

— Но я не нарушал никаких законов, — возразил ганфайтер.

— Ты слышал, что я сказал?

— Нет, маршал, — покачал головой Парсонс.

— Тогда делай то, зачем приехал, — зловеще предложил Вэрни.

И тут впервые в жизни Парсонс почувствовал, как в его сердце закрался страх. Руки у него вспотели, щеку подергивал нервный тик… Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Потом плечи Парсонса опустились. Он повернулся и сел на коня.

— Маршал, — сказал он, трогая лошадь. — Ты первый человек, перед которым я пасую. Когда об этом узнают, моей репутации конец. Ты считаешь, что я могу примириться с этим?

— Зато ты останешься жив, — равнодушно ответил маршал.

В ту же секунду Парсонс с невероятной быстротой выхватил револьвер и выстрелил. Вэрни метнулся в сторону. Его револьвер, казалось, чудом очутившийся в руке, несколько раз рявкнул в ответ. Первый раз он промахнулся, но вторая пуля попала в плечо ганфайтера и сшибла его с седла.

Вэрни медленно подошел к раненому и, опустившись на колено, осмотрел рану. Она была очень болезненна, но не опасна. Позвав нескольких старателей из «Блу Рок», он приказал им отнести Парсонса к доку Келлеру.

Прайс уже стоял рядом, вытирая пот, выступивший на лбу.

— Было, что называется, горячо, — сказал он. — Правда, я не ожидал, что этот стервец будет стрелять с лошади.

— Все дело в репутации, — вздохнул Вэрни. — Если бы он уехал, то в любом салуне посмеивались бы за его спиной.

— Идем. Нам обоим нужно выпить и слопать по самому большому бифштексу, который найдется в этом городишке, — решительно сказал Прайс.

Вэрни кивнул, и они отправились в «Блу Рок».

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Джон Гэйнс появился в лавке Тима Датча, когда было далеко за полдень. Датч сидел за грудой конторских книг и тихо ругался.

— По мне лучше работать лопатой, чем сидеть за этими чертовыми книгами, — пожаловался он, поздоровавшись с Гэйнсом.

— А я тут. проходил мимо, дай, думаю, зайду, — сказал Гэйнс, присаживаясь. — Твой новый маршал хорошо работает, Тим.

Датч кивнул.

— Как раз то, что нужно нашему городу. Джон Вэрни человек честный и крутой. Пока никто из тех, кого посылали против него, не смог ничего сделать.

— Да, сейчас он на гребне, — согласился Гэйнс. — Но ему нужно быть поосторожней. Выстрел в спину свалит любого, даже самого крутого.

— Ну, до этого вряд ли дойдет, — возразил Датч. — Я даже не знаю, что сделает с городом Джим Смит и остальные помощники, если маршалу выстрелят в спину. Во всяком случае, кое-кому я не завидую.

— Говорят, Джим Смит ничем не уступает Вэрни.

— Он его правая рука. Если кто-то захочет добраться до Вэрни, то им придется иметь дело и со Смитом.

— А тут еще этот Конрой, — поддакнул Гэйнс. — Ну и работенка у нашего маршала.

— И не говори, Джон.

— Если Конрою это сойдет с рук, то жди беды.

— Поживем — увидим, — мрачно ответил Датч. — Я дал Тинсли еще один шанс доказать, что он честный человек.

— Будем надеяться, — вздохнул Гэйнс. — Слушай, Тим, ты как-то говорил мне, что у тебя есть старые заявки на Ласт Ган Ридж.

— Помню, — кивнул Датч. — Вряд ли из них выйдет толк.

— Тогда продай их мне. Хочу взять пару месяцев отпуска и покопаться в земле.

— По-моему, дешевле самому застолбить участок, — рассмеялся мэр.

— Да понимаешь, все, что поблизости от жилы, уже застолбили, а ехать далеко не хочется.

— Я пока не собираюсь продавать их, Джон. Конечно, вряд ли там что-то есть, но мне хотелось поставить там дом. Место тихое, как раз то, что нужно на старости лет.

— Как хочешь, но это хороший шанс заработать деньги ни на чем.

— Я подумаю, — пообещал Датч. — Но если действительно хочешь покопаться там, Джон, то поезжай. Я не возражаю.

— Спасибо, Тим, — Гэйнс старался не показать разочарования и раздражения. — Дай знать, если надумаешь продавать.

Когда он ушел, Датч некоторое время в раздумье сидел за столом.

— На кой черт Гэйнсу понадобились эти заявки? — размышлял он вслух. — Есть ведь сотни участков гораздо ближе к городу.

У выхода из лавки Датча Гэйнс встретил Мэйсона.

— Добрый день, Дэн. Можно тебя на пару слов?

— Конечно, Джон, — они отошли в сторону. — Что случилось?

— Ровным счетом ничего, Дэн. Просто Фрэнк Феннер в городе и хочет видеть тебя сегодня вечером в отеле.

— Ты же говорил, что он приедет только через неделю.

— У него все готово и пора начинать, Дэн.

— А зачем я ему понадобился?

— Это из-за Конроя, — поколебавшись, ответил Гэйнс. — Фрэнк считает, что ты не должен защищать его.

— Это еще почему?

— Потому что Фрэнк так решил. Он полагает, что у нас и так забот хватает, а Конрой — это лишние неприятности.

— А если я откажусь подчиниться?

Гэйнс вытащил платок и вытер пот.

— Ты же умный человек, Дэн, и не станешь ссориться с Феннером. Он тебе не по зубам.

— Только не надо давить на меня, — зловеще прошипел Мэйсон.

— Да что ты, Дэн! У меня и в мыслях такого не было. Феннер хочет, чтобы ты понял, как велика ставка.

— Феннер! Пусть командует у себя в Дэнвере, а в Криде я хозяин! И у меня есть двадцать вооруженных людей, которые готовы подтвердить мои слова.

Гэйнс покачал головой.

— Я на твоей стороне, Дэн, но не тебе тягаться с Феннером. Прикажи своим ребятам двинуться против Феннера и убедишься сам.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что у тебя никого нет. Они все в кармане Фрэнка. И будут делать то, что прикажет он, а не ты.

—Ладно, Джон, — помолчав, сказал Мэйсон. — Я зайду к нему в отель.

Гэйнс хлопнул его по плечу.

— Я всегда знал, что ты слишком умен, чтобы сделать такую глупость, как пойти против Феннера. Но ты убедишься, что миллионы долларов стоят того, чтобы плюнуть на гордость.

Мэйсон молча кивнул и вошел в лавку Датча. Мэри встретила его приветливой улыбкой. Мэйсон снял шляпу и поздоровался.

— Я-то думал, что сегодня мы прогуляемся верхом, — разочарованно сказал он, увидев, как она одета. — Раньше у вас находилось время.

— Я бы с удовольствием, Дэн, — с искренним сожалением ответила Мэри. — Но я уже обещала отцу, что помогу ему разобраться с бухгалтерскими книгами.

Мэйсон некоторое время удрученно молчал.

— Похоже, вы избегаете меня в последние дни, Мэри.

Девушка взяла его за руку.

— Завтра вечером обязательно поедем, Дэн.

Мэйсон хотел что-то ответить, но в это время в дверях показалась высокая фигура маршала.

— Вы мне нужны на пару слов, Мэйсон, — проговорил он, коротко кивнув Мэри.

— Я занят, — раздраженно бросил Мэйсон. — Что, нельзя подождать?

— Нет.

— Тогда говорите здесь.

— Будет лучше, если мы все же побеседуем на улице, — предложил Вэрни.

— Если хотите говорить, то говорите здесь, — упрямо ответил Мэйсон.

Вэрни пожал плечами.

— Как хотите. Ко мне сегодня приезжал Джо Брэндон. Заявил, что вы обвиняете его в краже скота.

Мэйсон недоумевающе посмотрел на маршала.

— А вот это, Вэрни, не ваши заботы. Как-нибудь — сами разберемся.

— Если у вас есть жалобы на Брэндона, обратитесь к судье Тинсли, — маршал, казалось, не слышал ответа.

— Я сам разберусь со своими делами, — отрезал Мэйсон.

— Как разобрались со Стэнли Адамсом? — спокойно осведомился Вэрни.

— Маршал, не вмешивайтесь в то, что вас не касается. Вам платят за то, что вы поддерживаете порядок в городе. Вот и занимайтесь этим. А у себя на ранчо мы управимся сами.

— Это значит, что ваши люди могут повесить Джо Брэндона, а потом вы предъявите купчую на его стада? — не повышая голоса спросил Вэрни.

— Если это намек на сделку с Адамсом, то там все законно. Судья Тинсли был свидетелем.

— Тинсли готов подтвердить что угодно, если это исходит от вас, — отмахнулся Вэрни.

— Я не люблю, когда на меня нажимают, маршал, — зло сощурился Мэйсон.

— Если вам что-то не нравится, то любой мужчина должен знать, как на это ответить.

Мэйсон побледнел от ярости.

— Я не дам вам шанса убить меня, Вэрни. В эти игры я не играю.

— Возможно, — согласился маршал. — Но у вас есть наемники, которые делают всю грязную работу. Как вы их называете? Добровольцы? — Вэрни ткнул пальцем в Мэйсона. Голос у пего был спокойный и холодный. — Если с Брэндоном что-нибудь случится, Мэйсон, то я вздерну вас на первом же попавшемся дереве.

С этими словами Вэрни повернулся и вышел из лавки. Мэйсон перевел дух и дрожащей от сдерживаемой ярости рукой вытер со лба пот.

А маршал тем временем направился к дому судьи Тинсли. Тот принял его, сидя за столом, и пригласил сесть, но Вэрни отказался и сразу перешел к делу.

— Судья, завтра утром Конрой предстанет перед судом.

— Да, я знаю. В десять часов. Какое будет обвинение?

— Убийство. За ним числится достаточно преступлений, чтобы вздернуть его. Если, конечно, приговор будет справедливым.

Тинсли вспыхнул.

— Я, кажется, уже объяснял…

— Не нужно, судья, — перебил его Вэрни. — Я знаю, почему вы отпустили Конроя после разговора с Мэйсоном.

— Не понимаю, о чем вы говорите, — пробормотал Тинсли.

— Понимаете, судья. Отлично понимаете. Помните, когда люди Мэйсона повесили Адамса за то, что он якобы уводил скот с «Лэйзи Эм»? Мне сказали, что вы были свидетелем продажи Адамсом пяти тысяч голов скота Мэйсону. Хотелось бы знать, вы засвидетельствовали купчую или подделали ее?

Тинсли вскочил.

— Вы не смеете оскорблять меня в моем доме, маршал!

— Ну нет, Тинсли! Вы выслушаете все, что я вам скажу, нравится вам это или нет. Когда Адамса повесили, Дэн Мэйсон пришел к вам с предложением, от которого вы не отказались. Не потому что вы совсем уж нечестный человек, а просто потому, что вам очень нужны были деньги. Тем более, что у Адамса не было ни одного родственника, и никто не пострадал от этой сделки. Мэйсон отдал вам деньги, и вы решили, что на этом все кончится, но теперь убедились, что Мэйсон так просто вас не отпустит. Теперь вы не можете ни в чем отказать ему, иначе он может открыть, что вы подделали документы о продаже скота. Этим и объясняется история с Конроем. А теперь вы сидню здесь и думаете, как вам выкрутиться завтра.

Тинсли натянуто засмеялся.

— Ну и фантазия у вас, маршал. Даже если бы это и было правдой, то где доказательства?

— А я и не собираюсь ничего доказывать, судья. Но если Конрою завтра опять все сойдет с рук, то эту историю узнает весь город, а когда люди раздражены, они не будут искать доказательств. Вас распнут, Тинсли.

Судья побелел. В словах маршала была чистая правда. Уж кто-кто, а Тинсли знал людей, живущих в городе.

— Если у вас все, маршал, то не смею вас задерживать. У меня много работы, — выдавил судья.

— В таком положении, Тинсли, вам никто не сможет помочь, кроме вас самого. Лучше отправляйтесь к Тиму Датчу и расскажите ему правду.

Начинало смеркаться. Вэрни и Прайс сидели в офисе, когда туда ворвался Том Беннет, ночной клерк «Голден-отеля». Лицо у него было в крови.

— Люди Мэйсона напали на отель и увезли Джо . Брэндона, — крикнул он с порога.

Вэрни вскочил.

— Когда?!

— С полчаса назад, — Беннет опустился на скамью. -Меня ударили по голове, а потом закрыли в комнате. Только сейчас удалось выбраться.

— Отправляйся к доку Келлеру. Пусть найдет и пришлет в отель Билла Коллинза и Эйба Феллоуза, — приказал ему. Вэрни и в сопровождении Прайса побежал к отелю.

Сначала они решили обыскать весь город, чтобы убедиться, что Брэндона увезли на «Лэйзи Эм». Но уже в конюшне «Голден-отеля» их поиски завершились. Джо Брэндон был повешен, как в свое время Стэнли Адамс. Прайс хотел было перерезать веревку, но Вэрни остановил его.

— Оставь, Джим. Все равно ему уже ничем не поможешь.

В конюшню вбежали Коллинз и Феллоуз.

— О Господи! — выдохнул Коллинз, увидев повешенного.

— Билл, обыщите с Эйбом весь город. Выверните его наизнанку и арестуйте всех, кого найдете с «Лэйзи Эм». Приведите их сюда и ждите меня.

Билл кивнул и вместе с Эйбом вышел из конюшни.

— Давай-ка, Джим, попробуем найти нашего друга Мэйсона, — после некоторого раздумья предложил Вэрни.

Прайс молча кивнул.

Они вошли в «Голден-отель» и тут же наткнулись на Беннета с перевязанной головой.

— Том, Мэйсон снимал на сегодня комнату? — спросил Прайс.

Беннет кивнул и скривился от боли.

— Номер четырнадцать, второй этаж, в конце коридора.

Вэрни и Прайс взбежали по лестнице на второй этаж, нашли четырнадцатый номер, но дверь была закрыта изнутри, очевидно, ножкой стула.

Маршал вынул револьвер и кивнул Прайсу. Тот повел широкими плечами и одним ударом вышиб дверь.

В комнате резко пахло виски и табаком. Заспанный Мэйсон приподнялся с кровати. Хотя он и был одет, но было ясно, что он крепко спал. Вэрни подскочил к нему и рывком поднял на ноги.

— Встать!

Мэйсон, все еще пьяный и заспанный, никак не мот сообразить, в чем дело. Вэрни толкнул его к двери. Тот чуть было не упал, но его поймал за шиворот Прайс.

— Возле конюшни есть бочка с водой. Отведи его протрезвиться, Джим.

Прайс выполнял свою задачу с таким усердием, что едва не утопил Мэйсона.

Тот, наконец, пришел в себя.

— Какого черта?! В чем дело? Кто дал вам право врываться в мою комнату?

Прайс молча снова окунул его в бочку. Охладив таким образом пыл Мэйсона, Джим втолкнул его в конюшню.

Коллинз и Феллоуз с револьверами в руках были уже там. Они привели четырех ковбоев с «Лэйзи Эм». Пятый стонал, скорчившись на полу.

— Этот пытался схватиться за револьвер и получил пулю в живот, — пояснил Коллинз. — Остальные утверждают, что только что приехали с «Лэйзи Эм», но их лошади расседланы и свежи…

Прайс подтолкнул Мэйсона к телу повешенного Брэндона.

— Полюбуйся на свою работу, — прошипел он. — А заодно и прикинь, как ты будешь выглядеть через пару дней.

Лицо Мэйсона не дрогнуло.

— А я тут причем? Я не имею к этому никакого отношения.

Вэрни повернулся к Коллинзу и Феллоузу.

— Билл, Эйб! Отведите этих шакалов и заприте в камеру. И пошлите кого-нибудь за доком Келлером. Пусть осмотрит раненого.

Когда они вышли, Вэрни повернулся к Прайсу.

— Джим, встань у входа и не пускай никого, кроме доктора. Я хочу переговорить с этим раненым парнем, пока он не отправился на Бут-Хилл.

Маршал сидел у изголовья раненого, когда вошел док Келлер. Увидев Келлера, он поднялся и спрятал в карман листок бумаги.

— К сожалению, вы опоздали, док, — медленно сказал он. -Этот человек уже мертв.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Фрэнк Феннер был в отвратительном настроении и не считал нужным скрывать это. Его кулак с грохотом опустился на стол Джона Гэйнса.

— Слушай, Джон, если ты не можешь справиться со своей работой, то я найду кого-нибудь другого, — зловеще проговорил он.

— Фрэнк, — в отчаянии защищался Гэйнс. — Откуда я мог знать, что случится прошлой ночью. Как я мог предположить, что Мэйсон влезет в эту кашу.

— Твоя работа и состоит в том, чтобы быть готовым к любым неожиданностям, — отрезал Феннер. — Как это ни печально, но Мэйсон нам нужен. По крайней мере, пока.

— Тогда нужно действовать быстро. Дэна наверняка вздернут за убийство Брэндона. Всем известно, что это сделали его люди, а четверо, которые уже в тюрьме, вряд ли все возьмут на себя.

— Не понимаю, — раздраженно заговорил Феннер. — Зачем Мэйсону понадобилось убивать Брэндона, если Вэрни предупредил, что это не сойдет ему, с рук.

— Ты же знаешь Дэна, — покачал головой Гэйнс. — Пока не появился Вэрни, он был тут большим боссом. Маршал бросил ему вызов в присутствии девчонки Датча, и Мэйсон решил, что последнее слово должно остаться за ним, чего бы это ни стоило.

— Его влияние на судью Тинсли может помочь в этом случае? — спросил Феннер.

Гэйнс снова покачал головой.

— Нет, если только судья не хочет, чтобы его вздернули вместо Дэна. Вэрни заставил жителей Крида разобраться, что к чему. Они вдруг заметили, что абсолютно все добровольцы — это люди Мэйсона. И выходит, что Мэйсон держит в руках весь город. Теперь все вспомнили, что Брэндон выступил против Мэйсона после смерти Адамса. Еще они припомнят, на чьей стороне был Тинсли, который пару дней назад отпустил Конроя. Сложить все вместе не составит труда. Теперь они жаждут крови, и если не получат Конроя и Мэйсона, то доберутся до Тинсли. Судье это отлично известно. А он из тех, кто предпочитает быть живым трусом, чем мертвым храбрецом. Вэрни тоже понимает, что может столкнуться с людьми Мэйсона, и уже набрал себе дюжину помощников, которые патрулируют город.

— Другими словами, Дэн сделал нашу задачу в десять раз труднее, чем она была, — горько вздохнул Феннер. — Но выбора нет, и придется действовать. Ждать мы не можем.

— Я перекупил шесть заявок на Ласт Ган Ридж, — сообщил Гэйнс. — Датч пока не соглашается, но может, мне удастся уговорить и его.

— Только давай побыстрее, — поторопил его Феннер. — Я уезжаю в Дэнвер «утренним дилижансом. Вернусь через несколько дней. Вряд ли ты договоришься с Датчем, поэтому приготовь купчие на его четыре заявки и достань образец его почерка. Остальное я сделаю сам.

У двери он остановился.

— И позаботься, чтобы Конрой не сболтнул лишнего.

Гэйнс молча кивнул.

Когда Вэрни вернулся в офис, Джим Прайс уже возвратился с ранчо «Секл Бэлл», куда ездил сообщить семье Брэндона о случившемся. Кроме него в офисе сидел худощавый высокий незнакомец.

Едва Кэш вошел в офис, незнакомец встал и протянул руку.

— Маршал Клинт Вэрни?

— Чем могу служить? — Кэш пожал ему руку.

— Меня зовут Рой Мэхэм, — представился незнакомец. — Я ищу двух сбежавших заключенных. Уже четвертый месяц иду по следу. Думал, может вы сможете помочь. След теряется где-то в ваших краях, — он положил на стол два сложенных листа бумаги.

— Откуда они бежали? — спросил Вэрни, разворачивая листы.

— Из тюрьмы Диэ-Лодж, Монтана, — ответил Мэхэм.

Кэшу понадобилось все самообладание, чтобы не вздрогнуть, увидев на бумаге свой портрет. На другом листе, как и следовало ожидать, красовался Прайс. Надпись гласила: «Разыскивается живой или мертвый. Награда пятьсот долларов».

«Хорошо еще, что это скорее наброски, а не портреты, — подумал Кэш. — Сходство не такое уж большое».

Он покачал головой и вернул бумаги Мэхэму.

— Единственное, что мне знакомо, так это фамилия одного из них. У меня, как вы заметили, такая же. Да и рисунки неважные. Можно спутать с кем угодно.

— Какие есть, — вздохнул Мэхэм.

Вэрни повернулся к Прайсу.

— Мэхэм, это мой старший помощник Джим Смит. Джим, познакомься, это Рой Мэхэм.

Прайс, не протягивая руки, коротко кивнул.

— Как я понимаю, вы состоите на службе, — снова обратился Вэрни к Мэхэму.

— Да нет, я просто помогаю закону.

— Охотник за головами! — с отвращением уточнил Прайс.

Мэхэм вспыхнул.

— Ну и что, ведь наши интересы совпадают.

Вэрни покачал головой.

— Нет, Мэхэм. Мы состоим на службе, и нам платят деньги за работу. А людей вашего типа не интересуют закон и порядок. Вам нужны только деньги за голову человека. Что-то я не слышал об охотниках за головами, работающих бесплатно.

Мэхэм промолчал.

— Я не гоню вас из города, но будьте осторожны у нас в Криде. И если думаете поживиться здесь, то лучше забудьте об этом.

Мэхэм также молча повернулся и вышел.

— Если они напечатают наши настоящие портреты, то дело плохо, — заметил Вэрни, глядя ему вслед.

— Ты наверняка хотел сказать, что у меня будут неприятности, — отозвался Прайс. — Тебе нечего опасаться. Будет чертовски трудно доказать, что ты не Клинт Вэрни.

— Ну как там, на «Секл Бэлл»? Как семья Брэндона? — спросил Вэрни, меняя тему. — Честно говоря, не завидую твоей поездке.

— Приятного мало, — согласился Прайс. — Между прочим, жене, то есть я хотел сказать, вдове Брэндона лет восемнадцать, не больше. Двое детей, совсем еще малыши. Нелегко ей теперь придется.

— Она что, собирается остаться на ранчо?

— Сказала, что хочет попробовать. Хорошо, что у нее дельный управляющий. Он поможет ей справиться.

— Все равно, тяжело ей придётся. Восемь тысяч голов, ранчо, пастбища. Для девчонки слишком тяжело.

— Ничего, она девушка с понятием. Да и траур долго носить не будет. Красивая, как картинка из журнала.

— Похоже, ты сам на нее глаз положил, — с улыбкой прищурился Вэрни. — Ну что ж, красивая жена, дети, ранчо, где работы хоть завались — это как раз то, что может изменить всю жизнь.

Он взглянул на часы.

— Тинсли отложил заседание суда до двух часов дня. У нас как раз хватит времени, чтобы перекусить.

Суд начался ровно в два часа. Вэнс Конрой под охраной сидел в углу зала. Вэрни и Прайс расположились в первом ряду. Позади них зал был забит до отказа.

— Вэнс Конрой, — провозгласил Тинсли, — вам предъявляется обвинение в убийстве Мэйси Джонсон, танцовщицы из «Тэн Хай». Признаёте ли вы себя виновным?

— Нет.

— Тогда расскажите суду, что же произошло.

Конрой долго и путано излагал события того дня и наконец заявил, что девушка дала ему пощечину. В завязавшейся борьбе его револьвер случайно выстрелил.

— Может, я и наподдал ей немного, — признал он. — Но у меня и в мыслях не было убивать ее. Это была просто случайность, и никто не может доказать обратное.

Тинсли приказал ему сесть и кивнул Вэрни.

— Маршал, если у вас есть свидетели, то прошу привести их сюда.

— Свидетель только один, судья. Но он докажет, что Конрой лжец и убийца. Доктор Келлер! Подойдите сюда. Доктор, я просил вас осмотреть тело убитой и ее одежду, — громко продолжил он, когда Келлер встал и подошел к нему. — Расскажите суду, что вы обнаружили.

— Как вы все знаете, джентльмены, при выстреле из шестизарядного револьвера происходит вспышка, — начал Келлер. — Даже когда расстояние один-два шага, все равно вы получите ожог. Вэрни просил меня проверить, на каком расстоянии должен находиться человек, чтобы не получить ожог от вспышки выстрела или пороховой гари. Я взял револьвер Конроя, несколько белых простыней и у себя за домом провел эксперимент. Результат следующий: расстояние должно быть не меньше, чем полтора-два метра.

— Это все интересно, — нетерпеливо перебил судья. — Но что из этого следует?

— Я осмотрел тело убитой сразу после наступления смерти. На ней была белая блузка с вырезом и цветная юбка. Смерть наступила мгновенно в результате проникновения пули сорок четвертого калибра в сердце. Входное отверстие под левой грудью, но на белой блузке я не нашел ни малейших следов пороховой гари. Это означает, что стрелявший в момент выстрела находился, как минимум, в полутора-двух метрах от жертвы. Вывод ясен: Вэнс Конрой лжет, утверждая, что револьвер случайно выстрелил, когда он боролся с девушкой.

Гул голосов прокатился по залу. Судья ударил молоточком по столу, призывая к тишине.

— Благодарю вас, доктор Келлер. Итак, Конрой, ваши показания опровергнуты. Хотите ли что-нибудь добавить, прежде чем я оглашу приговор?

— Здесь только его слово против моего, — бешено крикнул Конрой, рванувшись с места, но Коллинз и Феллоуз быстро вернули его обратно.

— Нет, — поправил судья. — Здесь только логика и здравый смысл против вашего слова. Суд признает вас виновным и приговаривает к повешению. Казнь состоится на восходе солнца ровно через неделю. Место казни укажет маршал. Заседание суда объявляется закрытым.

Когда Вэрни и Прайс добрались до офиса, их уже поджидал Рой Мэхэм.

— Маршал, я нашел здесь в Криде человека, который разыскивается за убийство в Нью-Мексико. Решил сказать вам, чтобы не вышло недоразумений.

Вэрни мрачно взглянул на него.

— И кто же это? — спросил он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.

Мэхэм покачал головой.

— Вознаграждение выплачивается тому, кто приведет преступника, поэтому это мое дело.

— И давно его разыскивают?

— Года два, маршал. Впрочем, вам должно быть известно, что для убийства не существует срока давности.

— Я уже предупреждал, что вам тут делать нечего и не заставляйте меня высылать вас из Крида привязанным к лошади.

— Это моя работа, — упрямо возразил Мэхэм.

— Охотники за головами напоминают мне стервятников, пожирающих падаль. Даже не знаю, кто из вас отвратительнее, — медленно произнес Вэрни.

Лицо Мэхэма потемнело от гнева.

— Что-то вы, маршал, слишком нервничаете по таким пустякам. Может, у вас есть личные причины для этого?

Вэрни с трудом сдержался, но ответил спокойно.

— Завтра утром, Мэхэм, вам лучше оказаться подальше от Крида. И советую уехать одному.

Тима Датча Вэрни застал отдыхающим в тени возле своего дома.

— Датч, — сразу перешел к делу маршал. — Может, у вас есть дела в лавке? Займитесь покупателями, потому что я хотел бы пригласить вашу дочь на прогулку.

Мэр обалдел от неожиданности, но тут же громко рассмеялся.

— Вы прямой человек, Вэрни, — сказал он, все еще ухмыляясь. — И я дам вам прямой ответ. Идите в лавку и спросите Мэри. Если она согласится, я, так и быть, подменю ее.

— Что ж, справедливо, — кивнул Вэрни и вошел в лавку.

Мэри как раз рассчитывалась с очередным покупателем.

— Мэри, я договорился с вашим отцом, что он подменит вас, если вы поедете со мной прокатиться верхом.

Девушка рассмеялась.

— Ну, если вы так ставите вопрос, то как я могу отказать? Буду готова через двадцать минут.

Уже темнело, когда Вэрни проводил Мэри домой и отправился к себе в офис.

В дверях его поджидал Джим Прайс.

— Я уже собирался искать тебя, — сказал он.

— Что-то случилось, Джим?

— Рой Мэхэм уехал из города час назад. Он забрал с собой Арта Флэннери.

— Флэннери? — удивился Вэрни, вспомнив хозяина одной из городских лавок. — Ты хочешь сказать, что он и есть тот, кого нашел Мэхэм?

— Во всяком случае, он так утверждает, — ответил Прайс. — Но я потолковал с Датчем, и тот сказал, что Флэннери живет в Криде больше трех лет, а Мэхэм говорил, что убийство произошло два года назад. Он схватил невиновного, Кэш.

— Как он забрал его?

— Ударил по голове револьвером, перекинул через седло и ускакал. Эйб и двое наших людей уже отправились в погоню.

Вэрни тут же приказал Биллу Коллинзу оседлать коней и, невзирая на протесты Прайса, настоял, чтобы тот остался в городе.

— Ты нужен здесь, Джим. Кое-кто здесь тебя не жалует, но наверняка побаивается.

Он выбрал себе «винчестер» из целого арсенала в офисе, и через несколько минут они с Коллинзом уже исчезли в сгущающихся сумерках.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вэрни и его помощники вернулись к вечеру следующего дня усталые и запыленные. Арт Флэннери скакал рядом с ними, а Билл Коллинз вел в поводу еще одну лошадь, на которой сидел Рой Мэхэм с окровавленной повязкой на плече.

Тим Датч встретил их у своей лавки.

— С Флэннери все в порядке? — спросил он.

— За исключением здоровенной шишки на голове, — устало ответил Вэрни.

Мэр посмотрел на раненого Мэхэма.

— А с этим что?

— Когда мы их догнали, он снова вырубил Флэннери, чтобы тот ему не мешал. Думаю, к этому времени он понял, что схватил не того, и будут неприятности. Коллинз прострелил ему плечо, но мы сейчас отвезем его к доку Келлеру, и все будет в порядке. Как только он выздоровеет, я отправлю его из Крида.

— А у нас тут неприятности, маршал, — сообщил Датч. — Человек десять-двенадцать сорвиголов с «Лэйзи Эм» напали на тюрьму и освободили Мэйсона, Конроя и тех четверых арестованных с «Лэйзи Эм». Ваши помощники Дик Осгуд и Майк Уэйн тяжело ранены, но док надеется, что они выживут.

— Что?! — выпрямился в седле Вэрни. — А с Джимом все в порядке?

— Он в это время был в «Силвер Бридл». Двое ковбоев с «Лэйзи Эм» устроили там хорошую потасовку, а сами скрылись. Пока Джим с помощниками разнимали дерущихся, люди Мэйсона напали на тюрьму.

— Где он сейчас?

— Набрал человек двадцать и бросился в погоню.

Вэрни повернулся к Коллинзу.

— Что ж, Билл, нам остается только ждать. Нет смысла ехать за ними, если только Джим не пришлет за помощью. Эйб, ты отправляйся спать. Сменишь нас с Биллом в полночь.

Сим Макфанни сидел в земельной конторе. Его бледно-голубые глаза внимательно рассматривали Джона Гэйнса, сидевшего за столом напротив. Уже стемнело, но Гэйнс не торопился зажигать свет.

— Ты кого-то боишься, Джон? — нарушил наконец молчание Макфанни. — Может, все-таки зажжешь лампу?

Гэйнс вынул изо рта сигару и стряхнул пепел.

— Не лезь не в свое дело, Сим, — медленно сказал он. — Я сам знаю, что делать.

Управляющий «Лэйзи Эм» пожал плечами и промолчал.

— А лампу я не зажигаю потому, что не всем обязательно знать, что ты в Криде, — продолжал Гэйнс. — И тем более, у меня в офисе. Если тебя здесь обнаружат, считай, что ты труп. Это касается любого ковбоя с «Лэйзи Эм», который попадется на глаза Вэрни и его помощникам.

Макфанни нетерпеливо мотнул головой.

— Да плевал я на вашего маршала! Он такой же человек, как и все. А значит, может умереть, как и любой из нас.

— Тогда ты еще больший дурак, чем я предполагал, — с презрением сказал Гэйнс. — Куда тебе тягаться с маршалом! Револьвер, нож или кулаки, — у тебя нет ни малейшего шанса против него.

— Ничего, зато вчера ночью я славно надул его, — ухмыльнулся управляющий. — Забрал Дэна и ребят прямо из тюрьмы.

— Да, это было толково сделано, — признал Гэйнс. — Ты уже говорил с Мэйсоном?

Макфанни покачал головой.

— Нет. Я оставил ребят, когда мы выехали из города, а сам сделал крюк в несколько десятков миль и вернулся в город с другой стороны.

— Тогда ты наверняка не знаешь, что Джим Смит организовал погоню. Как думаешь, он догонит твоих?

— Нет, — уверенно ответил Макфанни. — Педро будет водить его по горам, пока не собьет со следа. Но как бы там ни было, Мэйсона все равно нет с ними. Он укрылся в таком месте, где его не найдет даже целая армия маршалов.

— Как он там?

— В порядке. Все еще думает, что он наш босс, но мы не стали разубеждать его. Он и так рад, что вырвался из лап Вэрни.

— Он должен быть здесь через две ночи, Сим. Сможешь тайно привезти его сюда?

— Нет проблем.

— Привезешь его в полночь. И смотри, не наткнись на людей Вэрни.

— Не волнуйся. Даже если так и случится, Мэйсон ничего не успеет рассказать.

— И еще одно, — продолжал Гэйнс. — Ты мне понадобишься завтра в это же время. Есть работа.

Макфанни молча кивнул.

На следующий день Вэрни, хорошо отдохнувший и свежий, вошел в свой офис. Билл Коллинз был уже там.

— Билл, что ты знаешь о Джоне Гэйнсе? — спросил маршал. — У него есть друзья в Криде?

— Не сказал бы. То есть он, конечно, знает многих в городе, но ни с кем дружбы не заводит.

— Он хорошо знает Вэнса Конроя?

— Не думаю, маршал.

— А Дэна Мейсона?

— Не могу сказать. Пару раз Мэйсон заходил к нему в контору. В покер иногда играют вместе. Вот вроде бы и все.

— Ты хорошо знаешь округу? В частности, Ласт Ган Ридж?

— Конечно, знаю.

— Тогда скажи мне, Билл, если бы ты решил заняться поисками жилы, ты бы выбрал это место?

Коллинз покачал головой.

— Ну, нет. Это последнее место, где бы я искал серебро. Там еще не находили ни унции. Впрочем, я в этом мало смыслю, так что могу и ошибиться.

Вэрни помолчал немного, раздумывая, а потом рассказал Биллу, как Гэйнс пытался купить заявки у мэра и уже перекупил несколько других заявок в этом районе.

Коллинз был озадачен.

— Не понимаю. Все старатели, у кого были там заявки, с радостью продали их. Эйб Феллоуз до того, как стать помощником маршала, копался там несколько раз, но не нашел и следов серебра.

— У него есть еще в тех краях заявка?

— Не знаю, наверное, есть.

— Если меня не будет, когда он придет, то спроси его сам. Держу пари, что если Гэйнс еще не перекупил у него заявку, то сегодня попытается это сделать.

— Принимаю пари, маршал.

Вэрни поднялся.

— Пойду к земельной конторе Гэйнса. Может что-нибудь узнаю.

— Поосторожней там, маршал, — предупредил его Коллинз. — Если Гэйнс замешан в крупной земельной сделке, то наверняка его поддерживает кто-то из тузов.

Джон Гэйнс принял маршала радушно, но улыбка его несколько поблекла, когда Вэрни попросил просмотреть книгу регистрации продажи земельных участков.

— Вас что-то конкретное интересует, маршал? — спросил он. — Может, я могу помочь?

— Да нет, просто любопытно, — коротко ответил Вэрни. I

Гэйнс пожал плечами и передал ему толстый потрепанный журнал.

— Все последние сделки должны быть здесь.

Вэрни просидел за журналом около часа, но ничего интересного так и не нашел. Гэйнс куда-то ушел, но вместо него остался клерк.

— Как тебя зовут? — спросил его маршал.

— Аза Бэннинг, — ответил клерк.

— Давно здесь работаешь?

— Четвертый год, маршал.

— В этой книге зарегистрированы все последние сделки?

Клерк подошел поближе и взглянул на журнал.

— Нет. У мистера Гэйнса есть еще один журнал. Он запирает его в нижнем ящике стола.

— Меня интересуют участки на Ласт Ган Ридж, проданные за последнюю неделю, — объяснил Вэрни.

Бэннинг не припомнил таковых и посоветовал маршалу купить землю в другом районе, если он хочет заняться старательством. В районе Ласт Ган Ридж ничего нет, пояснил он, и старатели давно забросили это место. Что касается второго журнала, то он рад бы помочь, но ключ от ящика есть только у мистера Гэйнса.

— А где он может быть?

— Не могу сказать. Скорее всего, пошел обедать. Может, вы зайдете позже?

— Зайду, — сухо пообещал Вэрни. — Думаю, вы оба знаете, что согласно закону вся информация о купле-продаже земельных участков должна быть доступной в любое время. И передай Гэйнсу, что если его не окажется на месте, пусть оставит журнал на столе.

Вернувшись в свой офис, маршал узнал от Билла Коллинза, что Прайс прислал одного из своих людей в город за патронами и продовольствием. Он все еще преследовал отряд Мэйсона где-то к юго-западу от Ласт Ган Ридж..

— Передай ему, чтобы завтра возвращался, если не догонит их, — распорядился Вэрни. — Они знают эти горы лучше, чем Джим, и просто измотают его.

Коллинз согласно кивнул.

— Заходил Эйб Феллоуз, — сказал он. — Похоже, я проиграл пари, маршал. Он продал свою заявку Гэйнсу два дня назад и был рад избавиться от нее.

— Вряд ли он будет радоваться этому через несколько месяцев, — заметил Вэрни. — Возможно, он потерял целое состояние.

В «Силвер Бридл», куда зашел Вэрни, все было спокойно. В большом зале сидели всего человек десять — пятнадцать. Бывший помощник маршала Эл Дельвеччо тоже был здесь. Кэш впервые встретил его с тех пор, как уволил с работы.

— Где Росс? — спросил маршал у бармена.

Тот пожал могучими плечами.

— У себя в офисе, наверное.

— Позови, — приказал Вэрни.

— Слушан, маршал, я не мальчик на побегушках, — огрызнулся бармен.

— Позови его, приятель, — медленно повторил Вэрни, глядя ему в глаза.

Бармен швырнул на стойку полотенце и, тихо ругаясь, пошел за хозяином.

Дельвеччо, давно уже наблюдавший за маршалом, взял свой стакан и подошел к нему.

— Ну что, все такой же крутой, маршал?

Вэрни повернулся к нему.

— А ты все нарываешься на неприятности, Эл?

— Ты слишком прижимаешь людей, маршал. Тебе нравится наступать другим на ноги, да?

— Только тем, кому следует. И прижимаю тех, кто сам прижимает других.

— Ты мне не нравишься, маршал, — бесцветным голосом заявил Дельвеччо.

— Поговорим, когда протрезвеешь, приятель. А сейчас иди своей дорогой.

Дельвеччо замотал головой.

— Нет, — с пьяным упрямством заявил он. — Я остаюсь.

— Лучше не нарывайся, — предупредил маршал.

В ответ Дельвеччо выплеснул остатки виски в лицо Вэрни и ринулся на него. Маршал нагнул голову, уклоняясь от брызг, и сделал шаг в сторону. Дельвеччо врезался в стойку. Тут же Вэрни ударил его по шее, развернул к себе и нанес тяжелый и точный удар в челюсть. Колени у бывшего помощника подкосились, и он мешком повалился на пол, посыпанный свежими опилками. Не мешкая, маршал подтащил его к двери и пинком в зад вышиб на улицу.

Вернувшись к стойке, он увидел Джейка Росса, хозяина «Силвер Бридл».

— Вы посылали за мной, маршал?

Вэрни налил себе выпить из бутылки, которую пододвинул ему бармен.

— Мне не нравятся люди, которые собираются в вашем салуне, Росс. Считайте, что это мое последнее предупреждение.

— Но я же не могу уследить за каждым, — оправдывался хозяин. — Разве я виноват, что у вас с Дельвеччо личные счеты.

Вэрни нетерпеливо махнул рукой.

— Я говорю не о Дельвеччо. Прошлой ночью здесь завязали драку, чтобы отвлечь моих помощников, пока эта банда с «Лэйзи Эм» освобождала Мэйсона и остальных из тюрьмы.

— А я-то тут причем? В салунах часто бывают драки.

— Бывают, но эту затеяли только с одной целью, — возразил Вэрни. — В результате — двое моих помощников тяжело ранены. А ведь вы могли сразу прекратить беспорядок. Своих людей у вас достаточно.

Росс мрачно взглянул на маршала, но промолчал.

— Завтра утром уходит дилижанс на Дэнвер. Вам лучше уехать, Росс.

— Но у меня здесь бизнес. Вы не имеете права…

— О бизнесе надо было думать раньше, — холодно перебил его Вэрни.

Он повернулся к сидевшим в зале.

— Ребята, освободите помещение. Салун закрывается до появления нового владельца.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Около полуночи из «Тэн Хай» вывалился пьяный старатель и нетвердыми шагами проковылял к черному ходу салуна «Блу Рок». У крыльца он споткнулся о чье-то тело, очевидно, еще более пьяного, и рухнул на него сверху. Чертыхаясь, старатель поднялся, добрался до двери и ввалился в салун.

Не замечая удивленных и встревоженных взглядов, он пробрался к длинной стойке и тут увидел свое отражение в зеркале. Рубашка и руки у него были в крови. Застыв от изумления и страха, он рассматривал себя в зеркале, когда в салун ворвались Вэрни и Билл Коллинз.

Маршал кивнул Коллинзу, и тот с помощью нескольких старателей, сидевших в салуне, выволок пьяного во двор и окунул в бочку с водой. Смыв с него кровь, Билл оставил его на попечение старателей протрезвляться, а сам подошел к Вэрни, склонившемуся над человеком, о которого споткнулся пьяный.

Это был пожилой мужчина лет шестидесяти — шестидесяти пяти. Он лежал метрах в трех от входа и стонал. Кто-то жестоко избил его.

— Принеси воды, Билл, — попросил Вэрни.

Смыв кровь с лица избитого, маршал вопросительно поднял глаза на Коллинза, который с фонарем в руках стоял рядом.

— Ты его знаешь, Билл?

— Это Арли Купер. Он старожил здешних мест. Знает каждую тропинку. В городе два дня.

Купер снова застонал и попытался приподняться.

— Воды! — прохрипел он.

Вэрни приподнял ему голову и дал несколько глотков воды.

— Вы меня слышите, Купер?

Старатель чуть кивнул.

— Я в порядке, маршал. Помогите мне сесть.

Он попытался сесть, но лишь бессильно опустился на руки Вэрни.

— Держись, старик, — приободрил его маршал. — Сейчас мы отнесем тебя к доку Келлеру, и завтра будешь как новенький. Кто это сделал, Арли?

Глаза старателя побелели от страха.

— Не знаю, маршал, — тихо ответил он. — Было темно, и я его не рассмотрел.

— Ладно, старик, — не стал спорить Вэрни. — Может, завтра ты что-нибудь вспомнишь.

Старатели потащили Купера к доктору. Вэрни озадаченно смотрел им вслед. Старик явно знал, кто его избил, но боялся сказать.

— Похоже на попытку ограбления, но ведь все знают, что у него нет денег, — размышлял вслух Коллинз, не менее маршала озадаченный происшедшим. — Скорее всего, его с кем-то спутали. Арли безобидный человек, и все хорошо к нему относятся. Денег у него никогда не было, да и, судя по всему, не предвидится.

Еще около часа они опрашивали посетителей в «Блу Рок», но так и не смогли ничего выяснить. Убедившись, что дальнейшие расспросы и поиски ни к чему не приведут, Вэрни и Коллинз двинулись дальше, заканчивая обход города.

В два часа ночи, когда они вернулись в офис маршала, пришло сообщение, что нашли еще одного избитого. На этот раз его обнаружили на пустыре возле «Тэн Хай», и снова жертвой оказался старатель. Им оказался бородатый молодой парень по имени Хьюго Миллер, в отличие от бедолаги Купера, очень удачливый, с хорошим чутьем на серебро. Денег при нем нашли немного, но Коллинз заверил маршала, что Миллер редко держал при себе большие деньги.

— Его несколько раз грабили, — пояснил он. — Поэтому он взял за правило не носить с собой наличных.

Миллер был без сознания, но несмотря на это, пульс у него был нормальный и можно было надеяться, что с ним все будет в порядке. Вэрни приказал старателям также отнести его к доку Келлеру.

Единственное, в чем маршал был уверен, так это в том, что Миллер тоже не скажет ему, кто его избил.

— Не могу понять, — сказал он Коллинзу. — Двое старателей, оба без денег, избиты, судя по всему, одним и тем же человеком. Но если это не ограбление, то что?

Коллинз тоже затруднялся ответить. При свете фонарей они тщательно обыскали весь пустырь, но безрезультатно.

Остаток ночи прошел без происшествий, и когда Эйб Феллоуз с одним из помощников пришли сменить их, Вэрни и Коллинз сразу же отправились завтракать в Голден-отель.

Наливая себе вторую чашку кофе, Вэрни вдруг повернулся к Коллинзу. По тому, как загорелись его глаза, было видно, что он что-то придумал.

— Слушай, Билл, ты случайно не знаешь, у Миллера и Купера были заявки в районе Ласт Ган Ридж?

— Ничего не слыхал об этом, маршал.

— Я вот что подумал. Миллер и Купер были избиты одним и тем же человеком. Ограбление мы исключили. Значит, есть что-то другое, что объединяет этих людей и является причиной. Это мы и должны выяснить, Билл.

— Честно говоря, маршал, я даже не знаю, с чего начать поиски.

— Вчера наши ребята арестовали старого пьянчужку Були Симпсона, и он бормотал, что вроде видел Сима Макфанни, который вчера вечером выходил из земельной конторы Гэйнса. Как ты думаешь, ему можно верить?

— На вашем месте, маршал, я бы поверил. Симпсон может пойти на все что угодно, но никогда не соврет и не нарушит своего слова, независимо от того, пьяный он или трезвый.

— Пожалуй, — согласился Вэрни. — Тем более, что у него нет причин лгать. Это значит, что если Мэйсои и Гэйнс в одной упряжке, то Макфанни и есть связующее звено между ними.

— Вполне похоже на правду.

— Ладно, Билл, теперь спать. Встречаемся вечером.

Вэрни поднялся по лестнице к своему номеру. Едва он открыл дверь, как прогремел выстрел. Резкая боль пронзила голову маршала, и он потерял сознание.

Джон Гэйнс вошел в лавку Датча и поздоровался с Мэри.

— Отец у себя, — сказала она.

Гэйнс кивнул и прошел через склад в кабинет мэра.

— Доброе утро, Тим. Ты бы прибрался у себя в лавке и на складе. Пока до тебя доберешься через все эти мешки и ящики, можно заблудиться или шею сломать.

— А я вот пока еще жив, — ухмыльнулся Датч. — Хотя хожу через склад каждый день.

— Значит, ты уже знаешь безопасный путь, -тоже улыбнулся Гэйнс. — Слушай, Тим, я слышал, что ночью сильно избили двоих старателей.

— Знаю, — мрачно ответил мэр.

— И все это несмотря на то, что маршал патрулирует город.

— Но ведь он не может оказаться везде одновременно, — возразил Датч.

— Да, конечно, ты прав, Тим. Что-нибудь слышно о Мэйсоне и Конрое? Как думаешь, Смит поймает их?

— Трудно сказать. Но Вэрни уж точно до них доберется.

— Ты высокого мнения о маршале.

— Безусловно. Такой человек, как он, не остановится на полпути.

— Если останется в живых, — заметил Гэйнс.

— Да, если останется в живых, — согласился мэр.

— Ну что, Тим, ты не передумал насчет заявки на Ласт Ган Ридж?

Датч покачал головой.

— Нет.

— Я бы дал хорошую цену.

— Денег у меня достаточно. А там красивое место, как раз то, о чем я давно мечтал.

— Да таких мест в округе сколько хочешь. Я подыщу тебе и покрасивей.

— Я же сказал: нет, — в голосе Датча послышалось раздражение. — Зачем эта заявка тебе вдруг понадобилась?

— Я уже говорил тебе, Тим. Хочу попробовать поискать там серебро.

— Тогда почему тебе не подходят те заявки на Ласт Ган Ридж, которые ты уже перекупил? — невинно поинтересовался Датч.

Гэйнс покраснел.

— У тебя дурная привычка знать больше, чем надо, Тим, — пробормотал он.

— Ну, и все-таки?

— Это мое личное дело, Тим. Лучше, если я не буду объяснять.

— Слушай, Джон, мы давно знаем друг друга, и надеюсь, ты не влез ни в какую авантюру?

— Это тебя не касается, Тим, и хватит об этом.

— Почему же не касается, если ты интересуешься моими заявками?

— В этих пределах касается, и будет лучше для всех нас, Тим, если ты продашь их мне. Я заплачу любую разумную сумму.

— Ого, Джон, кажется, ты мне угрожаешь? Неужели это так важно для тебя?

— Мне нужны эти заявки, Тим.

Датч задумчиво покачался на стуле.

— Это что-то новенькое, Джон. Таким я тебя еще не видел. Интересно, как далеко ты можешь зайти, чтобы получить то, что хочешь?

— Я вижу, что дальше толковать нет смысла, — поднялся Гэйнс. — Значит, продавать ты не хочешь?

— Скажи мне, Джон, — спросил вдруг мэр. — Ты хорошо знаешь Сима Макфанни?

Гэйнс вздрогнул от неожиданности, но быстро взял себя в руки.

— Насколько я помню, он управляющий на «Лэйзи Эм». Вот, пожалуй, и все.

— Думаю, ты понимаешь, что Макфанни и все парни с «Лэйзи Эм» объявлены вне закона наряду с Мэйсоном и Конроем? И долг каждого добропорядочного гражданина сообщать маршалу об их местонахождении.

Гэйнс стоял в дверях, вцепившись в дверную ручку.

— Что ты хочешь этим сказать, Тим? — выдавил он.

— Ничего, Джон, пока ничего.

Гэйнс собрался выйти, когда в комнату ворвался Эйб Феллоуз.

— Мэр! В Вэрни стреляли! Вам нужно поспешить в «Голден-отель».

— Что?! — вскочил из-за стола Датч. — Как это случилось? Он жив?

— Ранен в голову. Это все, что я знаю. Там сейчас док Келлер.

Когда Датч и Феллоуз добежали до отеля и ворвались в номер, Вэрни уже сидел на краю кровати. Голова у него была перевязана. Он чуть кивнул им и скрипнул зубами от боли, вызванной этим движением.

— Ну как он, док? — спросил Датч Келлера.

— Рана очень болезненна, но не опасна, — успокоил его Келлер. — Еще полдюйма влево, и маршал стал бы первым кандидатом на Бут-Хилл. Ему повезло.

Мэр облегченно вздохнул и опустился на стул.

— Никогда в жизни так не бегал, — сообщил он, вытирая платком пот со лба. — В следующий раз, когда в вас будут стрелять, маршал, постарайтесь, чтобы это было поближе к моей лавке. Как это случилось?

— Он устроился на карнизе за моим окном и едва я открыл дверь, выстрелил. Это все, что я помню. Когда очнулся, док уже перевязывал меня.

— Значит, вы видели, кто это был?

— Видел, — мрачно буркнул Вэрни. — Это был Эл Дельвеччо.

Эйб Феллоуз выругался и вылетел из комнаты.

Мэр с улыбкой посмотрел ему вслед.

— Похоже, сейчас Дельвеччо придется туго.

Вэрни осторожно кивнул.

— Эйба трудно разозлить, но если это кому удастся, то ему не позавидуешь.

К полудню Вэрни добрался до своего офиса. И хотя время от времени он морщился от боли, тем не менее чувствовал себя более-менее здоровым и полным энергии.

Коллинз оказался на месте, но Феллоуза не было уже несколько часов.

— Он пронесся по городу, как торнадо, — рассказывал Билл. — Похоже, ему что-то удалось узнать. Часа три назад он уехал из города. Да не беспокойтесь, маршал, Эйб умеет постоять за себя.

— Я знаю, но лучше бы он взял кого-нибудь с собой.

— Я послал за ним следом индейца Уайта Физера — он отличный следопыт — и еще двоих наших людей. Физер знает здесь каждую щель, и они обязательно догонят Эйба, разве что он воспользуется крыльями.

— Он, кстати, почти летел, когда выскочил из моей комнаты, — слегка улыбнулся Вэрни.

— Это потому, что Эйб никогда не жаловал Дельвеччо. Тот время от времени подначивал его, но Эйба ведь трудно завести. А сегодня Элу, похоже, это удалось. Пусть теперь пеняет на себя.

Коллинз вдруг умолк, глядя в окно. Вэрни оглянулся и подошел к открытой двери. Несколько всадников с Джимом Прайсом во главе медленно ехали по улице. Вид у них был усталый и разочарованный. Прайс махнул им рукой, чтобы они ехали по домам, а сам спешился у крыльца, где ожидал его Вэрни.

— Ничего не вышло, — сказал он устало. — По-моему, они специально гоняли нас по горам, а сами посмеивались.

Вэрни положил ему руку на плечо.

— Ничего, Джим, придет и наше время.

Они зашли в офис, и Прайс сразу опустился на стул.

— Если бы ты не приказал вернуться, я остался бы там еще, — упрямо сказал он.

— Да брось, Джим. Тебя никто не винит за то, что они освободили арестованных. Даже если бы я был в городе, это ничего бы не изменило.

— Мне еще нужно разобраться с Джейком Россом, — мрачно проговорил Прайс. — Это он позволил затеять драку у себя в салуне и наверняка знал, зачем это сделано.

— Это уже невозможно, Джим. Я закрыл его салун, а Джейка выслал в Дэнвер. По-моему, он продал дело одному из своих барменов.

— А как там Мэхэм? Ты догнал его?

Вэрни коротко рассказал ему, что произошло.

— Док подлечил ему плечо, а я посадил его на лошадь и вывез из города. — Дальше — не наша забота.

— Что это у тебя с головой? Я видно и вправду устал, если не сразу заметил.

— Эл Дельвеччо стрелял в меня сегодня утром. Ничего страшного. Эйб уже идет за ним.

— Дельвеччо? Злопамятный сукин сын. Люди его типа ничего не прощают.

— Вчера я как следует отделал его в «Силвер Бридл», но, вероятно, надо было просто пристрелить его и таким образом избавить себя от неприятностей.

Вэрни поднял Прайса на ноги.

— Вот что, Джим. Давай-ка мотай отсюда и хорошенько выспись. Завтра днем я буду ждать тебя.

Прайс не стал спорить и вышел.

Маршал сел было за стол, но в это время в дверях показалась массивная фигура Тима Датча.

— Я думаю, Вэрни, вам интересно будет узнать, что дневным дилижансом в город приехал Фрэнк Феннер и, не заходя в отель, направился прямиком в земельную контору Гэйнса.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Фрэнк Феннер стоял у настенной карты в домашнем кабинете Гэйнса. Он был явно доволен его деятельностью во время своего отсутствия.

— Значит, ты говоришь, купил четырнадцать заявок на Ласт Ган Ридж. Остается восемь. Четыре из них принадлежат Датчу. Что-нибудь с ним получается?

Гэйнс отрицательно покачал головой.

— Может, и получилось бы, но он узнал, что я скупаю другие заявки в этом районе. Человек он упрямый и подозрительный. Если решил, что не продаст — значит, не продаст.

Феннер бросил на стол свернутый лист бумаги.

— Я так и думал, что с ним будут проблемы. Это купчая на его участки, уже с подписью, но без даты. Только специалист может определить, что подпись подделана.

Гэйнс выглядел обеспокоенным.

— Эта купчая — просто бумажка, пока жив Датч.

Феннер улыбнулся.

— Согласен. Но выход напрашивается сам собой, не так ли? Надеюсь, ты что-нибудь придумаешь.

Гэйнс вытащил из ящика стола еще две купчие.

— С этими пришлось повозиться, но Макфанни… э-э… ну, скажем, уговорил владельцев подписать. Это были Миллер и Купер.

— Смотри, чтобы все хотя бы выглядело законно, — предупредил Феннер. — Нам не нужны неприятности.

— Заходил Вэрни и хотел проверить журнал регистрации последних сделок. Не знаю, до чего он уже докопался, но он очень опасен. Если что-то разнюхает, то испортит нам все дело.

— Это будет печальный день, Джон, особенно для тебя, — спокойно сказал Феннер. — Я ведь уже давал тебе указания относительно маршала Вэрни.

— Мы пытались, Фрэнк, и продолжаем работать над этим, — оправдывался Гэйнс. — Сегодня утром некто Дельвеччо стрелял в маршала, но только легко ранил его.

— И все из-за Дэна Мэйсона, — вздохнул Феннер. — Если бы он тогда убил того, кого нужно!

— Макфанни сегодня ночью придет с Мэйсоном. Ты будешь присутствовать?

— Еще чего не хватало, — отмахнулся Феннер. — Купчую на ранчо «Лэйзи Эм» я оставляю тебе, а как заставить Мэйсона подписать ее, это уж твоя забота. После этого ты знаешь, как с ним поступить.

Гэйнс кивнул.

— И еще, Фрэнк. Вэрни вернется, чтобы просмотреть мой журнал…

— Пусть смотрит. Он ведь знает, что ты не имеешь права утаивать информацию. Если не предъявишь ему нужные сведения, он станет еще подозрительнее. В общем, если начнет задавать вопросы, ты сам знаешь, как нужно отвечать. Но над тем, как его убрать, подумай серьезно.

— Не знаю, что он уже раскопал, но имена Миллера и Купера в журнале сразу наведут его на след.

— След чего? Сделки законны и официально зарегистрированы.

В дверь кабинета постучали.

— Мистер Гэйнс, — раздался тихий голос клерка. — Пришел маршал Вэрни. Интересуется заявками на Ласт Ган Ридж. Я сказал, что ничего не знаю.

Гэйнс торопливо схватил регистрационный журнал и, приоткрыв дверь, отдал его клерку.

— Скажи маршалу, что я скоро буду.

Он закрыл дверь и повернулся к Феннеру.

— Фрэнк, тебе лучше уйти.

Феннер молча вышел через черный ход.

Когда Гэйнс, сияя улыбкой, появился в офисе, Вэрни уже пролистал журнал.

— Добрый день, маршал. Надеюсь, у нас все в порядке?

— Вы знаете этих людей? — спросил Вэрни, подавая Гэйнсу листок с именами. Он не зря просидел над журналом. Четырнадцать заявок на Ласт Ган Ридж было продано за последние две недели, Кэш выписал имена новых владельцев на листок, который сейчас и вручил Гэйнсу.

Тот пожал плечами.

— Большинство знаю, но только как их агент.

— Как вы объясняете такой неожиданный интерес к Ласт Ган Ридж? Ведь этот район считается бесперспективным.

— Это меня не касается, — сухо ответил Гэйнс. — Если человек говорит мне, что хочет что-то купить, то я не спрашиваю зачем. Мое дело зарегистрировать акт купли-продажи в журнале.

— А ваше личное мнение? — настаивал Вэрни.

— Я этим не интересуюсь, маршал. Если я буду раздумывать над мотивами каждой покупки, то у меня не останется времени для работы.

— И вам совершенно не интересно, почему вдруг такой спрос на район Ласт Ган Ридж?

— Абсолютно, — в голосе Гэйнса сквозило раздражение.

— Вот как? А зачем же вам понадобились заявки Тима Датча?

— Я просто предполагал повыгоднее их продать.

— А заявка Эйба Феллоуза? В журнале не зафиксировано, что вы ее владелец.

— В этом случае я был просто агентом.

— Похоже, у вас на все есть ответ, если, конечно, вы говорите правду.

— Зачем мне обманывать вас, маршал?

— Ладно, Гэйнс, — поднялся Вэрни. — И еще одно, прежде чем я уйду. Тим Датч сказал мне, что не собирается продавать свои заявки ни за какие деньги.

— Что ж, это его право, — ответил Гэйнс как можно спокойнее, но когда маршал ушел, он яростно заскрипел зубами.

В лавке Датча Вэрни застал только Мэри, которая пыталась навести порядок в хаосе, царившем на складе. Увидев маршала, она тепло улыбнулась ему.

— Сегодня погуляем? — спросил Вэрни, взяв ее за руку.

— Не получится, — с сожалением ответила она. — Отец неважно себя чувствует. Может, лучше завтра, Клинт?

Кэш вздрогнул, когда она назвала его именем брата, но он не мог сказать ей правду, во всяком случае, пока.

Девушка дотронулась до его повязки на голове.

— Болит?

— Когда ты рядом, то нет.

Она счастливо засмеялась и коснулась его губ кончиками пальцев.

— О Дельвеччо ничего не слышно?

— Пока ничего.

— Зачем он стрелял в тебя?

Вэрни пожал плечами.

— А зачем люди убивают друг друга? Ненависть, деньги, жадность, да мало ли причин. Достаточно и одной.

В дверь протиснулся Тим Датч.

— Ну, как себя чувствуете, маршал?

— Нормально, — коротко ответил Вэрни. — У меня тут список имен, я хотел бы, чтобы вы на них взглянули.

Датч пробежал глазами листок.

— Никого не знаю. Что это за люди?

— Новые владельцы четырнадцати участков на Ласт Ган Ридж.

— Что?

— Да-да. Я выписал их из книги регистрации в земельной конторе.

Мэр снова просмотрел список.

— Ни одного знакомого имени.

— Думаю, что этих людей и не существует. Скорее всего, это вымышленные имена, скрывающие настоящих владельцев.

— И кто же они, эти настоящие владельцы?

— Кто знает? Может, это Феннер, а может и сам Гэйнс.

— Эй! Есть кто-нибудь в этом сарае?! — раздался грубый голос из лавки.

— Одну минуту! — крикнула в ответ Мэри. — Уже иду!

— Поживее, женщина! — зарычал голос. — Когда приходит Эд Кэйси, его нужно обслуживать быстро.

Узнав голос гориллоподобного старателя, с которым он уже имел дело несколько дней назад, Вэрни не торопясь прошел через склад в лавку.

— Мешок бобов и вяленого мяса, — гремел между тем Кэйси. — И шевелись, женщина, не то я хорошенько отшлепаю тебя!

Увидев Вэрни, он ухмыльнулся и потер челюсти.

— Не знал, что ты здесь, маршал, — извиняющим голосом сказал он. — А я тут решил было немного пошутить…

Вэрни, сощурившись, взглянул на него, но промолчал.

— Насчет нашей… э-э… размолвки… без обид, ладно, маршал? — Кэйси шагнул вперед и протянул руку.

— Без обид, — согласился Вэрни, но не проявил ни малейшего желания пожать протянутую руку.

Кэйси медленно опустил руку, глаза его потемнели.

— Не обижайся, Кэйси, — сказал маршал — Но я уж лучше буду держаться подальше от этих лопат, которые ты называешь руками.

Здоровяк ухмыльнулся.

— Не беспокойся, маршал. Я уже получил урок, — он оглянулся и, убедившись, что рядом никого нет, заговорил снова: — Я у тебя в долгу, маршал. Ты ведь мог тогда убить меня. Так вот, ходят слухи, что кто-то готов заплатить тысячу долларов за то, чтобы тебя убрали.

Вэрни не успел ответить. Подошла Мэри, и Эд Кэйси, как ни в чем не бывало, принялся перечислять, что ему нужно.

Рассчитавшись со старателем, Мэри подошла к маршалу.

— Что случилось, Клинт? Я видела, как Кэйси о чем-то говорил с тобой.

— Ничего, все в порядке, — спокойно ответил Вэрни.

Мэри улыбнулась, но улыбка вышла невеселой.

— Это значит, что ты мне не скажешь. Будь осторожен, Клинт, пожалуйста, ради меня.

Судья Тинсли сидел за книгой у себя дома, когда в дверь постучали. Он открыл и замер от удивления. На пороге стоял Вэрни.

— Входите, маршал. Вот уж кого не ждал.

Вэрни вошел, дождался, пока судья сядет, и только тогда заговорил,

— Тинсли, мы не очень ладили с тех пор, как я появился в Криде. Может, мы оба виноваты, но что было, то прошло. Давайте начнем заново и попробуем работать вместе.

По лицу Тинсли было видно, что эти слова ему приятны.

— Благодарю вас, маршал. Очень рад, что вы готовы забыть ошибки, которые я допустил. Хотелось бы надеяться, что и остальные жители Крида будут столь же великодушны.

— Думаю, им не стоит знать всех подробностей, судья. Каждый в жизни может споткнуться, но это не значит, что ему должны об этом постоянно напоминать.

Вэрни взял стул и сел напротив Тинсли. Потом обстоятельно, не упуская даже мелочей, шаг за шагом изложил все события последних дней и свои соображения на этот счет.

Выслушав его, судья несколько минут сидел молча.

— Пожалуй, вы действительно раскопали серьезную проблему, маршал, — задумчиво признал он наконец. — Готов помочь вам, но, к сожалению, как и вы, могу только строить догадки. Итак, что мы имеем. Ласт Ган Ридж представляет для кого-то огромный интерес, а у нас это значит — серебро, очень много серебра. И второе: Джон Гэйнс заинтересован в этом деле лично, а не в качестве агента, как пытается убедить нас. Думаю, что стоит за всем этим Феннер. Судя по тому, что Гэйнс встречается с Симом Макфанни, можно почти с полной уверенностью утверждать, что Мэйсон со своими людьми тоже в этом деле. К сожалению, доказательств у нас нет, но я думаю, мы не ошибемся, если предположим, что именно Макфанни избил Миллера и Купера, чтобы заставить их продать свои заявки. Но оба, разумеется, откажутся подтвердить это, иначе Макфанни может их просто прикончить. Как только мы поговорим, я пойду в земельную контору и выясню, у кого из старателей еще остались заявки на Ласт Ган Ридж. Причем, я не буду скрывать от Гэйнса, что собираю сведения для маршала. Вряд ли это остановит насилие, но он поймет намек и, по крайней мере, будет действовать не так нагло.

Вэрни согласно кивнул и поинтересовался, есть ли в городе дом с большим подвалом.

— Есть, — после некоторого раздумья ответил судья. — Но это церковь.

— К кому мне обратиться за разрешением использовать его?

— Ко мне, — улыбнулся судья. — И вы его уже получили.

— Вам лучше сначала выслушать, зачем он мне понадобился. Кто-то объявил награду в тысячу долларов за мою голову, и я решил, что пора хорошенько прижать всю эту свору.

— Полностью разделяю ваше мнение, можете рассчитывать на мою поддержку, — сказал судья.

Еще около часу они обсуждали детали и договаривались о совместных действиях. Потом Вэрни попрощался и вернулся к себе в офис, где его уже ждал Эйб Феллоуз.

— Я упустил его, маршал, — виновато сказал он. — Шел по следу его лошади, но след затерялся. Похоже, он встретил десять-двенадцать других всадников, и я повернул назад. Боялся наскочить на засаду.

— Наверное, люди Мэйсона с «Лэйзи Эм». Хорошо, что ты вернулся, Эйб. У нас тут намечается солидная работенка, — он подозвал Билла Коллинза и посвятил обоих помощников в свой план. — Сейчас мы возьмем всех людей, разобьемся на пары и будем до утра патрулировать город. Арестовывайте всех, кто нарушает порядок, кого считаете подозрительным и даже тех, кто просто косо посмотрит на вас. Всех запирать в подвале церкви. Пресекать малейшие попытки сопротивления. Если кому-то из них достанется пару раз по шее, я не стану упрекать вас. Утром судья Тинсли приговорит их к штрафу за нарушение общественного порядка или за сопротивление властям. Завтра вечером мы начнем все снова и так до тех пор, пока все бандиты и жулики не поймут, что в Криде им делать нечего.

Уже к полуночи подвал церкви был полон, а маршал и его помощники все продолжали доставлять новых арестованных.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В большой конюшне «Голден-отеля» царил полумрак. Вэрни и Прайс безмолвно стояли у стены и смотрели на Дэна Мэйсона. Тот не подозревал об их присутствии, да это и не имело значения. Мэйсон был мертв. Тело его покачивалось на веревке, перекинутой через потолочную балку.

Вэрни кивнул Прайсу, и тот перерезал веревку. Вдвоем они опустили мертвеца на землю. Прайс осмотрел тело Мэйсона и поднялся.

— Скверное дело. Его ударили ножом в спину и потом повесили еще живого. Он все равно умер бы от ножевой раны, но кто-то решил не рисковать.

— Сим Макфанни, — уверенно сказал подошедший Билл Коллинз. — Он всегда хвастал, что здорово управляется с ножом.

— Но почему Мэйсон? — спросил Прайс. — Почему именно здесь, в конюшне?

— Должно быть, они слышали, как ты обещал Мэйсону повесить его здесь же, — предположил Коллинз. — Помнишь, когда ты привел его сюда и показал тело Джо Брэндона? Они просто издеваются над нами.

— Но какой был смысл освобождать Мэйсона из тюрьмы, чтобы потом его повесить?

— Значит, им что-то было нужно от него, — задумчиво проговорил Вэрни. — И настолько важное, что они освободили его, а потом убили, чтобы не проговорился.

Прайс поинтересовался у Коллинза, есть ли у Мэйсона родственники, которые унаследуют «Лэйзи Эм».

— Дэн никогда не говорил о своей семье, — ответил Билл. — Вряд ли у него кто-то есть.

Вэрни вынул из кармана часы и щелкнул крышкой.

— Начало десятого. Билл, сходи к директору банка Джонсону. Пусть посмотрит в бумагах Мэйсона, кому теперь принадлежит «Лэйзи Эм». Я буду ждать тебя в офисе.

Когда Коллинз ушел, маршал достал из кармана свернутый лист бумаги и протянул Прайсу.

— Думаю, Джим, это нам больше не понадобится,

— А что это?

— Показания одного из людей Мэйсона, застреленного Коллинзом в ночь, когда повесили Джо Брэндона.

Прайс прочел бумагу и присвистнул.

— Похоже, Мэйсону все равно было не избежать петли, — сказал он, возвращая бумагу Вэрни. — Значит, это по его приказу убили Брэндона.

Приказав убрать тело повешенного, Вэрни в сопровождении Прайса отправился к себе в офис.

— Дня два назад, Джим, — рассказывал он, пока они шли по улице, — мы говорили с Датчем о Гэйнсе и Мэйсоне. Мэр считает, что их могло связывать то, что Ласт Ган Ридж заканчивается во владениях Мэйсона.

— Опять Ласт Ган Ридж! Похоже, все замешано на этом.

— Коллинз хорошо знает местность, и днем мы с ним съездим туда, а ты пока присмотришь за порядком в городе.

— Может, заодно заедете на ранчо «Секл Бэлл» и навестите вдову Брэндона?

— Хорошая идея, особенно если миссис Брэнден так красива, как ты рассказывал. Ты вот что, не забудь сегодня вечером опять выслать патрули. Сколько человек мы арестовали прошлой ночью?

— Сто пятьдесят семь, — ухмыльнулся Прайс. — Боюсь, им было тесновато в подвале церкви. Но сегодня будет гораздо меньше. Они наверняка забьются в норы. Хочешь пари?

— Идет. Надеюсь, ты выиграешь. Это будет значить, что они начали понимать, что к чему.

— Интересно получается, — размышлял вслух Прайс. — Они боятся того, кого уже нет в живых. Ведь все думают, что это Клинт Вэрни наводит порядок в городе, а большинство знают репутацию твоего брата и многих это останавливает.

— Не знаю, Джим, как бы действовал на нашем месте Клинт, но по-моему, мы делаем все, что в наших силах.

Едва они вошли в офис, как появился запыхавшийся Коллинз.

— Думаю, вам не понравится то, что я узнал, маршал. Сегодня утром некто Фрэнк Феннер открыл счет в нашем банке и предъявил управляющему банком купчую на ранчо «Лэйзи Эм» со всеми потрохами. Купчая подписана Мэйсоном за день до ареста.

— А Джонсон уверен, что это подпись Мэйсона?

— Без сомнения. Говорит, что видел десятки документов, подписанных Мэйсоном, и на купчей стоит та же подпись.

— Теперь понятно, зачем они освободили Мэйсона и зачем убили его, -заметил Прайс.

Вэрни и Коллинз молчаливо согласились, и все трое отправились к церкви, где судья Тинсли вершил правосудие.

Тот вовсе не утруждал себя долгим судебным разбирательством. Он просто открыл двери подвала и встал у входа.

— Кто из вас признает себя виновным? — громко спросил он.

Человек пятнадцать подняли руки.

— Большинство, — не моргнув глазом, объявил судья. — Все приговариваются к штрафу в пятьдесят долларов за нарушение общественного порядка, и если еще раз попадетесь, я удвою штраф. Платите и убирайтесь отсюда. Заседание суда окончено.

Увидев маршала, судья подошел к нему.

— Городская казна сегодня изрядно пополнится.

— Завтра вам придется повторить все сначала, — предупредил Вэрни.

— С удовольствием. Да, маршал, вы просили узнать, у кого еще есть заявки на Ласт Ган Ридж. Я выписал имена, — судья протянул Вэрни листок бумаги. — Они редко бывают в городе, поэтому Гэйнс до них еще не добрался. Ба! Смотрите — Тим Датч и Фрэнк Голден!

Мэр и Фрэнк Голден, хозяин «Голден-отеля», что-то горячо обсуждая, шли к ним. Вид у них был озабоченный.

— Доброе утро, Сэм, здравствуйте, маршал! — поздоровался Датч. — Слышал, вы крепко взялись за дело. Владельцы салунов и отелей уже жалуются мне. Вот мистер Голден, например.

— Это возмутительно! — горячо заговорил Голден. — Я удивлен, Сэм, что ты поддержал эту авантюру. Маршал, вы что, хотите, чтобы мы разорились?

— Ну-ну, Фрэнк, — примирительно прогудел мэр. — Думаю, мы все знаем, зачем маршал это делает.

— И все потому, что кто-то наплел насчет награды за его голову? — не успокаивался Голден. — Между прочим, прошлой ночью я не заработал даже на жалование обслуживающему персоналу. И не только я. Все владельцы салунов, баров и отелей возмущены

— Ты уже сто раз говорил это, — с раздражением ответил Датч. — Я не глухой. Но должен же был маршал принять меры, чтобы обеспечить свою безопасность? И, кстати, нашу с тобой тоже.

— Значит, вы считаете, что вся эта история с наградой за мою голову просто шутка? — поинтересовался Вэрни.

— Ну конечно! — повернулся к нему Голден. — Зачем кому-то желать вашей смерти? Да еще за такие деньги?

— Есть кое-какие детали, которых ты не знаешь, Фрэнк, — вмешался судья. — Я уверен, что это далеко не шутки.

— Я тоже, — поддержал его мэр. — В любом случае, пора навести порядок в городе.

— За наш счет, разумеется, — ядовито парировал Голден. — Ты что, Тим, хочешь чтобы город опустел? Чтобы стал таким же призраком, как и десятки других обезлюдевших городов?

— Я кое-что скажу тебе, Фрэнк, но вряд ли тебе понравятся мои слова, — снова заговорил Тинсли. — Ты все твердишь о прибылях, но ни слова не сказал, во что обходятся ваши прибыли другим людям. Несколько дней назад маршала чуть не убили и, между прочим, в твоем отеле. Еще раньше, и опять-таки в твоем отеле, кучка негодяев повесила Джо Брэндона, честного и порядочного человека. Сегодня утром там же, в твоей конюшне, убили человека. А может вспомнишь, как два года назад у тебя, в твоем обожаемом отеле, прямо в номерах были убиты несколько человек? Причем двое из них совсем молоденькие учительницы. И никого за это не арестовали и не судили. Зато ты, Фрэнк, продолжал получать хорошую прибыль. Тебя ведь это не трогает. Мы с мэром уже не раз обсуждали то, как ты ведешь свои дела. С моей точки зрения, маршал вполне мог бы закрыть твой отель за все, что там творится. И ты будешь удивлен, сколько сторонников найдется у него в городе, если он это сделает.

Голден побагровел.

— Мой отель ничуть не хуже других в этом городе.

— Возможно, — согласился мэр. — Но дело маршала навести порядок, а не заботиться о твоих прибылях.

— Тем не менее, я думаю, что вся эта суета ни к чему, — настаивал Голден. — И потом, как представитель закона маршал всегда рискует. За это ему платят.

— Вэрни уже доказал, что не избегает риска, — резко ответил мэр. — И его право защищаться так, как он считает нужным, если кто-то пытается убить его.

— Но страдают от этого не его враги, а бизнесмены, — пробурчал Голден.

— Хватит, — отрезал Датч. — Я согласен с судьей. Маршал действует законно, и не вижу причин его останавливать.

— Я могу обратиться и к другим людям, — медленно проговорил Голден.

Мэр пожал плечами.

— Это твое дело, Фрэнк. Все равно наши слова для тебя пустой звук.

Голден резко повернулся и пошел прочь.

— Ничего, поостынет и образумится, — сказал мэр.

— Не думаю, — ответил Вэрни. — Таких, как он мало трогает жизнь и смерть окружающих.

До своего отъезда Вэрни успел зайти в лавку Датча повидать Мэри. Датч был у себя в кабинете, поэтому Вэрни подошел к девушке и поцеловал ее. Она обняла его за шею и прижалась к нему.

— Сегодня, наверное, не получится погулять, — с сожалением сказал Вэрни. — Мы с Биллом едем на Ласт Ган Ридж, а потом на ранчо Брэндона. Надо проведать его вдову.

— Она славная девушка, — кивнула Мэри. — Джо часто привозил ее в город.

Вэрни еще раз поцеловал ее и вышел из лавки.

Несколько минут спустя они с Коллинзом уже выезжали из города.

Билл хорошо знал окрестности.

— Когда я был старателем, — рассказывал он, — то облазил здесь каждый уголок, правда, все без толку.

— А на Ласт Ган Ридж ты пробовал искать? — спросил Вэрни.

— На самом хребте не пробовал, мне казалось, что там вряд ли что-то может быть.

— Как выглядит хребет?

— Он невысокий, с милю длиной. Около трети его лежит в окрестностях ранчо «Лэйзи Эм». В общем, ничего особенного. Да вот он уже виден.

Они остановили лошадей, и Вэрни осмотрел окрестности и сам хребет. Он действительно был самый обычный. Конечно, Кэш мало что понимал в старательском деле, но в данном случае был полностью согласен с Коллинзом. Кому бы пришло в голову искать серебро в столь неподходящем месте. В центре хребта была небольшая возвышенность, очень удобная для того, чтобы устроить стоянку. Ее, видимо, нередко для этого и использовали. Коллинз сказал, что там даже валуны расположены полукругом.

— Участки Тима Датча лежат на этой возвышенности и вокруг нее. По моему, он хотел поставить там дом. Место красивое, что и говорить.

Чтобы добраться до хребта, им пришлось ехать по склонам холмов, покрытым жесткой, высохшей от жары высокой травой. Холмы и сам хребет густо поросли соснами и дубами.

Добравшись до валунов на возвышенности, Вэрни и Коллинз сошли с лошадей, чтобы напоить их и напиться самим из родника со свежей ледяной водой, бившего из-под камней.

Напившись, Кэш встал, и тут же в огромный камень за его спиной с визгом ударила пуля, следом донесся звук выстрела. Не сговариваясь, Вэрни и Коллинз мгновенно укрылись за камнями.

— Несколько всадников там внизу между деревьев, — сказал маршал, оглядываясь, и вернул револьвер в кобуру. — Без винтовок на таком расстоянии нам делать нечего.

Беспорядочная стрельба снизу продолжалась, но было ясно, что стреляют наугад, в надежде случайно попасть в цель.

— Атаковать оттуда не будут, — уверенно проговорил Вэрни. -Иначе им придется ярдов двести бежать по открытому пространству, не говоря уже о том, чтобы карабкаться по этим камням.

— Наверняка, это люди с «Лэйзи Эм», — отозвался Коллинз.

— Может быть. Но они поторопились. Если бы подождали, пока мы двинемся обратно, то перестреляли бы нас, как уток.

Коллинз осторожно подполз к лошадям и вернулся с «винчестерами».

— Не мешает и мне немного пострелять, — ухмыльнулся он, устраиваясь поудобнее. — Когда стемнеет, у нас не будет проблемы как выбраться отсюда.

Вэрни положил ствол «винчестера» на камень.

— Видишь поляну у большого дуба? — спросил он у Коллинза. — Они где-то там.

Оба «винчестера» рявкнули почти одновременно, и секундой позже снизу донеслось испуганное ржание.

— Низковато взяли, — заметил маршал. — Зацепили лошадь.

Еще около часа продолжалась ленивая перестрелка, пока Вэрни вдруг не заметил, что в последние несколько минут противник не отвечает на выстрелы. Поднявшись, он осмотрелся и указал Коллинзу на группу всадников, которые были уже на дальнем конце хребта.

— Кстати, Билл, откуда такое странное название у этого места? — спросил маршал, пряча «винчестер» в седельную сумку. — Хребет Последнего Ружья.

Коллинз рассмеялся.

— Это интересная история, не знаю, правда, насколько она достоверна. Местные старожилы рассказывают, что еще до того, как появился наш город, человек двадцать охотников спустились с гор в эти края. Это были суровые и отчаянные люди, которые не боялись ничего на свете. Каждый из них, не задумываясь, вступил бы в бой с сотней индейцев, которых здесь было предостаточно.

Так вот, эти охотники разбили лагерь как раз здесь, на этих камнях, и однажды утром обнаружили, что окружены целой армией индейцев из племени юта в боевой раскраске. Говорят, у индейцев было до тысячи воинов, и битва продолжалась больше недели. Охотники дрались как бешеные, но с каждым днем их становилось все меньше. И наконец настал день, когда остался в живых последний охотник, огромный, бородатый, свирепый, как лев. Когда его товарищ упал со стрелой в спине, он вскочил на валун, поднял свое ружье, и его голос, грозный, как рев гризли, услышали все:

— Эй, вы, краснокожие дьяволы! Вот последнее ружье, которое еще стреляет! Идите и возьмите его, если сможете!

И, как рассказывают, он держался еще два дня, убил больше сорока воинов, прежде чем его изрезали ножами в рукопашной схватке. Старики клянутся, что индейцы потеряли около трехсот человек за две недели, пытаясь овладеть этим хребтом. Они победили, но были так поражены силой и свирепостью белых охотников, что предание о них передавалось из уст в уста, из рода в род, пока не достигло поселений белых, и те, кто позже пришел сюда, чтобы основать город, назвали этот хребет в память о легендарной битве.

— Ну, что ж, — улыбнулся маршал. — Судя по тому, что я слышал о горных охотниках, это вполне может быть правдой.

— Смотрите! — Коллинз вдруг нагнулся и указал на едва заметные ямки, тщательно укрытые травой и листьями. — А вон там еще!

Вэрни внимательно осмотрел их,

— Одно Ясно, Билл. Здесь поработали геологи. Совсем недавно. И то, что они нашли здесь, позарез нужно Гэйнсу и еще кое-кому.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Джон Гэйнс вошел в номер отеля, аккуратно закрыл за собой дверь и уселся на стул напротив Фрэнка Феннера, который молча ждал, пока он устроится.

— Ты хотел поговорить со мной, Фрэнк?

— Да, Джон. Больше медлить нельзя. Четыре заявки, принадлежащие старателям, которые уже несколько месяцев не появляются в Криде, должны стать нашими. Если кто-то из них объявится, тогда и подумаем, что делать, а пока подготовь нужные бумаги.

— А участки Тима Датча?

— Купчая готова, и подпись Датча имеется, так в чем же дело?

— Я уже объяснял тебе, Фрэнк, но повторяю еще раз. Вэрни предупредил меня, что заявки Датча не продаются. Но на самом деле, он хотел сказать, что если что-нибудь случится с Датчем…

— Откуда ты знаешь, что именно он хотел сказать! — раздраженно перебил Феннер. — Как он сможет что-то доказать? У нас купчая с подписью, а у него будет только слово мертвеца, не хотевшего продавать заявки.

— Не забывай, что ты не у себя в Дэнвере, Фрэнк, — в голосе Гэйнса тоже послышалось раздражение. — Это Крид, и хозяин здесь Вэрни. Если Тим Датч умрет, и его заявки перейдут к кому-то через мою контору, то Вэрни не станет искать доказательств. Он просто пристрелит меня.

— Ну, не преувеличивай, Джон. И вообще, если бы ты раньше убрал Вэрни, как я советовал, то сейчас бы не было никаких проблем.

— Мы пытались, и ты это знаешь. Но с таким человеком очень сложно иметь дело. Он опасен, как гремучая змея. Тебя не удивляет, что никто еще не попытался убить его с тех пор, как мы объявили награду? А ведь здесь полно подонков, которые за доллар мать родную зарежут, но они прячутся по углам, словно крысы, когда видят Вэрни или его помощников. Подонков здесь сотни, но никто еще не рискнул заработать таким способом тысячу долларов. Пять человек, самых крутых, оседлали лошадей и смылись из города через десять минут после того, как их освободили из подвала церкви. Знаешь почему? Джим Смит пообещал пристрелить всех пятерых, если с маршалом что-нибудь случится. Я даже не знаю, кого они боятся больше — Вэрни или Смита. Во всяком случае, эти пятеро, между прочим — главари небольших банд, не задержались даже, чтобы позавтракать или пропустить стаканчик.

Феннер медленно покачал головой.

— Не могу поверить, что все так боятся маршала.

— Все знают его репутацию, и каждый хорошенько подумает, прежде чем связываться. И потом, у него трое постоянных помощников и десять временных.

— Четырнадцать человек против двух сотен. Неужели все здесь так трусливы?

— Можешь попробовать сам, — огрызнулся, потеряв терпение, Гэйнс. — У тебя ведь есть револьвер.

Феннер снова покачал головой.

— Я еще не выжил из ума и прекрасно понимаю, что не мне тягаться с Вэрни в стрельбе, — он на несколько секунд задумался и продолжал: — А если Датч умрет своей смертью или с ним произойдет несчастный случай, будет ли нам легче купить заявки у его дочери?

— Если никто ничего не заподозрит, то думаю, что с Мэри я быстро договорюсь.

— Тогда предположим, что мэр решит совершить небольшую прогулку поздно вечером, и лошадь сбросит его с седла. Он упадет и ударится головой о камень. Датч — крупный мужчина и запросто может сломать себе шею при таком падении.

— Согласен, но что я должен делать?

— Тебе нужно только уговорить мэра прогуляться. А уж потом вряд ли кто сможет определить, ударили человека камнем или он упал и ударился о камень.

— Пожалуй, ты прав, Фрэнк. Другого выхода нет, — согласился Гэйнс.

Феннер поднялся с места, подошел к столу и налил два стакана виски.

— Мы на пороге огромного богатства, Джон. Давай выпьем за наш успех.

Гэйнс поднял свой стакан.

— Только не забудь, Фрэнк, что я твой партнер, а не наемник, которого следует убрать, когда его услуги станут не нужны.

Феннер рассмеялся.

— Не беспокойтесь, Джон, не забуду.

— А я и не беспокоюсь, Фрэнк. Я знаю, что ты уже решил, каким образом избавиться от меня, поэтому принял кое-какие меры предосторожности… Последние несколько недель я вел дневник, где записывал все, что мы делали и, в частности, твою роль во всем этом. Для убедительности добавил и парочку фактов из твоих прошлых делишек. Само собой, что все это не понадобится, если только я вдруг не умру — пусть даже самой естественной смертью.

Феннер помрачнел, но тут же рассмеялся.

— Ты еще умнее и осторожнее, чем я предполагал, Джон. Ну что ж, придется заботиться о твоем здоровье.

— Хорошо, что мы понимаем друг друга, — заметил Гэйнс, поднявшись. — Спокойной ночи, Фрэнк.

Было уже далеко за полдень, когда Вэрни и Коллинз добрались до ранчо «Секл Бэлл». Маршал был удивлен порядком и чистотой, царившими на ранчо.

Привязав лошадей к перилам веранды, они подошли к двери и постучали. Им открыла молодая красивая девушка.

— Добрый день, джентльмены, — поздоровалась она.

Вэрни снял шляпу.

— Я маршал Вэрни из Крида, а это мой помощник Билл Коллинз. Мы хотели бы поговорить с вами, миссис Брэндон.

— Заходите, — после некоторого колебания пригласила девушка.

Они вошли в большую гостиную.

— Стойте, где стоите, и без глупостей, — раздался голос из-за двери, и в комнату шагнул Сим Макфанни.

Вэрни взглянул на него, потом на девушку и понял, что она ничего не могла сделать, чтобы предупредить их.

— Что ты здесь делаешь, Макфанни? — резко спросил он.

Тот зловеще ухмыльнулся.

— Ты же видишь эту девушку, маршал, зачем же спрашивать. Такую конфетку не часто встретишь в наших краях. А теперь, джентльмены, отстегните свои револьверные ремни и бросьте их на пол. Живо, или я пристрелю девчонку.

Вэрни и Коллинз даже не пошевелились.

— Я не шучу, маршал, — Макфанни взвел курок револьвера. — Она первая получит пулю.

Вэрни покачал головой.

— Я знаю, что ты не шутишь, Макфанни, но мы этого не сделаем, приятель. В шахматах это называется пат.

— Чего? — не понял бандит.

— Если мы снимем ремни, то ты тут же перестреляешь нас. Но с другой стороны, если мы не сделаем этого, ты не будешь стрелять, потому что один из нас все равно убьет тебя. Так что ты жив, пока не надумаешь выстрелить. И я думаю, ты не сделаешь этого. Крысы вроде тебя, всегда боятся смерти.

Макфанни побагровел от гнева.

— Ты забываешь, маршал, что «кольт» у меня в руке, а ваши еще в кобурах. Я могу убить всех троих прежде чем кто-то из вас успеет вынуть револьвер.

— Если бы ты действительно так думал, то мы бы уже были мертвы, — сухо ответил Вэрни. — Ты умрешь через секунду после первого выстрела, и ты это знаешь. Миссис Брэндон, почему вы одни? Где ваши люди?

— Все на работе. Управляющий оставил одного, но Макфанни убил его.

Вэрни ни на секунду не спускал глаз с Макфанни.

— Ты зря это сделал, приятель, — холодно заметил он.

Макфанни схватил девушку и ткнул ствол револьвера ей в спину.

— Я уезжаю, и она едет со мной. Если вздумаете преследовать меня, я убью ее.

— Где ваши дети? — спросил маршал.

— У доктора Келлера. Они приболели, и я отвезла их к нему.

— Что будет с девушкой, Макфанни? — спросил Коллинз.

— Если не будете преследовать меня, то отпущу ее через несколько миль. Можете потом забрать ее. — Макфанни медленно пятился к кухне. — И помните — терять мне нечего, так что не заставляйте меня делать то, о чем я сам потом буду жалеть.

Вэрни и Коллинз молча смотрели, как они вышли через кухню во двор, где была привязана лошадь Макфанни. Там он бросил девушку поперек седла, вскочил на лошадь и через несколько секунд скрылся в облаке пыли.

Коллинз рванулся к двери, но Вэрни удержал его.

— Подожди, Билл. Не нужно действовать сгоряча.

— Но у нас нет времени на раздумья, маршал!

— Почему же, если мы знаем, куда он поехал. Помнишь, откуда в нас стреляли на Ласт Ган Ридж3 Уверен, что там у них место сбора, и наверняка Макфанни двинул туда.

— Все равно, один из нас должен ехать за ним, — настаивал Коллинз. — Он ведь говорил, что оставит девушку через несколько миль.

— Хорошо, — согласился Вэрни. — Но думаю, что он этого не сделает. Он привезет ее в свой лагерь Ты сам знаешь, что это значит для нее.

— Надо было все-таки пристрелить его! — голос Коллинза был сдавленным от ярости.

— Он мог убить девушку, — сухо напомнил Вэрни — Если я прав, и он едет на Ласт Ган Ридж, то мы можем успеть выручить ее. Через полчаса ты поедешь следом за ним. А я попробую добраться до Ласт Ган Ридж другой дорогой, чтобы успеть раньше него и устроить засаду. Но если я ошибаюсь, Билл, и он не поедет на Ласт Ридж, то ты должен будешь догнать его и убить.

— Но ведь тогда он убьет девушку!

— Если мы ничего не сможем сделать, Билл, то поверь, это будет для нее лучший выход.

Оставив лошадь на южном склоне хребта, Вэрни пешком добрался до старого лагеря бандитов с «Лэйзи Эм». Он был пуст, но маршала это не смутило. Он обошел поляну и, выбрав наиболее удобное для засады место, залег за деревьями.

Минуты тянулись медленно, вокруг все было тихо. Маршал уже начал подозревать, что ошибся в своих догадках, когда услышал стук копыт. Он тут же вскочил.

На поляну выехал Макфанни. Он наверняка долго петлял где-то, запутывая следы, и теперь не опасался погони, но тем не менее револьвер из руки не выпускал. Привязав лошадь к большому кусту, он стащил с седла девушку. Едва оказавшись на земле, она рванулась было бежать, но Макфанни успел схватить ее за ворот платья и разорвал его почти до пояса.

— Тихо, козочка, или мне придется проучить тебя, — прорычал он, развернув ее к себе.

Но девушка не растерялась Ее колено дернулось вверх, и Макфанни с воплем отпрянул.

Воспользовавшись этим, Вэрни шагнул из-за деревьев на поляну.

— Макфанни! — негромко позвал он.

Тот обернулся, не веря своим ушам.

— Брось револьвер! — коротко приказал маршал — Или хочешь драться? Ну что ж, попробуй.

И Макфанни действительно сделал такую попытку. Его рука метнулась за голову, где в специальном чехле, пришитом изнутри к вороту рубашки, был нож. Стальное лезвие мелькнуло в воздухе, и в то же мгновение Вэрни выхватил револьвер и выстрелил. Тяжелая пуля сорок четвертого калибра попала в плечо Макфанни и развернула его. Маршал выстрелил еще. Макфанни упал на колени, но все еще пытался поднять револьвер, когда третья пуля попала ему прямо в сердце. «Кольт» выскользнул из мертвой руки, и Макфанни ничком повалился в траву.

Вэрни, морщась от боли, осмотрел рукоять ножа, торчавшего из левого плеча, и резким движением выдернул его.

Девушка, придерживая разорванное платье, подбежала к нему. Ей бросилось в глаза темное пятно крови, быстро расплывающееся на рубашке.

— Тяжело ранены, маршал?

— Ничего страшного, — уверил ее Кэш, отбрасывая подальше нож Макфанни.

Ей наконец, удалось кое-как скрепить разорванное

платье.

— Ну-ка, снимайте рубашку, — скомандовала она. — Нужно остановить кровь.

Вэрни пытался было протестовать, но девушка настояла на своем. Оторвав от нижней юбки несколько полос, она быстро и умело перевязала его

— Сойдет пока, — сказала она — Но вам хорошо бы побыстрее попасть к доку Келлеру.

Тут выдержка изменила ей, и она расплакалась. Вэрни осторожно обнял девушку и, сняв с шеи платок, вытер ей слезы.

— Извините, маршал, — все еще всхлипывала она. — Я так боялась… столько всего…

— Как-то неудобно звать тебя миссис Брэндон, — улыбнулся Вэрни. — Как твое имя?

— Бетти.

— Знаешь, Бетти, ты, наверное, самая храбрая девушка из всех, кого я знаю. Я уже и не надеялся, что ты заплачешь.

— Ах, так вы ждали этого?! — улыбнулась она сквозь слезы.

Вэрни кивнул.

— Ничего, Бетти, иногда это нужно, чтобы снять напряжение.

Несколько минут спустя послышался топот копыт, и на поляне появился Коллинз с револьвером в руке. Увидев, что Бетти и маршал живы, он радостно улыбнулся и подскакал к ним.

— Вам лучше поехать с нами в Крид, — сказал он девушке. — Ваш управляющий наверняка уже послал людей в город, чтобы выяснить, что с вами случилось.

Джон Гэйнс медленно шел по улице к лавке Датча. По его сведениям, мэр должен был допоздна засидеться у себя в кабинете, и это совпадало с планами Гэйнса. Ему было не по душе то, что он собирался сделать, но другого выхода не было. Тим Датч преграждал путь к богатству.

Если бы Сим Макфанни пришел, как договорились, то Гэйнсу не пришлось бы самому участвовать в убийстве, но Макфанни не было, и это сильно беспокоило Гэйнса. Он заметил, что Вэрни и Коллинза тоже нет в городе. Это могло означать, что они перехватили Макфанни, и Гэйнсу оставалось только надеяться, что они не сцапали его живым.

Датч сидел у себя в кабинете за бухгалтерскими книгами, когда Гэйнс вошел к нему.

— Привет, Тим. Я тут проходил мимо, вижу у тебя свет горит, решил зайти.

— Поздненько ты гуляешь, Джон, — поднял на него глаза мэр.

— Извини, Тим, я уже, наверное, надоел тебе, но хотел еще раз предложить продать заявки на Ласт Ган Ридж.

— Слушай, Джон, хватит об этом. Я уже сказал, что ничего не предаю.

— Это очень важно, Тим. И не только для меня. Продай заявки, пока не поздно.

Датч внимательно посмотрел на него.

— Это опять угроза, Джон?

— Поверь, Тим, у тебя нет выбора, — медленно проговорил Гэйнс, глядя ему в глаза.

Мэр решительно покачал головой.

— Нет.

Гэйнс вздохнул и выхватил из-под сюртука револьвер.

— Тогда у меня тоже нет выбора, Тим, — сказал он. — Встань.

Датч медленно поднялся.

— Сейчас мы пойдем в конюшню, Тим, и не заставляй меня стрелять, — Гэйнс взял со стола лампу и кивком указал Датчу на дверь.

Они вышли из кабинета и через несколько минут были в конюшне. Гэйнс поставил лампу на пол у дверей.

— Оседлай свою лошадь, Тим. Мы совершим небольшую прогулку.

— Ты никуда не поедешь, Гэйнс, — раздался хриплый голос у него за спиной. — Здесь твоя дорожка кончается.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Гэйнс оглянулся. В дверях стоял Вэрни. Его револьвер был в кобуре и он, казалось, не собирался воспользоваться им.

— Одно движение, маршал, и Тим умрет, — предупредил Гэйнс

— Ты проиграл, приятель, — медленно проговорил Вэрни. — И шансов у тебя никаких.

— Повесить можно только один раз, — ответил Гэйнс. — Жизнь Датча не имеет значения.

— Имеет. Для его дочери, для жителей Крида, для всех, кто хорошо его знает. Умереть можно по-разному, Гэйнс, и петля — еще не самый худший способ.

— Я или останусь жив или умру вместе с Тимом.

— Нет, приятель. Ты можешь убить из корысти, но не из-за удовольствия видеть, как умирает человек.

Гэйнс некоторое время размышлял.

— Ладно, маршал, давайте заключим сделку. Моя жизнь за жизнь мэра.

Вэрни отрицательно покачал головой.

— Никаких сделок. Тебе осталось только сдаться,

И в эту секунду Гэйнс решился. Он круто повернулся, и грохот «кольта» разорвал тишину ночи. В ответ тут же рявкнул «кольт» маршала, молниеносно очутившийся в его руке. Гэйнса отбросило к стене. Слабеющей рукой он все же успел выстрелить еще раз, но его пуля только разбила лампу в двух шагах от Вэрни. Горящее масло выплеснулось, и солома, которой была устлана конюшня, мгновенно вспыхнула. Револьвер выскользнул из руки Гэйнса, и он сполз по стене на пол.

— Выводите лошадей, Датч! — крикнул маршал, отступая от пламени.

Датч бросился отвязывать лошадей и выгонять их на улицу. Вэрни тем временем вытащил из конюшни Гэйнса.

Прайс и Эйб Феллоуз, патрулировавшие улицы, были первыми, кто подоспел на пожар.

— Эйб! Позови дока Келлера! — приказал маршал. — Гэйнс еще жив!

Феллоуз бросился исполнять приказ.

— Маршал, — тихо позвал Гэйнс.

Вэрни наклонился к нему.

— Я знал, что у меня нет шансов против вас, маршал. Но пуля лучше, чем веревка.

— Думаю, Джон, вы понимаете, что умрете через несколько минут. Может, все-таки скажете напоследок.

— Нет, маршал, — прерывающимся голосом перебил Гэйнс. — Слишком мало времени… Бумаги… Мой стол… Нижний ящик слева…

Глаза у него застыли, и Вэрни выпрямился. Прайс, слышавший последние слова Гэйнса, уже бежал по улице к земельной конторе.

Несколько человек пытались тушить пламя, заливая его водой из ведер.

— Похоже, что я у вас в долгу, маршал, — внезапно раздался голос Датча. — Но как вы оказались в Конюшне?

— Мэри просила меня заехать, когда я вернусь. Я увидел свет и подумал, что она седлает лошадь для прогулки, а потом услышал голос Гэйнса.

Он коротко рассказал о поездке на Ласт Ган Ридж и схватке с Макфанни.

— Значит, вы думаете, что на хребте есть серебро? — переспросил Датч.

— Конечно. Просто за кусок земли они не стали бы рвать друг другу глотки и убивать людей. Что касается Макфанни, то он просто был слишком жаден. Ему хотелось всего: женщин, денег, крови. Поэтому он умер…

В это время подошел Коллинз, и они втроем двинулись к офису Вэрни, где их ждал Прайс.

— Вот бумаги, маршал, — он протянул пакет. — Здесь смертный приговор Фрэнку Феннеру.

Вэрни быстро пробежал глазами мелко исписанные страницы, передал документы мэру и кивнул Прайсу.

— Джим, бери Эйба и еще пару человек и арестуй Феннера. Он, скорее всего, у себя в отеле.

Датч тщательно перечитал каждую страницу.

— То, о чем я вам говорил, — сказал Вэрни, дождавшись, когда мэр закончит читать. — На Ласт Ган Ридж огромные залежи серебряной руды.

Прайс с помощниками вернулся через десять минут, Феннера с ними не было.

— Уже смотался, — пояснил ганфайтер. — Клерк в отеле говорит, что Феннер стоял на веранде, когда мимо проехал Коллинз. У него в поводу была лошадь с телом Макфанни. Феннер тут же взял коня из конюшни отеля и ускакал.

— Наверняка, к банде с «Лэйзи Эм», — уверенно сказал Вэрни. — То есть, на Ласт Ган Ридж, — он повернулся к мэру: — Датч, соберите мне десять-пятнадцать помощников. Мы едем за ним и покончим с этим делом раз и навсегда. Билл, приведи наших людей. Нам понадобятся все, кого сможем найти.

В офисе остались только Вэрни и Прайс.

— Зачем это все, Кэш? — спросил ганфайтер. — Мэйсон убил твоего брата, и теперь, когда он сам мертв, нам здесь делать нечего.

Вэрни пожал плечами.

— Я и сам все время спрашиваю себя об этом. Не знаю, зачем я это делаю, Джим. Наверное, потому, что нужно закончить то, что начали.

— Это может стоить нам жизни, — мрачно заметил Прайс.

— Тебя это не касается. Я хочу, чтобы ты остался и следил за порядком в городе.

— Ничего не выйдет, Кэш. На этот раз я поеду с тобой.

До рассвета оставалось еще часа три, когда больше двадцати всадников во главе с маршалом, вздымая пыль, проскакали по улицам Крида.

Остановив отряд на одном из холмов, откуда просматривался Хребет Последнего Ружья, Вэрни подозвал Коллинза.

— Похоже, Билл, они устроили лагерь в камнях, там, где когда-то отбивались от индейцев охотники, — сказал он, кивнув на отблеск костра на гребне хребта.

— Еще слишком темно, чтобы сказать наверняка, но лучшего места им здесь не найти, маршал,

Вэрни собрал своих людей в круг и объяснил ситуацию.

— Этот лагерь в камнях не хуже форта. Если мы атакуем их в лоб, то нас перестреляют прежде, чем кто-нибудь доберется до них. Поэтому я предлагаю поджечь траву и кустарник на западном склоне и таким образом вынудить Феннера и его людей уйти из укрытия. Ветер как раз такой, как нужно. Мы возьмем их лагерь в полукольцо с западной стороны и по моему сигналу подожжем траву, потом, как можно быстрее, переберемся на восточный склон и там будем ждать противника. Помните, что трава и кусты очень сухие. Действовать нужно очень быстро, иначе пламя отрежет нас самих.

Прошло еще около часа, прежде чем маршал с помощью Коллинза расставил людей на западном склоне.

— Ветер крепчает, — заметил Прайс, ни на шаг не отстававший от маршала. — Вряд ли мы сможем потом погасить пламя.

— Оно погаснет само собой, когда дойдет до восточного склона, Джим, — успокоил его Коллинз. — Там, в основном, песок и камни.

Вэрни поднял ствол «винчестера» и трижды выстрелил. Тотчас же цепочка огоньков вспыхнула по всему западному склону и через несколько минут стена пламени двинулась вверх по хребту.

Не мешкая, Вэрни, Прайс и Коллинз пустили лошадей галопом, чтобы успеть на восточный склон. Сверху из-за камней доносились беспорядочная стрельба и крики застигнутых врасплох людей Феннера.

На восточный склон все успели вовремя и заняли места, указанные маршалом. Тем временем ревущее пламя достигло гребня, и лагерь бандитов скрылся в клубах дыма. Ветер сносил дым на людей Вэрни. Видимость сразу ухудшилась.

— Стрелять только наверняка! — крикнул маршал. — Не попадите в своих!

Его слова утонули в реве пламени и грохоте выстрелов по всему восточному склону. Феннер пошел на прорыв.

Сквозь дым Вэрни время от времени видел Джима Прайса, посылающего пулю за пулей. Из блекло-серой завесы неожиданно появился один из бандитов, паля наугад из двух револьверов. Вэрни бросился на землю, откатился в сторону и несколько раз выстрелил. Человек схватился за грудь и упал навзничь. Клубы дыма скрыли его из виду.

Следующие несколько минут показались Кэшу часами. Выстрелы, ругань, гудящее пламя. Люди появлялись из дыма и исчезали в нем. Грохот крупнокалиберных шестизарядных «кольтов» не стихал ни на секунду. Вэрни стрелял, перезаряжал, снова стрелял, и так, казалось, до бесконечности.

На секунду он увидел, как Джим Прайс, словно споткнувшись, вскинул руки, пытаясь удержаться на ногах. Позади ганфайтера Фрэнк Феннер уже готов был спустить курок. Вэрни закричал от ярости, в упор. разрядил в Феннера весь барабан «кольта» и бросился к Прайсу, но тут словно молотом его ударило в правое плечо. Револьвер выпал из онемевшей руки. Маршал упал на колени и все еще пытался дотянуться до револьвера, когда пуля попала ему в спину и швырнула на горячую землю.

Вэрни с трудом повернул голову и увидел Эла Дельвеччо, оскалившегося в торжествующей ухмылке. Его «кольт» уже снова поднимался, как вдруг лицо Дельвеччо превратилось в кровавое месиво. Еще несколько раз в агонии он нажал спусковой крючок. Пули взрыли песок рядом с маршалом, и Эл Дельвеччо рухнул мертвым.

Только тогда Вэрни увидел, что Джим Прайс уже лежа, окровавленный, держит двумя руками тяжелый «кольт», из ствола которого еще вьется дымок. В это мгновение лицо Прайса исказилось гримасой боли, и голова бессильно упала на камни.

Это было последнее, что помнил Вэрни, Черно-багровая пелена застилала глаза. Где-то вдалеке, наверное, за тысячу миль отсюда, послышался голос Коллинза:

— Маршал!.. Вэрни!.. Маршал!..

Открыв глаза, Кэш Вэрни обнаружил, что лежит в большой, освещенной солнцем комнате на мягкой кровати, укрытый одеялом.

У окна сидела Мэри Датч. Лицо ее осунулось и выглядело утомленным. Вэрни повернул голову и несколько минут смотрел на нее. Потом слабо улыбнулся и позвал ее.

— Хэлло, Мэри… — и сам удивился, как тихо прозвучал его голос.

Мэри вскрикнула, вскочила со стула и бросилась к нему.

— Клинт! О Господи, Клинт! — она целовала его губы, глаза.

Потом вытерла слезы и улыбнулась ему.

— Давно я здесь? — спросил Кэш. — Похоже, я выжил тебя из комнаты?

— Пять дней, Клинт. Ты пять дней не приходил в сознание.

— Пять дней?! — приподнялся было Кэш, но жгучая боль бросила его обратно на подушку.

Он мгновенно вспомнил кровавую схватку на Ласт Ган Ридж.

— Что с Прайсом? — он боялся услышать ответ.

— Каким Прайсом? — удивилась Мэри.

— Ты знала его как Джима Смита.

Девушка, поколебавшись, все-таки решилась ответить.

— Джим убит. Билл Коллинз вытащил его из огня, но уже ничего нельзя было сделать.

— А остальные?

— У Коллинза ни царапины. Эйб Феллоуз ранен в плечо и в ногу. Док Келлер говорит, что через три недели поправится, — она помолчала. — Кроме Джима убиты еще два твоих помощника. Неужели все это стоило того, чтобы класть жизни?

— Кто может оценить, сколько стоит жизнь человека? — горько вздохнул Вэрни. — Джим считал, что это стоит жизни. Может, и те двое так считали. Кто знает…

— Феннер, Дельвеччо и еще девять человек с «Лэйзи Эм» убиты. Остальные арестованы.

— А Конрой?

— Он снова в тюрьме. Сдался одним из первых.

— Меня, наверное, вытащил Коллинз. Я слышал его голос — проговорил Вэрни и, помолчав, добавил: — Прайс спас мне жизнь. Он застрелил Дельвеччо, когда тот уже готов был меня прикончить.

В дверь протиснулась массивная фигура мэра.

— Ага! — радостно пробасил он. — Слава Богу! Ну и напугал ты нас, маршал! Но теперь вижу, что скоро опять будешь здоров! Твои парни только и ждут, когда ты снова появишься в офисе.

Вэрни покачал головой и стиснул зубы, чтобы не застонать от боли.

— Нет. Я не Клинт Вэрни, Датч.

Мэр кивнул.

— Я знаю это. С самого первого дня знал.

— Как?! — поразился Кэш, забыв даже про боль. — Откуда вы могли это знать?

— Дело в том, сынок, что я сам ездил в Томбстоун и договаривался с Клинтом Вэрни. Ты похож на него, как две капли воды, но ты не узнал меня, когда приехал сюда.

— Так просто, — устало пробормотал Вэрни. — Я Кэш Вэрни, брат Клинта.

— Я так и подумал, когда Рой Мэхэм показал мне объявление о розыске.

— И вы ничего ему не сказали?

— Нам нужен был крутой маршал, и ты показался мне ничуть не хуже своего брата. И, как видишь, я оказался прав.

Вэрни рассказал ему, как они с Прайсом нашли тело брата.

— Я не собирался выдавать себя за Клинта, пока не увидел лошадь Мэйсона на улице, — признался он. — Но потом подумал, что так будет проще добраться до убийцы.

Датч молча кивнул.

— Настоящее имя Смита — Джим Прайс, — продолжал Вэрни. — Мы совершили побег из тюрьмы Диэ-Лодж несколько месяцев назад.

— Думаю, теперь ты понимаешь, что убийца твоего брата — Феннер, хотя стрелял Дэн Мэйсон, — мэр словно не слышал последних слов Кэша. — Мы нашли и другие бумаги Гэйнса. Там он пишет, что Феннер работал в банке города Флэгстафф, где помощником шерифа был твой брат. фэннер убил служащего банка и скрылся с деньгами. Он наверняка боялся, что Клинт Вэрни узнает его, и приказал Мэйсону убить маршала прежде, чем он приедет в Крид.

Они помолчали.

— Расскажи нам, как ты попал в Диэ-Лодж, — неожиданно потребовал мэр. Вэрни неохотно рассказал, как застрелил карточного шулера и как его подставили на суде.

— А как Прайс попал в тюрьму?

— Это случилось в Майлз-Сити. Прайс, как вы наверное догадались, был ганфайтером. Какой-то тип налакался виски и вызвал его на поединок. Джим отказался. Парень выхватил револьвер, и Джим убил его. Он ведь был профессионалом. Потом оказалось, что убитый — брат мэра, а судья — его двоюродный брат. Джима приговорили к повешению и отправили в тюрьму Диэ-Лодж для исполнения приговора.

— Джим был крутой человек, как и ты, Вэрни, — задумчиво проговорил Датч. — Но думаю, ни один из вас не убил бы без причины.

— Джим был настоящим человеком, — голос Вэрни дрогнул. — Он остался здесь, дрался и умер, потому что я был его другом.

Мэр тяжело поднялся.

— В общем так, Вэрни. Криду нужен такой маршал, как ты. У меня есть кое-какие связи в Монтане. Если мне не изменяет память, то мой двоюродный брат всего-навсего губернатор этого прекрасного штата.

Мэри, вскрикнув от радости, повисла на шее у отца.

— А ну, брысь, девчонка, — добродушно прогудел Датч. — Все вы, бабы, одинаковые.

— Конечно, одинаковые, старый бизон, — девушка чмокнула его в щеку.

— И вообще, я делаю это не для вас, — проворчал мэр. — Просто если маршал Крида будет моим зятем, то мой город будет самым спокойным в Колорадо.

Он махнул рукой и вышел.

Мэри села на кровать и поцеловала Вэрни. Кэш обнял ее.

Одна его жизнь закончилась вместе с жизнью Прайса. Джим спас его и подарил новую жизнь, которую маршал Крида собирался прожить несколько иначе…

Ламур Луис

Золото Телла Сакетта

I

Только не думайте, что он не был предупрежден. Он получил предупреждение прямое и ясное, без всяких там намеков и обиняков.

- Мистер, - сказал я, - если ты такой же неловкий с револьвером, как с этой твоей сдачей с низу колоды, так лучше не берись.

На свою беду, он ничего не понял после первой ошибки, ему, хоть умри, надо было сделать и вторую; ну, так оно и вышло, и его закопали к западу от города, там, где хоронят людей, умерших от пули.

А я, Уильям Телл Сакетт, прибывший в техасский город Ювалде в одиночку, никому не известным чужаком, обнаружил, что обо мне пошли разговоры.

Мы, Сакетты, начинали носить винтовку с такого возраста, когда могли оторвать от земли оба её конца . Девятилетним сопляком я добыл своего первого кугуара, подстерег, когда он добирался до наших свиней. В тринадцать лет я пометил пулей скальп Хиггинзу, который взял было на мушку нашего Па... у нас с этими Хиггинзами с давних времен вражда тянулась, кровная месть.

Па говаривал, что оружие - это ответственность, а не игрушка, и если он хоть раз увидит, что кто-то из нас валяет дурака с оружием, то шкуру кнутом спустит. Надо сказать, ни один из нас не остался без шкуры.

Оружие полагается использовать для охоты, или, скажем, если у человека затруднения, но только дурак желторотый, городской неженка станет палить, когда в том нет нужды. В охотничью пору Па скупо отсчитывал нам патроны, а вечером проверял добычу, и за каждый выданный патрон мы должны были отчитаться зверем или птицей - или представить чертовски основательную причину для промаха. Па был не из тех, кто тратит пули зря. В молодые годы он ловил пушного зверя в западных краях с Китом Карсоном и Старым Биллом Уильямсом, и знал цену боеприпасам.

А вот генерал Грант[2] никогда не считал моих патронов, но этот человек умел все примечать. Как-то раз остановился он рядышком со мной, когда я вывел из дела три пушки мятежников, снимая пушкарей одного за другим аккуратненько, как опоссум снимает орехи с лещины, остановился он, значит, и наблюдает.

- Сакетт, - говорит он в конце концов, - и как же это оно вышло, что парень из Теннесси сражается за Союз[3]?

- Ну, сэр, знаете, - говорю я ему, - нашу страну есть за что любить, и я горжусь, что я - американец. Мой прадедушка был в рядах стрелков Дирборна во второй битве за Саратогу, а дедушка плавал по морям с Декатуром и Бейнбриджем. Дедушка был одним из тех ребят, которые на шлюпках отправились под пушками варварийских пиратов, чтобы сжечь "Филадельфию". Мои предки полили своей кровью первые камни в основании этой страны, и я не намерен спокойно смотреть, как мятежники хотят её разорвать на куски.

Тем временем очередной мятежник собрался зарядить пушку, я прицелился, и человек, стоявший следом за ним в очереди на повышение, смог продвинуться на одну ступеньку.

- Каждый раз, когда придет время сражаться, генерал, - сказал я, всегда найдется Сакетт, готовый встать с оружием за свою страну... хотя вообще-то мы народ мирный, пока нас не разозлишь.

Это - чистая правда и по сей день, но только когда этого неловкого картежника закопали к западу от Ювалде, на меня легла метка "плохого человека".

В те дни плохим называли такого человека, с которым плохо связываться, и многие чертовски хорошие люди были известны как люди плохие. Я за такой славой вовсе не гонялся, но Уэс Бигелоу не оставил мне выбора.

А по сути дела, не будь меня, так нашелся бы кто-нибудь другой, потому что этот трюк Бигелоу со сдачей с низу колоды в подметки не годился тому мастерству, что я видывал на речных пароходах.

Как бы то ни было, я обзавелся в Ювалде определенной репутацией, и по всему выходило, что самое время малость побродить по стране. Только я с самой войны был сыт по горло кочевой жизнью, и искал местечко, где можно осесть.

Выехал я за город и нанялся в команду гуртовщиков. Мы ехали из Техаса на север, гнали стадо на монтанскую травку, и в мыслях у нас не было никаких печалей, пока гурт продвигался вдоль Тропы Бозмана.

К северу от речки Крейзи-Вумен приехали к нам в лагерь трое парней хотели купить бычка на мясо. Босс не продал, но они у нас задержались на ночь, и когда в разговоре кто-то назвал мое имя, один из них поглядел на меня.

- Ты не тот Сакетт, что убил Бигелоу?

- Он не особенно ловко шулеровал - сдавал себе карту с низу колоды.

- Да и с револьвером тоже он был неловок, я так понял.

- Он вовремя получил добрый совет.

- Тебе лучше не ехать в Монтану - разве что ты решишь, что сможешь управиться с его двумя братьями. Они проехали на пароходе и ждут тебя там.

- Я в общем-то не собирался застревать в тех краях, - говорю я, - но если они меня найдут до того, как я уеду, что ж, добро пожаловать.

- Кое-кто интересовался, не родня ли ты Тайрелу Сакетту, ганфайтеру из Моры.

- Тайрел Сакетт - мой брат, только я впервые слышу, что он заделался ганфайтером. Я думаю, он мог этим заняться только потому, что его заставили.

- Он очистил Мору. О нем говорят в таком же духе, как о Хикоке и Хардине.

- Да, у него легкая рука на любое оружие. Дома он обставлял меня временами.

- Временами?

- Ну, временами я обставлял Тайрела... но я старше него и мне больше приходилось стрелять.

Мы пригнали наше стадо в долину Галлатин-Валли и выпустили коров на монтанскую травку; приехал к нам в лагерь Нелсон Стори - это его коровы были. Он привез письма, и среди них было письмо для меня - самое первое письмо, какое мне в жизни получить пришлось.

Всю войну я видел, как люди получают письма и сами пишут, и для меня это было нелегкое дело - мечтать про письмо и ничего не получать. До того дошло, что когда прибывала почта, я уходил прочь и трепался с поваром. Его семью убили кайовы, военный отряд, там, в Техасе.

Это письмо, что Стори мне привез из города, выглядело здорово красиво, и я вертел его в руках то так, то этак, оценивал по виду и жалел, что оно не умеет говорить. По-печатному я читать умею, но писаное для меня - что китайская грамота, и не мог я его разобрать, хоть ты тресни.

Ну, мистер Стори, он остановился рядышком и это дело заметил.

- Может, я бы вам помог, - предлагает.

Стыдно мне стало. Вот я, взрослый мужчина, а не могу письма разобрать. Мои глаза в состоянии разобрать следы на военной тропе шайенов или команчей, но с чтением я так и не научился управляться.

Ну, мистер Стори, он мне это письмо прочитал. Куча новостей. Оррин с Тайлером заимели себе каждый по ранчо, а Ма живет с ними в Море, в Нью-Мексико. Тайрел женился на дочери Дона, одного из тамошних богатых испанцев, а Оррин ввязался в политику и широко шагает.

А у меня всего богатства - потертое седло, четыре револьвера, карабин "винчестер" да одежка, что на мне надета. Ага, ещё ножик, "арканзасская зубочистка"[4], удобная штука в рукопашной - или когда надо мяса отрезать.

- Похоже, у ваших братьев дела идут неплохо, - сказал мистер Стори. На вашем месте, Телл, я бы научился читать. Вы человек правильный, и можете далеко пойти.

Ну, я и пошел... добывать себе лошадей, и затеял менку с одним индейцем. Имелись у него были две лошади - аппалузы[5], а ему жутко понравился револьвер калибра .36 [6], который у меня был, вот мы, значит, и уселись торговаться, кто кого пересидит. В Теннесси каждый мальчонка с самых сопливых лет торгует лошадьми или смотрит, как другие торгуют, и не какому-то там краснокожему индейцу меня в этом деле надуть.

Он, индеец этот, был длинный, тощий, с длинным и тощим печальным лицом, и глаза у него были как у старой, отбегавшей свое охотничьей собаки, и я мог с ним говорить про эту менку, только когда не глядел ему в глаза. Чем-то этот индеец на меня действовал, жалкий он, что ли, был, так и подмывало меня отдать ему все, что имею. Однако, его мучила жажда, а у меня имелась бутыль самого что ни на есть боевого виски.

Ну, я тянул время, приготовил кой-какую еду, толковал о лошадях вообще, об охоте и всячески обходил стороной суть дела. Кончилось тем, что я отдал револьвер тридцать шестого калибра с двумя десятками патронов, старое одеяло и эту бутыль виски за этих самых двух лошадей.

Только когда я получше присмотрелся к вьючной лошади, так уже засомневался, кто сделал более выгодную менку.

То письмо из дому меня расшевелило и заставило двинуться в южные края. Есть люди, которые не выносят, когда женщины курят, а я все вздыхал, так мне охота было увидеть Ма, учуять дымок из её старой трубки, услышать потрескивание старой качалки - все, что для меня означает дом. Когда мы, ребята, росли, это поскрипывание было для нас вроде как знаком мира и покоя. Оно означало дом, оно означало маму, понимание... хотя время от времени оно ещё означало ремень и порку.

Как-то Ма всегда ухитрялась поставить на стол какую-нибудь еду, несмотря на засуху, частенько навещавшую наши холмы, и бедную почву нашей фермы на склоне. И если мы возвращались домой, ободранные медведем или с пулей под шкурой, так это Ма залечивала царапины и вытаскивала пули.

Короче, я "зажег шелуху" и двинул в Нью-Мексико, к своим.

Это такое выражение, распространенное в Техасе, потому что когда человек уходит из лагеря к соседям, он поджигает в костре сухую кукурузную шелуху, ну, обвертку с початков, чтобы освещать себе дорогу, и то же самое делает, отправляясь обратно. Вот люди и говорят, когда кто-нибудь куда отправляется, что он "зажег шелуху".

Ну, что говорить, я почти всю жизнь только и делал, что зажигал эту самую шелуху. В первый раз оно случилось, когда я захотел повидать чужие края и отправился по Тропе Натчезов в Новый Орлеан. В другой раз я поехал туда же вниз по реке на плоскодонной барже-флэтботе.

На этих флэтботах я весело провел время. Речники, что на них плавали, славились как народ грубый и неукротимый. А я был тогда паренек тощий и нескладный, вот они меня и приняли за желторотика. Но только у нас в горах ребят приучают к драке, как, скажем, кто-нибудь натаскивает собаку, так что я им крепко всыпал.

Меня назвали в честь Вильгельма Телля, которого Па шибко уважал за умение стрелять из лука и готовность постоять за свои убеждения. Ну, насчет постоять... я, когда стою, росту во мне шесть футов и три дюйма в носках (если у меня есть носки), весу - сто восемьдесят фунтов [7], и фунты эти распределены в основном на груди, плечах и больших мускулистых руках. Дома я был вечной мишенью для насмешек из-за моих здоровенных рук и ног.

Среди Сакеттов нет любителей хвастаться. Мы никого не трогаем и хотим одного - чтобы нас не трогали, но если уж дойдет до драки, то за нами дело не станет.

Дома, в горах, да и в армии тоже, я укладывал каждого, с кем мне приходилось бороться. Па нас обучал борьбе в старом корнуоллском стиле, а по части работы кулаками мы набрались кой-чего от одного англичанина, призового бойца.

- Мальчики, - говаривал нам Па, - избегайте всяких неприятностей и ссор, их и так достается человеку больше, чем он хочет, но если на вас нападают, всыпьте им от души, молотите их в колени и бедра [8].

Па - он большой мастер говорить из Библии, но я лично никогда не видел и капли смысла в том, чтоб лупить по коленям и бедрам, как этот Самсон филистимлян. Уж если приходится мне кого молотить, так я стараюсь угадать в подбородок или в брюхо.

От Монтаны до Нью-Мексико добираться верхом - дело долгое, но я сложил свои скудные пожитки и направился на запад, в сторону Вирджиния-сити и Олдер-Галч - Ольхового Ущелья. Пару дней я там поработал, а после погнал дальше, к Джексоновой Норе и горам Тетон.

Ехал я по дороге один-одинешенек, если не считать этих двух аппалуз, мысли всякие в голову лезли, и вдруг как-то дошло до меня, что хочется мне услышать, как Оррин поет старые песни, те, что наши предки привезли из Уэльса, или те, что мы переняли у других, таких же как мы переселенцев из Ирландии, Шотландии и Англии. Среди самых счастливых воспоминаний о детстве много у меня картин, как мы поем, сидя у огня. Оррин в этом деле всегда был заводила - красивый, певучий парень, его все любили. А мы не завидовали ни капельки, мы гордились, что он наш брат.

Когда я направился в сторону Нью-Мексико, меньше всего я мечтал о золоте и о неприятностях - а они обычно ходят парой. Золото найти нелегко, но когда человек все же его находит, ему приходится одолевать немало неприятностей, чтобы его удержать в руках.

Сдается мне, человек находит золото только если вовсе не ищет его. Подберет камень, чтоб кинуть во что-нибудь, - а этот камень, оказывается, чуть не сплошное золото; или, скажем, споткнется о выступ скалы - и обнаруживает, что сидит верхом на Материнской Жиле.

Вся история началась из-за того, что я - человек любопытный. А пока что я тащил хвост по пыльной тропе, ведущей на юг, тихо и спокойно, безо всяких бед. Разок-другой пересек след индейцев, но постарался одолеть опасения перед ними.

Когда-то, ещё в армейские времена, слышал я от людей, какие для индейцев тяжкие времена настали. С некоторыми из них, вроде, скажем, чероки, которые осели и занялись фермерством или бизнесом, обошлись здорово несправедливо [9]; но большинство индейцев жили совсем по-другому и готовы были в любой момент сняться с места и проехать сотню миль ради славной битвы или если подвернулась возможность украсть лошадей или там добыть скальпы.

Когда война закончилась, мне довелось сражаться с сиу и шайенами в Дакоте - это было уже после резни, которую устроил Вороненок [10] в Миннесоте. Сиу уходили на запад, а мы за ними гнались, и пару раз мы их ловили... или они ловили нас. А в Техасе хватало мне стычек с кайовами, команчами, арапахо и даже с апачами, так что я умел уважать индейцев.

Время тянулось неспешно. По утрам воздух был свежий и прохладный, с намеком на заморозки на более высоких местах, но дни стояли теплые и ленивые, а по ночам звезды светили так ярко, что просто поверить невозможно.

Нет на свете ничего лучше, чем ехать верхом по диким местам, когда ничто тебя не торопит и время в твоих руках, - и я не гнал лошадей, пробирался шагом вдоль спинного хребта Скалистых гор, через Тетоны, а после на юг, к Южному перевалу и Брауновой Дыре. Ехал по длинным, поросшим травой склонам среди осиновых рощиц, останавливался на ночь на цветущих лугах у смешливых ручейков, убивал только для пропитания, прислушиваясь к долгому эхо винтовочного выстрела, - можете мне поверить, славное это было время.

И ничто меня не предостерегало, что беда близка.

Мне все вспоминался мягкий валлийский голос поющего Оррина, и я решил, что могу пока послушать свой собственный голос, - ну, глотнул я из фляги, задрал голову к небесам и затянул песню.

Пел я "Бреннан на болоте", про ирландского разбойника с большой дороги - эту песню я всегда здорово любил слушать в исполнении Оррина.

Только дальше первых строк я не забрался. Если человек собрался петь, когда едет верхом, так ему лучше заранее договориться со своей лошадью. Ему надо иметь либо хороший голос, либо лошадь без музыкального слуха.

Стоило только мне возвысить голос, и я тут же почувствовал, как этот кайюс [11] напрягает мышцы, так что пришлось мне быстренько заткнуться. Мы с этим аппалузой поначалу, стоило мне сесть в седло, все присматривались и прощупывали друг друга, пока я ему не показал, что умею ездить верхом. Но этот конь тоже свое дело знал, умел и брыкаться, и на дыбы становиться, и бить задом, а мне вовсе не хотелось доказывать свои таланты на этом каменистом склоне.

И вот тут мы с ним наткнулись на призрак тропы.

II

Это был осколок белого кварца, воткнутый в трещину стены из красного песчаника.

Путешествуя по диким местам, человек, который хочет сберечь свои волосы, всегда должен быть внимательным ко всему необычному. Он обучается замечать примятую траву, сломанную веточку, замутненную воду в ручье.

У природы обычаи простые, прямые и знакомые. Животные принимают природу такой, как она предстает перед ними. Они, хоть и строят себе гнезда и логовища, очень мало нарушают свое окружение. Только бобр, которому охота устраивать себе дом под водой, строит для этого свои плотины и тем пытается изменить природу. В общем, если что-то в природе нарушено, то, скорее всего, сделал это человек.

Местность вокруг была безлюдная, и этот кварц вряд ли попал сюда случайно. Его поместила в трещину чья-то рука.

Последнее поселение, какое попалось мне на глаза, был городишко Саут-Пасс-сити, далеко на севере отсюда, а последний живой человек грязный траппер, сплошные лохмы да ободранная оленья кожа. Он со своими вьючными ослами проследовал мимо меня, как дилижанс мимо бродяги. Они просто не обратили на меня никакого внимания.

И случилось это добрых две недели назад. С той поры я не видал ни человека, ни человеческих следов, хотя повстречал уйму всякого зверья, вплоть до старого седого гризли, который добывал мед из дуплистого дерева.

Этот медведь занимался своими делами, так что и я решил заниматься своими и ему не мешать. Мы, Сакеттовские ребята, никогда не станем ничего убивать, если нам не нужна пища, - разве что зверь сам решит тобой подзакусить. В горах человек старается жить вместе с природой, а не переть против неё дурной силой.

Однако этот кусок кварца, да ещё на этом месте, меня просто покоя лишил, очень уж интересный он был. Если этим камнем отмечена какая-то тропа, то на земле, во всяком случае, от той тропы и следа не осталось, никакого намека, - а земля в некоторых местах умеет сохранять след тропы годами.

Вытащил я этот осколок кварца из трещины и осмотрел со всех сторон. Похоже, он тут торчал годы и годы.

Ну, я его воткнул обратно туда, где нашел, и раздвинул свою подзорную трубку. Это был военный трофей, снятый с тела полковника мятежников под Виксбергом [12], но полковник был не в том состоянии, чтобы возражать... Так вот, будьте уверены, чуть подальше на обрезе скалы я рассмотрел ещё одно белое пятнышко.

На юг меня позвала тоска по моим домашним, но простое старомодное любопытство заставило свернуть и двинуться по тропе, отмеченной белым кварцем.

Никаких сомнений, я чисто случайно наткнулся на этот след, в жизни ничего такого не видел и ввек не додумался бы такое искать, а вот тот, кому пришла в голову мысль так упрятать тропу, был, видать, человек здорово понимающий, потому что вряд ли этот камешек кто мог заметить. Но пройти по этим меткам было проще простого, даже в почти полной темноте, потому что эти обломки отражали свет.

Больше часа я поднимался по горному склону среди деревьев, следуя за этими метками. Сосны измельчали и поредели, я объехал осиновую рощицу и вскоре приблизился к линии, выше которой деревья уже не росли; я был в самой дикой и пустынной местности, какую когда-нибудь человек видел.

Надо мной раскинулись серые гранитные плечи голой скалы, кое-где исчирканные полосками снега. Попадались чахлые деревья, все больше разбитые ударами молний и мертвые, многие валялись на склоне. Воздух был такой свежий, что дышать им было все равно, что пить родниковую воду, в нем ощущалось прикосновение мороза. И до невозможности чистый, видно было вокруг на многие мили.

Нигде я не заметил ни следа, ни конского навоза, ни остатков старых костров или пеньков от срубленных деревьев. Но метки тянулись дальше; где некуда было воткнуть кусок кварца, тропу отмечали маленькие кучки камней.

Я начинал догадываться, что наткнулся на старую, жутко старую тропу, старше, чем мне когда доводилось проходить или даже просто слышать рассказы.

Па однажды как-то зимовал южнее этих мест, на реке Долорес, с компанией трапперов. Много раз он рассказывал про здешние края нам, ребятам, а у лагерных костров в Техасе приходилось мне слышать истории о путешествии отца Эскаланте, когда он искал дорогу из Санта-Фе к калифорнийским миссиям. Но он наверняка ни разу не забирался на такую высоту.

Только погоня за какими-то сокровищами могла загнать людей так далеко в глушь, если, конечно, они не прятались от кого-нибудь. И не нужно было тут никакого пророка, я и сам сообразил, что этот след может привести к крови и смерти, потому что когда в мозги людские втемяшится золото, здравый смысл их покидает.

День близился уже к закату, когда я пробрался через проход, узкий, как замочная скважина, в высокогорную долину - голую, без следа растительности. Она лежала под небом, пустая и унылая, как гранитная миска, почирканная то здесь, то там полосками снега и льда в трещинах.

Граница леса осталась на тысячу футов ниже, я был сейчас совсем близко к темнеющему под вечер небу, и вдоль долины тянул леденящий ветерок легкий, не сильнее вздоха. Тишина стояла полная, я слышал только перестук копыт своих лошадей да поскрипывание седла. В воздухе попахивало привидениями, и моя верховая лошадь шла шагом, насторожив уши.

С левой стороны показалось зеркало призрачной воды, холодное высокогорное озеро, видно, его питали тающие снега; дыхание ветерка едва рябило воду. Озеро лежало тихое и плоское, и оно встревожило меня, потому что слышал я всякие-разные истории об озерах с призрачной водой высоко в горах.

А потом донесся звук, и мои лошади услышали его первыми. В пустынном краю путник должен внимательно следить за своими лошадьми, потому что они зачастую могут увидеть или услышать такое, что человек прозевает, а эти аппалузы родились и выросли в горах, гуляли дикарями, их поймали, но в душе они так и остались дикими и, подобно мне самому, сохранили любовь к диким, пустынным, безлюдным местам.

Звук долетел издалека, он напоминал шум ветра в большом лесу или отдаленный грохот поезда, бегущего по рельсам. По мере нашего приближения шум усиливался, и наконец я понял, что это шумит падающая вода.

Я выехал к следующей замочной скважине, ещё уже, чем первая, и метки вели прямо к этой расщелине. Рядом с узкой тропой неслась вода, стекающая из того призрачного озера, стремительно летела вниз по крутому желобу в путанице белых пенных струй.

Я видел, как она падала вниз каскадом по уступам, крутым откосам, быстринам. Проход был глубокий и тесный - не ущелье, не каньон, а просто узкая рана на лице горной стены, угрюмое местечко, укрытое тенью и заливаемое брызгами от бурных струй. Ниточка тропы была продернута по самому краю ревущего водостока, и тропа, должно быть, большую часть времени скрывалась под водой.

Можете мне поверить, я туда не спешил, долго вглядывался в эту темную, узкую трещину, заполненную ревом воды. Но на стене, в углублении, вырытом специально для этого, лежал осколок кварца - а я уже забрался слишком далеко, чтобы поворачивать оглобли.

Мои лошади пугливо сторонились этой щели, им она вовсе не нравилась, но я был не такой мудрый, как мои лошади, и погнал их туда, вниз по скату впрочем, достаточно осторожно.

Желоб был узкий... здорово узкий. Если он станет совсем непроходимым, то развернуться обратно лошадям тут будет негде. Ни одного мустанга ещё никто не обучил пятиться назад, да и, в любом случае, я никак не смог бы управлять вьючной лошадью, которая шла за ним в поводу.

Ну, когда я сдвинул своего коня с места, этот аппалуза оказался таким же дураком, как я сам. Поставил уши торчком и пошел вниз, местами сползая на заднице, здорово круто тут было. И ни черта не слышно за ревом воды.

Скальные стенки вздымались на сотни футов над головой, местами сближались так, что сверху виднелась лишь тонкая светлая трещинка, и казалось, будто едешь сквозь пещеру. Кое-где над водой нависали папоротники, а на двух участках - один длиной ярдов тридцать, второй раза в два больше - вода текла тонким слоем поверх тропы.

В других местах, где поток уходил в глубокие промоины рядом с тропой, я полностью терял воду из виду и только слышал её. В двух-трех точках возле водопадов водяной туман и брызги стояли плотным облаком, я насквозь промок, да и все вокруг было мокрое. Этот проход - настоящая смертельная ловушка, я её костями чуял, будьте уверены. Если кто говорит, что никогда не был напуган, так он или врет, или нигде не бывал и ничего не сделал за всю свою жизнь.

Около трех миль я пробирался по этой дорожке. Я спустился больше чем на тысячу футов, судя по растительности в долине, которую я в конце концов обнаружил. Она открылась по правую руку от меня, сперва узкая, а потом расширилась. Река убегала, кувыркаясь, вниз и исчезала в узком, глубоком каньоне. Его затеняли папоротники и деревья, выросшие в трещинах скальных стен. Но тропа сворачивала в долину.

В этом месте долина имела в ширину не больше двухсот ярдов. По обе стороны круто устремлялись к небесам каменистые склоны. Пеший человек мог бы на них взобраться, но лошадь не поднялась бы и на шесть футов. Последние солнечные лучи подкрашивали стену каньона на востоке, но ярдов сто пятьдесят я ехал в глубокой тени.

Потом долина расширилась. Похоже, она имела пару миль в длину, а шириной была от четверти до половины мили. По дну её бежал ручей и вливался в вытекающий из озера поток, вдоль которого я ехал.

Ложе долины представляло собой красивый высокогорный луг, чистое удовольствие для глаза, а вдоль речки росли осины маленькими рощицами, карликовые ивы и другие деревья, названия которых я не мог припомнить. Невдалеке паслись несколько лосей (ну, на самом деле это олени вапити, их только все зовут лосями), они подняли головы и поглядели на меня. Похоже, в эту долину вел и какой-то другой путь, но по их поведению наверняка сказать было трудно: когда я подъехал ближе, они отошли, но вид у них был ничуть не испуганный.

Вьючная лошадь уныло тащилась сзади на поводу, как вроде ей вовсе не хотелось идти в эту долину. Подседельный конь шел без сопротивления, но, по-моему, ещё не решил, нравится ему эта затея или нет. А что до меня, так я трясся и каждую минуту ждал появления призраков, как восьмилетний мальчонка вечером на кладбище.

Короче, я вытащил из чехла свой винчестер - понятия не имею, чего я ждал.

Мы продвигались медленным шагом. Конь переступал вытянутыми, напряженными ногами, насторожив уши, робко и осторожно, а я думал, что в жизни не видел такой красивой долинки, укрытой предвечерними тенями, с мазками розового и сиреневого на окружающих скалах высоко над нами.

А потом я увидел пещеру.

На самом деле это было просто углубление, вырытое в обрыве ветром и водой, но оно врезалось в скалу футов на восемь, а в самом глубоком месте и на все десять, а вход в него маскировали несколько деревьев, в основном, осины.

Я слез с седла и привязал лошадей к дереву - не хотел рисковать: они могли убежать и оставить меня пешим.

Никаких следов... никто тут не появлялся давным-давно.

Отверстие было наполовину загорожено камнем - так иногда делают жители горных мест, а внутри все было закопчено дымом забытых костров. Ничего здесь не было, кроме каменных обломков там, где обвалилась часть стены, и гладкого бревна в самой глубине; с двух концов оно было обрублено топором.

Это большое старое бревно было гладкое, отполированное не одной парой штанов - люди на нем сидели, но на одном конце я нашел несколько рядов мелких зарубок. Я их пересчитал - они располагались группами то по тридцать штук, то по тридцать одной; если считать, что каждая зарубка обозначала день, то эти люди пробыли здесь около пяти месяцев. Для такого места долгое время.

В пещеру нанесло песка, а у задней стенки я зацепился ногой за что-то на полу. Разгреб песок руками - и вытащил старинный нагрудник, такие носили испанцы. Он заржавел, но видно было, что сделан он из хорошей стали и закален, чтобы выдержать сильный удар.

Все, что я знал об испанцах, я слышал от нашего Па, который любил рассказывать нам байки про старые времена, когда он бродил по горам. Он много толковал про Санта-Фе, где ему как-то довелось пожить, и я знал, что этот город уже существовал десять, а то и одиннадцать лет, когда отцы-пилигримы впервые высадились у Плимут-Рока [13].

Эти испанские ребята вовсю исследовали страну, и зачастую только для того, чтобы отослать доклад в Испанию. Никто не скажет, сколько пропало таких исследовательских экспедиций, может, вот этот нагрудник и был последним следом одной из них.

Дорога, по которой я ехал на юг, была из тех, о которых мне рассказывал Па, а потом я ещё кое-что услышал о ней от рудокопов в Монтане. Испанцы отправляли по этой тропе торговые экспедиции в страну племени юта. Торговцы ездили на север этим маршрутом задолго до отца Эскаланте, ещё раньше даже, чем капитан Джон Смит [14] завидел берега Виргинии, но они оставили мало сведений. В 1765 году эти места разведывал Ривера, но он был уже не первым.

До темноты ещё оставалось немного времени, и я успел малость оглядеться. И так мне представилось, что до этой долины добрались человека три-четыре, и двое из них остались здесь навсегда - я нашел их могилы. На одной из них стоял камень с датой смерти - 1544 год.

Может быть, я первый увидел эту могилу за прошедшие три сотни лет.

В этом укрытии могли в тесноте спать четверо - но никак не больше. И по крайней мере один человек должен был выбраться отсюда и оставить метки, по которым я сюда пришел; но чутье мне говорило, что скорее их было двое. Единственная загадка - как они вообще нашли эту долину.

На стене, наполовину скрытое листвой осин, было высечено испанское слово "Оро". А рядом с ним - стрелка, указывающая в верхнюю часть долины.

"Оро" - это слово, которое почти все понимают, даже те, кто больше ни звучка не знает по-испански. А я служил в армии с несколькими парнями, которые говорили по-испански, и слегка научился у них этому языку, а ещё больше нахватался, когда крутился по Техасу.

К этому времени тени уже стали длинными, но света ещё хватало, и я поддался призыву этого слова. Вскочил в седло и поехал шагом вверх по долине. Ну и будьте уверены, через полмили я нашел туннель, выкопанный в склоне холма, и битый камень вокруг него.

Я поднял обломок из кучки, сложенной под стенкой туннеля, и он оказался тяжелым - тяжелым от золота. Это была настоящая, подлинно богатая руда, о какой человек не раз слышит всякие байки, вот только увидеть её редко доводится.

Да, эти испанские парни нашли золото. Неважно, как они сюда попали, но они его нашли - и теперь оно мое.

Все, что мне надо - вывезти его отсюда.

III

Вот так, значит, я нырнул с головой в незнакомые места и вынырнул с золотом в руках.

Мы, Сакетты, никогда не были богатеями. Все, чего нам надо, - это кусок земли, где можно посеять хлеб и пасти скотину, столько земли, чтоб хватило прокормить семью. Родня для нас много значит, и если случается какoe несчастье, так мы обычно встаем против него все как один.

Кровная вражда с Хиггинзами, которая обошлась нашей семье не в одну жизнь, закончилась, пока меня не было дома. Эту вендетту завершил Тайрел в тот день, когда Оррин собрался жениться. Длинный Хиггинз залег в засаду на Оррина, рассчитывая, что у того мозги будут забиты женитьбой. Длинный Хиггинз не попал в Оррина - его оттолкнула в сторону невеста, зато сама она получила свинец, предназначенный для Сакетта.

На свою беду, Длинный вовсе не принял в расчет Тайрела, а Тайрела всегда надо брать в расчет.

Тайрел такой человек, что может глядеть на тебя прямо вдоль ствола твоей винтовки, и тебе захочется, чтоб он лучше глядел в тарелку с ужином. Он будет глядеть на тебя прямо вдоль ствола твоей винтовки - и все равно пристрелит тебя насмерть. Правда, Тайрел никогда не искал драки.

На револьверах мы с ним всегда шли голова в голову. Может, я самую чуть лучше с винтовкой, но это так и осталось под вопросом.

А вот сейчас вопрос касался золота. Наш Па, он всегда советовал нам, ребятам, если что, найти время и поразмыслить. Ну, вот я сейчас и нашел время.

Прежде всего, надо решить, что делать дальше. Золото - вот оно здесь, но мне придется держать язык за зубами, пока я не смогу подать на это место законную, чин чином заявку и вывезти золото отсюда.

Золото - это всегда хлопотное дело. Многим людям хочется золота, но стоит человеку его заиметь, как у него начинаются неприятности. Золото заставляет людей терять здравый смысл и правильные понятия, что хорошо, что плохо. Ради него люди обманывают и убивают - а я сейчас нахожусь в местах, где законов нет.

Золото - штука тяжелая, и если кто везет золото, то припрятать его не так просто. Как будто у него свой запах есть. И до людей этот запах доходит даже быстрее, чем слухи и разговоры.

Одно дело - найти золото, и совсем другое - добыть его и вывезти. У меня нет никаких инструментов и ничего такого, в чем его везти можно, кроме седельных сумок. Я почти все свои деньги угрохал на пищу и снаряжение для этой поездки на юг. Так что первым делом мне надо вывезти сейчас столько золота, чтобы хватило купить снаряжение для горных работ.

Похоже, если я не ошибаюсь, тут золота чертова прорва, бери, сколько душа пожелает, но мне много не надо - так, лишь бы хватило на скот, на свой собственный кусок земли да на свободное время, малость поучиться по книжкам.

Не годится человеку быть темным и неграмотным, но у нас в горах школа бывала не каждый год, а в лучшем случае через два на третий, да и то всего месяца на два-три. Когда я превзошел всю науку, то выучился написать карандашом свое имя... и Па с Тайрелом тоже могли его прочитать, а не только я сам. Правда, в армии прочитать его умел только один офицер, но он сказал, что я могу не беспокоиться.

"Когда человек умеет стрелять так, как ты, - говаривал он, - то вряд ли кто-нибудь станет прохаживаться насчет того, разборчиво ли этот человек подписывает свое имя".

Но если человек имеет право наплевать на себя, то должен подумать про своих детишек, даже если они появятся только когда-нибудь. Мы, Сакетты, народ плодовитый, у нас вырастают целые кучи длинных парней. Считая меня с Тайрелом и Оррином, нас наберется сорок девять братьев и двоюродных братьев. У нашего Па две сестры и пять братьев - живых. Так что затевать с нами кровную месть - дохлое дело. Даже если мы их не побьем стрельбой, так уж точно побьем плодовитостью.

Человек, которому придет охота завести ребятишек, не захочет, ясное дело, выставляться перед ними дураком. Мы, Сакетты, так считаем, что младшие должны уважать своих стариков, но их старики должны заслуживать уважения. И для меня вот это найденное золото как раз может оказаться решающим.

Размышлял я так, а сам тем временем расседлывал лошадей и устраивался на ночь. Время года было поздняя весна, даже, пожалуй, ближе к лету. Снег с гор почти весь сошел, хотя в таких местах он, кажется, никогда не тает полностью, и никто тут не скажет, когда он посыплется снова.

Если я выеду отсюда, добуду снаряжение и вернусь обратно, времени у меня останется в обрез на то, чтобы добыть немножко золота и выбраться, пока опять не лег снег. На такой высоте в горах снегопада можно ожидать девять месяцев в году. А когда пойдет снег, он засыплет верхнюю долину полностью, и речка замерзнет. И человек, которого снегопад захватит в этой долине, застрянет тут на всю зиму.

Но что снег - даже просто хороший дождь может сделать непроходимым на много дней тот водосток, через который я сюда забрался. Если отнять дожди и снегопады, так в течение года наберется, наверно, дней пятьдесят-шестьдесят, когда можно проникнуть в эту долину или выбраться из нее... Если, конечно, сюда нет другого пути.

Как-то мне стало тяжко и неуютно, когда я подумал, что влез в бутылку, которая может быть заткнута в любой момент.

Я готовил кофе на костре и обдумывал свое положение. Нельзя забывать ещё и этих Бигелоу, братьев человека, которого мне пришлось застрелить... они могут подумать, что я от них удираю, и двинутся меня выискивать.

По дороге на юг я не старался скрывать свои следы больше, чем обычно, и у меня вызывала тревогу мысль, что они могут последовать за мной на юг и обеспокоить Оррина и Тайрела. Наша семья уже была сыта по горло враждой и кровной местью, и я не имел права привести беду к их порогу.

Я так думал, что вряд ли Бигелоу смогут пробраться за мной в это место. С того момента, как обнаружились кварцевые метки, я постарался укрывать свои следы, чтоб никто ничего не мог найти.

Ветер пробежал по костру, совсем легкий ветерок, и глаза мои остановились на том старинном нагруднике под стеной. Правду ли говорят, будто духи мертвых людей рыщут по ночам? В жизни я не верил в привидения, но сейчас готов был согласиться, что если бывают на свете заколдованные места, то это как раз такое.

Долина выглядела безлюдной и пустой, но я все время чувствовал, что кто-то глядит мне в спину, да и лошади беспокоились. Когда подошло время спать, я отвязал их от колышков среди травы и поставил поближе к огню. Лошадь во многих случаях - самый лучший часовой... и все равно больше мне некого было поставить в караул. Впрочем, сон у меня чуткий.

На рассвете я спустился к ручью и закинул крючок на форель. Эти твари накинулись на наживку и устроили такую драку, словно их произвели на свет бульдоги; но я их выудил, зажарил одну и устроил себе вкусный завтрак.

После я изготовил орудие труда - взял палку, расщепил конец, вставил в щель округлый камень и крепко-накрепко замотал ремешком. Пользуясь этим топором и плоскими осколками камня, я принялся добывать руду в глубине туннеля. До заката успел два раза сломать рукоятку своего топора у верхнего конца, но все-таки наковырял руды фунтов триста.

Давно наступила ночь, а я все сидел у костра и дробил этот кварц. Он был сильно выветрен, отдельные куски просто под пальцами крошились, но я его тщательно раздробил, в порошок, и сумел добыть из него немного золота. Это было чистое золото, настоящий товар для ювелирной лавки, и я работал далеко за полночь.

Потрескивание костра в тихом, пропитанном сосновым духом воздухе радовало душу, но я спустился в темноте к ручью и искупался в холодной воде. А потом вернулся в пещеру, где у меня был лагерь, и взялся мастерить лук.

Ребятишками мы подрастали вместе с соседскими мальцами - индейцами чероки, и все охотились с луком и стрелами, больше даже чем с ружьями. Пока Па бродил по западным краям, боеприпасы добывать было трудно, и порой единственное мясо, попадавшее на стол, было то, что нам удавалось подстрелить из лука.

В костре моем горел хворост, в котором держались собранные вместе ароматы многих годов, и дым пахнул так уж приятно, а время от времени пламя добиралось до какого-нибудь смолистого сучка и пыхало кверху, меняя цвет, и это было здорово красиво, как сто чертей... Внезапно мои лошади подняли головы, и я тут же оказался в глубокой тени, сжимая в руках винчестер со взведенным курком.

В такие минуты человек, привычный к диким местам, не думает. Он действует не задумываясь... а если начнешь размышлять, так у тебя уже никогда не будет случая о чем-нибудь подумать снова.

Я долго выжидал, не шелохнувшись, напряженно вслушиваясь в ночную тишину. Отблески огня играли на боках моих лошадей. Это мог быть медведь или горный лев - пума, но, судя по поведению лошадей, вряд ли.

Через некоторое время они снова взялись за еду, а я подобрал палку, подтянул к себе кофейник и пожевал немного вяленого мяса, запивая его кофе.

Когда я проснулся назавтра в сером утреннем свете, то услышал, как барабанит тихонько дождик по осиновым листьям, и по спине пробежал холодок страха - если дождь разгуляется как следует и проход вдоль того желоба зальет водой, я тут застряну не на один день.

Я торопливо ссыпал свое золото в мешок. Лошади, казалось, были довольны, что я тут верчусь. Золота набралось около трех фунтов - вполне достаточно на нужное мне снаряжение, даже с избытком.

Выйдя наружу, я заметил, что исчезла форель, которую я почистил и повесил на дереве - хотел позавтракать ею сегодня. Нитка была перепилена тупым лезвием... или перекушена зубами.

Я опустил глаза к земле. Под деревом осталось несколько следов. Это не были следы кошачьей или медвежьей лапы, это были следы маленьких человеческих ног. Следы ребенка или маленькой женщины.

У меня по спине побежали мурашки... откуда взяться в таком месте ребенку или женщине? Но, успокоившись слегка, я сообразил, что ни разу в жизни не слышал о призраках, которые любят форель.

Мы, валлийцы, как и бретонцы и ирландцы, знаем множество историй о Маленьком Народце и с удовольствием их пересказываем, хоть на самом деле не верим в такие вещи. Но в Америке человеку доводится услышать и другие байки. Нечасто, потому что индейцы не любят об этом говорить, разве что только между собой. Но мне приходилось беседовать с белыми людьми, которые брали себе в жены скво, а они жили среди индейцев и слышали эти разговоры.

В Вайоминге я ездил поглядеть на Волшебное Колесо, здоровенное каменное колесо с двумя десятками спиц, больше сотни футов в поперечнике. Шошоны, когда строят свою колдовскую хижину, повторяют форму этого колеса, но и они ничего не знают о его создателях, твердят только, что его сделали "люди, которые не знали железа".

За сотни миль оттуда, на юго-западе, есть каменная стрела, которая указывает в сторону этого колеса. Она указывает направление кому-то только кому?

Я уже упаковал золото, но мне было нужно мясо на дорогу, а стрелять из винтовки в этой долине меня почему-то не тянуло. Ну, в общем, выследил я молодого оленя, подкрался поближе и убил его стрелой; освежевал и разделал тушу, отнес мясо обратно к пещере, нарезал полосками и повесил на палке над огнем - коптиться.

Потом поджарил изрядный кусок оленины, съел, подумал, решил, что для человека моих размеров это маловато, и зажарил ещё кусок.

Через несколько часов меня разбудил ветер. От костра остались только красные угли, я подобрался к огню поближе и начал умащиваться, чтобы спать дальше, как вдруг мой мустанг фыркнул.

Ну, а я выскользнул из своих одеял, как угорь из жирных пальцев, и снова оказался в тени, и курок на винтовке был уже взведен - и все в один миг, вы б и охнуть не успели.

- Спокойно, ребята, - тихонько сказал я. Чтоб лошади знали, что я проснулся и они не одни.

Сначала ничего не было слыхать, кроме ветра, а потом, чуть позже, донесся шорох - так не мог бы зашуршать ни один медведь или олень на свете.

Мой верховой конек захрапел, а вьючный фыркнул. В слабом отблеске света от углей я видел их ноги - там ничего не шевелилось... но вот в темноте снаружи что-то было.

Долгое медлительное время едва тащилось, красные угли потускнели. Я подремал немного, откинувшись на стену, но был готов очнуться при любой тревоге.

Однако больше никто не потревожил ни меня, ни лошадей.

Когда я встал и потянулся, расправляя затекшие мышцы, утро уже положило первую краску рассвета на мрачный грозовой хребет позади темных силуэтов сосен-часовых. Я внимательно осмотрел деревья на той стороне долины и склон над ними - а потому не сразу разглядел то, что было под носом.

Кто-то стащил с дерева на землю остатки моей оленины и отрезал хороший кусок. Кто-то изрядно попотел, отпиливая мясо тупым лезвием, и, видать, кто-то был здорово голодный, если рискнул подобраться так близко к чужому лагерю.

Я повесил мясо обратно, спустился в долину, убил и освежевал ещё одного оленя. Я и его повесил на дерево, а после уехал. Мне не хочется, чтоб кто-нибудь ходил голодный, если я могу помочь. Так что теперь кто-то или что-то - будет с мясом, пока этот олень не кончится.

Обратно выбраться оказалось ещё тяжелее, чем заехать сюда, но мы, малость карабкаясь и оскальзываясь, все ж таки добрались до верхней котловины. Проехали мимо озера с призрачной водой и двинулись дальше, с гор в долины. Только я после верхней замочной скважины не поехал обратно по старой тропе, а постарался выбрать дорожку попротивней и потрудней, её бы никто не нашел, кроме разве горного козла.

Я повернулся в седле и посмотрел назад, на вершины.

- Не знаю, кто ты такой, - сказал я, - но можешь ждать меня обратно, уж я точно вернусь, приеду по горным тропкам за этим золотом...

IV

Когда внизу открылось ранчо, я натянул поводья, остановился на тропе и осмотрел всю долину. Там проходил каменистый гребень, река Мора прорезала его насквозь, вот возле этого места и раскинулось ранчо. Этот свет там наверху - мой дом, потому что дом человека там, где его сердце, а мое сердце было там, где Ма и ребята.

Аппалуза шагом спускался по тропе, а я чуял прохладу, поднимающуюся от ивняка вдоль Моры, и скошенные луга в большой долине, называемой Ла Куэва пещера по-испански.

Внизу заржала лошадь, всполошилась собака, за ней подняла лай другая. Но ни одна дверь не отворилась, а свет горел по-прежнему.

Посмеиваясь, я ехал шагом и смотрел во все глаза. Если я хоть что-то знаю про своих братьев, то один из них или ещё кто-то сейчас прячется снаружи, в густой тени, следит, как я подъезжаю, и, наверно, целится в меня из темноты, пока мои намерения не прояснятся.

Я слез с лошади и поднялся по ступенькам на крыльцо. Стучать не стал, просто открыл дверь и шагнул внутрь.

За столом, на котором горела керосиновая лампа, сидел Тайрел, здесь же была Ма и ещё молодая женщина, не иначе как жена Тайрела. Стол был накрыт на четверых.

А я стоял в дверях, высокий и долговязый, и чувствовал, что сердце у меня внутри стало вдруг такое большое, что дышать трудно и двинуться невозможно. Одежда на мне заскорузла, я знал, что весь покрыт дорожной пылью и вид у меня здорово подозрительный.

- Здравствуй, Ма. Тайрел, если ты скажешь этому человеку у меня за спиной, чтобы убрал пушку, так я, пожалуй, зайду в дом и сяду.

Тайрел поднялся на ноги.

- Телл... будь я проклят!

- Может, ты того и заслуживаешь, - сказал я, - только меня в этом не вини. Когда я уезжал на войну, я тебя оставил в хороших руках.

Я повернулся к жене Тайрела, красивой, темноглазой, темноволосой девчонке, которая выглядела, как принцесса из книжки, и сказал:

- Мэм, я - Уильям Телл Сакетт, а вы, значит, будете Друсилла, жена моего брата.

Она положила ладони мне на руки, встала на цыпочки и поцеловала меня, а я вспыхнул и всего меня обдало жаром, до самых сапог.

Тайрел засмеялся, а потом поглядел мимо меня в темноту и сказал:

- Все в порядке, Кэп. Это мой брат Телл.

Тогда он вышел из темноты - тощий старый человек с холодными серыми глазами и седыми усами над твердым ртом. За этого человека можно не беспокоиться, решил я. Окажись я неподходящим гостем, так был бы уже покойником.

Мы пожали друг другу руки без единого слова. Кэп был человек неразговорчивый, да и я - только временами.

Ма повернула голову.

- Хуана, подай моему сыну ужин.

Я ушам своим поверить не мог - у нашей мамы служанка! Сколько я себя помню, никто для нас, ребят, ничего не делал, кроме самой мамы, а она работала с утра до ночи и никогда не жаловалась.

Хуана оказалась метиской - наполовину мексиканка, наполовину индианка. Она подала мне еду на шикарных тарелках. Посмотрел я на неё - и почувствовал себя жутко неудобно. Я давным-давно уже не ел в присутствии женщин, и теперь смущался и беспокоился. Я ведь представления не имею, как есть прилично. Когда человек разбивает лагерь на тропе, он ест, потому что голодный, и вовсе не печалится о своих манерах.

- Если вас не обеспокоит, - сказал я, - так я лучше выйду наружу. Я малость одичал, и под крышей становлюсь здорово пугливым.

Друсилла схватила меня за рукав и подвела к стулу.

- Садитесь, Телл. И ни о чем не тревожьтесь. Мы хотим, чтобы вы поели с нами и рассказали нам о ваших делах.

Первое, о чем я подумал, было это золото.

Я вышел наружу и принес его. Положил седельные сумки на стол и вытащил кусочек золота. Оно было все ещё шершавое от осколков кварца, но это было золото.

Их оно просто ошарашило. Я думал, нет такой вещи на свете, чтоб смогла вывести Тайрела из равновесия, но это золото его доконало.

Пока они его разглядывали, я пошел на кухню, вымыл руки в большом тазу и вытер белым полотенцем.

Все вокруг было чистое, без единого пятнышка. Пол напомнил мне палубу парохода, на котором я как-то раз плыл по Миссисипи. Это была жизнь, я всегда мечтал про такую жизнь для нашей мамы, вот только я к этому рук не приложил. Это сделали Оррин и Тайрел.

После я ел и рассказывал им, как добыл это золоте. Я отхватил ножом здоровенную краюху хлеба, щедро намазал её маслом и уплел в два приема, пока рассказывал и пил кофе. Первое настоящее масло за целый год, и первый настоящий кофе за ещё больший срок.

Через открытую дверь в гостиную я видел мебель, сделанную из какого-то темного дерева, и полки с книжками. Пока они говорили про мои новости между собой, я поднялся и прошел туда, захватив с собой лампу. Присел на корточки, чтобы разглядеть книжки поближе - я по ним здорово изголодался. Снял одну с полки и начал переворачивать страницы, медленно-медленно, осторожно, чтоб не выпачкать ненароком, и прикинул на руке вес. "В такой тяжелой книжке, - думал я, - должно быть, пропасть смысла".

Я уткнул палец в какую-то строчку и попробовал пробиться через нее, но там шли вереницей такие слова, каких я в жизни не слыхивал. Дома-то у нас не было никаких книг, кроме календаря да Библии.

Здесь была книга человека по фамилии Блэкстон [15], кажется, что-то о законе, и несколько других. Я ощутил страстное желание прочитать их все, знать их, всегда иметь под рукой. Я просматривал книгу за книгой, и временами находил слово, которое было мне знакомо, или даже целое предложение, которое мог понять.

Такие слова бросались мне в глаза, как олень, пустившийся наутек в лесу, или внезапно поднятый ствол ружья, блеснувший на солнце. Нашел я одно место, которое сумел разобрать, не знаю уж, почему я именно его выбрал. Это было в книжке Блэкстона:

"...что целое должно защищать все свои части, а каждая часть должна платить послушанием воле целого; или, другими словами, что общество должно охранять права каждого отдельного члена, и что (в качестве возмещения за эту охрану) каждый индивидуум должен подчиняться законам общества; без такого подчинения всех было бы невозможно, чтобы защита распространялась на каждого".

Мне потребовалось время, чтобы перелопатить этот кусок у себя в мозгах и добраться до его сути. Но как-то все же это место осталось в памяти, и в последующее время я его обдумывал не раз и не два.

Вернул я книги на место, поднялся и внимательно оглядел все вокруг. Это был дом нашей Ма, и Тайрела, и Оррина. Но не мой. Они его заработали своими руками и своими знаниями, и они отдали это место нашей Ма.

Тайрел больше не был тощим и голодным горным мальчишкой. Он стал высоким, держался очень прямо и был одет, по-моему, даже модно. На нем был черный пиджак из шелковистого сукна и белая рубашка, носил он их так, словно был для того рожден, и, понял я вдруг, выглядел даже красивее, чем Оррин.

Я оглядел себя в зеркале. Да, деваться некуда, неказистый я человек. Слишком длинный, слишком мало мяса на мне, костлявая рожа клином. На скуле старый шрам от резаной раны, полученной в Новом Орлеане. Плечи тяжелые, мускулистые, но малость сутулые. Немного я стоил в этой потертой армейской куртке и джинсах с коровьего выгона.

Мои братья были младше меня, но, наверно, потолковее. А у меня всего-то и было, что сильные руки да крепкая спина. Я мог своротить чуть не все, к чему руки приложу, умел ездить верхом и работать с веревкой, но много ли проку от таких талантов?

Тут моя мысль вернулась снова к этому куску из книжки. Это были вроде как правила для людей, как жить. А я и понятия не имел, что в книгах пишутся такие вещи.

Пока я был в гостиной, пришел Оррин, взял свою гитару и начал петь. Он пел "Черный, черный, черный", "Барбари Аллен" и "Золотую сумочку".

Это было, как в старые времена... только теперь уже не старые времена, и ребята оставили меня далеко-далеко позади. Мне двадцать восемь, и я хочу наверстать в несколько дней а за спиной годы грубой и тяжелой жизни; но если Оррин и Тайлер сумели, так я тоже могу... хотя бы попробовать.

Завтра настанет утро, и мне надо будет готовиться к путешествию в горы, к далекой высокогорной долине, к тамошней речке. Сперва нужно продать золото и закупить снаряжение. Только потом можно будет трогаться в путь. И лучше мне выбираться поскорее, а то могут заявиться Бигелоу и начнут на меня охотиться. Тогда дело обернется не так просто.

Самым близким местом, где можно найти нужное снаряжение, был Лас-Вегас [16]. Мы запрягли лошадей в тележку, Тайлер и я, и двинули в Лас-Вегас, а Кэп поехал с нами верхом. Этот лысый старикан оказался мужик что надо, с таким не страшно хоть в огонь, хоть в воду, можете мне поверить.

- Не знаю, куда вы там собрались, - сказал мне Кэп, - но только если вы покажете где-нибудь это золото, город вмиг опустеет. Вся толпа двинется за вами следом... выследят, а если представится случай, так и убьют. Такие находки ведь бывают раз в жизни.

Пока мы ехали в Лас-Вегас, пришла мне в голову дельная мысль. Надо застолбить участок где-нибудь на той речке, там где она стекает с гор, и люди будут думать, что золото происходит как раз с этой заявки, им и в голову не придет поискать ещё где-нибудь.

- Так и сделайте, - старые Кэповы глазки чуть сощурились, а я вам имечко подскажу для этой заявки. Можете назвать её Рыжая Селедка.

Приехали мы в Лас-Вегас, остановились возле банка. Когда я показал свое золото, человек в окошке кассы малость побледнел, и я понял, что Кэп Раунтри говорил чистую правду. Если когда-нибудь вспыхивала алчность в человеческих глазах, так это был как раз тот случай.

- Где вы взяли это золото, мистер? - спрашивает он, напористо так.

- Мистер, - отвечаю я, - если вы собираетесь его купить, так не задавайте вопросов, а предлагайте цену. А если не собираетесь, так я пойду в какое-нибудь другое место.

Кассир этот был длинный, тощий человек с острыми серыми глазами, в которых вместо зрачков были только черные точки. У него было тонкое лицо и тщательно подстриженные усы.

Он облизнул кончиком языка губы и поднял на меня эти свои глазки.

- Это может...

И замолчал, когда рассмотрел выражение моих глаз. В эту минуту в банке появились Тайрел с Оррином. Оррин по какому-то делу выехал в город раньше нас. Они подошли ко мне.

- Что-нибудь не так, Телл?

- Пока нет, - сказал я.

- О-о, Оррин... - Глаза банкира прыгнули на Тайрела, потом снова на меня. Фамильное сходство было сильное.

- Мне тут предлагают купить кое-какое золото. Это ваш брат?

- Телл, познакомься, это Джон Татхилл.

- Всегда приятно познакомиться с кем-нибудь из семьи Сакеттов, сказал Татхилл, но когда наши глаза встретились, мы оба поняли, что ничего приятного тут вовсе нет. Ни для меня, ни для него.

- Мой брат только что приехал из Монтаны, - небрежно заметил Оррин. Он был там рудокопом.

- Он больше похож на ковбоя.

- А я и был ковбоем, и ещё буду.

Потом мы двинулись по магазинам покупать для меня снаряжение. Как ни старайся, не мог я скрыть, что мне нужна кирка и лопата, бурильный молот и буры. То есть снаряжение для горных работ, это любому было ясно, тут никакими отговорками не отвертеться. Я человек не слишком подозрительный, но от осторожности ещё никто не погибал, и, пока мы колесили по городу, не забывал поглядывать себе за спину.

Через некоторое время Тайрел и Оррин отправились по своим делам, а я уже сам закончил собирать себе снаряжение. Кэпа поблизости видно не было, но ему нянька не требовалась. В свое время Кэпу довелось повидать виды, полазить по горам и речкам. И любой, кто нацеливался на этого старика, нацеливался на большие неприятности.

Спустилась темнота. Я оставил свои покупки в платной конюшне и двинулся вдоль улицы. Остановился, чтобы поглазеть на горы - и заодно бросил взгляд через плечо. Ну и, будьте уверены, заприметил некоего человека. Он за мной крался - ну чистый тебе индеец.

Только он был не индеец, а так, скользкого вида типчик, которому, кажется, делать было нечего, кроме как не спускать с меня глаз. Тут же мне пришло в голову, что это может быть один из Бигелоу, ну, я свернул в переулочек и побрел себе потихоньку.

Должно быть, он испугался, что я от него скроюсь, и ворвался в этот переулок бегом, а я, как боксер, ушел в сторону в тень. Его, видать, застало врасплох мое внезапное исчезновение. Он резко затормозил, слегка оскользнувшись, остановился - вот тут я его и ударил.

Кулаки у меня большие, а руки закалены тяжелой работой. Когда я приложился к его челюсти, бахнуло, как вроде обухом по бревну.

Если кому взбрело в голову ко мне лезть, то мне охота такого человека знать получше, ну, я его прихватил левой рукой за грудки и приволок в салун, где должен был встретиться с моими братьями.

Люди подняли глаза - людям всегда любопытно, если что происходит, - а я тем временем взял его покрепче, поднял одной рукой и посадил на стойку.

- Я ничего не цеплял на крючок, но этот джентльмен утопил мой поплавок, - пояснил я присутствующим. - Кто-нибудь его знает? Он ничего не сделал, просто пытался напасть на меня в переулке.

- Это - Уилл Бойд. Он игрок, картежник.

- Он поставил денежки не на ту карту. Я не люблю, когда за мной шастают по переулкам.

Бойд начал приходить в себя, и когда понял, где он и что с ним, хотел сползти со стойки, только я держал его крепко. Вытащил из ножен на поясе любимую свою арканзасскую зубочистку, которой пользуюсь во всяких разных делах.

- Тебя направили на путь зла, - объяснил я, - а тропа грешника крута и камениста. И сдается мне, что по дурной дорожке направили тебя эти усы.

Он глядел на меня без всякого расположения, и я видел, что этот человек попытается меня убить при первом удобном случае. Похоже, ему надо было научиться многому такому, чему его не выучили, пока он был моложе.

Покачивая острым как бритва ножом, я сказал:

- Бери-ка этот ножик и сбривай себе усы.

Он мне не поверил. Запросто видно было, ну никак он не мог поверить, что такое с ним случилось. Он даже не хотел поверить, ну, так я ему объяснил:

- Ты за мной охотился, - сказал я, - а я человек спокойный, я люблю, чтоб меня не трогали. Тебе нужно что-то на память, чтоб напоминало тебе о недопустимых прорехах в твоем воспитании.

И протянул ему нож, рукояткой вперед, и опять я ясно видел, как в нем шевелится мыслишка, не получится ли этот нож всадить в меня.

- Мистер, и не заставляй меня потерять терпение. А то я тебя накажу.

Он взял у меня нож - осторожненько, потому что уже понял, что сегодня удача не на его стороне, и начал сбривать усы. Они были жесткие, а у него под рукой, как назло, не оказалось ни горячей воды, ни мыла... скажу вам, джентльмены, ему, видать, было больно.

- Когда в следующий раз соберешься нырнуть вслед за человеком в переулок, так ты остановись и подумай.

Я услышал, как хлопнула дверь салуна. У Бойда вспыхнули глаза. Он хотел было заговорить, потом заткнулся. Человек в дверях был Джон Татхилл.

- Эй! - голос его звучал властно. - Что тут происходит?

- Джентльмен сбривает усы, - сказал я. - Он решил, что ему лучше их побрить, чем отказаться. - Я покосился на него и спросил: - А как насчет вас? Вы не хотите побриться, мистер Татхилл?

Его лицо стало розовым, как у младенца, и он сказал:

- Если этот человек сделал что-нибудь противозаконное, так отдайте его под арест.

- Вы бы отправили человека в т ю р ь м у? - спросил я таким тоном, словно был до смерти поражен. - Это ужасно! Вы могли бы посадить своего ближнего в заключение?!

Никто вокруг, похоже, не торопился встать с ним плечом к плечу и получить пулю, а ему это пришлось не по вкусу. Мне показалось, именно он и послал Бойда следить за мной, но доказательств у меня не было.

Бойд брился не очень аккуратно, дергался, порезался разок-другой, и местами его верхняя губа кровоточила.

- Когда он добреется, - сказал я, - он уедет из этого города. И если он когда-нибудь окажется в каком-то другом городе в одно время со мной, так он уедет и оттуда.

К восходу солнца эта история разошлась по всему городку, так я слышал - самого-то меня там не было. Я в это время ехал верхом обратно в Мору вместе с Тайрелом и Кэпом.

Оррин последовал за нами через несколько часов, и когда он въехал во двор на тележке, я укладывал свое снаряжение во вьюки, а Кэп стоял рядышком и наблюдал.

- Если вы не против общества, - сказал Кэп, - то я не против прокатиться по горам. А то у меня уже начинается лихорадка от житья под крышей.

- Со всем удовольствием, - сказал я. - Буду рад вашей компании.

Оррин соскочил с тележки и подошел к нам.

- Кстати, Телл. Там, в Лас-Вегасе, был один человек, все расспрашивал про тебя. Он сказал, что его фамилия - Бигелоу.

V

Мы двинулись вверх по Койот-Крик - Речке Койота - глубокой ночью, когда звезды развесили свои яркие фонари над горами. Кэп ехал впереди, наши шесть вьючных лошадей тянулись за ним, я замыкал колонну. С гор Сангре-де-Кристо тянул холодный ветерок, где-то в долине звал подружку перепел.

Кэп Раунтри - старик с виду мрачный, молчаливый. Но это человек такой породы, что если ты попал в беду, то можешь не смотреть, где он, не сбежал ли, - ты всегда твердо знаешь, что он рядом.

Мы не хотели, чтоб кто-то видел, как мы уезжаем, и потому обогнули Мору стороной; так что, если никто не залег на скалистом гребне над самым ранчо, то наш отъезд, скорее всего, прошел незамеченным.

Река Мора пробивается через теснину недалеко от ранчо, а потом спокойно течет по равнине, и нам надо было просто держаться вдоль реки до её слияния с Койот-Крик, а после сворачивать вверх по Койот-Крик и двигаться через широкую долину Ла Куэва.

Мы объехали спящую деревушку Голондринос (по-испански - "Ласточки", значит; вообще-то там жили люди, но гнездышки свои лепили из глины) и направились к северу; утренний холодок пробирал до костей. Небо было холодное и чистое, оно едва светлело над землей, и в него остро врезались горные хребты. Копыта лошадей раздвигали траву со свистящим шелестом, седла поскрипывали, в деревушке залаяла собака - как будто спрашивала что-то.

Кэп Раунтри горбил спину в своей потертой домотканой куртке; он ни разу не оглянулся посмотреть, едем ли мы следом. Он делал свою долю работы и был уверен, что другие свою тоже сделают.

Мне надо было много о чем подумать, а для раздумий нет лучше времени, чем день в седле. Для Оррина, Тайрела и нашей Ма многое теперь переменится в жизни, и моя голова была забита мыслями об этих переменах.

Этим утром, перед отъездом из дому, я выбрался из-под своего тяжелого лоскутного одеяла (ковбои называют его "зуган") в три часа. Было здорово холодно, можете мне поверить.

Каждый раз, когда вы подумаете, что лето - это теплое время, попробуйте побывать на Юго-Западе, в высоких местах, поближе к горам.

Я скатал постель в дорогу, пошел в кораль и одну за другой выловил лошадей. Они были заиндевевшие, дико посверкивали глазами и имели мрачные предчувствия насчет моих планов - в корале им нравилось больше.

Пока в доме зажегся свет, я успел вывести лошадей, кинуть на них вьючные седла и привязать к ограде кораля. Потом сел на своего аппалузу, чтоб слегка его промять и выбить дурь. Когда ему надоело вскидывать зад и становиться на дыбы, Кэп уже был тут как тут.

Дверь открылась, бросив на двор прямоугольник света. Это выглянула Друсилла, жена Тайрела.

- Идите в дом, поешьте, - сказала она.

Слаще слов я в жизни не слышал.

Мы с Кэпом вынырнули из темноты - в теплых куртках, с револьверами на поясе. Повесили шляпы на колышки, помыли руки в тазу. У Кэпа взгляд был такой, что молоко бы скисло.

За столом сидел Тайрел, свежевыбритый, аккуратный - дальше некуда. Не знаю уж, когда он нашел время, но я решил, что у такого как он человека это просто привычкой становится - являться к завтраку свежевыбритым. Сдается, если я когда соберусь жить с женщиной, то мне придется здорово поработать над своими манерами.

Мне в жизни мало довелось повидать женщин, и я чувствовал себя не в своей тарелке, когда они крутились рядом. Но я видел и преимущества. Все ж таки как-то на душе уютнее, когда слышишь её легкие шаги, побрякивание тарелок у неё в руках, когда видишь, какая она красивая.

Ма тоже была на ногах. Она уже больше не молодая, и ревматизм её малость скрутил, но Ма никогда не останется в постели, если кто-то из её ребят уезжает.

Комната была согрета огнем в печи, приятно пахло жареным беконом и вскипевшим кофе. Тайрелова жена получила правильное воспитание. Не успели мы с Кэпом сесть за стол, как перед каждым уже оказалась кружка с кофе, над которым клубился пар.

Друсилла была тоненькая и красивая, как трехмесячный олененок, и глаза у неё были большие, темные и теплые. Счастливый человек этот Тайрел.

Кэп был неплохой едок, он деловито склонился к своей тарелке и не отвлекался. И я старался не отстать - съел яичницу из семи яиц, девять ломтиков бекона и шесть горячих лепешек, запил пятью кружками кофе.

Тайрел глядел на меня серьезно, без улыбки. Потом поднял глаза к Дру:

- Я бы предпочел платить за его одежду, а не за кормежку, - сказал он.

Наконец я поднялся и взял в руки винчестер. В дверях остановился и глянул на Ма, потом обвел взглядом комнату. Она была теплая, уютная, приветливая. Это был дом. Раньше Ма никогда не имела много, да и сейчас это ещё не богатство, но все же лучше, чем когда-либо раньше, и она тут счастлива. Ребята хорошо позаботились о ней, да и о себе тоже.

А я? Самое меньшее, что я могу сделать - это попробовать чего-то добиться. Родился самым старшим, а значу меньше всех если вообще что-то значу.

Тайрел вышел из дому, когда я уселся в седло, и протянул мне книжку Блэкстона - он видел, как я её листал.

- Бери, Телл, - сказал он, - и читай. Это - закон, по которому мы живем. Много людей думали много лет, чтобы выработать его.

У меня никогда не бывало своей книжки раньше, и никогда я не брал книжки ни у кого, но, оказывается, приятно чувствовать, что она лежит в седельной сумке до своего часа, чтобы возле многих лагерных костров, ожидающих меня впереди, передать мне послание от тех людей.

Обычно в те места, куда мы направлялись, ездили по старой Испанской Тропе, но по совету Кэпа мы двинулись на север, к Сан-Луису и старому Форт-Массачусетсу - так мы сможем избежать засады, если кто-то нас поджидает.

На ночь мы остановились среди сосен в полумиле за Черным озером.

До этого мы проехали через деревушку Гуадалупита - без остановки. В местах, где людей мало, они становятся здорово любопытными. В далеких горах новости - дело редкое. Два человека, направляющиеся на север с шестью вьючными лошадьми, обязательно вызовут разговоры.

Ночь была спокойная, не много таких достанется на нашу долю в течение долгого, долгого времени.

Койоты приставали с вопросами к луне и, насторожив уши, прислушивались к эху своих голосов. Где-то выше по склону возился в кустах старый гризли, но до нас ему дела не было, он все бормотал себе что-то под нос, как ворчливый старик.

К тому времени, как вода для кофе уже стояла на огне, Кэп раскрыл рот и заговорил. Его трубка дымила потихоньку, я жарил бифштексы.

- В жизни мне не приходилось встречать человека, чтоб так хладнокровно держался в минуту опасности, как твой брат Тайрел. Единственный раз он заставил меня поволноваться, когда схлестнулся с Томом Санди.

Ты не слышал рассказов про Санди? Он был наш друг. Совсем неплохой человек, не хуже любого другого, кто когда-нибудь снимал шкуру с бизона, но все же когда Оррин начал прибирать к рукам то, что Том Санди думал заполучить сам, начались неприятности.

Санди был человек крупный, красивый, любитель посмеяться, образованный и из хорошей семьи, но чистый дьявол в любой драке. И вот, когда Оррин начал его вытеснять - хотя Оррин-то хотел с ним поделиться и даже согласен был уступить ему, - ну, Том озверел и повел себя неправильно, и тогда Таю пришлось обойтись с ним круто.

- Тай умеет обращаться с оружием.

- Стрельба - дело самое неважное, - раздраженно сказал Кэп. - Любой человек может спустить курок, а если потренируется, так научится быстро вытаскивать револьвер и стрелять метко, но дело не в этом. Главное - как ты держишься, когда на твои выстрелы отвечают.

Никогда раньше я не слышал, чтобы Кэп столько говорил, но Тайрел был для него одним из немногих источников вдохновения, и я понимал, почему.

Золото - это такая тайна, которую сохранить нелегко.

Добрый и злой, сильный и слабый - все слетаются на теплый огонек, который исходит от золота.

Настал день, мы тронулись в путь, и скоро прямо перед нами возникла Гора Ангельского Огня, и Старый Таосский Проход врезался в холмы впереди и чуть левее от нас. Кэпа Раунтри все тревожили следы, которые за нами оставались, и он не ослаблял внимания.

На длинных пологих склонах ветер бормотал в вершинах сосен, пока мы спускались в горную долину Орлиное Гнездо. Тропа на Симаррон углублялась в горы к востоку от нас, так что я оставил ненадолго наш караван и осмотрел землю там, где тропа выбегала из долины. Следы говорили, что на север, к Элизабеттауну, проехали несколько одиночных всадников и по крайней мере один отряд.

Мы остановились и посовещались. Можно было направиться вдоль речки Морено-крик прямо в город или обогнуть гору вдоль Команч-крик, но лучше было сделать вид, что нас ничто не тревожит, въехать прямо в городок, остановиться, поесть и обронить между делом, что мы, мол, собрались в Айдахо, где у меня есть заявка.

Элизабеттаун все ещё был пунктом снабжения для немногочисленных старателей, работающих в горах, да ещё здесь болталась грубая и необузданная толпа, застрявшая после сражений Гранта. Мы загнали своих лошадей в заброшенный кораль и заплатили какому-то мексиканцу, чтоб присмотрел за ними и за нашим снаряжением.

Пока мы шагали к ближайшему бару, Кэп рассказывал мне, что там убили человек восемь или десять, и мне было понятно, почему. Здесь, в комнате размером сорок футов, тянулась стойка длиной двадцать футов. Расстояние такое короткое, что промахнуться трудно.

- Кормежка тут хорошая, - сказал Кэп. - Их повар раньше был шефом в ресторане большого отеля на востоке - пока не убил человека и вынужден был смываться.

Люди у стойки имели довольно ободранный вид, но это ничего не значило, потому что хорошие люди могут выглядеть такими же потрепанными и грубыми, как и плохие, да зачастую так оно и бывает.

- Вон тот, с бородкой генерала Гранта, - заметил Кэп, это Бен Хоубз... он объявлен в розыск в Техасе.

Подошел бармен.

- Что прикажете? - и глянул на Кэпа Раунтри. - Давненько тебя не видел.

- И ещё долго не увидишь, - сказал Кэп, - если не выберешься в Айдахо. У нас там заявка... Что это там за белоголовый малыш вместе с Беном возле стойки?

Бармен пожал плечами.

- Приблудный... хочет сойти за опасного парня. Ну, кладбища я пока не видел.

- Есть у тебя птица? Приготовь мне жаркое.

- Мне то же самое, - сказал я, - только двойную порцию, и ещё кусок говядины, если найдется.

- Поваренок сейчас жарит - лучшей вы в жизни не ели.

Бармен отошел, а Кэп сказал:

- Сэм - парень что надо. Он нейтральный, как ему и положено. Не хочет иметь неприятностей.

Белоголовый парень, о котором спрашивал Кэп, опирался локтями на стойку, а каблуком на латунный стержень. Он носил два револьвера, подвязанные внизу [17]. У него было длинное, узкое лицо, близко друг к другу посаженные глаза, и он малость кривил губы.

Он что-то сказал Бену Хоубзу, а тот сказал в ответ:

- Забудь.

Кэп покосился на меня. Глаза у него смотрели угрюмо.

Через несколько минут бармен принес наш заказ, и мы взялись за еду. Кэп был прав. Этот повар знал-таки свое дело.

- Да, он и вправду умеет готовить, - сказал я Кэпу. - И как же он убил этого человека?

- Подсыпал ему отравы, - ответил мне Кэп и ухмыльнулся.

VI

Мы с Кэпом были голодные. Моя собственная стряпня никогда не доставляла мне особенного удовольствия, а в ближайшие месяцы нам только собственной стряпней и доведется обходиться, так что мы постарались вовсю насладиться этим обедом. Кого б там ни отправил на тот свет здешний повар, но в кормежке он толк знал.

Разговоры у стойки не прекращались. Граждане, которые живут себе тихо-мирно в добропорядочных поселениях, наверное, никогда такой картины не видели. Это были времена людей независимых, не привязанных к одному месту, каждый из них ревниво оберегал собственную гордость и был весьма чувствителен в тех вопросах, в которых все чувствительны.

И всегда попадались среди них такие, которым охота было, чтоб их считали большими людьми, которым хотелось шагать по свету широким шагом, а чтоб все вокруг показывали на них пальцами и поглядывали снизу вверх. Беда таких людей в том, что им для этого кой-чего не хватает.

И вот там возле стойки болтался этот белоголовый юнец - его называли Малыш Ньютон; он себя чувствовал королем и ему не терпелось помериться с кем-нибудь силами. Кэп это видел не хуже меня; а Бен Хоубз, который стоял возле стойки рядом с ним, нервничал от этого все сильней.

Бен Хоубз был человек твердый. Люди не любят, когда их поучают, а то я бы ему объяснил, что человеку следует быть осмотрительным в выборе компании, потому что приятель-скандалист может тебя втянуть в такую заваруху, в которую сам ты в жизни бы не полез. А этот Малыш Ньютон только и глядел, к чему прицепиться. Он искал приключений, не терпелось ему, он думал, что если пристрелит кого-нибудь, так на него станут смотреть снизу вверх. А мы тут были чужаками.

Вот в чем беда с незнакомцами: по виду никак не угадаешь, что они из себя представляют. Вот взять, к примеру, Кэпа - тощий старый человек, Малыш Ньютон, небось, думает, что по такому можно ногами ходить, и в голову ему не приходит, что это старый охотник на бизонов, который всю жизнь воевал с индейцами и видел, наверное, штук сто таких Малышей Ньютонов. Покойных.

А что касается меня, так вообще плюнуть и растереть - долговязый и такой худющий для своего роста (Ма говорит, мне нужно прибавить фунтов тридцать), что, по его мнению, обо мне и вовсе беспокоиться нечего.

A мне сейчас ничуть не хотелось приключений. Тогда, в Ювалде, я убил Бигелоу в открытой схватке, из которой мне было не выбраться никак иначе если я не хотел помирать. И, по-моему, эта история наградила меня всеми трудностями, каких я мог себе пожелать.

Ньютон глядел на Кэпа. Он ухмыльнулся, и Хоубз опять ему сказал - я слышал:

- Забудь, говорят тебе. Брось.

- Ой, да чего ты? - ответил ему Малыш - это я тоже услышал. - Да я просто хочу малость позабавиться.

Бен что-то шепнул ему, но Малыш не обратил внимания.

- Эй, старик! А ты не слишком старый, чтоб болтаться по стране?

Кэп - тот и бровью не повел, хотя складки у него на лице слегка углубились. А я опустил руку медленно-медленно, вытащил револьвер и положил на стол. Я хочу сказать, что я вытащил один револьвер. Потому что у меня был ещё один, за поясом штанов.

Ну, когда я выложил этот револьвер на стол рядом со своей тарелкой, Малыш глянул на меня, и Бен Хоубз тоже. Он бросил на меня острый взгляд и вроде как слегка подался в нашу сторону. Ну, а я ничего не сказал, не оглянулся даже. Просто сижу себе и ем.

Малыш посмотрел на револьвер, после на меня.

- А эта штука зачем?

Я прямо-таки удивился, поднял глаза.

- Что зачем?

- Револьвер.

- А-а... Вот этот? А этот чтоб убивать всяких гадов, змей, койотов и всякое такое. Еще жаб иногда.

- И ты его нацеливаешь на меня?

Он и в самом деле напрашивался.

- Да ты что, парень, нет, конечно. С чего бы это мне такое в голову стукнуло? Целиться в такого симпатичного парнишку как ты...

Он был достаточно молод, чтобы сбеситься от слова "парнишка", вот только никак не мог сообразить, издеваюсь я над ним или всерьез говорю.

- Я готов побиться об заклад, что у тебя где-то есть дом и мать. - Я задумчиво смотрел на него. - Ну конечно! Не вижу никаких причин, абсолютно, почему бы у тебя не было матери, как у любого другого.

Я откусил большой кусок хлеба и спокойно жевал его с минуту, пока он придумывал, что сказать. Я подождал, когда он будет совсем готов высказаться, а после и говорю:

- Ты уже ужинал, сынок? Отчего бы тебе не присесть с нами и не перекусить маленько? А когда выходишь на улицу ночью, одевайся потеплее. Ночью холодно, ничего не стоит человеку простудиться и помереть.

Он уже бесился - и стыдно ему было тоже. Все вокруг начали улыбаться понемножку. Он с ума сходил, так ему охота было затеять драку, но довольно неудобно поднять револьвер на человека, который беспокоится о твоем благополучии.

- Вот... - я выдвинул стул. - Иди сюда, садись. Я не сомневаюсь, ты уже давно из дому, и твоя мама о тебе беспокоится. Может, у тебя какая беда, так ты садись и расскажи нам. А как покушаешь немножко, тебе полегчает.

То, что он сначала собирался сказать, больше уже никак не годилось, он мучительно жевал губами, подбирал слова и наконец пробормотал:

- Я не голоден.

- Да ты не стесняйся, сынок. У нас тут всего полно. Вот Кэп... у него у самого есть парнишки вроде тебя... обязательно должны быть, он ведь столько поездил по стране. Он просто не мог не оставить кого-то вроде тебя там или здесь.

Кто-то рассмеялся вслух, и Малыш окрысился.

- Что ты хочешь этим сказать? - голос у него чуть сорвался на визг, и он от этого запсиховал ещё сильней. - Черт тебя побери...

- Бармен, - говорю я, - может, мистер, вы бы подали этому парнишке теплого супчику? Что-нибудь легкое, чтоб не давило на желудок?

Я отодвинул стул, встал и сунул свой револьвер в кобуру. Кэп поднялся тоже, я расплатился с барменом, а потом добавил лишний четвертак.

- Это за супчик. Вы его подогрейте сразу.

Повернувшись, я мирно взглянул на Малыша Ньютона и протянул руку.

- До свиданья, сынок. Ходи тропой праведной и не забывай поучений своей матушки.

Почти машинально он пожал мне руку, а потом отдернул свою, будто его пчела ужалила.

Кэп двинулся к дверям, я последовал за ним. В дверях я оглянулся и посмотрел на Малыша ещё раз. Глаза у меня большие и по большей части серьезные. На этот раз я постарался придать им особенно серьезный вид.

- Нет, сынок, серьезно, тебе надо одеваться потеплее.

А потом вышел наружу, и мы отправились к своим лошадям. Я спросил у Кэпа:

- Ты устал?

- Нет, - сказал он, - и несколько миль нам не повредят.

Мы выехали. Пару раз я ловил на себе его взгляд, как вроде он меня оценивал, - но не говорил ничего. На протяжении нескольких миль, во всяком случае, а потом он спросил:

- Слушай, ты хоть понимаешь, что назвал этого юнца незаконнорожденным ублюдком?

- Да ну, брось. Это - бранное выражение, Кэп, а я никогда не пользуюсь бранными выражениями.

- Ты его заговорил. Сбил с толку. И выставил дураком.

- Кроткий ответ отвращает гнев [18], - сказал я. - По крайней мере, так гласит Священное Писание.

Мы ехали добрых два часа, а потом разбили лагерь среди деревьев на берегу Команч-крик и устроились на ночь, чтобы как следует отдохнуть.

Рассвет нас разбудил, но мы не спешили вставать, так что могли понаблюдать за тропой и увидеть, не едет ли кто по нашим следам.

Примерно через час после рассвета мы заметили с полдюжины всадников, направляющихся на север. Если они преследовали нас, то наших следов они не видели. Мы свернули по ручью, в воде, и к этому времени любые следы уже давно смыло.

Тронулись мы только в полдень и старались держаться поближе к восточному борту долины, где нас трудно было заметить на фоне деревьев, скал и кустов. Мы находились на высоте больше девяти тысяч футов, а здесь воздух днем прохладный, а ночью - по-настоящему холодный.

Мы пересекли следы этих всадников и двинулись по тропе вдоль речки Костилья-крик и вверх через каньон. На Костилья-крик всадники повернули направо, по хорошо наезженной тропе, но Кэп сказал, что вверх вдоль Костильи идет старая индейская тропа, и мы выбрали эту дорогу.

В Сан-Луис мы въехали в конце дня. Это был приятный маленький городок, все его жители были испанского происхождения. Мы поставили лошадей в кораль и снова наняли человека присмотреть за нашими вещами. А потом пошли пешком в лавку Саласара. Жители здешней округи приходят сюда за припасами и новостями. Лавку завела тут семья по фамилии Гальегос, а потом уже её перекупил этот Саласар.

Народ в городке жил мирный и дружелюбный. Эти испанцы осели в здешних местах много лет назад и устроились неплохо. Мы зашли в лавку купить кое-какие мелочи, как вдруг женский голос произнес:

- Сеньор?

Мы обернулись; женщина обращалась к Кэпу. Едва увидев её, он поздоровался по-испански:

- Буэнос диас, Тина. Давно не виделись.

А потом повернулся ко мне:

- Тина, это Телл Сакетт, брат Тайрела.

Она была красивая маленькая женщина с замечательными большими глазами.

- Здравствуйте, сеньор. Я чрезвычайно обязана вашему брату. Он помог, когда мне было трудно.

- Он добрый человек.

- Си... очень добрый.

Мы потолковали малость, а потом в лавку вошел тоненький гибкий мексиканец с выступающими скулами и очень черными глазами. Он был невысокий, и весил вряд ли больше старого Кэпа, но с первого взгляда было видно, что это "мучо омбре" - настоящий мужчина.

- Это мой муж, Эстебан Мендоса.

Она заговорила с ним по-испански, объясняя, кто мы такие. У него глаза потеплели, и он протянул руку.

В этот вечер мы ужинали вместе с Тиной и Эстебаном. Хороший получился, спокойный ужин на веранде маленького дома из адобы - необожженного кирпича, под гирляндами красного перца, развешанными над головой. Внутри дома возился черноглазый младенец с круглыми щеками и веселой улыбкой.

Эстебан был вакеро - по-испански это значит ковбой. Правда, не сейчас, а раньше. И ещё он гонял грузовую повозку по дороге на Дель-Норте.

- Будьте осторожны, - предупредил он. - В горах Сан-Хуан и Анкомпагре много опасностей. Там Клинт Стоктон со своими бандитами.

- Через вашу деревню кто-нибудь проезжал? - спросил Кэп.

Эстебан кинул на него понимающий взгляд.

- Си. Прошлой ночью тут были шесть человек. Один из них плечистый мужчина с бородой. Другой... - Эстебан позволил себе легкую улыбку, открывшую великолепные зубы, чуть хитроватую, - другой был с двумя револьверами.

- Шесть, вы говорите?

- Их было шесть. Двое даже больше вас, сеньор Телл, очень широкие, сильные. Большой светловолосый человек с маленькими глазками и большой челюстью. Один из них, я думаю, был вожаком.

- Ты их знаешь? - спросил у меня Кэп.

- Нет, Кэп, не знаю, - сказал я - и задумался. Интересно, как выглядят эти Бигелоу?

Я спросил у Эстебана:

- Вы слышали какие-нибудь имена?

- Нет, сеньор. Они разговаривали очень мало. Только спросили о проезжих.

Они уже должны были понять, что мы либо позади них, либо выбрали другую дорогу. Зачем они преследуют нас - если, конечно, действительно преследуют?

Эстебан и Тина нам рассказали, что после Дель-Норте дорога на запад идет через горы, по ущелью Волчьей речки и круто вверх на перевал. Очень высокий, узкий, извилистый проход, ехать там страшно трудно - самое подходящее место встрять в неприятности.

Вечер был приятный, у меня на душе потеплело, когда я смотрел на славный домик этих Мендоса, на младенца, на то, как им хорошо вместе. Но меня беспокоили мысли об этих шестерых, о том, почему они едут за нами... да и Кэпа тревога не покидала - я видел.

Мы оседлали лошадей и двинулись на запад. По дороге Кэп Раунтри, который не один год прожил среди индейцев, много рассказывал мне про них я даже не ожидал от него столько интересного услышать.

Это страна племени юта, хотя часть её заняли вторгшиеся команчи. Воинственное племя, они раньше жили в Черных Холмах - мы их называем горы Блэк-Хилс. Их вытеснили оттуда сиу, и они ушли на юг, соединившись с ещё более воинственным и кровожадным племенем кайова. Кэп говорит, эти кайова убили больше белых, чем любое другое племя.

Сперва юта и команчи, происходящие от общих шошонских предков, ладили друг с другом неплохо. Но после они рассорились и частенько воевали между собой. Пока не пришел белый человек, индейцы постоянно воевали племя на племя, за исключением ирокезов на востоке, которые завоевали себе земли размером побольше Римской империи, а потом установили мир, длившийся больше сотни лет.

Мы с Кэпом ехали по одной из самых диких и самых красивых местностей под солнцем, вверх по Рио-Гранде, все выше и выше в горы. Трудно было поверить, что это та самая река, на берегах которой я сражался с команчами и бандитами в Техасе, и та вода, что ночью течет мимо нашего лагеря, в один прекрасный день добежит до Мексиканского Залива.

Ночь за ночью дымок нашего костра поднимался к звездам из мест, где мы не встречали человеческого следа. Над нами высились спокойные, холодные и равнодушные вершины, укрытые снеговыми шапками. Кэп тут стал как вроде совсем другим человеком, по вечерам мы с ним болтали вовсю, внизу так никогда не бывало. А иногда я раскрывал своего Блэкстона и читал, вдыхая дымок кедровых и осиновых дров, вдыхая запах сосны, ловя щекой холодный ветер от высоких снегов.

Вот так оно и шло, пока мы не спустились по Медвежьей речке в каньон реки Вальеситос.

К западу от нас поднимались чуть не до самого неба высокие пики Гренадиер и Нидлмаунтин - Игольной горы - в хребте Сан-Хуан. Мы остановились возле холодного и быстрого потока, бегущего с гор. Я поглядел вверх, на эти пики, и в который раз подумал: интересно, кто же это там, в горах, забрал мясо, которое я повесил на дереве?

Кэп взял лоток и спустился к речке. Уже в почти полной темноте он промыл пробу и вернулся с лотком к костру.

В лотке оказались крупинки золота... Вот мы его и нашли. Здесь и застолбим свою заявку.

VII

Мы готовились к неприятностям - занялись фортификационными работами.

Скорее всего, те шестеро шли по нашим следам. Рано или поздно они нас найдут, а насчет чистоты и благородства их намерений у нас с Кэпом почему-то не было уверенности. А кроме того, мы в стране ютов, а индейский характер - тоже не самая надежная штука.

Пока мы сюда ехали, у меня было время подумать. Там, где находят золото, появляются люди.

Неприятности будут - что ж, мы к ним с самого начала были готовы, но будет и дело тоже. Чем больше я про это раздумывал, тем больше убеждался, что человек, у которого найдется что продать, всегда обеспечит себя лучше, чем человек, который ищет золото.

Мы разбили лагерь возле ручья, недалеко от бурного потока, который сбегал со склона и вливался в Вальеситос. Я был уверен, что это тот самый поток, вдоль которого я пробирался в высокогорную долину. Ту самую долину, где находится мое золото. Наш лагерь находился на длинном уступе, береговой террасе над Вальеситос. Позади лагеря, с восточной стороны, поднимался крутой горный склон. Мы расположились в реденькой рощице из желтых сосен и дугласовых пихт.

Для начала мы заарканили сколько-то там поваленных стволов из бурелома, подтащили их поближе и уложили в промежутках между деревьями. Потом построили кораль: нарубили гонких вигвамных сосенок - а такие растут, я заметил, на старых гарях - и уложили концы жердей в развилки деревьев или привязали к стволам сыромятными ремешками. Это была нелегкая работа, но мы оба знали, что нужно делать, и работали без лишних разговоров и не тратя сил попусту.

Незадолго до заката я вышел из-под деревьев и прошелся вдоль нашей береговой террасы. Кэп шел за мной. Поглядев на север, мы увидели самое широкое место, какое нам встретилось до сих пор в каньоне Вальеситос. Оно раскинулось на добрую милю к северу от нашего лагеря.

- Вот тут мы построим город, - сказал я Кэпу.

Он вынул трубку изо рта.

- Город?

- Где есть золото, там появятся люди. Где есть люди, там есть потребности. Вот я и подумал, что мы можем устроить магазин и удовлетворять эти потребности. Найдут они золото или не найдут, а есть они будут каждый день, им понадобятся инструменты, порох, одеяла - всякое такое. По-моему, Кэп, это самый надежный способ заработать себе на жизнь. Золото находят, золото промывают в россыпях или добывают в рудниках, но рудокопам надо есть.

- Ну уж прости, Телл, меня ты не заставишь стоять за прилавком, пробурчал Кэп.

- А я и сам не собираюсь. Но мы тут разобьем город, ты и я. Застолбим участки и будем ждать хорошего человека. Он сам явится, можешь мне поверить. Вот тогда мы его и приставим к делу.

- Вы, Сакетты, - сказал Кэп, - все вверх дном переворачиваете, стоит вам выбраться из своих гор. Одного понять не могу, что тебя там так долго держало?

Следующие несколько дней мы работали от рассвета до заката. Мы отмерили шагами будущую улицу длиной, может, сотни в четыре ярдов, разметили участки и распланировали город. Мы запланировали в нем лавку, платную конюшню, гостиницу с пансионом и два салуна. Наметили место для кузницы и для пробирной палатки.

Нарубили бревен, притащили к тому месту, где будет магазин, и поставили объявления, что люди, которые прибывают сюда, должны обращаться к нам насчет участков.

Между делом мы помаленьку работали на своей заявке - редко когда больше лотка-другого в день, потому что дел у нас было невпроворот. Но кое-какое золотишко мы намывали - немного, но все-таки.

А ещё продолжали укреплять свой форт. Ну, это я так говорю, с виду он не шибко походил на форт, да мы этого и не добивались, но устроили все так, чтобы отбить нападение, если дело до того дойдет.

Ни я, ни он не имели особой веры в миролюбие своих ближних. Сдается мне, люди, которые так любят разводить разговоры о миролюбии, терпимости, праве другого на свое мнение, - это все народ, который сидит у себя дома в мягких креслах, имеет полно жратвы в кладовке и держит под боком полицию, чтобы его защищала. Они там у себя могут сидеть по вечерам в уюте и безопасности и пописывать насчет того, как жестоко обходятся с бедными индейцами на Западе. Им никогда не случалось найти тело своего друга, которого привязали к столбу посреди муравейника или у которого на животе развели костер, никогда не приходилось им отбивать атаку индейцев.

Я лично нахожу индейцев людьми, вполне достойными уважения. Но только индейские обычаи - это не наши обычаи, и немногочисленные достоинства, за которые им воздается хвала белыми людьми, - не более чем надуманные идеи в голове у этих самых белых людей, которые ни один индеец не посчитает достоинствами. Милосердие редко находит себе место в душе индейца, оно не в его характере.

Люди любят подолгу рассуждать о человеческой натуре, но то, что они подразумевают, это вовсе не человеческая натура, а нравы, в которых человек воспитан. Приходилось слышать мне, что люди, которые воспитаны на христианском образе мыслей, не приемлют человекоубийства. Но у индейца таких представлений не сыщешь. Если ты чужой, значит, ты враг. Если ты даришь ему подарки, так это потому, что ты его боишься... вот так он рассуждает.

Индейцы - это воины. Война - их главная забава и главное занятие. Наши люди смотрят с восхищением на всяких разных атлетов, но индеец сберегает свое уважение только для воинов. И у индейца скальп женщины или ребенка идет в счет ничуть не хуже, чем скальп мужчины.

Наш образ мысли полагает такое злом - ну, а у него образ мыслей совсем другой.

Индеец, до прихода на запад белого человека, был чистоплотнее, чем белый. Он часто купался, и только когда принесенная белым выпивка и нищета сломили его, забыл старые обычаи. Но для индейского воина постыдны и позорны слюнявые разговоры о бедных индейцах. Он сильный, гордый и способен сам справляться со своими осложнениями.

А у нас осложнения начались только в воскресенье.

Воскресенье было для нас спокойным днем. Кэп возился с оленьими и лосиными шкурами - мездрил и дубил, а я почистил оружие, наловил на обед форели и устроился под деревом изучать Блэкстона.

День был теплый, ленивый, солнечные лучи посверкивали на поверхности воды в речке, легкий ветерок едва шелестел в соснах над головой. Время от времени я отвлекался от чтения, и мысли убегали в ту самую долину. Если я и в самом деле собираюсь выбраться туда и добыть золота, то нужно найти другой путь, поудобнее, пока не лег снег и не закрыл тропы.

- Телл... - проговорил негромко Кэп. Я поднялся и подошел к нему. Он смотрел вверх, между деревьями. На склоне над тем местом, где мы разбили город, появились четыре всадника. Они повернули в нашу сторону, и я вытащил свою подзорную трубу. Ни один из них не показался мне знакомым. Я наблюдал, как они едут гуськом, и увидел, что замыкающий наездник вытащил и проверил револьвер.

Они выехали на нашу террасу ярдах в пятидесяти, перевели лошадей на шаг, а потом и вовсе остановились, увидев кораль с лошадьми и дымок нашего костра. Поглядели и двинулись к нам.

На мне была старая форменная шляпа армии Соединенных Штатов, выцветшая синяя армейская рубашка и джинсы, а поверх них - пояс с револьвером. Когда они приблизились, я взял в руки винчестер, и мы с Кэпом поднялись им навстречу.

- Приятная встреча, - сказал я. - Нечасто у нас появляются посетители.

- Судя по размеченной под город площадке, вы, похоже, ждете их во множестве, - сказал один из них. - На черта человеку строить здесь город?

- Ну, сэр, - сказал я, - у нас свое мнение. Мы с Кэпом Раунтри любим пройтись по городу вечерком, когда все дела сделаны. Поблизости тут города нет, ну, так мы решили построить свой собственный. Разбили площадку и начали валить лес. А после провели выборы.

- Выборы?!

- Городу положено иметь мэра. Мы единогласным волеизъявлением всего населения выбрали Кэпа. Кэпу раньше не доводилось быть мэром, да и город этот никогда мэра не имел. Вот они и начнут вместе.

Вот так я болтал, а сам внимательно осматривал их. Один сидел на лошади с тавром в виде подчеркнутого снизу камертона. Хозяин этого ранчо называл свое клеймо "камертон с чертой", но люди, знакомые с нравами и обычаями этой команды, звали его "Руки вверх и раскошеливайся", потому что именно так приходилось поступать человеку, надумавшему проехать через их территорию. Человек, сидящий на этой лошади, был крупный, широколицый, с густыми светлыми волосами. Он, не отрываясь, смотрел на меня и на остатки моей армейской формы.

Еще там был сутуловатый человек с прищуренными черными глазами, и коренастый, почти квадратный, с открытым приветливым лицом, и ещё толстяк с круглым лицом - круглым и твердым как камень.

- Вы, должно быть, гордитесь этой формой, - сказал крупный. - Война-то давным-давно закончилась [19].

- Не хватает денег купить другую одежку, вот и не получается никак эту выбросить.

Тем временем толстяк проехал шагом к ручью, потом оглянулся и позвал:

- Китч, глянь-ка сюда!

Они все туда кинулись, а мы с Кэпом пошли следом.

Китч осмотрел нашу шахту, в которой и было-то всего несколько футов глубины.

- Золото? - удивился он. - Но тут серебряные места.

- Да вот, показался цвет в лотке, - сказал я. - Пока ничего особенного, но мы надежды не теряем.

Толстяк на нас и не глядел.

- Китч, - сказал он, - у них тут хороший бизнес. Потому-то они и заложили город. Как только народ прослышит про открытие месторождения, люди сюда хлынут, и этот город сам станет золотой жилой.

- Да какое там месторождение, - сказал Кэп. - Мы едва-едва на хлеб наскребаем.

Он повернулся и пошел прочь, бросив:

- Я поставлю на огонь кофе, Телл.

Услышав мое имя, этот самый Китч резко повернулся и уставился на меня.

- Телл? Так вы - Телл Сакетт?

- Ага...

Он хмыкнул.

- Ну, мистер, скоро у вас будут гости. Видел я в Силвертоне пару джентльменов, которые вас разыскивали.

- Они могут найти меня здесь.

- Они мне говорили, что вы наверняка кинетесь наутек. - В глазах у Китча появилось подловатое выражение. - Я не раз видел, как удирали ребята в такой вот форме.

- Вплоть до самой сдачи Ли [20], - сказал я. - Вот тогда мы перестали удирать.

Он раскрыл рот, как рыба, вроде хотел что-то сказать, после у него лицо окаменело, после стала краснеть шея.

- Бигелоу говорят, каждый раз, как вы где-нибудь остановитесь, они направляются туда, а вы тут же улепетываете, словно напуганный заяц.

"Телл Сакетт, - сказал я себе, - этот человек пытается втянуть тебя в драку. Не ввязывайся!"

А вслух проговорил:

- Если кому хочется меня убить, так пусть найдет время за мной гоняться. А мне слишком много дел надо сделать, чтобы сидеть и дожидаться.

Кэп сейчас был за бревнами возле костра, и я знал, что он будет делать там, сзади.

- А теперь я скажу, что вам сделать, чтоб вы себе мозги не сушили, сказал я. - Поезжайте обратно в Силвертон и скажите этим ребятам Бигелоу, что я здесь. И ещё скажите им, что их брат попытался сдавать с низу колоды, не разобравшись, с кем играет, и если они что-то имеют против, так смогут найти меня здесь. Дальше я не уеду.

И добавил, уже поспокойнее.

- Кстати, Китч, вы что-то говорили насчет тех, кто удирает. Можете приехать обратно вместе с ними. Я буду на этом самом месте.

Китч вздрогнул, потом разозлился. Но тут заговорил толстый:

- Поехали уже отсюда.

Они двинулись прочь. Только коренастый задержался.

- Мистер Сакетт, я хотел бы вернуться и побеседовать с вами, если можно.

- В любое время, - сказал я, и он ускакал.

Мы работали на своей заявке, добывали понемножку золото и строили желоб для промывки. Между делом я подготовил потайную тропку, ведущую по крутому склону вверх от нашего лагеря. Примерно в двух сотнях футов над террасой я устроил стрелковую ячейку, прикрыл её кустами, мертвыми деревьями и камнями - из этого укрытия два-три человека могли бы перекрыть огнем все подходы к лагерю.

На следующий день, разведывая склон в поисках более удобного подъема к своей ячейке, я отыскал путь дальше вверх, на самый хребет.

- Что у тебя на уме? - спросил Кэп, когда мы встретились вечером.

- Если я соберусь убегать, - сказал я, - так не хочу ни обо что спотыкаться. У меня большие ноги.

Ближе к ночи, уже у костра, Кэп посмотрел на меня.

- Так когда ты собираешься обратно на эту гору?

- Да куда мне собираться, не оставлю я тебя одного, когда назревают неприятности.

- Про это не думай. Неприятности для меня - дело знакомое. Давай, двигай, только не пропадай слишком долго.

Я объяснил ему, что ещё не знаю точно, как подняться туда от этого места, где мы сейчас. Мы где-то близко - вот и все, что я знаю.

Кэп сказал, что, судя по моему описанию, путь, по которому я прошел раньше, вел через перевал Коламбайн и вверх к Вальеситос вдоль речки Джонсон-крик. Это к югу отсюда, так что если я поеду на юг, то смогу узнать местность или натолкнусь на одну из меток.

Мысль, что надо оставить Кэпа одного, тревожила меня. Конечно, он старый волк, но слишком у меня много врагов вокруг, вроде этих Бигелоу, Бена Хоубза и белоголового малыша с двумя револьверами. Не говоря уже о Татхилле, банкире из Лас-Вегаса, и его дружке-картежнике со сбритыми усами. Неприятности как будто сами выискивают мой след, кидаются на меня и вцепляются всеми зубами.

А с другой стороны, у Кэпа полно патронов, есть мясо - и родник рядом. Если его не поймают вдали от лагеря, он сможет выстоять против изрядной банды, а мы не ожидали ничего подобного.

Мысль моя, начавшись с тревог за Кэпа, вернулась домой, сперва к маме, а после к Тайрелу и Дру. Совсем неплохое дело для мужчины иметь женщину, которая так его любит, совсем неплохое. А кого я себе найду? Это ж совершенно и абсолютно невозможное дело, чтобы нормальная женщина нормальной женской породы в нормальном здравом уме влюбилась в страшилище вроде меня. Скорее всего, единственной близкой душой у меня на свете будет лошадь - ну, может, ещё собака.

Лежал я там, вдыхал дымок от угасающего костра, смотрел сквозь сосновые ветки на звезды и слушал голос ветра, летящего вдоль долины. Взошла луна, и я увидел далеко на западе высокие, покрытые снегом пики Игольных гор.

И вдруг я сел.

- Кэп! - прошептал я. - Ты слышишь?

- Слышу.

- Похоже, вроде кто-то кричит или плачет. - Я поднялся и натянул сапоги. Звук замер вдали, но, кажется, доносился он откуда-то с подветренной стороны.

Мы дошли до опушки рощицы и долго слушали, но больше ничего не услышали. Приложив руки ко рту, я закричал, не слишком громко:

- Иди к нам в лагерь! Что толку сидеть там в одиночку?

- А откуда ты знаешь, что о н о там одно? - вполголоса спросил Кэп. Пошли спать. Ты в духов веришь? А-а, это все ерунда, проделки ветра, вот и все.

Больше я не слышал этого звука, так что пошел вслед за Кэпом и завернулся в одеяла. М хоть пролежал без сна, как мне показалось, долгие часы, больше я ничего не услышал.

Может, это и вправду были, как посчитал Кэп, проделки ветра. Но я в это не верил.

VIII

Нет, это были не проделки ветра. Где-то в этих горах, я-то знаю, есть что-то... или кто-то...

Когда рассвело, я уже забрался далеко в горы. Там, где я ехал, троп не было. На юг шла тропа, но я с неё свернул. Я заехал под деревья, потом слез с лошади и переобулся в мокасины. Прошел обратно по своим следам и загладил их. Я после снова поднялся в седло и направился вверх.

Сосны росли густо, теснимые елями. Временами я пробирался между стволами, растущими так близко, что едва хватало места проехать, половину времени мне приходилось пригибаться пониже, чтобы ветки не цепляли, или вообще идти пешком по мягкой подстилке из сосновых иголок и вести за собой аппалузу на поводу.

Я все прикидывал, что выберусь на хребет невдалеке от первого узкого прохода, той самой замочной скважины, - так оно и вышло. Я оказался на гребне, откуда было видно далеко во все стороны.

На севере расправил плечи на фоне яркого неба могучий пик, известный под названием Король Бурь, и солнце блестело на его снежной шапке. Каньон Вальеситос, по которому я поднимался сюда, круто спадал у меня из-под ног, а с правой стороны миля за милей тянулась самая зубастая местность, что мне в жизни видеть приходилось.

Я въехал в верхнюю долину, где находилось призрачное озеро. Оно казалось точно таким же - пока я не подобрался ближе. Прежняя дорога была частично покрыта водой. После моей последней поездки тут, видно, прошли дожди, и озеро стало на многие акры больше - вода не успевала стекать.

Дорога по ущелью вдоль водостока выглядела почти такой, как и раньше. Может, чуток больше воды покрывало тропу, но не настолько, чтобы помешало проехать. Наконец я выбрался в свою безлюдную долину - и чувство у меня было такое, будто я возвратился домой.

Прежде всего я проверил дерево, на котором повесил мясо, уезжая. Мясо исчезло, но костей вокруг не было - а должны бы валяться, если это какие-то звери стащили его на землю. Может, какие-то следы после того и остались, но дождь их смыл.

Потом я отправился к шахте и слегка поразведал вокруг. Я тут оставил все, как раньше было, только застолбил заявку. Границы заявки я нарисовал на куске дубленой кожи, так что у меня имелась карта на всякий случай, скажем, если дойдет до споров.

После я взялся разведывать всю долину, потому что у меня в мозгах крепко засело, что должна тут где-то быть дорога наружу полегче. И обнаружил, что поток, сбегающий по желобу, действительно течет на север. Только потом делает резкий поворот на запад и устремляется с горы в долину, чтобы там влиться в Вальеситос. Вот тут в первый раз я понял, что речка, возле которой мы с Кэпом стали лагерем, вовсе не та, что стекает по желобу.

Едва заметная тропка, может быть, оставленная древними индейцами, уходила на восток, и далеко впереди я рассмотрел ещё несколько высокогорных озер. Мы с аппалузой выбрались через лес на вершину гребня, откуда можно было рассмотреть местность сверху, и я обнаружил, что за долиной и гребнем начинается ещё одна вытянутая долина. Речка текла через неё почти строго на север.

Хребты, разделяющие эти долины, окаймляла понизу полоса деревьев. Под ними травы было немного, но само ложе долины занимали луга, богатые и зеленые. Вспоминая низкотравные прерии Техаса и высоких равнин, я подумал, какое можно бы устроить в здешних долинах отличное летнее пастбище.

Но сейчас мне нужно было найти новую дорогу вниз к Вальеситос и, если получится, дознаться, кто же это живет тут наверху и забрал мое мясо.

Я ехал на север и глядел вдоль хребта, высматривая его конец. Долина казалась полностью закрытой, но, забравшись подальше, я увидел, что она резко сворачивает в сторону, сужается и упирается в стену леса.

И вот там, под деревьями, я нашел свежий отпечаток ноги.

Я спешился и пошел по едва заметным следам. То здесь, то там трава примята, значит, след оставлен, когда ещё лежала роса, то есть сегодня рано утром. Внезапно я обнаружил силок. Вокруг остались отпечатки ног, но ни крови, ни шерсти, так что, по-видимому, в силок никто не попался. Я присел на корточки и внимательно осмотрел его. Хитро сделано, похоже на индейские ловушки, которые мне приходилось видеть.

За леском начинался луг. Я поехал по нему шагом. Земля была почти сплошь покрыта альпийскими лютиками, ярко-желтыми, здорово приятными для глаза. А по берегам мелких ручейков, текущих из-под тающих снегов, росли примулы-первоцветы.

Деревья тут были в основном голубые ели, постепенно сменяющиеся осинником, а на высоких гребнях, выше кромки леса, попадались редкие щетинистые сосны, искривленные от бесконечной войны с ветром.

Несколько раз я находил места, где тот или то, что я выслеживал, останавливался - сорвать травинку или напиться воды из ручья.

И совершенно внезапно я добрался до места, где след обрывался. Здесь это существо взобралось на большую скалу, и подошвы оставили на камне травяные пятна. Вполне понятно. Он, она, оно, или что уж это там было, заметило, что я иду за ним по следу.

С верхушки скалы я посмотрел назад, на путь, по которому добрался сюда, и, будьте уверены, на протяжении последних миль он просматривался в добром десятке мест.

Ну, сел я на камень и какое-то время изучал местность не спеша. Если я не ошибаюсь, этот приятель засел где-то недалеко отсюда, сидит и смотрит на меня. А я хотел показать, что не замышляю ничего плохого.

Чуть позже я вернулся к своей лошади, которая пока паслась на доброй луговой траве. Я взобрался в седло, переехал мелкую струйку воды и двинулся шагом вверх по склону, вдоль длинной ложбинки, пока не взобрался туда, где не было ничего, кроме крохотных щетинистых сосенок да редких сухих деревьев, побитых молниями.

С правой стороны, чуть подальше, я увидел поток, стекающий с горы на северо-восток. Похоже, именно там был другой путь из этой мешанины хребтов, гребней и горных лугов.

Я тронул аппалузу и обратил внимание, что он поставил уши стрелкой. Проследив за взглядом коня, я заметил движение, далеко впереди, на опушке осиновой рощицы ниже по склону. Но раньше, чем я успел вытащить подзорную трубу, оно, ну, то, что там было, уже скрылось.

Я поехал дальше и нашел место, где кто-то опустился на колени у ручейка талой воды, видно, напиться хотел. Если я правильно прочитал следы, это уже третий раз за последние пару часов. Может, даже за меньшее время... и это высоко в горах, во влажном воздухе... что-то слишком часто оно пьет. Да и погода не такая уж теплая.

Озадаченный, я двинулся дальше. И вдруг следы стали ясными и отчетливыми. Кто бы это ни был, он двигался прямо к какому-то месту и слишком торопился добраться туда, чтобы думать о запутывании следов... а может, решил, что я отстал или сбился со следа где-нибудь внизу.

Через минуту я увидел место, где преследуемый упал, потом поднялся и двинулся дальше.

Больной... может, он и пил так часто из-за лихорадки.

Больной и, если я не ошибаюсь, совсем одинокий.

Следы исчезли. Несколько минут я крутился и искал, пока нашел, кажется, нужное место. Дальше я двигался скорее по догадке, чем по следам, потому что он перебирался по камням, а их тут была уйма.

Аппалуза с трудом взбирался на камни, пришлось мне спешиться и идти дальше ножками.

Приближалась ночь, а ночью мне с горы не спуститься.

Время от времени я останавливался, пытался услышать что-нибудь или унюхать дымок, но ничего не было.

Тот, за кем я гнался, уходил в дикую местность, где только и были камни да спаленные молнией деревья, и седые гребни, ободранные и исхлестанные бурей.

На горизонте собирались громадные черные грозовые облака, а я знал, что в грозу это место превратится в сущий ад. Нужно как-то спускаться отсюда вниз, и поскорее. Пару раз мне уже приходилось попадать в грозу в горах, но не на такой высоте. Я заметил молнии, проскакивающие от пика к пику, время от времени взметались целые простыни синего пламени.

Вокруг был каменный лабиринт. Громадные глыбы стояли торчком, словно замерли на лезвии ножа, с виду - как ряды сломанных зубов, расколотых и гнилых. И вдруг, без всякого предупреждения, передо мной открылся каньон глубиной, может, пятьсот футов; прямо из-под ног падал вниз почти что отвесный обрыв. Только слева виднелась тропинка - как бровь на лбу скалы.

Куда угодно с этого голого гранитного гребня, любое место мне сейчас покажется раем, - и я заторопился к тропинке. Я слышал, как из-под копыт лошади срывались камни, но мы продолжали спускаться - я шел пешком и вел коня за собой.

Наконец я достиг луга у подножия тропы и посмотрел вверх. Это было все равно как стоять на дне узкого провала. Только полоска темного неба над головой.

Через луг уходила тропа, и на ней виднелись те самые следы. Я кинулся по ним, подгоняемый бурей.

Гром грохотал, как будто в пустом каменном зале катались великанские кегельные шары. Внезапно в каменной стене передо мной обозначилось отверстие. Я натянул поводья и закричал.

Ответа не было.

Я соскочил с аппалузы и вытащил из чехла винтовку. Перед отверстием протянулась скальная полка, может быть, ярдов на тридцать вдоль обрыва и на десяток ярдов в глубину. Видно было, что когда-то здесь жили и работали люди. Я закричал снова, и мой голос эхом раскатился в глубине каньона.

Только замирающее эхо, только безмолвие и пустота. Упали первые крупные капли дождя. Я медленно двинулся через полку к зеву пещеры.

Тут была устроена вроде как стенка, частично прикрывающая отверстие. Она была сложена из подогнанных друг к другу камней, без раствора. Я обогнул её и заглянул внутрь.

На стене висела старая уздечка. В углу валялось ссохшееся седло, рядом - винтовка. В очаге, которым пользовались много раз, чернели мертвые угли. Под стенкой была устроена постель, а на постели лежала девушка.

Я зажег спичку - и тут у меня просто челюсть отвалилась. Это была молоденькая девушка, махонькая - и хорошенькая дальше некуда. Целая копна рыжевато-золотистых волос рассыпалась по рваным одеялам и медвежьим шкурам, на которые она свалилась без памяти. На ней было заплатанное платье и мокасины. Красные щеки просто огнем полыхали.

Я обратился к ней, но она не отозвалась ни звуком. Я наклонился и потрогал ей лоб. Она вся горела от лихорадки.

И тут разразилась гроза.

Я выскочил наружу и привел лошадь. Пару минут провозился. Там была ещё одна пещера - фактически, часть той самой, где лежала девушка, - а в ней что-то вроде простецкой кормушки. Когда-то тут держали лошадь или мула.

Привязал я коня, вернулся назад, взял дров из кучки возле входа, развел огонь в очаге и поставил воду греться.

При огне стало лучше видно, я нашел ещё одно одеяло и укрыл её сверху. По всему было видно, что раньше тут жили двое, хотя теперь она была одна. И, похоже, она оставалась одна уже какое-то время.

Винтовка была чистая, но незаряженная, и я не нашел нигде патронов, сколько ни искал. Разыскал только кремневый нож с кое-как обозначенным лезвием - видать, тот самый нож, которым она отрезала мясо тогда, в прошлый раз.

Так мне показалось, что эта девушка живет здесь довольно давно, и, судя по её виду, живет не шибко хорошо. Уж больно она худая, аж светится.

Когда вода закипела, я приготовил кофе и ещё малость бульона из моих запасов вяленого мяса.

Гром снаружи грохотал просто жутко, молнии вспыхивали по две-три в минуту, как вроде пытались подпалить этот каньон. Дождь валил стеной, и при вспышках молний видно было, как блестят мокрые скалы.

А Кэп там внизу, в нашем лагере, один, а народу все прибывает, да все самого неприятного. Я уже понимал, что после такого дождя никому не взобраться по тому желобу-водостоку, и если не найдется другого пути наружу, так я здесь застрял. Да ещё с больной девушкой на руках...

Когда бульон сварился, взял я девчонку в охапку, посадил на постели и дал ей попить немножко. Она ничего не сознавала, как в горячке. Не иначе как добралась до пещеры из последних сил; но все ж таки она попробовала бульон, и он ей вроде пришелся по вкусу.

Чуть погодя она снова заснула.

У себя дома в Камберленде мы сами справлялись со всякими хворями и болячками, но в такую грозу не было у меня возможности выйти наружу и найти нужные травы, ягоды или корешки. Все, что я сейчас мог, - это не давать девчонке замерзнуть и подкреплять ей силы этим самым бульоном.

Может, она просто застудилась, и я молил небо, чтоб это не оказалось воспаление легких или ещё что похуже. Уж больно она ослабела, да и не питалась, видно, как следует. Своими силками она могла добыть сущую ерунду, а убить что-нибудь покрупнее, так у неё не было патронов. Но больше всего меня донимала мысль, как она вообще попала в это дикое безлюдное место, с самого начала.

Пока она спала, я обыскал пещеру и нашел стоптанные мужские сапоги и пальто, висящее на стене. Пальто я снял и укрыл её поверх одеяла.

Несколько часов спустя, когда ещё по-прежнему бушевала буря и молнии метались от пика к пику, она проснулась, огляделась по сторонам и позвала кого-то - только я не разобрал имени. Я ей ничего не мог дать, кроме этого бульона, но она его пила жадно, как грудничок материнское молоко.

Всю ночь я сидел возле очага и поддерживал яркий огонь на всякий случай, чтоб она не испугалась, если вдруг проснется в темноте. Ближе к утру буря выдохлась и с ворчанием уползла дальше в горы.

Я снарядил удочку и спустился к ручью. Шансы поймать что-нибудь после такой катавасии выглядели не очень обещающими, вода просто бурлила. Но я все равно забросил. И чуть погодя поймал форель, а потом ещё одну, примерно через полчаса.

Наверху, в пещере, эта рыжая девчонка спокойно спала; ну, я пока взялся за работу, почистил этих форелей и поджарил. Сварил кофе и вышел наружу.

Побродил вокруг - и нашел могилу. Я видел, что на самом деле это не выкопанная могила, а просто естественная трещина в скале. А после в неё накатили камней с обеих сторон и залепили щели глиной - она стала твердая как камень. Над могилой было нацарапано имя и две даты:

Х У А Н М О Р А Л Е С

1 7 9 О - 1 8 7 4

Выходит, он помер в прошлом году.

А это значит, что девушка прожила в этом каньоне совсем одна почти целый год. Неудивительно, что так ослабела.

Хуану Моралесу было восемьдесят четыре года, когда он умер. Слишком много, чтоб человеку лазить по горам с молодой девушкой. Судя по имени, он был испанец, но она вовсе не походила ни на одну испанскую девушку, что я в жизни видел. Слышал я, правда, разговоры, что среди них попадаются блондинки, так что, может, и рыжие бывают тоже...

Я вернулся обратно в пещеру и поглядел на свою пациентку. Она лежала с открытыми глазами, глядела на меня, и первое, что она сказала, было:

- Спасибо вам за оленину.

У неё были самые голубые глаза на свете.

- Мэм, - сказал я, - меня зовут Уильям Телл Сакетт, сокращенно - Телл, ну, а мясо, что я оставил, так это пустяк.

- Меня зовут Эйндж Керри, - сказала она, - и я невероятно рада, что вы меня нашли.

Единственное, чего я не мог понять, как это девушка такой красоты вообще могла затеряться тут.

IX

Эйндж снова заснула, а я, подбросив веточек в огонь, вышел наружу и уселся у входа в пещеру. Только теперь мне представился случай как следует осмотреться.

Долина, где я нашел золото, была безлюдной, но мирной... а эта просто дикая. Отвесные черные скалы окружали её почти со всех сторон, изломанные тут и там, как будто могучая гора вздохнула когда-то с басистым громом и расколола эти утесы. Трещины тянулись сверху вниз до самой земли, уходили в осыпной склон, кое-где высились голые, без коры древесные стволы, они широко растопыривали сучья, и те белели на фоне скал, как руки скелета.

Поток пробирался через долину многими струйками, маленькими каскадами, то здесь, то там собирался в крохотное озерко - только для того, чтобы тут же свалиться вниз по естественному желобу, как будто обрывающемуся в пространстве.

Деревья, обрамляющие каньон, были карликовые и скрученные, наклонившиеся на одну сторону под действием преобладающих ветров, годы не прибавили этим деревьям росту, а лишь толщины да цепкости, чтоб крепче держаться за камень.

Оползни начисто срезали осиновые рощицы и свалили их грудами бревен и сучьев среди обломков и валунов на дне каньона. Глыбы и обломки скал, отколовшиеся от обрывистых стен, валялись у их подножия, потрескавшиеся и выветренные. Ровного места и не найдешь, только полоска арктического луга здесь или горной тундры там. Камни были, как коркой, покрыты лишайником зеленым, оранжевым, рыжеватым, черным, серым, вцепившимся в них навечно, чтобы постепенно превратить жесткие гранитные бока в почву, на которой со временем укоренится другая растительность.

Местами вдоль потока тянулись густо переплетенные заросли арктической ивы, а в тех местах, куда не доставало солнце, залегли по трещинкам полоски снега и льда.

Примерно за час до полудня из-за горы выглянуло солнце и согрело зев пещеры. Начали подтаивать снежные подушки, появились новые ручейки, я увидел нескольких горных баранов, спускающихся по узкой ниточке тропы. На горе напротив показался большой старый черный медведь. Если его подстрелить, то понадобится целый день, чтобы добраться туда, где он сейчас бродит. Во всяком случае, он на меня не обратил внимания.

Место было тихое, но все равно, ощущалось здесь что-то дикое и жуткое, я бы тут не смог усидеть. Да и мысли про Кэпа не переставали меня тревожить.

Еще часа через три Эйндж Керри снова проснулась, я вернулся и приготовил ей кружку кофе.

Она подняла на меня глаза.

- Вы себе представить не можете, как это вкусно. Я уже год не пила кофе.

- Вот что я понять не могу, - сказал я, - как вы вообще сюда попали? Вы приехали вместе с этим Хуаном Моралесом, что там похоронен?

- Это был мой дедушка. Они с бабушкой вырастили меня, а когда она умерла, он начал беспокоиться, что тоже умрет и оставит меня без ничего. У деда была старая карта, которая хранилась у нас в семье много лет, на ней было обозначено золото в горах Сан-Хуан, и он решил найти его для меня. А я настояла, что поеду вместе с ним.

Он был очень крепкий, Телл. Казалось, нет такого, что ему не по силам. Но мы не смогли двигаться по карте и заблудились в горах. Нам не хватало боеприпасов, часть их мы потеряли во время оползня, тогда же он повредил плечо.

Мы нашли это место, и дедушка был уверен, что мы совсем недалеко - от золота, я хочу сказать. Он никогда не говорил мне, почему так считает, но что-то тут было связано с положением относительно двух горных вершин. Одна находится слегка к западу от строго северного направления, вторая - чисто на западе.

Дедушка, по-видимому, во время оползня пострадал намного сильнее, чем показывал мне. Он так и не поправился полностью. Одно плечо у него было в очень плохом состоянии, он начал хромать после того случая - и все беспокоился обо мне. Он говорил, что мы должны забыть про это золото и выбираться отсюда поскорее.

А потом он начал болеть... это было, когда вы пришли в долину и я взяла у вас немного оленины ночью.

- Вы должны были разбудить меня.

- Я... я боялась.

- Значит, когда вы позже вернулись и нашли оленину, которую я для вас оставил... значит, вы тогда решили, что меня можно не бояться?

- Я думала... ох, я не знаю, что я думала! Когда я взяла этот первый кусок мяса и вернулась сюда, дедушка умирал. Я рассказала ему о вас.

- Он умирал тогда?

- Он сказал, чтобы я шла к вам, что вы меня заберете отсюда и что большинство мужчин добры к женщинам.

- Когда я нашел могилу, я думал, что он умер раньше.

- Я не знала даты точно. Мы потеряли счет времени здесь, наверху.

Да, нелегкие, видно, у неё были времена здесь наверху... Я все думал про это, пока занимался делом - варил ей снова бульон, только на этот раз с кусочками мяса.

- Как вы попали в это место?

- Пришли по тропе с севера - древняя тропа, очень крутая, а может, это вообще звериная тропа.

С севера, тоже с севера. А мне нужна дорога вниз в западную сторону. Как я прикидывал, мы теперь находимся от Кэпа не - намного дальше мили, беда только в том, что это миля почти прямо вниз.

Эйндж Керри сейчас не в состоянии выдержать дорогу, а когда столько людей меня ищут и хотят нашпиговать свинцом, я вовсе не собирался спускаться вниз, пока не смогу взять Эйндж с собой. Допустим, меня пристрелят раньше, чем успею рассказать кому-нибудь, где она находится...

На всякий случай я ей растолковал, как обстоят дела.

- Мы стоим лагерем, старый Кэп Раунтри и я, внизу, на реке Вальеситос, к западу отсюда. Если со мной что-нибудь случится, отправляйтесь к нему. Он отвезет вас к моим родственникам, в Мору.

Мне казалось, что после нескольких дней отдыха она будет готова двинуться вниз с горы. Больше всего она страдала от недостатка еды.

Я вышел наружу и перешел через каньон. А там повернулся в обратную сторону и внимательно осмотрел этот обрыв. Человек может подняться по этому осыпному склону и взобраться на вершину обрыва по трещине, которая виднеется за осыпью. Пеший человек может.

Не исключено, что наш лагерь находится прямо по ту сторону гребня. Я осмотрел его - и решил попробовать. Чуть ниже по ручью я нашел выход талька, отломил кусок и нацарапал на камне "СКОРО ВЕРНУСЬ".

Я взял свою винтовку, запасся сыромятным ремнем и направился к этому склону. Осыпь оказалась здорово крутая, и взбираться на неё - это была очень противная работа, можете мне поверить. Камни скользили и скатывались под ногами, я поднимался на три шага - и сползал тем временем на шаг назад, но в конце концов добрался до этой трещины.

Стоял я там, смотрел наверх - и появилось у меня настроение бросить всю эту затею... только теперь и бросить её было не так просто. Эта трещина напоминала камин, или дымоход, с тремя стенками, узкий у подножия и расширяющийся наверху. Склон над камином выглядел так, будто он просто висит там и ждет подходящего повода обвалиться вниз. Но если держаться правой стороны, то, пожалуй, можно и взобраться.

Я повесил винтовку за спину, чтобы руки были свободные, и полез по камину; не стану рассказывать, как я лез, - вскарабкался как-то и оказался на склоне. Задержался там, чтобы отдышаться, и посмотрел вниз, в каньон.

Да, от такого может у человека захватить дыхание. Клянусь, я и понятия не имел, что залез так высоко. Речка превратилась в ниточку, зев пещеры казался не больше кончика ногтя, а я находился на добрых две тысячи футов выше дна долины. Мой конь, которого я привязал к колышку и оставил пастись на лугу, выглядел отсюда не больше муравья.

Держась более-менее целого камня сбоку от оползня, я пополз к вершине гребня, и пока добрался туда, весь мокрый стал, хоть выкручивай.

Надо мной - ничего, только небо и облака, а вокруг меня голый гладкий гранит с забитыми снегом впадинами, ни деревца, ни травинки. Я пошел дальше по вершине гребня, выметенной ветром и бурей... воздух был такой свежий, что поверить невозможно, и дул легкий ветерок.

Через несколько минут я смог посмотреть вниз, в долину Вальеситос.

Чуть ниже меня начинался лес, сперва только редкие чахлые деревца, а потом - сплошная стена сосен и пихт. Наш лагерь был там, между ними - я видел тонкую струйку дыма, ползущую кверху.

От места, где я стоял, до лагеря было, я думаю, всего с полмили правда, если б мы были на одном уровне. Но сама гора имела в высоту милю с лишком, так что на самом деле расстояние получалось куда больше. То тут, то там на склоне попадались отвесные обрывы. И спускаться прямо вниз все равно не получится. Видел я отсюда одно местечко - его придется обходить с севера, не меньше мили, пока найдешь, где спуститься.

А там, где мы с Кэпом разбили площадку для города, кипела бурная деятельность. В нескольких местах поднимались столбы дыма, вроде бы шло какое-то строительство, но отсюда было слишком далеко, не разглядеть, даже в этом чистом воздухе.

Когда я вернулся обратно к пещере, солнце уже садилось, а Эйндж широко улыбнулась, увидев меня.

- Вы не беспокоились?

Она улыбнулась уже прямо мне.

- Нет... вы ведь написали, что вернетесь.

Вид у неё уже стал получше. На щеках появился нормальный румянец, она даже начала сама готовить кофе. На обратном пути я подстрелил самку толсторога (по-другому - снежную овцу), мы зажарили её над огнем и устроили себе целый пир. В этот вечер мы сидели и болтали, пока луна не взошла.

Она легла спать, а я долго ещё сидел у входа в пещеру и глядел, как полумесяц уложил подбородок на гору и потихоньку сползает вниз, прячась из виду за темной гребенкой деревьев.

Через пять дней, на рассвете, мы с ней двинулись в дорогу - вниз.

Добрались до речки, которая текла на север или северо-восток, и дальше поехали по старой звериной тропе, той самой, что Эйндж говорила. Она показала мне, где они потеряли своего вьючного мула с частью запасов пищи и патронов, а потом рассказала, что там была дорожка, которая могла бы, пожалуй, привести к нашему лагерю, пробитая оленями и баранами тропка в южную часть каньона.

Эйндж ехала верхом, а я вел аппалузу на поводу среди бесконечных скал и густых деревьев; продвигались мы медленно, и у нас очень много времени ушло, пока мы спустились в долину. Я все вел лошадь через деревья, пока не достиг места - ну, может в полумиле от площадки, разбитой под будущий город.

Там работали, наверно, человек сорок, возводили строения, но я не видел и следа Кэпа. И почему-то вся картина представлялась мне неправильной.

Я помог Эйндж слезть с лошади.

- Отдохнем, - сказал я. - А как стемнеет, поедем в наш лагерь. Что-то вся эта компания меня беспокоит.

Вовсе мне не хотелось ввязываться в неприятности с больной девушкой на руках.

Сумерки опускались медленно. В конце концов я не вытерпел - за Кэпа тревожился. Подсадил Эйндж снова в седло и вытащил винчестер из чехла.

Нам предстояла недолгая прогулка - пересечь луг и сразу в ивняк. Нигде никого, только козодои ныряли и кружили в воздухе над нами. Где-то завыл волк. Солнце уже село, но ещё не стемнело полностью.

Мы повернули на юг. Я был в мокасинах и шагал по траве почти неслышно, да и аппалуза шумел ненамного больше. В воздухе слегка ощущался дымок и легонько тянуло ветерком с высоких вершин.

Я не мог думать ни о чем, кроме Кэпа Раунтри. Если эта толпа в городе - скверная компания (а мне чутье говорило, что так оно и есть), тогда, значит, Кэп ранен или убит. Ну, а если он убит, придется мне тогда отправиться в этот городок и почитать им из Библии. Я собирался поучить эту банду страху господнему.

И тут нам навстречу из кустов выехали трое, а впереди всех был Китч.

- А мы тебя тут давно уже поджидаем, Сакетт, - сказал он и поднял револьвер. Он, конечно, думал, что взял меня голенького.

На свою беду, он не разглядел винчестера, который я держал вдоль ноги. Я просто повернул его правой рукой, схватил снизу под ствол левой и выстрелил с бедра. Пока он наводил на меня револьвер, небрежно и играючи, я всадил ему пулю чуть выше пряжки. Не сходя с места, выстрелил во второго и увидел, как он скрутился.

А третий стоял белый как стенка, с выпученными глазами, и я ему сказал:

- Слышь, мистер, снимай-ка свой пояс с револьвером. Если есть настроение, так давай, хватайся за пушку... я очень надеюсь, что ты так и сделаешь.

Он уронил на землю свой оружейный пояс и отступил на шаг.

- Ну, а теперь поговорим, - сказал я. - Как тебя зовут?

- Эб Уоррен... я не собирался делать ничего плохого. Он заколебался. Мистер, Китч ещё жив... могу я ему помочь?

- Твой приятель Китч сейчас получит вторую пулю, если не будет лежать спокойно, - ответил я. - Хочешь помочь ему - говори. Где мой партнер?

Этот парень переступил с ноги на ногу, понял, что я его убивать не собираюсь, и вроде как обнаглел.

- Ты лучше мотай отсюда, задрав хвост. Сейчас появятся другие, глянуть, что случилось.

- Пускай появляются. Ты собираешься говорить?

- Нет, не собираюсь. Будь я...

Но я уже был возле него и хлестнул его тыльной стороной ладони по зубам. Это был легонький беззаботный удар, но, как я уже говорил, руки у меня здоровенные и загрубелые - все ж таки я тяжко трудился всю жизнь.

Он повалился на землю, я нагнулся, ухватил его за рубашку и поднял на ноги.

- Говори, пока я тебя не разорвал на куски. Я сейчас суну кулак тебе в глотку и вытащу все кишки наружу.

Ну, тут он заторопился:

- На него устроили засаду, но он живой. Этот старый хитрый енот ускользнул по-индейски в кусты и уложил двоих раньше, чем они успели удрать. Он сейчас в вашем лагере, только я не думаю, что дела у него хороши.

- Он один?

- Не-е... там с ним Джо Раггер, - Уоррен сделал паузу. Раггер перешел на его сторону.

Застонал Китч. Я подошел к нему.

- Ну что, Китч, не сбежал я, а? - И повернулся к Уоррену. - Если он выживет и я когда-нибудь увижу его с револьвером на поясе, хоть здесь, хоть в Техасе, хоть в Небраске, я пристрелю его на месте. Между прочим, то же самое относится и к тебе. Хочешь остаться здесь - оставайся. Но если будешь ходить с оружием, убью.

Я взял коня под уздцы и добавил:

- Отправляйся обратно и передай этой компании, что все, кто не заключил с Кэпом договора на участки, могут убираться - или я их приберу. Мы застолбили и заявили эту площадку под город и нарубили лес для зданий.

- Там сорок человек! - сказал Уоррен.

- А тут я один. Но ты им все равно передай. Я надеюсь, что у них хватит мозгов убраться до того, как я приеду почитать им из Библии.

Я подобрал его оружие, револьверы подстреленных и двинулся дальше.

Пока мы добрались до лагеря, стало совсем темно. Меня окликнули. Голос был знакомый, хоть и не принадлежал Кэпу.

- Это Сакетт, - сказал я, - и мне составляет компанию леди. Я въеду в лагерь.

Я подошел к Эйндж и сказал:

- Мэм, мне очень неприятно из-за того, что там случилось. Люди меня никогда не считали драчливым, но с этими ребятами у меня уже были неприятности раньше.

Она не ответила, и я, внезапно напугавшись, сказал:

- Поглядите - вы не ранены, а?

- Нет... я не ранена.

Однако её голос звучал как-то иначе, чем раньше, но я об этом не думал, пока не поднял руки, чтобы снять её с лошади. Она у меня в руках была как каменная - и все глаза от меня воротила.

К нам подошел какой-то человек.

- Сакетт? Я - Джо Раггер. Помните? Я говорил, что хочу вернуться и поговорить с вами. Я пытался удержать их подальше от Кэпа.

Раггер был тот самый коренастый человек, что приезжал тогда вместе с Китчем. Я протиснулся мимо него и зашел в наш сарайчик. Там лежал на своих одеялах Кэп, такой бледный, что я прямо перепугался.

- Мы большей частью не решаемся развести огонь, - сказал Раггер. - Они постреливают сюда наугад по ночам.

- Зажги свет.

Несколько минут я сидел, напуганный до смерти. Старик выглядел плохо, здорово плохо. Хоть мы с ним недолго были вместе, но я его полюбил. Он был старик крепкий, надежный.

- Они устроили на него засаду... четверо или пятеро их было. Свалили с седла выстрелом и начали охотиться за ним, как за зверем. Только Кэп был в полном сознании и подпустил их так близко, что не мог промахнуться. Он уложил двоих, а остальные кинулись наутек, как трусливые хорьки.

- Куда его ранило?

- Я думаю, легкое не задето. Я стараюсь, чтоб он лежал повыше, но он потерял много крови, пока добрался сюда. А я в городке ещё тогда был и не знал ничего до самого утра. Как узнал, сразу сюда кинулся. Когда они заявились прикончить его, я их остановил, даже к деревьям не подпустил. Кэп, он даже набрался сил выйти и выстрелить... они думают, что он в лучшем состоянии, чем на самом деле.

Я вышел и остановился под деревом. Если старик помрет, я каждого выслежу, я всех их перестреляю, кишки вон выпущу...

Но теперь они уже поглядели на Китча и знают, что я вернулся. Если я что-нибудь понимаю в таких компаниях, то сегодня весь вечер они будут спорить, ругаться, грозиться, будут вести воинственные речи, но, если, конечно, я не ошибаюсь как последний дурак, в темноте сюда не полезут. После того, что случилось с Китчем, - нет. А вот завтра с утра можно ждать неприятностей.

Однако я буду наготове, и если они все же захотят попытать судьбу сегодня ночью, а не завтра днем, так могут получить свое и сегодня.

Меньше всего на свете я люблю неприятности, но они сами так повернули дело - ну что ж, теперь у них будет неприятностей по уши. Если им охота начать новый город с рядочка могил на кладбищенском холме, так оно и будет.

Рядом со мной появился Джо Раггер:

- Хотите, я поеду на юг, за Оррином и Тайрелом?

- Нет, сэр. Не хочу. Это мое собственное дело, и я не думаю, что оно такое серьезное, чтоб ещё подмогу звать.

Я им дам сорок восемь часов. А потом я на них двинусь.

X

Настало серое утро. Затянутое небо обещало дождь, а меня дождь беспокоил, потому что дождь здесь внизу может обернуться снегом в горах, там, где золото.

Прежде всего я подошел к опушке леска, окружавшего наш лагерь, и посмотрел в сторону будущего города. Там стояло несколько палаток, одно уже возведенное здание и ещё пара наполовину готовых.

Как будто никто из городка к нам не направлялся.

Джо Раггер с длинной рогулькой в руке сидел на корточках у костра, жарил бифштексы из оленины. Эйндж помогала ему, но когда она подняла взгляд на меня, глаза её были мрачные и испуганные.

Я, конечно, не мог её винить. Это кого хочешь ошарашило бы выбираешься из тихих мирных гор и тут же попадаешь в перестрелку... да и моя манера делать дело тоже могла её ошарашить. Люди, которые ведут спокойную, безопасную жизнь, далекую от мира грубой силы, понятия не имеют, как следует обходиться с народом из этого самого мира. А я никогда не был из таких, что будут два часа стоять и вести грозные речи... если надвигается драка, так лучше всего браться за дело сразу и разделаться с ним поскорее.

Эти люди в городке получили предупреждение, и я дал им время его обдумать. В любой такой компании народу найдется несколько человек с крепкими нервами, готовых ввязаться в драку; это будут парни твердые и решительные. Найдется несколько болтунов, не желающих отставать от компании; будут там и шакалы, прихвостни, готовые подбирать объедки за теми, кто посильнее. И, конечно, всегда есть люди такого сорта, которые станут держаться крепко, если найдется вожак.

Предостережение, что я им дал, должно малость проредить их ряды. Кое-кто из прихвостней-шакалов подожмет хвост и сбежит от драки, кое-кто из болтунов найдет повод уехать от греха подальше.

Кэп в плохом состоянии. По словам Раггера, он потерял уйму крови, он сейчас просто тощий высохший старик, голые кости да сухожилия.

Мне страшно было глядеть на него. Щеки ввалились, глаза запали. Жутковатая картинка.

- Эйндж, - позвал я, - вы не глянете, что со стариком можно сделать?

- Да.

- Эйндж, мне неприятно из-за вчерашнего.

- Вы не должны были стрелять в этих людей! Это было грешно! Это был ужасный поступок!

- Это были очень скверные люди. Они пришли сюда убить меня, Эйндж.

- Я не верю! Они просто говорили.

- Эйндж, когда люди ходят с оружием, они не говорят об убийстве просто так. Если человек говорит "убью" и держит в руках или имеет на себе, чем можно убить, то ты в полном праве верить, что он и самом деле подразумевает то, что сказал. Я помогал хоронить несколько человек, которые пытались в такой момент вести разговоры.

Но Эйндж не собиралась прислушиваться к моим словам. Она развернулась и ушла, а я остался там стоять как дурак, и всякие добрые чувства между нами исчезли начисто.

Единственная за всю мою жизнь девушка, к которой я почувствовал любовь, не хотела иметь со мной ничего общего.

А когда я сделаю то, что должен сделать, я ей буду нравиться и того меньше. Но суть дела такова, что ни один мужчина не может строить свою жизнь в угоду мнению женщины, самой что ни на есть любимой. И ни одна женщина не должна пытаться повлиять на мужчину, повернуть его на свой путь. Они должны жить в согласии и уступать друг другу, но когда мужчина сталкивается с мужскими проблемами, он их должен решать на мужской лад.

Мы пришли сюда, не желая никому неприятностей. Мы застолбили заявку, разбили площадку под город и наметили места под всякие здания. Мы нарубили бревен и подготовили строительство; а потом явились чужаки, захватили городскую площадку и пытаются захватить нашу заявку. Они подстрелили Кэпа, они пытались убить меня.

За завтраком все больше помалкивали. После завтрака взял я своего Блэкстона и уселся читать под деревом, откуда можно было следить за городком. Чтение нелегко давалось мне, но я всадил этой лошадке в бока обе шпоры, настроился на долгую езду и твердо решил, что не дам ей сбросить меня с седла. Когда появлялись словечки с незнакомым тавром на боку, я их пропускал и гнал дальше, но обычно после некоторого раздумья мне удавалось ухватить смысл.

Через час я отнес книжку обратно в лагерь, взял кирку и лопату и направился к ручью.

Кэп успел дорыть шурф до скального основания и начал зачистку. Спустившись в шахту, я её слегка расширил и выбросил наверх немного гравия. Прошел на берег ручья и начал работать с лотком - набрасывал в него песок с камешками, опускал в воду и крутил, чтобы вода понемногу смывала песок через край. Немного золота я намыл, но совсем немного.

Несколько раз я выходил на опушку. Никто не появлялся, никто в городке не работал, видать, они все сидели, пили и разговоры разговаривали. Когда я вернулся в лагерь, Кэп дышал чуть полегче, а Эйнджи его кормила, но на меня она даже не взглянула. Ну, я сел и поел, что нашлось.

Если они двинутся в массированную атаку на нас, мы, пожалуй, сумеем их отбить, но если нам придется убираться отсюда, то единственный шанс уходить в горы, а с больным человеком на руках мы далеко не уйдем.

Я взял топор и пошел проверять наши оборонительные линии. Добавил бревно-другое то здесь, то там и вырубил под корень кусты в нескольких местах, чтобы расчистить для нас секторы огня.

Джо Раггер тревожился, это заметно было, но душа у этого человека была не заячья. Он перешел к нам и удирать не собирался.

- Что заставило тебя перейти на нашу сторону, Джо? спросил я у него.

- Я сюда прибыл в плохой компании, только не сразу сумел проверить их калибр. Ну, а после разобрался и решил, что вы с Раунтри мне больше по вкусу. По существу, я надеялся взять у вас лицензию на этот магазин. Дома, в Огайо, я работал на одного человека, торговал в небольшой лавчонке, но мне все казалось, что я ничего не добьюсь, работая на других, и я уволился. Немного побродил по горам, искал золото, однако мне все время хотелось держать лавку.

- Джо, ты только что получил лицензию. Мы с Кэпом хотим построить город, который на что-нибудь сгодится, и мы будем горды сдать этот магазин тебе.

- Спасибо, Телл.

Я не мог сидеть тут спокойно и гадать, какую кашу они заваривают там в городе. С другой стороны, я так никогда и не выучился серьезно смотреть на вещи. Порой люди вокруг считали, что я пренебрегаю своими проблемами, а мне эти проблемы частенько представлялись просто смешными. Но теперь я непрерывно думал про всех этих поганцев там внизу, как они выпивают и спорят, спорят и выпивают, и накручивают себя, чтоб набраться духу и двинуть всем скопом на нас. И тут мне пришло в голову, что можно ведь человеку прогуляться по городу вечерком и малость позабавиться.

Порывшись в нашем барахле, я нашел моток веревки - футов сто, Кэп её сунул во вьюк на всякий случай, веревка под рукой всегда сгодится. У Джо тоже нашлась веревка, я связал их вместе, зашел в хибару, вытащил свою подзорную трубу, снова вышел и принялся изучать этот городишко.

Там было четыре палатки - одна большая, вроде салунных палаток в городке строителей железной дороги, остальные три маленькие. Пара оседланных лошадей, с вьюками за седлом... несколько человек на улице.

Что-то тут меня корябнуло. Если там, в городке, действительно сорок человек, так где ж они все?

Взял я свой винчестер и прошелся вдоль опушки, тщательно обыскал нашу террасу, осмотрел все возможные подходы. Мне казалось, что они вряд ли решатся на новую атаку теперь, когда я вернулся, ведь Джо с Кэпом отбили их вдвоем. Но могли и решиться.

Эта мысль меня встревожила - Эйндж Керри в лагере, Кэп Раунтри больной. Похоже на то, что в конце концов придется мне таки самому двинуться на них.

Настал вечер, Джо Раггер вышел стоять на часах, а я вернулся в лагерь поесть. Кэп пришел в себя и смотрел на меня снизу вверх.

- Придется тебе все взять в свои руки, Телл. От меня теперь помощи мало.

- От тебя уже была помощь. - Я присел на корточки возле его постели, согревая руки о кружку с кофе. - Кэп, я собираюсь навестить их сегодня ночью.

- Будь осторожен.

- Если их не пугнуть малость, они наберутся духу и выйдут на охоту за нами. А мы не можем допустить, чтоб они стреляли по лагерю, когда Эйндж тут и ты лежишь.

- Славная она девочка.

- Видел бы ты, что за жуткие места там наверху. Понять не могу, как она там выжила, многие месяцы, одна-одинешенька.

Я видел, как сдал Кэп. Потребуется много времени и самая лучшая кормежка, чтобы к нему вернулись силы... просто счастье, что Эйндж здесь.

А тут и она вошла, принесла миску супу для Кэпа, но на меня и глядеть не хотела. И что, по её мнению, мне надо было там делать? Стоять на месте и ждать, пока меня пристрелят? Я, конечно, выстрелил первым, но Китч знал, на что идет, не из засады же я в него стрелял. И когда он вышел из лесу мне навстречу с револьвером в руке, так он тоже не собирался со мной в ладушки играть.

Все-таки здорово она красивая. Махонькая, тоненькая и милая. Хоть и одежды у ней было только латаное-перелатанное платьице, и вряд ли появится что-нибудь получше, пока кто-то из нас не сможет выбраться в Силвертон или Дель-Норте.

В лице у неё появилась краска, уже она не такая бледная была, она причесала эти свои волосы и как-то так их уложила наверху, как вроде на модной картинке, что я видел в "Книге для Дам" некоего Годи. Так вот она была просто красавица, могу вам заявить!

- Увидимся еще, - сказал я и поднялся на ноги. - А ты тут выздоравливай.

Вдруг так захотелось заговорить с ней, только что я мог ей сказать? Мне казалось, она не желает от меня никаких разговоров, короче, я ушел, и внутри у меня было здорово тошно.

Вышел на опушку, стоял, пялясь на два-три огонька в городке, и думал, каким дураком может быть человек.

Да что она такое, в конце концов? Просто худая девчонка с кучей рыжих волос... не из-за чего с ума сходить.

И настроение у меня переменилось. Задумал-то я провернуть в городке веселое дело, но сейчас весь юмор куда-то улетучился. Я смотрел на городишко и чувствовал, что хочу пойти туда и всех перестрелять.

Только я не видел надежного способа победить, если начну стрелять, а я должен победить. Джо - надежный человек, но он не ганфайтер. Первый раз в жизни мне захотелось поднять глаза и увидеть, что с горы спускается Тайрел.

Только Тайрел за много миль и много дней пути отсюда, и все, что тут случится, мне придется расхлебывать самому. Как бы то ни было, никакого толку мечтать, что человек мог бы сделать, кабы подмога была... уж лучше потратить это время на то, чтоб придумать, как самому управиться.

Собрал я эту веревку, отнес к своему коню и оседлал его.

- Джо, - сказал я, - будь осторожен. Они могут налететь на лагерь. Если налетят, и если я буду в состоянии, так окажусь тут как тут, но ты отбивайся, пока я не вернусь.

Эйндж стояла на фоне костра, и я не мог рассмотреть её лица. Уже отъезжая, я поднял руку. Буркнул "Увидимся" и коленями послал аппалузу вниз с нашей террасы, в речную долину.

Было прохладно и безветренно. Облака нависали низко, из-за них ночь была особенно темная. В воздухе пахло сосной, дымком от костров, и варевом тоже.

Рядом с городком я остановил аппалузу, слез с седла и привязал коня в каких-то ивняках у речки. Положил руку ему на плечо.

- Стой на месте, паренек. Я недолго.

Хотелось бы мне знать, правда это или нет.

Может, все обернулось бы точно так же, если б я нарвался на самую худшую из них всех. Взять хоть эту Эйндж - она меня ни в грош не ставит, а я, даю голову на отсечение, в неё втюрился по уши.

И вряд ли она на меня даже глянет. Такая красивая девчонка может перебирать мужчинами. Никто никогда не называл меня не то что красивым, даже симпатичным - кроме Ма... но даже Ма, хоть уж как ей хотелось, все ж таки, похоже, говорила такие вещи здорово нерешительно.

И ничего я из себя особенного не представляю - кроме размера. Единственное, что я умею лучше, чем первый встречный-поперечный, - это читать следы... ну, может, ещё стреляю не хуже других. А в остальном только во мне и есть хорошего, что крепкая спина.

Взять хоть этого Блэкстона. Я грыз эту книжку, как собака мозговую кость, все старался добраться до сути, но эту штука требовала времени. Уже сколько дней я с ней сижу, то брошу, то снова возьмусь, и ни до чего пока не додумался.

Он толкует там много такого, что приходится обдумывать то с одного боку, то с другого, хотя в конце концов оно все оказывается со смыслом. Если бы я мог выучиться читать как следует... мне, конечно, никогда не стать юристом вроде Оррина, но все ж таки...

Ладно, сейчас не время мечтать. Па, он всегда советовал найти время поразмыслить, но сейчас неподходящее время.

Взял я эту веревку, свой винчестер и начал подкрадываться поближе. Бесшумно ступая по земле мокасинами, подобрался к большой палатке, продел свою веревку через четыре оттяжки, которые её держали, обнес петлей одну маленькую палатку и замотал на оттяжках другой маленькой палатки. Потом вернулся к своей лошади, отвязал её, сел в седло и привязал свободный конец к седельной луке.

Все в городке было тихо-мирно. Внутри палатки народ разговаривал, звенели стаканы, брякали покерные фишки. Ну просто стыд и позор беспокоить людей.

Я подвел лошадь к дому, встал на седло и подтянулся на крышу. Снял с себя рубашку и затолкал её в дымовую трубу. А после потихонечку слез с крыши. К тому времени, как я снова оказался в седле, внутри там начался сумасшедший дом. Помещение стало заполняться дымом, снаружи слышно было, как люди вопят перепуганно, ругаются и кашляют. Я повернул коня, подал его вперед, пока веревка натянулась, испустил дикий вопль, как команч, и всадил шпоры этому аппалузе в бока.

Эти шпоры его жутко удивили. Он рванулся, как испуганный заяц. Я несся, обрывая оттяжки и сваливая на землю палатки. А когда выбрал всю веревку, поскакал обратно между палатками сломя голову. И когда я сделал круг, вся толпа народу попалась в эту петлю.

Она их свалила на землю, кое-кого поволокла. А я бросил веревку и, наклонившись с седла, выдернул палаточный шест. И поскакал прямо на толпу, похлопывая этим самым шестом по черепушкам.

Тут какой-то парень на крыльце недостроенного магазина вроде начал соображать, что к чему, и схватился за револьвер. Я кинул шест прямо ему в лицо и крикнул:

- Лови!

Он отскочил назад, споткнулся о верхнюю ступеньку и завалился внутрь.

Я отъехал в сторону и остановился в тени. Да, наделал я шуму, будьте уверены. Две маленькие палатки завалились, и люди барахтались под ними. Большая палатка перекосилась и наклонилась. Крик стоял немилосердный, кто-то вопил:

- А ну брось! Не трожь деньги!

Прогремел выстрел.

Вот тут я вспомнил, что советовал Па, и нашел время поразмыслить. Сидел я там на лошадке в тени, наблюдал за этой кашей и получал удовольствие.

Там, под палатками, все орали, спорили и бранились. Никто ничего не соображал.

Из-под одной палатки люди наконец выбрались, она плоско легла на землю. Я решил, что без света им не обойтись, вытащил головню из костра, горевшего снаружи, и швырнул на эту пустую палатку.

Кто-то заметил меня и завопил. Я резко развернул коня и отъехал рысью в сторонку - как раз когда он выпалил из дробовика. Ну, а тут эта самая палатка вспыхнула, и мне пришлось отъехать подальше.

Они хотели поселиться в моем городе, не заплативши? Они хотели стрелять по моему лагерю?

Тут я заметил их кораль на краю промоины. Пара седел на жердях, веревки... Я заарканил угловой столб кораля своей веревкой и, погнав коня, выдернул этот кол из земли. Лошади хлынули в пролом за мной следом.

Да, человек может превзойти самого себя, когда настроится побезобразничать. Ломать - не строить.

Я зацепил одну ногу за седельный рог, похлопал своего коня по шее, потихоньку поговорил с ним, предупреждая, что сейчас побеспокою немножко, а после поднял голову к небесам - и запел "Как выйду я на улицы Ларедо".

Рядом просвистела пуля, и я уехал. Сдается мне, мое пение никому не нравится.

XI

Когда я выбрался из своих одеял, по краям серых облаков появилась тонкая лимонная каемка. Джо Раггер расшуровал костер, дрова разгорелись, и он поставил воду для кофе. Я сунул ноги в сапоги, потопал, чтоб они налезли толком, и застегнул на бедрах оружейный пояс. Я ожидал тревоги и потому больше ничего с себя не снимал, за исключением жилета.

Надел я этот самый жилет, сунул за пояс второй револьвер и прошел к опушке. Ну, шляпа, конечно, была у меня на голове первое, что делает ковбой, когда утром вылезет из постели, это надевает шляпу.

Что-то мне показалось, вроде кто-то там собрался уезжать.

Эйндж была уже на ногах, волосы причесаны и уложены красивее некуда, и солнце, пробиваясь через щелочки в облаках, сверкает на этих самых волосах золотом. Она принесла мне кружку кофе.

- Полагаю, вы удовлетворены тем, что сделали, - проговорила она.

- Благодарю вас, мэм... Удовлетворен? Н-ну, пожалуй. Много нужно, чтобы удовлетворить человека, много нужно, чтобы он был доволен, если он чего-то стоит. Но то, что я сделал, я сделал хорошо... да, мэм, я доволен.

- Я думала, вы хороший человек.

- Рад это от вас слышать. Такое мнение я одобряю. Хотя не знаю твердо, что такое быть хорошим человеком. Самое большее, что я могу сказать по этому поводу: хороший человек это такой, на которого можно положиться, который делает свое дело и отстаивает то, что считает правильным.

- А вы считаете правильным убивать людей?

- Нет, мэм, в общем - нет. Но вся сложность в том, что, если человек попадает в беду в здешних краях, то он не может позвать шерифа... потому что тут нет никаких шерифов. Он не может обратиться к судье, чтоб его дело рассудили по закону, потому что тут нет ни судей, ни законов. Он не может взывать ни к кому и ни к чему, за исключением своего собственного понимания, что есть правильно и справедливо.

Тут попадаются люди, которые верят, что могут делать все, на что у них силы хватит, неважно, как оно топчет права других людей. Такого я не одобряю.

С некоторыми людьми тут можно разговаривать... вы можете объяснить суть дела и решить все по чести и справедливости. Но есть и такие, которые не понимают ничего, кроме силы.

Ну, так вот: Джо Раггер - хороший человек. Кэп Раунтри ещё один хороший человек. Они стараются создать что-то. А те, в городке, они рассчитывают нажиться с того, что делают другие люди, и я не намерен стоять в сторонке и помалкивать.

- Но у вас нет полномочий для таких действий.

- Есть, мэм, есть. Те идеи, которые я исповедую, это правила, по которым люди жили много лет. Я читал об этом. Когда человек входит в общество - то есть, живет среди других людей он соглашается подчиняться правилам этого общества, а когда он нарушает эти правила, он становится доступен осуждению, а если он продолжает их нарушать, он становится преступником и оказывается вне закона.

В диких местах, вроде этого, человеку не на что опереться, кроме как на эти простые правила, и если он сражается против насилия и жестокости, он должен использовать то оружие, которое у него есть.

Опять возьмем Джо Раггера. Он приехал сюда с компанией самых подлых и никчемных людей. Он порвал с ними и перешел к нам, когда нас было совсем мало. Он знал, когда делал выбор, что для него это может означать смерть.

Мэм, я - человек необразованный, но я стараюсь хоть как-то наверстать: читаю и думаю. И вот я прочитал, что когда люди начинают жить вместе, они вырабатывают определенные законы, вроде того, что надо уважать права других людей, признавать их право на свое мнение, разделять на всех работу для общества... всякое такое.

Мы с Кэпом Раунтри хотели основать город, мы хотели, чтобы получился хороший город, где когда-нибудь по улицам будут ходить женщины, направляясь в лавку, и будут играть детишки. И знаете что? У нас ведь уже есть первый гражданин. Это - Джо Раггер.

- Я так никогда не думала, - заявила она раздраженно - и разозлила меня.

- Нет, мэм, конечно, не думали - и не вы одна, - сказал я с жаром. Люди, которые живут в удобных, благоустроенных городах с законопослушными гражданами, под защитой правительства, они никогда не думают о людях, которые приходят первыми, о тех, кто пробивается через сущий ад, чтобы построить что-нибудь.

Я вам говорю, мэм, я хочу, когда придет мне пора уходить, увидеть здесь школу с колоколом на башенке, и церковь, хочу увидеть семьи, одетые по-воскресному, и развевающийся наверху флаг. И если мне придется добиваться этого с помощью револьвера, я так и сделаю!

Теперь уже я разозлил её. Она удалилась, возмущенно выпрямив спину, и я видел, что сказал что-то не то.

Когда я допил кофе, Джо отправился охранять лагерь, а я поел оленины, а потом закусил лепешками, обмакивая их в сорговую патоку.

Кэп выглядел заметно лучше. Глаза у него стали ярче, на впалых щеках появился румянец.

- Молодцом, Кэп, - сказал я, - я насчет тебя ни капли не сомневался. Слишком ты поганый негодник, чтоб просто так помереть. Я так прикидываю, помрешь ты, зажатый в угол, и будешь при этом кусать, грызть и драть в клочья всех вокруг. Если я тебя раскусил, так и после смерти твои зубы останутся сцепленные у кого-то на глотке. Ну, а теперь давай поторапливайся и выбирайся отсюда скорее. Мы с Джо уже замаялись делать всю работу, пока ты тут валяешься.

- Как дела обстоят?

- Спокойно. Сдается мне, эти людишки начинают задумываться, что к чему. Пора мне уже поехать туда и потолковать с ними. Пришло время малость подлечить им мозги.

- Ты там поосторожнее.

- А я осторожный человек. Если приходит время удирать, я не стыжусь удрать. Но сегодня я туда поеду не удирать, сегодня я собираюсь выложить карты на стол.

- Жаль, что я не могу поехать с тобой.

- Ты давай поправляйся... я думаю, теперь они будут порассудительнее. Я собираюсь заставить их сесть и поразмыслить. И если они не оправдают моих ожиданий, то каждый живо получит свою подорожную.

- Каждый?

- Ерунда, их там не больше сорока.

Положив винчестер поперек седла, я поехал в городок. Они меня увидели, но я ехал шагом, не скрываясь, и они решили меня дождаться. Если не считать того толстяка, что приезжал с Китчем к нам в лагерь, я не увидел знакомых лиц, пока не вышел Эб Уоррен. Он был без оружия.

- Вы, люди, прибыли на место строительство города, застолбленное и заявленное Кэпом Раунтри и мною. Вы самовольно заняли площадки под строительство зданий, которые мы разбили. Вы без спросу взяли наш лес. Прошлой ночью вы уже немного поняли, какие из этого могут выйти неприятности. Теперь я прибыл сюда, чтобы рассудить этот вопрос, и собираюсь сделать это, не сходя с седла.

Когда мы с Кэпом прибыли сюда, мы провели выборы. Он стал мэром, а я городским маршалом по всенародному одобрению. Мы с ним оба всенародно одобрили.

Поскольку Кэпа уложили в постель, я пока исполняю обязанности мэра, как и маршала. А ещё я городской совет и "комитет бдительности" [21], и если кто желает подвергнуть сомнению мои полномочия, так может попробовать, в любой момент настоящего процесса.

Мы хотим иметь здесь город. Я думаю, это получится богатый город; но, богатый или бедный, он будет законопослушным. И любому, кто не желает подчиняться закону и отстаивать его, лучше сразу седлать лошадь и убираться, потому что, пока у нас не появятся конституционные власти (я не мог сказать с уверенностью, что означает слово "конституционные", но звучало оно очень здорово), я собираюсь управлять этим городом с помощью шестизарядного револьвера.

Так. Кто занял вот это здание, пусть выбирается, немедленно. Тут будет универсальный магазин, и лицензия на него выдана Джо Раггеру.

Отозвался толстяк:

- Я занимаю это здание, и я сам его построил.

- Кто платил за лес?

Он замялся, потом взревел:

- А это не имеет значения! Мы нашли его здесь, и мы...

- Лес принадлежит нам с Кэпом. Мы оцениваем его в одну тысячу долларов. Платите здесь и сейчас, или убирайтесь вон из здания. А что касается затраченного труда, так можете списать его на ошибочное мнение с вашей стороны и в следующий раз вести себя умнее.

- Это тебе не сойдет с рук!

- У вас есть десять минут, чтобы начать выселение. По истечении этого времени я сам вышвырну ваши вещи - включая и вас самого.

Не обращая больше на него внимания, я оглядел остальных. Это была толпа крутых ребят, хотя кое-где среди них мелькали люди видом получше.

- Нам тут потребуется салун - настоящий и честный. И ещё нам потребуется гостиница с рестораном. Если кто из вас желает попробовать свои силы и взяться за это дело, он получит полное наше содействие.

Толстяк тут был вожаком, я это сразу понял, но сейчас он стоял красный как рак и молча бесился, потому что не был уверен, поддержат ли его остальные. Несколько человек уже уехали. Китч и его напарник мертвы. Эб Уоррен был тут и, небось, рассказал им, как это получилось.

Неожиданно из толпы выступил вперед какой-то плотный небритый человек.

- Я когда-то готовил кормежку для бригады, строившей железную дорогу. Я бы взялся за этот самый ресторан.

- Отлично, подстриги свою бороду и выстирай рубашку; я тебе даю тридцать дней, чтоб ты доказал, что твоя стряпня годится в пищу людям. А если не докажешь, так найди кого-нибудь, кто сумеет готовить.

Худощавый молодой парень с бледной кожей на шее, как будто он появился на западе совсем недавно, подал голос:

- Я обучен гостиничному делу, могу заодно и салуном командовать. И притом честно.

- Отлично. - Я достал левой рукой лист бумаги из кармана рубашки. Вот план, который составили мы с Кэпом. Вы двое посмотрите его и выберите себе места. Когда нарисуете свои планы, будете тащить жребий, кому строиться первому; второй ему поможет, а после - наоборот.

Пора было уже закончить дело с тем толстяком. Кто-то потихоньку говорил с ним, и я услышал, что его называют Мерчисоном.

- Мерчисон, - сказал я, - у тебя осталось три минуты, чтобы начать выбираться. Только на этот раз я имею в виду не из здания. Я имею в виду из города.

- Эй, ну послушайте...

Мой конь надвинулся на него.

- Ты заявился сюда с настроением топтать ногами человека, которого считал беспомощным старикашкой. Ты не уважаешь права других людей и право собственности. В городе тебе никто не поможет. Садись на лошадь и проваливай отсюда.

Я подал коня ещё на шаг вперед и заставил Мерчисона отступить. Аппалуза двинулся прямо на крыльцо следом за ним.

- Ничего, я ещё вернусь, - свирепо сказал Мерчисон. Браться Бигелоу в Силвертоне.

- Мы придержим места для них, - сказал я, - прямо возле Китча.

Эб Уоррен стоял молча.

Мерчисон уехал из города в это же утро, и с ним ещё человек пятнадцать.

Был один такой техасский рейнджер [22], который говорил, что ничто не может остановить человека, который знает, что он в своем праве и твердо идет вперед. Ну что ж, мне частенько доводилось ошибаться, но на этот раз я был в своем праве, и им надо было посчитаться со мной - или похоронить меня, а я из парней такой породы, которые легко не умирают.

Постепенно к нашему городку начали прибиваться люди. На вторую неделю приехал всадник, а потом - два фургона. Люди разбирали заявки вдоль речки, а один человек пригнал голов тридцать овец и начал пасти их на склоне горы. Джо Раггер открыл свой магазин, Аллисон - свою гостиницу. Для начала он устроил её в большой палатке, в которой раньше играли, а потом она осталась брошенная. Бриггз держал хорошую столовую. Ничего замысловатого, самая простая еда, но отлично приготовленная. Кроме говядины и бобов, он ещё подавал медвежатину и оленину.

Братьев Бигелоу мы в глаза не видели, хотя слышали о них много. Больше всего про двоих - Тома и Айру. Их подозревали в ограблении дилижанса недалеко от Силвертона. Том убил человека в Денвер-сити и устроил перестрелку в Лидвилле. Айра был игроком и проводил время то в Силвертоне, то в других городишках, рожденных серебряной лихорадкой.

Они хвастались и сыпали угрозами насчет меня направо и налево. Уж они со мной управятся, когда найдут время. Только мне что-то казалось, что они его никогда не найдут.

Дважды я ездил в горы и возвращался с золотом, в последний раз привел двух груженых мулов.

Приехал Эстебан Мендоса с Тиной, они построили себе хижину в городе, неподалеку от подножия горы; Эстебан гонял по дороге на Силвертон два фургона, возил товары.

Эйндж Керри выбралась из нашего лагеря, поселилась в маленьком домике в городе и работала у Джо Раггера в магазине, который заодно служил почтой и конторой транспортной компании "Уэллс-Фарго". Она уже никогда больше не была прежней ко мне после того, как я убил Китча и его напарника.

Зато красивая она стала пуще прежнего, в городе её очень любили. Чуть не каждый старался оказывать ей покровительство.

Джо Раггер привез свою жену, и они построили себе дом на задах магазина.

Кэп поправлялся долго и медленно, и когда наконец смог ходить, силенок у него было маловато, так что мне самому приходилось делать все что надо.

По вечерам я читал газеты, если какие удавалось добыть, и продолжал долбить Блэкстона. Иногда ко мне в лагерь кто-нибудь приезжал, останавливался на какое-то время и уезжал дальше, оставляя книжки. Я их читал, все подряд. Но в основном я работал.

Высоко на нашей береговой террасе я построил трехкомнатный бревенчатый дом, моя старая тропинка на гору шла прямо за ним, и родник был совсем рядом. Еще я построил крепкую конюшню с коралем, рассчитанную на зимнюю погоду, и накосил на лугу несколько тонн сена.

К этому времени снег появился на некоторых пиках, где раньше я его не видел. Пару раз рано утром в долине ложился иней, а как-то я забыл ведро с водой снаружи, так воду прихватило ледком.

Старые баррикады я оставил на месте и время от времени вырубал кусты. Трава здесь росла высоко, нашим лошадям хватало, где пастись.

Когда я теперь приезжал в город, знакомых попадалось совсем немного. Джо Раггер исполнял обязанности мэра, Аллисон и Бриггз были люди надежные. Вернулся Мерчисон и завел небольшой игорный дом. В городе жило не меньше двухсот человек, и жизнь била ключом.

Начали желтеть осины... мне казалось, что я здесь уже годы, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев.

Случались и неприятности. Два человека убили друг друга во время игры в покер в заведении у Мерчисона, кто-то кого-то порезал на берегу какие-то личные счеты из-за женщины.

Как-то вечером Кэп зашел в дом и уселся.

- Давай-давай, больше сиди над книжками, - сказал он, глаза угробишь.

- Мне надо учиться, Кэп.

- Это ты за своими братцами тянешься. С тех пор, как они выучились читать, на них просто удержу нет.

- Ну, они неплохо устроились.

- Это точно. Опять же женились.

Я сразу ничего не ответил, но в конце концов пробормотал:

- Ну, для этого дела нужны двое.

- Ты с Эйндж видишься?

- Сам знаешь, что нет.

- Здорово красивая девушка. Она тут не останется навечно. Я слышал, Айра Бигелоу за ней ухаживает.

- Бигелоу? Он в городе?

- Приехал несколько дней назад, пока ты был в горах. Пробыл всего несколько часов, но ухитрился познакомиться с Эйндж и заговорил её. Он мужик красивый.

Можно много читать про этику и всякое такое, только человека оно не изменит. Я чувствовал, как у меня внутри нарастает злость. Подумать только, один из этих подлецов Бигелоу рядом с Эйндж... ну, сэр, от такого я мог стать злобным, как старый медведь.

По вечерам я выходил наружу и глядел на городские огни, но вниз, на улицы, выбирался нечасто. Да и время пришло мне совершить последнюю в этом сезоне поездку в горы. Я хотел вывезти оттуда ещё одну партию золота, пока снег не лег. Конечно, там, на такой высоте, уже и сейчас снега до черта, но чутье мне подсказывало, что ещё можно сделать одну поездку. По этому новому маршруту, когда не надо будет пробираться через озерный водосток, я смогу проехать и туда, и обратно.

- Собираюсь завтра поехать на шахту, - сказал я Кэпу. Постоял немного молча. - Знаешь, Эйндж надо бы взять в долю. Ее дед помер там, когда искал это золото... у него была карта, и один из этих мертвых испанцев был, видно, его родственником... или один из уцелевших.

- Я уже думал об этом. И все гадал, придешь ли и ты к такой мысли.

Я взял шляпу и сказал:

- Думаю, надо сходить к ней, поговорить.

- Сходи, - сказал Кэп. - Обязательно сходи.

В любом случае, мне надо было купить себе кой-чего - новую одежду и всякое такое. Теперь ведь у меня есть деньги.

Я повернулся к выходу - и остановился. В дверях стоял Эстебан Мендоса.

- Сеньор Телл! Я должен поговорить с вами.

Он вошел в комнату.

- Я работал возле своих фургонов, чинил упряжь, и пока я там сидел, стало совсем темно, а когда я все закончил, то погасил фонарь и посидел просто так, отдыхал в прохладе. За фургоном несколько человек, и они разговаривают. Они не знают, что я там, и я держусь очень тихо, потому что один из них говорит о вас. Он говорит, у вас есть золото, которое не россыпное золото, а из кварца, из жилы. Они считают, что шахта находится в горах.

- Кто были эти люди?

- Одного зовут Татхилл... они называют его Мистер. Другого зовут Бойд.

Кэп глянул на меня.

- Банкир и тот самый картежник из Лас-Вегаса.

- А остальные?

Мендоса пожал плечами.

- Я не знаю. Но я думаю, они собираются выследить вас и пойти за вами в горы, если вы соберетесь туда снова.

- Спасибо, Эстебан. Большое спасибо.

Он ушел, а я сел и задумался. Очень важно ещё раз съездить в горы. Я не только хотел набрать достаточно золота, чтобы купить себе ранчо, но я ещё хотел убрать все следы работы в шахте - на случай, если кто-то найдет путь в долину. Ехать рискованно, но не ехать нельзя.

Кэп теперь чувствовал себя хорошо, намного лучше, чем раньше. Он уже достаточно окреп, чтобы позаботиться о себе, да и друзей в городе у него хватает. И, само собой, Эстебан будет заглядывать к нему время от времени.

- Ты едешь повидаться с Эйндж? - спросил вдруг Кэп. - А то уже становится поздно.

Я вскочил в седло и поехал в город. Огни как будто светили ярче, чем прежде, во мне нарастало возбуждение.

Эйндж...

В кустах зашевелилась тень, и я придержал коня. Действительно, это был человек, и он следил за нашим лагерем.

Эстебан был прав.

XII

В такую позднюю пору в магазине все ещё было полно народу. Джо помахал мне рукой из-за прилавка - он там обслуживал покупателя, а я глянул в сторону другого прилавка, где работала Эйндж. Не знаю, может, она меня и заметила, но виду не подала.

Большинство людей в магазине, похоже, были из вновь прибывших, хотя попалось и несколько знакомых лиц.

- Мистер Сакетт, если не ошибаюсь?

Я повернулся и увидел перед собой Татхилла. Красивый он человек был, никаких вопросов, высокий и отлично одетый, во всем из магазина.

- Как поживаете? - спросил я. - Не ожидал увидеть вас так далеко от дома. А что ж случилось с вашим банком?

- Я оставил его в хороших руках.

Оглянулся я на Эйндж, увидел, что она больше не занята, извинился и подошел к ней.

- Эйндж, - сказал я, - я хочу купить кой-какую одежду.

Ее глаза встретились с моими едва на мгновение.

- Пожалуйста.

Ну, заказал я, чего хотел, а этот Татхилл следил - стоял чуть в сторонке. Она принесла мне несколько рубашек, джинсы, носки и куртку из овчины.

- И две коробки патронов сорок четвертого калибра, - добавил я.

Она подняла на меня ледяные глаза, и лицо у неё окаменело. Резко повернулась, пошла к полке с боеприпасами, сняла две коробки, вернулась назад и швырнула их на прилавок передо мной.

- Эйндж, - сказал я, - мне надо поговорить с вами.

- Вы вывели меня из гор, и я очень благодарна, - сказала она, - но я не думаю...

- Эйндж, часть этого золота принадлежит вам. Ваш дедушка его искал, и, по-видимому, какой-то его предок первый его нашел. Так что вы должны получить долю.

- Что бы вы ни думали, все правильно. Так что нет нужды разговаривать.

Она отвернулась от меня с моими деньгами в руках и отсчитала сдачу.

- Эйндж, - сказал я, - у меня не было выхода, я вынужден был застрелить этих людей.

- Вынуждены? Более жестокого и бесчеловечного поступка я в жизни не видела! А я думала, вы такой благородный, такой хороший...

Она замолчала на полуслове и ушла от меня. А я остался стоять на месте. Когда я наконец повернулся, рядом со мной стоял Татхилл.

- А я и не знал, Сакетт, что вы знакомы с Эйндж Керри, - сказал он.

- Это у вас что, привычка такая, подслушивать, когда люди разговаривают? - я просто сбесился. - Смотри, Татхилл, по-моему, ты не джентльмен. И ещё я думаю, что ты вор и что ты водишься с ворами. Держи-ка своего Бойда подальше от моих глаз, слышишь? Если я его увижу, я уж найду вас обоих.

Я протолкнулся мимо него и зашагал к дверям. А там меня ждал Раггер.

- Что не так, Телл?

Эйндж глядела на меня ошалелыми глазами, в них просто ужас светился. Она-то знать не знала, что Уилл Бойд следил за мной на улицах Лас-Вегаса, не знала, что он связан с Джоном Татхиллом, не знала, какой разговор подслушал Эстебан. Знала она только то, что сейчас услышала, - что я без всякого повода набросился как зверь на невинного и добропорядочного человека.

- Ничего, Джо. - У меня упал голос. - Только Татхилл любопытствует насчет меня и моей заявки. И те люди, что с ним. Он меня выследил от самого Лас-Вегаса.

По дороге обратно на свою заявку я принял решение. Я отправлюсь в горы прямо сейчас, не дожидаясь рассвета, начиню свинцом любого, кто попытается меня преследовать, и уложу на месте. А когда вернусь с золотом, отправлюсь на юг в Мору или ещё куда-нибудь и куплю себе ранчо. А Эйндж Керри может делать, что хочет.

Ну каждый раз, стоит мне к ней подойти, как что-нибудь случится, от чего я выгляжу ещё хуже, чем раньше. Да она, наверное, никогда не видела, как человека убивают, до того вечера, как я пристрелил Китча.

Ворвался я в лагерь, Кэп увидел, что я бешеный от ярости, и ни слова не сказал, когда я побросал вещи во вьюки и притащил вьючные седла. Я взял с собой двух вьючных лошадей и аппалузу. Не было нужды набирать много барахла... Меня и не будет-то всего два-три дня.

И все же, чисто случайно, я захватил еды на целую неделю и четыре коробки патронов, не считая того, что у меня в поясе было. До рассвета оставалось ещё около часу, когда я вскочил в седло.

- Поосторожнее, - предупредил Кэп.

- Я видел в городе Татхилла, - сказал я ему. - Он пронюхал про золото. Через какой-то банк, через "Уэллс-Фарго" или ещё как, но он пронюхал про это золото... и знает, что оно не из россыпи.

Держась поближе к стене горы, я поехал на север, пробираясь среди деревьев на береговой террасе. Все ещё было облачно, в воздухе пахло сыростью.

Там, где Каменный ручей впадает в Вальеситос, я повернул на юго-восток, по дну ручья. До рассвета вода смоет все оставленные мною следы.

Солнце уже раскрашивало небо щедрой кистью, когда я взобрался на подъем, остановился среди деревьев и оглянулся назад. Далеко внизу, за несколько миль, я заметил движение. На мгновение солнечный луч отразился от ружейного ствола.

Не стоит рисковать, так можно навести их на шахту. Я тут же свернул влево, поднялся на скалистый гребень, двигаясь зигзагами, и направился через седловину на восток. Примерно в полумиле я увидел озеро, побольше, чем в верхней долине. Быстро поехал в ту сторону, поддерживая хороший шаг.

Недалеко от берега этого озера я устроился на ночь, не разводя костра.

Разбудил меня шум дождя в листьях над головой. Я выбрался из постели, надел шляпу и сапоги, нацепил оружейный пояс и только потом скатал постель.

Не тратя времени на кофе, оседлал лошадей и быстрой рысью выбрался из лесу. Объехал с дюжину маленьких озер и луж и поднялся на хребет, откуда открывался вид на бесконечные мили самой величественной местности под небесами.

За серой пеленой дождя я не увидел никакого движения. Повернул лошадей и спустился в свою долину. Шахта была в том же состоянии, как я её оставил. Но тропу вдоль водостока залило слоем воды в добрых два фута глубиной, и скоро дождь сделает её вообще непроходимой. Так что выбираться мне придется по второму маршруту.

Я привязал лошадей к колышкам, спустился в шахту и принялся орудовать киркой. Золото пошло богаче, чем раньше, а кварц тут был такой рыхлый, что крошился под ногами.

Дождь продолжался... ровный, настойчивый ливень, который мог легко превратиться в снегопад.

Не время сейчас думать об Эйндж Керри... ни о Кэпе, ни о чем еще... сейчас важно решить одно - как вывезти золото и спуститься с ним с горы.

Когда я в следующий раз вышел наружу, дождь уже перестал, но в воздухе чувствовалась какая-то странная прозрачная легкость, от которой, однако, на душе у меня стало нелегко, да и лошади тревожились.

На лугу по ту сторону долины паслись несколько оленей и один вапити, а это могло означать, что надвигается буря. Они обычно выходят на закате. В долине было тихо, облака низко нависли над вершинами. Снова начал моросить дождь, еле-еле, почти туман.

Я вернулся в шахту, крепко поработал ещё часок, а потом развел огонь и приготовил кофе. Голова побаливала, потому что я давно не ел, и я все никак не мог успокоиться из-за этого странного ощущения в воздухе.

Но частично мое беспокойство вызывал страх, что я окажусь в ловушке.

Я работал у костра до позднего вечера, все разбивал куски кварца. Может, золото, на которое я наткнулся, всего лишь карман. Может, дальше вглубь скалы кварц снова пойдет тверже, или изменится характер руды, и её потребуется размалывать. Я обо всех этих делал и не знал-то почти ничего.

Когда настала ночь, я поставил лошадей поближе к пещере, развел костер в самой глубине и замесил тесто на хлеб из готовой закваски. Я хорошо поел, перед тем как лечь спать.

Среди ночи я проснулся.

Было холодно. Я хочу сказать, по-настоящему холодно. Я и не верил никогда, что бывает такой холод. Лошади жались друг к другу, опустив головы. Я вышел из пещеры и оказался в странном, заколдованном ледяном мире.

Лед... хрустальный лед сверкал в лунном свете, льющемся в разрывы облаков. Лед на деревьях, лед на камнях, блестящий лед на луговой траве. Лед на ивняке превращал его в лес из тонких стеклянных палочек.

Это было непривычно, это было красиво, это было хрустальное сияние смерти.

Никакой дурак не тронется в путь по горным тропам, пока этот лед не растает. Эти тропки с бровь шириной... дорожки по краю пропасти, каменистые броды, скальные стены, гладкие как простыня, - все сейчас превратилось в сплошной лед, где ни одна лошадь не удержится на ногах, где даже человек в мокасинах едва решится шаг сделать.

От мысли о спуске в каньон, где прежде жила в одиночестве Эйндж, у меня волосы встали дыбом.

Если покажется солнце, оно растопит все довольно быстро. Но сейчас уже осень... допустим, до того пойдет снег? Тогда ещё страшней - на каждом шагу можно спустить лавину.

Вернувшись в пещеру, я подбросил дров в огонь, а потом вышел наружу с куском мешковины и начал чистить лошадей. Лед намерз на отросшей к зиме шерсти и с треском обламывался у меня под рукой. Кони знали, что я стараюсь помочь им, и стояли очень спокойно. Глаза смотрели беспомощно и испуганно.

Это была самая жуткая гололедица, какую мне в жизни видеть приходилось, страшнее даже, чем "погонип" [23] в Неваде. Под весом льда на деревьях обламывались ветки. Белый, хрустальный мир... словно все из стекла.

Пища... хуже всего у меня будет с пищей. В сильные холода мне понадобится пищи больше обычного, чтобы сберегать тепло, а сейчас никто не скажет, на сколько я здесь застрял. Может, на всю зиму.

Нечего тратить время зря. Каждый шаг, даже по ровному месту, - это риск, он может обернуться сломанной ногой. О тропах вообще думать нечего, само золото потеряло всякое значение. С нынешней минуты начинается битва за жизнь.

До рассвета оставалось ещё часа два, но я взял топор, вышел наружу и отрубил пару приличных колод от бревна, которое давно притащил сюда; уложил их в костер, теперь он будет гореть долго.

Лошади стояли, напрягая ноги, боялись шевельнуться на скользкой земле. Я обошел их вокруг с лопатой, разбил лед и набросал поверх льда немного битого камня, оставшегося после моих трудов.

Потом добрался до леска, оббил лед с древесного ствола, обрубил несколько самых толстых сучьев и отволок их в пещеру. Луна зашла. Я подбросил дров в костер, поставил на огонь кофейник и сел обдумывать положение. Может, есть какой-то способ выбраться, который я просмотрел.

Когда рассветет, первым делом надо будет убить оленя или двух. Пока держатся холода, можно не беспокоиться, что мясо испортится.

Рассвет открыл небо, затянутое холодными серыми облаками. Я вышел и начал высматривать оленей. Аппалуза тем временем подобрался к кромке льда, сверкающего на земле, и принялся разбивать его копытом, чтобы добраться до травки. Этот конек вырос в Монтане и привык к таким штукам.

Перед самым полуднем я нашел оленя.

К ночи стало, пожалуй, холодней прежнего. Я разделал оленя и подвесил мясо на ветку. Я освежевал зверя как следует и сохранил шкуру. Если мне тут торчать всю зиму, то шкур таких понадобится до черта, сколько ни добуду, ни одна лишней не окажется. А рассчитывать я могу только на ту дичь, которая сейчас здесь, в долине.

Закутавшись в одеяла, я просидел всю долгую ночь у костра. Я думал, что надо будет закрыть устье пещеры стенкой. Ветер врывался внутрь, трепал пламя и нес холод. Наконец настало утро - плоские серые облака по-прежнему закрывают солнце, режет холодный ветер, стеклянные ветки слегка покачиваются и брякают одна о другую, как руки скелета.

Лошади удрученно дергали остекленевшую траву, лед резал им губы, под конец они, похныкивая, пришли ко мне. Я спустился к ручью, где трава росла повыше, разбил лед, нарезал травы и принес им.

Нет, так не пойдет. Во что бы то ни стало надо мне спуститься с горы. Да и лошадей хорошо бы увести, если получится. Только я знал, что ни черта не получится... А без меня они подохнут в этой горной западне.

Ближе к ночи я поджарил себе кусок оленины и съел, горбясь над костром и нарезая мясо полосками, чтоб легче с ним справиться.

За ночь выпал снег, и когда пришло утро, я увидел, что одна из вьючных лошадей лежит со сломанной ногой. Я застрелил её, и эхо разнеслось по задушенной льдом долине..

Под сыплющимся с неба легким снежком я прошел до самого водостока. Поток замерз, и желоб превратился в сплошную глыбу льда. Вода успела подняться ещё выше, чем раньше. Уступ, по которому вилась тропинка, оказался под несколькими футами льда. Об этом маршруте и думать не приходилось.

Эйндж со своим дедом продержалась здесь наверху зиму. Как им это удалось?

Их пещера побольше этой и лучше укрыта, вокруг неё между валунами валяются старые бревна - запас дров на целую жизнь... но смогу ли я спуститься по тропе на дно каньона?

Да смогу ли я вообще добраться до этого каньона? Там, наверху, где растут те щетинистые сосенки, ветер метет во всю силу, там будет ещё холодней, чем здесь. А тропа, даже если я смогу до неё добраться, - это ведь спуск на пятьсот футов по гладкому обрыву, который, наверно, покрыт сплошным льдом.

Ладно, пускай этот вариант остается на крайний случай. А пока надо мне отсиживаться там, где я оказался, и стараться выдержать холод.

Взял я лопату, вышел наружу и обколол побольше льда - надо было дать лошадкам шанс продержаться. Они-то и сами знали, как добираться до травы, но лед царапал им губы и резал бабки до крови.

А снег все валил, накрывал лед толстым одеялом и делал его ещё опаснее.

И вдруг голова аппалузы взметнулась кверху и уши стали торчком.

Я вытащил винчестер. За падающим снегом я видел недалеко, и тут все было неподвижно. Прислушался - нет, ничего не слышно.

Передвигаясь с крайней осторожностью, я спустился к прибрежному ивняку и нарезал длинных лозинок. Отнес в пещеру и сложил на полу не слишком близко от огня.

Выезжая из лагеря, я обычно всегда вожу с собой пучок сыромятных ремешков, вроде тех, какими связывают ноги бычкам, когда клеймят. Каждый ковбой всегда возит их с собой на всякий случай - на пастбище мало ли что может статься. И вот теперь я собрался пустить их в дело.

Лошадей вовсе не тянуло гулять, они держались возле пещеры. Все утро и часть второй половины дня и старательно трудился - крошил и дробил кварц, выскребал из него крошки золота, которое можно будет сложить во вьючок.

Когда лоза отогрелась и снова стала гибкой, я каждую лозинку по очереди согнул в обруч и связал концы. Потом выбрал два самых лучших обруча, навязал поперек сыромятные ремешки, и у меня получились корявые снегоступы.

Ближе к вечеру взял винтовку, нацепил снегоступы на ноги и вышел наружу, чтобы испытать их. Ну, это была не первая пара в моей жизни, так что свое дело они делали неплохо. Я прошелся по долине до водостока, и увидел, что желоб быстро забивает снегом поверх льда. Нет, этим маршрутом не выберешься, и думать не стоит.

Я развернулся и потопал к долине, где жила Эйндж. Почти добравшись до голого гребня с щетинистыми сосенками, повернул обратно, чтобы до темноты вернуться к себе в пещеру. Вот тут-то я и услышал выстрел.

Он меня просто ошеломил, я стоял столбом и слушал, как рокочет эхо в мрачных горах.

Наконец пушистый снег на склонах заглушил эхо, а я так и стоял на месте, слегка дрожа от холода, один в широком мире между небом и снегом, не желая согласиться с тем, что мои уши слышали.

Выстрел... здесь!

Он донесся из каньона подо мной. Кто-то там есть, внизу! Кто-то находится в пещере Эйндж или недалеко от нее.

Здесь? В этом месте?

XIII

Может, это внезапно треснул лед? Сломалась ветка под тяжестью снега?.. Да нет, это был выстрел, отчетливый, резкий, ошибиться невозможно.

"Телл Сакетт, - сказал я себе, - держи нос по ветру, ты, брат, тут не один".

Кто знает о пещере внизу? Да вообще о долине? Только Эйндж, насколько мне известно. Кэп знает то, что я ему рассказывал, но Кэп не смог бы сюда добраться, даже если бы я дал ему точные указания. Да и не давал я никаких указаний, он пока слишком слабый.

Эйндж?.. Что за дурацкая мысль! У неё никаких причин забираться сюда.

Кто-то из тех, что шли по моему следу там, внизу? Может, они как-то нашли дорогу в эту долину? Вот это, пожалуй, самое вероятное.

Если я двинусь в каньон теперь, то, пока доберусь, станет совсем темно, один черт я ничего не увижу. Сейчас имеет смысл только отправиться обратно к шахте и забиться в нору до рассвета.

Одно было ясно как божий день. Если эти люди, неважно, кто они такие и откуда взялись, действительно внизу, в каньоне, то их там нежданно-негаданно прихватило снегопадом, как и меня... и, если я не ошибаюсь, они куда менее приспособлены к такой истории.

Мы, Сакетты, никогда не жили в большом достатке, и у себя в горах привыкли обходиться самым малым, зато научились изворотливости. Любой из нас, братьев, в одиночку странствовал за многие мили от дому и умел выживать в диких местах, когда ещё и шестнадцати не стукнуло.

С тех пор у меня вся жизнь - сплошные тяжелые времена, хоть на войне, хоть после. Перегон гурта длиннорогих из Техаса в Монтану - не тот случай, где можно человеку размягчиться... в общем, будьте уверены, я провел половину своей жизни, имея меньше чем ничего.

Трудности - это мой всегдашний образ жизни, редко-редко мне не приходилось голодать, мерзнуть и бороться против дикой природы. Можно сказать, всю жизнь я не жил, а старался выжить. Даже для меня не слишком большое удовольствие оказаться отрезанным тут, в горах, занесенных снегом, но уж как-нибудь я выживу. А вот те, другие?..

Когда я вернулся обратно в лагерь, мои лошади стояли у самой пещеры. Я завел их внутрь и тщательно обтер холстиной. В основном, правда, я с ними возился, чтобы малость их подбодрить. Они ребята сообразительные и понимают, что влетели мы в большую неприятность, но раз о них заботятся, значит, все пока нормально.

Хотел бы я сам в это верить.

После развел костер, снял свою овчинную куртку и натянул жилет, а потом снова надел куртку. Когда приходится выходить в холодную погоду, я всегда стараюсь натягивать на себя поменьше лишних одежек. Тут главное чтоб не вспотеть. Потому что как остановишься, пот начинает замерзать и превращается в ледяную рубашку под одеждой.

Приготовил я себе чего-то поесть и уселся у костра с открытым Блэкстоном. Только время от времени косился наружу, пытаясь разглядеть там что-нибудь.

Последние несколько месяцев, улегшись спать, я временами подолгу лежал без сна, раздумывал о том, что прочитал, или пытался высказать какие-то мысли, пользуясь словами, взятыми из этой книжки. Я надеялся, что, пока придет весна, речь у меня станет получше.

И ещё время от времени я думал об Эйндж... о тех днях, когда я заботился о ней, а она была полумертвая от голода и слабости, когда я думал, что, может быть, это и есть моя женщина. Я угробил уйму времени, мечтая про нее, просто думая о ней и обо всем, с ней связанном.

Но теперь мечтать мне особенно не о чем. Она это ясно показала в тот вечер в магазине.

Так что ж выходит, лучше было дать Китчу пристрелить меня? Ну уж нет, я так не думал. Приходилось мне слышать про людей, убивающих себя из-за женщины - ну, так большей дурости я в жизни не слышал.

Женщины - народ практичный. Они во всяком деле видят самую главную суть, и ни одна женщина не станет тратить время попусту, вспоминая человека, который был таким дураком, что убил сам себя. Человеку положено жить для любви, а не помирать ради нее.

Хотя чуть не любая женщина куда охотнее увидит человека мертвым, чем с другой женщиной.

Но только в этот вечер, сидя в одиночестве в пещере, у яркого огня, я вдруг почувствовал, как все оно собралось комком в горле, все желания, все мечты об Эйндж и о её рыжевато-золотистых волосах.

Поел я, сложил в мешок немного пищи на утро, малость подлатал свои снегоступы, засунул книжку в седельную сумку и улегся спать.

За добрый час до восхода солнца я выбрался из своего "зугана" и сложил его в сторонке. Приготовил себе завтрак, спустился с лошадьми к ручью. Пробил топором прорубь и напоил их. Нарезал немного травы, обстучал от снега и льда... конечно, им это на один зуб, но только чтоб накормить их досыта, и дня не хватит.

Нацепил я снегоступы, повесил на спину мешок с едой, повесил на пояс веревку, на спину - винчестер и тронулся в путь. Рассвет только робко выглянул из-за гор, когда я добрался до тропы в каньон.

Первым делом я заметил какое-то пятно на снегу, покрывшем тропу. Что-то туда упало.

Осторожно, цепляясь руками за выступы на каменной стене, где попадались, я двинулся вниз по тропе, и когда добрался до этого пятна, то увидел, что на него уже нанесло немного снега. Выходит, это случилось среди ночи. А то, что упало, свалилось через край.

Я осторожно подобрался к кромке обрыва. Местами ветер нанес столько снегу, что образовались карнизы. Стань на такой карниз - и полетишь в пропасть...

Я свесился через край и поглядел вниз.

Это была Эйндж.

Она лежала без движения на уступе, футов на двадцать ниже меня. Ее присыпало снегом. Рыжевато-золотистые волосы горели на снегу, как пламя, освещенные первым светом, просочившимся через облака.

Я положил винтовку на снег и начал рыскать вокруг, пока не отыскал место, где оползень обнажил сплетение корней карликовых сосенок. Привязал к корням веревку, подергал для проверки и скользнул вниз с обрыва, приземлившись на уступе рядом с ней в облаке обрушившегося следом за мной снега. Уступ, на котором она лежала, засыпанный глубоким снегом, был не шире шести-семи футов и, может, раза в три длиннее.

Она была живая.

Я приподнял её и обнял, прижимая к себе покрепче, стараясь отогреть, и шептал всякие бестолковые глупости.

Потом обвязал её незатягивающейся петлей-булинем, пропустив веревку под мышками, плотно, чтоб она не выскользнула. После, перехватываясь руками за выступы на скале, вскарабкался обратно на тропу.

Отдышался - и потащил её наверх.

К тому времени, когда я её поднял на тропу, уже настал день, и свету было достаточно. Я развязал узлы, свернул веревку в моток, надел снегоступы и взвалил Эйндж на плечо. У неё была здоровенная шишка на голове, но, наверно, густые волосы и снег смягчили удар, и я решил, что вряд ли она серьезно пострадала.

Я и двух шагов не сделал, как услышал крик далеко внизу, а потом винтовочный выстрел, но прицел, видно, был взят слишком низко, я даже свиста пули не услыхал. Я повернулся и увидел несколько черных фигурок на фоне белого снега, далеко внизу, на дне каньона.

Эйндж зашевелилась и открыла глаза. Я быстро отступил как можно дальше к скальной стене и поставил её на ноги.

- Телл? Телл, это действительно вы? Я думала...

- Как вы себя чувствуете?

- Я упала... думаю, свалилась с обрыва.

- Да, упали.

Стиснув в одной руке винтовку, а в другой - её пальцы, я крохотными шажками двинулся вверх по тропе, прижимаясь к скале. Прогремел ещё один выстрел, пуля легла неподалеку, а люди внизу бежали к началу тропы.

Один упал, но другие не остановились.

- Кто это там внизу?

- Это мистер Татхилл и те, остальные. Айра Бигелоу с Томом. Человек по фамилии Бойд и ещё двое, их я не знаю. Одного они называли Беном.

Бен Хоубз?

- Они заставили меня вести их, Телл. Они мне угрожали. А кроме того... вы не вернулись, и я боялась.

Становилось холоднее. В облаках появились разрывы, поднимался ветер. Мы продвигались медленно из-за льда, присыпанного снегом.

Когда наконец выбрались на самый верх, я снял снегоступы и привязал их на ноги Эйндж.

Я думал о людях, которые сейчас взбирались вверх по тропе. Их там было шестеро, они хотели золота; но больше всего они хотели убить меня. И в нынешних обстоятельствах они вынуждены будут убить и Эйндж тоже.

- Кто знает, что вы ушли вместе с ними?

- Никто не знает. Мистер Татхилл подслушал наш разговор, а про здешнее золото он, должно быть, знал уже заранее. Но из того, что я вам говорила, он смог понять, что я тоже знаю о золоте. Он пришел ко мне домой и предложил, чтоб мы с ним стали партнерами и забрали все золото себе. Я, конечно, отказалась. Он ушел, но когда стемнело, вернулся со всеми остальными. Он велел мне одеться, и одеться тепло. И тут сказал, что убьет меня, если я не послушаюсь... Он серьезно говорил! Я представления не имела, что он задумал, пока мы не вышли наружу. И только тут узнала, что произошло. Они пытались выследить вас, но вы от них ускользнули, потому они и явились за мной... Единственный путь, который я знала, - это обратно по той дороге, по которой мы уехали из долины, да и её я помнила нетвердо. Когда мы поднялись в горы, стало холоднее и пошел дождь. В конце концов мы добрались до пещеры... к тому времени они уже наполовину заледенели и перессорились между собой... Бойд остался сторожить, но заснул, и я удрала оттуда. Я знала, что вы где-то наверху.

Мы пробивались через снег, а она все время говорила, быстро, нервно и испуганно.

- Телл, они хотят убить вас. Я была не права. Телл! Но я ведь не понимала, что это за люди!

Когда мы наконец добрели до пещеры, от огня остались только крохотные искорки. Я раздул их, подбросил хвороста из запасенной кучи, чтобы согреть пещеру, и поставил на огонь котелок со снегом - сварить кофе.

Когда я поднял глаза, Эйндж стояла рядом и глядела на меня виновато.

- Телл, простите меня. Я ничего не понимала.

- А что вы ещё могли подумать? Я просто подхватил винчестер и застрелил этих двоих. Неспроста, ясное дело, они ведь охотились за мной. Они хотели меня убить. Мне жаль, что вам довелось увидеть это.

Я подошел к зеву пещеры и выглянул наружу. Ярко сияло голубое небо, воздух был резкий и морозный, но Татхилла и его людей я не увидел - ни следа.

Я снова повернулся к ней.

- На востоке, - сказал я, - между людьми все ещё время от времени случаются дуэли, но они их устраивают по правилам... все чинно и красиво, прямо как церемония. Единственная разница - что тут мы не утруждаем себя правилами. Там, где чуть не каждый человек известен, все по-другому. А тут у нас мы все друг другу чужие и незнакомые, и никто не знает, что за человек тот, с которым он схлестнулся, - джентльмен или нет. Вот потому он просто поднимает оружие и стреляет.

- То же самое мне говорил Джо. Я... я сначала просто не слушала. Это выглядело так... так жестоко.

- Да, мэм. Выглядело жестоко, и было жестоко. Только я никогда не понимал, какой резон, чтоб люди глядели на твой надгробный камень и говорили: "Это был человек, который не признавал насилия. Он был хороший человек... только теперь он мертвый".

Я помолчал, уставившись на деревья напротив.

- Нет, Эйндж, если людей, которые верят в закон, справедливость и порядочную жизнь для всех, убивают те, кто верит в насилие, так все остальное уже не имеет особого смысла. Я верю в закон и справедливость, верю во взаимную терпимость, но я ношу большой револьвер, мэм, и всегда пускаю его в ход, если надо.

Татхилл и его люди по-прежнему не показывались. Или у них что-то случилось, и они застряли в пути, или они по-индейски подкрадываются ко мне, чтобы окружить и подстрелить в удобный момент. Снег и лед покрыли кучи пустой породы, выброшенной из туннеля, так что вряд ли они сразу догадаются, что тут и есть шахта.

Эйндж увидела моего Блэкстона и взяла его в руки.

- Вы изучаете эту книгу?

Она смотрела на меня с любопытством.

- Да, мэм. Есть на свете книжки, вроде этой, которые позволяют человеку гордиться, что он человек.

- Вы хотите стать юристом?

- Не-ет... мой брат Оррин уже сделался законником, но он всегда был мастак поговорить. У него от природы дар - по-валлийски подвешенный язык. А меня природа ничем не одарила, мэм, я просто человек, который пытается, как может, делать то, что считает правильным. Только, я так полагаю, ни один человек не имеет права жить неграмотным и темным. В таких краях, как здесь, темнота - это преступление. Если человек собирается голосовать, если он собирается принимать участие в делах своей страны и в управлении ею, то он обязан понимать, что к чему... Я, считай, вовсе не учился, мэм, вот я и пытаюсь поднабраться ума-разума из этой книжки и из других. Ведь когда-нибудь, - я почувствовал, что меня заливает краской, - я надеюсь завести детишек, они будут ходить в школу, и мне неохота, чтоб они стыдились своего Па.

- Как бы это у них совести хватило? - возмутилась Эйндж. - Вы добрый, вы отважный, вы...

- А вот и они, - сказал я и присел пониже за кучей хвороста.

Нам сюда было слышно, как хрустит снег у них под сапогами. Их там было пятеро. Татхилла я узнал сразу, а двое рядом с ним были, видно, братья Бигелоу. Уилл Бойд выглядел совсем вымотанным после подъема на гору и такого холода. Рядом с ним брел Бен Хоубз. Единственный, кого тут не хватало, был тот белоголовый юнец с двумя револьверами.

Я следил за ними, пожевывая веточку, с винчестером в руках - и хмурился. Что-то они дурака валяют, потому что на таком расстоянии...

- Выходи, Сакетт! Мы хотим поговорить с тобой.

- Я вас и так слышу.

- Выходи оттуда.

- А тут возле костра тепло, мне тут удобнее.

Они заспорили между собой. Потом Татхилл зашагал к пещере, ну, я положил пулю в снег прямо у него под ногами, и он остановился так резко, что чуть не упал.

- А знаете, ребята, у вас сложности посерьезнее, чем у меня, - заметил я тоном легкой беседы. - Уйма снега выпала после того, как вы поднялись в горы. Как собираетесь выбираться отсюда?

- Слушай, Сакетт, - сказал Татхилл, - мы знаем, что ты сидишь на богатой заявке. Так вот, единственное, чего нам хочется, - часть от нее. Зачем затевать глупости? Тут на нас на всех хватит.

- А зачем делиться? У меня есть заявка, а у вас, ребята, только возможность помереть в снегах.

Я устроился чуть удобнее.

- Татхилл, ты, сдается мне, ещё ничего не понял. Когда вы забрались сюда, вы забрались в ловушку. Проходы закрыты, и нам всем придется провести здесь зиму. Надеюсь, вы захватили с собой пищи на пять-шесть месяцев.

- Если ты не выйдешь, Сакетт, - пригрозил Татхилл, - мы войдем внутрь.

- Если я выстрелю ещё раз, Татхилл, то буду стрелять не под ноги.

Было холодно. Я такие места знаю, и потому понимал, что нас ждет. Погода прояснилась. Уже сейчас холодно - градусов десять ниже нуля. За несколько часов температура может упасть до пятидесяти [24].

- Бен, - окликнул я, - ты-то не новичок. Расскажи своим приятелям, как холодно на высоте десять-одиннадцать тысяч футов в ясную ночь. Мы тут все застряли на зиму, до самой весны, и ты, небось, уже все понимаешь. Вам нужен будет кров, топливо и пища. Дичь не останется на этой высоте, вся уйдет в долины пониже. Если прямо сейчас пойдете по её следам, так ещё можете выбраться.

Моя поленница закрывала половину устья туннеля до высоты больше четырех футов, прикрывая нас от ветра и от прицельного огня. Туннель, следуя за жилой, немного сворачивал в сторону - достаточно, чтобы спрятаться одному человеку, - и я шепотом велел Эйндж отойти за поворот.

Хоть мне и не удалось полностью загородить вход, но каменные стены действовали как отражатели и отбрасывали тепло костра обратно на нас. И, наконец, в борьбе за жизнь у меня было три бесценных преимущества перед ними - кирка, лопата и топор.

Они пришли, чтобы отобрать у меня шахту. А я пришел, чтобы работать в шахте.

Я знал, что они могут сделать по крайней мере две вещи, страшно опасные для нас.

Они могли обрушить густой огонь на стенки и свод туннеля, и тогда рикошетирующие пули начнут метаться в тесном пространстве. Такие пули, расплющившись о камень, превращаются в бесформенные зазубренные лепешки металла и раздирают тело в лохмотья.

И ещё они могли убить лошадей.

Если они убьют их в устье туннеля, это может перекрыть нам поле зрения и даже закрыть выход. Возможно, они хоть так, хоть так обречены на смерть, но я собирался вывести их отсюда, если смогу.

Где-то вверху на склоне треснула на морозе ветка. Было очень тихо... ледяная тишина.

Бойд топал ногами и жаловался. Бойд кончится первым. У него просто не хватит духу долго тянуть лямку. Из них всех дольше всех выдержит Бен Хоубз.

Внезапно они повернулись и кинулись к деревьям.

"Надо было уложить хоть одного", - подумал я.

Но теперь уже поздно стрелять, они оказались под тремя большими деревьями, за кустами; я слышал, как трещат ветки - они раскладывали костер. Ну, ребята, вам понадобится что-нибудь посерьезнее, чем костер.

Но где же малыш?

Их было шестеро... один споткнулся и упал, там, внизу. Весь тот нижний каньон - сплошная мешанина валунов и бревен, сейчас заваленных снегом...

Пуля ударила в комель обрубленного бревна за мгновение до того, как грохот выстрела отдался в горах. Я потянулся за кофейником и наполнил свою кружку. Держал её обеими руками, чтобы согреть пальцы, и сидел неподвижно как камень. Потом выстрелы посыпались градом, одна из пуль ударила в свод туннеля над входом и обсыпала мои дрова и хворост дождем каменных осколков.

- Сидите там, сзади, Эйндж. Не двигайтесь с места, пока можете.

- Телл! Мы выберемся отсюда?

- Эйндж, я мог бы соврать вам... но я не знаю. Если хоть один из нас выберется, считайте, повезло.

Несколько минут они вели непрерывный огонь, и я не мешал им стрелять держал кружку в руках и ждал. Наконец они прекратили стрельбу и начали спорить, нам слышно было.

Может, они там решат, что мы уже убиты? Я очень на это надеялся.

Наконец заорал Татхилл, позвал меня, но я не издал ни звука. Потом один за другим раздались два выстрела, будто на пробу. Одна пуля ударила снова в камень над входом, другая влетела прямо внутрь.

Снова закричал Татхилл, а я допил кофе и выглянул через щель в поленнице.

Еще выстрел. Пуля с сердитым звоном ударилась о камень глубоко в пещере.

Снова они начали спорить. Голоса доносились, но слов было не разобрать. Потом раздвинулись кусты, и к пещере двинулся Том Бигелоу с револьвером в руке.

Он продвигался чем ближе, тем медленнее, самому тревожно было. Остановился, вскинул револьвер и выстрелил. Это был выстрел наспех, вроде проверочный, и пуля шлепнула в скалу сбоку от входа.

Бигелоу ещё помешкал, а потом пошел дальше, теперь решительнее. Ему оставалось с дюжину шагов пройти, и тогда я подал голос.

- Хватит, Бигелоу. Брось пушку!

Он резко дернулся и начал поднимать револьвер.

- Бросай!

Сейчас он уже видел дуло моей винтовки. На таком расстоянии даже ребенок не промазал бы из винчестера. Он разжал пальцы и выронил револьвер.

- Слушай, Бигелоу, твой брат был убит, потому что попытался жульничать, когда сдавал мне карты... я его честно предупредил, чтоб не трогал оружия. Но он решил рискнуть. Я не хотел его убивать.

Том Бигелоу ничего не ответил.

- Снимай оружейный пояс, - велел я.

Он расстегнул пряжку и обронил пояс на снег.

- Ладно, я тебя отпускаю. Можешь идти. Только сперва скажи мне, как вы, ребята, собираетесь добывать кормежку. Проходы закрыты. Нашу еду вы отобрать не можете, а если б и смогли, так её вам и на неделю не хватит.

- Мы можем выбраться обратно.

- А ты спроси у Бена Хоубза. Попроси его, пусть расскажет насчет Эла Пакера.

- А это кто?

- Он отправился через горы с компанией. У них кончилась жратва. Он съел остальных, всех пятерых. В этих самых горах. Ты к такому готов, Бигелоу?

- Ты врешь!

- Ладно, иди тогда.

Теперь у них на один револьвер меньше и, может, на одиннадцать-двенадцать патронов. Когда настанет ночь, они попробуют подобраться ко мне. Ну, положим, на фоне белого снега далеко они не пройдут...

- Эти, Татхилл и остальные, они вели с собой вьючных лошадей? спросил я у Эйндж.

- Нет, - сказала она, - они планировали сразу отправиться обратно.

Тогда пища у них кончится скоро. Что бы они ни собирались сделать, действовать им придется сразу.

Внезапно, как только Том Бигелоу скрылся среди деревьев, я торопливо выпустил три пули наугад в их сторону, выждал несколько секунд, потом выстрелил ещё раз, опустив ствол винчестера чуть ниже.

Дрожа от холода, я подбросил хворосту в костер. Голодный огонь прокрался вдоль веточек, потом нашел смолистый сосновый сук и вспыхнул. Тут же в кровлю туннеля ударила пуля, срикошетировала и попала в костер, расшвыряв угольки. Я стряхнул искры с одежды и постели - и в этот момент вторая пуля рванула меня за рукав и ударилась в пол сразу за костром.

Я видел за деревьями их костер. Лежа ничком на холодном полу и выжидая, я тщательно прицелился в темное пятно на краю освещенного круга. Это могло быть бревно или пенек. Но это мог быть и человек.

На мгновение я расслабился. Потом, глубоко вдохнув, выбрал свободный ход спускового крючка, медленно, свободно выдохнул и спустил курок.

Раздался хриплый, сдавленный вскрик... за ним последовал жуткий рыгающий звук, я такого в жизни не слышал, ни от человека, ни от животного.

Прогремел ответный залп. Я выстрелил ещё четыре раза, захватив участок фута в четыре возле костра, а потом выпустил заключительную пулю, прямо в огонь.

- Эйндж, - сказал я, - найдите-ка "холодной муки" [25] у меня в тючке. Возьмите немножко, добавьте мяса и сварите вместе. Когда стемнеет, попробуем выбраться.

- А мы сможем?

- Попробовать сможем.

Как ни тревожило меня, что сделают Татхилл и его дружки, а холод тревожил ещё больше.

Надо как-то спасаться. Мы должны попробовать. И попробовать надо, пока ещё есть силы.

Эйндж не в том состоянии, чтобы второй раз зимовать в горах. У нас слишком мало еды для зимовки, нет нужной одежды и снаряжения. Но, как ни плохи наши дела, тем, снаружи, уже сейчас куда тяжелее. Я надеюсь, человек, которого я подстрелил, умер - так для него лучше.

Мои лошади, напуганные стрельбой, убрались подальше от пещеры. Сейчас они двинулись было обратно, но, прежде чем добрались назад, их уложили два быстрых выстрела - сначала вьючного коня, потом аппалузу.

В первый раз за много месяцев я выругался черными словами. Па никогда не был силен в брани, а Ма её на дух не переносила, так что мы с братьями выросли, так и не приучившись к крепким словечкам, но на этот раз я высказался. Это были хорошие лошади, и никому они не мешали. Но я знал, почему их убили. Эти люди там, в кустах, они-то понимали, как им не хватает пищи... а конина - все-таки мясо, и не такая уж плохая еда, если на то пошло.

Наступила ночь. Появились звезды, ветер потек с окружающих гор, словно льдистая вода. Луну мы пока не видели, лишь белый свет лег на горные вершины. Пару раз я выстрелами стряхнул снег с кустов; а потом мы с Эйндж поели, как смогли. Я положил в мешок остатки вяленого мяса, а из одеял свернул второй тючок. Внутрь сложил боеприпасы.

Взял длинную палку - удилище, с которым ходил ловить рыбу, выставил её наружу и подтащил к себе оружейный пояс Тома Бигелоу, а потом и револьвер. Вынул из пояса патроны и заполнил ими пустые ячейки на своем поясе. Вытряхнул патроны из барабана и топором загнул боек ударника.

Потом сделал на своем мешке веревочную петлю, чтобы повесить топор, а кирку и лопату засыпал под стенкой пустой породой, её на полу хватало. Наверное, он их найдут, но я вовсе не собирался облегчать им жизнь.

Время от времени пуля ударялась в стенку туннеля или в дрова. Я отвечал не сразу, с большими промежутками времени... хотел, чтоб они привыкли подолгу ждать моих выстрелов.

Все шансы были за то, что они попытаются атаковать нас под покровом темноты, хотя некоторое время их темные фигуры будут выделяться на снегу. Однако, если они сообразят пересечь долину далеко в стороне, а потом подкрасться к нам вдоль скальной стены...

- Будьте готовы уйти, - прошептал я Эйндж. - Я думаю, они что-нибудь попробуют совсем скоро, мы их отобьем, а после того удерем.

Я выбрался из-за кучи хвороста, тихо выскользнул наружу и продвинулся вдоль скалы, пока мне не открылся обзор в обе стороны. Замер и прислушался. Сперва ничего, довольно долго... а потом легкий шорох грубой одежды об ветки. Я дождался, пока замечу движение, поднял винтовку, снова увидел движущуюся тень и выстрелил.

Кто-то зарычал, послышалось тяжелое падение, пуля ударила в скалу рядом с моей головой. Я пригнулся и быстро пробежал обратно в туннель. Снаружи слышалась ругань, прогремело несколько выстрелов. Я схватил тючки и нацепил один себе на спину. Эйндж уже надела меньший. Несколько мгновений мы выжидали. Я послал пулю между деревьев, целясь на вспышку выстрела, а потом мы выскользнули наружу.

Участок возле устья туннеля лежал в глубокой тени. Мы быстро прошли вдоль стены и, достаточно удалившись в сторону, свернули в лесок.

Нам надо было дойти до каньона, где жила Эйндж, спуститься по тропе, по которой они поднимались следом за нами, и не сбиться с неё в темноте. Потом перебраться на другую сторону долины и взобраться по крутому склону осыпи на голый, покрытый льдом гребень, с которого открывается вид на Вальеситос. Будет ли это под силу девушке, я не знал.

Оказавшись среди деревьев, мы направились к выходу из долины с шахтой и немного сбавили ход, перейдя на ровный шаг. Снег замерз, и теперь мы двигались по прочному насту, где можно было обойтись без снегоступов.

Мы их бросили - все равно они уже разваливались, отслужили свое, им нелегко досталось. Пока стоят холода, снег останется прочным, но если начнет теплеть, намерзший после дождя лед будет понемногу таять под снегом. Тогда все, тогда сиди на месте и не дергайся. Один неверный шаг - и снег у тебя под ногой заскользит по тающей подкладке, увлекая за собой пласт со всего склона в одной гигантской лавине. Конечно, мерзнуть - радости мало, но сейчас холод - наше спасение. Чем крепче, тем лучше.

Мы двигались ровным шагом. Никто из них не кинется в нетерпении исследовать шахту, даже когда они поверят, что мы улепетнули. Ну, а когда они её осмотрят, то сразу начнут искать золото. Большую часть того, что валялось на глазах, я забрал, и им придется поработать киркой и лопатой, чтобы добраться до остального.

Но пройдет немного времени, и им станет не до золота, начнут их припекать другие заботы, поважнее.

Время от времени я останавливался, чтобы Эйндж могла перевести дух и чуть расслабить усталые мышцы. Она держалась молодцом и не жаловалась.

Луна ярко освещала стену каньона, когда мы добрались до ведущей вниз тропы. Эйндж схватила меня за рукав.

- Телл? Неужели мы должны?..

- Должны.

Я попробовал ногой тропу. И решил, что по насту спускаться будет намного легче, чем по рыхлому снегу поверх ледяной корки. Осторожно-осторожно, будто по яйцам ступая, я двинулся вниз.

Ветер кусал открытые части тела, от холода деревенели мышцы. Каньон внизу зиял открытой черной пастью. Над нами высились гребни и вершины, чистые, белые, сияющие в лунном свете дикой красотой. Нечасто доводится человеку в жизни поглядеть такое зрелище, и я остановился на минуту, просто вбирая в себя эту картину. Эйндж стояла сзади, придерживаясь руками за мою спину.

- Хотел бы я, чтоб Ма увидела это, - сказал я. - Она любит все красивое.

Ветер впился в наши лица ледяными зубами, и мы двинулись дальше. Снег скрипел под ногами, и каждый шаг длился целую вечность, заполненную риском и страхом.

Тропа имела в ширину едва три фута, лишь кое-где расширяясь до четырех, но в некоторых местах казалась шире из-за снежных карнизов, нависавших над обрывом. Дорожка спускалась круто, здесь приходилось делать каждый шаг по отдельности, осторожно ставить ногу, постепенно переносить на неё вес, и только потом отрывать от опоры вторую ногу.

Небо наверху было поразительно ярким; луна озаряла холмы и вершины, как днем. Высоко над нами, на морозном гребне, где я наделялся оказаться к рассвету, ветер сдувал снег легкой дымкой, затягивающей небо недлинным шарфом. Снег, нависающий на склонах над тропой, пробуждал во мне изрядное беспокойство. Такой снег может заскользить вниз от малейшей причины, и с рассветом станет ещё опаснее.

Пройдя половину пути вниз, мы снова остановились, и Эйндж подошла ко мне.

- Вы готовы? - спросил я её. - Они придут скоро, Эйндж.

- Как скоро?

- Через пару часов...

Мы наконец добрались до дна - колени дрожали. Направились к пещере. К рассвету они поймут, что мы исчезли. Не слыша ответного огня, быстро сообразят, что мы смылись, и кинутся за нами, остервенелые, как сто чертей.

Только перед самой пещерой мы почуяли запах дыма. Уловив струйку, я резко остановился. В пещере кто-то был.

Я шагнул в отверстие с винтовкой наготове - и обнаружил, что смотрю прямо в дуло револьвера сорок четвертого калибра. Эта дырка показалась мне размером в зев пещеры, и была она черная как смерть.

- Мистер, - сказал я, - положите вы лучше свой сорок четвертый. Если не положите, я вас точно убью.

Но он все так же целился в меня.

XIV

Револьвер держал в руке Малыш Ньютон - тот самый белоголовый малыш, которому я заморочил голову и не дал затеять драку давным-давно, по дороге в эти места.

Он лежал на спине, с виду совсем больной, и револьвер у него в руке прыгал вверх-вниз, ходуном ходил. Он был укрыт одеялом, и я видел по костру, что он подкладывал в него веточки, не поднимаясь.

- Что случилось, Малыш? Попал в неприятности?

Он все ещё метил из своего револьвера в меня. Успею ли я поднять винчестер и пригвоздить его? Я очень надеялся, что пробовать мне не придется.

- Ногу сломал.

- А они тебя бросили? Ну, это ни черта не порядочно, Малыш. - Я сцепил зубы, собрал все запасы мужества, и отложил винтовку. - Малыш, положи ты свою пушку и позволь мне поглядеть на твою ногу.

- У тебя нет никаких причин помогать мне, - сказал он, но я-то видел, что он страшно хочет, чтоб ему помогли.

- Ты поранился - это достаточная причина. Может, когда ты выздоровеешь, у меня появится причина пристрелить тебя, но сейчас я не брошу человека в такой беде.

Я сказал Эйндж:

- Вы стойте у входа, мэм, и караульте, во все глаза смотрите. Может статься, что дорогу отсюда нам придется пробивать себе огнем.

Я аккуратненько вынул револьвер у него из руки и откинул одеяло. Он пытался наложить себе на ногу лубки, но повязка расползлась. Нога распухла, как бревно стала, и выглядела здорово страшно.

Я разрезал ему штанину, а потом и сапог, иначе его было не снять. Никакому ковбою не по вкусу, когда портят пару хороших сапог, но куда денешься?

Похоже было на простой перелом в нескольких дюймах ниже колена, но эти лубки ни к черту не годились. Я вырезал новые, а потом решил попробовать как-то облегчить ему боль.

Нагрел воды и положил на сломанную ногу горячие тряпки. По правде говоря, я представления не имел, много ли будет от них толку, но эти компрессы хотя бы дадут ему понять, что за ним ухаживают, это может как-то успокоить человека, который столько провалялся один, замороженный до полусмерти, в заброшенной пещере.

- Ты сам сюда залез?

- Они меня бросили.

- Это - подлая компания, Малыш. Они не стоят, чтобы за них биться. Тебе надо забыть про них и подружиться с настоящими людьми.

Я наломал веток, подбросил в огонь, а сам все думал, в какое отчаянное положение мы попали. Мы с Эйндж и так здорово рисковали, нацелившись выбраться через хребет. И, как будто нам своих бед было мало, ещё повесили себе на шею человека со сломанной ногой.

Думаю, любой человек со стороны мог бы сказать, что, дескать, не мое это дело, что мой первейший долг - вытащить отсюда Эйндж, да и самому выбраться. И шансы на это у нас в лучшем случае половина на половину - я бы даже сказал, что меньше, чем половина.

А Малыш прибыл сюда с людьми, которые намеревались меня ограбить, возможно и убить. Да он ещё раньше пытался затеять со мной драку. Когда-нибудь кому-нибудь придется пристрелить его, как пить дать.

Но если бросить его тут, он умрет от холода раньше, чем начнет голодать. Тут уж никаких или - или. И ни один поганец из этой жаждущей золота банды и пальцем не шевельнет, чтобы ему помочь.

Я взял топор и пошел вниз, к деревьям. Луна уже зашла, но близился день. Я порыскал в зарослях молодого подроста, в рощице, которая вытянулась после того, как оползень снес старые деревья, и нашел густой осинник - то что надо. Вырубил два тонких деревца футов по восемь длиной.

Обрубил веточки, отнес жердочки в пещеру, а потом взял топор и стесал с одной стороны. Топор у меня острый, а дома, в Теннесси, мне тыщу раз приходилось распускать жерди на половинники для заборов, уж я-то знал, как расколоть вдоль молодой стволик. На конце, с плоской стороны, я сделал скос и слегка вывел его по кривой кверху.

Из кучи хвороста, набранного на топку ещё Эйндж и её дедом, я выбрал подходящие палки и вырубил несколько поперечин, потом сделал в жердях по четыре зарубки и подогнал к ним поперечины по размеру.

- Что это вы мастерите?

- Сиди спокойно. Я ведь тебя не смогу вынести отсюда на спине, так я делаю тоббоган... санки, вот такие.

- Вы меня заберете отсюда?

Голос звучал здорово недоверчиво. Похоже, Малыш никак не ожидал с моей стороны ничего хорошего.

- Не могу я оставить тебя тут лежать и замерзать, - сказал я ему сердито. - Лежи себе спокойно и молчи. Если мы отсюда выберемся, ты тоже будешь с нами... только сильно не надейся. Уж больно у нас самих шансы убогие.

Несколько минут, пока я привязывал крестовины к жердям ремешками, Малыш Ньютон помалкивал - нечего ему было сказать. Наконец чуть зашевелился, умащивая ногу поудобнее.

- Сакетт, лучше вам с этой девушкой вдвоем уходить. Я хочу сказать, про меня не думайте. Черт побери, я ведь собирался вас убить, ещё тогда.

- Малыш, ты бы даже не успел вытащить пушку из кобуры. Я не ищу приключений, но я ещё молочные зубы точил об шестизарядник.

- У вас может получиться, вдвоем. А меня вы ни по какой тропе не протащите на этих салазках.

- А мы и не пойдем ни по какой тропе. - Я присел на корточки. - Малыш, если ты выберешься из этой истории живьем, так уж точно сможешь рассказывать людям, как по воздуху летал и через горы прыгал, потому что как раз этим мы и собираемся заняться.

Малыш Ньютон мне не поверил. И вполне резонно. Да я сам бы не поверил, если бы мне кто другой сказал. Ни один человек в здравом уме не пустился бы на такое отчаянное дело, как я задумал.

Те немногие тропы, по которым мы забрались в горы, сейчас на добрую дюжину футов засыпаны снегом. А я задумал перевалить через хребет и спуститься по крутому склону горы прямо в лагерь.

Безумие? Это уж точно... но только желоб водостока сейчас полностью забит снегом и льдом, верхняя долина полна до краев, а что до других троп, тех, по которым пришли сюда Эйндж и её дед, Хуан Моралес ... там перевалы тоже закупорены снегом.

Сюда мы все приехали на лошадях, но ни одна лошадь не смогла бы сейчас выбраться отсюда. Местами снег может выдержать вес человека, но уж никак не вес человека и лошади. Мы обязаны попытаться, деваться нам некуда, но риск такой, что и подумать страшно.

Одно дело - ехать по незнакомой местности на лошади, и совсем другое идти пешком. На это времени уйдет раза в два, а то и в три больше. Банда, что осталась там наверху, рассчитывала по-быстрому приехать сюда, хватануть золота и сразу же возвращаться обратно...

- Что вы имеете в виду? - Малыш смотрел на меня так, словно боялся, что понял все правильно.

Я прервал на минуту свою работу и показал рукой на гору напротив.

- Та гора, что над нами, она ещё повыше, вот через неё мы и двинем.

Теперь он понял, что я начисто рехнулся. Один-единственный человек собирается на руках перетащить через такую гору девушку и раненого!

Небо над головой только начинало сереть, когда мы тронулись оттуда; я тащил за собой эти грубые санки. Склон осыпи был крутой, но теперь, когда его покрыло снегом, подниматься стало легче, потому что камни не сыпались из-под ног. И все равно, пришлось помучиться и попотеть, пока мы добрались до основания камина.

Эйндж поглядела на него снизу вверх, потом повернулась ко мне, ошарашенная - рот у неё раскрылся, а глаза стали вот такие здоровенные.

- Телл, - прошептала она, - вы не сможете. Это просто невозможно.

По правде говоря, я и сам не очень-то верил. Гора эта высокая, и подъем получится будь здоров. Я закинул винтовку за спину, повесил моток веревки на пояс и сказал Эйндж, чтоб не робела.

Малыш Ньютон лежал, привязанный к санкам, и смотрел на меня снизу вверх.

- Вы решили бросить меня, Сакетт? Я вас не виню. Вам наверх не выбраться, если вы не научились летать.

Я крепко привязал веревку к передку санок и приготовил их к подъему. Веревку я обвел вокруг обоих полозьев, а потом уж завязал свободный конец на основной веревке, так что санки повиснут ровно, когда я начну тянуть.

Я пошел первым, вырубая кое-где ступеньки во льду, а кое-где находил старые, по которым я взбирался, когда ещё не было льда. Наконец вскарабкался наверх, перевел дух и повел Эйндж.

Она была маленькая, но, когда до дела дошло, оказалась здорово гибкая и сильная, и взобралась по этому камину, пожалуй, легче, чем я.

Я правильно запомнил, старая, скрюченная щетинистая сосенка росла прямо над камином, глубоко запустив корни в расщелины скалы. Я один раз обвел веревку вокруг ствола, поглубже зарылся каблуками в снег и начал выбирать веревку, перехватывая руками. Я уже говорил, я мужик крупный, на плечах и руках у меня хватает мяса, но когда я почувствовал на веревке полный вес, то понял сразу, что дело плохо.

Оторвать его от земли - это было только полдела. Ему надо было страховаться руками, чтобы не биться о скалу. Разок-другой я чувствовал по натяжению веревки, как он помогает мне - когда находил, за что схватиться руками.

Эйндж стояла рядом со мной и выбирала свободный конец веревки, обнесенный вокруг дерева, так чтобы не обронить груз полностью, если я не удержу. Руки у меня сводило, я подумал, что никогда уже не смогу разогнуть пальцы и выпустить эту проклятую веревку. Но я продолжал тащить.

Остановился передохнуть - а Малыш висел там, как индейский младенец, привязанный к доске. Я кинул взгляд через каньон, на ту сторону.

Кто-то спускался по тропе. Далеко ли? Ну, может, с четверть мили, около того. Их было всего четверо, и самый задний едва тащился.

Один из них вскинул винтовку, и до нас донесся звук выстрела. Не знаю уж, что сталось с этой пулей, вблизи нас она не пролетала, и удара в камень я не слышал. Стрелять на таком расстоянии, через каньон, когда цель выше тебя, - это хитрая штука. Да что там говорить, я сам промахивался несколько раз в похожих случаях.

Крепко упираясь ногами, я держал веревку. Руки ныли, не хватало дыхания. Эти высокие хребты выбивают из человека дыхалку, будьте уверены. Но я подтащил его на несколько футов выше, похлопал руками друг о друга, чтобы чуток разогреть их, и снова взялся за дело.

Смотреть на ту сторону каньона времени не было. Единственное, на что было время, - это тащить. Подтянуть, ещё подтянуть... перевести дух - и снова тянуть.

Потом санки зацепились за что-то и застряли.

- Эйндж, - сказал я, выпрямляясь, - я спускаюсь вниз. Когда отцеплю санки, я их придержу, а вы обмотайте веревку вокруг сосны, сколько сможете.

- Телл?..

Я повернулся и глянул на нее. Она смотрела прямо мне в глаза.

- Почему вы это делаете? Это из-за меня, из-за того, как я себя вела?

Ну, скажу я вам! Такое мне и в голову не приходило. Такое только женщина могла придумать.

- Нет, Эйндж, и не думал. Ни один мужчина в такую минуту не станет слишком считаться с тем, что подумает женщина. Человек делает то, что в его натуре. Этот парнишка там внизу... нам с ним довелось как-то разок перекинулись парой слов. Он собирался меня подстрелить, а я собирался обставить его в этом деле. Только тогда было одно дело, а сейчас - совсем другое. Он сейчас совсем беспомощный, а когда я подниму его наверх и доставлю в безопасное место, ну, может он когда-нибудь и попрет на меня с револьвером. Что ж, тогда мне придется застрелить его.

Я двинулся вниз по склону, потом остановился и оглянулся на нее.

- Похоже, немало неприятностей нам ещё предстоит, а?

Ну, короче, отцепил я санки, и мы его вытащили и довезли до самого гребня тем же маршрутом, который я нашел в день, когда оставил Эйндж в пещере.

Вон там внизу был Кэп, наш бревенчатый дом и наша заявка - внизу, между вон теми деревьями. А здесь вовсю дул ветер, настоящая буря, приходилось наклоняться ему навстречу, ровно не устоишь. Мне одно было ясно: надо убираться с этой горы, и поскорее.

Снова становилось пасмурно, надвинулась высокая гряда серых, плотных туч. Снег может снова повалить с минуты на минуту. Этот каньон будет засыпан слоем в добрых двадцать футов ещё до конца недели.

До лагеря оставалось всего с полмили по прямой, как птица летит, вот только находился он на добрых пять тысяч футов ниже. Я посмотрел на север там я вроде бы заприметил тогда дорогу вниз; ну, её и сейчас было видно, несмотря на снег. Нам бы только до деревьев добраться, а там мы уж точно выберемся, хотя попотеть и придется.

Этот хребет был высотой около тринадцати тысяч футов, и ветер вдоль него так и ревел. Серый гранит был выметен дочиста, хотя время от времени в воздухе проносились снежные заряды. Мы навалились грудью на ветер и двинулись, волоча за собой санки. В конце концов мы перевалили через гребень хребта, и ветер сразу прекратился, как отрезало.

У меня лицо горело от ветра, а руки онемели. Пальцы задубели в перчатках, и я боялся, что Малыш замерзнет до смерти, он-то ведь лежал привязанный, совсем неподвижно.

Мы немного спустили санки вперед и начали слезать вниз. Вдруг из-за плеча горы вырвался ветер, подхватил санки, вместе с человеком, со всем, подхватил, как сухой лист, - и тут же опустил, не успел вырвать веревку у меня из рук. Нам слышно было, как вскрикнул Малыш, когда его грохнуло об землю и тряхнуло сломанную ногу.

Цепляясь за здоровенные выветренные скалы, я спускал его вниз до какого-нибудь упора. Потом карабкался обратно и спускал Эйндж.

Я потерял всякое ощущение времени, я не мог уже вспомнить, бывает ли вообще на свете тепло.

Ниже нас находилось громадное старое дерево, вырванное из скалы с корнями. Оно растопырилось, как огромный паук, окаменевший с расставленными лапами в момент смерти. Чуть ниже росли несколько истерзанных ветром деревьев, а потом начинался лес. Нам были видны верхушки сосен и пихт, а за ними, далеко внизу, белый-белый снежный мир да кое-где бледное перышко дыма над каким-нибудь домом.

Держась за этот продутый ветром горный склон и глядя вниз, на эти верхушки деревьев, я не мог убедить себя, что где-то есть дом, в котором горит огонь, что где-то покачивается в своей старой качалке Ма, где-то поет Оррин. Слишком далек тот мир от ветра, холода и снега, который хлещет в лицо, словно песок.

Но спустив санки ещё немного, мы оказались среди деревьев. Отсюда и до самого дна осталась просто работа - направлять санки, время от времени накинуть виток веревки на ствол дерева, чтобы немного передохнули руки, и самим пробираться вниз. Раз Эйндж чуть не упала, а сам я почти все время держался на полусогнутых коленях.

Пока мы достигли тропы, которую я прорубил, когда строил маленький форт вокруг лагеря, я успел несколько раз упасть, и так задубел от холода и измождения, что почти ничего не соображал. Перекинув веревку через плечо, одной рукой поддерживая Эйндж, я двинулся между высоких сосен к дому.

Снег под деревьями был глубокий, но из трубы медленно тянулся дымок, а в окне горел свет. Казалось, совсем недавно начинал брезжить рассвет, а сейчас уже снова ночь...

Потом я снова упал, прямо в снег лицом. Кажется, я пытался встать... кажется, подобрал под себя руки и приподнялся. Я видел этот свет в окне, слышал, как говорю что-то. Я тащил санки дальше, я добрался до дверей - и пальцы мои не смогли приподнять щеколду.

Дверь внезапно распахнулась, и появился Кэп с шестизарядником в руке он выглядел как прежний Кэп и был готов немедленно стрелять.

- Можешь не трудиться, Кэп. Думаю, я и так уже мертвый.

Появился Джо Раггер, они сняли Малыша Ньютона с санок и на руках занесли в дом. А Эйндж просто села и начала плакать, а я опустился коленями на пол, обнял её и только твердил, что все в порядке.

Малыш Ньютон поймал меня за рукав.

- Ей-богу, - сказал он, - сегодня я видел настоящего мужчину! Я думал...

- Поспи, - сказал я. - Джо идет за доктором.

- Я видел мужчину, - повторил Малыш. - Знаешь, когда я нацепил на себя эти револьверы, я думал, что я что-то из себя представляю, я думал...

- Заткнись, - сказал я. И вытянул руки к огню - но издали. Я чувствовал, как миллионы иголочек начинают плясать у меня в пальцах, как постепенно выходит из них холод.

- А если говорить о настоящих мужчинах, - покосился я на Малыша, погоди, может попадешь когда-нибудь в Мору, так у меня там есть два брата, Тайрел и Оррин. Вот это пара настоящих мужиков!

- Я тоже всегда надеялся из себя что-то сделать, - добавил я чуть погодя, - но только, видать, просто нет во мне той закваски.

Я сидел на краешке кровати просто так, не двигаясь, только ощущал, как понемногу впитывается в меня тепло, чувствовал каждую мышцы - расслабленную и бессильную. Эйндж уже перестала плакать и заснула тут же, рядом со мной; щеки у неё ввалились, под глазами залегли черные круги.

- Ты пробился, - сказал Кэп. И поглядел на Ньютона. - А его ты зачем сюда притащил?

- Ничего лучшего в голову не пришло, Кэп. Я его притащил с горы, потому что больше некому это было сделать.

- Но он хотел убить тебя!

- А как же... было у него такое намерение - но и только. Думаю, с тех пор парень нашел время поразмыслить.

Кэп Раунтри вытащил трубку изо рта и вылил кофе из кружки обратно в кофейник.

- Тогда и ты найди время поразмыслить вот о чем, - сказал он. - В городе появился ещё один Бигелоу. Он расспрашивал о тебе.

XV

Не так я устроен, чтобы вылеживаться в постели. Чуть только рассвело, я поднялся на ноги, но толку с меня было пока немного. Ради чего я на самом деле поднялся в такую рань - так это ради жратвы. По-моему, я уже многие годы не был такой голодный.

Эйндж все ещё спала в другой комнате, а тем временем в дом вошли Джо Раггер и его жена, только что приехавшая из Огайо.

- Этот новый Бигелоу меня здорово тревожит, - сказал Раггер. - Ты ещё в жизни не видел человека, так набивающегося на неприятности.

- Эти Бигелоу, - сказал я, - они мне напоминают вот тех маленьких зверьков, про которых мне один швед рассказывал. Он их называл "лемминги" или как-то в этом роде. Я так понял, что они вдруг ни с того ни с сего подхватываются и бегут к океану... целыми миллионами, бегут прямо в океан и тонут. Эти Бигелоу тоже вроде как подхватились и набрались решимости нарваться поскорее на пулю.

- Не воспринимай его так легкомысленно, - предостерег меня Раггер. Он убил человека в Денвер-Сити, и ещё одного в Таскозе. Бенсон Бигелоу, самый старший, самый здоровенный и самый опасный из них всех.

- Слышал про него, - сказал Кэп. - Только я не знал, что он им родня.

- Он расспрашивал о своих братьях. Они пошли в горы и не вернулись, и он говорит, что это ты их убил.

- Двоих братьев Бигелоу, а с ними ещё троих? Ну, это для меня одного чуток многовато. Можете мне поверить, они просто не смогли выбраться оттуда, и я сильно удивлюсь, если когда-нибудь выберутся.

В комнате было тепло, хорошо, я посидел ещё немного, а потом растянулся на койке и опять заснул.

Когда я снова открыл глаза, Эйндж что-то готовила на печи. Я поднялся и натянул сапоги. Налил в таз воды, вымыл лицо и руки. Приятно было чувствовать воду на лице, и я решил, что надо побриться.

Кэп куда-то вышел, мы тут были только вдвоем. Малыша увез доктор. Чистое удовольствие было бриться и слушать, как Эйндж возится у огня. Наконец она позвала меня обедать, и я был готов. На крыльце потопал сапогами Кэп, стряхивая снег, и вошел в дом.

- Снег идет, - сказал он. - Вам повезло. Еще несколько часов - и вы бы уже не выбрались.

Эйндж подала мне кружку кофе, я держал её в руках и думал об этих людях там, наверху. Они сами навлекли на себя беду, но, хоть они меня и здорово не любили, я все-таки желал им выбраться оттуда.

Только они не выбрались.

Кэп тоже принял из рук Эйндж кружку, отхлебнул и глянул на меня.

- Этот Бенсон Бигелоу болтает на всех углах, что ты трус, боишься встретиться с ним.

Попадаются такие люди, которым, хоть умри, хочется выставляться дураками.

А вот мне от жизни всего-то и хочется заиметь собственное ранчо, немного скота и кусок земли что-нибудь выращивать. Но тут я поднял глаза, увидел Эйндж и понял, что это не все, чего мне хочется от жизни.

Я представления не имел, как это ей выложить, и жутко боялся рискнуть, понимая, как мало я ей могу предложить.

Ну в самом деле, вот я - взрослый мужик, а никак не выучусь толком читать, и хоть повезло мне найти малость золота, но никто не скажет, как далеко тянется эта жила. По сути дела, мне все время казалось, что это карман. Вот поэтому я и собирался, как только весна придет, смотаться в Мору и повидать братьев.

Про это я сказал Кэпу.

- Можешь не беспокоиться, - ответил он. - Тайрел и Оррин сами сюда едут. И ещё Олли Шаддок с ними.

Олли тоже из Камберленда, и нам родственник. Он там одно время был шерифом. Это он втянул Оррина в политику, хотя парни из Теннесси занимаются политикой с такими же ухватками, как на енотов охотятся.

- Когда ты их ждешь?

- Сегодня вечером или завтра, если все будет нормально. Они прослышали, что к тебе липнут неприятности, и прислали весточку, что едут.

Приедут они в город, ничего не зная, а там будет этот Бигелоу; услышит, что кого-то из них назовут Сакеттом, - и тут же начнет стрелять.

Хорошо, если он на них лицом к лицу попрет, тогда бояться нечего. Там будет Тайрел, а Тайрел с револьвером - чистый дьявол.

Я допил кофе и поднялся. Снял со стены свой оружейный пояс, застегнул на бедрах, взял пальто и шляпу.

- Поеду в город, - сказал я. - Надо глотнуть свежего воздуха.

- Да, у нас тут вроде как душновато, - сказал Кэп Раунтри. - Не возражаешь, если я с тобой проедусь?

Эйндж повернулась к нам от печки, вцепившись руками в половник.

- А как же ужин? Я столько хлопотала...

- Да мы скоро вернемся, - сказал я. - Подержи его на печке, Эйнджи.

Я влез в пальто и надел на голову шляпу. Надо будет себе завести шубу из енота на такую погоду.

- Во всяком случае, - сказал я, - полагаю, не нужно мне привыкать к твоей кухне, ни в коем случае. У человека быстро вырабатываются привычки.

Она смотрела мне прямо в глаза, лицо у неё раскраснелось от огня, и была она сейчас красивая - дальше некуда.

- Беда в том, что ни одна женщина в здравом уме не пойдет за дурня, а я как раз такой и есть, это уж точно.

- Много ты понимаешь в женщинах! - поддела меня она. - Видел ты на свете хоть одного дурня, у которого не было бы жены?

Ну, если на то пошло, так и вправду не видел.

- Держи ужин теплым, - повторил я.

Она ни слова не сказала ни про стрельбу, ни про Бенсона Бигелоу. Она просто сказала:

- Возвращайся, Телл Сакетт. Я не хочу, чтоб мой ужин пропадал. После стольких хлопот - нет уж. И не только ужин.

Снаружи было холодно. Кэп вывел из конюшни лошадей - уже оседланных.

- Я так понял, ты не хочешь, чтоб ребята наткнулись на него, ничего не ожидая, - сказал он.

В салуне было натоплено, многолюдно, а прямо возле стойки стоял здоровенный мужик. У него было широкое, скуластое лицо, с одного взгляда стало ясно, что это не просто очередной брат Бигелоу, это Лесной Хозяин, прямо с Самой-Горькой-Речки, крепкий, опасный и не склонный ограничиваться болтовней.

Он обернулся, глянул на меня, я прошел через салун и оперся на стойку рядом с ним.

Вы, сударь, в жизни не видели, чтоб салун опустел с такой скоростью. Когда я облокотился на стойку, тут было человек пятьдесят-шестьдесят, а через полминуты осталось разве что пять-шесть, из той породы, которым, хоть умри, надо остаться и поглядеть, что дальше будет... люди, готовые стать ни в чем не повинными свидетелями.

Этот Бигелоу смерил меня взглядом, я посмотрел в ответ мирными, круглыми как у ребеночка глазками, и говорю:

- Красивые у вас усы, мистер Бигелоу.

- А что плохого в моих усах?

- Да что вы, ничего... совершенно.

- И что это должно значить?

- Можно мне угостить вас стаканчиком?

- Какого черта вам надо от моих усов? И за свою выпивку я плачу сам!

Только тут он заметил, что толпа разбежалась. У него как будто чуть сильней натянулась кожа на скулах.

Кажется, снаружи кто-то подъехал на лошадях. Поздновато путешествовать в такую погоду... и я тут же подумал, уж не Тайрел ли это с Оррином.

Эти мои братишки... проехали сотни миль - ну ладно, пускай всего пару сотен миль, - по диким местам, потому как им почудилось, что я тут оказался один перед лицом опасности.

- Вы - Телл Сакетт?

- Этот ваш братец, Уэс, все ему хотелось сдать себе туза с низу колоды... он был очень неловок с картами. Да и с револьвером тоже.

- Что случилось с Томом и Айрой?

- Если будете искать достаточно долго, так найдете их весной, объяснил я ему. - У них хватило дури гоняться за мною по горам, когда зима на носу и снег начал падать.

- Вы их видели?

- Они пару раз пытались убить меня. Только стрелки из них никудышные, ничуть не лучше, чем из Уэса. Том - он там наверху потерял свой револьвер.

Бигелоу сохранял спокойствие, и я видел, что он обдумывает все эти дела.

- Я слышал, вы приехали сюда по мою душу, - продолжал я спокойно. Далеко забрались в поисках неприятностей.

Он никак не мог меня вычислить. Ничто в моих словах не показывало, чтоб я был чем-нибудь обеспокоен, просто разговаривает человек, как с первым встречным.

- Знаете что, Бигелоу? Садитесь-ка вы на лошадь и уезжайте отсюда. Что ни случилось с вашими братьями, они это сами накликали своими поступками.

- Может, вы и правы, - сказал он. - Я, пожалуй, закажу выпивку на двоих.

Ну, выпили мы с ним, потом я заказал по одной. Допил и собрался уходить.

- Ладно, меня дома ждет хороший ужин. Пока, Бигелоу.

Я повернулся и направился к дверям, и вот тут-то он меня окликнул:

- Сакетт!

Щелкнул взводимый курок, его револьвер выскользнул из кобуры; щелчок был отчетливо слышен в пустой комнате. Я выхватил револьвер, поворачиваясь, и его первая пуля просвистела у самого моего уха. Я замер и всадил ему пулю в живот - его отшвырнуло на стойку. Но он ухватился свободной рукой за край и подтянулся. Выстрела я не слышал, но почувствовал, как пуля резко стукнула меня где-то внизу. Я собрался и выстрелил в него снова.

Он не упал... хоть сорок четвертый калибр, хоть какой, но если человек остервенел, то ты должен ему попасть в сердце, в голову или в большую кость, иначе его не остановишь. А Бенсон Бигелоу жутко остервенел. Это был не человек, а здоровенный медведь, и выглядел он сурово, как зима на вершинах западного Техаса.

Казалось, долгие минуты он стоял там, я видел, как кровь пропитывает перед его рубашки и штанов, а потом крупные красные капли начали падать на пол у него между ног.

Он поднял револьвер, не торопясь, все ещё цепляясь левой рукой за стойку, и нацелил его в меня. Он нажал на спусковой крючок, курок пошел назад - и тогда я выстрелил в него снова. Он грохнулся об стойку так, что она вся затряслась, Стоявшая на ней бутылка перевернулась и покатилась, разливая виски. Он потянулся левой рукой, взял бутылку и выпил из горлышка, не отводя от меня глаз.

Потом он поставил бутылку, а я сказал:

- Эта выпивка была за мой счет.

- Я сделал ошибку, - сказал он. - Я думаю, ты застрелил их честно.

- Только Уэса... с остальными управился холод.

- Ладно, - сказал он и повернулся ко мне спиной.

Я услышал, как снаружи кто-то бежит.

Долгую минуту я стоял с револьвером в руке, глядя ему в широченную спину, а потом у него начали подгибаться колени, и он медленно пополз вниз, до последней секунды цепляясь пальцами за стойку. Наконец пальцы разжались, Бигелоу скатился на пол - и умер.

Он лежал лицом в опилках, в открытых глазах отражался свет, и в бороде у него были опилки.

Я почувствовал, что у меня намокли штаны от крови. Большим пальцем затолкал патроны в барабан и сунул револьвер в кобуру, и тут ко мне подбежал Кэп.

- Ты ранен, - сказал он.

- Похоже на то, - сказал я, пошатнулся и схватился рукой за стену.

Распахнулась дверь, в салун влетел Тайрел, сразу за ним Оррин, оба готовые к драке.

- Поехали домой, - сказал я. - Ужин остынет.

Они смотрели мимо меня, на Бигелоу.

- Еще кто-нибудь есть? - спросил Тайрел.

- Если кто и есть, им не придется стрелять в меня. Я сам буду стрелять.

Кэп расстегнул на мне рубашку, они увидели, как сочится кровь из дырки у меня в боку, над бедром. Пуля прошла, не задев кости и не наделав большого вреда. Тайрел вытащил шелковый платок, заткнул им рану, и мы вышли наружу.

- Тут есть доктор, - запротестовал Кэп. - Тебе лучше показаться ему.

- Привези его. Нас ждет с обедом леди.

Когда я вошел в дверь нашей хижины, Эйндж стояла спиной ко мне. Я видел, как у неё слегка напряглись плечи, словно она ожидала удара. Я сказал:

- Вот тут есть дурень, который ещё не женился.

Она повернулась и посмотрела на меня.

- Он женится, - сказала она.

А после выронила свою ложку на пол и бросилась через всю комнату ко мне в объятия.

Я обнял её - и это первый раз в жизни я держал в руках что-то по-настоящему мое.

Похоже, даже неказистый долговязый парень, на которого и смотреть-то не стоит, все ж таки может найти себе женщину.

Клифтон Адамс

Красные рельсы

Глава первая

Когда Конкэннон вышел из вагона экспресса, дивизионный инспектор Джон Эверс уже ждал его на перроне.

Эверс пошел ему навстречу, улыбаясь и протягивая руку:

— Добро пожаловать в Оклахома-Сити. Он здорово изменился с тех пор, как в восемьдесят седьмом мы построили здесь железную дорогу…

Они обменялись рукопожатием. Высокий, с иголочки одетый Эверс производил впечатление человека, которому ни разу в жизни не довелось пропустить время обеда или спать в грязной постели. Несмотря на внешний лоск, он пользовался репутацией изворотливого и безжалостного чиновника и считался одним из лучших работников железнодорожной компании. Конкэннон никогда не питал к нему особой симпатии.

Они не спеша зашагали вдоль перрона, не обращая внимания на оглушительное шипение огромного паровоза «Болдуин», обходя тележки с багажом и почтовыми мешками, пробираясь сквозь шумную толпу прибывших пассажиров и праздных гуляк.

— У меня маловато времени, — произнес Эверс с любезной улыбкой. — Через двадцать минут у меня поезд на Форт-Силл, но мы успеем коротко переговорить. Вам все рассказали в Арканзас-Сити?

— Только то, что погиб Аллард и что компания потеряла много денег.

— Верно, очень много. Около ста тысяч долларов.

Конкэннон вошел вслед за инспектором в здание вокзала. Сто тысяч долларов… Грабители теперь должны были жить припеваючи. И весело отплясывать на могиле Алларда…

Увидев их, сидевший за окошком служащий поспешно отпер дверь и впустил их в небольшой кабинет.

— Это мистер Конкэннон, Сэм, — сказал Эверс. — Он приехал из Уичиты и будет работать с нами. Оказывайте ему всю возможную помощь.

Не дожидаясь ответа, они прошли в следующую комнату. В ней были стол из светлого дуба, два стула и большой календарь с видом Санта-Фе на стене. Мебель покрывал тонкий слой угольной пыли. Это была точная копия сотни других кабинетов, в которых пришлось побывать Конкэннону за пять лет работы на железной дороге.

Эверс вынул из кармана кожаный портсигар и выбрал себе зеленую «гавану».

— Если мне не изменяет память, вы и Рэй Аллард в свое время были большими друзьями?

Ни для кого не было секретом, что Конкэннон и Аллард дружили, когда работали вместе в трибунале Паркера в Форт-Смит. За последние пять лет их дороги разошлись, но это не повредило их старой дружбе и не смягчило тот удар, которым стала для Конкэннона весть о гибели Алларда.

Ведь это именно он, Конкэннон, помог Алларду получить работу, рекомендовав его на должность сопровождающего особо важных грузов. И теперь получалось, что его рекомендация послала Рэя Алларда на смерть…

Но Эверсу все это было известно. Эверс знал все, что касалось его работников.

— Да, мы были друзьями, — сказал Конкэннон.

— Но не очень-то часто встречались в последнее время?

— Когда Рэй перестал работать в трибунале Форт-Смит, его пригласила ассоциация техасских скотоводов. А я перешел на железную дорогу.

— И долго он был у этих скотоводов?

— Около года. Может, чуть больше. Потом стал помощником шерифа где-то в Техасе. А около года назад его назначили муниципальным старшиной Эллсуорта.

Эверс слегка удивился.

— Почему же ему вздумалось сопровождать грузы, если он был муниципальным старшиной?

Конкэннон пожал плечами:

— Он собирался жениться, ему нужны были деньги: ведь сопровождающим платили больше.

Прежде чем положить портсигар обратно в карман, Эверс с явным сожалением предложил сигару Конкэннону. Тот охотно ее взял.

— Большое спасибо. Но к чему все эти вопросы насчет Алларда? Вам скорее следовало бы интересоваться теми, кто убил его и унес ваши сто тысяч…

Мрачновато улыбнувшись, Эверс сунул сигары в карман.

— Вы прекрасно понимаете, к чему. Когда компания теряет важный груз, подозрения в первую очередь падают на вооруженного сопровождающего.

— Даже если он гибнет, защищая имущество компании?

— Даже в этом случае… Вы знаете наши правила. Мы обязательно проводим расследование. — Эверс отрезал кончик сигары серебряным ножиком и аккуратно зажег ее. — Сейчас я расскажу вам все, что мне известно об этом ограблении. Это займет не так уж много времени, но все же давайте устроимся поудобнее…

Эверс, как и подобало начальнику, занял место за столом; Конкэннон сел напротив него на дубовый стул, восхищенно разглядывая свою «гавану» и не решаясь предать огню зеленый пятнистый табачный лист.

— Вы знаете участок дороги, на котором произошло ограбление? — спросил инспектор.

— Это территория племени чикасоу. Километрах в пятнадцати к северу от Красной Реки, между двумя холмами. Да, я знаю этот участок.

Эверс кивнул и свойственным ему сухим бесстрастным тоном изложил версию, которой придерживалась компания.

Похищенные сто тысяч долларов представляли собой налог за пастбища, который техасские скотоводы платили жителям прерий за право пасти стада на индейской территории. Деньги предназначались для передачи военным в Оклахома-Сити, а оттуда их следовало доставить ответственному лицу в Дарлингтон. Но они не доехали до Оклахома-Сити целых сто пятьдесят километров.

Грабители — их было четверо — остановили поезд, выкатив на рельсы большой камень. В коротком жестоком бою почтальон и Рэй Аллард были убиты. Пока двое преступников угрожали оружием пассажирам и обслуживающему персоналу, двое других взорвали сейф компании с помощью какого-то мощного заряда.

— Здесь может быть интересная зацепка, — сказал Эверс. — Наш техасский агент утверждает, что они применили нитроглицерин. Это достаточно мощная взрывчатка, чтобы расколоть сейф, но обращение с ней опасно даже для специалиста. Один из грабителей, возможно, работал на нефтяных скважинах, буровых установках или же на перевозке нитроглицерина…

Больше не было известно почти ничего. Когда на место прибыла аварийная служба, которой предстояло отправить поезд дальше, преступники были уже далеко. Они унесли сто тысяч долларов и оставили после себя два трупа.

Эверс чуть заметно скривился, когда Конкэннон зубами отгрыз кончик сигары и поджег ее громадной серой спичкой.

— Кто-то с нефтяных скважин, говорите…

Эверс пожал плечами и сделал неопределенный жест.

— Это не более чем предположение.

— У вас все?

— Есть еще вдова Рэя Алларда. Я говорил с ней всего один раз, да и то очень коротко. — Щеки Эверса покрылись легким румянцем. — Сразу же после ограбления на нее, разумеется, накинулась толпа журналистов. Так что она была не очень расположена отвечать на мои вопросы. Вы знаете, где ее искать?

Конкэннон отрицательно покачал головой.

— Кафе «Файн и Денди», — сказал Эверс. — На Робинсон-стрит, недалеко от Мэйн-стрит. Несколько дней она на работу не выходила — видимо, по причине похорон мужа, — но теперь снова на месте. Вы с ней когда-нибудь встречались?

— Нет. Рэй женился в Техасе, а я в то время работал на севере.

— Атена Аллард… — Эверс позволил себе мимолетную улыбочку. — Впрочем, не буду предвосхищать события: когда вы встретитесь, у вас сложится о ней собственное мнение.

— Неужели действительно необходимо донимать ее сейчас, сразу после того, что случилось с Рэем?

— Конечно, необходимо. Ведь ваша профессия и состоит в том, чтобы донимать людей. Беспокоить их и приставать к ним до тех пор, пока они не занервничают и не обронят словечко, которое можно будет использовать против них. Такова уж работа у агентов железнодорожной компании.

Конкэннон попыхтел сигарой.

— Компания считает, что миссис Аллард можно будет предъявить какое-то обвинение, если мне удастся ее разговорить?

— Все может быть. Сами понимаете: нам известно только то, что исчезло сто тысяч долларов и что Атена Аллард имеет отношение к этому делу. Пусть даже в качестве вдовы человека, который погиб, охраняя эти деньги. Мы хотим знать то, о чем она пока отказывается говорить. — Эверс посмотрел в потолок и вполголоса добавил: — Что же до этих ста тысяч, то компания хочет их разыскать. Этого хочу и я. Пока вы их не найдете, ни вас, ни меня не оставят в покое.

— А если найду, как насчет вознаграждения? Лицо Эверса озарилось улыбкой. Подобные вопросы он понимал и допускал.

— Будьте спокойны. Найдите деньги, и компания вас отблагодарит.

Благодарность компании обычно сводилась к серебряным часам и рукопожатию директора участка. Но Конкэннон воздержался от дальнейших расспросов.

Эверс встал, смахивая с жилета воображаемый пепел.

— Вы ведь знаете что делать, если вам понадобится помощь? При необходимости вам окажут содействие начальник полиции и шериф. А если придется углубиться во владения индейцев — вас готовы будут поддержать войска и старшины…

По словам Эверса, все было просто: попав в переделку, щелкни пальцами — и на выручку тут же примчится кавалерийский взвод, а с ним — целая орава старшин…

Конкэннон кивнул.

— Отлично.

Они пожали друг другу руки, и инспектор быстро вышел, оставив в кабинете смешанный запах дорогой сигары и лавандовой воды.

Конкэннон немного постоял на посыпанном галькой перроне, хмуро глядя в сторону города. Всего пятью годами ранее на этом месте была только станция с маленьким вокзальным помещением, носившая название «Оклахома». Теперь же вокруг нее выросли кирпичные дома, сарайчики с брезентовыми крышами, салуны, школы, церкви и магазины. Город раскинулся в когда-то плодородной долине Канадской реки, и улицы его покрывала красная пыль, превращавшаяся весной в море ржавой грязи. Шел октябрь 1893 года, и Оклахома-Сити отмечал ровно четыре года, три месяца и пять дней с момента своего рождения. Немногие города могли определить свой возраст с такой точностью…

Выйдя на улицу, Конкэннон подозвал один из фиакров, выстроившихся у вокзала:

— Отвезите-ка меня в «Вояджер-отель», если он еще существует.

— Утром он был на месте, — ответил кучер. Конкэннон забросил свой саквояж внутрь повозки, напоминавшей с виду громадный ящик, и влез сам.

— Если вы предпочитаете не ехать по Банко-Эллей, можем сделать крюк.

Конкэннон почувствовал себя немного польщенным. Кучер принял его за респектабельного господина — по меньшей мере, за богатого коммерсанта. В этом было одно из преимуществ работы на Джона Эверса, требовавшего от своих подчиненных одеваться и вести себя как можно приличнее, особенно если им предстояло кого-нибудь убить, если того потребуют обстоятельства…

«Железнодорожная компания принимает на работу только порядочных людей. Порядочные люди не бывают убийцами. Судьи не сочтут их способными совершить убийство, если они будут хорошо одеты и хорошо воспитаны»…

Такой речью Эверс встречал каждого, кто приходил устраиваться на работу. И если претендент соглашался на предложенные условия, то первым делом бежал покупать самый красивый костюм из тех, что были ему по карману.

Но Конкэннон доказал кучеру, что внешность часто бывает обманчива:

— Крюк делать ни к чему.

Он по опыту знал, что рано или поздно окажется в этом квартале, где теснили друг друга бары, дансинги, игорные залы и публичные дома. Квартал (помимо прочих названий) был известен как «Адский уголок». Кучер пожал плечами и выехал на Банко-Эллей, восточную часть Гранд-Авеню.

Любой город — будь он большим или малым — имеет свой «Адский уголок». Не был исключением и Оклахома-Сити. Конкэннон откинулся на спинку сиденья и стал равнодушно разглядывать взлохмаченных проституток, пьяниц, сутенеров, ковбоев и прожигателей жизни. Профессиональные убийцы в куртках, оттопыренных револьвером 38-го калибра; покрытые шрамами мастера поножовщины; ничего не замечающие полицейские; молчаливые, свирепые, как тигры, дворняги… Все это и составляло образ «Адского уголка».

Они проехали Бэттл-роуд, где среди множества баров затерялась мэрия, потом Хоп-бульвар и Мэйден-Лэйн.

Развалившись на черном кожаном сиденье, Конкэннон холодным взглядом смотрел вокруг, слушал звуки, вдыхал запахи. У него было такое чувство, словно он вернулся домой. Когда работаешь в полиции, то большую часть жизни проводишь в таких вот «уголках».

Кучер свернул на Вест-Мэйн, и атмосфера сразу сделалась более респектабельной. Недавно отремонтированная проезжая часть была почти гладкой; для удобства благонравных состоятельных пешеходов были предусмотрены дощатые тротуары и деревянные навесы. Здесь располагались лавки с одеждой и украшениями, чайные салуны и даже театр. Здесь протекала спокойная, размеренная жизнь.

Когда экипаж повернул на Робинсон-стрит, Конкэннон резко выпрямился.

— Остановите вот здесь, — сказал он после секундного колебания. — И отнесите мой саквояж в отель.

Расплатившись с кучером, он шагнул на деревянный тротуар напротив того места, где на ветру печально колыхалась фанерная вывеска. Кафе «Файн и Денди». Сквозь стекло он увидел, как лысый потный толстяк, опершись на стойку, что-то говорил молодой женщине. Судя по всему, это были повар и официантка. Стойка была во всю длину зала; Конкэннон прикинул, что одновременно здесь могло обслуживаться человек пятнадцать. У окна стояли три столика, накрытые клеенкой. Странно, но в конце дня в «Файн и Денди» не было ни одного клиента. Конкэннон открыл дверь и вошел.

Его приход, казалось, почти возмутил повара, но тот все же заставил себя вежливо улыбнуться:

— Обедать уже поздно, а ужинать рановато. Но если вы хотите есть, могу предложить яичницу…

Конкэннон взглянул на витрину со сладостями:

— Нет, мне бы кусок пирога и чашку кофе.

— Вам пирог с яблоками или с вишнями? Яблоки только что привезли прямо из Арканзаса.

— Хорошо, с яблоками.

Конкэннон сел за ближайший стол. Теперь, попав сюда, он тщетно пытался решить, что же делать дальше. Что сказать вдове человека, который был его другом и однажды спас ему жизнь? «Извините, миссис, но мой начальник считает, что ваш муж был грабителем, да и за вас он не может поручиться»?

Пока повар резал пирог, Конкэннон смотрел на официантку. Теперь он понимал, почему Атена Аллард произвела впечатление на Джона Эверса. В ней было что-то такое, что можно скорее угадать, чем увидеть. Какое-то напряжение, сила сжатой пружины. Она была не слишком маленького роста, но худенькая фигурка придавала ей хрупкий вид. У нее были красивые черные волосы и детское лицо.

Она поставила на стол кофе и улыбнулась одними губами. Затем принесла пирог.

— Миссис Аллард, — сказал Конкэннон, — меня зовут Маркус Конкэннон. Я был другом вашего мужа, когда мы с ним работали в полиции Арканзаса.

Ее взгляд сразу стал враждебным.

— Что вам нужно? Вы репортер?

— Нет. Как я уже сказал, Рэй был моим другом. Я работаю в железнодорожной компании.

Она немного расслабилась.

— Из компании уже приходили.

— Это был мой шеф, Джон Эверс. Как раз поэтому я и должен с вами поговорить.

Угрожающе сдвинув брови, повар подошел поближе. Но Атена нетерпеливо покачала головой, и он остановился.

— Не обращайте на Пата внимания, — сказала она с легкой улыбкой. — Он знает обо всех неприятностях, которые мне доставили репортеры и просто хочет меня защитить.

— Ну, и что же репортеры?

— Они говорили, что Рэй был вором. — Голос ее зазвучал напряженно. — Что он был заодно с теми грабителями.

— Я не репортер, миссис Аллард.

Вынув бумажник, Конкэннон показал свой жетон железнодорожного детектива. Это была всего лишь обычная никелевая пластинка, не дававшая никаких официальных полномочий. Однако многие, особенно государственные чиновники, относились к ней более почтительно, чем даже к звезде мунициального старшины. Атена бегло взглянула на жетон, затем повернула голову к повару:

— Все в порядке, Пат.

Она села за стол и вгляделась в лицо Конкэннона, словно желая навсегда запомнить его непримечательные черты.

— Да, я помню вашу фамилию, — сказала она наконец. — Рэй любил говорить о старых добрых временах, как он их называл, когда вы с ним были заместителями старшин у Паркера.

Конкэннон не считал добрыми временами те годы, когда получал нищенское жалованье и ежедневно рисковал жизнью. Тем не менее он понимал Рэя Алларда.

— Рэй вам рассказывал о банде Пардю?

Она задумалась.

— Боб Пардю заманил вас в ловушку, но Рэй застрелил его.

— Более того: я был ранен, у меня не осталось патронов, и Боб Пардю целился мне в голову из карабина. Я думал, что Рэй мертв. — На мгновение он вспомнил Рэя, лежавшего в луже крови. — Но он был жив, и у него хватило сил выстрелить и убить Пардю.

Женщину эта история, казалось, не очень заинтересовала, и Конкэннон решил, что она слышит ее не впервые.

— Так что Рэй спас мне жизнь. Я был его другом. И я не сделаю ничего такого, что могло бы вам навредить.

— Даже если этого потребует ваш шеф?

— Даже в этом случае.

Она слабо улыбнулась.

— Я верю вам, мистер Конкэннон, но я не хочу больше страдать. Я отказываюсь об этом говорить…

— К сожалению, — смущенно сказал Конкэннон, — так легко отступиться готовы далеко не все. Речь идет о ста тысячах долларов. Если вы не станете говорить со мной, то к вам придут с вопросами работники транспортной компании и представители власти. И кое-кто из них покажется вам гораздо более неприятным, нежели я.

— Я не пойму, почему вы пришли только сейчас, — сказала она устало. — Ведь Рэя убили больше месяца назад.

— Тогда я работал на севере. Мой начальник вспомнил, что мы с Рэем были друзьями; он хочет, чтобы я продолжал дело: надеется, что я раскопаю то, что не заметили остальные. Когда речь идет о ста тысячах долларов, Джон Эверс проявляет необычайную настойчивость.

— Деньги!.. — Она горько усмехнулась. — Они думают только о деньгах. До Рэя никому нет дела…

— Может быть, кто-то действительно думает только о деньгах, но не я. Вы ведь хотите, чтобы убийца вашего мужа предстал перед судом?

— Разве это вернет Рэю жизнь?

— Нет. Но это принесет вам хоть какое-то удовлетворение.

Он чувствовал, что выражается неуклюже.

— Уходите, пожалуйста, — сказала она беззлобно. — Извините, но я не хочу продолжать этот разговор.

Толстый повар сидел на табурете за стойкой и наблюдал за ними. Конкэннон нехотя встал.

— Прошу прощения, миссис Аллард. Я больше не буду надоедать вам, если смогу этого избежать.

Он заплатил за пирог и кофе, вышел на улицу и пешком добрался до отеля.

«Вояджер-отель» представлял собой двухэтажное деревянное строение, к которому администрация решила прилепить фасад из красных кирпичей в надежде придать ему более надежный вид. Отель еще входил в число приличных, но его быстро обгоняли более крупные и современные конкуренты. В течение года ему предстояло прекратить свое существование, и на его месте должен был вырасти новый импозантный дом. Таковы были законы новых городов вроде Оклахома-Сити.

Конкэннон взял у дежурного в холле свой саквояж и поднялся в номер. Разложив вещи, он принялся умываться и бриться, даже не взглянув на комнату. Она наверняка была как две капли воды похожа на тысячи гостиничных номеров Канзас-Сити, Денвера или Чикаго. За последние пять лет Конкэннону слишком часто доводилось жить в таких номерах, и он не ожидал увидеть здесь что-либо новое.

Он намылил щеки, налив в стаканчик холодной воды из голубого фарфорового кувшина, и взял в руки бритву. Из зеркала в дубовой рамке на него смотрело обычное продолговатое лицо. Честные голубые глаза, большой правильный рот. Маркус Конкэннон был простым открытым парнем. Ему нравилась работа железнодорожного детектива, и он исполнял ее добросовестно и умело.

Жизнь полицейского была чем-то похожа на жизнь наемного солдата. Она состояла из долгих периодов бездействия, перемежавшихся резкими вспышками насилия. Иногда месяцами подряд приходилось заниматься скучнейшими делами: кого-то разыскивать, писать рапорты, задавать вопросы. Но железная дорога имела неоспоримые преимущества: ему хорошо платили, он носил дорогие костюмы, которые не мог себе позволить, будучи заместителем старшины. Извозчики принимали его за преуспевающего дельца…

Конкэннон улыбнулся своему отражению и закончил бритье.

Тут он поймал себя на том, что ограбление поезда ни на секунду не выходит у него из головы. Рэй Аллард был хорошим полицейским и обладал свойственным хорошему полицейскому инстинктом самосохранения. Его трудно было представить себе мертвым; он казался практически неистребимым.

«Может быть, это было не простое ограбление, Рэй? Может быть, тебе недостаточно было жалованья сопровождающего?»

— Извини, Рэй, — сказал Конкэннон вслух, обращаясь к своему отражению в зеркале. — Я знаю, что ты не брал этих денег. Вот что происходит, когда слишком долго работаешь на такого человека, как Эверс.

Нитроглицерин… Если у этой загадки и было решение, то его следовало искать здесь. Нитроглицерин использовали либо профессионалы, либо безумцы. Но безумцам не под силу ограбить поезд…

Он повесил кобуру с автоматическим револьвером тридцать восьмого калибра поверх жилета и надел куртку. «Если бы я был бедным парнем с нефтяных скважин, то куда бы отправился тратить свою долю добычи?» — подумал он.

Ответ был совершенно ясен: в «Адский уголок».

Глава вторая

На углу Бродвея и Гранд-авеню играл оркестр Армии Спасения, состоявший всего из трех инструментов. Конкэннон бросил в кубышку двадцать пять центов. Воздух был наполнен дымом костров, запахом горького пива и мусора, к которому примешивался едва уловимый аромат опиума с узкой улочки, носившей название Хоп-бульвар. Чуть дальше, со стороны Бродвея, уличные мальчуганы подзадоривали дерущихся собак. С Алабастер-роуд доносились крики разгневанной потаскухи; где-то щелкала рулетка; среди зевак, слушавших музыкантов Армии Спасения, бледными тенями мелькали карманные воришки.

Конкэннон не спеша прошел по Банко-Эллей в направлении вокзала «Санта-Фе». То, что он видел и слышал вокруг, не вызывало у него ни малейшего удивления. Он давно к этому привык. Такие картины он часто наблюдал в Лидвилле и Денвере, во всех новорожденных городах на конечных станциях железных дорог.

Барабанщица Армии Спасения воинственно пела «Как грешник узнал о прощенья грехов»… Музыкант, игравший на рожке, изо всех сил старался поспевать за ней… Конкэннон остановился на пороге заведения, которое называлось «Дни и ночи у Лили», удрученно вздохнув: с самого приезда он знал, что обязательно окажется здесь. Как всегда…

Когда Конкэннон вошел в «Дни и ночи», полицейский сержант Марвин Боун сидел у дальней стены и смотрел в свои карты. Он встретил Конкэннона быстрым недобрым взглядом.

Из-за деревянной стойки Конкэннона придирчиво осмотрел новый незнакомый бармен. За столом для игры в «Фаро» стоял новый крупье. Лампы над игорными столами тоже были новые, а голые стены зала были недавно выбелены известью. Даже в таком месте, как «Дни и ночи», происходили постоянные изменения.

Конкэннон немного постоял, осматривая помещение. Этот двухэтажный деревянный дом имел на Банко-Эллей не меньше дюжины близнецов. Столы для покера, для «Фаро», для «семерки», неизменная рулетка. Половину ближней стены занимал бар.

Апартаменты Лили Ольвен и комнаты трех «девочек» располагались на втором этаже.

Вот уже четыре года, после каждой дальней поездки, Конкэннон неизменно приезжал в «Дни и ночи», словно домой. Дом был, конечно, незавидный — бар, игорный зал, салун и бордель, — но другого не было.

На этот раз он впервые не почувствовал удовлетворения, оказавшись здесь. Что-то было не так. Девицы, сидевшие вокруг столика для «семерки», показались ему некрасивыми и затасканными.

Здесь что-то переменилось, подумал он, но тут же инстинктивно понял, что перемена произошла не в заведении, а в нем самом.

Сержант Марвин Боун разглядывал его черными, быстрыми, как у хищной птицы, глазами. Это был здоровый верзила в шляпе и мешковатом костюме. Он неловко сидел на краешке стула: расположиться поудобнее ему мешал тяжелый «Кольт» сорок пятого калибра, торчавший из заднего кармана брюк. Внезапно он бросил карты на стол, поднялся на ноги и приблизился к Конкэннону.

— Ну, рассказала она вам то, что скрывала от полиции Оклахомы и от других железнодорожников?

К бесцеремонным манерам Боуна нужно привыкнуть, однако некоторым это так никогда и не удавалось.

— Вы следили за мной от самого поезда, Марв? Не знал, что я такая важная персона.

— Когда счет идет на сотни тысяч, все становятся важными персонами.

Конкэннон кивнул.

— Понимаю. Это вы насчет ограбления поезда. Но ведь это случилось на территории чикасоу, очень далеко от вверенного вам района. Неужели здесь, в Оклахома-Сити, не хватает преступлений, и вы страдаете от безделья?

Полицейский мрачно улыбнулся.

— Как-нибудь я свожу вас на экскурсию в нашу местную тюрьму, Конкэннон. А когда вы войдете, закрою и выброшу ключ.

Беседы с Боуном редко заканчивались без ссоры. Конкэннон глубоко вздохнул, подошел к бару и заказал виски. Боун двинулся следом.

— Что вам рассказала вдова Аллард, когда вы к ней приходили?

Конкэннон посмотрел на игроков в «Фаро».

— Что-то я не слыхал, чтобы власти Оклахома-Сити разрешали азартные игры.

— Может быть, и не разрешали, — сухо ответил полицейский. — Но муниципальный совет еще не утвердил окончательный текст запрета. И пошел на компромисс с владельцами салунов: если полиция обнаруживает играющих во время ежемесячного рейда — хозяин платит пятьдесят долларов штрафа. Это устраивает всех, особенно судей, назначающих штрафы. Так что же вам все-таки сказала вдова?

— То же самое, что вам и всем остальным. То есть ничего.

— Конкэннон, — сказал Боун ледяным тоном, — не морочьте мне голову. Вы всего лишь железнодорожный детектив. Значит, здесь вы — ноль без палочки.

— Странно. Джон Эверс сказал, что начальник полиции будет рад помочь мне всем, что в его силах.

— Вот вам совет: не нужно верить всему, что говорит Джон Эверс.

Огромный полисмен повернулся и тяжело зашагал к выходу. Конкэннон подумал, что не стоит осуждать Боуна за его нелюбовь к людям: нелегко ведь быть честным полицейским в городе, который настолько молод, что еще не может оценить тебя по достоинству.

Треск рулетки на мгновение приостановился, и посетители «Дней и ночей» перестали перекрикивать друг друга; лампы вдруг сделались будто ярче, и Конкэннон безошибочно определил: в зал вошла Лили Ольсен.

Он обернулся: хозяйка заведения шла вдоль бара, отпуская шуточки и улыбаясь всем вокруг.

— Рада видеть вас среди наших гостей, господин муниципальный советник, — сказала она одному из игроков в покер. — Боб, принеси на этот стол еще одну бутылочку. Фирма угощает, господа!

В сторону Конкэннона Лили еще не смотрела.

— Привет, Слим! Я вижу, женушка позволила тебе сегодня отдохнуть! Не упускай шанс. Желаю хорошо повеселиться!

Она кивнула еще одному клиенту, сидевшему в середине зала:

— Мистер Харки, Бонни у себя. Можете навестить, когда пожелаете.

Наконец, будто случайно, она остановилась рядом с детективом.

— Давненько тебя не было видно.

— У меня было много дел.

Присутствие Лили согревало его не меньше, чем всех остальных.

— Приятно снова оказаться здесь, Лили. Все как всегда.

— Можешь присесть и угостить меня чем-нибудь, — сухо сказала она. — Расскажешь, сколько мужиков застрелил и сколько баб уложил в постель за это время.

Новый бармен уже знал порядок. Он немедленно освободил один из угловых столиков, принес два стакана и бутылку виски «Теннесси». Конкэннон наполнил стаканы; пожелав друг другу здоровья, они глотнули коричневатой жидкости.

— Я очень сожалею о том, что случилось с Рэем, — сказала, помолчав, Лили.

На секунду Конкэннон представил себе, что Рэй сидит с ними за одним столом и что на его красивом, почти юношеском лице цветет радостная улыбка. Ему по-прежнему трудно было поверить в эту смерть.

— Однако же он не был новичком в своем деле, — услышал он свой голос как бы со стороны. — Он знал, чем рискует.

— Это из-за него ты сейчас здесь, в Оклахома-Сити?

— Я здесь потому, что меня вызвал Джон Эверс. Он протянул руку и почесал за ухом Сатану — угольно-черного беспородного кота. Кот жил в заведении как настоящий махараджа. Сегодня, например, он получил на обед устриц из Нового Орлеана и красную рыбу из далеких холодных морей, запил их сливками и напоследок окунул морду в сент-луисское пиво. Узнав об этом, Конкэннон подумал: «Если его не перекосит от такого обеда, никакой справедливости в мире нет».

— Ты собираешься отыскать деньги? — с улыбкой спросила Лили.

— Через месяц после ограбления? Не думаешь ли ты, что они все еще в Оклахоме?

— Зачем же Эверс вызвал тебя сюда?

«Сумма в сто тысяч долларов может заворожить любого», — подумал детектив. Работники железной дороги, хозяйки публичных домов, инспектора полиции — все рано или поздно сводили разговор к этим самым деньгам.

— Ты ведь получишь награду, если найдешь их, верно? — спросила Лили.

— Я не рассчитываю их найти. Если кто-то оказался настолько проворным, чтобы ограбить этот поезд, то удрать с добычей ему тоже не составило бы труда. И все же… — Он пожал плечами, словно желая оправдаться. — Лили, в городе есть люди, которые работают с нефтью? Бурильщики скважин, перевозчики взрывчатки или кто-то в этом роде?

— А! — Она улыбнулась, показав зубы. — Нитроглицерин! Я уж думала, никто об этом и не вспомнит. — Она налила Конкэннону новую порцию виски. — Вчера один клиент искал человека, который согласился бы отвезти груз нитроглицерина на территорию чоктау. По последним сведениям, он задавал этот вопрос в нескольких барах Хоп-бульвара.

Конкэннон проглотил виски.

— Спасибо, Лили. Пойду его поищу.

— Ты вернешься?

Он колебался лишь одно мгновение, но Лили успела это заметить.

— Да, — сказал он, — Потом. Как обычно…

Хоп-бульвар был тем дном, на которое люди опускались после долгого падения. Здесь человека могли убить за золотой зуб или за перстень с цветным камешком, а то и вовсе из-за пустяка. На улицах теснились крохотные забегаловки и грязные деревянные лачуги. Конкэннон зашел в потрепанную палатку у железнодорожного полотна, на которой красовалась вывеска: «Кафе „Париж“».

— Я ищу человека, которому нужен перевозчик нитроглицерина, — сказал он бармену.

Бармен присмотрелся к его дорогому костюму и машинально полез под прилавок за бутылкой приличного зелья. Один из двух сидевших в кафе посетителей подошел к Конкэннону. Это был загорелый человек с серыми глазами, одетый в куртку из волчьей шкуры и обутый в шнурованные сапоги.

— Меня зовут Сэм Спир. Но что-то вы не похожи на перевозчика нитрашки.

— Да, не похож. Но я хотел бы с вами побеседовать, если у вас найдется время.

Человек равнодушно пожал плечами.

— Рано или поздно сюда заявится какой-нибудь забулдыга и начнет говорить, что жизнь не стоит ломаного гроша. Я докажу ему, что он ничего не потеряет, если возьмется перевезти мой груз на землю чоктау. Если взорвется — ему ведь это безразлично! А не взорвется — заработает денег и сможет начать новую жизнь.

Он вяло улыбнулся.

— Но сейчас еще рано. Пьяницы обычно впадают в уныние к двум-трем часам ночи. Вот тогда я и найду своего работничка. — Он смерил Конкэннона проницательным взглядом. — Если у вас есть чем заплатить за виски, то у меня найдется время на разговор.

Конкэннон купил одну из бутылок и поставил ее на стол. Надпись на этикетке гласила: «Кентуккийский бурбон. Выдержан четыре года в дубовых бочонках». Конкэннон знал, что на самом деле это был чистый спирт, заправленный красным перцем и подкрашенный табаком: так называемое контрабандное виски. Бочонок такого напитка мог истребить больше индейцев, чем целый кавалерийский полк.

Конкэннон из вежливости налил себе немного, но пить не стал.

— Сколько, по-вашему, бурильщиков на территории? — спросил он беспечно.

Спир проглотил отраву, не моргнув глазом.

— Смотря каких. Вас интересуют знатоки своего дела или ребята вроде тех, с которыми почти всегда приходится общаться: пьяницы и недоумки?

— Меня интересуют люди, которые досконально знают взрывчатые вещества.

Спир пожал плечами:

— Таких можно пересчитать по пальцам. Эл Гэтли — но сейчас он где-то в Пенсильвании на разведке скважин. Джек Сьюэлл и Эйб Картер работают на земле чероки. Чарли Баквайт — тот решил попытать счастья на территории криков. Вот и все. — Он немного подумал и добавил: — Есть еще Эйб Миллер — лучший из всех, но я не знаю, где он сейчас…

Конкэннон выпрямился.

— Что вы имеете в виду?

— Я не знаю, где он, и что тут непонятного? Месяц или полтора назад я хотел его нанять, но он сказал, что занят. Кто-то, мол, с ним уже договорился…

— Он сказал, кто именно?

— Может, и сказал, я уже не помню. Спир налил себе новую порцию «виски».

— А где вы с Миллером встречались?

— Да здесь, в Оклахома-Сити. Я покупал инструменты и случайно повстречал его на Бродвее. В районе Бэттл-роуд.

— Как по-вашему, где бы я мог его найти?

Спир покачал головой:

— Трудно сказать. Такие уж люди эти взрывники: сегодня здесь, завтра там. Но насчет Эйба я точно знаю одно: он там, где много платят.

— Потому что он лучше других?

— И поэтому тоже. Но главным образом потому, что обожает деньги… Впрочем, в этом ничего плохого нет.

— А где нынче больше всего платят?

Спир так смаковал жидкий яд из своего стакана, точно это был божественный нектар.

— Кто знает? В здешних местах ничего особенного не происходит. По крайней мере, не происходило до сегодняшнего дня. Есть несколько открытых скважин на земле чероки. Еще несколько — у чактау. Но там такому парню, как Эйб, делать нечего. Может быть, он у криков — ищет настоящее прибыльное дело.

— Есть у него женщина или друзья, которые могут знать, где его найти?

— Женщина? У Эйба? — Спир усмехнулся, поднял бутылку с виски и полюбовался ею. — Хотя… погодите: есть такая Мэгги Слаттер. Какое-то время они жили вместе. Может быть, она сможет что-то подсказать…

— А где она, эта самая Мэгги Слаттер?

Спир пожал плечами:

— Если б я был на вашем месте, то походил бы по Второй Западной улице.

Единственным достоинством Второй Западной улицы было то, что по сравнению с ней «Адский уголок» казался тихим и приличным районом. Конкэннон шел с гримасой отвращения на лице, стараясь не наступать на мусор, которым была усыпана ухабистая дорога. Вот из одного дома, шатаясь, вышел человек; он споткнулся и растянулся поперек земляного тротуара. Из той же двери выскользнула женщина. Она перевернула лежавшего ногой и ловко очистила его карманы.

Услыхав шаги Конкэннона, она подняла глаза, сунула часы пьяного под корсаж и улыбнулась:

— Хочешь развлечься, малый? Лучшее место — у мамаши Мак-Дональд.

Она кивком головы указала на дом, откуда вышла. Человек на тротуаре заворчал и попытался перевернуться на живот.

— Я ищу Мэгги Слаттер, — сказал Конкэннон.

Человек ухватился за его ногу и попытался подняться.

Его лицо было залито кровью; слабый свет, исходивший из открытой двери, отражался в пустых, ничего не выражающих глазах.

Конкэннон высвободил ногу и отошел в сторону.

— Мэгги Слаттер? — женщина быстро смерила его взглядом, и уголки ее рта опустились. — По-моему, она не в твоем вкусе, малыш. А впрочем, чего только не бывает на свете…

Она отряхнула руки и направилась к дому. Конкэннон вытащил из кармана бумажку.

— Эй, я все же хочу разыскать Мэгги Слаттер…

Женщина обернулась. Увидев зеленую купюру, она мигом завладела ею и сунула в корсаж, где уже лежали часы.

— Если уж искать ее, то не в приличных заведениях. Загляни лучше в халупы на той стороне улицы.

Клиент мамаши Мак-Дональд в это время дополз до кустов, и его рвануло опиумным отваром, который подмешали в питье.

Конкэннон немного постоял на углу Второй улицы и Норт-Уокер. Непрерывный поток фиакров высаживал пассажиров напротив вывесок «Ноев ковчег», «Ночная магия», и на следующем перекрестке — у «Креольских девушек». Конкэннон решил, что неплохо было бы пропустить стаканчик, но так и не решился войти ни в один из баров Второй улицы.

Он перешел дорогу, обогнул «Ноев ковчег» и по узкой тропинке стал пробираться к жилому кварталу. Там напирали друг на друга крохотные деревянные домишки. Из темных уголков ему то и дело свистели сутенеры, с порогов своих лачуг звали женщины в одних ночных рубашках… С разных сторон доносились стук игральных костей, грубый смех, ругательства. В довершение всего где-то рядом завыла собака.

С задней веранды «Ноева ковчега» кто-то негромко окликнул:

— Как насчет креольских девочек, мистер? Хотите попробовать?

Конкэннон совершенно не представлял себе, как он будет ходить по этим лачугам, и предпочел обратиться к сутенеру.

— Я ищу Мэгги Слаттер. Вы ее знаете?

— Один доллар, — мгновенно отреагировал тот.

Конкэннон достал две двадцатипятицентовые монеты и протянул ему. Сутенер двинулся по тропинке. Пока они шли, обитательницы района приветствовали их двусмысленными репликами и непристойными жестами; кое-кто из них молча сидел на пороге в свете керосиновых ламп, уставившись в никуда.

— Это здесь, — сказал наконец сводник, указывая пальцем. — Предпоследний дом.

Конкэннон подошел к ветхой лачуге.

— Вы — Мэгги Слаттер?

Женщина сидела на расшатанном стуле, наклонившись вперед. Когда она повернула голову, Конкэннон разглядел ее лицо. По левой щеке — от волос до подбородка — тянулся огромный красный шрам, навсегда искрививший ее рот в отвратительной гримасе. Левый глаз был полностью белым и слепым.

— Что вам надо? — спросила она.

— Поговорить. Насчет Эйба Миллера. Я готов заплатить…

— Сколько?

Вопрос прозвучал устало и безнадежно. Сколько можно было дать шлюхе с ужасным шрамом, сидящей у предпоследней лачуги на Второй улице? Пятьдесят центов, самое большее — доллар…

— Пять долларов, — быстро сказал Конкэннон, — если вы дадите полезные сведения.

Та половина ее лица, где был шрам, совершенно не изменилась, зато на второй появилось изумление. Она встала:

— Заходите.

Ее жилище было слишком тесным для двоих. Мэгги Слаттер поспешно закрыла дверь и поставила между кроватью и стеной стул. Конкэннон осторожно присел на его край; Мэгги уселась на кровать. На ней была униформа проституток Второй улицы — грязная розовая «комбинация».

— Вы знаете, где находится Эйб Миллер? — начал детектив.

Она печально покачала головой.

— Он уехал больше месяца назад. А куда — не знаю…

Конкэннон достал из кармана купюру и протянул ей.

— Может быть, он что-нибудь такое говорил, прежде чем уехать?

Она смотрела на бумажку единственным глазом, держа ее обеими руками, словно грудного младенца:

— Ничего Эйб не говорил. Просто-напросто взял и уехал… — Здоровая половина ее лица улыбнулась. — Я решила, что надоела ему.

— А есть у него друзья, которые могут знать, где он?

— У Эйба никогда не было друзей. Такой уж он человек…

— Может быть, были знакомые по работе?

Она с минуту подумала, затем покачала головой.

— Нет, что-то не припомню. Не очень-то много вы от меня узнали, а?

— Эйб рассказывал вам о своей работе? О нефти? Этот вопрос, казалось, удивил ее.

— Не часто… Но бывало. Особенно по ночам… Просыпался иногда весь мокрый, дрожал, будто напился дрянного виски.

— А в чем было дело, как по-вашему?

— Он боялся, — сказала она равнодушно. — И не напрасно. Ведь он в любой момент мог взорваться. Может, видел это во сне… — Она словно задумалась о чем-то давнем: — Однажды он вот так проснулся ночью и сказал: «Мэгги, я не собираюсь надолго задерживаться на этой работе. У меня есть кое-какие планы насчет нас с тобой. Мы уедем отсюда куда-нибудь и там заживем как все». А я-то ему поверила… — Невидящий глаз уставился на Конкэннона. — Дура я была, правда?

— Не знаю. Может быть, он действительно этого хотел. А когда это было?

Она беспомощно махнула рукой:

— Как раз перед тем, как он исчез навсегда. Надо было мне догадаться, что он врет…

Изуродованная часть лица оставалась неподвижной, будто каменная маска, и от этого единственная слеза, скатившаяся по гладкой правой щеке, выглядела еще печальнее. Конкэннон отвернулся, пока женщина шарила по кровати в поисках платка, и заметил, что стены лачуги оклеены старыми газетами, укрывавшими хозяйку от летней пыли и зимнего ветра. Он машинально прочел заголовки четырехлетней давности. «Война в Оклахоме: солдаты и колонисты вступили в организованное сражение».

Но думал он в этот момент совсем о другом.

Итак, Эйб Миллер, специалист по взрывному делу, был на грани нервного срыва и хотел оставить работу. Собирался уехать с Мэгги. По словам Сэма Спира, очень любил деньги. Но главное — после ограбления поезда Миллер исчез, и о нем больше не слышали. Конкэннону все сильнее хотелось побеседовать с этой загадочной личностью.

Он встал в узком проходе между кроватью и стеной.

— Благодарю за информацию, Мэгги. Если вдруг узнаете, где Эйб, сообщите мне в «Вояджер-отель», ладно?

Она живо кивнула головой и промокнула здоровый глаз.

— Может быть, Эйб произносил при вас имя некоего Рэя Алларда?

Она медленно покачала головой.

— Был такой полицейский, — продолжал Конкэннон. — Сопровождал важные грузы в Санта-Фе.

Этот вопрос оставил у него во рту горький вкус. «Прости меня, Рэй, но я должен все проверить». Мэгги посмотрела на Конкэннона и вздохнула.

— Нет. Я ни разу не слыхала об этом Алларде.

— Когда Миллер обещал забрать вас отсюда, он сказал, где возьмет деньги?

— Деньги? — Здоровая половина ее лица вдруг напряглась. — Это мне в голову не приходило. А какая разница? Ведь он все равно врал…

Конкэннон открыл дверь.

— Если что-нибудь вспомните, я буду в «Вояджер-отеле».

Он сел в фиакр, который только что привез очередного посетителя в «Ночную магию».

— Отвезите меня к Лили Ольсен.

Фиакр, качаясь, пересек рельсы и покатил в восточную часть города.

Несколько минут спустя его уже окружали шум и суета Бэттл-Роуд. Мимо здания мэрии, шатаясь, шли подгулявшие ковбои. Один из них выстрелил в воздух, обратив в бегство дюжину прохожих. Конкэннон спокойно откинулся на спинку сиденья и стал ждать, пока суматоха уляжется. После темной и угрожающей Второй улицы все это казалось ему детскими забавами.

Широко расставив ноги и заложив руки за спину, у дверей «Дней и ночей» его поджидал сержант Боун.

Конкэннон решил хотя бы раз опередить полисмена, который был уже готов задать свой любимый вопрос.

— Боун, — сказал детектив, ступив на тротуар, — что вам известно о взрывнике по имени Эйб Миллер?

Сержант недовольно посмотрел на него.

— А зачем вам это?

— Мне представляется, что Миллер замешан в хищении скотоводческих денег. Он специалист по взрывчатке, ему нужны были деньги, и он исчез как раз в это время.

— Больше Мэгги Слаттер вам ничего не сказала? — сердито проворчал Боун.

Конкэннон улыбнулся. Он был бы разочарован, если бы сержант не обратил внимания на исчезновение Миллера.

— Заходите. Я угощаю.

Боун сплюнул, подтянул брюки, спадавшие от веса «Кольта», и пошел прочь. Конкэннон вынул из внутреннего кармана портсигар, выбрал «корону» в черной обертке и с удовольствием закурил. Эти сигары было, конечно, трудно сравнить с отличными «гаванами» Джона Эверса. Но для простого железнодорожного детектива они были весьма неплохи.

Он начал подниматься по ступенькам, ведущим в бар Лили. Тут кто-то свистнул ему из-за угла дома. В полумраке маячила худая серая фигура.

— Вы ищете Эйба Миллера?

Узнав голос, не так давно предлагавший ему креольских девушек, Конкэннон сошел по лестнице на тротуар и, оглядевшись, приблизился к сутенеру.

— Вы что-то о нем знаете?

— Я слышал ваш разговор с Мэгги. Если мы сойдемся в цене, то я, пожалуй, помогу вам его найти.

Он беспокойно оглянулся.

— Не стойте на свету. Мне не хочется, чтобы меня застали за разговором с детективом.

Конкэннон ступил в тень, которую отбрасывало здание, и слишком поздно понял свою ошибку. В темноте блеснул какой-то продолговатый предмет — скорее всего, ствол револьвера. Сводник попятился, выставив перед собой руки, словно желая показать свою непричастность к происходящему.

Но Конкэннон этого не увидел. В голове у него будто вспыхнул огонь. Когда он падал, чьи-то могучие руки подхватили его и втащили в узкий переулок. Он получил удар в бок и, задыхаясь, упал на колени. Два человека, обутые в тяжелые ботинки, стали молча и умело пинать его ногами. Сутенер, стоя поблизости, восхищенно скалил зубы.

Вдруг удары прекратились, и один из нападавших наклонился над детективом:

— Хочешь дружеский совет, Конкэннон? Оставь в покое Эйба Миллера и не лезь не в свое дело.

Кто-то схватил его за плечи и как следует потряс.

— Ты слышал?

Конкэннон пошевелил губами. Он был не в силах говорить. Сутенер ухмыльнулся. Один из тех двоих пожал плечами и плюнул на стену «Дней и ночей».

— Он слышал.

— Точно? — сказал другой. — Ты меня слышишь, Конкэннон?

— Да, — проворчал детектив.

— Кто приказал тебе заняться Эйбом Миллером? Конкэннон осторожно набрал в легкие воздух. Угадав его намерения, один из людей в ботинках вытащил «тридцать восьмой» у него из кобуры и забросил подальше.

— Никто, — с трудом проговорил детектив. — Это же проще простого: сейф взорвали нитроглицерином. Вот я и ищу специалиста по нитроглицерину.

— Может быть, это и просто, — сказал один из них. — Очень даже может быть. Знаешь, что тебе нужно делать теперь?

Конкэннон пробормотал что-то невнятное.

— Вот что тебе нужно делать, Конкэннон: ровным счетом ничего. Ты забудешь Эйба Миллера, нитроглицерин и все остальное. Скажешь своему шефу, что дело слишком давнее. — Он сделал паузу, чтобы усилить значение сказанного. — Сделай так, Конкэннон, и нам не придется тебя убивать.

Глава третья

Первое, что Конкэннон услышал потом, был голос сержанта Марвина Боуна.

— Очнитесь, Конкэннон! У меня много дел, и мне некогда щекотать всяких там железнодорожников…

Конкэннон с чувством сильного отвращения вернулся в реальный мир. Голова его раскалывалась. Ему казалось, что у него сломаны все ребра. Он лежал на спине, окруженный любопытствующими зеваками, хотя на Банко-Эллей вид избитого человека давно перестал возбуждать интерес.

Он понял, что его вытащили из узкого прохода между лачугами на освещенное место напротив «Дней и ночей».

— Давно я здесь? Боун пожал плечами:

— Минуты две-три. Я услышал, как вы закопошились, и вытащил вас на свет. Кто это вас так?

— А зачем это вам? Хотите их поблагодарить? Полисмен усмехнулся. Прохожие поняли, что спектакль окончен, и стали нехотя расходиться.

— Вы можете идти? — спросил сержант. Конкэннон что-то проворчал с угрюмым видом: рано или поздно идти все равно придется. Боун помог ему встать сначала на колени, затем в полный рост, но увидев, что он пошатнулся, усадил его на ступени крыльца «Дней и ночей».

— Держите, — сказал Боун едким тоном, протягивая Конкэннону его револьвер. — Он скромненько лежал на той улочке, где я вас нашел. Интересно, зачем вы вообще его носите.

Конкэннон поднял голову. Он повел себя как нельзя глупее и прекрасно это понимал. Но он чувствовал себя слишком плохо, чтобы об этом размышлять.

Последние «зрители» уже разбрелись кто куда; Боун и Конкэннон на время остались одни.

— Сколько их было? — спросил Боун.

— Двое. И еще сутенер со Второй улицы. Он рассказал полисмену все, что помнил. Боун почесал подбородок.

— Вы считаете, что одним из ваших «приятных» собеседников был Эйб Миллер?

Конкэннон подумал.

— Нет. Не знаю почему…

— По-вашему, это те, кто грабил поезд? Этот вопрос Конкэннон уже успел обдумать:

— А зачем бандитам вертеться в такой близости от места преступления, если они могут преспокойно укрыться в надежном месте?

— Я надеялся, что это объясните мне вы.

Конкэннон слабо улыбнулся. Тут он заметил, что кровь течет из его носа на жилет.

— Боун, у меня был трудный вечер. Меня угощали отравленным виски в кафе «Париж». Я целый час трепался с покалеченной проституткой в лачуге на Второй улице, а напоследок получил по башке. Неужели обязательно задавать мне вопросы, на которые я могу ответить?

Полисмен по-волчьи оскалился:

— Ладно, поговорим завтра. Если вы доживете до завтра…

Боун стал удаляться в направлении Бэттл-Роуд. В этот момент по ступеням крыльца сбежала Лили Ольсен, державшая под мышкой Сатану. Она в ужасе посмотрела на Конкэннона:

— Что с тобой?

Конкэннон тяжело вздохнул.

— Это долгая история, Лили, и я пока не в силах ее повторять.

Лили посмотрела на него внимательнее.

— У тебя что, сломан нос?

— Не знаю. Можно у тебя почиститься? Хозяйка заведения без лишних слов подобрала кота и подала другую руку детективу. Посетители бара с деланным безразличием проследили, как он, хромая, бредет вдоль бара и поднимается на второй этаж.

— Садись, — сказала Лили, открывая дверь своей квартиры. — Выпить найдешь сам. Я скажу Бобу, чтоб нагрел воды.

Лили исчезла; Конкэннон потянулся за бутылкой, взглянул на зеркало в рамке, усыпанной алмазной пылью, и скорчил гримасу.

Виски согрело его, боль в груди уменьшилась. Но лицо и одежда были в плачевном состоянии. Он сел на кровать и снова приложился к бутылке.

Конкэннон слишком устал, чтобы размышлять о своем последнем приключении. Голова его была пуста, и он большими глотками пил фирменный напиток Лили. Он давно уже здесь не был, но ничего не изменилось, если не считать новых предметов роскоши. Стены были обиты коричневым и красным бархатом; огромное зеркало в золоченой раме было точь в точь как в денверском отеле «Виндзор». Большая лампа, стоявшая на краю туалетного столика, излучала мягкий свет сквозь абажур в виде букета роз.

В целом комната в точности отражала вкус преуспевающей сводницы с Банко-Эллей и нравилась Конкэннону.

Когда Лили вернулась с большой миской горячей воды, Конкэннон уничтожил больше половины бутылки. Лили разложила перед собой необходимые вещи и с профессиональной сноровкой принялась за работу: забрала из рук Конкэннона бутылку, расстегнула жилет и в одно мгновение раздела до пояса.

Затем намылила мочалку сиреневым мылом и стала приводить в порядок своего гостя.

— День или два поболит, конечно, но я думаю, что ребра целы. Хочешь, я пошлю за врачом?

— Нет. Мне нужно просто поспать, а потом как следует поразмыслить.

Лили осторожно смыла кровь и грязь с его лица, смазала царапины и синяки.

— Тебе никогда не хотелось сменить работу? — спросила она, дотрагиваясь до старых шрамов на его плечах и груди.

Конкэннон издал ничего не означающий звук и растянулся на кровати.

— Мы могли бы пожениться и управлять заведением вместе, — продолжала Лили равнодушным тоном. — Согласись, это все же лучше, чем получать по морде в темных переулках.

Она говорила об этом уже не впервые. Но Конкэннон не мог понять, насколько искренне это предложение. Он стал задумчиво смотреть, как Лили готовит ему бинты. Она была как бы похожа на комнату, в которой жила; Конкэннону было хорошо в ее обществе, но он сомневался, что сможет испытывать к ней нечто большее.

— Ну-ка, сядь, — сказала она.

Конкэннон выпрямился, скрипнув зубами от боли, и замер, как статуя; Лили растерла ему бока какой-то мазью и обмотала полосками из простыней. Завершив операцию, она отошла на шаг и задумчиво посмотрела на свою работу.

— Это поддержит твои ребра какое-то время. Но лучше бы тебе показаться врачу.

— Ты мой лучший врач, Лили.

В конце концов, ее предложение могло оказаться вполне разумным. Женившись на хозяйке притона в Банко-Эллей, он сразу избавился бы от многих забот. Сейчас, сидя рядом с Лили под розовой лампой, он находил ее идею довольно удачной… Она протянула ему бутылку; он выпил еще.

— Ложись, — сказала она вполголоса. Конкэннон повиновался. Она сняла с него туфли, расстегнула и стащила брюки. Он остался лежать в одних кальсонах, обессиленный и полупьяный. Потом по привычке потянулся к ней. Лили мягко оттолкнула его.

— Это мы успеем. Сначала ты должен поправиться. Спи.

— Лили…

— Что?

— Я не собирался попадать в такую историю в первый же день. Но все равно — у тебя мне хорошо.

Она улыбнулась.

— Спи, Конкэннон.

Потом прикрутила фитиль и задула лампу.

Конкэннон уснул не сразу. Он казался себе столетним стариком; в памяти его возникали по очереди все тяжелые и неудачные дни его жизни, изнурительные поездки, бессонные ночи. В то мгновение, когда он уже погружался в сон, ему вдруг привиделось лицо Атены Аллард, и он почувствовал себя совершенно старым и бессильным.

Издали доносился слабый шум ночного города. Кто-то проигрывал в «Фаро» последний доллар; кто-то, хлебнув лишнего, из последних сил тащился домой; полисмен в последний раз совершал обход Банко-Эллей…

В заведении Лили стояла полная тишина.

Проснувшись, Конкэннон ощутил на лице косой солнечный луч.

— Пей, — сказала Лили, аккуратно наливая в чашку из двух фарфоровых посудин кофе и горячее молоко.

Конкэннон сел и взял в руки чашку. Лицо его распухло, голова болела, но он чувствовал себя гораздо лучше, чем накануне.

— К тебе пришли, — объявила Лили. — Внизу ждет Марвин Боун. Он предлагает тебе роль понятого в похоронном бюро.

— А кто умер?

— Он не сказал.

Конкэннон поставил босые ноги на пол. Лили принесла его костюм. После того, как по нему прошлись щеткой, он имел вполне презентабельный вид. Конкэннон оделся.

Боун сидел за столом для «семерки» и выглядел еще более раздраженным, чем обычно.

— Что там насчет похоронного бюро? — спросил детектив.

— Новый метод: когда кого-то отправляют на тот свет, проводится предварительное расследование. Это помогает нам убить время, вместо того чтобы валяться в постели, как некоторые.

— А разве здесь найдется труп, который я мог бы опознать?

— Это выяснится после того, как вы на него посмотрите.

Они пошли в направлении Бродвея; через несколько минут Конкэннон совершенно выдохся. Бандаж Лили удерживал его ребра в неподвижном положении, но мешал нормально дышать.

— А где этот самый труп?

— На Харви-стрит.

— Как же мы будем туда добираться?

— Пешком, разумеется. Думаете, муниципалитет сразу предоставит нам парадный экипаж и шестерку лошадей?

Конкэннон остановился и махнул проезжавшему фиакру.

— С вашего позволения, мы лучше поедем.

Было начало осени, и в воздухе стоял запах пыли и железа. Они ехали молча. «Кольт» в заднем кармане брюк заставлял Боуна то и дело ерзать на сиденье.

— Остановите-ка здесь, — сказал он, лишь только кучер повернул на Харви-стрит.

Похоронное бюро — небольшая деревянная постройка — находилось чуть поодаль, позади травяной лужайки. Свежевыкрашенная табличка гласила: «Организация похорон. Изготовление надгробных плит по заказу». Они прошли по узкой тропинке к крыльцу, где их ждал врач.

— Доктор Мэхью, — сухо сказал Боун, и на этом церемония знакомства завершилась. — Клиент готов, док?

Седеющий врач с усталым лицом поприветствовал Конкэннона кивком головы.

— Готов к вечному сну.

Они вошли в дом и вскоре оказались в комнате, где лежал покойный. Хозяин бюро Лоусон, закончив все подобающие манипуляции, смотрел на «подопечного», грустно качая головой.

— Ни денег, ни семьи… Ничего. Муниципалитету следовало бы знать, что приличные похороны обходятся недешево. Но эти советники не обращают внимания на такие «мелочи»…

Боун посмотрел на Конкэннона.

— Ну, что скажете? Узнаете его?

При жизни покойный, видимо, был бледным и хилым. Мертвое лицо сохранило напряженное, обеспокоенное выражение. Выцветшие голубые глаза задумчиво смотрели вдаль.

— Это вчерашний сутенер со Второй улицы, — сказал Конкэннон. — Потом он оказался у «Дней и ночей» с теми двумя, которые лупили меня ногами.

Врач что-то записал в блокнот; хозяин бюро продолжал молча покачивать головой.

— Вам известна его фамилия? — спросил доктор Мэхью.

— Нет. Но его наверняка знают все проститутки со Второй улицы. Это он отвел меня к Мэгги Слаттер.

Врач захлопал глазами: это ему ни о чем не говорило. Но допытываться он не стал.

— По закону вам следовало бы принять присягу, прежде чем давать показания. Но это, на мой взгляд, вряд ли что-нибудь изменит. — Медик вопросительно посмотрел на Боуна, тот пожал плечами. — Это все, что вы о нем знаете?

— Да. Я видел его всего два раза. Больше не знаю ничего.

Врач накрыл труп простыней. Конкэннон и Боун вышли на веранду.

— Отчего он умер? — спросил Конкэннон.

— От удара ножом в спину. Действовали не слишком аккуратно, зато наверняка.

Они побрели по тропинке.

— А где это случилось?

— В переулке, недалеко от того места, где я вас нашел. Те двое, скорее всего, решили избавиться от свидетеля. Так что ему не повезло.

Дойдя до тротуара, они остановились и оглядели улицу.

— Есть какие-нибудь догадки? — сухо спросил Боун.

— Да, пожалуй. Этот тип, скорее всего, слышал, как я говорил с Мэгги насчет Эйба Миллера. Потом разболтал это людям, которых это могло заинтересовать. Они подстерегли меня у входа в «Дни и ночи». Дальше вы все сами знаете…

Боун скривил рот в знак того, что объяснение его не удовлетворило.

— Почему же они не убили вас, а ограничились побоями?

— Резонный вопрос. Ответа, к сожалению, я не вижу сам.

— Странно, что они не довели дело до конца, — озадаченно сказал Боун. — Наверное, сочли вас мертвым. Но когда они поймут свою ошибку, то наверняка захотят ее исправить. Вы об этом думали?

— Эта мысль приходила мне в голову. Однако, если я вам больше не нужен, то я, пожалуй, вернусь в отель.

В «Вояджер-отеле» Конкэннону вручили послание.

«Мистер Конкэннон, мы должны встретиться. Вечером, после ужина. Я буду ждать вас в кафе. Атена Аллард».

— Кто это принес? — спросил Конкэннон у портье.

— Какой-то мужчина, примерно вашего возраста. Здоровый, лысоватый.

«Повар „Файн и Денди“», — догадался детектив.

— Что он говорил?

— Попросил передать вам эту записку. Больше ничего.

Конкэннон прошел в свой номер. Атена Аллард не выходила у него из головы. Он прекрасно понимал, что в ее приглашении не было ни малейших личных мотивов, и все же испытывал глуповатое счастье. Он побрился, переоделся, спустился в салун и посвятил добрую половину дня составлению писем, в которых просил знакомых полицейских дать ему сведения о Эйбе Миллере. Джону Эверсу он написал краткий отчет о своих злоключениях, избегая излишних подробностей. Перечитав его, Конкэннон остался недоволен. Эверс наверняка назвал бы его «поверхностным и бессвязным». Детектив вздохнул, сунул послание в конверт и заклеил его.

Когда он выходил из салуна, какой-то полисмен в форме объявил, что Маркуса Конкэннона просят подойти к столу дежурного администратора. Конкэннон обреченно побрел туда.

— Я от сержанта Боуна, — сказал полицейский. — Он хочет вас видеть.

— Зачем? Он сказал, по какому поводу?

— Нет… Он сейчас на Второй Западной улице, в одном из… торговых заведений. Он сказал, что вы должны знать, где это.

Конкэннон ощутил пустоту в желудке.

— Понятно. Вы тоже туда?

— Да. Сержант Боун поручил мне проводить вас.

— Не прислал ли он экипаж?

Это предположение, по-видимому, потрясло блюстителя закона.

— Нет…

Они вышли на улицу, и Конкэннон остановил фиакр.

Боун ждал их около дома Мэгги Слаттер. Доктор Мэхью и второй полицейский как раз вынесли из хижины накрытый простыней труп и укладывали его в черный катафалк.

— С тех пор, как вы приехали в Оклахома-Сити, похоронное бюро без работы не сидит, — язвительно сказал Боун. — Стоит вам с кем-нибудь поговорить — и он сразу покойник! По сравнению с вами эпидемия чумы — пустяк…

Конкэннон покосился на труп.

— Согласно свидетельству о браке, которое мы здесь нашли, ее зовут Мэгги Элизабет Слаттер. Вы знали, что она была замужем?

— Нет.

— Я тоже не знал, пока не поговорил с ее подружками. Генри Слаттер пил всякую дрянь и избивал жену. Три года назад он напился так, что попал под повозку и погиб. После этого Мэгги и стала жить здесь.

Это была печальная история, но бывали и похуже.

— Отчего она умерла?

— Ей всадили в спину нож с широким лезвием. Это вам ничего не напоминает?

— Сутенера.

Сержант улыбнулся.

— Когда одна из соседок нашла ее и сообщила нам, труп уже окоченел. Врач говорит, что смерть наступила вчера вечером. Примерно в то самое время, когда на вас напали у «Дней и ночей».

— Может, это дело рук сутенера?

— «Девочки» так не считают. И я им верю.

— Тогда моих друзей из переулка?

— Либо здесь замешан кто-то, с кем мы еще не встречались.

— Вы собираетесь задержать тех двоих?

Боун зло улыбнулся.

— Посмотрим. Зайдите, я вам кое-что покажу.

Они втиснулись в крохотную лачугу. Там лежал открытый чемодан, в котором кто-то как следует порылся; на кровати валялся небольшой фотоальбом в плюшевой обложке. Боун подобрал его и показал Конкэннону портрет размером с почтовую марку. Там был запечатлен мужчина лет тридцати, могучего телосложения, с грубыми чертами лица.

— Эйб Миллер, — удовлетворенно сказал полицейский. — Узнаете?

— Нет.

— Дружок Рэя Алларда. Это он взорвал сейф в поезде. Вы, кстати, тоже были дружком Алларда…

— Это ставит меня вне закона?

Боун пожал плечами:

— Не обязательно. Однако почему бы не предположить, что вы знакомы с друзьями Алларда?

— Еще никто не доказал, что Рэй и Миллер были знакомы.

Сержант ухмыльнулся:

— Очень удобно, когда нет никаких доказательств!

С трудом сохраняя спокойствие, Конкэннон спросил:

— Можно мне взять эту фотографию на несколько часов? Я дам расписку.

Боун недовольно посмотрел на него.

— Зачем?

— Не знаю… Но едва я начал задавать вопросы о Миллере, как погибло два человека, а я получил хорошую трепку. Так что я хочу с ним познакомиться поближе.

Вопреки всем ожиданиям, полисмен отклеил портрет и протянул Конкэннону.

— Кстати, — сказал он, невинно глядя в потолок, — мы нашли кое-что еще. Возможно, убийца искал именно это. Но Мэгги запрятала это под полом…

И он вытащил из кармана пачку совершенно новых банкнот.

Конкэннон взял и быстро пересчитал деньги. Там было двадцать пять бумажек по двадцать долларов каждая.

— Пятьсот долларов, — сказал, присвистнув, Конкэннон.

— Совсем новые, — сказал Боун с довольным видом. — Что вы об этом думаете?

— Конечно же, — вздохнул Конкэннон, — вы считаете, что эти деньги — с того поезда. Но вы можете это доказать?

— Нет. И все же это хороший повод для размышлений. Эйб Миллер знал, что Мэгги известно о том ограблении. Он подкупил ее, дав ей пятьсот долларов. Но потом прошел слух, что она говорила с железнодорожным детективом. Тогда, чтобы не рисковать, они решили заставить ее замолчать.

— Простите, что напоминаю, но все это — только предположения. У вас нет ни одного доказательства.

Боун скривился в неприятной улыбке:

— Этот ряд преступлений, которые начались после вашего приезда в Оклахома-Сити, ставит меня в щекотливое положение. Не нравится мне все это…

Конкэннон почувствовал, что на плечи ему будто ложится тяжелый груз. Он не сомневался, что Боун сейчас свалит на него часть своей работы.

— Есть один человек в Дип-Форк, — сказал сержант небрежным тоном. — Знаете, где это?

— Нет.

— На территории криков, там, где разветвляется Канадская река. Один день пути верхом. Есть там некий Отто Майер, нефтяной разведчик. Два месяца назад Эйб Миллер работал с ним на земле чероки.

Конкэннон задумался. Полтора месяца назад, когда ограбили поезд, Миллер отклонил предложение Сэма Спира. Возможно, этот Отто Майер был последним, кто нанимал Миллера до преступления…

— А кто вас навел на этого Майера?

Боун пожал плечами.

— Оклахома-Сити — столица геологов… В полиции ходят всякие разговоры…

— Почему бы вам самому не съездить в Дип-Форк, если это так просто?

Вопрос прозвучал глуповато. Боун улыбнулся.

— Сами знаете, что такое муниципальная полиция. Дип-Форк — не моя территория. Но вы — железнодорожный детектив. Это другое дело: вам ничто не мешает туда отправиться.

Конкэннон понял, что речь идет не о пустячном предложении, а о приказе. Боун был простым сержантом муниципальной полиции, но при желании мог сильнее испортить ему жизнь.

— Завтра выехать не слишком поздно? — сухо спросил Конкэннон.

— Нет, в самый раз.

И лицо сержанта просияло от удовольствия.

Глава четвертая

Конкэннон появился в «Фаин и Денди» в семь часов вечера. За столиком у окна ужинали два ковбоя; других посетителей не было. Пат Дункан — шеф-повар и хозяин кафе — увидев детектива, недружелюбно нахмурился.

— Атена собирается уходить. Она в кухне.

Конкэннон сел у стойки. Когда в зале показалась Атена Аллард, он тут же встал и снял шляпу, словно привык жить среди джентльменов, а не в обществе проституток, сутенеров и полицейских сержантов…

— Я пришел раньше времени, — сказал он, — но могу подождать.

— Нет. — Она покачала головой. — Пат уже разрешил мне уйти.

Она показалась Конкэннону бледнее, чем в первую встречу. В ее взгляде сквозило беспокойство, даже страх.

— Насколько я понял, вы хотели со мной поговорить. Я нанял экипаж. Может быть, поужинаем где-нибудь?

Поначалу она словно не понимала, о чем он ведет речь.

— Нет, я уже поужинала, — сказала она наконец.

— А я — еще нет. У вас здесь хорошо готовят?

— Так себе, — сказала она без тени улыбки.

Она закрыла на секунду глаза, видимо, собираясь с мыслями.

— Да, я хотела поговорить с вами наедине. Но только не здесь. Из-за Пата. Он вообще-то хороший человек, но не любит…

— Железнодорожных детективов, — подхватил Конкэннон. — И в этом он не одинок.

Он открыл дверь, пропустил ее вперед, и они вышли, сопровождаемые ревнивым взглядом повара.

Сойдя на дощатый тротуар, они вдохнули холодного осеннего воздуха, пропитанного дымом вечерних костров. Миссис Аллард посмотрела на Конкэннона и выдавила из себя улыбку.

— Прошу прощения, мистер Конкэннон. Но я совсем растерялась: столько всего произошло… — Она вяло махнула рукой. — Вы действительно хотите есть?

— Я был сегодня очень занят и забыл пообедать.

— На Гранд-Авеню, — медленно сказала она, — есть кафе-мороженое; туда ходит приличная публика.

«Кафе-мороженое… Приличная публика». Идеальное место для Маркуса Конкэннона…

«Файн и Денди» располагалось не так уж далеко от Гранд-Авеню. Но Конкэннону жаль было отпускать фиакр. Пока они ехали, он грустно размышлял о контрастах большого города: на Второй улице проститутки поили клиентов опиумной настойкой, чтобы потом ограбить; на Банко-Эллей человека могли запросто отправить на тот свет; но на Гранд-Авеню ничего подобного не случалось… Фиакр остановился напротив «Королевских сладостей», — и Конкэннон помог Атене сойти на тротуар.

Оказалось, что в Оклахома-Сити мороженое любили очень многие. Зал был набит посетителями, в нем звучали оживленные разговоры и смех. На многих мужчинах были синие саржевые костюмы; Конкэннон заметил также высокие стоячие воротнички и агатовые заколки на галстуках. Женщины демонстрировали кружевные жабо, высокие прически и источали запах тонких духов.

Детектив будто оказался в другом мире. Здесь были мраморные столики и стулья с позолоченными спинками; здесь витал аромат ванили, лимонов и душистых трав. В определенном смысле «Королевские сладости» были не менее экзотичным местом, чем опиумная курильня Хоп-бульвара.

Конкэннон на мгновение попытался представить себе Лили Ольсен посреди этого зала и фыркнул от смеха. Атена Аллард строго посмотрела на него.

К ним подошла высокая официантка в белом передничке.

— Закажите лучше вы, — сказал Конкэннон Атене. — Я не привык…

Она рассеянно посмотрела на него.

— Понимаю. Рэю тоже всегда было неловко в таких заведениях.

Атена попросила принести ванильное мороженое, пирог с орехами для Конкэннона и содовую с вишнями для себя.

Ванильное мороженое и пирог с орехами! Конкэннон подумал о том, что сказал бы Марвин Боун, если бы видел его сейчас. Он откинулся на спинку стула и стал с довольным видом рассматривать миссис Аллард, ожидая, когда она расскажет, зачем прислала записку в отель. Ее щеки слегка зарумянились.

— Вы, наверное, сочтете меня глупой, мистер Конкэннон. Если не хуже…

Он жестом опроверг это предположение.

— Можете рассказывать спокойно. Здесь на нас никто не обращает внимания.

Она посмотрела ему в глаза.

— Вчера вечером ко мне приходили двое мужчин.

Конкэннон напрягся. В памяти его возникли мертвые глаза сутенера, накрытый простыней труп убитой проститутки. Они с Атеной Аллард вдруг оказались будто посреди пустыни и перестали слышать веселый гомон «Королевских сладостей», замечать кипевшую рядом жизнь.

— Куда именно? — спросил он, помолчав.

— В частный пансион на Бродвее, где я живу. Они, видно, ждали когда я вернусь из кафе. Уже стемнело, было около восьми. Они стояли недалеко от дома, за кустами…

— Кто-нибудь еще их видел?

Она покачала головой.

— Что им было нужно?

Она посмотрела ему в глаза.

— Не знаю, правильно ли я сделала, что позвала вас. Боюсь, что от этого у вас могут быть неприятности. Но я не знала, к кому обратиться… И потом вы говорили, что были другом Рэя…

— Вы хорошо сделали, — сказал Конкэннон. — Чего они хотели?

— Они… Они хотели, чтобы я с вами больше не разговаривала. Запретили мне встречаться с вами. Пригрозили, что иначе мне придется плохо. Но я все же их не послушалась…

— Вы поступили совершенно правильно, — быстро ответил Конкэннон. — Они с вами грубо обращались?

— Один из них держал меня и зажимал мне рот рукой. Но больше они мне ничего плохого не сделали.

— Вы могли бы их описать?

Она с минуту подумала.

— Было темно, я их не разглядела. Они сказали… — Она закрыла глаза. — Они сказали, что были друзьями Рэя. Но я их ни разу раньше не видела. Они утверждали, что Рэй помог им ограбить поезд. Мол, если я вам о них расскажу — будет скандал, а он никому не нужен. Доброе имя Рэя будет запятнано грязью… Мне следует подумать о том времени, когда он считался хорошим честным полицейским. Они спросили, понравится ли мне, если меня до конца дней будут называть вдовой преступника. А потом они дали мне вот это…

Она достала из сумки пакет, вид которого показался Конкэнному знакомым. Он осторожно приподнял уголок коричневой оберточной бумаги. Там была пачка совершенно новых денег, как две капли воды похожая на ту, что была обнаружена у Мэгги Слаттер.

— Вы их пересчитали?

Атена Аллард кивнула.

— Здесь ровно две тысячи долларов.

— Что они при этом сказали?

— Чтобы я взяла деньги и уезжала в другое место. Дескать, они не желают мне зла, потому что Рэй был их другом…

Официантка принесла пирог и мороженое, но Конкэннон вдруг обнаружил, что аппетит его пропал. В желудке словно образовался твердый ком.

— А еще что они говорили?

— Да все то же: чтобы я уезжала из Оклахома-Сити. Ведь Рэя уже не вернешь… А если стану болтать — только хуже будет. А что мне делать с этими деньгами?

— Можете передать их в полицию.

— Я об этом уже думала. Но те двое об этом узнают, ведь так? И поймут, что молчать я не собираюсь. — Она помедлила. — Я вам еще не все сказала. Пока они мне угрожали, я раздумывала, к кому бы обратиться за помощью. И не нашла никого, кроме вас — На ее щеках появились розовые пятна. — Я им сказала, что вы в меня влюблены…

— Зачем? — удивился Конкэннон.

— Эти люди готовы на все. Они запросто убьют вас, если бы будете продолжать поиски. Я хотела убедить их в том, что вы прекратите расследование, если я вас попрошу…

Конкэннон сделал вид, что не понял:

— Насчет денег вы, возможно, правы: эти двое наверняка обо всем узнают. Если хотите, я могу положить их в сейф компании, на вокзале. — Он пожевал кусок пирога, но вкуса не почувствовал. — Между нами говоря, очень может быть, что компания оставит часть этих денег вам, если вы поможете найти остальные.

В глазах молодой женщины сверкнул холодный огонек.

— Я не хочу этих денег, мистер Конкэннон. Мне противно прикасаться к ним и даже думать о них. Если вы этого не понимаете, наш разговор бесполезен.

Конкэннон отпрянул, словно его ударили по щеке.

— Я одного не пойму, миссис Аллард. Объясните, сделайте милость: чего вы, собственно, хотите?

— Оправдать своего мужа, только и всего. Я надеялась, что смогу доверять вам как его другу. Но если вы считаете его соучастником ограбления, то значит, я ошибалась…

Конкэннон грустно улыбнулся.

— Лучший способ доказать невиновность Рэя, — это найти настоящих грабителей. Скажите, вы видели этого человека раньше?

Он достал фотографию Эйба Миллера и показал ей.

— Нет, никогда. Кто это?

— Его зовут Эйб Миллер. Рэй упоминал при вас это имя?

— Не помню. А почему вы спрашиваете о нем?

— Он специалист по нитроглицерину. Кое-кто считает, что взрыв сейфа в поезде — его рук дело.

Атена выпрямилась, и ее лицо вновь стало враждебным.

— Понятно. Вы думаете, что Рэй и этот человек были сообщниками и договорились вместе ограбить поезд?

— Пока что я ничего не думаю, — сказал Конкэннон терпеливо. — Я просто задаю вопросы. А потом попробую составить мнение.

Он отодвинул тарелки с остатками мороженого и пирога.

Когда они сели в экипаж, он спросил:

— Как по-вашему, повар хорошо дерется?

Она посмотрела на него холодно, почти надменно.

— А что?

— Завтра я еду на землю криков, на один или два дня. Может быть, ваши злодеи решат, что я бросил дело. Но если нет — вам может понадобиться охранник. Пожалуй, Пат подойдет лучше всех.

— Почему?

— Потому что он в вас влюблен.

Некоторое время они ехали молча.

— Мистер Дункан не трус, если вы это имеете в виду, — сказала она, глядя прямо перед собой.

— Отлично. Тогда попросите его встречать вас у подъезда утром и провожать домой вечером.

— Он это уже делает. Обычно.

— Но вчера вечером не сделал.

Они выехали на шумный перекресток Гранд-Авеню и Бродвея, затем повернули к северным районам.

— Да, вчера не сделал, — тихо сказала Атена.

— Не скажете ли, почему?

Бледное лицо миссис Аллард казалось светлым пятном в полумраке фиакра.

— Вчера вечером, — сказала она, — я ходила к Рэю. У Конкэннона мороз пробежал по коже. Он посмотрел на нее.

— Вы хотите сказать, что ходили на кладбище одна?

— Я наняла повозку, и кучер подождал меня у ворот. Конкэннон помолчал, затем откашлялся.

— Обещайте мне больше этого не делать. По крайней мере, пока я не разберусь в этой истории.

Она смотрела в темноту, и он чувствовал, что мысли ее витают где-то очень далеко.

Наконец они подъехали к частному пансиону. Атена протянула ему руку.

— Извините, что подвергаю вас опасности, — сказала она.

— Ничего. Моя работа всегда связана с определенным риском.

— Вы поможете мне отстоять честное имя Рэя, мистер Конкэннон?

— Попробую. Но пока что вам лучше последовать совету ваших доброжелателей и на время уехать из Оклахома-Сити.

— Нет. Здесь мой Рэй, и я никуда отсюда не уеду.

Проводив Атену Аллард, Конкэннон отправился на вокзал, где обнаружил Джона Эверса сидящим за столом с сигарой в зубах. Дивизионный инспектор с минуту разглядывал его, не говоря ни слова.

— У вас ужасный вид, — вымолвил он наконец.

— Примерно так же я себя и чувствую. А вас, я вижу, в Форт-Силл надолго не задержали.

— Как раз успел на первый чикагский поезд. Ох, Конкэннон, не дай вам Бог когда-нибудь стать дивизионным инспектором. Что это у вас там?

Конкэннон положил коричневый пакет на стол. Эверс заглянул в него и присвистнул.

— Это с поезда?

— Думаю, да.

Конкэннон плюхнулся на плоский стул и усталым голосом поведал инспектору о последних событиях.

— Осталось найти еще девяносто семь тысяч пятьсот долларов — и дело можно закрывать, — бодро сказал Эверс. — В компании будут рады узнать, что вы приближаетесь к цели. — Он осмотрел конец сигары: тот горел безупречно ровно. — Кстати, мне предстоит докладывать на заседании совета в Чикаго. Меня обязательно спросят, как продвигается ваше расследование и когда ожидать результатов…

С такими людьми, как Эверс, не спорят. Их вежливо выслушивают, одобрительно мычат и бегут выполнять распоряжения.

— Я убежден, что ключ к этой загадке у вдовы Аллард, — сказал инспектор. — К счастью, она не послушала вашего совета и не покинула город. Потрясите ее, Конкэннон. Вы это умеете.

— Она все еще любит Рэя, — холодно ответил Конкэннон, — и, кажется, будет любить всегда.

Эверс улыбнулся:

— Женщины — самые изменчивые существа в мире. А в любви — и подавно. Назначьте ей встречу, заставьте ее разговориться. Рано или поздно она даст вам ключ.

Он встал и с наслаждением потянулся.

— Возможно, — язвительно сказал Конкэннон. — Но тогда подскажите, как помешать этим двум бандитам ухлопать нас, пока я буду искать ключ миссис Аллард.

— У вас есть опыт, Конкэннон. Вы сами знаете, как поступать в таких случаях. Между прочим, советую разыскать и Миллера. Раз Марвин Боун считает, что вам нужно ехать на землю криков, отправляйтесь туда. Боун обычно знает, что говорит.

— У него к тому же неплохо получается валить свою работу на других.

Эверс сочувственно улыбнулся.

Поезд, следовавший на север, приближался к вокзалу.

— Мне пора, Конкэннон. Я скажу на заседании, что дело будет закончено через несколько дней.

Эверс вышел из кабинета, оставив за собой аромат «гаваны». Конкэннон остался сидеть напротив стола. Ссадины горели, все тело ныло от усталости. Он представил себе Атену Аллард у свежей могилы мужа и вздрогнул.

Однако следовало заняться насущными вещами. Например, остаться в живых. И спасти жизнь Атены. Он попытался поставить себя на место двух ночных посетителей. Судя по всему, они ждали дальнейшего развития событий. Когда Конкэннон уедет из Оклахома-Сити, они подумают, что Атена уговорила его бросить дело. Но не исключено, что они решат убить и его, и Атену. Выстрел из окна дома… Удар ножом на темной улочке… или у тех кустов перед пансионом.

Когда преступник принял решение, предотвратить убийство почти невозможно. Это подтверждали трупы Мэгги Слаттер и сутенера.

«Дни и ночи» буквально кипели. Войдя, Конкэннон сразу ошалел от дыма, шума и всеобщего возбуждения. Все столы были заняты, бар осаждала толпа гуляк, и три «девочки» Лили беспрестанно поднимались и спускались по лестнице с клиентами. Словом, все шло своим чередом. Разве что Марвин Боун был не на своем обычном месте у дальней стены, а стоял у бара.

Конкэннон пристроился рядом с ним.

— Как вас зовут? — спросил он нового бармена.

— Боб Полак, мистер Конкэннон.

Этот симпатичный парень с профессиональной улыбочкой, должно быть, обворовывал Лили самым беззастенчивым образом. У такого пройдохи на Банко-Эллей было блестящее будущее.

— Боб, мисс Ольсен всегда держит на нижней полке дежурную бутылочку для друзей. Дайте-ка мне ее, пожалуйста.

— Конечно, мистер Конкэннон.

Бармен поставил бутылку на стойку, затем тщательно вытер один из стаканов и поставил рядом. Конкэннон налил его до краев, выпил и только после этого повернулся к сержанту Боуну.

— Обычно я не угощаю полицейских хорошим виски из Теннесси, но ладно уж…

Боун скривился, словно откусил неспелого лимона.

— Обойдусь без благодетелей.

Конкэннон пожал плечами, налил себе еще, выпил и поставил пустой стакан на место.

— Здорово вы управляетесь, — сухо сказал сержант.

— Это чтобы перебить вкус орехов.

— Вы сегодня говорили со вдовой Аллард? О чем?

Старое виски разгоняло тепло по самым отдаленным закоулкам его тела; напряженные мышцы начали расслабляться. Жить стало гораздо приятнее. Ему хотелось послать Боуна к черту и посоветовать ему заниматься своими проблемами. Но он сдержался.

— Давайте оставим это на потом, Боун. Я и так сегодня переработал.

— Вы едете к геологу, о котором я говорил?

— Я не забыл его фамилию: Майер.

Он чувствовал, что голова его пуста. Это было неудивительно: за сутки он съел всего несколько кусков пирога с орехами.

— Да, я собираюсь поговорить с Манером завтра, если мне удастся его найти.

— Но ведь я сказал вам, где его найти!

— Я помню. Конкэннон налил себе еще.

— Когда вы уезжаете?

— Завтра, рано утром. Окажите мне услугу, Боун: присмотрите за миссис Аллард в мое отсутствие.

Полисмен строго посмотрел на него.

— Зачем?

— Кое-кто считает, что Рэй участвовал в ограблении. То же самое они могут думать и о его жене. В любом случае, мне будет спокойнее, если вы будете держать ее в поле зрения.

Полицейский пожал плечами:

— Договорились.

Мгновение Конкэннон раздумывал, не упомянуть ли о двоих гостях Атены Аллард. В этом случае пришлось бы рассказать и о деньгах. И через несколько часов все в округе узнали бы, что вдова Рея Алларда оказалась неподкупной. Это обернулось бы против нее. Разумеется, полицию следовало поставить в известность, но он решил сделать это позже. Ведь если ему немного повезет, он найдет Эйба Миллера, разберется с делом до конца, и Атена будет вне опасности.

Конкэннон выпил еще один стакан «Теннесси». Он был совершенно пьян. Не в таком состоянии, когда валишься на пол или начинаешь орать: напротив, это было какое-то приятное опьянение, новое, незнакомое чувство. Прежде от виски у него были совсем иные ощущения.

Рядом с ним вдруг появилась Лили Ольсен.

— Я не знала, что ты так любишь выпить, — сказала она.

— Ты уже вторая, кто мне это говорит, — любезно ответил Конкэннон. — Давай попросим еще один стакан и заберем бутылку наверх?

— Пока не могу. У меня деловая беседа с муниципальным советником. — Она озабоченно посмотрела на него. — Ты уверен, что с тобой все в порядке?

— Конечно, Лили. Не стоит со мной так нянчиться.

Она пожала плечами:

— Тогда забирай бутылку и жди меня наверху. Я скоро приду.

Он вежливо поклонился:

— Прекрасная мысль. Прекрасная.

Затем взял одной рукой кота, другой — бутылку и осторожным шагом направился к лестнице.

Оказавшись в гостиной Лили, он стал прохаживаться взад-вперед, дотрагиваясь до знакомых предметов на столах, рассеянно пробегая взглядом по висевшим на стене цветным литографиям. Сатана свернулся клубком на французской кушетке и заснул. Конкэннон налил виски в стакан, и вдруг внутри него словно рухнула плотина под напором бушующей реки. Его охватило какое-то чувство, которое он понял не сразу: более острое, чем жажда, более сильное, чем голод. Он посмотрел на кота и сказал вслух:

— Да поможет мне Господь, я, кажется, влюбился. На секунду в комнате словно появилась Атена Аллард. Его тянуло к ней, как ни к одной женщине на свете, но тянуло как-то по-особенному. А она смотрела перед собой и не замечала его. И так будет всегда, подумал он. Атена Аллард никогда не будет замечать других мужчин, кроме мужа. А Рэй мертв…

Войдя, Лили застала Конкэннона сидящим в кресле и тупо рассматривающим пустую бутылку. Она с любопытством поглядела на него.

— Конкэннон, объясни, в чем дело? — вздохнула она.

— Нечего объяснять: я порядком набрался и мне, пожалуй, лучше вернуться в отель.

— Пьяных мужчин я и до тебя видала. Ладно, я стелю постель…

Он медленно склонил голову.

— Нет, лучше не надо.

Она не сразу поняла, в чем дело, и решила, что он боится оказаться не на высоте из-за выпитого виски.

— Глупости, — живо сказала она. — Оставайся, ты же всегда остаешься, когда приезжаешь. Неважно, что ты пьян.

Тут она нахмурилась: до нее постепенно доходило, что их отношения изменились. Она не знала, в какую сторону, но женское чутье подсказывало ей, что Конкэннон уже не тот, что прежде.

— Черт побери! — сказала она вдруг. — Женщина! Я угадала?

Конкэннон попробовал улыбнуться.

— Смешно, правда?

— Этого я никак не ожидала. Я знала, что наши дороги когда-нибудь разойдутся. Но мне представлялось, что нас разлучат железные дороги и твоя работа. О женщине я ни разу не думала. Я ее знаю?

— Вряд ли.

Но она знала. Лили Ольсен была в курсе почти всех событий, происходивших в Оклахома-Сити. Вспомнив кое-какие слухи и прибавив к ним пару достоверных фактов, она произвела подсчет, как при игре в покер. И ответ был однозначен: Атена Аллард.

Она медленно покачала головой. Хорошо разбираясь в азартных играх, она умела определить, когда удача поворачивается спиной.

— Ничего не выйдет, Конкэннон.

— Может быть, — признал он.

— Рэй был твоим другом. Ты десять раз рассказывал мне, как он спас тебе жизнь.

— Я знаю, но это ничего не меняет.

— Что ж, я не так наивна, чтобы устраивать сцену или что-нибудь такое, — сказала она с ледяной улыбкой, взяла со стола его шляпу и протянула ему. — До свиданья, Конкэннон.

Говорить вроде бы было больше не о чем. Конкэннон надел шляпу и вышел.

Глава пятая

На следующее утро Конкэннон отправился в конюшню на Саут-Бродвее, чтобы взять напрокат лошадь.

— Берите серого мерина! — сказал сержант Марвин Боун, вырастая будто из-под земли. — Я знаю его бывшего владельца.

— Боун, — устало сказал Конкэннон. — Вам больше нечем заняться, кроме как следить за мной?

Полисмен оскалил зубы в улыбке.

— Я просто хотел помочь вам выбрать доброго скакуна. Едете на территорию криков?

— Да. По милости полиции Оклахома-Сити и Джона Эверса.

— Если узнаете что-нибудь о взрывнике, то поездка окажется не напрасной.

— А если ничего не узнаю?

— Кто не рискует, тот, как говорится, не обретает.

Конкэннон взял серого коня и помог конюху оседлать его.

— Боун, не забудьте присмотреть за миссис Аллард, ладно?

— Не забуду. Речь идет о чем-то конкретном?

«О двух типах, которые, возможно, ограбили поезд», — подумал Конкэннон, но ничего не сказал.

— Вы что-то от меня скрываете, Конкэннон? — спросил Боун равнодушным тоном.

— Да нет…

Вопреки своей привычке сержант не стал допытываться и просто пожал плечами.

— Так что поговорите с Майером. Если кто-то и может дать сведения о Эйбе Миллере, то только он…

На Бродвее Конкэннон повернул на север, проехал мимо свежих газонов и красивых домов по зажиточному кварталу Оклахома-Сити. Вскоре он выехал из города и по диагонали пересек широкий северный склон долины Канадской реки. К концу дня он добрался до северной излучины реки и оказался на земле криков.

Осень окрасила невысокие холмы в рыжеватый цвет. Желтые листья платанов блестели на солнце. В оврагах ярко краснели каучуковые деревья. Конкэннон удивлялся чистоте воздуха и прозрачности воды, но мысли его занимало совсем другое…

В его памяти то и дело возникало грязное лицо мертвого сутенера и очертания тела Мэгги Слаттер под простыней. На ее месте могла оказаться Атена… Он вспотел, одежда начала прилипать к телу.

Здравый смысл подсказывал ему, что он поступает правильно, разыскивая Миллера. Мнения многих людей сходились в одном: взрывник мог дать разгадку ограбления. Однако Конкэннона это не очень радовало: ведь он оставил Атену Аллард в одном городе с двумя типами, на совести которых уже было два убийства…

Он прикинул, что до Дип-Форк остается еще полдня пути. Боун оценил расстояние слишком оптимистично… Перехвалил сержант и серого мерина: тот оказался не в меру худым, и от тряски у Конкэннона ломило спину.

Вдали он заметил ряд деревьев, указывавших на близость реки или ручья. Он направил мерина туда и поехал между двумя зеленеющими горбами, нарушавшими гармонию коричневой долины. Внезапно мерин как-то странно подпрыгнул и упал; только в это мгновение до Конкэннона донесся звук выстрела. Пока животное заваливалось набок, он отчаянно пытался высвободить ноги из стремян, горько сожалея о том, что не взял с собой ружья.

Мерин фыркнул, заржал, замолотил копытами по воздуху, роняя изо рта на траву кровавую пену. Конкэннон упал чуть дальше и покатился по камням, не замечая боли. Шляпа его слетела, и он инстинктивно подобрал ее, но в следующее мгновение пуля вырвала шляпу из рук. Он откатился подальше от коня. Его тяжелый револьвер продолжал находиться в кобуре, но он не стал вынимать его: стрелявшие были от него метров за двести, и револьвер ничем не мог ему помочь.

То, что стрелявших было двое, он сообразил, пока летел с седла на землю. Каждый из них стрелял с одного из холмов по краям дороги. «Вот они и пришли закончить дело, которое начали в том переулке», — спокойно подумал он.

Эти мысли мелькали в его голове, как молнии, и словно не имели никакого отношения к далеким ружейным хлопкам и злобному свисту пуль.

Дернувшись еще несколько раз, мерин застыл; Конкэннон начал зигзагами удаляться от него. Он стремился побыстрее уйти с открытого места, где лежало животное, уйти от пуль, летящих с этих проклятых холмов…

Спустя десять секунд после падения он был уже среди шумных колючих кустов. Вслед ему один за другим раздавались беспорядочные выстрелы: нападавшие в бешенстве пытались исправить первые промахи. Стоило кому-нибудь из них поглубже вздохнуть и поаккуратнее прицелиться — и Конкэннону пришел бы конец.

Он выполз из кустов за миг до того, как они затрещали от пуль, скользнул за большой камень и замер, прислушиваясь и тяжело дыша. Выстрелы смолкли, и над холмами воцарилась тишина.

Единственным утешением для Конкэннона могло служить то, что он был еще жив. Однако стрелявшие должны были к этому времени успокоиться и выработать новый план. И хотя убить тренированного полицейского было сложнее, чем сутенера или проститутку со Второй улицы, им было вполне под силу справиться с этой задачей. Достаточно было дождаться, пока Конкэннон появится в поле зрения.

Вот только ждать им оставалось недолго: солнце приближалось к линии горизонта.

Конкэннон припал к земле, подобно ящерице. Камень, за которым он лежал, находился у подножья западного холма, который уже скрылся в тени. Стрелок был где-то там, наверху, но Конкэннон не мог его видеть. Холм на другой стороне долины был покрыт травой, кустами, на нем были нагромождения камней, и второго стрелка Конкэннон тоже не мог разглядеть. Но он там был: об этом красноречиво говорили две дыры в рукаве его пиджака.

Он присмотрелся к этим дырам повнимательнее. Пуля прошила рукав чуть повыше локтя и вышла с другой стороны, не задев руку. Ему повезло: он вполне мог сейчас скрипеть зубами от боли и поливать землю кровью из покалеченной руки. И поскольку он разбирался в азартных играх, это необычайное везение беспокоило его.

Он услышал, что человек, находившийся на ближнем холме, начал осторожно приближаться. На дальнем никто не подавал признаков жизни. Впрочем, это было неважно: даже если бы сидевший там противник встал в полный рост и размахивал руками, Конкэннон не смог бы достать его из револьвера.

— Вы по-хорошему не понимаете, Конкэннон, — раздался сверху чей-то голос. Голос был свистящим и громким; в последний раз Конкэннон слышал его в переулке возле «Дня и ночи».

— Мы пытались вежливо объяснить вам, что взрывника надо оставить в покое, — продолжал громкий голос. — Вы не стали слушать. Похоже, вы упрямы от природы. Это будет стоить вам жизни…

Человек спускался медленно и бесшумно.

— Вы слышите меня, Конкэннон?

Конкэннон не издал ни звука. Он с удивлением почувствовал, что держит в руке револьвер, хотя не помнил, когда вытащил его из кобуры.

— Конкэннон!

«Хотелось бы мне задать тебе несколько вопросов, — подумал Конкэннон. — Они беспокоят меня, как больной зуб. Но, если позволишь, я задам их тебе позже».

— Быстро ты, однако, бегаешь, — сказал убийца. — Неудивительно, что мы с Кроем в тебя не попали… — Помолчав, он продолжал: — А может, попали все-таки? Может, ты получил пулю в брюхо, скорчился, как старый койот, и ждешь смерти?

«Иди проверь», — подумал Конкэннон. С минуту все было тихо. Тень от холма уже доставала до мертвого коня; вскоре она достигла подножия холма, где находился Крой. Конкэннон попытался вспомнить, кому могло принадлежать это имя, но оно ему пока ни о чем не говорило.

Вдруг ружейный выстрел грохнул прямо над ним. Пуля ударилась о камень и со свистом ушла в небо. Конкэннон едва удержался от того, чтобы не вскочить на ноги и не побежать. Видимо, убийца на это и рассчитывал. Следующая минута прошла в полной тишине. Противник ждал, пока Конкэннон вылезет из укрытия. Атмосфера была так наэлектризована, что Конкэннон будто слышал треск проводов. Он прижался к камню и замер, весь мокрый от страха.

Устав ждать, убийца проговорил:

— Ты не теряешь головы, Конкэннон. Или же ты ранен и не можешь пошевелиться. А может, ты уже подох?

Конкэннон услышал, как он перезаряжает магазин ружья.

Через час должна была наступить темнота. Их по-прежнему было двое, у них были ружья, но попасть ночью в движущуюся мишень мог далеко не каждый.

На холме напротив что-то зашевелилось. Это Крой наконец решил сесть на лошадь, подъехать и посмотреть, что происходит.

— Я не в обиде на тебя за то, что ты играешь с нами в прятки, Конкэннон, — сказал знакомый голос. — Но мы тебя все равно достанем. Будь спокоен…

Конкэннон услыхал стук копыт. Крой ехал в северном направлении; видимо, они собирались открыть перекрестный огонь и выгнать его из-за камня. Они вполне могли успеть сделать это до наступления сумерек.

Как ни надежно было его укрытие, но он решил поискать другое, получше, однако, не двигался с места: стук копыт прекратился. Значит, Крой привязал лошадь в стороне и шел дальше пешком.

Конкэннон пошарил вокруг, нащупал небольшой камень и бросил его перед собой. Этот неловкий маневр рассмешил человека на холме.

— Придумай что-нибудь получше, Конкэннон! Да поторопись: времени у тебя немного.

Конкэннон глубоко вздохнул. Страх его прошел и сменился холодным спокойствием.

Он бросил еще один камень. Когда убийца принялся опять насмехаться над ним, Конкэннон выскочил из укрытия, стреляя так быстро, как только позволял механизм револьвера.

Застигнутый врасплох этим неожиданным выпадом, противник на секунду замешкался, затем повернулся вполоборота и выстрелил в ответ. Грохот раздался впечатляющий, но пуля затерялась в траве. Конкэннон пополз на животе вверх по склону холма, продолжая стрелять, пока не закончились патроны в барабане, и тут наткнулся на пару коричневых ботинок.

Сначала он оторопело смотрел на них, затем узнал. Это были ботинки с острыми твердыми носками, которые прошлись по его ребрам в тот вечер у бара Лили. Даже потертости от стремян показались ему знакомыми, хотя такую подробность он помнить, конечно же, не мог.

Им овладела беспредельная злость. Убийца вскрикнул от изумления и ужаса, когда Конкэннон рывком повалил его на землю. Откуда-то издалека послышался обеспокоенный голос сообщника; ему никто не ответил: Конкэннон и его противник, сцепившись, катились в кусты. Ружье взлетело в воздух и описало красивый полукруг. Убийца обеими руками схватил Конкэннона за горло и что есть силы сдавил, но тот ударил наугад стволом револьвера, и пальцы постепенно разжались.

Конкэннон несколько секунд лежал лицом вниз, переводя дух, потом приподнялся на локте, встал на колени и еще несколько раз ударил врага револьвером.

Откуда-то с холма доносился голос второго:

— Что там такое? Тюрк, ты в порядке?

Тюрк был не в порядке. Над левым ухом у него была огромная ссадина, из которой текла кровь, заливавшая лицо. Конкэннон подполз к нему, вытащил его «Кольт» из кобуры и толкнул его стволом.

— Эй, проснись, есть разговор.

Не обращая внимания на призывы Кроя, Конкэннон ухватил Тюрка за шиворот и затащил за каменистый выступ. Это отняло у него почти все силы, и он в изнеможении прислонился к глиняному бугру. Он поискал глазами ружье, но не нашел, и снова ткнул своего пленника «Кольтом».

— Тюрк, тебя зовет твой дружок. Пора тебе отозваться.

Тюрк открыл один глаз, повернулся на спину и с ненавистью посмотрел на Конкэннона. Рука его быстро ощупала пустую кобуру. Конкэннон с улыбкой показал ему «Кольт».

У Тюрка были рыжие волосы, голубые глаза и такая белая кожа, что ее обжигало даже слабое октябрьское солнце. Конкэннон мог бы угадать его имя с первого взгляда: почти все рыжие из западных областей Чикаго носили такое имя.

— Тюрк, — строго сказал Конкэннон, помахивая револьвером, — окликни своего друга и скажи, чтоб стоял на месте.

Тюрк в бешенстве плюнул на землю, но решил подчиниться.

— Оставайся на месте, Крой! Он меня поймал…

Конкэннон улыбнулся:

— Так-то лучше. А теперь я тебя кое-о-чем спрошу. Кто ты? Почему ты выбрал такой сложный способ убить меня? Тогда, в Оклахома-Сити, тебе было гораздо проще это сделать.

Тюрк посмотрел на него с горькой злобой.

— Если б была на то моя воля — убил бы тогда.

Тут Тюрк сообразил, что сболтнул лишнее, стиснул зубы и покосился на Конкэннона. Тот пожал плечами.

— М-да, Тюрк, вы упустили хорошую возможность… Но почему? Кто отговорил? Крой?

Тюрк снова плюнул, выразив таким образом свое отношение к последнему предположению.

— Тогда кто-то другой, — продолжал Конкэннон. — Может быть, главарь банды, которая ограбила поезд?

— Ты зря теряешь время, Конкэннон.

— Эйб Миллер, специалист по нитроглицерину?

Тюрк хмыкнул. Крой снова принялся что-то кричать, но Конкэннон не обращал на это внимания.

— Настало время проявить благоразумие, Тюрк. Железнодорожная компания знала, что Эйб Миллер заодно с бандитами. Теперь мы вас вывели на чистую воду. Это начало конца. Так что хватит корчить из себя героя; прояви благоразумие, Тюрк, пока есть возможность.

Тюрк сделал вид, что скучает, и зевнул. Конкэннон не унимался:

— Железнодорожники хотят вернуть деньги. Если вы им поможете, то не исключено вознаграждение.

Тюрк вытер окровавленное лицо рукавом и не проронил ни единого слова.

— Кто вас надоумил устроить мне засаду? — спросил Конкэннон. — Кто-то ведь должен был вам сказать, что я ищу Миллера!

Преступник злобно смотрел куда-то вдаль. Вопросы Конкэннона вызывали у него не больше реакции, чем у глухонемого. Конкэннон попытался вспомнить, кто знал о его поездке на землю криков. Лили? Он уже забыл, говорил ли ей об этом. Атена Аллард? Разве что она…

Конкэннон вдруг осознал, что на холме стало тихо: Крой, видимо, спускался к ним.

— Скажи своему приятелю, чтоб стоял на месте, иначе я тебя убью, — проговорил Конкэннон, бросая на Тюрка быстрый взгляд.

— Думаешь, он станет горько плакать? Да он будет только рад этому — больше денег останется! — усмехнулся Тюрк.

— Что ж, хорошо…

Конкэннон прицелился в преступника и положил палец на спусковой крючок. Секунду Тюрк крепился, затем струсил.

— Крой, — хрипло крикнул он, — если ты подойдешь, он меня убьет!

Оба прислушались. Наверху было тихо.

— Видишь, — сухо сказал Конкэннон, — дружба в этом грешном мире еще существует.

— Дружба! — презрительно прошипел Тюрк. — Он просто понимает, что вдвоем мы с тобой быстрее справимся.

Конкэннон убрал палец со спускового крючка.

— Ну, и что дальше? Ты надеешься получить свою долю?

Тюрк бешено сверкнул глазами, и Конкэннон отметил про себя несомненный факт: награбленное еще не разделили. И, возможно, по той причине, что банда находилась еще в окрестностях Оклахома-Сити.

Солнце медленно опускалось за лесистые холмы земли криков. Наступали сероватые сумерки. Невысоко в воздухе стремительно носились летучие мыши. Но это вечернее спокойствие было обманчивым: ведь где-то недалеко затаился Крой.

Конкэннон посмотрел на мертвого коня. Он хорошо понимал, кому придется оплатить ущерб, нанесенный хозяевам конюшни. Ему предстояло отдать месячное жалованье, получив в обмен мертвого мерина, несколько ушибов, царапин и порванную одежду.

Он внезапно вспомнил Рэя Алларда — красивого веселого парня, любимца всех девчонок из дансингов, первоклассного полицейского, чья храбрость граничила с безрассудством. Рэй был отличным напарником: живым доказательством служил сам Конкэннон.

Женитьба Рэя в свое время рассмешила его. Конкэннон решил тогда, что его наверняка окрутила какая-нибудь танцовщица, он не ожидал увидеть в доме Рэя такую жену, как Атена. Что она в нем нашла? Скорее всего, то же самое, что находили в нем девчонки из дансингов. Эта мысль показалась Конкэннону неприятной.

Тюрк смотрел на него, стараясь улучить момент, когда Конкэннон ослабит внимание, но тот заметил это.

— Сиди спокойно. Можешь помолиться на всякий случай.

Небо из серого превратилось в темно-синее. Крой не подавал признаков жизни.

Конкэннон стал думать об Атене Аллард. Его неотступно преследовало лицо женщины, ее прямой детский взгляд. В нем таились горечь, страх, чувство пустоты. Она не умела скрывать свое настроение, не владела искусством обмана… Поэтому Конкэннон понимал, что никакой надежды у него нет. Встречая ее взгляд, он тут же видел, что она думает о нем: он был для нее лишь средством реабилитировать мужа. Инструментом, который выбрасывают после употребления…

Конкэннон сознавал все это, но ничего не мог с собой поделать. При мысли о ней он глупел на глазах. Ему было стыдно за себя, но выхода из положения он не видел…

Тюрк наблюдал за ним все внимательнее. В какое-то мгновение он заметил, что глаза Конкэннона рассеянно смотрят в никуда. Тюрку было неинтересно, о чем он думает. Ему нужно было во что бы то ни стало выбрать момент, чтобы прыгнуть и завладеть «Кольтом».

И он решился. Но сегодня ему не везло. Конкэннон мгновенно вышел из задумчивого оцепенения и обрушил рукоятку револьвера на голову нападавшего. Тот упал как подкошенный и уткнулся лицом в камни. Конкэннон встал на одно колено рядом с ним и приложил палец к артерии на его шее. Пульс был на месте. Конкэннон сунул «Кольт» за пояс и напряг слух. «Где же ты, Крой? Сидишь наверху? Или решил обойти меня сбоку?»

— Крой, не хочешь ли посмотреть, что стало с твоим коллегой? — крикнул он.

Ответа не последовало.

Конкэннон взглянул на человека, лежавшего у его ног. Он не чувствовал жалости: напротив, теперь он считал себя отмщенным за случай в переулке. «Может быть, и мне когда-нибудь придется пожалеть о том, что не убил тебя сразу», — подумал он и стал ползком удаляться от холма.

Конкэннон не помнил, как провел ночь. Ему казалось, что он прошел многие километры, продираясь сквозь кусты вереска и высокую сухую траву. Один раз ему послышалось конское ржание. По-видимому, Крой привел своего сообщника в чувство, и они вновь принялись за дело, пусть даже с опозданием и с некоторыми повреждениями…

Конкэннон понимал, что и сам находится в незавидном положении — без лошади, в центре территории криков, преследуемый двумя всадниками-убийцами.

Он добрался до реки, которую заметил перед самым нападением Кроя и Тюрка. Слишком обессиленный, чтобы обращать внимание на треск ломающихся веток, он пролез сквозь прибрежные кусты, упал у самой воды, жадно напился и стал ждать, пока успокоится бешено бьющееся сердце. Ему стало совестно, что он проклинал мерина за костлявую спину: теперь он уже думал о нем как о старом добром друге. Но мертвый друг больше не мог ему помочь…

Отдохнув, он попытался оценить ситуацию. Ему позарез нужна была лошадь. Когда рассветет, он не сможет убежать от всадников. Но как раздобыть лошадь без друзей и почти без денег?

Ответ был сравнительно прост: ее следовало украсть.

Конокрадство было не весьма приятным занятием для полицейского и могло закончиться плохо. Однако спасаться от преследователей пешком было не лучшей перспективой.

Но ночью об этом не стоило и думать, тем более что он совершенно не знал, где находится. На всей территории располагались деревни криков, но начинать карьеру конокрада в индейской деревне ничего хорошего не сулило. Лучше было, пожалуй, поискать индейскую ферму.

Некоторое время он лежал неподвижно, соображая с большим трудом. Затем усталость стала понемногу проходить, и в голове у него прояснилось. Фермы нуждаются в воде, и лучшие места для ферм находятся в долинах у водоемов. Поэтому, идя вдоль реки, он мог найти фермы криков или даже лошадь…

Чем больше он об этом думал, тем менее удачным казался ему план. Тюрк и Крой наверняка станут рассуждать точно так же. С рассветом они отыщут его следы и тогда…

Конкэннон предпочел не думать о том, что будет дальше. Он вытащил из жилетного кармана коробку патронов тридцать восьмого калибра и зарядил свой револьвер. Для «сорок пятого», отобранного у Тюрка, Конкэннон патронов не имел, но в барабане их оставалось еще пять. Он заткнул револьвер за пояс, поднялся и пошел.

Вскоре он увидел двух всадников, направлявшихся на северо-запад по берегу реки. Он не мог разобрать, были ли это Тюрк и Крой, но холодок, пробежавший по спине, вполне мог служить утвердительным ответом. Ему стало интересно, нашел ли Тюрк свое ружье.

Он прошел еще довольно большое, на его взгляд, расстояние, прокладывая себе дорогу сквозь густые заросли, пока не споткнулся о лианы и не упал. Лежа в траве и тяжело дыша, он проклял тот день, когда устроился работать железнодорожным детективом, забывая, что в бытность помощником старшины вдвое меньше зарабатывал и вдвое больше рисковал.

Он встал и побрел на север, углубляясь на территорию криков.

Всадники больше не появлялись, и ему стало спокойнее. Может быть, Тюрк и Крой решили, что разумнее будет повернуть назад…

Примерно за два часа до рассвета он достиг небольшой индейской деревни, стоявшей на берегу реки. Это было скопление деревянных домиков; там было тихо и пустынно. Он услышал лошадей: они, видимо, находились в заграждениях за домами. Конкэннон подумал, что не настолько нуждается в лошади, чтобы похищать ее со двора индейца. К тому же один-два жителя вполне могли нести конное дежурство, и скрыться от них было бы непросто, даже обманув бдительность хозяина лошади.

Он удрученно повернул назад, перешел через ручей и обогнул деревню. В это время на востоке начала заниматься заря.

Он сел на ствол упавшего тополя, стараясь восстановить силы. Ему хотелось кофе, яичницы и бифштекса, но у него при себе не было даже куска вяленого мяса, которым он мог бы хоть немного утолить голод.

Он снова отправился в путь. По мере того как всходило солнце, его беспокойство все росло. Кража лошади была сама по себе сомнительным предприятием, но красть ее у индейца средь бела дня было равносильно самоубийству. Возможно, он совершил ошибку, обойдя деревню стороной, но теперь было уже слишком поздно возвращаться назад.

Когда он наконец заметил ферму, туманный утренний свет уже падал на дно долины. Распластавшись на сухих листьях, Конкэннон с опаской стал наблюдать за происходящим. Перед ним стоял традиционный деревянный дом с большим сараем; для индейца это было крупное владение. За домом виднелось широкое маисовое поле, где уже убрали урожай. По двору разгуливали цесарки, а один раз Конкэннон услыхал собачий лай.

Все шло как нельзя хуже: начинающему конокраду не хватало только шумных цесарок и брехливого пса…

Конкэннон встал и спрятался за ствол гигантского тополя с голыми ветвями. Индеец-фермер вышел из дома, почесался, зевнул и посмотрел на небо. Тут его позвал женский голос, и он скрылся.

Конкэннон совсем загрустил: на ферме, скорее всего, были совершенно ненужные ему тягловые лошади, да и заполучить их теперь не представлялось возможным.

Он уже собирался обойти и это место десятой дорогой, как вдруг испуганные цесарки разбежались кто куда: слева из лесу выехали два всадника и направились к воротам двора. Это были Тюрк и Крой.

Индеец опять вышел из дома; за его спиной показалась женщина с тремя маленькими детьми.

Конкэннон помрачнел, увидев, что шляпа Тюрка сдвинута набок и вся левая половина лица посинела и распухла. Светлые глаза бандита буквально метали молнии; из пристегнутого к седлу чехла выглядывал ореховый приклад: он все же нашел свое ружье. Весь его вид вызывал у Конкэннона растущее беспокойство. Конкэннон перевел взгляд на его спутника. Крой выглядел худым, костлявым и каким-то расхлябанным. Он тяжело сидел в седле, не щадя спины коня. Лицо его не выражало никаких чувств, но Конкэннон готов был побиться об заклад, что этот человек способен на все.

Бандиты забросали индейца вопросами. Тот пожимал плечами и что-то отвечал, произнося английские слова медленно и прилежно, как в школе. Конкэннон стоял довольно далеко и мог лишь догадываться о смысле вопросов и ответов.

Внезапно Тюрк в порыве гнева нагнулся и что-то крикнул в лицо индейцу. Тот пожал плечами и покачал головой. Тюрк в бешенстве вытащил ружье из чехла и направил его в грудь индейца.

Тот сначала не мигая смотрел на Тюрка, затем буркнул что-то жене, и она увела детей в дом.

Приставив ствол ружья к груди индейца, Тюрк стал яростно орать на него, сверкая глазами. Однако фермер казался все холоднее и молчаливее. В конце концов Крой взял Тюрка за рукав и что-то сказал ему. Тюрк нехотя спрятал ружье. Проявляя неожиданную дипломатичность, Крой, видимо, пытался защитить индейца.

Тот молча смотрел на них. Всадники отъехали немного в сторону и с минуту совещались. Потом наскоро осмотрели сарай и дом. Тюрк напоследок еще раз обругал хозяина, затем Крой приказал ему следовать за ним, и они покинули двор.

Индеец некоторое время постоял перед домом; под его темной кожей проглядывала сероватая бледность. Минут пять он не двигался с места, не обращая внимания на зов испуганной жены, и смотрел на опушку леса, где исчезли преступники. Затем повернулся и отправился домой.

Конкэннон облегченно вздохнул: он был в безопасности. Пусть ненадолго, пусть его положение не улучшилось, но он был жив и здоров, а это с каждым часом становилось все важнее. Он немного посидел, размышляя, как действовать дальше. Ясно было одно: пытаться похитить лошадь у раздраженного фермера не следовало.

Спустя несколько минут индеец вышел из дома; на этот раз в руках у него был карабин. Конкэннона снова охватило беспокойство: фермер шел прямо на него. Конкэннон видел, что карабин заряжен, видел темный палец на спусковом крючке. Отверстие в стволе становилось все больше, и когда оно достигло размеров туннеля, индеец остановился.

— Выходите. Я знаю, что вы здесь.

Он говорил медленно и старательно. В голосе не было гнева, но глаза угрожающе блестели.

Конкэннон решил придерживаться золотого правила: не спорить под дулом карабина. Он встал и шагнул вперед.

— Откуда вы узнали, что я здесь?

— Я видел, как вы спугнули птиц, когда подошли сюда.

Конкэннон улыбнулся: вот что происходит, когда пять лет подряд живешь в гостиницах и ездишь в поездах… Теряются былые навыки…

— Значит, вы знали, что я сижу здесь, и тогда, когда вас допрашивали те двое?

Индеец чуть заметно опустил карабин, направленный в грудь Конкэннона:

— А вы знаете их?

— Приходилось встречаться…

Конкэннон уже принял решение отвечать на все вопросы индейца и надеялся, что это облегчит его положение.

— Они ограбили поезд на территории чикасоу; по крайней мере, я так считаю. Они думают, что я слишком много знаю и решили убить меня.

— А вы кто?

— Маркус Конкэннон, железнодорожный детектив.

— Правительственная полиция? — проворчал хозяин. Единственными белыми полицейскими, которые встречались крикам на их земле, были, как правило, помощники государственных старшин, находившиеся на службе у федеральных трибуналов. Конкэннон покачал головой:

— Раньше я был там, но теперь — нет. Я работаю на железнодорожные компании. Ищу бандитов, которые ограбили тот поезд.

Это звучало немного глупо, потому что все последние двенадцать часов он сам спасался от бандитов. Но индеец выслушал его вежливо и серьезно. Конкэннон добавил, что двое всадников устроили на него засаду и попытался подробнее растолковать, зачем двум белым понадобилось лишить жизни третьего и для чего он прибыл на землю криков.

— А в какой стороне Дип-Форк? Фермер указал на север.

— Полдня пути. Верхом.

— К сожалению, у меня нет лошади. Я был бы вам очень признателен, если бы одолжили ее мне для поездки в Дип-Форк. Это большой город?

— Не очень.

Конкэннон решил, что Дип-Форк должен быть похож на ту индейскую деревню, что он видел ночью.

— А есть там железнодорожное депо?

— Да.

— Денег у меня при себе немного, но начальник депо примет мою расписку, и я расплачусь с вами за прокат лошади.

— Зачем вам в Дип-Форк?

— Надеюсь разыскать там Отто Майера и расспросить его об одном взрывнике по имени Эйб Миллер.

Индеец не проявил никакого интереса, услышав эти имена. Он, безусловно, знал, что нефтеразведчики рыщут по всей стране, принюхиваясь к лужам с черной пеной, однако Конкэннону пришлось долго и терпеливо объяснять, кто такое взрывники.

В конце концов на решение индейца повлияла холодная тихая ненависть к Тюрку и Крою, а не разговорчивость и добрая воля Конкэннона. Последний решил, что Тюрк сказал что-то нелестное в адрес жены фермера, но предпочел не развивать эту тему.

— Подождите здесь, — сказал крик, поворачиваясь и направляясь к дому.

Конкэннон подождал.

Фермер вынес два одеяла и веревку, затем подозвал Конкэннона к сараю.

— Я знаю короткую дорогу в Дип-Форк. Едем вместе.

Глава шестая

Дорога заняла у них меньше четырех часов, но Конкэннон был несказанно рад окончанию пути. Работа железнодорожного детектива не подготовила его к четырехчасовым поездкам на тощей кляче, с веревкой вместо узды и одеялом вместо седла.

— Депо, — сказал крик, указывая на ветхий домишко в конце улицы.

Конкэннон удивился: городок вдвое превосходил размерами тот, что он видел накануне.

— Большое спасибо, — сказал Конкэннон, радостно сползая с жесткой лошадиной спины. — Подождите минутку, я пойду проверю, осталось ли еще в этих конторах хоть сколько-нибудь уважения к железнодорожной компании.

Фермер недовольно мотнул головой:

— Не надо деньги!

По-видимому, он был не из тех, кто быстро забывает обиду.

— Вы будете убить те два человека?

— Надеюсь, что без этого можно будет обойтись.

Индеец заворчал; видимо, у него уже сложилось определенное мнение о храбрости детектива. Злобно засопев, он развернул свою лошадь и, взяв вторую за уздечку-веревку, скрылся в лесу.

Конкэннон остановился перед небольшим домом со скромной деревянной вывеской: «СКВАЖИНЫ. ПРЕСНАЯ И СОЛЕНАЯ ВОДА. НЕФТЬ. ФИРМА ОТТО МАЙЕРА». Перед домом стояла повозка, груженая стальными тросами.

Некоторое время детективу все не верилось, что на свете действительно есть некий Отто Майер, который что-то знает о Эйбе Миллере. За последние двадцать четыре часа произошло столько событий, что он уже начал подозревать в преступных замыслах всех, кто мог быть хоть как-то связан с Миллером. Конкэннон вошел, и его тут же окутало облако дыма и едкого газа, выходивших из кузницы на заднем дворе. Повысив голос, чтобы заглушить удары молотка по наковальне, он спросил:

— Есть тут Отто Майер?!

Удары молотка прекратились. Из кузницы появился невысокий, голый до пояса человек; он посмотрел на вошедшего, часто мигая глазами.

— Одну минуту, я хочу закончить деталь, пока она не остыла.

Конкэннон подождал еще несколько минут; человек появился снова:

— Вы ищете бурильщика?

— Я ищу Отто Майера.

— Это я. Лучший фабрикант инструментов на территории криков. Лучший — потому что единственный! — Он невесело засмеялся. — Воду ищете или нефть?

— Ни то, ни другое. Мне нужно поговорить с вами об одном человеке. Он как-то на вас работал: Эйб Миллер. А меня зовут Конкэннон.

Нефтеразведчик внимательнее присмотрелся к Конкэннону, затем повернулся, дошел до задней двери мастерской и закрыл ее.

— Эйб Миллер? А что он вам сделал? Или, может, он взлетел на воздух? Я ему часто говорил, что рано или поздно это с ним произойдет.

— Да нет, ничего такого я не слыхал. Я просто хочу с ним поговорить.

— О чем?

— О деле.

Отто Майер ухватил тяжеленное сверло и потащил к кузнице.

— О деле? С Эйбом Миллером? Вы что-то непохожи на разведчика нефти.

— А я и не разведчик.

Майер наклонился над сверлом и осмотрел режущую кромку.

— Я не видел Эйба уже шесть или семь недель. По моему заказу он пробил колодец на территории чероки, но напрасно: дыра получилась слишком глубокой. У них там только поверхностные месторождения. Вот у криков найдут большие пласты, попомните мои слова…

— А что делает Миллер сейчас?

— Исчез, как я уже сказал. Он специалист по нитрашке, но нефть у него в крови, как и у меня. Бог знает, где он теперь. — Он обернулся и задумчиво почесал подбородок. — Если вы не торопитесь, я попробую выяснить, куда он подевался.

— Я подожду, мистер Майер. Заранее благодарю за старания.

Конкэннону казалось, что он только и делает, что всех благодарит, а в ответ получает одни синяки.

— А где тут можно поесть? — спросил он.

— В «Фанданго». Это предпоследний дом на улице. Если, конечно, вы ничего не имеете против жирного мяса и маисового хлеба. Не спешите, осмотрите наш небольшой город. Как только я что-нибудь узнаю, сообщу вам.

«Фанданго» был образцом заведения, которое появляется на индейской территории, как только туда приезжают белые. У большой кухонной плиты стоял повар-индеец; справа была стойка бара, перед ней — столы для покера и «Фаро». Виски наливали здесь из кофейника в фарфоровые чашечки.

Конкэннон подошел к стойке, заказал яичницу, бифштекс, булочки и патоку. Ему подали миску густой маисовой каши, в которой тонули жалкие кусочки говядины. Рядом с ним уселась женщина, которой, вероятно, не было еще и тридцати, но с виду она тянула на все пятьдесят. На ней были красные чулки и костюм танцовщицы из дансинга. Она улыбнулась ему, показав два ряда испорченных зубов.

— Сожалею, — сказал Конкэннон, — но денег у меня только на обед.

Она пожала плечами:

— Ладно, все равно сейчас нерабочее время. Мне просто хочется поболтать. — Она подозвала повара: — Ну-ка, Великий Вождь, принеси кофейник и налей нам.

— Ведь на виски-то у вас хватит? — опять улыбнулась она Конкэннону.

Конкэннон предпочел подчиниться. Индеец, который, видно, не любил, когда его называли Великим Вождем, угрюмо разлил виски по чашечкам и взял со стола деньги. Конкэннон подсчитал, сколько у него остается: пятидолларовая бумажка и около двух долларов мелочью. Уезжая из Оклахома-Сити, он забыл запастись деньгами, недооценив силу наличных из-за постоянных разъездов за счет компании.

Опорожнив свою чашечку, женщина посмотрела на благодетеля с явным любопытством.

— Я разыскиваю человека, который, быть может, вам знаком. Эйб Миллер, взрывник, — сказал Конкэннон небрежным тоном.

Услыхав имя, она буркнула:

— Знаю ли я Эйба Миллера? Еще бы! Он волочился за всеми девчонками из баров и кабаре отсюда до самой Пенсильвании! Если, конечно, это ему ничего не стоило…

Конкэннон оживился.

— А где его можно найти?

Она покачала головой и сплюнула на и без того грязный пол «Фанданго».

— Я не видела его уже больше месяца. Могу сказать одно: он наверняка живет у какой-нибудь бабы за ее счет.

Неизвестно зачем Конкэннон счел нужным понизить голос:

— А вы не слыхали о женщине из Оклахома-Сити по имени Мэгги Слаттер?

Собеседница удивленно посмотрела на него.

— Мэгги? Да знаю я ее! Мы жили с ней вместе на земле чероки. Там она и познакомилась с Миллером… Бедняжка… Она без ума от него. А быть от него без ума — для любой бабы страшное невезение. — Глаза ее сузились. — А где такой джентльмен, как вы, мог встретить Мэгги?

— В Оклахома-Сити. Я искал Миллера.

Женщина пожала плечами.

— Если кто-то и знает, где Миллер, то это Мэгги.

«Теперь Мэгги уже ничего не знает», — подумал Конкэннон.

— Интересно, — сказал он вслух, — знакомы ли вам такие имена, как Тюрк и Крой? Это друзья Миллера.

— Слушайте, ну и вопросы вы задаете! В таком городе, как Дип-Форк, это небезопасно. И потом, у меня очень чувствительное горло. Когда пересыхает — не могу говорить.

Конкэннон поспешно пододвинул ей свою чашку и попросил индейца принести еще выпивки. Женщина улыбнулась.

— Меня зовут Белла Плотт.

Конкэннон галантно поднес руку к краю шляпы:

— Маркус Конкэннон, мэм.

Рэй Аллард в свое время научил его говорить вежливо со всеми без исключения женщинами: кто знает, может быть, в будущем понадобится их помощь.

— Вы странный тип, Конкэннон, — заявила Белла Плотт. — Вы говорите как полицейский, но с виду не похожи. Не пойму, что вы за фрукт.

— Я детектив, работаю на железнодорожную компанию.

Она рассмеялась.

— Ну и ну! Так тут единственная дорога далеко — аж в Ред-Форк…

— Знаю, — вздохнул Конкэннон. — Поверьте мне на слово, Белла. Я вам не лгу. Мне действительно очень нужен Миллер.

— А Мэгги ничего не будет, если я скажу?

— Обещаю, Белла. Мэгги и так хлебнула сполна. Он сделал повару знак, чтобы тот принес еще два виски.

Белла залпом выпила очередную порцию и мечтательно покачалась на стуле. Затем посмотрела Конкэннону в глаза:

— А вы мне нравитесь! Поди знай, почему. Мужики — все сплошь дешевки. И Эйб Миллер в том числе. Вы говорили с Кэт? — Конкэннон вздрогнул: это имя он слышал впервые.

— Кто это — Кэт?

— Кэт Миллер. Жена Эйба. — Белла грустно покачала головой. — Она работала здесь, в «Фанданго». До рождения ребенка, разумеется. Теперь ей уже не до работы. — Она заметила изумленное лицо Конкэннона и спросила: — Что это с вами?

— Я сомневаюсь, что мы с вами говорим об одном и том же человеке.

Он вынул из кармана маленькую фотографию, которую забыл вернуть Боуну.

— Это тот Эйб Миллер, у которого в Дип-Форк есть жена?

Белла взглянула на фото и шмыгнула носом.

— Да, он. Большего мерзавца надо поискать… Конкэннон всмотрелся в фотографию, пытаясь понять, что же такого неотразимого находили в Миллере женщины, но в конце концов решил, что фотографу не удалось это зафиксировать имевшимся у него аппаратом.

— Скажите, а где живет эта миссис Миллер?

— В лачуге, за домом Отто Майера. Оттуда до ее окна можно доплюнуть при попутном ветре.

Конкэннон испытал неприятное ощущение в животе. Он положил на стол свою последнюю банкноту и встал.

— Большое спасибо за помощь, Белла.

— Не стоит благодарности, — ответила она, протягивая руку к его нетронутому виски.

Когда он переступал порог «Фанданго», Белла сунула пятидолларовую бумажку в корсаж, готовясь к сражению с поваром.

Однокомнатная хибарка Кэт Миллер стояла на каменистом склоне за мастерской Отто Майера. Сотни подобных домиков Конкэннон уже видел в горных городках, новых поселениях и повсюду, где собираются одинокие мужчины и отчаявшиеся женщины.

Конкэннон постучал, и ему открыла женщина в мешковатой розовой ночной рубашке. Она посмотрела на него усталым безучастным взглядом.

— Приходите позже, — сказала она. — Пацан у меня болеет.

Из глубины хибарки донесся крик младенца.

— Я по другому поводу, — сказал Конкэннон. — Позвольте поговорить с вами о вашем муже?

— Эйб? — Она испуганно прикрыла рот рукой. — С ним что-то стряслось? Несчастный случай?

— Нет. Я ищу его по делу. Если вам известно, где его можно…

Она покачала головой:

— Эйба нет. Он уехал. Я не знаю, где он.

— Надеюсь, он вскоре сообщит о себе.

При мысли о том, что муж может написать ей письмо, Кэт Миллер чуть не улыбнулась. Но малыш опять закричал, и она собралась закрывать дверь.

— Нет, я ничего не знаю. Эйб никогда не пишет писем.

— Может быть, у него есть друзья, — быстро проговорил Конкэннон, когда дверь уже почти закрылась. — Кто-нибудь, кто мог бы помочь мне?

— Нет, — сказала она с безграничной усталостью. — Нет у него друзей. Ни одного.

Дверь захлопнулась.

«Попытаться все же стоило», — подумал Конкэннон и вернулся в мастерскую Отто Майера, но нефтяника там уже не было.

Конкэннон внезапно ощутил странное неприятное чувство, которое рано или поздно познает каждый полицейский. Он почувствовал затылком холодное дыхание беды. «Мне бы сейчас хорошее ружье, — подумал он, — доброго коня и надежного напарника вроде Рэя Алларда».

Он стоял посреди мастерской Майера с пустой головой, отсутствующим взглядом, в полузабытьи, и пытался вспомнить, когда в последний раз спал в удобной кровати.

— Я уже не тот, что раньше, — услышал он собственный голос, обращавшийся к пустым стенам. — Эта работа для молодых. Мне лучше заняться чем-то другим…

Он подошел к баку с пенистой водой и обрызгал себе лицо, затем сел на бочонок рядом с остывающей печью и заставил себя думать о Майере. Но вскоре его мысли, точно по волшебству, вернулись в Оклахома-Сити. Он оказался наедине с Атеной Аллард и не видел ничего кроме ее серьезного и печального лица. На мгновение он будто вновь стал молодым, и ему начали приходить в голову мысли, достойные влюбленного школьника, мысли, которых он сам устыдился бы в другое время. Через минуту его окончательно одолел сон и он провалился в темноту и тишину.

Прошло несколько минут, или несколько часов: он не мог следить за временем. Наконец где-то далеко, как ему казалось, он услышал грубый раскатистый смех.

— Проснись, Конкэннон! У нас полно забот: пришло время свести счеты.

Конкэннон с трудом открыл глаза. Оказалось, что он лежит, почти что согнувшись пополам. Спина болела, во рту пересохло, голова была словно набита ватой. Чья-то рука схватила его за плечо и заставила подняться; перед ним возникло злобное лицо рыжеволосого Тюрка.

Конкэннон машинально потянулся к «тридцать восьмому», но кобура была пуста. «Кольта» за поясом тоже не оказалось.

Рядом с Тюрком стоял Крой. Он почесывался и был почти весел.

— Скоро стемнеет, — сказал он Отто Майеру. — Так что пока нам делать нечего. Будем сидеть здесь.

Тюрк поднял ружье, приставил холодный ствол ко лбу Конкэннона и улыбнулся.

— Мне неохота ждать. Я его убью.

— Погоди, — терпеливо сказал Крой. — Наступит ночь, мы его увезем отсюда — вот тогда и убьешь.

Отто Майер смотрел на всех троих, нахмурив брови, потом сказал:

— Мне не нравится, что вы держите его у меня в мастерской.

— Но это только до ночи, — сказал Крой. — Потом мы его заберем и распрощаемся с тобой.

Тюрк злобно сплюнул и сказал:

— Я за то, чтобы убить его прямо сейчас.

— Нет! — торопливо возразил Майер. — Не надо крови. Иначе сюда набежит целая орава полицейских. Хотите убивать — увозите.

— Он прав, — сказал Крой сообщнику. — У них в городке все тихо, спокойно. Если что — поднимется страшный шум, а нам это ни к чему.

Тюрк не двигался, держа палец на спусковом крючке, Конкэннон затаил дыхание, ему даже показалось, что сердце его перестало биться. Затем бандит очень медленно отвел ружье в сторону.

— Ладно. Мы подождем, Конкэннон. Подожди и ты.

— Веревки у вас есть? — спросил Крой у Майера. Они связали Конкэннона по рукам и ногам.

— Сунь ему тряпку в рот, чтоб не орал, — сказал Крой. — И запри двери. До нашего отъезда твоя мастерская закрыта, понял, Майер?

Тюрк с удовольствием запихнул Конкэннону в рот грязную тряпку и присел рядом, пытаясь прочесть страх в глазах пленника.

— Ну, что, детектив? Надо было слушать нас тогда, в Оклахома-Сити. Но такие, как ты, никогда не слушают…

— Оставь его в покое, — устало сказал Крой. — Потом повеселишься.

— Потом, потом, — проворчал Тюрк. — Всегда ты так…

В голове Конкэннона начала понемногу вырисовываться цепь прошедших событий. Сомкнув веки и отгородившись от искаженного лица Тюрка, от звуков и запахов, он попытался собрать воедино все элементы головоломки.

Теперь было ясно, что Тюрк и Крой прибыли в Дип-Форк раньше него. Значит, им была заранее известна цель его поездки… К тому же они знали, что он будет встречаться с Майером. Поэтому они разыскали Майера заблаговременно и подкупили его. Теперь следовало выяснить, откуда у них появились эти сведения и кто ввел их в курс дела.

Изучение этой задачи Конкэннон решил отложить на будущее. Открыв глаза, он увидел, что Тюрк стоит у окна и угрюмо смотрит на улицу. Крой стоял посреди мастерской; Отто Майер нервно расхаживал взад-вперед.

— Я никак не предполагал, что все так обернется, — сказал он Конкэннону. — Я не знал, что они собираются вас убить…

Крой посмотрел ему в глаза, но ничего не сказал.

— Они утверждали, что просто хотят поговорить с вами по делу, — смущенно продолжал Майер. — А мне нужны были деньги. Собственно говоря, в их словах не было ничего подозрительного…

— Помолчи, — равнодушно сказал Крой.

— Почему всем так вдруг понадобился этот Эйб Миллер? — плаксиво сказал Майер.

— Чем меньше будешь об этом знать, тем больше проживешь, — сказал Крой.

Лицо Майера приняло сокрушенное выражение. Он хотел что-то сказать, но передумал, пожал плечами и снова заходил по мастерской. Солнце должно было скрыться через какие-нибудь полчаса.

Тюрк отошел от окна и приблизился к Конкэннону.

— Теперь ждать осталось недолго, Конкэннон. Можешь начинать молиться.

На холмы серым туманом стала опускаться темнота.

— Выйди, посмотри на улицу, Майер, — сказал Крой. — Если там все тихо, готовь лошадей.

Нефтяник вышел через заднюю дверь и спустя несколько минут вернулся.

— Все спокойно. Только в «Фанданго» еще горит свет. Я привязал лошадей за углом.

Тюрк вынул из-за пояса нож и присел на корточки рядом с Конкэнноном.

— Помолился, детектив?

Он приставил нож к горлу Конкэннона. Тот отпрянул. Тюрк усмехнулся и перерезал веревки на его руках и ногах.

Крой помог Конкэннону встать.

— Теперь без глупостей. Веди себя примерно.

На улице их ждали три лошади. Преступники усадили Конкэннона в седло. Отто Майер стоял на пороге мастерской; лицо его блестело от пота. Конкэннон удивился, с чего это он вспотел в такой прохладный осенний вечер…

Тюрк вполголоса ругался, привязывая его руки к седлу. На лице Майера было какое-то странное выражение. Он вытер мокрый лоб рукавом и быстро подошел к Конкэннону.

— Я не думал, что все так получится, — сказал он. — Я не виноват, поверьте.

«Да что с ним такое? — спросил себя Конкэннон. — Через несколько минут я буду мертв, а он — вне опасности. Тюрк и Крой с ним уже расплатились. Отчего же он весь мокрый?»

Майер нервно посмотрел на преступников.

— Мне будет спокойнее, если вы кивнете головой в знак того, что простили меня, — сказал он Конкэннону.

— Слюнтяй, — презрительно хмыкнул Тюрк.

Нефтяник словно не услышал. Он не сводил с Конкэннона глаз, беспокойно ожидая, когда тот кивнет в знак отпущения грехов. «Что с ним творится?» — снова подумал Конкэннон и нехотя кивнул.

Майер облегченно вздохнул. Выждав момент, когда Тюрк и Крой садились на лошадей, он вытянул шею и тихо произнес скороговоркой:

— Поворот дороги на северной окраине…

Конкэннон посмотрел на него, ожидая продолжения. Но Майер поспешно вошел в мастерскую и закрыл дверь.

Тюрк и Крой расположились по обе стороны от Конкэннона.

— Вперед. И не вздумай шалить.

Они выехали со двора на изрытую ухабами дорогу.

Руки Конкэнона, привязанные к седлу, словно отнялись. В животе была тупая боль. Он изо всех сил старался понять, что хотел сказать ему нефтяник.

Над землей сгустились сумерки. Спустя три минуты после выезда из Дип-Форк они оказались на изгибе дороги. Впереди была небольшая роща. Конкэннон присмотрелся, но не заметил там ничего, кроме деревьев.

Когда они проезжали под кронами огромных платанов, Тюрк и Крой невольно приблизились к Конкэннону.

Теперь они были почти на середине поворота, о котором говорил Майер, но ничего не происходило. Это был самый обыкновенный поворот дороги, вдоль которой вился ручей. Становилось все темнее…

Боль в животе у Конкэннона усиливалась. Если что-то и должно произойти, решил он, то только здесь.

Он с величайшей осторожностью высвободил ноги из стремян. Затем резко распрямил ноги и пнул носками сапог лошадей Тюрка и Кроя, идущих справа и слева от него.

Животные дернулись и встали на дыбы. В ночной тишине вдруг загремели выстрелы; испуганные лошади сорвались с места.

Конкэннон пригнулся к холке своей лошади и попытался направить ее к роще. Вдруг чья-то сильная рука схватила ее под уздцы и ловко увела за изгородь из колючих кустов. Выстрелы слышались теперь чуть дальше, вверх по течению ручья.

— Молчите, — сказал чей-то спокойный серьезный голос. — Это конная полиция. Все в порядке.

Конкэннон попытался разглядеть темное лицо второго всадника. Это был индеец-фермер, который утром привел его в Дип-Форк. Индеец не спеша вытащил изо рта Конкэннона кляп и разрезал веревки, стягивавшие ему запястья. Конкэннон принялся растирать их. Ему казалось, что язык его непомерно распух и не помещается во рту.

— Сколько вас? — спросил он, как только смог говорить.

— Двое.

— Откуда вы взялись? Я думал, вы вернулись на ферму.

Индеец пожал плечами и на своем неуклюжем английском пояснил, что поехал не на ферму, а в индейский полицейский участок. Затем вернулся в Дип-Форк с двумя конными полицейскими. Пока что другие сведения Конкэннону не требовались.

Поодаль раздался еще один выстрел, потом наступило напряженное минутное затишье. Чего-чего, а вмешательства индейской полиции Тюрк и Крой никак не ожидали. Сейчас они, видимо, спешились и приготовились к схватке с полицейскими. И те, и другие, похоже, оценивали обстановку.

Несмотря на объяснения фермера, все это не укладывалось у Конкэннона в голове. Местные полицейские всегда тщательно избегали вмешательства в дела белых приезжих. Этот вопрос был в компетенции федеральных старшин.

— Поверьте, я очень признателен вам за то, что вы сделали, — сказал Конкэннон. — Вы спасли мне жизнь. Но как вам удалось уговорить индейских полицейских вмешаться?

— Я сказал, вы — индеец.

Конкэннон опешил. Солгать местному полицейскому было для индейца серьезным проступком.

— Человек, которого вы зовете Тюрк, говорил плохие слова моей жене, — сказал фермер.

— Но что вы будете делать, когда они поймут, что я не индеец и что они действовали вопреки законам штата?

До полиции штата фермеру, похоже, не было никакого дела. Но конная полиция индейцев могла доставить ему неприятности, и он начинал понимать, что ему лучше куда-нибудь исчезнуть к тому моменту, когда его хитрость раскроется. Он посмотрел на Конкэннона и снял с плеча длинноствольный карабин.

— Когда-нибудь отдайте это индейцу-полицейскому. Я брал у него.

Конкэннон был поражен: индейцы не очень-то охотно отдавали личное оружие, особенно белым. Он принял карабин и горсть патронов с такой благодарностью, словно они были золотыми.

— Я даже не знаю, как вас зовут.

— Брюс Мак-Фарланд, — ответил индеец. Конкэннон ошеломленно посмотрел на него, но удержался от улыбки. Когда вас зовут Маркус Конкэннон, вы прекрасно понимаете, что имя — не повод для шуток.

— Обязательно отдам. Большое спасибо, мистер Мак-Фарланд.

Индеец картинно вскинул руку на прощание, развернул лошадь и бесшумно скрылся в густом лесу.

Глава седьмая

Крой и Тюрк лежали за стволом упавшего дерева в нескольких шагах от воды. Тюрка одолевала дикая ярость. Никто из них еще не знал, что в действительности произошло; они помнили только, что Конкэннон пришпорил их лошадей и что животных окончательно всполошили выстрелы. Теперь у них не было лошадей и оставался один карабин на двоих: падая с лошади, Тюрк не успел высвободить оружие из чехла. К тому же он сильно ушиб колено, что никак не могло улучшить его настроение.

Ночной ветерок шелестел листьями платанов. Тюрк вглядывался в темноту, сжимая в руке «Кольт» 45-го калибра, который одолжил у Кроя.

— Как ты думаешь, сколько их было?

— Трудно сказать. Наверно, двое. Стреляли из двух ружей.

— Но кто это? Откуда они взялись? Крой пожал плечами.

— Похоже, старшины. Скоро узнаем.

— Как это?

— Если они вцепятся в нас зубами и не отпустят до самого конца, — сухо сказал Крой, — можешь быть уверен, что это старшины и их помощники.

Тюрк злобно заворчал.

— Как же им удалось нас перехватить? — сказал он чуть погодя.

— Майер. Кроме него никто ни о чем не знал. Глаза Тюрка сверкнули.

— В следующий раз, когда я повстречаю Майера — буду знать, что делать…

— Но может быть, это вовсе не старшины, — спокойно продолжал Крой. — Помнишь того индейца, на которого ты утром орал? Майер говорил, что Конкэннона привел в Дип-Форк какой-то индеец. Может, он затаил злобу и напустил на нас конную полицию…

Этого Тюрк не предполагал. Он угрюмо спросил:

— Ну, а где Конкэннон сейчас?

— Не беспокойся на этот счет. У него нет оружия. Рано или поздно мы его разыщем.

— Если нас раньше не разыщут эти двое, — сказал Тюрк.

Крой о чем-то сосредоточенно размышлял.

— Чем больше я об этом думаю, — сказал он, — тем больше убеждаюсь, что это были конные полицейские. Я ведь помню рожу того индейца. Он вполне мог со злости устроить такую штуку. Но ему придется плохо, когда краснокожие полисмены догадаются, что он их надул. Хотя, пока что это неважно…

— Ладно, что мы тут сидим без толку? Надо их найти и перестрелять.

Крой посмотрел на сообщника.

— Другого я от тебя и не ожидал, — сказал он недовольно. — Если уж придется их убить, то это мы всегда успеем. — Внезапно повысив голос, он крикнул в темноту: — Эй, вы там! Слушайте хорошенько, повторять не буду! Если вы индейцы или индейские охранники, у вас будут неприятности. Мы — белые. Мы вас не трогали, но вы устроили на нас засаду. — Выждав несколько секунд, он продолжал: — Если вы не хотите иметь дело с федеральными старшинами — убирайтесь отсюда и не лезьте в дела белых!

Ниже по течению ручья послышались негромкие голоса.

— Совещаются, — сказал Крой со вздохом облегчения. — Точно, это индейцы.

Прислушавшись, они поняли, что разговор идет на местном наречии. Лицо Тюрка медленно расплылось в улыбке.

— Ага, краснокожие…

Разговор прекратился; Тюрк и Крой услышали, как на берегу затрещали кусты: индейцы уходили. Вскоре с равнины донесся затихающий стук копыт.

— Не хотел бы я оказаться на месте того фермера, когда они его сцапают, — усмехнулся Тюрк. — И на месте Конкэннона, когда его сцапаем мы.

Конкэннон услышал, как индейские полисмены убираются восвояси. Теперь ему уже не приходилось рассчитывать на чудеса и на мстительных фермеров. Но зато у него был длинноствольный карабин и дюжина патронов, причем, Тюрк и Крой об этом не знали.

— Конкэннон, ты меня слышишь? — крикнул Крой. — Начинаем все сначала! Уладим это дело в своем тесном кругу!

Он казался спокойным и уверенным в себе. Конкэннон представил, как он почесывается, глядя мутными глазами в ночное небо.

— До сих пор тебе везло. Но везение не может длиться вечно. Похоже, пробил твой час, — добавил Крой.

Он пытался отвлечь Конкэннона, в то время как Тюрк занимал новую позицию.

Сжимая в руке карабин, Конкэннон стал пробираться сквозь кусты. Треск каждой сухой ветки казался ему пушечным выстрелом. Он часто останавливался и стоял неподвижно, вслушиваясь в темноту с пересохшим ртом и бьющимся сердцем.

Теперь Крой молчал. По долине гулял легкий ветерок, качавший ветви платанов. Конкэннон вытер лоб рукавом и двинулся вверх по ручью. Впереди, над противоположным берегом, показался сначала оранжевый серп, а затем и вся октябрьская луна. Конкэннон ужаснулся: она показалась ему необычайно яркой. От нее тут же заблестела вода и прояснилось небо.

Конкэннон лег в редкую траву и почувствовал себя словно голым. Тюрк и Крой просто не могли не заметить его сейчас.

Тут его охватил приступ храбрости: он вспомнил, что теперь приходится рассчитывать не на везение, а только на себя. Он вскочил на ноги, пробежал несколько метров и распластался на прибрежном песке.

Грохнуло ружье. Конкэннон быстро прицелился в то место, где увидел вспышку огня, выстрелил и тут же откатился в сторону, не зная, попал ли в цель, но отметив про себя, что из ружья больше не стреляют. Зато где-то в стороне трижды рявкнул револьвер. После небольшой паузы раздалось еще два револьверных выстрела.

Конкэннон удивился, что один из противников использует револьвер вместо ружья, затем понял, что ружья у того просто нет. Он быстро вынул из кармана патрон и сунул в ствол карабина. В ответ раздался звук заряжаемого «Кольта».

Но что же стало с тем, у кого было ружье? Мертв он или притворяется? Тюрк это или Крой?

Конкэннон залез в густую траву и замер. Человек с револьвером теперь спускался к воде. Видимо, это был Тюрк: его выдавали нервные, нетерпеливые движения.

На мгновение Конкэннону стало жаль Тюрка: револьвер против карабина… Силы были неравны.

Луна поднималась все выше, и Конкэннон завороженно смотрел на нее. Она, казалось, плыла над неподвижным ручьем и превращала его в сверкающую ленту.

Тюрк выстрелил снова; Конкэннон направил карабин в его сторону, нажал на спусковой крючок и увидел, как темная фигура рухнула навзничь в прибрежные заросли. Револьвер негромко ударился оземь.

Затем стало тихо.

Желтые листья платанов блестели в темноте, как золотые монеты. Некоторое время Конкэннон лежал неподвижно, прижавшись к земле, затем достал новый патрон и начал осторожно продвигаться вдоль берега.

Крой лежал на спине за белым стволом упавшего дерева, вытянув руки и словно умоляя всевышнего помочь постигшей его беде. Ему снесло пулей чуть ли не полголовы, и Конкэннон только по одежде смог узнать, которого из двоих он убил.

Конкэннон положил шляпу Кроя на то, что было раньше его лицом. Крой и при жизни-то не был таким уж симпатичным, а теперь — и подавно. Отвернувшись, Конкэннон сосредоточил свои мысли на Тюрке. Сделав несколько шагов вдоль берега, он остановился у того места, где тот упал.

— Ты здесь, Тюрк? — спросил он негромко. — Умер, что ли? Или ждешь, пока я подойду ближе?

Тюрк не ответил. Луна, словно напуганная взрывом насилия, продолжала свой путь по ночному небу. Обливаясь потом, Конкэннон пристально смотрел на черные кусты. Прошло довольно много времени, и вдруг преступник простонал:

— Конкэннон, помоги…

Конкэннон так сжал карабин, что задрожали мышцы предплечья. «Если есть у тебя хоть на грош здравого смысла, — холодно сказал он себе, — ты должен покончить с этим прямо сейчас. Один выстрел — и все».

— Конкэннон, ты убил меня.

Это прозвучало как последний вздох умирающего.

Конкэннон вскинул карабин и прицелился в кусты, но передумал, опустил оружие и шагнул вперед.

Тюрк лежал, опираясь на локоть и бешено сверкая глазами. Грудь его была в крови. Револьвер валялся в нескольких шагах, и он не мог до него дотянуться. Конкэннон быстро подошел и подобрал револьвер.

Тюрк тихо обругал его. Конкэннон встал на одно колено и осмотрел рану; что-либо делать было бесполезно. Только благодаря своей отчаянной злобе Тюрк еще продолжал жить.

— Дело поправимое, — спокойно сказал Конкэннон. — Я вернусь в Дип-Форк и поищу врача.

Рука, на которую опирался Тюрк, подогнулась, и он упал головой в траву. Конкэннон приподнял его голову, подложил под нее шляпу и сделал вид, что собирается оказывать помощь.

— Расскажи мне об ограблении, Тюрк. И о Эйбе Миллере. Это поможет тебе на суде.

— Ты поганый лжец, Конкэннон. Мне не выжить… Ты это прекрасно знаешь.

— Это еще неизвестно. Я видел немало лошадей, которые выздоровели, хотя ветеринар советовал их пристрелить.

Он разорвал рубаху преступника и обмотал его грудь длинной тряпичной лентой.

— Говори, кто за этим стоит? Кто организовал ограбление? Миллер?

Тюрк произнес грязные ругательства и закашлялся. На его губах появились красные пузырьки.

— Где Миллер? Деньги тебе пока что ни к чему. Но если ты все расскажешь, это тебе зачтется.

— Пошел ты к черту, Конкэннон.

— Но мне все же интересно, почему Крой, Миллер и ты остались здесь, хотя за вами охотилась половина всей полиции штата?

Собрав остатки сил, Тюрк злобно улыбнулся.

— Ах, тебе интересно?

— Да. Я могу оказать тебе услугу, Тюрк. Если ты поможешь вернуть эти деньги, железнодорожная компания будет на твоей стороне.

Тюрк снова выругался в ответ.

— Почему вы не убили меня тогда, в Оклахома-Сити?

Взгляд Тюрка начал угасать.

— Скажи хоть одно: вы угрожали вдове Рэя Алларда, а потом пытались подкупить ее и дали ей две тысячи долларов. Зачем?

Тюрк посмотрел на Конкэннона так, словно упивался одному ему известной тайной. Затем глаза его закрылись навсегда.

Конкэннон выбрался на дорогу и направился в Дип-Форк. И хотя городок был всего в десяти минутах ходьбы, дорога показалась ему ужасно длинной.

Когда он дошел до «Фанданго», то был уже совершенно обессилен. Одежда его превратилась в лохмотья, руки были в крови. Его появление в подпольном баре было встречено кратковременным изумленным молчанием. Он держал в руках карабин индейского фермера; за поясом у него торчал «Кольт» сорок пятого калибра, на лице были написаны усталость и гнев.

Картежники разом перестали играть и рассовали деньги по карманам. В эту минуту в баре слышалось только сопение повара-индейца.

Качая головой, к нему приблизилась Белла Плотт.

— А вы умеете делать сюрпризы, малыш…

— Мне нужен Отто Майер.

Не поворачивая головы, она крикнула:

— Отто, к тебе пришли!

Нефтяник выглянул из-за занавески в углу бара; его обнимала за плечи какая-то девица. Увидев Конкэннона, он сильно побледнел.

— Неужели никто не слышал выстрелов? — сказал Конкэннон, глядя на Майера. — А их было довольно много, и, причем, недалеко отсюда. Но никто, значит, ничего не слышал? И не видел двух незнакомцев, которые приехали сюда днем, чуть пораньше меня?

Отто Майер подошел к Конкэннону так, словно его тянули на веревке:

— Не поднимайте здесь шума, Конкэннон. Вы ведь знаете, что это за заведение…

— Знаю. Если никто так ничего и не вспомнит — завтра здесь будет толпа полицейских.

Игроки попрятали карты и направились к задней двери.

— Ладно, — вздохнул Конкэннон. — Пойдемте в мастерскую. Где ближайший полицейский участок? В Ред-Форк?

Отто Майер нехотя кивнул.

— Кажется, да.

— Отправьте туда кого-нибудь. Пусть они приедут. Белла Плотт в ужасе посмотрела на него.

— Да вы что! Бар, где торгуют виски, на индейской территории! Да они разнесут его в щепки!

— У вас есть целая ночь, чтобы избавиться от вашего виски. Завтра утром я должен поговорить со старшиной.

Конкэннон и нефтяник вышли из «Фанданго» и направились в мастерскую.

— Вы рискуете, — в беспокойстве сказал Майер. — До сих пор в этом баре ни разу не было облав.

— К черту бар! Меня интересует Эйб Миллер! Конкэннон уселся на бочонок рядом с печью и положил карабин на колени.

Майер зажег керосиновую лампу и проворчал:

— Лучше бы я вообще никогда не слыхал об этом Эйбе Миллере! Взрывник он, вот и все, что я знаю. И даже очень хороший. Но в последнее время он начал трусить. А когда это начинается у тех, кто работает с нитрашкой — им недолго остается жить…

«Он начал бояться своей работы», — сказала тогда Мэгги Слаттер… Эйба Миллера мучили кошмары; он хотел подзаработать денег и заняться чем-нибудь другим…

— Как давно вы знаете Миллера?

— Три или четыре года.

— Вы хорошо знали Тюрка и Кроя? Майер, казалось, не понял вопроса.

— Двух убийц, которые вам заплатили за меня? — добавил Конкэннон.

— Я никогда раньше их не видел, клянусь вам. — Он нервно почесал подбородок. — Послушайте, не рассказывайте об этом старшине, ладно?

— Обязательно расскажу, прямо с утра. Теперь скажите, как вы узнали, что там будут индейские полицейские?

Майер умоляюще посмотрел на него, затем обреченно пожал плечами:

— Пока эти двое держали вас в мастерской, прошли слухи, что в городе появились двое конных полицейских. Фермер по фамилии Мак-Фарланд обратился в участок с жалобой. Но вы же понимаете, что мы не можем пустить полицейских, пусть даже краснокожих, в такой городишко, как у нас. Так что я нашел этого фермера и заключил с ним сделку: если он не пустит конных охранников в Дип-Форк, я укажу, где лучше устроить засаду.

— Похоже, вы большой специалист по заключению сделок. Где сейчас эти полицейские?

— Ушли. Индейцы не любят вмешиваться в дела белых.

— Поэтому я и хочу повидаться завтра со старшиной. А теперь, — сказал Конкэннон, ощущая боль во всех мышцах, — я собираюсь поспать.

Он вскоре погрузился в неспокойный сон, лежа в мастерской Майера под палаточным брезентом. Во сне он видел Рэя и Атену Аллард; они смеялись, и он с удивлением отметил, что никогда не видел, чтобы Атена смеялась.

Проснулся он на рассвете. Отто Майер отодвинул засов на двери мастерской и подошел к нему в сопровождении высокорослого полицейского.

— Знакомьтесь: помощник старшины Гарри Вингэйт, — сказал он. — Из участка в Ред-Форк. — И удалился, оставив их наедине. Конкэннон рассказал полицейскому о схватке с преступниками и сообщил все, что ему было о них известно. Поскольку говорили они о вещах, привычных для обоих, беседа шла легко и спокойно. В конце разговора Конкэннон составил краткий отчет и подписал его.

— Вы, наверное, хотите осмотреть трупы?

Вингэйт кивнул:

— После этого вы можете быть свободны. Если будет нужно, мы свяжемся с вами через управление железной дороги.

— У меня к вам просьба, — сказал Конкэннон. — Не трогайте этих индейских полисменов и фермера. Они спасли мне жизнь. Правда, вчера вечером это не входило в их задачу, но все же спасли.

Полицейский улыбнулся и пожал плечами.

— Индейцы не слишком перегружают нас работой. Зато я тут присматривался к бару под названием «Фанданго». Что это за заведение?

— Притон, типичный для таких мест. Хозяйку зовут Белла Плотт. Вероятно, она уже успела спрятать все виски.

Вингэйт холодно улыбнулся.

— Что ж, идемте взглянем на двух ваших друзей.

При дневном свете Тюрк и Крой казались еще мертвее, чем при луне. Полицейский приподнял шляпу Кроя и хмыкнул от отвращения. Затем с профессиональной добросовестностью обыскал трупы и записал все найденные вещи: карманные ножи, табак, дешевые никелированные часы и меньше десяти долларов на двоих.

— Вы уверены, что эти люди участвовали в ограблении поезда?

Конкэннон вздохнул:

— Предполагаю. Но, возможно, я и ошибаюсь.

— Ясно.

Они постояли с минуту, вдыхая холодный осенний воздух и стараясь не смотреть на трупы. У Вингэйта было еще много работы; ему предстояло составить отчеты, начать расследование и организовать похороны. Смерть всегда доставляла полиции много хлопот.

— Вам нравится работа на железной дороге? — спросил наконец помощник старшины.

— В общем, да. Правда, мой шеф не очень-то уживчивый человек. Но вам, думаю, это знакомо.

Оба улыбнулись.

— Признаться, и мне иногда хочется уйти.

— Если я смогу быть вам полезен, дайте знать.

Они беседовали, словно двое друзей, встретившиеся на улице или в баре.

— Как вы доберетесь до Оклахома-Сити? — спросил Вингэйт.

— Найму лошадь. Если здесь, конечно, доверяют железнодорожной компании.

— Ей везде доверяют.

— Я хочу попросить вас кое о чем еще, — сказал Конкэннон, когда они вышли на дорогу. — Мне интересно, удивится ли кто-нибудь, когда я появлюсь в Оклахома-Сити живым.

Вингэйт понимающе кивнул.

— При всем желании я не смогу отправить свой отчет в Оклахома-Сити раньше чем через неделю.

Глава восьмая

Когда Конкэннон вошел в холл «Вояджер-отеля», дежурный встретил его словами:

— Мистер Конкэннон, вас спрашивал сержант Боун.

— Сержант Боун подождет. Что-нибудь еще?

Несмотря на хорошее воспитание и профессиональную выучку, дежурный невольно задержал удивленный взгляд на изорванной одежде Конкэннона и его многодневной щетине.

— Да, — сказал он, потянувшись к шкафу для писем. — Вам послание.

Это была телеграмма из Чикаго от Джона Эверса. «Члены совета требуют выводов по ограблению. Ждем результатов немедленно».

Тем самым Эверс давал понять, что Конкэннону грозит увольнение.

— Прикажите принести побольше горячей воды, — сказал Конкэннон. — Мне нужно помыться.

Он докрасна растирался мочалкой, но ощущение чистоты все не приходило. В памяти его возникали горящие ненавистью глаза Тюрка и изуродованное лицо Кроя. И после всего этого он по-прежнему ничего не знал о Миллере кроме того, что тот любил поволочиться за девчонками, был женат и имел ребенка. Он спросил себя, знала ли об этом Мэгги Слаттер.

Пат Дункан, хозяин «Файн и Денди», встретил Конкэннона с явной враждебностью, но не удивился, увидев его целым и невредимым.

— Миссис Аллард нет, — сказал он, не дожидаясь вопроса.

— А где она?

Повар опустил глаза.

— Она… на кладбище.

…Рядом со свежевырытой могилой стоял катафалк с двумя черными лошадьми; вдоль белой ограды кладбища выстроились в ряд многочисленные экипажи. У могилы собралось человек тридцать; двое работников похоронной службы снимали с катафалка гроб.

— Важную персону хоронят? — спросил Конкэннон у одного из собравшихся.

— Еще бы! Лучшую девочку из «Ночной магии». Убили ножом во время драки; кое-кто из бывших клиентов пришел проводить ее в последний путь.

Худой священник в черном рединготе начал читать надгробную молитву. Присутствующие, главным образом мужчины, не проявляли к церемонии особого интереса. Они в ожидании стояли у готовой могилы, курили и задумчиво смотрели вдаль. Многие из них, вероятно, были пьяны, когда получили известие о похоронах, и теперь, казалось, сожалели, что пришли.

По другую сторону катафалка стоял человек, которого Конкэннон уже где-то видел, и беседовал с двумя могильщиками. Конкэннон вспомнил: это был Лоусон, хозяин похоронного бюро. Вот один из могильщиков отпустил какую-то шуточку, и Лоусон украдкой захихикал. Конкэннон прошел сквозь толпу и оказался рядом с ним.

— Мистер Лоусон, я ищу одну могилу и никак не найду. Не могли бы вы мне помочь?

Тот быстро обрел прежнюю серьезность.

— А, мистер Конкэннон, если не ошибаюсь? Ведь это вы приходили тогда с сержантом Боуном! Так чью же могилу вы разыскиваете?

— Могилу Рэя Алларда, железнодорожного детектива, который погиб во время нападения на поезд.

Лоусон на секунду задумался, затем лицо его прояснилось.

— Ага, помню. Последний сектор, вон за тем большим дубом. — Он вздохнул и изобразил на лице подобающую случаю печаль. — Аллард… Грустные были похороны. Теперь припоминаю. Грустные во всех отношениях…

— Что вы имеете в виду? Что они были печальнее всех остальных?

— По крайней мере, с моей точки зрения. Лучше меня никто в этих местах не устраивает похорон. Это вам все скажут. Все было очень прилично. За такую низкую плату, да еще с закрытым гробом… Получилось вполне, вполне прилично. Но я остался недоволен, хоть и сделал все, что мог…

Он грустно покачал головой, вспоминая эти похороны, которые не принесли ему никакого дохода.

— Большое спасибо за помощь, — сухо сказал Конкэннон.

Атену он увидел на песчаной дорожке за большим дубом. Перед ней на надгробной плите лежал скромный букет желтых осенних хризантем.

Конкэннон остановился, закурил сигарету и стал ждать. Теперь, придя сюда, он не очень отчетливо представлял свою цель. Атена ничего не могла сказать ему о Тюрке, Крое или Эйбе Миллере. И ничего нового — о Рэе. Он пришел только потому, что хотел ее увидеть.

Но он предпочел бы встретиться с ней в другом месте. Пусть даже в кафе или в той кондитерской. Где угодно, только не на кладбище. Но он не ушел. Он продолжал молча курить, наблюдая за ней. А она не знала или не хотела замечать, что за ней следят, и стояла у могилы бледная, красивая, неприступная, одна в целом мире…

Церемония погребения проститутки подходила к концу. Могильщики засыпали яму красной глиной; присутствовавшие уже рассаживались по своим экипажам. Спустя минуту все разошлись, и на месте остались только добросовестные мистер Лоусон и двое его подручных.

Атена наконец отошла от могилы и направилась к воротам. Ее бледность напугала Конкэннона, и он шагнул вперед.

— Вы хорошо себя чувствуете, миссис Аллард? — спросил он.

Она посмотрела сквозь него, словно не узнавая, затем с видимым усилием вспомнила, кто стоит перед ней.

— Мистер Конкэннон, — сказала она наконец. — Да, я в порядке. Спасибо.

«Как это нелепо, — подумал Конкэннон. — Я даже не решаюсь назвать ее по имени, а ей плевать, жив я или мертв».

— За оградой меня ждет фиакр, — сказал он. — Разрешите отвезти вас в город?

Она равнодушно кивнула:

— Хорошо.

Они молча пошли мимо могил. «Довольно большое кладбище для такого молодого городка», — подумал Конкэннон. Ему хотелось поговорить с ней о Рэе, о Дип-Форк, о двух бандитах, которых он убил. Но он не нашел нужных слов и лишь сказал:

— Осторожнее, здесь камни…

Он помог ей сесть в экипаж и уселся рядом:

— Вы в кафе?

Она покачала головой.

— Нет. К миссис Робертсон, пожалуйста.

Она даже не спросила, зачем он пришел на кладбище и что делал после их последней встречи.

— Могу я вас кое о чем попросить, мистер Конкэннон? — сказала она после длительного молчания.

— Да, мэм. О чем же?

— Мне уже не стоит оставаться здесь и спасать честное имя Рэя. Неважно, что о нем думают другие. Мне достаточно собственного мнения. Я прошу вас прекратить расследование.

Конкэннон посмотрел на нее.

— Позвольте спросить, почему?

— Я просто хочу обо всем забыть. Уехать и забыть…

— Уехать?

Она кивнула.

— В Канзас, к родителям.

Конкэннон испытал неприятное чувство, словно они говорят на разных языках. Никто из них не воспринимал ни единого слова собеседника.

— Но объясните, почему вы передумали? Три дня назад, перед моим отъездом в Дип-Форк, вы считали, что в мире нет ничего важнее, чем сохранить репутацию мужа.

— Я помню. Но я ошибалась. Мистер Конкэннон, неужели вы не можете понять: я хочу только одного — забыть!

Кучер повернул с Седьмой улицы на Бродвей.

— Боюсь, что железнодорожное расследование — более сложная вещь, чем вам может показаться, — медленно сказал Конкэннон. — Если я брошу это дело, им займется кто-нибудь другой. И я не смогу этому воспрепятствовать.

Лицо ее сохранило прежнее бесстрастное выражение.

— Конечно, вы правы, — сказала она, помолчав. — С моей стороны было глупо просить вас об этом.

— Вовсе нет. Я понимаю ваши чувства. И постараюсь, чтобы расследование шло как можно более корректно.

Она кивнула, думая уже о чем-то другом.

— Когда вы собираетесь ехать в Канзас? — спросил Конкэннон.

— Еще не знаю… Но скоро.

Кучер остановил лошадей у пансиона миссис Робертсон. Атена повернулась к Конкэннону и впервые за всю встречу посмотрела ему в глаза.

— Боюсь, что я доставила вам слишком много неприятностей, мистер Конкэннон…

— Нет, что вы!

— Извините меня, — сказала она, улыбнулась ему одними губами и ушла.

Кучер посмотрел на Конкэннона.

— Куда прикажете?

— В бар «День и ночь», на Банко-Эллей.

Ему вовсе не хотелось находиться в обществе Лили Ольсен, но пора было отчитываться перед сержантом Боуном.

Устроившись у бара, Лили кормила Сатану сардинами из фарфорового блюдца. Она посмотрела на Конкэннона с полным безразличием, словно он был самым обыкновенным клиентом.

— Тебя ищет Боун, — сказала она. — Просил, чтобы ты его подождал.

— Откуда он узнал, что я вернулся? Лили пожала плечами.

— Я не расспрашиваю Боуна о его делах, а он меня — о моих, — сказала она. — Но знаешь, он чем-то взбешен. По крайней мере, он злее, чем обычно. У тебя что, неприятности с полицией?

— Вроде бы нет.

Она взяла со стойки бутылку «Теннесси» и налила ему стакан. Конкэннон залпом выпил. Алкоголь согрел его желудок, и он с нежностью посмотрел на бутылку, прекрасно зная, что не найдет на ее дне решения своих проблем. Потом налил себе еще.

Лили озабоченно посмотрела на него. Она была незлопамятна и не могла подолгу сердиться.

— У тебя все в порядке, Конкэннон?

— Я устал и неважно себя чувствую, но вообще-то все в порядке.

— Мне незачем повторять, что я тебя предупреждала. И тем не менее…

Конкэннон улыбнулся.

— Помню, помню. Отличное виски. Выпьешь со мной?

— Нет, спасибо. Мне нужно следить за кабаком. — Она беспомощно пожала плечами. — Можешь забрать бутылку наверх. А мне некогда.

— Ты просто прелесть, Лили, — искренне сказал Конкэннон.

— Если придет Боун, сказать ему, где ты?

— Скажи, скажи.

Он уже чувствовал небольшое головокружение. День выдался не из легких, и он опять забыл поесть.

Конкэннон поднялся наверх, налил себе виски из бутылки и удобно устроился в кресле. Он сделал несколько глотков и почувствовал, как алкоголь горячими волнами начал разливаться по его телу.

Вдруг дверь резко распахнулась, и на пороге возник Боун. В этом женском интерьере, среди украшений и кружевных занавесок, сержант казался вдвое крупнее обычного.

— Я оставил вам в отеле записку, где просил встретиться со мной тотчас же после приезда, — проворчал он.

— Я ее читал, но был занят другими делами. Присаживайтесь, Боун, отдохните.

Одутловатое лицо сержанта покраснело и блестело от пота. Он вошел в комнату, хлопнув дверью, и посмотрел вокруг.

— Типичная комната потаскухи, — сказал он, ухмыляясь. — Я смотрю, вы здесь как дома, Конкэннон.

Детектив промолчал, справляясь с подступившей злостью.

— Боун, последние несколько дней были для меня весьма утомительными, — сказал он наконец. — Я сильно раздражен. И не собираюсь выслушивать оскорбительные заявления в адрес моих друзей. Если вы по делу — говорите. Если нет — до свидания.

Боун словно получил пинок под зад. Глаза его вылезли из орбит.

— Вы пьяны, Конкэннон?

— Пока нет.

— Прекрасно, — сказал полицейский, садясь на один из резных стульев, — Расскажите о Дип-Форк. Вы виделись с Майером?

— Да.

— И что же? — Сержант нетерпеливо скрипнул зубами. — Он сказал вам, где Эйб Миллер?

— О Миллере он знал не больше, чем я. Ну, сказал, правда, что он женат и что у него ребенок. Вы это знали?

Боун помедлил, затем ответил:

— Нет. Что еще?

— Я убил двух человек.

Наступила такая напряженная тишина, что Сатана приподнялся на диване и посмотрел на Конкэннона, затем на Боуна.

— Мне кажется, — сказал Боун неожиданно тихо, — что вам следует начать с самого начала.

— Их звали Тюрк и Крой. Это вам о чем-нибудь говорит?

Боун покачал головой.

— Скоро вы получите рапорт помощника старшины, который занимается этим делом, и узнаете обо всем официальным путем.

Конкэннон рассказал о своих приключениях, начиная с засады на холмах и заканчивая перестрелкой у ручья.

Сержант смотрел поверх головы Конкэннона, погруженный в свои мысли.

— Как по-вашему, эти двое знали об ограблении? — спросил он, дослушав до конца.

— Мне кажется, они были членами банды.

Конкэннон рассказал, как Тюрк и Крой подстерегли Атену у пансиона, и от этого воспоминания у него опять похолодела спина.

Услыхав о двух тысячах долларов, которые бандиты дали Атене Аллард, Боун напрягся.

— Почему вы не сказали мне об этом раньше?

— Я хотел, чтобы они чувствовали себя в безопасности. Чтобы думали, что миссис Аллард приняла деньги и отступилась.

— Но это — сокрытие улики, Конкэннон! — Голос Боуна стал свистящим от гнева. — Я могу за это посадить вас за решетку!

Конкэннон поднял бутылку и припал к горлышку. Боун едва смог удержать себя в руках и лишь посмотрел на него испепеляющим взглядом.

Затем Конкэннон дорассказал всю историю до настоящего момента.

— Итак, миссис Аллард хочет, чтобы вы прекратили расследование, — сказал, подумав, Боун. — Возможно, она права. Вы над этим размышляли?

Конкэннон посмотрел на него.

— Что вы имеете в виду?

Боун по-волчьи оскалил зубы.

— Сколько времени вы уже занимаетесь этим делом? Неделю? А результат? Погибли два человека, вам намяли бока, а потом устроили на вас засаду. О Миллере вы ничего не узнали. Может быть, пора передать дело кому-нибудь другому?

— С удовольствием, если об этом распорядится Джон Эверс.

Боун задумался.

— Я вот размышляю о тех двоих, которых вы убили. Денег у них при себе не оказалось. Отчего же вы так уверены, что они участвовали в ограблении?

— Но ведь были же у них две тысячи долларов на подкуп миссис Аллард!

Снизу послышались крики и треск мебели.

Видимо, возникла потасовка. Шум постепенно становился все громче: похоже, дрались уже у игорных столов. Издали донеслись свистки полицейских. Боун и Конкэннон почти не обратили на все это внимания. Они смотрели друг на друга.

— Интересно, — спокойно говорил Конкэннон, пока внизу ломали столы, — сколько может зарабатывать сержант полиции в Оклахома-Сити?

Полицейский мгновенно понял намек.

— Едва хватает на жизнь, — сказал он сухо. — Если сержант честный…

На улице раздался револьверный выстрел, вслед за ним — крик, снова выстрел, еще один… Конкэннон вдруг вспомнил, как Боун ходил с ним в конюшню перед его поездкой в Дип-Форк. Он даже выбрал ему лошадь. Кто-то указал Тюрку и Крою маршрут, который ему предстояло проделать в тот день. Может быть, сержанту Марвину Боуну надоело жить на мизерное жалованье полисмена и он решил подзаработать на стороне?

Конкэннон посмотрел на сержанта, думая: «Не состоишь ли ты в банде, Боун? Ты, Миллер, Тюрк, Крой… Но где тогда деньги? И где Миллер?»

Со стороны мэрии к бару бежала группа полицейских. Послышалась возня и крики: это нарушителей порядка уводили в «Тополиную рощу», как местные шутники называли недавно построенную за мэрией тюрьму. Сержант Боун не обратил на шум никакого внимания. Он откинулся на спинку стула и скрестил огромные ручищи на груди.

— Я вижу, Конкэннон, что у вас появились какие-то соображения. Ну-ка, ну-ка?

Конкэннон улыбнулся.

— Я тут размышляю о совпадениях, Боун. Меня чуть не убили из-за вашего совета. Который, кстати, оказался не очень-то дельным. Вы посоветовали мне взять в конюшне серого мерина. Зачем? Чтобы убедиться, что бандиты не обознаются? Вот так мне все представляется. — Он наклонил бутылку, посмотрел на нее, но пить не стал. — Это между нами, Боун. Никто ведь нас не слышит. Ну, что, так все было или нет? Это вы поручили Тюрку и Крою убить меня?

Боун и глазом не моргнул.

— А зачем мне это было нужно?

— Вы решили, что я опасен. Не знаю, почему. Мне не удалось сделать ничего из того, что я задумал.

— Такие слухи распускать опасно, Конкэннон.

— Я и не распускаю. Мы ведь здесь одни. Вам никогда не приходило в голову, что не только полицейским сержантам иногда надоедает их работа? Думаете, жизнь железнодорожного детектива намного приятнее?

Боун засмеялся.

— Вы меня удивляете, Конкэннон. Вы что, хотите меня загнать в угол и забрать часть добычи?

— Почему бы и нет? Тюрк и Крой выбыли из игры, делиться с ними не нужно. К тому же это самый простой способ избавиться от меня. А вы этого очень хотите, судя по покушению.

Боун весело посмотрел на него.

— Понятно. Вы получаете свой кусок пирога, собираете вещички и уезжаете. Сколько вы хотели бы получить?

Конкэннон пожал плечами.

— По справедливости. Десять тысяч.

— А где гарантии, что вы сдержите обещание?

— Я могу написать вам расписку на десять тысяч долларов. Это позволит держать меня в руках.

Боун некоторое время сидел с отсутствующим видом. Затем наклонился вперед и протянул руку. Конкэннон удивленно отдал ему бутылку.

— Классное виски, — сказал сержант со вздохом, оторвавшись от горлышка. — Внизу такого ни за что не купишь. Все начнут показывать на меня пальцами и говорить: «Смотри-ка, Марвин Боун заодно с проститутками и игроками». Но я поклялся никогда не продаваться проституткам и игрокам…

Он посмотрел на Конкэннона, откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— Хотя у каждого своя цена. Как вы сказали, мы здесь одни, никто нас не слышит. У меня тоже была своя цена. Будет и у вас. Только, по-моему, речь пойдет не о деньгах…

Конкэннон почувствовал, как по спине побежали мурашки. Либо Боун пытался запугать его, либо был настолько уверен в себе, что мог говорить правду…

— Да, — продолжал сержант задумчиво. — Мы купим вас не за деньги… а при помощи женщины. А именно — вдовы вашего старого дружка Рэя Алларда. Жаль, — вздохнул он, — лучше бы вы продавались за деньги.

— В таком случае вам, возможно, придется скорее убить меня.

— Может быть, вас, а, может быть, Атену Аллард.

Сержант улыбнулся, как всегда хищно оскалив зубы.

— Если вы, конечно, не предпочтете прекратить поиски.

Конкэннон похолодел. В этом разговоре было что-то нереальное. Ему казалось, что он вот-вот проснется от кошмарного сна. Но Марвин Боун был вполне реальным. Это был все тот же здоровенный, тщеславный, хитрый и решительный полицейский, образцовый с виду, а на самом деле наемный бандит, вполне способный воспользоваться убийством как орудием нажима.

Боун резко встал, отдал Конкэннону бутылку виски и покачал головой.

— Похоже, я был прав, — сказал он, обращаясь словно к самому себе. — Я всегда говорил ему, что пугать вас бесполезно. И что рано или поздно вас придется убрать.

— Кому? — спросил Конкэннон.

Боун не услышал или не захотел услышать.

— Я ухожу, Конкэннон. Берегитесь.

Конкэннон услышал, как его будущий убийца спускается по лестнице, но ничего не мог поделать. О том, чтобы просить защиты у полиции, не могло быть и речи. В мэрии над ним стали бы смеяться. Кто поверит, что Марвин Боун — воплощение честности и мужества — берет взятки, грабит поезда, устраивает убийства?

Конкэннон так и сидел с бутылкой в руке, когда вошла Лили.

— Что ты сказал Боуну? Он вышел какой-то чудной…

— У сержанта Боуна сейчас много забот.

Она внимательно посмотрела на него.

— Слушай, ты тоже вроде бы не в себе.

— Мне нужно подышать воздухом. Хотя бы даже тем воздухом, который имеется на Банко-Эллей, — сказал он, протягивая ей бутылку. — Возьми-ка, я скоро приду.

На углу Бродвея и Гранд-Авеню все тот же оркестр Армии Спасения играл «Бросьте спасательный круг». Конкэннон бросил в кружку двадцатипятицентовик, затем, подумав, прибавил еще полдоллара.

— Благослови вас Господь, — сказала барабанщица. — Вы хороший, богобоязненный христианин…

Конкэннон улыбнулся. Не то чтобы уж он был таким хорошим христианином, но спасательный круг мог ему вскоре понадобиться…

Он поискал Боуна в толпе, окружавшей оркестр. Сержанта не оказалось ни здесь, ни на Банко-Эллей, ни на Бэттл-Роуд, ни на Хоп-бульваре. Но он не исчез бесследно, он где-то был, и в заднем кармане его брюк лежал «Кольт» сорок пятого калибра, а в стволе «Кольта» была пуля с надписью «Маркус Конкэннон».

Конкэннон спустился по Бэттл-роуд и наткнулся на какого-то человека с залитым кровью лицом, лежавшего у входа в один из притонов. В этом квартале подобное зрелище давно перестало привлекать любопытных.

Однако в этом окровавленном лице было что-то особое… Впрочем, лица как будто не было вовсе.

В голове у Конкэннона словно приоткрылась какая-то дверца и сверкнул луч света. До этого смутная мысль предстала во всей своей ясности. Когда он говорил с хозяином похоронного бюро, тот вспомнил, что Рэя Алларда хоронили в закрытом гробу. Почему друзьям Рэя не позволили пройти у открытого гроба, как требовала традиция?

Вдруг ему вспомнилось изуродованное лицо мертвого Кроя. Внутри у него что-то оборвалось. Он нашел решение задачи. Или, по крайней мере, знал, где его искать.

Он вышел на дорогу и остановил фиакр, поворачивающий на Бродвей.

— На Харви-стрит есть похоронное бюро, — сказал он кучеру. — Хозяина зовут…

За спиной его внезапно вырос Боун. На губах его была все та же недобрая улыбка, но лицо казалось необычно бледным.

— Кого собрались хоронить, Конкэннон?

Конкэннон не ответил. Небрежным движением руки Боун отпустил фиакр. Мимо них по Бэттл-роуд дефилировали шумные вереницы людей, но Конкэннону казалось, что его окружает звенящая тишина. Некоторое время Боун пристально смотрел на него.

— Вы догадались, верно? — сказал он наконец.

Хитрить было бесполезно. Хозяин похоронного бюро теперь был тоже ни к чему. Конкэннон кивнул:

— Кажется, да.

Полицейский расправил широченные плечи и, казалось, вздохнул.

— Я заметил это еще в «Дни и ночи». Вы тогда были уже близки к правде. Что ж, можем пойти прямо сейчас…

— Куда?

— А разве вы не хотите его видеть? Конкэннон удивился:

— Он что, в Оклахома-Сити?

— В шести кварталах отсюда.

Полицейский подтолкнул Конкэннона плечом, направляя его в толпу. На Гранд-Авеню они свернули на запад и пошли по темной безлюдной улочке.

— С таким везением вам бы в карты играть, — спокойно сказал Боун.

Как раз в эту минуту Конкэннон не считал себя таким уж везучим.

— Почему это? — глуповато спросил он.

— С самого приезда вы шли по краю пропасти. — Боун восхищенно покачал головой, глядя на него. — Если б была на то моя воля, я бы давно уже вас застрелил. А когда вы смогли уйти от Тюрка и Кроя — это была уже настоящая улыбка фортуны!

— Теперь она, кажись, перестала улыбаться, — мрачно заметил Конкэннон.

Когда они добрались до угла Харви-стрит, в руке Боуна заблестел «Кольт».

— Ей-богу, не пойму, зачем вам эта штука, — сказал сержант, сунул руку в карман Конкэннона и вытащил его «тридцать восьмой».

Они молча шли по темной улице. Конкэннон мог только гадать, что его ожидает. Вопросы, занимавшие его до сих пор, утратили всякую важность.

— Вы меня разочаровываете, Боун, — сказал он наконец, чтобы нарушить гнетущее молчание.

Боун посмотрел на него и улыбнулся.

— Я оставался честным целых четыре года. Другие подрабатывали на сутенерах, проститутках и игроках. Но Марвин Боун — никогда. Ни одного цента. — Он засмеялся. — В участке меня терпеть не могли…

— И когда же вы перестали быть честным?

— Когда ставка сделалась достаточно большой. — Он самодовольно вздохнул. — Я умел ждать. И знал, что час мой придет. Вот он и пришел. Сто тысяч долларов! От этого у любого может закружиться голова!

— Сколько человек разделит их между собой?

— Только двое. Он и я. Собственно говоря, вы оказали нам услугу, убив Тюрка и Кроя.

Конкэннону вдруг стало жаль этих двоих. Они затратили столько труда, уже будучи вычеркнутыми из списка…

Они достигли бедных кварталов Харви-стрит. Боун локтем подтолкнул Конкэннона к тропинке, ведущей на пустырь; там, недалеко от дороги, стоял какой-то невзрачный домишко.

— Жилище не из шикарных, верно? — произнес сержант. — Как раз по карману честному полицейскому. — Он подошел к двери и постучал. — Это я, Боун! Я привел Конкэннона.

Наступило напряженное молчание. Конкэннон словно слышал, как по ту сторону двери работает человеческий мозг. Затем раздался тихий невыразительный голос:

— Входите.

Боун повернул ключ в замке и открыл дверь. Когда они вошли, он тут же запер дверь на засов. Внутри было темно, как в подземелье, и слышалось чье-то тяжелое свистящее дыхание. Конкэннон почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове.

Наконец Боун чиркнул спинкой и зажег фонарь, висевший над дверью. У противоположной стены на старой походной кровати лежал человек. В руках он держал «Кольт» сорок пятого калибра. Ствол был направлен на Конкэннона и едва заметно дрожал.

— Ты его обезоружил? — спросил он у Боуна.

Тот, улыбаясь, показал в ответ «тридцать восьмой». Человек удовлетворенно кивнул и опустил оружие.

— Ты почти не изменился, Маркус, — сказал он с легкой задумчивой улыбкой.

— А ты изменился, Рэй, — ответил Конкэннон.

Глава девятая

Когда-то Рэй Аллард был человеком недюжинной силы; глаза его сияли неизменным весельем, руки и ноги были будто на стальных пружинах. Сейчас он лежал без сил; бледная пересохшая кожа была словно приклеена к черепу, в глазах тускло горел огонек лихорадки.

Боун скрестил руки на груди и прислонился спиной к двери, с интересом наблюдая за встречей двух старых друзей.

— Он сам обо всем догадался, — сказал он Алларду. — Я застал его в тот момент, когда он собирался ехать к Лоусону.

Аллард кивнул и скривил губы в невеселой улыбке.

— Я не сомневался, что ты поймешь, — сказал он Конкэннону. — Что тебя навело на верный путь? Похоронное бюро?

Конкэннон ответил:

— Гробовщик сказал, что церемония проходила с закрытым гробом. А это делается только в тех случаях, когда покойника нельзя показывать людям. — Он отыскал в кармане сигару, отгрыз ее кончик и закурил. — Так кто же был в ящике, Рэй? Миллер, специалист по нитроглицерину?

Аллард качнул головой, не сводя с Конкэннона болезненного взгляда.

— Да. Эйб Миллер. Он был моего роста. И волосы у нас были одного цвета. Карабин, как ты знаешь, не слишком аккуратный инструмент. А если стрелять в упор — тем более. Миллер получил заряд картечи в лицо. Поэтому гроб и не открывали. — Он мечтательно улыбнулся. — Церемония, в общем-то, получилась что надо. Цветы на могиле, важные персоны: Джон Эверс, мэр города и другие. Честно говоря, Маркус, я немного обиделся, что ты не пришел.

— Я был занят, — сухо сказал Конкэннон. — Значит, никому так и не пришло в голову усомниться в личности убитого?

— Какие могли быть сомнения? На Миллере была моя одежда, а в карманах — мои вещи. Кто мог подумать, что это не Рэй Аллард, а другой человек?

— Может быть, твоя жена?

Лицо Алларда не изменилось. Он устало пожал плечами:

— Нет. Атена ничего не заподозрила. Поскольку никто не сомневался, что это я, ее даже не попросили опознать труп. Хотя нет, кое-кто все же понял, что в гробу лежал не Рэй Аллард…

— Я, пожалуй, знаю, кто это понял, — сказал Конкэннон. — Сержант Марвин Боун.

Боун хмыкнул, стоя у двери в той же позе. Не обращая на него внимания, Конкэннон продолжал:

— Разве Боун не участвовал в ограблении?

— Сначала он вообще ни о чем не знал. Но он бравый полицейский, наш сержант Боун! Он почуял что-то неладное, опросил работников поезда, потом поговорил с Атеной, потом — с хозяином похоронного бюро. Тогда я понял, что он меня вот-вот раскроет. Это было неизбежно.

— Тогда ты предложил ему часть добычи.

Аллард хотел улыбнуться, но побледнел от внезапного приступа боли.

— Чертов почтальон! — тихо пробормотал Рэй. — Он успел вытащить из мешка с письмами револьвер и попал мне в живот еще до того, как Миллер вскрыл сейф. Тюрк через секунду убил его на месте.

— А после того, как сейф открыли, ты застрелил Миллера и надел на него свою одежду.

Аллард развел руками:

— Ему не повезло, что он был похож на меня. Согласись, все было задумано неплохо. Мы скрылись с сотней тысяч долларов. И никто не стал меня искать: все считали, что я погиб.

— Кроме меня.

— Ты не в счет, Маркус. Мы друзья. Где мы только с тобой не бывали вместе…

Он когда-то спас Конкэннону жизнь, и сейчас хотел убедиться, что ничего не забыл.

— Ты ведь не выдашь меня, правда, Маркус?

— Теперь ты преступник.

— Мне приходилось выбирать: Миллер поступил бы со мной точно так же.

— Но ты все продумал заранее: ты спокойно застрелил его, а потом выдал его труп за собственный.

Аллард облизал сухие губы.

— Пусть так. Но ты мне кое-чем обязан, Маркус. Я не хотел об этом говорить, но теперь у меня нет другого выхода. Если бы не я, ты давно был бы мертв.

— Так я и знал, что мы к этому придем, — холодно сказал Конкэннон.

— Как я устал от вашей болтовни, — нетерпеливо вмешался Боун. — Знаю я таких, как он: всегда оставляют за собой последнее слово! Давай я его прикончу прямо сейчас, и дело с концом.

Рэй Аллард криво улыбнулся.

— Видишь, Маркус, Боун знает, что говорит. Ты представляешь для нас опасность, и он убежден, что единственный выход — отправить тебя на тот свет…

— А что думаешь об этом ты, Рэй?

Аллард посмотрел в потолок.

— Боун, оставь нас одних на минутку. Нам нужно поговорить.

— В таком состоянии это рискованно для тебя, — проворчал сержант.

— Выйди, — настаивал Аллард.

— Хорошо. Но мне это не нравится.

— Ты с ним обращаешься, как с дрессированной собачкой, — сказал Конкэннон, когда полисмен вышел. — Несколько дней назад я ни за что не поверил бы своим глазам.

Аллард улыбнулся.

— Деньги могут все… Хочешь денег, Маркус?

— Этих не хочу. На них слишком много крови.

— Не вредничай, Маркус, — сказал Аллард с бледной улыбкой. — У меня в брюхе все горит, а голова гудит, как осиное гнездо. Пообещай мне, что бросишь расследование. Я ведь имею право тебя об этом просить… — Он поднял руку и указал в угол комнаты: — Там, за сумками, есть бутылка виски; принеси-ка ее. Выпьем за старые добрые времена.

Конкэннон взял бутылку, и они по очереди торжественно приложились к ней.

— Что ты решил, Маркус?

— По-твоему, у меня есть выбор?

— Да, о Боуне забывать не нужно, — признал Аллард. — От него всего можно ожидать.

Конкэннон беспомощно развел руками.

— Пожалуй, ты действительно имеешь право меня просить.

На бледном лице Алларда появилась улыбка облегчения.

— Я знал, что смогу рассчитывать на тебя. Тюрк, Крой, потом Боун — все они хотели тебя убить. Они не видели другого выхода. Но я сказал им: «Когда придет время, мы с Маркусом сможем договориться». Я был прав, верно?

— Может быть.

Конкэннон взял соломенный стул и сел у кровати.

— Ты показывал свою рану врачу?

— Да. Тюрк нашел какую-то старую индианку. Она лечит травами, корешками и прочей ерундой. Теперь мне лучше. Через неделю я буду уже далеко…

— Почему ты попросил Боуна выйти? О чем нам следовало поговорить?

Аллард смущенно улыбнулся, и на его лице на мгновение появилось прежнее юношеское лукавство.

— Честно говоря, мне надоела его рожа. Тюрк, Крой и Миллер были при жизни не лучше. Знаешь, что я понял? Для преступника хуже нет, чем попасть в дурное общество.

Он хотел посмеяться собственной шутке, но не издал ни звука.

— Почему же ты стал преступником, Рэй?

— Деньги, — вздохнул тот. — Мне их не хватало. — Он удивленно покачал головой. — Странно: теперь я уже не могу припомнить, зачем они были мне нужны. Просто хотелось много денег. Они казались мне важнее всего в мире. А мне как раз предстояло везти их с собой. Собрать банду было проще простого: два головореза — Тюрк и Крой. Да еще Эйб Миллер, чтобы взорвать сейф. Дважды им повторять не пришлось: они хотели заполучить эти деньги не меньше моего.

— Где они сейчас?

Аллард помедлил.

— В надежном месте, — сказал он наконец. — Кроме меня, никто не знает, где они. Поэтому я и жив до сих пор.

— В это трудно поверить. Зачем Тюрку и Крою было оставлять тебе их долю?

— Так было задумано, — проворчал Аллард. — Мы должны были сработать как можно быстрее, затем разделиться и встретиться в Уошите, в назначенном мной месте. В самый разгар дела я взял деньги и смылся. Тогда мне казалось, что рана пустяковая: ожог на животе, не более. Зато вскоре понял, что это не так. Чтобы выжить, мне нужно было спрятать деньги. Это заставило бы Тюрка и Кроя оберегать мою жизнь. Хотя бы до тех пор, пока они не доберутся до денег…

— Где ты их спрятал?

Аллард грустно улыбнулся, качая головой.

— Этого я тебе не скажу, Маркус. Это мой главный козырь. Пока я один буду это знать, мне не нужно будет опасаться сержанта Боуна.

— Но ты ведь спрятал не все: Тюрк и Крой дали две тысячи твоей жене и пятьсот — Мэгги Слаттер.

Лицо Алларда стало серым и невыразительным.

— Вот что я тебе скажу, Маркус. Я не гожусь для роли злодея. Не знаю, почему. Может быть, потому что слишком долго был на противоположной стороне. Поверь, я не собирался больше никого убивать. Поэтому и оставил часть денег при себе. Для такой дешевой шлюхи, как Мэгги Слаттер, пятьсот долларов были целым состоянием! Можно было не сомневаться, что она возьмет их и будет молчать. Но нет — она проболталась о Миллере и вполне могла рассказать то же самое полицейским. И тогда бы все пропало…

— Поэтому ты поручил Тюрку и Крою расправиться с ней.

— Другого выхода у меня не было. Она сама во всем виновата.

— А свою жену ты случайно убить не собираешься, Рэй?

Горящие лихорадкой глаза уставились на Конкэннона.

— Конечно, нет. Я надеялся, что она примет деньги и поймет, что однажды я вернусь и все устроится наилучшим образом.

— Ты по-прежнему любишь ее, — заключил Конкэннон. — А я уже начал в этом сомневаться.

Казалось, это предположение изумило Алларда.

— Я люблю Атену больше всего на свете… И так будет всегда.

— Когда я видел ее в последний раз, она принесла цветы на твою могилу. Глаза ее были красными и мокрыми от слез…

— Я не хочу говорить о ней сейчас.

Аллард закрыл глаза.

— Маркус, я был с тобой откровенен. И рассказал все, что мог…

— Почти все. Как насчет убитого сутенера? Это, конечно, мелочь, — горько сказал Конкэннон. — Но ты ведь знаешь: мы, полицейские, все не в меру любопытны.

— Что ж… Он стоял за дверью, пока ты говорил с Мэгги. Сутенеры считают, что мимо их ушей не должно проходить ничего. Он сказал, что железнодорожный детектив задавал Мэгги вопросы о Миллере… Я отправил Тюрка и Кроя к нему, но он оказался жадным и захотел часть добычи.

— Тогда вы убили и его.

— Если бы деньги пришлось делить со всеми желающими, мне не осталось бы ровным счетом ничего.

Конкэннон улыбнулся.

— А говоришь — не подходишь на роль преступника, Рэй!

— Нет, правда, — сказал Аллард. — Я хотел обойтись с этим типом по-хорошему. Но он не стал слушать. И Мэгги тоже.

— Да и я тоже… Интересно, почему твои ребята не убили меня, а только отдубасили?

Аллард непритворно удивился.

— Но ведь ты же мой друг, Маркус. Как я мог убить друга?

— Однако, ты убил Эйба Миллера.

— Я с ним не дружил. И потом — в той ситуации это было неизбежно…

С минуту он лежал неподвижно, тяжело дыша, похожий на дряхлого старика.

— Конечно, — продолжал он, — напрасно я позволил Тюрку и Крою избить тебя. Мне следовало знать, что это тебя не испугает. И я бы это понял, будь я здоров. Но эта чертова рана в животе помутила мой рассудок, и я совсем взбесился. Извини меня, Маркус.

— Ладно, — сухо сказал Конкэннон. — Может быть, мне нужно еще и поблагодарить тебя за то, что я жив до сих пор.

Аллард опять по-мальчишески улыбнулся.

— Видно, я и впрямь не создан для разбойной жизни, Маркус. Когда это дело завершится, все будет по-другому.

— Что же станет с твоей женой?

Аллард упрямо сжал зубы.

— Атена — сильная женщина. Она будет ждать меня.

— Она думает, что тебя уже нет.

— Разве что головой. Но не сердцем. Она знает, что я вернусь к ней, как только смогу.

— А пока что ты позволяешь ей проливать слезы над чужой могилой.

Аллард испустил тяжкий вздох.

— Давай не будем об этом. Дай мне слово, что ты прекратишь расследование и забудешь, что был со мной знаком.

— Больше ничего? — иронично сказал Конкэннон. — Это для меня равносильно потере работы. А работа у меня сейчас самая приличная из всех, что я когда-либо имел. Ты это знаешь?

— Знаю. Ну как, обещаешь?

На глазах у Конкэннона в тумане небытия стали медленно растворяться пять лет тяжелого труда, былая дружба и лицо женщины, чей образ неотступно преследовал его все эти дни.

— Обещаю.

— Постучи в дверь три раза, — сказал Аллард. Конкэннон повиновался. Дверь тут же открылась, и Боун вошел в дом.

— Все в порядке, — сказал Аллард. — Отдай ему револьвер.

— Ты с ума сошел! — сказал Боун.

— Отдай, отдай. Он дал мне слово, что бросит расследование.

Боун хмыкнул, выразив тем самым свое отношение к честному слову агентов железнодорожной компании, однако отдал Конкэннону его «тридцать восьмой». Тот спрятал его в карман.

— Маркус, — сказал Аллард, когда Конкэннон был уже на пороге. Казалось, Аллард не может собраться с мыслями; затем он облизнул пересохшие губы и спросил: — Ты хорошо успел узнать мою жену?

Вопрос удивил Конкэннона.

— Нет. Я видел ее всего три раза.

— Она — единственная женщина, которую я когда-либо любил.

Похоже, Алларду было больше нечего сказать. Он поднял бутылку и отпил виски, глядя в пустоту. Конкэннон вышел.

Спустя тридцать шесть часов после встречи с Аллардом Конкэннон услышал стук в дверь своего гостиничного номера. Так властно и бесцеремонно стучать мог только один человек.

Конкэннон открыл дверь.

— Входите, мистер Эверс, — сказал он. — Вы меня застали случайно.

Джон Эверс вошел в комнату, окутанный облаком дыма гаванской сигары и похожий на готовый сорваться с места паровоз. Он яростно потряс у лица Конкэннона желтой телеграммой.

— Что это за идиотская выходка? Когда я получил в Чикаго эту бумажку, то как раз беседовал с одним из наиболее влиятельных членов совета! Вы представляете, в какое положение вы меня ставите? Два дня и одну ночь я провел в поезде и надеюсь, что прибыл как раз вовремя, чтобы спасти вас от припадка безумия.

— Садись, мистер Эверс, — сказал Конкэннон. — Мне казалось, что в своей телеграмме я все как следует объяснил. Я подаю в отставку, вот и все.

— Не хочу я садиться! — взревел инспектор.

Он возмущенно посмотрел на конец своей сигары. В гневе он выкурил ее слишком быстро, и пятнистая обертка начала завиваться. Сделав над собой значительное усилие, Эверс взял себя в руки.

— Хорошо, Конкэннон. Расскажите мне все с самого начала.

— Рассказывать придется недолго. Меня избили ногами. По моей вине погибли два человека. Еще двоих убил я сам. Видимо, я становлюсь слишком старым для этой работы.

— Ничего подобного! — проворчал Эверс. — Единственная специальность, которой вы владеете — это розыск, и вы никогда не будете делать ничего другого. Что вы обнаружили в Дип-Форк?

Конкэннон подробно рассказал о своих злоключениях. Эверс задумчиво слушал, дуя на кончик своей сигары, которая все же погасла, несмотря на его старания. Тогда он положил ее на черный дубовый комод и забыл о ней навсегда.

— Иногда я думаю над тем, существовал ли в действительности этот Миллер, — медленно сказал он.

— Существовал. Это могут подтвердить многие женщины.

— Где же он в таком случае? Все это неприятное дело вертится вокруг него. Но от него нам не больше пользы, чем если бы он был уже мертв и похоронен.

«Мертв и похоронен!» Конкэннон печально улыбнулся.

— Найдите его, — недовольно сказал Эверс — Найдите и доведите дело до конца. Члены совета уже теряют терпение.

Конкэннон с сожалением покачал головой. Голос Эверса сразу сделался стальным:

— Если вы бросите это дело, я позабочусь о том, чтобы вы больше не получили ни одного задания на железной дороге и где-либо вообще.

— Очень жаль, но мне придется пойти на этот риск.

Инспектор обратился к своему многолетнему опыту и спросил наугад:

— Может быть, дело в этой женщине? Вдова Аллард смогла уговорить вас прекратить расследование?

Он с интересом отметил, что лицо Конкэннона помрачнело.

— Вы понимаете, что она и ее муж могли оказаться замешанными в это дело? И что она, возможно, пытается отстранить вас с тем, чтобы завладеть деньгами и вести жизнь богатой вдовы?

— В два часа у меня поезд на Канзас-Сити, — угрюмо сказал Конкэннон. — Жаль, что ничего не вышло. Мне нравилось работать на компанию.

— Больше вы на нее работать не будете, — пообещал ему Эверс.

Конкэннон вышел из отеля с чемоданом в руке и оказался лицом к лицу с сержантом Боуном, который поджидал его на тротуаре.

— Я видел, как к вам поднимался Джон Эверс. Что ему было нужно?

— То же, что и вам. Деньги.

Увидев Конкэннона с вещами, кучер одного из фиакров остановился у тротуара.

— Отвезите вещи на вокзал, — сказал Конкэннон. — Я заберу их позже.

Он направился на Гранд-Авеню. Боун пошел за ним.

— Какой у вас поезд?

— Двухчасовый. На Канзас-Сити.

Сержант улыбнулся:

— Честно говоря, я все время думал, что вас придется убрать. Даже после вашего разговора со старым другом. Однако вы, похоже, действительно решили убраться отсюда. Не могу сказать, что буду очень об этом сожалеть.

Он улыбнулся своей всегдашней волчьей улыбкой.

— А знаете, Конкэннон, в вас что-то есть. И мне не было бы очень приятно убивать вас.

— Спасибо, — мрачно сказал Конкэннон.

Боун шагал с ним рядом, то и дело поправляя тяжелый «Кольт» в заднем кармане.

— Удовлетворите мое любопытство: что вам такого сказал Аллард, чтобы уговорить вас бросить дело?

Конкэннон молча смотрел перед собой. Боун пожал плечами.

— Что ж, как хотите. Не буду настаивать.

Перейдя через Гранд-Авеню, они направились к Робинсон-стрит. Сержант словно тисками сжал руку Конкэннона, и они остановились посреди тротуара. Из веселого любезного увальня, каким он был минуту назад, Боун превратился вдруг в отчаянного типа, готового на все ради заветных ста тысяч долларов.

— И последнее, Конкэннон. Если вы собирались идти в «Файн и Денди», то забудьте об этом.

Конкэннон удивленно посмотрел на него.

— Почему?

— Я обещал Алларду присматривать за его женой и не давать вам беспокоить ее. Вашему дружку неспокойно, когда вы вертитесь вокруг миссис Аллард. Судя по тому, как вы на нее смотрите, он не намного ошибся.

— Сержант полиции, исполняющий распоряжения преступника! Стоит Рэю Алларду щелкнуть пальцами, как Марвин Боун подпрыгивает. Как вы низко пали, сержант!

Боун не дал себя раздразнить и лишь улыбнулся в ответ.

— Мне иногда полезно попрыгать. Но почему бы вам не отправиться на вокзал? Так будет спокойнее всем.

Конкэннон покачал головой.

— До отхода поезда я буду ходить, куда хочу, и делать, что считаю нужным.

Боун что-то проворчал и сжал зубы.

— Не советую вам играть со мной, Конкэннон.

— А вы скажите Рэю, что игрок не может вечно рассчитывать на удачу. Скажите, что я сдерживаю свое слово. Этого вам должно быть достаточно.

Глава десятая

Было время обеда, и Конкэннон ожидал увидеть в кафе толпу посетителей. Но зал оказался полупустым. «Многие, видно, уже поняли, на что способен Пат Дункан», — подумал Конкэннон.

Он устроился за столиком у окна и стал наблюдать за Атеной Аллард, быстро и грациозно переходившей от одного стола к другому. Дойдя до Конкэннона, она рассеянно посмотрела на него и улыбнулась.

— Берите бифштекс. Цыпленок тоже ничего.

— Через несколько минут я уезжаю из Оклахома-Сити. — Он пожал плечами и выдавил из себя улыбку. — Пришел просто попрощаться, но раз уж пришел — поем. Давайте бифштекс.

— Значит, уезжаете…

Эта новость, казалось, принесла ей облегчение. Она постояла неподвижно, глядя куда-то вдаль.

— Да, — сказала она наконец, — так, пожалуй, будет лучше. Сейчас я принесу ваш заказ.

Он стал медленно жевать, рассеянно глядя на то, что происходило за окном. На пороге мастерской жестянщика стояла знакомая фигура в черном и смотрела в сторону кафе. Конкэннон удивился, что инспектор Джон Эверс следит за ним от самого отеля. Ведь он больше не работал на железнодорожную компанию… Но он понимал, что для Джона Эверса обычная логика не существовала.

«А, впрочем, к черту Джона Эверса!» — подумал он, доедая последний кусок жесткого жилистого бифштекса. Время обеда прошло, и зал почти опустел. Атена принесла ему кофе.

— Есть яблочный пирог и шоколадный торт. Но торт вчерашний.

От десерта Конкэннон отказался, зато попросил еще чашку кофе.

— Миссис Аллард… — Было смешно продолжать называть ее миссис Аллард, но обратиться к ней по-другому он не осмеливался. — Миссис Аллард, можно с вами минутку поговорить?

Она взглянула на Дункана. Повар пожал плечами и изобразил равнодушие.

— Если вам угодно, мистер Конкэннон.

— Так вот, — неловко начал Конкэннон. — Я больше не работаю на железной дороге. Я возвращаюсь в Канзас-Сити искать новую работу. Вы как-то говорили, что собираетесь вернуться в Канзас к родителям. Вот я и подумал…

Он почувствовал, что говорит сплошные нелепости. Атена Аллард серьезно смотрела на него, совершенно не подозревая, что он имеет в виду.

— Я подумал, что когда все будет позади, я, может быть, зайду к вам как-нибудь. Если окажусь в тех местах. Конечно, с вашего позволения.

К черту Рэя Алларда! Он выплатил свои долги. И Атена была здесь не при чем.

Сначала ему показалось, что она и не собирается ему отвечать. Она все смотрела на него с хорошо знакомым ему отсутствующим видом. Затем на ее губах появилось подобие улыбки, и она как будто вздохнула.

— Я доставила вам много неприятностей, мистер Конкэннон. Теперь я понимаю это и чувствую себя виноватой. Но тогда мне казалось… — Она подбирала слова. — …казалось, что я никогда не смогу свыкнуться со смертью Рэя. У меня не осталось ничего, кроме его репутации, и я хотела спасти ее. Это стало моей заветной мечтой. Глупо, не правда ли?

— Вовсе нет…

— Глупо, — повторила она, глядя на противоположную сторону улицы. — Теперь я это понимаю. Рэй погиб, и это уже ничто не изменит. — Она снова посмотрела на Конкэннона. — Я тоже скоро уеду из Оклахома-Сити. Может быть, даже завтра, если Пат найдет другую официантку.

— Вы отправитесь в Канзас-Сити? — Конкэннон откашлялся. — Так вот я и говорю: может быть, когда вы устроитесь там, то позволите бывшему железнодорожному агенту навестить вас?

Она грустно улыбнулась.

— Это будет ни к чему, мистер Конкэннон. Вы просто потеряете время, и все.

— Время! Да у меня его теперь предостаточно.

Он встал, не дожидаясь, пока она ответит ему повторным отказом.

— Надеюсь, вы удачно устроитесь. Желаю счастливого пути.

Выходя из кафе, он чувствовал себя полным идиотом. Перейдя улицу, он направился навстречу темной фигуре, стоявшей у жестяной мастерской.

— Интересно, как вы умудрились стать инспектором, — сказал он Эверсу. — Вы даже не можете проследить за человеком на улице и остаться незамеченным.

Эверс улыбнулся и попыхтел сигарой.

— Я размышлял над вашим случаем, Конкэннон, — сказал он, не отвечая на замечание. — Мне следовало подумать о нем давно, но у меня были другие заботы. Что у вас за дела с Марвином Боуном?

Конкэннон вздрогнул.

— Что вы имеете в виду?

— Когда агент железнодорожной компании проводит столько времени с продажным полицейским, это дает инспектору полиции пищу для размышлений. Вот что я имею в виду.

Поначалу Конкэннон не нашел, что ответить. Еще совсем недавно он считал Боуна честнейшим человеком и полагал, что все остальные придерживаются того же мнения. Но недооценивать Джона Эверса было ошибкой.

— С чего вы решили, что Боун — продажный? — спросил он.

Эверс пожал плечами:

— Интуиция. В городе продажных полицейских Боун выглядит слишком уж честно. У меня такое впечатление, что он чего-то ждет. А когда дождется, вы окажетесь в ловушке. Ведь вы в них уже оказывались, Конкэннон?

Конкэннон пристально посмотрел на него.

— Вы случайно не пьяны, мистер Эверс?

— Я никогда не бываю пьян, Конкэннон. И я никогда не отпускаю ценного работника, если могу поступить иначе. Вам еще не поздно исправить положение…

— Какой ценой? — спросил Конкэннон с улыбкой.

— Скажите, что происходит между вами и Боуном. Это касается ограбления?

Видя, что Эверс выбрал опасный путь, Конкэннон счел благоразумным дать задний ход.

— До свидания, мистер Эверс. Скоро я уже буду в канзасском поезде. Если вы считаете меня причастным к ограблению, можете телеграфировать в полицию.

Он повернулся и пошел в направлении Бродвея. Инспектор, с трудом поспевая за ним, двинулся следом.

— Вы болван, Конкэннон, — продолжал он. — Не забывайте, что при ограблении погиб почтальон. Не становитесь соучастником преступления.

— А вы думаете, что это я убил почтальона? Но я в тот день выполнял задание в Сент-Луисе.

— Вы отлично понимаете, что я имею в виду. Ради большой суммы денег люди способны на многое. Возможно, вы с Боуном решили присвоить добычу. Но если вы думаете, что выйдете из воды сухими, то жестоко ошибаетесь.

Конкэннон ступил на дорогу и подозвал проезжавший фиакр.

— Я подожду поезд на вокзале. Причем один, если вы позволите.

Джон Эверс печально покачал головой:

— Когда все будет кончено, вспомните, что я давал вам шанс, а вы оттолкнули его. Другого не представится.

Конкэннон попросил кучера поехать на вокзал «Санта-Фе» самой длинной дорогой. Он не хотел проезжать через «уголок»: с ним было связано слишком много неприятных воспоминаний и упущенных возможностей. На вокзале он расплатился с кучером, взял чемоданы и уселся на багажную тележку в ожидании поезда, который должен был отправиться через пятьдесят минут.

Время тянулось бесконечно долго. Он сидел, разглядывая отъезжающих, слушая монотонное щелканье телеграфного аппарата и вдыхая навязчивый запах пепла, раскаленного угля и битума, вытекавшего из новых шпал. Для октября погода была теплой. Стоял просто прекрасный день, если не считать того, что он потерял работу и ему предстояли долгие и, возможно, безуспешные поиски новой. Если не считать еще и того, что его друг оказался убийцей и что единственная женщина, занимавшая его мысли, им совершенно не интересовалась. Он грустно улыбнулся и закурил сигару. Все же, несмотря на эти мелочи, день был превосходным.

Он встал и прошелся по перрону, чтобы скоротать время. До отправления поезда оставалось еще двадцать пять минут. Он подошел к повозке с багажом и докурил сигару.

— Мистер Конкэннон, помогите мне, пожалуйста, — раздался рядом знакомый голос.

Он ошеломленно обернулся и увидел Атену Аллард. Бледная как смерть, она протягивала ему какой-то конверт.

— Помогите, прошу вас, — повторила она.

Конкэннон машинально взял конверт в руки.

— Несколько минут назад это принес в кафе какой-то мальчуган, — пробормотала она с нескрываемым волнением. — Я не знала, что делать, к кому обратиться… Кроме вас, обращаться было не к кому.

Конкэннон открыл конверт и посмотрел внутрь. Там лежали деньги. Не пересчитав их, он не мог определить сумму, но купюры были совсем новые. Такие деньги он уже недавно видел.

— Какой мальчуган?

— Я его не знаю. Принес и сказал, что это просили передать мне…

В конверте были не только деньги. Там лежал билет на поезд до водонапорной станции на территории чикасоу. И записка из трех строчек, нацарапанных на куске коричневой упаковочной бумаги.

«Бери этот билет и поезжай в указанное место. Там жди меня. Я скоро буду. Никому ничего не говори».

Подписи не было, но Конкэннон узнал почерк.

— Вы знаете, кто это написал?

— Конечно, Рэй! — сказала она все тем же напряженным голосом. — Он жив!

Конкэннон глубоко вздохнул и попытался сосредоточиться, но в голове было пусто. Рэй не мог совершить подобную глупость: скомпрометировать себя в тот момент, когда собирался положить в свой карман сто тысяч долларов.

— Над этим нужно поразмыслить, мэм, — неловко сказал он. — Мы не знаем, действительно ли эту записку написал Рэй…

— Но это почерк Рэя! Я узнаю его!

Атена была на грани нервного припадка. Она закрыла лицо руками, пытаясь удержаться от истерики. Вокзальные зеваки начали с любопытством наблюдать за ними. Конкэннона всеобщий интерес явно не привел в восторг.

— Давайте зайдем в помещение, — сказал он, беря ее под руку.

Она позволила отвести себя в зал ожидания, но садиться не стала. Казалось, она вот-вот расплачется или закричит.

— Попробуйте успокоиться, — сказал Конкэннон ровным голосом, каким увещевают напуганного ребенка. — Постарайтесь смотреть на вещи трезво. Мы, конечно же, узнаем, в чем дело…

Она немного успокоилась.

— Извините меня.

Вдруг глаза ее широко раскрылись, и Конкэннон прочел в них ужас.

— Если Рэй жив, кто тогда лежит в могиле?

— Об этом мы подумаем позже, — уклончиво сказал Конкэннон. — Вспомните, не встречали ли вы где-нибудь того посыльного, который принес вам конверт?

— Не помню… Мальчик лет двенадцати, светловолосый такой… — Она снова напряглась: — Как же получилось, что Рэй жив, а я до сих пор об этом не знала?

«Это мне и самому интересно», — подумал Конкэннон.

— Угрожал ли вам кто-нибудь кроме тех двоих, о которых вы говорили? — спросил он. — Пытались ли вас напугать?

Она покачала головой, но вдруг нахмурилась.

— Да, приходил один человек. Но он мне не угрожал…

— Кто? — резко спросил Конкэннон.

— Полицейский. Некто Боун.

Конкэннон глубоко вздохнул. Действительно, Боуна должно было беспокоить близкое присутствие вдовы Алларда; он не знал, известно ли ей что-либо о роли мужа в ограблении.

Еще не успев как следует оформиться, эта мысль заставила Конкэннона похолодеть. За эти часы он многое узнал о Марвине Боуне. Тот думал только об одном: о захваченных деньгах. И чтобы завладеть ими, готов был на убийство. Если бы Атена представляла для него опасность, он, не задумываясь, избавился бы от нее.

— Что вам сказал Боун? — спросил он.

— Ну… — Она задумалась, припоминая. — Он сказал, что насчет Рэя ходят всякие слухи, связанные с ограблением. Что, оставаясь здесь, я эти слухи только подтверждаю. Он не сказал мне напрямик, чтобы я убиралась из Оклахома-Сити, но он это подразумевал.

— Что еще?

— Больше ничего. Вот только… — В ее взгляде мелькнула тень. — Он следит за мной. Иногда я вижу, как он наблюдает за кафе с другой стороны улицы. А когда возвращаюсь домой, часто замечаю его на углу у ворот или просто на тротуаре…

— Он был на виду, когда вам вручили этот конверт?

— Я не заметила… Я думала только о Рэе.

— Кто-нибудь еще знает, что вы получили конверт?

— Только Пат Дункан, повар кафе…

В мозгу Конкэннона вертелась добрая дюжина версий, одна неприятнее другой. Вдали засвистел приближавшийся к стрелкам поезд на Канзас.

Атена тревожно взглянула на него.

— Что-нибудь не так?

Он ответил вопросом на вопрос:

— Если бы сержант Боун спросил Пата Дункана об этой записке, то Дункан смог бы рассказать, что к чему?

Она хотела возразить, затем передумала и кивнула:

— Да. Возможно… Этот сержант очень…

— Настойчив, — закончил Конкэннон. — И любопытен.

Если Боун видел, как посыльный принес записку, то его полицейское любопытство должно было достичь точки кипения. Он немедленно пошел бы допрашивать Пата.

И Дункан удовлетворил бы его любопытство, потому что повара таких кафе, как «Файн и Денди», ничего не скрывают от таких полицейских, как Боун.

Атена с возрастающим беспокойством смотрела на Конкэннона, занятого тревожными мыслями. Он пытался угадать, как повел бы себя полицейский, узнав о содержимом конверта. Судя по всему, Боун сделал бы следующий вывод: если Рэй назначает жене встречу недалеко от того места, где было совершено ограбление и где, видимо, спрятаны деньги — Рэй пытается его обмануть.

Что Боун должен был в этом случае предпринять? Убить Рэя он не мог: только Рэй знал, где спрятаны деньги. Но, будучи убежденным, что Рэй и его жена хотят увести деньги у него из-под носа, он вполне мог убить Атену.

Видимо, беспокойство Конкэннона отразилось на его лице, поскольку, когда он попытался взять Атену за руку, она инстинктивно отодвинулась.

— Мне здесь не нравится, — сказал он так спокойно, как только мог. — Давайте выйдем.

Атена покраснела от гнева и возмущения:

— Мистер Конкэннон, я надеялась, что вы придете мне на помощь, потому что Рэй и вы… Но если вы не хотите…

— Я хочу вам помочь. Но мне кажется, что нам лучше убраться с вокзала до прихода поезда.

Он крепко взял ее за руку и повел к выходу, но на пороге остановился. Слегка пригнувшись, словно шел навстречу сильному ветру, к вокзалу широким шагом направлялся сержант Марвин Боун. Конкэннон еще сильнее сжал руку Атены.

— Вы делаете мне больно, мистер Конкэннон!

— Извините. Но нам нужно немедленно уходить. Он потащил ее за собой через зал ожидания и молча открыл ногой дверь кассы.

Кассир, маленький лысый человечек, заполнявший за столом телеграфный бланк, изумленно оглянулся на незваных гостей. Но не успел он что-либо возразить, как Конкэннон и Атена Аллард уже пересекли комнату и оказались в багажном зале. Конкэннон повел женщину по лабиринту ящиков и чемоданов.

— Мистер Конкэннон, я хочу знать…

— Потом, мэм, — сухо сказал он. — Идемте как можно скорее. Через минуту мы уже выйдем отсюда.

Через багажный зал они попали в длинный грузовой ангар. За его стеной стояли повозки и фиакры, готовые принять пассажиров прибывавшего поезда.

— Сюда, — сказал Конкэннон, увлекая Атену к повозкам.

Свистя и пуская пар, канзасский поезд медленно подошел к перрону.

Не давая Атене перевести дух, Конкэннон повел ее на Кросс-стрит, откуда они попали в восточную часть Калифорния-авеню, носившую название Алабастер-роуд. Конкэннон затащил Атену на тропинку у ресторана-шашлычной и только там остановился. Она сердито посмотрела на него.

— Что все это значит, мистер Конкэннон?

— Мне кажется, вам грозит опасность. Если меня не обманула интуиция, мы правильно сделали, что ушли с вокзала.

— Почему?

— Это долгая история. Вы успели отдохнуть?

Она кивнула, но казалось, что она сомневается в правильности его решений. Из ресторана вышел огромный негр с длинным ножевым шрамом на щеке и подозрительно посмотрел на них. В этих местах редко появлялись белые. Особенно женщины.

— Дружище, — сказал негр Конкэннону, — не знаю, что у вас случилось, но лучше вам разбираться в другом месте.

Конкэннон порылся в кармане, нашел десятидолларовую бумажку и протянул негру:

— Отведите меня к мисс Энни Би. Я ее знакомый. Вы ничем не рискуете.

Негр, казалось, колебался; затем десять долларов сделали свое дело.

— Если вы мне рассказываете сказки, ребята мисс Энни живо покажут вам, где раки зимуют.

— Знаю, — покорно сказал Конкэннон.

Негр пожал плечами и сунул деньги в карман.

— Пойдемте.

Он направился к узкому проходу между рестораном и соседним зданием. Конкэннон и Атена пошли следом. Некоторое время они петляли по узким улочкам на задворках Калифорния-авеню, затем остановились.

— Дальше я не пойду, — предупредил их проводник, указывая на двухэтажный дом. — Остальное — ваше дело.

Уцепившись за руку Конкэннона, Атена смотрела вокруг широко раскрытыми глазами, словно не веря в происходящее. Конкэннон, улыбаясь украдкой, взял ее за руку.

— Вам нечего бояться. Энни — моя старая подруга.

Они приблизились к двери. Конкэннон постучал. Дверь открылась, и на них неприветливо посмотрела молодая девушка.

— Скажите мисс Энни, что пришел Конкэннон и хочет с ней поговорить.

Тут дверь распахнулась настежь: девушку отстранила негритянка, лицо которой сохранило следы былой красоты. Узнав Конкэннона, негритянка улыбнулась.

— Ты откуда, старшина?

— Я уже не старшина, Энни. И у меня неприятности. Можно нам войти?

— Неприятности?

Улыбка сделалась менее приветливой.

— Полиция здесь ни при чем. Неприятности у меня лично. Мы не задержимся надолго. Просто нам нужно немного собраться с мыслями.

Он с удовольствием закончил бы на этом свой рассказ, но стоило Энни захотеть, и она выяснила бы все подробности за считанные минуты.

— Скажу правду, Энни. У нас недоразумение с Марвином Боуном. Не официального, а личного характера.

— Но Марвин Боун — полицейский. Отношение мисс Энни Би становилось все холоднее.

— Энни, — сказал Конкэннон. — Вы мне кое-чем обязаны. Если помните, конечно…

Наступило время выплаты долгов: Рэй припомнил их Конкэннону, а Конкэннон — Энни. Негритянка нехотя посторонилась.

— Ладно. Только ненадолго.

— Спасибо, Энни. Я этого не забуду.

— Проходите на кухню. Вам никто не будет мешать.

Конкэннон и Атена оказались в небольшой выбеленной известью кухне, где витали запахи горящих дров, кофе и крепкого табака. Энни на минуту вышла, затем вернулась с бутылкой виски и поставила ее на стол, застеленный клеенкой.

— Сколько времени вам нужно?

— Если можно, до ночи, Энни. Как стемнеет, уйдем.

Энни не стала скрывать, что эта перспектива ей не нравится, но ответила:

— Договорились. Только до ночи. Я стараюсь по возможности не связываться с Марвином Боуном.

Она вышла и закрыла дверь кухни за собой. Атена, вконец обескураженная странным поведением Конкэннона, села у стола и посмотрела на свои дрожащие руки.

— Мистер Конкэннон, — сказала она, — немедленно объясните мне, что все это означает.

Конкэннон сел напротив нее, посмотрел на бутылку виски, но не притронулся к ней.

— Нам нужно было срочно уйти с вокзала. Мне некогда было объяснять…

— Почему нужно было уходить?

Он слегка улыбнулся и покачал головой.

— Вы мне не поверите, но весьма вероятно, что Боун решил убить вас.

— Зачем? — спросила она изумленно. — Зачем сержанту полиции меня убивать?

— Затем, что вы представляете для Боуна угрозу. Из-за вас весь его план может рухнуть, а он не может этого допустить.

Лицо Атены напряглось:

— О чем это вы? И какое это имеет отношение к Рэю?

Конкэннон глубоко вздохнул. Пришло время сказать ей, что ее муж — грабитель и убийца. Поскольку это объяснение не терпело отлагательства, он изложил ей все, что знал сам.

Долгое время она молча смотрела на него теми же глазами, какие были у нее, когда она принесла на могилу Рэя цветы.

— Он жив! Рэй жив… Вы в этом уверены? — пробормотала она наконец.

— Да, мэм. Я с ним говорил.

— Но насчет ограбления вы, наверное, ошибаетесь.

— Нет. Он сам это признал.

Энни открыла дверь:

— В печи есть жаркое и пирог, если хотите поужинать.

— Спасибо, Энни. Может быть, попозже…

Энни снова оставила их одних. Атена утонула в вихре собственных мыслей. Она несколько раз взглянула на Конкэннона, собираясь что-то сказать, но не решалась начать. Ей постепенно открывалась правда.

Конкэннон решил, что проявил за этот день уже достаточно трезвости, и взял в руки бутылку с виски. В маленькой кухне наступило тягостное молчание. Между ними стояла тень улыбающегося Рэя Алларда.

— Мы с Энни Би знаем друг друга уже десять лет, — сказал Конкэннон, чтобы что-то сказать. — У нее была небольшая лавочка на территории чикасоу. Одни ребята решили ее ограбить, но мне удалось разубедить их. Я тогда был старшиной в Форт-Смит. С тех пор мы с Энни водим дружбу. Правда, сегодня она закончится, — хмуро добавил он.

Атена не слушала. Конкэннон мог лишь догадываться, чем занято сейчас ее воображение.

Он налил себе внушительную порцию виски и выпил, как воду.

— Он ранен? — вдруг спросила Атена голосом, лишенным всякого выражения.

— Пока что ему нельзя вставать, но он поправится. Боун присматривает за ним.

— Я хочу его видеть.

Конкэннон ожидал этого и был готов пообещать что угодно, лишь бы Атена вела себя спокойно.

— Хорошо, я вас отведу. Но чуть погодя…

— Когда?

— Мне сначала нужно проверить, обоснованы ли мои подозрения относительно Боуна.

— Это чепуха! Как может полицейский убить кого-нибудь, тем более женщину, на улице средь бела дня?

— Боун на это способен. Потом он скажет, что стрелял в меня. И найдет тысячу причин. Это будет выглядеть как несчастный случай. — Он выпил еще. — Вы действительно ничего не знаете об ограблении?

Атена холодно взглянула на него.

— Ах, вот вы чего от меня ждете! Что я скажу, где лежат деньги?

— Нет, об этом я и не помышлял. — Затем он добавил: — Рэй не стоит всех тех неприятностей, слез и крови, которую он пролил. Мне не следовало говорить вам, что он жив.

— Нет! — выкрикнула она. — Следовало! Мне наплевать на все, что он сделал! Он жив — и это для меня все! Больше меня ничего не интересует!

Конкэннон ничего не сказал. За окнами дневные звуки начали постепенно сменяться вечерними. Энни снова открыла дверь:

— Хотите, я зажгу свет?

— Нет, — сказал Конкэннон. — Нам уже пора…

— Я посылала своих ребят посмотреть, что делает Боун. Он ищет вас, Конкэннон. И ее тоже. — Она бросила на Атену Аллард короткий любопытный взгляд. — Причем, очень старается…

Конкэннон грустно улыбнулся.

— Тогда дай нам еще час, Энн… Потом мы уйдем.

Но куда было уходить? Единственно возможным убежищем в этой ситуации были «Ночи и дни», но и там они не находились бы в безопасности. Боун прежде всего пойдет искать их именно там… Да и Лили вряд ли захочет их укрывать…

— В одном мы можем не сомневаться, — сказал Конкэннон после долгого молчания. — Боун убежден, что вы с Рэем решили обвести его вокруг пальца.

Эта мысль тоже не вызвала у Атены никакой реакции.

Она думала о Рэе.

Над Оклахомой повисла ночь. Темнота наступила внезапно; ее приход был торжественно встречен барабанной дробью и завыванием рожка Армии Спасения.

Глава одиннадцатая

На кухне было по-прежнему темно, в то время как в остальных комнатах горел свет и голоса становились все громче.

— Мы уходим, Энни, — сказал Конкэннон. — Мы вам очень благодарны за помощь…

— Я вам не помогала. Я вас вообще не видела. Не забудьте об этом, если Боун до вас доберется.

Она открыла черный ход и быстро осмотрела темную улицу.

— Пусть свободен. Удачи, Конкэннон… И вам, мэм.

Энни проводила их на улицу и задвинула изнутри тяжелый засов.

Конкэннон взял Атену за руку.

— Я знаю еще одно место. Там вы будете в безопасности.

— Когда я смогу увидеть Рэя?

— Не раньше, чем я во всем разберусь.

— Сегодня?

— Как только будет можно.

Они осторожно продвигались по темным улицам и узким тропинкам в том направлении, откуда доносились бодрые звуки барабана Армии Спасения. Затем пересекли Банко-Эллей и подошли с тыла к «Дням и ночам». Одна из девочек Лили как раз отдыхала на веранде.

— Это я, Пегги, — сказал Конкэннон. — Попросите Лили выйти на минутку.

Девушка издала удивленное восклицание и стала вглядываться в темноту.

— Конкэннон! Вы что, не знаете, что вас ищет Боун?

— Знаю. Он сейчас здесь?

— Недавно ушел. Он обвинял вас в ограблении поезда, в убийстве и Бог знает в чем еще…

Конкэннон криво улыбнулся. Боун никогда ничего не делал наполовину.

— Сходите за Лили.

Через несколько минут на пороге появилась Лили Ольсен. В руках она держала Сатану, а в зубах — тонкую черную сигарку. Спустившись по ступенькам, она в упор посмотрела на Конкэннона и Атену.

— В скверную историю ты попал на этот раз! Боун вне себя от бешенства. Таким я его еще не видела. Он готов разорвать тебя на части.

— Я тоже, — сказал Конкэннон. — Лили, ты можешь приютить ненадолго миссис Аллард, пока я схожу на разведку?

— Боун уже перевернул весь дом вверх дном, разыскивая тебя. Если он вернется, я ничем тебе не смогу помочь.

Лили посмотрела на Атену; в тусклом свете лампы глаза ее казались такими же желтыми, как у Сатаны.

— Поднимайся по наружной лестнице, — сказала она Конкэннону. — Долли ушла на всю ночь, так что миссис Аллард может остаться в ее комнате.

Конкэннон указал Атене на деревянную лестницу, прислоненную к стене заведения. Все дома подобного рода имели запасной выход: многие клиенты испытывали необходимость уйти незамеченными в случае полицейской облавы.

— Подняться сможете? — спросил Конкэннон.

— Вы — знакомая моего мужа? — спросила Атена у Лили Ольсен.

— Нет, — холодно ответила Лили. — Я знала его, но друзьями мы не были.

Она посмотрела, как Конкэннон и Атена поднимаются по темной лестнице. Успев хорошо разглядеть Атену, она с удивлением констатировала, что вдова Алларда вовсе не отличается чарующей красотой. Лили совсем по-другому представляла себе женщину, заставившую Маркуса Конкэннона потерять голову.

Лили вошла внутрь здания и встретилась с ними наверху.

— Вот сюда, — сказала она, кивком головы указывая на одну приоткрытую дверь. — Не слишком изысканно, но что поделаешь? Долли — неважная хозяйка.

Конкэннон взял Атену за руку и завел в комнату, которая скорее была похожа на камеру. В ней не было окна и пахло плесенью. Атена, казалось, ничего вокруг себя не замечала.

— Я хочу увидеть Рэя сегодня, — сказала она Конкэннону.

Лили Ольсен вздрогнула, опустила кота на пол и посмотрела на детектива.

— Что это значит?

Конкэннон колебался не более секунды. Лгать Лили он больше не мог: от нее зависело слишком многое.

— Рэй был ранен во время ограбления, и Боун вылечил его.

Лили вытаращила глаза.

— А кого же похоронили в могиле Рэя?

Конкэннон наскоро пересказал всю историю еще раз. Лили размышляла, покуривая свою сигарку. Затем она посмотрела на миссис Аллард как-то по-новому.

— И теперь Боун убежден, что Рэй и миссис Аллард решили обмануть его?

Конкэннон кивнул.

— Похоже, что так.

— Если речь идет о ста тысячах долларов, — сказала Лили, — ничего удивительного. Я верю, что из-за такой суммы Марвин Боун может пойти на убийство. И сожалею, что оказалась причастной к этому делу, — добавила она.

— Мы недолго пробудем у тебя, Лили.

Она грустно улыбнулась.

— Недолго! Ну и что из того? У полиции ты помощи не попросишь: тебе ни за что не поверят, что Марвин Боун бродит по улицам, собираясь убить тебя и миссис Аллард.

— Но они поверят Джону Эверсу, если мне удастся его разыскать.

Лили задумчиво склонила голову:

— Может быть. Не то чтобы я была в этом уверена, но все же это возможно…

Сухо улыбнувшись Атене Аллард, Лили неторопливо взяла кота на руки и начала спускаться по лестнице.

Конкэннон закрыл хлипкую дверь и задвинул засов. Внизу трещало колесо рулетки и щелкали игральные кости. Но здесь, в грязной маленькой клетушке Долли, царила совершенно другая атмосфера.

— Почему бы вам не присесть? — спокойно спросил Конкэннон. — Постарайтесь отдохнуть. Скоро все закончится. Вам здесь не страшно?

Она покачала головой.

— Тогда я пойду.

Он обязательно должен был разыскать Эверса. Эверс представлял железнодорожную компанию, а компания была далеко не последней силой в обществе. Но что он скажет Эверсу, даже если найдет его? Он не знал. Однако его речь должна быть очень убедительной. Главным моментом во всем деле были похищенные деньги. Они были нужны членам совета. А когда члены совета что-нибудь требовали, Джон Эверс всегда выполнял их просьбу. Может быть, он сможет договориться с Рэем. Гарантировать ему жизнь в обмен на деньги. Может быть… Но Конкэннон не был в этом уверен.

— Постарайтесь не думать о Боуне, — сказал он Атене. — Здесь вам ничто не угрожает.

Она удивленно посмотрела на него, словно вспоминая, кто такой Боун. Конкэннон вздохнул. Атена Аллард, как никто другой, могла заставить его чувствовать себя дураком. Он направился к двери.

— Я скоро вернусь.

Но дверь открывать не стал: что-то подсказало ему, что выходить преждевременно. Внизу воцарилось молчание, и тут раздался громкий возмущенный голос Лили Ольсен:

— Но вам нельзя подниматься наверх, Боун! Все мои девочки заняты!

В ответ Боун грязно выругался. Послышалась возня, загремел опрокинутый стол, и на пол посыпались жетоны для покера. Лили все кричала, но не столько из-за порядка в заведении, сколько для того, чтобы предупредить Конкэннона. Затем по лестнице затопали тяжелые ботинки Боуна. И Конкэннон подумал, что теперь его может остановить только смерть.

— Вставайте, — сказал он Атене. — Снимайте платье! Она изумленно взглянула на него.

— Скорее, — сказал Конкэннон. — Нельзя терять ни минуты!

К его удивлению, она мгновенно поняла, что он задумал, и приняла единственно правильное решение. Она встала. Конкэннон спрятался за шкаф и достал револьвер.

За секунду до того, как Марвин Боун ударом ноги открыл дверь, Атена Аллард ухватилась за подол платья и стала через голову стаскивать его. В такой позе Марвин Боун ее и застал. Когда дверь открылась, она вскрикнула.

За спиной Боуна стояла Лили Ольсен, разыгрывая справедливое возмущение. Боун мгновение постоял на месте, бросая вокруг яростные взгляды. Затем что-то проворчал, подошел к двери Пегги Мур и толкнул ее ногой. Раздался новый испуганный крик. Затем эта сцена повторилась в третий раз. Боун по очереди обошел все комнаты второго этажа, в том числе и салон самой Лили.

Лили поочередно захлопывала за ним все открытые двери, за которыми оставались испуганные девушки и их раздраженные клиенты. Встав на пороге комнаты Долли, она с облегчением и даже с восхищением посмотрела на Атену Аллард, улыбнулась Конкэннону, выходившему из своего укрытия, и закрыла дверь.

Атена привела в порядок свою одежду. За дверью, в коридоре, продолжала бушевать буря. Марвин Боун в бешенстве скрипел зубами:

— Я знаю, что они здесь! И Конкэннон, и жена Алларда! Их видели!

— Значит, вас просто обманули! — кричала в ответ Лили Ольсен. — Смотрите, сержант, как бы вам не лишиться звания!

Боун в отборных выражениях выразил свое отношение к угрозам хозяйки борделя, но ему все же пришлось уйти, и он загрохотал ботинками по ступеням, сотрясая весь дом. Только тогда Конкэннон спрятал револьвер.

Через несколько минут в заведении все стало на свои места. Рулетка заработала вновь, игроки начали делать ставки.

— Вы в порядке? — спросил Конкэннон.

Атена ответила слабой улыбкой.

— Да. — Она покачала головой. — До сих пор я в это не верила. Но он убил бы нас, верно?

— Сержанту Боуну представилась возможность завладеть сотней тысяч долларов. Если кто-нибудь станет у него поперек дороги, он не остановится ни перед чем.

Глаза Атены наполнились ужасом.

— А Рэй?

— О нем не беспокойтесь, — сухо сказал Конкэннон. — Пока он один знает, где спрятаны деньги, он в большей безопасности, чем кто-либо в Оклахоме.

Он открыл дверь и выглянул в коридор. Собравшись в комнате Пегги Мур, «девочки» возмущенно кудахтали. Их клиенты, спугнутые вторжением, давно уже убрались по запасной лестнице.

— Закройте за мной, — сказал он Атене, прошел по коридору и начал спускаться по лестнице.

— Так-то лучше! — раздался голос сержанта Боуна. — Сами пришли. Молодчина!

Конкэннон почувствовал страшную усталость. Сопротивляться дальше было бессмысленно; он застыл и стал смотреть, как приближается Боун.

— Конкэннон, я не знаю, что вы там затеваете, но теперь это неважно. Если вы сейчас же не приведете сюда эту женщину, можете прощаться с жизнью.

На Конкэннона смотрел «Кольт».

— Не делайте глупостей, Боун. Она ничего не знает об этих деньгах.

— Об этом буду судить я. Приведите ее!

Конкэннон вспомнил, как лежал в переулке без сознания, как спасался от пуль убийц; все это было делом рук сержанта Боуна. Внезапно Конкэннон решил, что с него достаточно махинаций и хитростей Боуна, и, выждав момент, он бросился вперед, прямо на револьвер. Раздался выстрел. Конкэннону показалось, что его ударили обухом топора; он рухнул на пол.

В густых сумерках сияла маленькая звезда, то угасая, то загораясь снова. Она будто подмигивала Конкэннону, перемещаясь с места на место, затем заблестела сильнее и заговорила человеческим голосом:

— Конкэннон, вставайте. С вами все в порядке. Вас лишь слегка оцарапало.

Звезда загорелась еще ярче, и от нее запахло табачным дымом. Лежа на спине в коридоре «Дней и ночей», Конкэннон следил глазами за огоньком сигары Джона Эверса. Затем его подняли на ноги чьи-то руки, возникшие из темноты.

— Пустяки, — сказал Эверс собравшимся вокруг людям. — Ничего серьезного.

— Что происходит? — По лестнице спускалась Лили Ольсен.

Увидев окровавленное лицо Конкэннона, она резко побледнела.

— Все в порядке, мисс Ольсен, — отеческим тоном ответил Эверс. — Небольшое происшествие.

— Происшествие?! Да вы посмотрите — он весь в крови! В него стреляли!

— Поверьте, мисс Ольсен, с ним все в порядке. Вы бы лучше успокоили своих посетителей.

— Оставьте его здесь. Я о нем позабочусь.

— Нет, — решительно ответил Эверс. — Это было бы неразумно.

— Кто в него стрелял? — суетилась Лили. — Боун?

Инспектор вздохнул:

— Мисс Ольсен, прошу вас, выполните мою просьбу. Так будет лучше для всех, в том числе для Конкэннона.

У Конкэннона так шумело в голове, что он едва различал голоса. Во рту у него пересохло, язык не слушался. Он несколько раз порывался что-то сказать, но у него получалось какое-то лягушачье кваканье. Опершись на Эверса, он подождал, пока к нему вернутся силы, затем с трудом произнес:

— Я в порядке. Делай, что говорит Эверс… И займись Атеной Аллард.

Она горько усмехнулась.

— Даже теперь ты думаешь только о ней!

Он заставил себя улыбнуться.

— Извини, Лили. Предоставь мне судить обо всем.

— Ты уже судил, и что же? Тебя чуть не убили!

— Лили, перестань…

Она всплеснула руками.

— Прекрасно! Иди, подставляй опять свою голову! Ради женщины, которой к тому же на это наплевать…

Она повернулась и увела за собой собравшихся зевак.

Конкэннон попытался идти самостоятельно. Ноги были словно ватными, в висках стучало. Он перевел взгляд на Джона Эверса:

— Откуда вы взялись?

— Долго рассказывать, — ответил инспектор. — Можете идти?

— Думаю, да.

— Тогда пойдемте на вокзал.

Решив, что лучше не возражать, а повиноваться, Конкэннон последовал за ним. Добравшись до вокзала, они прошли через багажный зал и оказались в маленькой пыльной комнате, служившей Эверсу кабинетом, когда он приезжал в Оклахома-Сити.

Эверс достал из светлого дубового стола бутылку кентуккийского бурбона и почти чистый стакан.

— Стакан здесь всего один, — сказал он, наполняя его до краев и протягивая Конкэннону.

Виски был таким же качественным, как и сигары Эверса. Конкэннон выпил все до дна. Эверс снова наполнил стакан. Конкэннон налил немного жидкости на носовой платок и вытер лицо, скорчив гримасу, когда виски попало на рану над левым ухом. Затем выпил остальное.

— Что случилось с Боуном? — спросил он.

— Исчез. Наверное, решил, что вы мертвы. Я, признаться, тоже поначалу так думал.

— Вы видели, как все было?

— Видел. С улицы, метров с шестидесяти.

— Вы, конечно, оказались там случайно?

Эверс усмехнулся.

— Я следил за Боуном, будучи уверенным, что рано или поздно что-нибудь произойдет.

От виски Конкэннону стало лучше, но в голове по-прежнему стучало.

— Давайте начнем сначала. Почему вы следили за Боуном? И что делали там, на улице?

Эверс задумчиво посмотрел на свою сигару.

— Конкэннон, я должен разыскать похищенные сто тысяч, а если мне это не удастся, я тоже могу потерять работу. Но мне моя работа нравится, и я сделаю все, чтобы ее сохранить. Может быть, теперь вам станет ясно, почему я написал эту записку…

— Какую записку? — спросил Конкэннон и удивленно поднял брови, но тут же скривился от боли.

— Записку Атене Аллард. — Эверс удовлетворенно улыбнулся и выпустил облачко сигарного дыма. — Весьма сожалею, Конкэннон, но я не могу вам теперь полностью доверять. И хотя это противоречит моим привычкам, мне пришлось прибегнуть к хитрости. — Он улыбнулся. — И эта хитрость удалась.

Конкэннон облизнул сухие губы:

— Так это вы написали Атене?

— Конечно. И деньги в конверт положил тоже я. И билет. Помните эти деньги? Это те две тысячи миссис Аллард, которые вы попросили меня положить в сейф. Эта мысль пришла мне в голову в самую последнюю минуту, но записка от этого стала очень убедительной, не так ли?

— Однако это был почерк Рэя, — возразил Конкэннон. — Его узнала сама Атена.

Эверс покачал головой:

— Подделка. Я часто видел отчеты, которые Аллард писал для компании. Ничего сложного. К тому же люди неспособны запомнить тот или иной почерк со всеми подробностями.

Конкэннон не мог прийти в себя от изумления.

— Но зачем? — спросил он.

— Кажется, я все вам уже объяснил. Мне нужно разыскать эти деньги. На вашу помощь я рассчитывать не мог. И тогда я начал размышлять об Эйбе Миллере. По нашим сведениям, ключ к разгадке был у него. Вот только он сам оставался неуловимым. Исчез, словно перестал существовать. — Инспектор стряхнул пепел с сигары, — словно сквозь землю провалился… Тогда я спросил себя, кто может лежать в могиле на месте Рэя Алларда. Там лежит Миллер, верно?

Конкэннон не ответил. Эверс пожал плечами:

— Конечно, там Миллер, но в тот момент я это лишь предполагал. Тогда я и решил написать записку. Миссис Аллард повела себя именно так, как я и рассчитывал: попросила помощи у вас. Боун — тоже: он стал за ней следить. Узнав о содержании записки, он решил, что миссис Аллард и ее муж решили оставить его на бобах. — Он помахал сигарой. — Я уверен, что он не колеблясь убил бы ее, если бы мог. Да и вас тоже… Ведь Боун и Рэй оба замешаны в этом деле, так?

Конкэннон откинулся на спинку стула. Ему казалось, что пол качается у него под ногами.

— По моему мнению, — сказал Эверс, — Боун догадался, какую роль играл во всем этом Рэй, и ввязался в дело. Если Рэй жив, то это означает, что Боун еще не знает, где деньги. Так что совершенно ясно: Рэй Аллард жив, если Боун поверил записке. Он поверил, что ее написал Рэй! Вот к чему мы пришли. Итак, Боун хотел завладеть этими деньгами не меньше, чем я. И мне было достаточно проследить за ним, чтобы он привел меня к Рэю. — Он посмотрел куда-то вдаль, затем печально покачал головой. — Это был отличный план. К сожалению, даже отличные планы иногда терпят фиаско…

Конкэннон удивленно посмотрел на него.

— И когда же ваш план провалился?

Джон Эверс бросил недокуренную сигару на пол.

— Он провалился, когда вы убили Боуна. Я сказал неправду: никуда он не скрылся. Напротив, он был полон решимости расправиться с вами после того, как вас оцарапала первая пуля.

— Первая?

— Выстрелов было два. Второй раздался, когда вы, падая, сцепились с Боуном. Ствол был направлен ему в грудь, и звука никто не слышал.

Конкэннон ничего этого не помнил. В его памяти осталось только бесконечное падение в черный колодец.

— Но где тогда труп?

— Под крыльцом «Дней и ночей». Я затащил его туда, пока никто не видел.

Конкэннон лишь спросил:

— Зачем?

— Если мои предположения верны, о местонахождении Рэя знали только вы и Боун. Теперь остались только вы. И вы скажете мне, где он.

— Как вы думаете заставить меня это сказать?

Лицо инспектора выглядело усталым. Конкэннон с удивлением отметил, что несмотря на энергичность и безукоризненные костюмы, инспектор производит впечатление пожилого человека. Пожилого, однако, далеко не безобидного.

— Вы мне это скажете, — ответил Эверс, — потому что я все равно это узнаю. Но если вы откажетесь мне помогать, я впутаю в это дело Атену Аллард. И если мне не останется ничего другого, я докажу присяжным, что она участвовала в ограблении вместе с мужем.

Конкэннон почувствовал, что кровь застыла у него в жилах.

— Неужели вы настолько любите свою работу?

Эверс поудобнее устроился в кресле и прикрыл глаза.

— Да.

— А как же быть с Боуном?

— Он убит в пределах допустимой обороны. Я готов в этом присягнуть, если вы согласитесь помочь. Как только компания получит обратно свои сто тысяч, она будет на моей стороне.

Конкэннон помедлил. Спорить было бесполезно. Все козыри были у Эверса.

— Вы его арестуете?

— Теперь по-другому постелить невозможно.

— Но я знаю Рэя: он не скажет вам, где деньги.

Эверс улыбнулся, но глаза его оставались суровыми.

— Скажет. Мы его заставим.

— Я хочу поговорить с ним прежде, чем вы его арестуете.

Инспектор пожал плечами.

— Как хотите. Где он?

В памяти Конкэннона появилась отчетливая картина: Атена, кладущая цветы на могилу мужа.

— В одной лачуге, принадлежавшей Боуну. Около грузового склада.

Эверс удовлетворенно кивнул. Вдруг Конкэннон рассмеялся, и его смех гулко отразился от голых стен.

— Несколько минут назад, — сказал Конкэннон, — я говорил Атене, что все будет хорошо, потому что нам придет на помощь сам Джон Эверс.

Глава двенадцатая

Конкэннон, Эверс и два полицейских в форме подъехали к складу в полицейской машине. Эверс критически оглядел домик, наполовину скрытый кустарником.

— Вы уверены, что он там?

— Он ранен и не мог уйти.

Они оставили машину за грузовым складом. Двое полицейских достали револьверы и шумно затопали по сухой траве. Когда они обошли домик с двух сторон, Конкэннон и Эверс ступили на земляную тропинку.

— Подождите здесь, — сказал Конкэннон. — Я недолго.

— Даю вам десять минут. Потом вмешается полиция.

Конкэннон двинулся вперед по тропинке, вспоминая, что в прошлый раз с ним рядом был Боун. Теперь Боуна не было в живых. Как не было Тюрка, Кроя, Мэгги Слаттер, сутенера. Мертвы были также Эйб Миллер и почтальон. И все только потому, что Рэю Алларду надоело жить на нищенское жалованье полицейского…

Он постучал.

— Рэй, это я, Маркус.

Конкэннону показалось, что ночь затаила дыхание.

— Входи. Здесь открыто.

Конкэннон вошел.

— Можно зажечь свет?

— Зажигай.

Конкэннон едва нашел лампу, висевшую у двери, чиркнул спичкой и увидел, что Рэй сидит на кровати с бледным как воск лицом. Рядом с ним на одеяле лежал «Кольт».

Конкэннон зажег лампу, прикрутил фитиль и повернулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем Рэй медленно лег на одеяло.

— Ты пришел не один, верно?

— Да. Там, на улице, — Джон Эверс и двое полицейских.

Аллард, казалось, не был удивлен. Он слишком ослабел, чтобы выражать какие-либо чувства.

— Как тебе удалось прийти сюда тайком от Боуна?

— Боун погиб.

Аллард снова остался почти равнодушным. Изредка кивая головой, он выслушал весь рассказ Конкэннона, не перебивая.

— Боун не многого стоил, — сказал он наконец, — но жаль, что я его потерял. Кроме него, мне некому было помочь. — Он слабо улыбнулся. — Надо было мне позволить ему убить тебя, Маркус. Но теперь уже поздно. Ты сейчас передашь старого друга в руки правосудия. И забудешь тот день, когда Рэй Аллард спас тебе жизнь.

— У меня не было выбора, Рэй. Эверс обо всем догадался сам. Он уже подозревал, что Боун с тобой заодно, и ждал, пока сержант приведет его сюда.

— И все же главное — это то, что меня выдал друг.

— Эверс пригрозил сказать на суде, что ты и твоя жена были сообщниками. Ты бы это стерпел?

— Мое мнение никого не интересует.

Конкэннон начинал понимать, что пришел напрасно.

— Рэй, все это к лучшему. Не знаю, что решит суд, но если ты останешься здесь, то точно умрешь. Твоя рана гноится: это ясно по запаху в доме. Если тобой займется врач, то все может наладиться.

— Зачем лечить того, кого потом придется вешать?

— На здешней территории есть хорошие адвокаты. Если ты поможешь полиции, Эверс поддержит тебя. Скажи им, где деньги. Ведь тебе они уже ни к чему.

Глаза Рэя медленно прояснились. Он едва заметно улыбнулся, и Конкэннон почувствовал, что в его воспаленном мозгу созрело какое-то решение.

— Может быть, ты и прав, — вздохнул Аллард, сделав неопределенный жест рукой. — Что мне теперь с ними делать?

— В них, возможно, заключена разница между жизнью и смертью, — сказал Конкэннон.

— Ты помнишь, где мост? — медленно спросил Рэй, взвешивая каждое слово. — В километре от того места, где мы остановили поезд?

— Да, это место я знаю.

— Там они и лежат. Между шпалами и первой опорой. — Он засмеялся, казалось, из последних сил. — Ты удивился, что я все же сказал?

Конкэннон действительно удивился, но ответил:

— Что тебе еще оставалось?

— Теперь, когда ты получил то, что хотел, убирайся, — сказал раненый.

— Извини, Рэй.

— Убирайся.

«Вот как все кончается, — подумал Конкэннон. — После стольких лет дружбы, радостей, печалей, опасностей…»

— До скорого, Рэй, — сказал он и повернулся к двери.

Вдруг волосы на его затылке зашевелились от предчувствия опасности. Размышлять было некогда. Нужно было действовать мгновенно. Он отскочил от двери как раз перед тем, как от нее полетели щепки, отбитые пулей из «Кольта». Следующая секунда тянулась медленно, как в кошмарном сне, и Конкэннону врезалось в память искаженное гневом лицо Рэя, сидевшего на кровати и сжимавшего обеими руками «сорок пятый». Тогда Конкэннон понял, почему Рэй сказал ему, где деньги. Он не собирался выпускать детектива из дома живым.

Конкэннон почувствовал в своей руке рукоятку револьвера, хотя, как всегда, не заметил, как доставал его из кобуры. «Тридцать восьмой» издал оглушительный грохот. Конкэннон не сделал второго выстрела и лишь смотрел сквозь облако дыма в бледное искаженное лицо Рэя.

Негромко вздохнув, Рэй Аллард повалился на бок, глядя перед собой широко открытыми мертвыми глазами.

Дверь резко распахнулась, и на пороге появился Джон Эверс. За ним стояли полицейские. Эверс посмотрел на кровать.

— Идиот! — заорал он. — Кто мне теперь скажет, куда подевались деньги!

Угроза Марвина Боуна, обещавшего сводить Конкэннона на экскурсию в «Тополиную рощу», осуществилась самым непредвиденным образом. В течение целой недели раздраженные полицейские допрашивали его об обстоятельствах гибели Боуна. Испытание было не из приятных, но однажды тюремщик открыл дверь его камеры с любезной улыбкой.

— Хорошо иметь высокопоставленных друзей, верно, Конкэннон?

Детектив изумленно посмотрел на него.

— Я свободен?

— Муниципальный совет требует, чтобы вы покинули территорию до захода солнца. Это все, что мне известно.

Конкэннон спустился в подвал за своими вещами. Там он обнаружил Джона Эверса.

— Это вам я обязан своим освобождением? — спросил Конкэннон.

Эверс пожал плечами.

— В течение пяти лет вы безупречно выполняли обязанности детектива. Компания этого не забыла.

Он выбрал себе одну из сигар и понюхал ее с видом знатока.

— Во всяком случае, в моих показаниях не было ничего противоречивого. По правде говоря, им не хотелось раскапывать дело как следует. История с Боуном могла пролить нежелательный свет на всю местную полицию.

— Большое спасибо за помощь, мистер Эверс.

— До свидания, Конкэннон.

Они не подали друг другу руки. Конкэннон повернулся и вышел.

После полудня один из полицейских проводил Конкэннона на вокзал и убедился, что тот взял билет на первый же северный поезд. Фамилия полицейского была О'Дул. Это был высокий молодой парень с почти честным лицом.

Когда они сидели в зале ожидания, в проходе показался кучер фиакра; он нес два чемодана; за ним шла Атена Аллард.

Конкэннон инстинктивно встал, увидев ее, но тут же замер: женщина смотрела на него так, словно он вообще не существовал. Подойдя к окошку кассира, она взяла билет до Канзаса.

О'Дул наблюдал за этой безмолвной сценой с некоторым интересом. Он знал по слухам, что детектив был неравнодушен к вдове Рэя Алларда, но то, что она не отвечает ему взаимностью, было видно с первого взгляда. Отойдя от окошка кассы, Атена поглядела сквозь Конкэннона, будто он был оконным стеклом, затем неторопливо прошла на перрон.

— Послушайте, — сказал Конкэннон после паузы, — вам ведь все равно, куда я поеду — на север или на юг, не так ли? Ведь главное — чтобы я убрался отсюда, верно?

Полицейский пожал плечами.

— Да вроде так.

— Не могли бы вы обменять мой билет на другой, в Техас? А мы в ожидании поезда пообедаем…

Эта идея пришлась полицейскому по душе. Конвоируемые не каждый день угощали его обедами.

Обменяв билет, они пошли в привокзальное кафе, где Конкэннон заказал обед на двоих.

Однако есть ему не хотелось. Он выпил пива, посмотрел как О'Дул уплетает свинину с фасолью и закурил, стараясь отогнать мысли, витающие вокруг Атены Аллард.

Вот двухчасовый северный подошел к перрону… Надсадно свистнул локомотив, проезжая стрелку…

«Сейчас она уедет, — подумал Конкэннон, — и завтра в это время уже будет у своих родителей в Канзасе».

То есть, все равно, что на Луне…

Он слушал пыхтение паровоза «Болдуин», который уже набирал скорость, покидая вокзал, слушал замирающий вдали стук колес.

Затем они с О'Дулом вернулись в зал, чтобы еще два часа ждать техасский поезд.

Конкэннон закурил и уставился на входную дверь.

Ему смутно хотелось, чтобы хоть кто-нибудь пришел с ним попрощаться. Например, Лили… Или даже Джон Эверс…

Но никто не пришел.

Брет Гарт. Как Санта Клаус пришел в Симпсон-бар

В долине реки Сакраменто шли дожди. Северный рукав выступил из берегов, а через Змеиный ручей нельзя было перебраться. Валуны, отмечавшие летом брод, скрылись под широкой пеленой воды, простиравшейся до самых предгорий. Дилижанс застрял у Грэнджера, последняя почта увязла в камышах, и верховой едва спасся вплавь. «Под водой, — с патриотической гордостью сообщал еженедельник» Лавина Сьерры «, — находится площадь, равная штату Массачусетс».

И в предгорьях стояла погода не лучше. Горная тропа была покрыта густым слоем грязи; путь загромождали фургоны, которые нельзя было сдвинуть с места ни физической силой, ни моральным воздействием; дорогу на Симпсон-Бар указывали загнанные упряжки и немилосердная брань. А дальше, отрезанный от мира и недоступный человеку, Симпсон-Бар ласточкиным гнездом лепился к каменистому фризу и острым капителям[26] Столовой горы, содрогаясь под ураганным ветром. Был канун рождества 1862 года.

Над поселком спустилась ночь, и огоньки замерцали сквозь туман в окнах лачуг по сторонам дороги, вдоль которой теперь с шумом неслись беззаконные ручьи и гулял мародер-ветер. Большинство жителей, как всегда, собралось в лавке Томсона. Они теснились возле раскаленной докрасна печки и в молчании поплевывали на нее, что являлось принятой среди них формой общения, до известной степени заменявшей беседу. В самом деле, почти все способы увеселения в Симпсон-Баре давно уже были исчерпаны; наводнение приостановило работы в ущельях и на реке; денег на виски не было, что лишало привлекательности самые запретные удовольствия. Даже мистеру Гемлину пришлось покинуть Симпсон-Бар с пятьюдесятью долларами в кармане — это было все, что он смог реализовать из тех крупных сумм, которые выиграл, успешно практикуясь в своей многотрудной профессии. «Если бы меня попросили, — говаривал он впоследствии, — если бы меня попросили указать хорошенькую деревушку, где отставному игроку, который не гонится за деньгами, можно без скуки поупражняться в своем ремесле, я назвал бы Симпсон-Бар; но для молодого человека, обремененного семейством, это занятие невыгодное». Так как семейство мистера Гемлина состояло преимущественно из совершеннолетних особ женского пола, это замечание приводится больше для того, чтобы продемонстрировать сатирическое направление его ума, нежели точный объем его семейных обязанностей.

Как бы то ни было, жертвы его насмешек проводили этот вечер в лавке, погрузившись в полную апатию, порожденную праздностью и скукой. Их нисколько не оживило даже неожиданное чмоканье копыт перед крыльцом. Один только Дик Буллен перестал прочищать свою трубку и поднял голову; никто другой не проявил интереса к вошедшему и ничем не показал, что узнает его.

Это была фигура, достаточно знакомая всему обществу и известная в Симпсон-Баре под именем Старика, — человек лет пятидесяти, с проседью и почти лысый, но со свежим, румяным лицом, которое выражало готовность сочувствовать чему угодно, впрочем, не слишком сильную, и могло, подобно хамелеону, принимать любой цвет или оттенок чужих настроений и чувств. Он, по-видимому, только что покинул какую-то веселую компанию и, не заметив сначала унылого настроения общества, шутливо хлопнул по плечу первого, кто подвернулся под руку, и развалился на свободном стуле.

— Ну и слышал я историю, ребята! Знаете Смайли, нашего Джима Смайли? Самый занятный парень во всем Симпсон-Баре! Ну так вот, Джим рассказал мне потешную историю насчет…

— Болван твой Смайли, — прервал его мрачный голос.

— Хорек вонючий, — прибавил другой похоронным тоном.

После таких решительных высказываний наступило молчание. Старик обвел всех быстрым взглядом. Выражение его лица сразу изменилось.

— Это-то верно, — помолчав, сказал он в раздумье, — верно, что вроде как болван, да, пожалуй, и на хорька смахивает. Это конечно. — Он помолчал с минуту, видимо с грустью размышляя о непривлекательности и глупости всем опротивевшего Смайли.

— Скверная погода, а, ребята? — прибавил он, входя в русло общего настроения. — Все мы по уши в долгах, а денег в этом сезоне, должно быть, не увидим. А завтра рождество.

При этих словах среди присутствующих можно было заметить движение, но трудно было сказать, что оно выражало: одобрение или недовольство.

— Да, — продолжал Старик унылым тоном, который он бессознательно усвоил за последние минуты, — да, завтра рождество, а нынче сочельник. Вот, ребята, я и подумал, то есть мне мысль такая пришла, так, ни с того ни с сего, знаете ли, чтобы вы собрались сегодня у меня, повеселились бы, что ли, вместе. А теперь, я думаю, может, вы и не захотите? Не в настроении, может? — прибавил он, заискивающе и тревожно вглядываясь в лица товарищей.

— Не знаю, право, — ответил Том Флинн, несколько оживляясь. — Может, и придем. А как твоя жена, Старик? Что-то она скажет?

Старик замялся. Его супружеская жизнь была не из удачных, о чем знал весь Симпсон-Бар. Его первая жена, нежная, милая женщина, долго страдала втайне от ревнивых подозрений мужа, пока в один прекрасный день он не пригласил к себе весь Симпсон-Бар, чтобы уличить ее в неверности. Нагрянув всей компанией к Старику, они застали робкую малютку одну — она мирно занималась домашним хозяйством — и ретировались, пристыженные и сбитые с толку. Но чувствительной женщине нелегко было оправиться от потрясения, вызванного этой неслыханной обидой. С трудом восстановив душевное равновесие, она выпустила любовника из чулана, куда он был спрятан, и бежала с ним. В утешение покинутому супругу она оставила трехлетнего мальчика. Теперешняя жена Старика прежде служила у него кухаркой. Это была крупная женщина, преданная и весьма воинственная.

Старик еще не успел ответить, как Джо Диммик напрямик высказал мнение, что дом не чей-нибудь, а Старика и что на его месте (он поклялся всевышним) он приглашал бы кого вздумается, даже если бы это угрожало его вечному блаженству; никакие силы ада, заметил он далее, не могли вы воспрепятствовать его намерению.

Все это было изложено в сильных и энергичных выражениях и много теряет в неизбежном пересказе.

— Само собой, оно конечно. Это-то верно, — сказал Старик, сочувственно хмурясь. — Насчет этого беспокоиться нечего. Дом мой собственный, каждый гвоздик моими руками вколочен. Вы ее не бойтесь, ребята. Она, может, малость поругается сначала, по бабьему обычаю, а там, глядишь, и обойдется.

Втайне Старик надеялся, что в трудную минуту его поддержат виски и пример более храбрых приятелей.

Дик Буллен, оракул и вожак Симпсон-Бара, до сих пор молчал. Теперь он вынул трубку изо рта.

— А как поживает твой Джонни, Старик? По-моему, он что-то заскучал: я его видел на берегу, он швырял камнями в китайцев. И, сдается мне, без всякого удовольствия. Вчера их целая партия утонула — выше по реке, — я и вспомнил про Джонни, каково-то ему без них будет! Так если он захворал, может, мы помешаем?

Отец, явно растроганный не только чувствительной картиной предстоящих Джонни лишений, но и видимым вниманием оратора, поспешил его уверить, что Джонни лучше и что «ему полезно будет немножко развлечься». Дик встал, встряхнулся и со словами: «Я готов. Ступай вперед, Старик, мы за тобой», — оказался впереди всех, с диким воплем бросился к двери и выскочил в темноту. Пробегая через переднюю комнату, он выхватил из огня пылающую головню. Это движение повторили все остальные. Толкая друг друга, они кинулись вслед за ним, и не успел удивленный хозяин понять, что задумали гости, как лавка опустела.

Ночь была темная, хоть глаз выколи. Первый же порыв ветра задул самодельные факелы, и только по красным головням, которые плясали и кружились во мраке, словно пьяные болотные огоньки, можно было догадаться, где находятся люди. Дорога шла вверх по Сосновому ущелью, в конце которого широкий и низкий дом, крытый корой, притулился к горному склону. Это был дом Старика и вход в шахту, где он работал, когда приходила такая охота. Здесь компания задержалась на минуту из уважения к хозяину, который, пыхтя, догонял их.

— Может, вы здесь минуточку обождете, а я пойду взгляну, все ли в порядке, — сказал Старик спокойным тоном, который нисколько не выражал его чувств.

Это предложение было принято благосклонно, дверь отворилась и снова закрылась за хозяином, а компания, прячась под выступом кровли, ждала и слушала, прижавшись к стене.

Несколько минут ничего не было слышно, кроме звонкой капели, падавшей с крыши, да шороха и шума качающихся ветвей. Они забеспокоились и начали перешептываться, делясь друг с другом своими подозрениями:

— Должно быть, старуха проломила ему голову с первого удара!

— Заманила в шахту да и заперла там, пожалуй!

— Сбила с ног и сидит на нем верхом!

— А может, кипятит что-нибудь, обварить нас хочет; ребята, станьте-ка подальше от дверей!

Как раз в это время звякнула щеколда, дверь медленно отворилась, и чей-то голос сказал:

— Ну входите, чего мокнуть на дожде!

Голос не принадлежал ни Старику, ни его жене. Это был голос мальчика, слабый дискант, разбитый, с той неестественной хрипотцой, которую порождают только бродяжничество и умение с малых лет постоять за себя. Снизу вверх на них смотрело мальчишеское лицо — лицо, которое могло бы быть миловидным и даже тонким, если бы изнутри его не омрачало познание зла, а снаружи — грязь и жизненные лишения. Мальчик кутался в одеяло и, как видно, только что встал с постели.

— Входите, — повторил он, — и не шумите. Старик там, разговаривает с матерью, — продолжал он, указывая на комнату рядом, по-видимому кухню, откуда слышался заискивающий голос Старика. — Пусти меня, — буркнул он недовольно Дику Буллену, который подхватил его вместе с одеялом, делая вид, будто хочет бросить его в огонь, — пусти, старый черт, слышишь?

Дик, сдерживая улыбку, опустил Джонни на пол, а все остальные, стараясь не шуметь, вошли и расселись вокруг длинного некрашеного стола в середине комнаты. Джонни важно подошел к шкафу, достал оттуда кое-какую провизию и выложил ее на стол.

— Вот виски. И сухари. И копченая селедка. И сыр. — По дороге к столу он откусил кусок сыру. — И сахар. — Он запихнул горсть сахару в рот маленькой, очень грязной рукой. — И табак. Есть еще сушеные яблоки, только я до них не охотник. От яблок живот пучит. Вот, — заключил он, — теперь валяйте ешьте и не бойтесь ничего. Я-то старухи не боюсь. Она мне неродная. Ну, всего.

Он шагнул на порог маленькой комнатки, чуть побольше чулана, где в темном углу стояла детская кровать. С минуту он стоял и глядел на гостей, закутавшись в одеяло, из-под которого виднелись босые ноги, потом кивнул им.

— Эй, Джонни! Ты не собираешься ли опять ложиться? — спросил Дик.

— Да, собираюсь, — решительно ответил Джонни.

— Что с тобой, старик?

— Болен.

— Чем же ты болен?

— У меня лихорадка. И цыпки на руках. И ревматизм, — ответил Джонни, скрываясь в чулане. После минутного молчания голос его послышался из темноты, должно быть из-под одеяла: — И чирьи.

Наступило неловкое молчание. Гости поглядывали то друг на друга, то на огонь. Не помогло и соблазнительное угощение на столе; казалось, вот-вот ими овладеет то же уныние, что и в лавке Томсона, но вдруг из кухни донесся заискивающий голос Старика; он неосторожно заговорил громче:

— Конечно, это-то верно. Само собой, все они лентяи, пьяницы и бездельники, а этот Дик Буллен почище всех остальных. Хватило же смысла тащиться в гости, когда в доме больной и есть нечего. Я им так и сказал. «Буллен, — говорю, — ты либо пьян вдребезги, либо совсем дурак, — говорю, — что это тебе в голову взбрело? Стэйплс, — говорю, — будь же человеком, и не стыдно тебе поднимать дым коромыслом у меня в доме, когда все лежат больные?» Так вот нет же, взяли и пришли. Чего и ждать от этого сброда, который шляется тут по Симпсон-Бару!

Компания разразилась хохотом. Был ли этот хохот слышен на кухне, или взбешенная супруга Старика истощила все другие способы выразить свое презрение и негодование, сказать трудно, но кухонная дверь вдруг сильно хлопнула. Через минуту вошел Старик в полном неведении причины общего веселья и кротко улыбнулся.

— Старухе вздумалось сбегать тут неподалеку, навестить миссис Мак-Фадден, — развязно объяснил он, садясь к столу.

Как ни странно, этот досадный случай пришелся кстати и разогнал неловкость, которую начинали чувствовать все гости, и вместе с хозяином вернулась свойственная им непосредственность. Я не собираюсь описывать застольное веселье этого вечера. Любознательный читатель должен удовлетвориться указанием, что разговоры отличались той же возвышенной содержательностью, той же осторожностью в выражениях, тем же тактом, тем же изысканным красноречием и той же логикой и связностью речи, какими отличаются подобные мужские сборища к концу вечера в более цивилизованных местностях и при более счастливых обстоятельствах. Рюмок не били, оттого что их вовсе не было; виски не лили без толку на пол и на стол, оттого что его и так не хватало.

Около полуночи веселье было прервано.

— Тсс, — сказал Дик Буллен, поднимая руку. Из чулана послышался ворчливый голос Джонни: «Ох, па!»

Старик поспешно встал и скрылся в чулане. Вскоре он появился снова.

— Опять у него ревматизм разыгрался, — объяснил он. — Надо бы растереть мальчишку.

Он взял со стола оплетенную бутыль и встряхнул ее. Она была пуста. Дик Буллен, сконфуженно улыбаясь, поставил на стол свою жестяную кружку, другие тоже. Старик обследовал содержимое кружек и сказал с надеждой в голосе:

— Пожалуй, хватит: ему ведь немного нужно. А вы все подождите минуту, я скоро вернусь. — И скрылся в чулане, захватив с собой виски и старую фланелевую рубашку. Дверь закрылась неплотно, и последовавший диалог был отчетливо слышен.

— Ну, сынок, где у тебя больше всего болит?

— Иногда повыше, вот здесь, иногда пониже, вот тут, а всего хуже вот где, отсюда и досюда. Потри здесь, па.

Молчание как будто указывало на то, что растирание идет вовсю. Потом Джонни сказал:

— Веселитесь там, па?

— Да, сынок.

— Ведь завтра, рождество?

— Да, сынок. Ну, а теперь как тебе?

— Лучше. Потри немножко пониже. А что это за рождество все-таки? Зачем оно?

— Это уж такой день.

Такого исчерпывающего объяснения было, по-видимому, достаточно, потому что растирание продолжалось молча.

Скоро Джонни заговорил снова:

— Мать говорила, будто везде, кроме Симпсон-Бара, все дарят друг другу на рождество подарки, а потом как начала тебя ругать! Она говорит, есть такой человек, зовут его Санди Клас, понимаешь, не белый, а вроде китайца, он спускается по трубе в ночь под рождество и приносит подарки детям, мальчикам вроде меня. Кладет будто бы в башмаки! Вот ведь как она очки втирает! Полегче теперь, па, где же ты трешь, совсем не там болит. Врет небось лишь бы позлить нас с тобой? Не три здесь… Да что с тобой, па?

В торжественной тишине, окутавшей дом, ясно слышались вздохи ближних сосен и капель, падавших с листьев. Голос Джонни тоже стал тише, когда он опять заговорил:

— Нечего тебе расстраиваться, ведь я теперь скоро поправлюсь. А что там гости делают?

Старик приоткрыл дверь и выглянул. Гости сидели довольно мирно, а на столе валялось несколько серебряных монет и тощий кошелек из оленьей кожи.

— Бьются об заклад, а может, хотят сыграть партию-другую. Все в порядке, — ответил он Джонни и снова принялся за растирание.

— Мне бы тоже хотелось перекинуться в картишки, выиграть хоть что-нибудь, — задумчиво сказал Джонни, помолчав немного.

Старик бегло повторил привычную, как видно, формулу, что пусть только Джонни подождет, вот попадется отцу богатая жила, тогда у них будет уйма денег и т.д. и т.д.

— Да, — сказал Джонни, — только ничего тебе не попадется. И не все ли равно — тебе попадется или я выиграю? Лишь бы повезло. А вот насчет рождества — занятная штука, верно? Почему она называется «рождество»?

Может быть, из опасения, как бы не подслушали гости, а может быть, из смутного чувства неловкости Старик отвечал так тихо, что его не было слышно в соседней комнате.

— Да, — сказал Джонни, проявляя теперь меньше интереса к разговору, — я уж о нем слышал. Ну ладно, хватит, па. Как будто полегче стало. А теперь закутай меня получше одеялом. Вот так. Ну, а теперь, — прибавил он приглушенным шепотом, — посиди тут со мной, пока я не усну. — Он высвободил руку из-под одеяла и, уцепившись за отцовский рукав, улегся снова.

Несколько минут Старик терпеливо ждал. Потом его любопытство возбудила странная тишина; не отходя от постели, он осторожно приоткрыл дверь свободной рукой и заглянул в большую комнату. К его беспредельному удивлению, там было темно и пусто. Но как раз в это время головня, дотлевавшая на очаге, подломилась, и при свете взметнувшегося пламени он увидел у гаснущего очага фигуру Дика Буллена.

— Эй!

Дик вздрогнул, поднялся в места и нетвердыми шагами подошел к нему.

— Где ребята? — спросил Старик.

— Пошли немножко пройтись вверх по каньону. Скоро зайдут за мной. Я жду их с минуты на минуту. Ты что так уставился. Старик? — прибавил он с принужденным смехом. — Думаешь, я пьян?

Старику была бы простительна такая мысль, потому что глаза у Дика были влажные и лицо раскраснелось. Он сделал несколько шагов по комнате, подошел к очагу, зевнул, встряхнулся, застегнул куртку и засмеялся.

— Маловато было виски, Старик. А ты не вставай, — продолжал он, когда Старик сделал попытку высвободить рукав из пальцев Джонни. — Что за церемония! Сиди где сидишь, я сию минуту ухожу. Да вот и они.

В дверь негромко постучали. Дик Буллен быстро отпер, кивком простился с хозяином и скрылся.

Старик пошел бы за ним, если бы не ребенок, который и во сне бессознательно цеплялся за его рукав. Он легко мог бы высвободиться: рука была маленькая, слабая, исхудалая. Но может быть, именно потому, что рука была маленькая, слабая и худая, он раздумал и, подтащив стул поближе к постели ребенка, опустил на нее голову. Как только он принял эту беззащитную позу, на нем сказались недавние возлияния. Комната светлела и темнела, появлялась и пропадала, наконец совсем исчезла из глаз — и он уснул.

Тем временем Дик Буллен, закрыв дверь, очутился лицом к лицу со своими товарищами.

— Ты готов? — спросил Стэйплс.

— Готов, — сказал Дик. — Который час?

— За полночь, — ответил тот. — Смотри, справишься ли? Ведь это чуть ли не пятьдесят миль туда и обратно.

— Знаю, — коротко ответил Дик. — А где кобыла?

— Билл и Джек ждут с ней на перекрестке.

— Пусть подождут еще минутку, — сказал Дик.

Он повернулся и тихо вошел в дом. В свете оплывающей свечи и гаснущего очага он увидел, что дверь в чулан открыта. Подойдя на цыпочках, он заглянул туда. Старик храпел на стуле, его плечи сползли вниз, длинные ноги беспомощно вытянулись, шляпа съехала на глаза. Рядом с ним, на узкой деревянной кроватке, спал Джонни, укутанный в одеяло так плотно, что виднелась только светлая полоска лба да влажные от пота вихры. Дик Буллен сделал шаг вперед, остановился в нерешимости и оглянулся через плечо на пустую комнату. Все было тихо. Вдруг, набравшись смелости, он расправил обеими руками свои огромные усы и наклонился над спящим мальчиком. Но как раз в это время коварный ветер, притаившийся в засаде, метнулся по трубе, раздул уголья и осветил комнату наглым блеском — и Дик бежал в смущении и страхе.

Товарищи уже дожидались его на перекрестке. Двое из них боролись в темноте с какой-то неясной, бесформенной массой, которая, когда Дик подошел ближе, приняла образ крупной чалой лошади.

Это была та самая кобыла. Ее нельзя было назвать красавицей. Римский профиль, выпирающий круп, горбатая спина, крытая жесткой лукой мексиканского седла, и прямые, как палки, костлявые ноги с широкими бабками — и во всем этом ни тени грации. Полуслепые, по полные коварства белесые глаза, отвислая нижняя губа, нелепая масть — все в ней было сплошное безобразие и норовистость.

— Ну, ребята, — сказал Стэйплс, — станьте-ка подальше от копыт и не зевайте! Хватайся сразу за гриву да смотри не упусти правое стремя. Пошел!

Прыжок в седло, недолгая борьба, скачок коня, и люди шарахаются в стороны, копыта описывают в воздухе круг, еще два скачка на месте — земля дрожит, быстро звякают шпоры, и голос Дика доносится откуда-то из темноты:

— Все в порядке!

— Не возвращайся по нижней дороге, разве только если времени будет в обрез! Не натягивай поводья, когда будешь спускаться с горы. Мы будем у брода ровно в пять. Пошел, ого-го! Вперед!

Короткий плеск, искра, выбитая из камня на дороге, стук копыт по каменистой тропе за поселком — и Дик скрылся из виду.

Воспой же, о муза, поездку Ричарда Буллена! Воспой рыцарскую доблесть, благородную цель, смелый подвиг и схватку с бродягами, трудный путь и все опасности, каким подвергался цвет и гордость Симпсон-Бара! Увы, какая привередница, эта муза! Она не хочет и слышать о норовистом коне и дерзком всаднике в лохмотьях, мне приходится следовать за ними пешком, в прозе!

Был час ночи, и Дик только что доехал до Змеиной горы. За это время Ховита проявила все свои недостатки и выкинула все свои фокусы. Трижды она споткнулась. Дважды задирала она свой римский нос, натягивая поводья, и, не обращая внимания на удила и шпоры, с бешеной быстротой неслась напрямик. Дважды становилась она на дыбы и, встав, падала на спину, и проворный Дик дважды садился в седло невредимый, прежде чем она снова начинала брыкаться. А милей дальше, у подножия Змеиной горы, был Змеиный ручей. Дик знал, что именно там решится, может ли он выполнить то, что задумал, и, свирепо стиснув зубы, дал шенкеля и перешел от обороны к энергичному наступлению. Разъяренная Ховита начала спускаться с горы. Тут хитроумный Ричард сделал вид, будто хочет сдержать ее, притворно бранясь и тревожно вскрикивая. Нечего и говорить, что Ховита немедленно понесла. Не стоит говорить и о скорости спуска — она занесена в анналы Симпсон-Бара. Достаточно сказать, что всего мгновение спустя, как показалось Дику, Ховита уже разбрызгивала грязь на топких берегах Змеиного ручья. Как и ожидал Дик, с разбегу она пронеслась далеко вперед и не смогла сразу остановиться, и Дик, натягивая поводья, очутился на середине быстро несущегося потока. Еще несколько минут вплавь и вброд, и Дик перевел дыхание на другом берегу.

Дорога от Змеиного ручья до Красной горы была довольно ровная. То ли Змеиный ручей охладил пыл Ховиты, то ли искусство наездника показало ей, что он хитрее, но Ховита больше не тратила энергии на пустые капризы. Один раз она брыкнулась, но только по привычке; один раз шарахнулась в сторону, но только потому, что завидела на перекрестке свежевыкрашенную часовню. Под ее звонкими копытами мелькали овраги, канавы, песчаные бугры, зеленеющие луговины. Она сильно вспотела, раза два кашлянула, но не ослабела и не сдала. К двум часам всадник миновал Красную гору и стал спускаться на равнину, десятью минутами позже возницу курьерского дилижанса настиг и обогнал «человек верхом на кляче», — событие, вполне достойное упоминания. В половине третьего Дик привстал на стременах и громко закричал.

Сквозь разорванные облака блестели звезды, и среди равнины перед Диком встали две колокольни, флаг на шесте и неровный ряд черных строений. Дик звякнул шпорами, взмахнул риатой, и Ховита рванулась вперед. Минутой позже она проскакала по улице Татлевилла и остановилась перед деревянной верандой гостиницы «Всех Народов».

То, что произошло в ту ночь в Татлевилле, собственно говоря, не относится к нашему повествованию. Однако я могу кратко сообщить, что, сдав Ховиту сонному конюху, которого она сразу привела в чувство, лягнув хорошенько, Дик вместе с барменом отправились в обход спящего города. В салунах и игорных домах еще кое-где мерцали огни, но, минуя эти дома, они останавливались перед запертыми лавками и настойчивым стуком и громкими криками поднимали хозяев с постели, заставляли отпирать лавки и показывать товар. Иногда их встречали бранью, но чаще внимательно и с интересом, и переговоры неизменно заканчивались выпивкой. Было уже три часа, когда эта увеселительная прогулка кончилась и Дик с небольшим прорезиненным мешком за плечами вернулся в гостиницу. Но здесь его подстерегала Красота — Красота, полная очарований, в пышной одежде, с обольстительными речами и с испанским акцентом. Напрасно повторяла она приглашение в «Эксцельсиор». Это приглашение было решительно отвергнуто сыном Сьерры; отказ смягчила улыбка и последняя золотая монета. Потом Дик вскочил в седло и помчался по пустынной улице и дальше — по еще более пустынной равнине, и скоро огни, черная линия домов, колокольни и флаг затерялись за его спиной и ушли в землю.

Буря рассеялась, воздух был живительный и холодный, стали видны очертания придорожных вех. В половине пятого Дик добрался только до часовни на перекрестке. Чтобы не подниматься в гору, он поехал окольной дорогой; в густой грязи этой дороги Ховита на каждом шагу увязала по самые щетки. Это была плохая подготовка к непрерывному подъему следующих пяти миль, но Ховита, подбирая под себя ноги, взяла этот подъем, как всегда, со слепой, безрассудной яростью, и через полчаса добралась до ровной дороги, которая вела к Змеиному ручью. Еще полчаса — и Дик будет у ручья. Он бросил поводья на шею лошади, свистнул ей и запел песню.

Вдруг Ховита шарахнулась в сторону с такой силой, что менее опытный наездник не усидел бы в седле. С насыпи спрыгнула какая-то фигура и повисла на поводу, а в то же время впереди на дороге выросли темные очертания коня и всадника.

— Руки вверх! — с бранью скомандовало это второе видение.

Дик почувствовал, что лошадь пошатнулась, задрожала и словно подалась под ним. Он понял, что это означает, и приготовился к самому худшему.

— Прочь с дороги, Джек Симпсон, я тебя узнал, окаянный грабитель. Прочь, не то…

Он не кончил фразы. Ховита могучим прыжком взвилась на дыбы, одним движением упрямой головы отбросила повисшую на поводьях фигуру и бешено ринулась вперед, на преграду. Проклятие, выстрел — и лошадь вместе с грабителем покатилась на дорогу, а через секунду Ховита была уже далеко от места встречи. Но правая рука наездника, пробитая пулей, беспомощно повисла вдоль тела.

Не замедляя бега Ховиты, он переложил поводья в левую руку, но через несколько минут ему пришлось остановиться и подтянуть подпругу, ослабевшую при падении. С больной рукой на это ушло немало времени. Погони он не боялся, но, взглянув на небо, заметил, что звезды на востоке уже гаснут, а отдаленные вершины утратили свою призрачную белизну и чернеют на более светлом фоне неба. Близился день. Весь поглощенный одной мыслью, он забыл о ноющей ране и снова, вскочив в седло, поскакал к Змеиному ручью. Но теперь дыхание Ховиты стало прерывистым. Дик шатался в седле, а небо все светлело и светлело.

Погоняй, Ричард, скачи, Ховита! Помедли, рассвет! Когда он подъезжал к ручью, в ушах у него шумело. Была ли это слабость от потери крови или что-нибудь другое? Когда он съехал с холма, голова у него кружилась, в глазах темнело, и он не узнавал местности. Неужели он поехал не по той дороге, или это в самом деле Змеиный ручей?

Да, это был он. Но шумливый ручей, который он переплыл несколько часов назад, вздулся больше чем вдвое и теперь катился быстрой и неодолимой рекой, отделяя от него Змеиную гору. В первый раз за эту ночь сердце у него дрогнуло. Река, гора, светлеющая полоса на востоке поплыли перед его глазами. Он закрыл глаза, чтобы прийти в себя. В этот краткий миг по какой-то причуде воображения перед ним возник чуланчик в Симпсон-Баре и фигуры спящих отца и ребенка. Широко раскрыв глаза, он сбросил куртку, пистолет, сапоги и седло, привязал свою драгоценную ношу покрепче к плечам, стиснул голыми коленями бока Ховиты и с криком бросился в мутную, желтую воду. С противоположного берега тоже послышался крик, когда человека и лошадь, несколько минут боровшихся с сильным течением, подхватило и понесло вниз среди крутящихся бревен и вырванных с корнем деревьев.

Старик вздрогнул и проснулся. Огонь в очаге погас, свеча в большой комнате догорала, вспыхивая, и в дверь кто-то стучался. Он отпер дверь, но с испугом отступил перед насквозь промокшим полуголым человеком, который, пошатнувшись, ухватился за косяк.

— Дик?

— Тише! Он еще не проснулся?

— Нет. Но послушай. Дик…

— Молчи, старый дурень, дай мне виски, живей! Старик побежал и вернулся с пустой бутылкой. Дик хотел было выругаться, но сил у него не хватило. Он зашатался, ухватился за ручку двери и сделал знак Старику.

— Там в мешке у меня есть кое-что для Джонни. Сними его. Я не могу.

Старик отвязал мешок и положил его перед измученным Диком.

— Развяжи, да поживее!

Старик дрожащими руками развязал веревку. В мешке были плохонькие игрушки, дешевые и довольно грубые, — разумеется, откуда было взяться изяществу! — но ярко раскрашенные и блестевшие фольгой. Одна из них была сломана, другая безнадежно попорчена водой, а на третьей — такая беда! — виднелось зловещее красное пятно.

— Не бог знает что, это верно, — сказал мрачно Дик, — но лучше этих мы не достали… Возьми их, Старик, и положи ему в чулок, да скажи… скажи, знаешь ли… Поддержи меня, Старик… — Старик успел подхватить его. — Скажи ему, — говорил Дик, слабо улыбаясь, — что приходил Санта Клаус.

Вот так, весь в грязи, оборванный, взлохмаченный и небритый, с повисшей беспомощно рукой, Санта Клаус пришел в Симпсон-Бар и свалился без чувств на первом пороге. А следом за ним явилась рождественская заря и тронула дальние вершины теплым светом неизреченной любви. Она так ласково смотрела на Симпсон-Бар, что вся гора, словно застигнутая врасплох за добрым делом, покраснела до небес.

Брет Гарт. Почтмейстерша из Лорел-Рэна

Глава I

Дилижанс только что миновал на полном ходу Лорел-Рэн. Облако пыли, которое протянулось за ним вдоль крутого склона, еще долго висело над землей, когда дилижанс уже скрылся из виду, а затем постепенно рассеялось, оставив красный осадок на раскаленной платформе почтовой конторы в Лорел-Рэне.

Из этого облака возникла стройная фигура почтмейстерши, стоявшей рядом с почтовым мешком, который был ловко сброшен на ходу к ее ногам с крыши дилижанса. Несколько зевак торопливо протянули было руки, чтобы помочь молодой женщине, но кто-то из публики удержал их словами: «Нет, это против правил, ребята, — кроме нее, никто не должен трогать мешок», а сама почтмейстерша кокетливо покачала головой — это было более действенно, чем любое официальное запрещение.

Мешок был не очень тяжелый — Лорел-Рэн был совсем новый поселок и не мог еще привлекать много корреспонденции, — и молодая женщина, ухватив его инстинктивным кошачьим движением, не без усилий потащила его в контору, за перегородку, и заперла за собой дверь. Ее хорошенькое личико, на мгновение мелькнувшее в окне, слегка раскраснелось от напряжения, а растрепавшиеся пряди светлых волос, влажных от пота, завились на лбу в соблазнительные колечки. Но окошко быстро захлопнулось, и мимолетное пленительное видение исчезло из глаз ожидающих зрителей.

— Правительство могло бы быть поумнее и не заставлять женщину подхватывать почтовые мешки посреди дороги, — сочувственно заметил Джо Симмонс. — Ведь это же не входит в ее обязанности. Правительство могло бы вручать ей почту как даме. Для этого оно достаточно богато и достаточно отвратительно.

— Дело тут не в правительстве. Это все штучки компании дилижансов, — перебил его один из подошедших людей. — Они думают, это очень красиво — проноситься мимо и заставлять всех нас глотать пыль, оттого что по их контракту здесь нет остановки. Если бы этот самый кондуктор, который швырнул сумку, если бы он чувствовал, что значит дама... — Но тут он умолк, заметив улыбки слушателей.

— Видать, что ты не очень-то знаешь чувства кондуктора, — мрачно сказал Симмонс. — Посмотрел бы ты, как он нянчится с этим мешком, точно с младенцем, когда несется с холма, а потом встанет и протягивает его миссис Бэйкер, как будто это пятидолларовый букет! Его чувства! Да он смертельно врезался, мы только того и ждем, что он вдруг забудет все на свете и сам свалится к ее ногам вместо мешка.

Тем временем за перегородкой миссис Бэйкер вытерла красноватую пыль с почтового мешка, запертого на висячий замок, и отцепила какой-то добавочный пакет, привязанный проволокой. Вскрыв его, она обнаружила изящный флакончик духов — очевидно, подарок от преданного кондуктора. Слегка улыбнувшись, она отложила его в сторону и пробормотала:

— Вот еще глупости!

Но когда она отперла мешок, оказалось, что даже его священное нутро тоже осквернено секретной посылкой от соседнего почтмейстера в Брэнт-Ридже — в ней были рекламная золотая брошка и билеты в цирк. Все это она отложила в сторону вместе с духами. Все это было суета сует и, очевидно, могло вызвать в ней только досаду.

Всего прибыло семнадцать писем, из них пять — ей лично; в этот день ее доля писем была меньше, чем обычно. Два конверта с пометкой «служебное» она быстро, чисто по-женски, отложила в сторону, но не туда, где лежали подарки, а в другой ящик. Затем она открыла окошко, и началась выдача корреспонденции. Выдача сопровождалась своеобразной церемонией, которая к этому времени прочно укоренилась в Лорел-Рэне. Выдавая письма мужчинам, которые терпеливо выстроились цепочкой, молодая женщина использовала этот простейший акт как способ для личной, хоть и короткой беседы на специальные или общие темы — для разговора шутливого или серьезного, смотря по характеру собеседника. Легко понять, что со стороны мужчин разговор почти всегда носил характер комплиментов. Но при этом неизменно соблюдалась тонкая сдержанность. Было ли тут дело в тактике или в личном благородстве, но разговор никогда не переходил границ вежливости и деликатного уважения.

В результате выдача писем более или менее затягивалась, хотя каждый, воспользовавшись своими тремя-четырьмя минутами для разговора с миловидной почтмейстершей (беседа иной раз тормозилась робостью или застенчивостью мужчин или же сводилась к неопределенным улыбкам), безропотно уступал место следующему. Это был настоящий «прием», смягченный деревенской простотой и тактом, добродушием и. бесконечным терпением, — со стороны он мог бы показаться смешным, если бы не был таким серьезным, а иногда и трогательным.

Все это было весьма характерно для места действия и для того времени и, разумеется, истинной подоплекой этого была история жизни миссис Бэйкер.

Она была женой Джона Бэйкера, десятника на прииске «Последний шанс», который год назад был погребен под .слоем обрушившейся породы у Бэрнт-Риджа в туннеле длиной в полмили.

Однажды в ясный знойный полдень из-под земли послышался внезапный крик, и Джон еле вырвался из своей хижины — молодая, легкомысленная и кокетливая жена цеплялась за него, — чтобы кинуться на помощь тем, кто в отчаянии взывал к нему. Там был еще один выход на поверхность, известный только ему, и, быть может, еще удастся отстоять этот выход в лабиринте рушащихся стен и шатающихся деревянных креплений, покуда люди не выйдут на свободу. Лишь на мгновение этот сильный человек заколебался между мольбами жены и отчаянными криками своих собратьев. Но вдруг она сама встала и сказала ему, побледнев:

— Иди, Джон. Я буду ждать тебя здесь.

Он пошел, люди были спасены, — но она не дождалась мужа!

И, однако, перенеся этот страшный удар и потом под гнетом нужды, в разоренном лагере, она почти не изменилась. Зато переменились мужчины. Казалось, что она все та же легкомысленная, хорошенькая Бетси Бэйкер, которая так сильно волновала сердца молодых старателей. Но, по-видимому, и они стали смотреть на нее другими глазами.

Казалось, всех охватило какое-то тайное благоговение и уважение, словно мученический призрак Джона Бэйкера все еще стоял рядом с ней. Затаив дыхание, смотрели они, когда мимо проходила эта красивая женщина, сохранившая после недолгого траура и веселость и живость ума. Единственная женщина среди сорока мужчин, она не покинула своей хижины и лагеря в самое тяжелое время. Она помогала им стирать и готовить. Входила во все их домашние нужды, причем неприкосновенность ее хижины свято соблюдалась, как будто здесь находилась его могила. Никто не знал, почему все происходило именно так, — это был молчаливый инстинкт. Но даже те двое или трое, которые не стеснялись ухаживать за Бетси Бэйкер при жизни Джона Бэйкера, теперь избегали и намека на какую-либо фамильярность в отношении женщины, которая сказала: «Я буду ждать тебя здесь».

Когда наступили более радостные дни и поселок увеличился на одну или две семьи, были собраны втуне лежавшие средства, чтобы проникнуть к все еще блокированным обвалом богатствам Бэрнт-Риджа. Нужды поселка и права вдовы Джона Бэйкера были так хорошо изложены в политических сферах штата, что специально для нее была учреждена почтовая контора в Лорел-Рэне. Каждый принимал участие в постройке красивого и вместе с тем прочного дома — единственного общественного здания в Лорел-Рэне; оно стояло возле пыльной большой дороги на расстоянии полумили от поселка. Здесь она находилась лишь в известные часы дня, ее так и не уговорили покинуть хижину Джона Бэйкера. Здесь вместе со всем уважением, подобающим государственному служащему, ей было обеспечено спокойствие и уединение.

Но слепая преданность Лорел-Рэна вдове Джона Бэйкера этим не ограничилась. Чтобы доказать властям необходимость почтовой конторы в Лорел-Рэне и обеспечить почтмейстерше постоянную штатную должность, люди совершали сумасбродные поступки. В течение первой недели продажа марок в почтовой конторе превзошла все, что значилось в анналах почтового ведомства. За марки новых выпусков платили фантастические суммы. Марки покупались дико, безрассудно, без нужды, по всякому поводу. Комплименты у маленького окошка почти неизменно заканчивались словами: «И еще на доллар марок, миссис Бэйкер».

Считалось особо деликатным приобретать самые дорогие марки, хотя бы и совершенно неподходящие. Стремились только к количеству: все исходящие письма были сверх-оплачены и обклеены марками в угрожающей пропорции к весу и даже к размеру конверта. Когда же миссис Бэйкер указала на нелепость такого поведения и на опасность его для репутации Лорел-Рэна в главной почтовой конторе, марками стали пользоваться как местной валютой и даже для украшения зеркал и стен в хижинах. Каждый писал письма, и в результате отправляемая корреспонденция самым нелепым и подозрительным образом превышала по количеству корреспонденцию получаемую.

Чтобы выправить положение, избранные специально для этой цели отряды совершали форсированные переходы в Хикори-Хилл, в ближайшую почтовую контору, и отправляли сами себе письма и рекламные проспекты в Лорел-Рэн.

Кто знает, как долго продолжались бы эти сумасбродства, но они сразу утихли, когда прошел слух, будто министерство почты решило, что при таком размахе операций для Лорел-Рэна больше подойдет почтмейстер-мужчина. В конце концов был достигнут компромисс с главной почтовой конторой — почтмейстерше назначили постоянный оклад.

Такова была история миссис Бэйкер, которая только что закончила дневной прием, с улыбкой попрощалась с последним клиентом и снова закрыла окошко. Оставшись одна, она взяла было свои личные письма, но, прежде чем прочесть их, бросила нетерпеливый взгляд на два официальных конверта, которые она отложила в особое отделение. Обычно она находила в них либо «кучу новых правил», либо уведомления, либо «нелепые вопросы», не имеющие никакого отношения к Лорел-Рэну, которые только раздражали ее и «вызывали головную боль». Все это она отсылала своему влюбленному коллеге в Хикори-Хилл, чтобы получить от него разъяснения, а тот обычно возвращал ей эти материалы с краткими замечаниями на обороте, вроде «Не стоит внимания, не беспокойтесь», или «Чепуха, пусть себе лежит». Сейчас она вспомнила, что два последних письма он ей не вернул. Нахмурив брови и слегка надув губки, она отложила в сторону свои частные письма и вскрыла одно из служебных. С официальной лаконичностью ей указывали, что она не ответила на сообщение, посланное ей на прошлой неделе, и напоминали о параграфе 47-м. Опять эти гадкие параграфы! Она вскрыла другой служебный конверт, и брови ее снова нахмурились.

Это был перечень каких-то денежных писем, пропавших в пути и о которых, оказывается, ей уже сообщалось. У нее вспыхнули щеки. Да как они смеют! Что они хотят сказать! Ее накладные и реестр всегда были в порядке. Она знала по фамилии каждого мужчину, каждую женщину и ребенка в своем районе. В Лорел-Рэне никогда не было тех фамилий, какие значились на пропавших письмах. Из Лорел-Рэна никогда не отправлялись письма по этим адресам. Что за низкая клевета! Да она сейчас же подаст в отставку! Она скажет «ребятам» — пусть напишут оскорбительное письмо самому сенатору Слокуму — у миссис Бэйкер было чисто женское представление о правительстве как о чисто личном учреждении. Она выяснит, кто именно подбил их на этакую сплетню, на это низкое бесстыдство. Не иначе, как та старая лупоглазая жена почтмейстера из Хэвитри-Кроссинга, которая к ней ревнует. «Напоминаем о нашем оставшемся без ответа уведомлении», — ах, неужели! Но куда же в самом деле девалось это уведомление? Она вспомнила, что отослала его своему поклоннику в Хикори-Хилл. Странно, что он не ответил. Ну, конечно же, он узнал об этой низости — неужели и он осмелился ее подозревать! От этой мысли она снова побагровела. Ведь он, Стентон Грин, был старый лорелрэнец, друг Джона Бэйкера, пусть чуточку «пустяковый» и «самонадеянный», но все же старый, верный пионер их лагеря. Так почему же он не высказался откровенно?

С дороги донесся мягкий, приглушенный густой пылью стук копыт, звон шпор, потом твердые шаги по платформе. Наверное, кто-нибудь из ребят вернулся, чтобы сказать ей еще несколько слов, под сомнительным предлогом, будто бы он забыл взять марки. Так случалось и раньше, и она негодовала и называла это «шакальством». Но сейчас ей не терпелось излить свою обиду первому встречному. Она стремительно взялась за ручку двери в перегородке и тут же остановилась с новым для нее ощущением, оскорбленного достоинства. Могла ли она открыться своим обожателям? Но тут дверь распахнулась прямо ей в лицо, и вошел какой-то незнакомец.

То был человек лет пятидесяти, плотного, сильного сложения. Прямоугольная, чуть тронутая сединой бородка начиналась у красивого рта с тонкими губами, глаза у него были темные, веселые и в то же время проницательные. Но отличительной чертой, поразившей миссис Бэйкер в незнакомце, была смесь городской непринужденности с откровенностью пограничника. Несомненно, перед ней был человек, повидавший свет. Одет он был удобно и просто, как любой путешествующий верхом калифорниец, но ее женский, хоть и неопытный глаз сразу же подметил секрет его респектабельности: тщательно завязанный узел галстука. Жители Сиерры предпочитали держать шею открытой, свободной, ничем не скованной.

— Здравствуйте, миссис Бэйкер, — сказал он, улыбаясь и тотчас сняв шляпу, — я — Гарри Хоум из Сан-Франциско.

При этом незнакомец одобрительно оглядывал добротную перегородку, разложенные в порядке бумаги, аккуратные гнезда для корреспонденции, цветочный горшок на письменном столе и кокетливую соломенную шляпку с лентами, висевшую на стене вместе с накидкой из китайского шелка. Затем он перевел взгляд на ее румяное, разгоревшееся лицо, ясные голубые глаза и тщательно приглаженные волосы и, наконец, заметил кожаный почтовый мешок, все еще лежавший на столе. Он так и впился глазами в злополучную проволоку, прицепленную влюбленным кондуктором, — она все еще висела на медных петлях замка. Незнакомец протянул к ней руку.

Но маленькая миссис Бэйкер опередила его и схватила мешок в свои объятия. Она так углубилась и запуталась в своих мыслях, что не обратила внимания на его вторжение за перегородку, но это вольное отношение к неприкосновенной государственной собственности — хоть и пустой — переполнило чашу ее обид.

— Как вы смеете трогать мешок! — воскликнула она с возмущением. — Как вы смели войти сюда? Кто вы собственно такой? Сейчас же выйдите вон!

Незнакомец отступил с жестом шутливого возмущения и беззвучно рассмеялся.

— Боюсь, что вы так-таки и не узнали меня! — сказал он весело. — Я Гарри Хоум, инспектор министерства почты в сан-францисской конторе. Мое уведомление № 201, с моей фамилией на конверте, должно быть, тоже пропало.

Несмотря на испуг и удивление, миссис Бэйкер мигом сообразила, что и это уведомление она отослала в Хикори-Хилл. Вместе с тем в ней пробудилась инстинктивная женская скрытность, и она промолчала.

— Я должен был все объяснить сразу, — продолжал он, улыбаясь, — и вы совершенно правы, миссис Бэйкер, — прибавил он, кивнув в сторону мешка. — Раз вы меня не знаете, я не имел права касаться мешка. Рад видеть, что вы умеете защищать имущество дядюшки Сэма. Я только заинтересовался (он указал на проволоку), была ли на мешке эта штука, когда вам его доставили.

Миссис Бэйкер не видела надобности скрывать правду. В конце концов этот чиновник такой же мужчина, как все прочие, пусть же он поймет, как она обаятельна.

— Все это глупости кондуктора, — сказала она, вздернув не без кокетства головку. — Он считает, что очень шикарно привязывать к почтовому мешку всякую чепуху, перед тем как его сбросить.

Должно быть, мистер Хоум, устремив взор на ее хорошенькое личико, находил подобное безрассудство весьма человечным и довольно простительным.

— Ну, раз этот кондуктор не суется в содержимое мешка, то, мне кажется, вам придется примириться с этим, — заметил он со смехом.

Она вздрогнула, припомнив, что почтмейстер из Хи-кори-Хилла использовал и внутренность почтовой сумки для пересылки своих «глупостей». Но сейчас в этом никак нельзя было признаваться. Вероятно, на ее лице отразилось волнение, так как чиновник продолжал успокоительным, почти отеческим тоном:

— Хватит об этом. Теперь, миссис Бэйкер, перейдем к делу. Так вот, вкратце: это дело вас совершенно не касается, — я только хочу снять с вас, как и с некоторых других служащих, тоже хорошо знакомых министерству, известную ответственность и, быть может, рассеять ваши опасения. Мы прекрасно осведомлены обо всем, что касается Лорел-Рэна, и я думаю (тут он слегка поклонился), достаточно знаем о вас и Джоне Бэйкере. Все, что мне нужно, это занять ваше место сегодня вечером для встречи дилижанса, который приходит, как вы знаете, в девять тридцать.

— Да, сэр, — поспешила ответить миссис Бэйкер, — но этот дилижанс нам никогда ничего не привозит (она запнулась, вспомнив некоторые подношения своего вздыхателя Грина), кроме уведомления из почтовой конторы в Хикори-Хилле. Дилижанс отходит оттуда, — продолжала она с подчеркнутой точностью, — ровно в половине девятого и идет около часу — семь миль пути.

— Правильно, — ответил мистер Хоум. — Так вот, я приму мешок, проверю его и отправлю дальше. А вы можете отдыхать, если вам угодно.

— Но как же быть, — возразила миссис Бэйкер, вспомнив, что в Лорел-Рэне особенно ценят ее вечерний прием, когда она всего свободнее, — ведь люди придут за письмами.

— Мне кажется, вы сами сказали, что в это время писем не бывает, — быстро откликнулся мистер Хоум.

— Нет... но... но... (она слегка заикалась) ребята все равно приходят.

— Вот как! — сухо сказал мистер Хоум.

— О господи!

Но тут она вообразила всеобщее разочарование лорелрэнцев, разглядывающих в окошке бородатую физиономию мистера Хоума вместо ее гладких щечек, и эта картина вместе с нервным возбуждением так на нее повлияла, что она закрылась своим маленьким, в оборочках, передником в приступе истерического смеха.

Мистер Хоум терпеливо ожидал, пока кончится этот приступ, и, когда она пришла в себя, спросил:

— Кстати, я хотел бы взглянуть на первое уведомление, которое я вам послал. Оно у вас под рукой?

Лицо миссис Бэйкер вытянулось:

— Нет. Я отослала его мистеру Грину в Хикори-Хилл, для сведения.

— Что такое??

Напуганная внезапной серьезностью мистера Хоума, она еле-еле вымолвила, что обычно не читает служебных писем, а сразу отсылает их своему более опытному коллеге, чтобы получить совет или информацию; что она сама никогда не могла понять их содержания — от них только голова болит и они мешают ей исполнять другие обязанности, — зато он в них прекрасно разбирался и писал ей, что надо сделать. Тут она снова покраснела, вспомнив обычный стиль его примечаний на обороте.

— Так что же он ответил?

— Ничего. Он их не вернул.

— Понятно, — заметил мистер Хоум с какой-то странной интонацией: Некоторое время он молча поглаживал свою бородку, а потом посмотрел на перепуганную женщину.

— Вы вынуждаете меня, миссис Бэйкер, говорить более откровенно, чем я собирался. Без умысла, как я надеюсь, вы дали сведения человеку, которого власти подозревают в казнокрадстве. Сами того не зная, вы предупредили почтмейстера в Хикори-Хилле о том, что он на подозрении. Возможно, что этим вы расстроили наш план раскрытия серии растрат и тем самым причинили большой вред себе самой как ближайшей соседке Хикори-Хилла, ответственной за это в следующую очередь. Короче говоря, мы установили путь пропавших ценных писем вплоть до пункта где-то между этими двумя почтовыми конторами. Скажу вам без колебаний, что мы не подозреваем Лорел-Рэн и никогда его не подозревали. Даже результат вашего необдуманного поступка подтверждает наши подозрения относительно этого почтмейстера. Предупреждение на него не подействовало, видно он стал безрассудным: с тех пор пропало еще одно ценное письмо. Во всяком случае сегодняшний вечер разрешит все сомнения. Если я при проверке почтового мешка в этой конторе не найду в нем определенное денежное письмо, уже зарегистрированное в Хэвитри-Кроссинге, я буду знать, что оно осталось у Грина в Хикори-Хилле.

Она побледнела, дух у нее захватило, и она откинулась назад на стуле. Хоум добродушно взглянул на нее и взялся за шляпу.

— Не волнуйтесь, миссис Бэйкер. Ведь я вам сказал с самого начала — вам нечего опасаться. Ваша необдуманность и незнание правил только подтверждают вашу невиновность. Никто об этом не узнает: в министерстве не принято разглашать наши дела. Кроме вас, ни одна душа не знает об истинной цели моего приезда. Сейчас я оставлю вас на некоторое время, чтобы не возбудить излишних подозрений. Вечером вы, как всегда, придете и встретитесь со своими друзьями. Я буду здесь только к приходу дилижанса, чтобы открыть мешок. До свидания, миссис Бэйкер; неприятное это дело, конечно, но такая уж наша служба! Я видел вещи похуже, и слава богу, что вы здесь ни при чем.

Она слышала его удаляющиеся шаги в приемной; потом они затихли на платформе. Звяканье шпор и глухой стук конских копыт отразились, словно эхо, в ее сердце. Она осталась одна.

В комнате было очень жарко и очень тихо; слышно было, как коробится и поскрипывает кровельная дранка, остывающая под слабеющими, почти горизонтальными лучами солнца. Конторские часы пробили семь. В наступившей снова мертвой тишине дятел принялся за свою прерванную работу на крыше, и казалось, что это он монотонно вдалбливает ей в ухо последние слова незнакомца: Стентон Грин — вор!

Стентон Грин, один из тех «ребят», которым Джон Бэйкер помог выбраться при обвале туннеля! Стентон Грин, чья старая мать, живущая в восточных штатах, все еще присылает ему письма в Лорел-Рэн, через несколько часов будет опозорен и навеки погублен! Теперь она вдруг вспомнила, как это обычно бывает с беспечными женщинами, разговоры о его безрассудствах и широкой жизни, которые она раньше оставляла без внимания. Мысль о подарках, явно превышавших, как она теперь видела, его средства, наполняла ее стыдом. Что скажут ее ребята? Что сказал бы Джон? Нет, что сделал бы Джон?

Внезапно она встала на ноги, бледная и похолодевшая, как в тот день, когда рассталась с Джоном возле туннеля. Надев! шляпку и накидку, она подошла к стоявшему в углу железному сейфу, отперла его и вынула все золото и серебро, что там было. Она уже дошла до двери; когда ей пришла в голову новая мысль. Она открыла конторку, собрала все марки до последнего листа, поспешно свернула их и спрятала под накидкой. Затем бросила беглый взгляд на часы, на дорогу перед платформой, и словно растаяла в поджидавшем ее лесу.

Глава II

Войдя в гостеприимную тень длинной вереницы сосен, миссис Бэйкер шла лесом, пока не оставила далеко вправо маленький поселок Лорел-Рэн и не вышла на открытый косогор Бэрнт-Риджа, где, как она знала, мирно пасся мустанг Джо Симмонса, по прозванию Синяя Молния. Она часто ездила на этом коне, и сейчас, когда она отвязала длинную, в пятьдесят футов, риату, мустанг разрешил ей привычную фамильярность: запустив пальцы в синеватую гриву, она взобралась на его спину.

Навес для хранения инструментов, где всегда висели седло и уздечка Джо Симмонса, находился поблизости. Прискакав туда никем не замеченная, она вспомнила проказы былых дней и мигом оборудовала из мексиканского седла Симмонса дамское седло, с высокой лукой, приспособив для этого одеяло. Поднявшись в седле, она быстро скинула плащ, подвязала его за рукава к талии, подоткнула под колено и распустила вдоль бока лошади. В это время мустанг уже поддался своим лошадиным воспоминаниям и навострил уши. Миссис Бэйкер издала веселое восклицание, столь знакомое коню, и через мгновение оба понеслись к перевалу.

Тропинка, крутая, тяжелая, а местами и опасная, позволяла выгадать добрых две мили по сравнению с большой дорогой. Здесь было меньше шансов встретить кого-нибудь. Более крупные каньоны уже погрузились в тень; очертания дальних хребтов подчеркивались зарослями сосен, и на небе рисовались отдельные силуэты; воздух был еще теплый — холодный ночной ветер, она это хорошо знала, еще не начал спускаться с гор. Нижний край Бэрнт-Риджа еще не был захвачен надвигавшейся тенью горы, к которой она мчалась. Она могла без часов, с точностью до минуты, определять время по этому знакомому, медленно меняющемуся циферблату, который раскинулся перед ней. Вот холм Хэвитри, вершина пониже, уже стерт теневой указательной стрелкой — половина восьмого! А дилижанс придет в Хикори-Хилл ровно в половине девятого. Она должна, по возможности, добраться туда раньше, — дилижанс простоит минут десять, пока сменят лошадей, и надо поспеть до его отхода.

До ближайшего подъема оставалось две мили ровного пути. Ну, Синяя Молния, покажи себя! А это было дело серьезное — ее шляпка с развевающимися лентами низко пригнулась к синеватой гриве, шелковая накидка струилась над конской спиной, когда она неслась по обширному плоскогорью, как сойка, парящая в воздухе. Еще несколько птичьих взлетов и спусков на неровностях, и вот начинается длинный, мучительный подъем на перевал.

Весь в поту, облепленный пылью, скользя по измельченной в порошок почве, шатаясь как пьяный, в красном тумане пыли, кашляя, фыркая и дергая головой, неожиданно пугаясь и слабея на каком-нибудь легком откосе или преодолевая ловким, отчаянным рывком крутизну, мустанг не переставал думать о своей наезднице. Да, дьявольская проказница — это легко сидящее, ласковое, льстивое, воркующее создание!

Теперь-то он ее хорошо припомнил. Ну, ладно! Гоп-ла! И, прыгая как заяц, брыкаясь, переходя то на рысь, то на легкую иноходь, подскакивая на трех ногах — одним словом, резвясь так, как умеет только калифорнийский мустанг, — Синяя Молния, непобедимый конь, вымахнул, торжествуя, на вершину. Вечерняя звезда только что блеснула сквозь золотистую дымку на горизонте — восемь часов! Теперь она поспеет! Но тут внезапно на нее нашло сомнение. Да, она знает эту лошадь, знает тропинку, знает себя, — но знает ли она человека, к которому едет? Холод охватил ее, она вздрогнула от неожиданного дуновения ветра. Ночь спустилась, наконец, с невидимой уже Сиерры и окутала все, к чему прикасалась. Но до Хикори-Хилла оставался теперь один лишь длинный спуск, и она благополучно спустилась туда на крыльях ночи. Половина девятого! Прямо перед ней были огни поселка и среди них два фонаря дилижанса, ожидающего перед почтовой конторой и гостиницей.

По счастью, праздная толпа собралась возле гостиницы, и она незаметно проскользнула в контору через задний ход. Когда она вошла за перегородку, там был только один человек — красивый молодой парень с рыжеватыми усиками; он повернулся к ней в порыве радостного удивления. Но как изменилось это выражение при виде ее бледного, решительного лица и блестящих глаз, смотревших мимо него на большой, широко раскрытый почтовый мешок у его конторки.

— Где транзитное денежное письмо, которое пришло с этой почтой? — быстро спросила она.

— Что... что... вы... хотите сказать? — пробормотал он, и лицо у него стало еще бледнее, чем у миссис Бэйкер.

— А то, что это — ловушка, что оно уже проверено в Хэвитри-Кроссинг и что мистер Хоум из Сан-Франциско ожидает сейчас в моей конторе, чтобы узнать, взяли ли вы его.

Улыбка и ложь, которыми он готовился ответить, так и не появились на его губах. Повинуясь ее суровому и правдивому взгляду, он почти машинально повернулся к конторке и достал пакет.

— Боже мой! Вы его уже вскрыли! — крикнула она, показывая на взломанную печать.

Не столько слова, сколько ее вид, убедил его, что она знает все. И под влиянием тревоги и отчаяния, прозвучавшего в ее голосе, он заговорил, заикаясь:

— Да! Я был должен по счетам. Инкассатор ждал здесь денег, и я вынул кое-что из пакета. Но я собирался пополнить это со следующей почтой... клянусь вам.

— Сколько вы взяли?

— Только чуточку. Я...

— Сколько?

— Сто долларов!

Она вытащила из кармана деньги, которые захватила с собой из Лорел-Рэна, отсчитала нужную сумму и вложила ее в пакет. Он кинулся за сургучом, но она остановила его и бросила пакет в почтовый мешок.

— Не надо. Раз деньги окажутся в мешке — значит пакет мог разорваться и случайно. Надорвите слегка еще один или два пакета — вот так, — она взяла связку писем и принялась топтать ее, пока не распустилась скрепляющая тесемка.

— А теперь дайте мне что-нибудь тяжелое.

И она схватила медную двухфунтовую гирю и с той же лихорадочной, но сосредоточенной поспешностью завернула ее в бумагу, запечатала, наклеила марки и, написав на ней большими печатными буквами свой собственный адрес, бросила ее в мешок. Затем она закрыла и заперла его. Грин попытался помочь, но она опять отстранила его.

— Пошлите за кондуктором, а сами на минутку уйдите, — сказала она отрывисто.

Чувство страха у него прошло. Его сменило бессильное восхищение и неразумная страсть. Он в волнении повиновался, не произнеся ни слова. Миссис Бэйкер вытерла свой влажный лоб и запекшиеся губы и отряхнула юбку. Молодой кондуктор вздрогнул от неожиданности, увидев у окошка ее сверкающие глаза и скромную улыбку.

— Миссис Бэйкер!

Она поспешно приложила пальчик к губам и придала своему лукавому лицу выражение загадочное и необъяснимое.

— Сегодня, Чарли, на моем месте в Лорел-Рэне сидит щеголь из Сан-Франциско.

— Да, мэм.

— И как жаль, что ваш дилижанс так кидало и бросало по дороге сюда.

— Как?

— Так вот, — продолжала миссис Бэйкер самым серьезным тоном, хотя глаза у нее так и играли, — будет просто ужасно, если этот аккуратный городской клерк откроет мешок и увидит, что в нем все перемешалось. Ни за что на свете, Чарли, я не хотела бы причинить ему такое беспокойство.

— Да, мэм, на вас это не похоже.

— Так вы будьте особенно внимательны, прошу вас, ради меня.

— Миссис Бэйкер, — сказал Чарли с бесконечной серьезностью, — если этот мешок даже десять раз вывалится по дороге до Лорел-Рэна, я каждый раз сам буду спрыгивать и подбирать его.

— Спасибо. Вашу руку!

И они обменялись крепким рукопожатием через окошко.

— А вы не поедете с нами, миссис Бэйкер?

— Конечно, нет. Это невозможно, меня ведь здесь и не было. Поняли?

— Безусловно!

Она подала ему мешок через дверь. Он бережно принял его, но, несмотря на все предосторожности, дважды свалился на него по пути к дилижансу, а судя по некоторым возгласам и шуму, такое же невезение сопровождало и подъем мешка на крышу.

Миссис Бэйкер вернулась в контору, и едва затих стук колес дилижанса, в изнеможении бросилась в кресло и, вопреки логике, в первый раз дала волю слезам. Вдруг она почувствовала, что ее схватили за руку, и увидела, что перед ней на коленях стоит Грин. Она встала.

— Не уходите, — сказал он в истерическом порыве, — выслушайте меня, ради бога! Я погиб, я знаю, хотя вы только что спасли меня от разоблачения и позора. Я был безумцем! Я знаю, как глупо то, что я делал, но вы не знаете всего... вы не знаете, для чего я это делал. Вы не представляете, какое искушение толкало меня. Послушайте, миссис Бэйкер. Я старался добыть денег — честно, бесчестно, любым путем, — только бы понравиться вам, только бы стать достойным вас... только бы разбогатеть, чтобы иметь возможность предложить вам свой дом и увезти вас из Лорел-Рэна. Все это было для вас, все ради моей любви к вам, моя Бетси, моя дорогая. Выслушайте меня!

Разгневанная и оскорбленная в своих лучших чувствах, в своем негодовании и бесконечном презрении, которое переполнило в этот момент всю ее душу, она должна была бы выглядеть благородной, величественной, подобной богине, повелительной. Но иной раз бог не прочь подшутить над страдающей женщиной. Она могла только, съежившись по-детски, стараться вырвать свою руку. Она могла только гневно смотреть на него хорошенькими, задорно сверкающими глазками и шлепнуть пухлой бархатной ладонью по его протянутой руке. А когда к ней вернулся голос, он прозвучал высоким фальцетом.

— Оставьте меня, сумасшедший, не то я закричу! — вот и все, что она смогла вымолвить.

Он встал с колен и еле-еле заставил себя неловко рассмеяться, отчасти из притворства, отчасти от стыда и гнева.

— Тогда для чего вы прискакали сюда? К чему вам весь этот риск? Для чего вы бросились делить мой позор — теперь-то вы замешаны не меньше, чем я, — если вы не собирались делить со мной и все остальное? Для чего вы приехали сюда, если не ради меня?

— Для чего я приехала? — отвечала миссис Бэйкер, и, казалось, вся кровь отхлынула у нее от губ и щек. — Для чего... я... приехала? Хорошо! Я отвечу. Я приехала ради Джона Бэйкера! Того Джона Бэйкера, который спас вас от смерти в Бэрнт-Ридже, как я спасаю вас от гибели в Лорел-Рэне, мистер Грин! Да, ради Джона Бэйкера, который лежит под Бэрнт-Риджем, — он для меня значит больше, чем любой живой мужчина, ползающий по земле хоть... хоть... (как бы сказать посильнее?) целые годы напролет! Для чего я приехала? Я приехала как жена Джона Бэйкера, чтобы продолжать дело покойного Джона Бэйкера. Да, на этот раз выпала, кажется, довольно-таки грязная работа, мистер Грин! Но делать его дело, и ради него одного, — это великолепно! Вот для чего я здесь, вот для чего я живу. И я всегда готова помогать его делу! Такая уж я — Бетси Бэйкер!

Она быстро расхаживала взад и вперед, на ходу завязывая ленты шляпки. Затем остановилась, достала из кармана замшевый кошелек и резким движением положила его на стол.

— Не будьте дураком, Стентон Грин! Вылезайте из этой истории и снова станьте человеком. Возьмите из кошелька то, что вы должны правительству, и пошлите просьбу об увольнении, а остальное возьмите себе, чтобы начать честную жизнь в другом месте. Но убирайтесь из Хикори-Хилла самое позднее завтра вечером.

Она сняла со стены накидку и отворила дверь,

— Вы уходите? — сказал он с горечью.

— Да.

Но, то ли не умея долго сохранять серьезность в своих причудах, то ли желая, с чисто женским тактом, сделать для него расставание менее тягостным, она улыбнулась ослепительной улыбкой:

— Да, я соревнуюсь на Синей Молнии с Чарли и его дилижансом — дистанция до Лорел-Рэна. Хочу побить рекорд!

И говорят, что она его побила! Быть может потому, что на обратном пути в Лорел-Рэн уклон дороги оказался к ее выгоде, и ей не нужно было, как дилижансу, совершать длинный извилистый подъем на вершину хребта, быть может, из-за необычайных трудностей, сопряженных с перевозкой почтового мешка (его дважды пришлось вытаскивать из-под колес), но она вошла в свою контору, когда почтовые лошади еще спускались с холма.

Мистер Хоум уже стоял на платформе.

— В следующий раз придется вам, хозяин, подбавить в мешок балласта, — мрачно сказал Чарли, когда мешок еще раз выпал у него из рук на пыльную дорогу, — а не то потребуется новый договор с компанией. Из-за вашего прыгающего мешка мы потеряли целых десять минут на перегоне в пять миль.

Хоум не ответил и быстро унес в контору свою добычу, не замечая миссис Бэйкер, которая стояла рядом, чуть дыша.

Когда мешок был развязан и открылся весь хаос, миссис Бэйкер, наконец, перевела дух. Бросив на нее быстрый взгляд, Хоум вывалил содержимое на пол и схватил порванный, наполовину пустой денежный пакет. Потом собрал рассыпанные монеты и сосчитал их.

— Все в порядке, миссис Бэйкер! — сказал он серьезно. — На этот раз ему ничего не угрожает.

— Как я рада, — ответила маленькая миссис Бэйкер с лицемерным вздохом.

— И я тоже, — продолжал Хоум еще серьезнее и взял в руки одну из монет. — Судя по тому, что я здесь сегодня узнал, он, видимо, один из пионеров Лорел-Рэна, друг вашего мужа и, кажется, скорее дурак, чем жулик!

Он помолчал с минуту, позвякивая монетами, а потом небрежно спросил:

— Так он убрался отсюда, миссис Бэйкер?

— Право, я не знаю, о чем вы говорите, — сказала миссис Бэйкер с видом гордого достоинства, но все же слегка покраснев. — Не понимаю, откуда мне знать об этом и зачем ему вообще уезжать.

— Ладно, — заметил мистер Хоум, ласково кладя руку ей на плечо, — видите ли, его друзья могли догадаться, что все монеты меченые! Наверно поэтому он последовал их доброму совету и уехал. Но как я уже говорил вам, миссис Бэйкер, с вами все в полном порядке. Что бы ни случилось, правительство вас всегда поддержит!

Брет Гарт. Как я попал на прииски

Я прожил в Калифорнии два года, совсем не думая о приисках, — мое приобщение к профессии золотоискателя было отчасти вынужденным. Маленькая школа в пионерском поселке, в которой я был весьма юным и, боюсь, не слишком компетентным учителем, получала лишь ограниченную субсидию от штата. Основную часть ее расходов оплачивали немногие семьи, жившие поблизости. Поэтому, когда две из них, в которых было человек десять детей-учащихся, в один прекрасный день объявили о своем намерении перебраться в новый, более богатый район, школу незамедлительно закрыли.

В двадцать четыре часа я оказался без питомцев и без занятий. Боюсь, что я больше жалел о питомцах: некоторые из детей стали моими товарищами и друзьями. Стоя в это ясное майское утро в глуши, перед опустевшим школьным домиком с тростниковой крышей, я испытал странное чувство, что окончилась наша короткая летняя «игра» в учителя и учеников. Прекрасно помню, что большой кусок коврижки — прощальный дар одного из лучших учеников (он был на год старше меня) — сослужил мне хорошую службу в последующих странствиях, ибо я был тогда одинок и совсем не умел заботиться о себе.

Даже при своем небольшом заработке я был ужасно расточителен и много тратил на крахмальные рубашки, оправдываясь тем, что должен показывать пример своим ученикам, — но теперь я смотрю на это иначе. В итоге в этот решительный момент у меня в кармане оказалось всего-навсего семь долларов, и пять из них ушли на покупку плохонького револьвера; мне казалось, что он нужен для того, чтобы подчеркнуть мой переход от мирного призвания к профессии, полной приключений и стяжательства.

Дело в том, что я решил отправиться на прииски и стать золотоискателем. Переезд в другое место или к немногим друзьям, которые были у меня в Сан-Франциско, стоил бы слишком дорого. А ближайший приисковый район находился в сорока милях; там я надеялся разыскать одного старателя, с которым изредка встречался в Сан-Франциско, — назову его Джим. Ничего не зная о нем, кроме имени, я рассчитывал, подобно брошенной девушке в одной восточной балладе, найти своего друга среди толпы золотоискателей. Но мой двухдолларовый капитал исключал поездку в дилижансе. На прииск надо было идти пешком — так я и сделал.

Не могу припомнить в подробностях, как я совершил этот переход. В конце первого дня ноги мои покрылись волдырями, и я пришел к выводу, что лакированные ботинки, хотя и весьма подходящие для учителя школы в долине Мадроно при исполнении обязанностей, отнюдь не годятся для пеших переходов. Тем не менее, я дорожил ими как последним воспоминанием о прежней жизни и поэтому понес их в руках, когда боль и гордость заставили меня в конце концов покинуть оживленную широкую дорогу и пойти босиком по тропинке.

Боюсь, что мое снаряжение выглядело довольно нелепо; помню, что редкие встречные поглядывали на меня с насмешливым любопытством. Мой жалкий «багаж» состоял из потрепанного сафьянового несессера, некогда подаренного матерью, и хлыста с серебряной ручкой, который я тоже получил в подарок. В соединении с грубым» плохо скатанным синим одеялом и жестяным кофейником все это казалось довольно смешным. Револьвер ни за что не хотел качаться у бедра, как ему полагалось, а все поворачивался, пока не повис спереди, словно кинжал у горца, что меня также очень огорчало.

Гордость не позволяла мне явиться в дом моего друга, нe имея ни гроша, поэтому я не искал еды и ночлега на придорожных станциях. Я доел остатки коврижки и расположился на отдых в лесу. Чтобы не напрашиваться на ненужное сострадание, добавлю, что я совсем не был голоден и не испытывал каких-либо лишений. Под дружеской сенью свежего молчаливого леса исчезло и чувство одиночества, несколько раз охватывавшее меня на большой дороге, при встрече с чужими людьми, с которыми я не заговаривал из гордости и застенчивости. Должно быть, в гостинице или в какой-нибудь переполненной хижине я чувствовал бы острее, что я одинокий бродяга. А тут я прислушивался к нежному трепету еле заметной жизни в траве и среди папоротников, видел над головой задумчивые и сонные звезды и спал крепко, забыв о боли в израненных ногах и о носовых платках, которые пошли на перевязку.

Утром обнаружилось, что моя фляга пуста, и я понял, то пренебрег первейшей заповедью странника — выбирать ночлег поблизости от источника влаги. Пришлось жевать сырые кофейные зерна, чтобы хоть чем-нибудь приправить свой скудный завтрак.

В течение дня я старался, насколько возможно, держаться в стороне от большой дороги, хотя эти отклонения несколько удлиняли путь. К этому времени на моих перевязанных ногах скопилось столько красноватой пыли, что, по всей вероятности, трудно было сказать, что на их надето. Но целебный сосновый воздух подбодрял меня в течение всего перехода, а занимательная смена пейзажа, видимого с горных хребтов, — самых прекрасных, какие я только знаю, — все время держали меня в волнении. К тому же на скалистой тропинке изредка попадались «выходы» горной породы, и при виде их я вздрагивал от таинственных предчувствий. Ведь эти странные, беловатые, похожие на фарфор проблески среди красной пыли были не что иное, как кварц, — а я знал, что он указывает на близость золотоносного участка. Перед закатом, следуя этим безошибочным указательным знакам, я достиг поросшего соснами склона, протяжением с милю, пока еще ярко озаренного лучами заходящего солнца. По ту сторону, за бездонным провалом, была гора и на ней выступ, усеянный белыми палатками, похожими на проблески кварца, о которых я только что говорил. Это и были золотые прииски.

Не знаю, чего я собственно ожидал, но я почувствовал горькое разочарование. Пока я глядел, солнце зашло за зубчатую вершину, на которой я стоял. Огромная тень, казалось, поползла не вниз, а вверх по горе, выступ с палатками исчез, и на его месте засверкало десятка два бриллиантовых огней, похожих на звезды. Холодный ветер устремился вниз по горе, и я задрожал в своей тоненькой одежде, влажной от дорожного пота.

Было девять часов, когда я добрался до лагеря старателей, возникшего как часть более крупного поселения, расположенного несколько дальше. С рассветом я был уже на ногах. Тем не мене, я задержался на окраине, спрятал в кустах свой «багаж» и вымыл ноги в прохладе проточной воды, которая казалась кровавой от примеси почвы. Затем я снова надел свои ужасные лакированные ботинки и, приняв приличный вид, прихрамывая, вошел в первую хижину.

Здесь я узнал, что мой друг Джим — один из четырех компаньонов по заявке Камедное Дерево, лежавшей в двух милях по ту сторону поселка. Мне не оставалось ничего иного, как направиться в отель «Магнолия», чтобы позавтракать подешевле и, отдохнув часок, еле-еле добраться до участка Камедное Дерево. «Магнолия» оказалась просторной деревянной постройкой, большую часть которой занимал огромный «салун» со сверкающими зеркалами и стойкой красного дерева. В тесной и душной столовой я выбрал рыбные биточки и кофе — я думал не столько о питательности блюд, сколько об их дешевизне. Официант сообщил мне, что мой друг Джим, возможно, находится в поселке и что бармен, знающий все и всех, поможет найти его или укажет мне кратчайший путь на участок.

Боюсь, что от крайней усталости я до неприличия долго задержался за ужином. Наконец я вошел в помещение бара. Там было много золотоискателей и торговцев, а также несколько изящно одетых мужчин делового вида. И тут тщеславие снова толкнуло меня на безрассудство. Я не захотел просто обратиться, как юноша, нуждающийся в справке, к этому важному бармену в жилете и белой рубашке и с бриллиантовой булавкой в галстуке. Нет, по глупости я заказал выпивку и выложил — увы! — еще четверть доллара. Я уже задал бармену вопрос, он протянул мне графин, и я наливал напиток, стараясь изо всех сил казаться бывалым и непринужденным, когда произошел странный случай. Поскольку он оказал на мою судьбу известное влияние, я расскажу о нем.

Потолок «салуна» поддерживался шестью деревянными колоннами, примерно восемнадцати квадратных дюймов в основании; они составляли одну линию, параллельную стойке бара, на расстоянии двух футов от нее. У стойки толпилось множество клиентов, как вдруг все как один поставили свои стаканы на стойку и торопливо отступили в промежутки между колоннами. В тот же миг с улицы раздался выстрел через широко распахнутую дверь, которая помещалась под прямым углом к стойке и колоннам. Пуля несколько попортила лепные украшения стойки, не причинив другого вреда. Но в ответ из глубины бара грянул выстрел, и только тут я заметил двух человек с нацеленными револьверами, которые стреляли друг в друга через «салун».

Посетители были в полной безопасности между колоннами; бармен при первом же выстреле нырнул под стойку. Противники обменялись шестью выстрелами, но, насколько я мог рассмотреть, никто не пострадал. Разбилось одно из зеркал, а в моем стакане пуля начисто срезала ободок и расплескала влагу.

Я продолжал стоять у стойки и, по-видимому, был отчасти защищен колоннами. Весь этот эпизод произошел так быстро и я был настолько захвачен его драматической новизной, что не испытал, как помню, ни малейшего страха, — мне случалось трусить в положениях, гораздо менее опасных. Моей первейшей заботой было: как бы не выдать хотя бы словом или движением свою юность, удивление или незнакомство с такими делами. Думаю, что любой застенчивый тщеславный школьник поймет меня,— он, вероятно, чувствовал бы себя так же. Настолько сильным было это чувство, что запах порохового дыма еще не растаял у меня в ноздрях, как я уже вплотную подошел к стойке и, протягивая разбитый стакан, обратился к бармену, быть может слишком тихо и неуверенно:

— Налейте мне, пожалуйста, другой стакан. Не моя вина, что этот разбит.

Бармен, весь красный и взволнованный, поднялся из-за стойки; он глянул на меня с подозрительной улыбкой, а затем протянул мне графин и чистый стакан. Позади меня раздались смех и проклятье. Одним махом я проглотил огневую жидкость и с побагровевшими щеками устремился к выходу. От приступа боли в стертых ногах на пороге я захромал. Тут я почувствовал на плече чью-то руку и услыхал торопливый вопрос:

— Вы не ранены, приятель?

Я узнал голос человека, который смеялся, и, еще больше краснея, ответил, что натер ноги в долгом пути, а сейчас тороплюсь на участок Камедное Дерево.

— Постойте, — сказал незнакомец.

Выйдя впереди меня на улицу, он крикнул какому-то человеку, сидевшему в кабриолете:

— Подбрось его, — он указал на меня, — на заявку Камедное Дерево, а потом возвращайся сюда.

Он помог мне сесть в экипаж, хлопнул меня по плечу, и, загадочно произнеся «хорош!», вернулся в салун.

Пока мы ехали, я узнал от кучера, что оба противника поссорились еще за неделю до того и поклялись пристрелить друг друга «без предупреждения», то есть при первой же случайной встрече. Он с презрением добавил, что «стрельба была ни к черту», и я с ним согласился. Я понятия не имел об этом смертоносном оружии, но был верен своим юношеским впечатлениям.

Впрочем, о своих чувствах я не распространялся, да, кажется, скоро и совсем забыл о них. Ведь мое путешествие приближалось к концу, н теперь впервые (впрочем, так, кажется, обычно бывает со всеми юношами) я внезапно усомнился в правильности своего решения. Во время длительного пути, среди лишений, я ни разу не поколебался, но сейчас, возле хижины Джима, меня словно что-то ударило, когда я подумал, как я еще молод и неопытен и как нелепо рассчитывать на помощь и совет на основании простого знакомства.

За этим последовал удар куда более сильный. Когда, попрощавшись с кучером, я вошел в скромную, маленькую бревенчатую хижину Компании Камедного Дерева, то узнал, что всего несколько дней назад Джим отказался от своей доли и уехал в Сан-Франциско.

Должно быть, мой вид говорил об усталости и разочаровании; один из компаньонов вытащил единственный стул и предложил мне его, а также и неизбежный «напиток». Сам он и его товарищи сидели на поставленных стоймя ящиках. После такого поощрения я, запинаясь, рассказал свою историю. Думаю, что поведал им всю правду, — я был слишком утомлен, чтобы преувеличивать хотя бы свое знакомство с отсутствующим Джимом. Они слушали, не делая никаких замечаний. Наверное, они слышали подобные истории и раньше. Я уверен, что каждый из них прошел более тяжелые испытания, чем я.-А затем произошло то, что могло произойти, как я думаю, только в Калифорнии, в те времена простоты и доверчивости. Без всякого предварительного обсуждения, ничего не спросив ни обо мне, ни о моей профессии и видах на будущее, они предложили мне свободный пай «на пробу». Так или иначе, пусть я останусь здесь, пока не приму решения. Видя, что я еле держусь на ногах, один из компаньонов вызвался принести мой «багаж», спрятанный в кустах за четыре мили отсюда. Вслед за этим разговор, к моему удивлению, перешел на другие темы — литературные, научные, философские — на любые, кроме деловых и чисто практических. Двое из компаньонов окончили университет на Юге, третий был молодой веселый фермер.

В эту ночь я спал на койке отсутствующего Джима уже в качестве владельца одной четверти домика и участка, о котором я пока ничего не знал. При виде бородатых лиц моих новых товарищей — они, вероятно, были не намного старше меня — мне казалось, что мы «играем» в компаньонов по прииску Камедное Дерево, как я «играл» в школьного учителя в долине Мадроно.

На следующий день, проснувшись довольно поздно в пустой хижине, я с трудом мог поверить, что события прошлого вечера не были сном. Узел, оставленный за четыре мили от домика, лежал у меня в ногах. При дневном свете я увидел, что лежу посреди прямоугольного помещения из нетесаных бревен. Сквозь щели между бревен проникали сверкающие солнечные лучи. Над головой у меня была тростниковая крыша, на которой стучал глупый дятел. Вдоль двух стен стояли четыре кровати, напоминавшие судовые койки; стол, стул и три табуретки из старых упаковочных ящиков — вот и вся мебель. Свет струился в хижину через окошко, проделанное в стене в одном конце здания, через открытую дверь и через кирпичный очаг с дымоходом, целиком занимавший противоположную стену; его труба лишь на фут возвышалась над крышей.

Я уже начал думать, не забрел ли я в заброшенную хижину, и даже готов был приписать это действию единственного стакана, выпитого в салуне, когда вошли три моих компаньона. Они кратко объяснили мне, в чем дело. Я нуждался в отдыхе, и они из деликатности не хотели будить меня раньше. Сейчас двенадцать часов! Завтрак готов. Им не терпится рассказать мне нечто «забавное». Я стал героем!

Оказывается, мое поведение в «Магнолии» во время перестрелки уже обсуждалось, причем было весьма усердно преувеличено очевидцами. Последняя версия гласила, что я спокойно стоял у стойки бара и хладнокровнейшим образом требовал услуг от бармена, припавшего от страха к земле, а в это время над нами гремели выстрелы! Боюсь, что даже мои новые друзья приписали мой негодующий протест юношеской застенчивости. Видя, однако, что я недоволен, они переменили тему разговора.

Да, я могу, если хочу, начать искать золото уже сегодня! Где? Да где угодно, кроме уже заявленных участков, — вокруг есть на выбор сотни квадратных миль. — А что я должен делать? — Как! Возможно ли, что я никогда раньше не был старателем? — Нет. — И никогда вообще не искал золота? — Никогда!

Я видел, что они поспешно переглянулись. Сердце у меня упало. Но тут я заметил, что глаза их загорелись. И я узнал, что неведение — это залог успеха! Золотоискатели были очень суеверны. Они твердо верили, что «удача» неизбежно сопровождает первую попытку «новичка». Это называлось «негритянским счастьем», иначе говоря — непостижимым везением, выпадающим на долю слабых и неумелых. Для меня в этом не было ничего особенно лестного, но мне хотелось выразить признательность своим компаньонам, и я согласился с таким объяснением.

Я поспешно оделся и быстро проглотил завтрак — кофе, солонину и оладьи. У индианки, стиравшей на золотоискателей, взяли на время пару старых оленьих мокассин — для моих стертых ног это было огромное наслаждение. Вооружившись киркой, заступом с длинной рукояткой и тазом для промывки, я потребовал, чтобы меня тотчас же отвели на участок. Но мне ответили, что это невозможно: я сам должен выбирать себе участок, иначе не будет «негритянского счастья».

Я остановил свой выбор на травянистом склоне, примерно в двухстах ярдах от хижины, и, хромая, направился туда. Склон спускался к великолепному каньону и к разработкам, на которые я смотрел вчера с более отдаленной вершины. У меня осталось яркое впечатление от этого памятного утра; отлично помню, что я был настолько захвачен расстилающейся вокруг перспективой, что на несколько минут позабыл о «перспективах», лежавших в земле у моих ног. Наконец я начал копать.

Мне сказали, что нужно насыпать в таз грунт, взятый с возможно большего пространства и лежащий ближе к поверхности. Но во мне возникло непреодолимое искушение копнуть поглубже в поисках скрытых сокровищ; после двух-трех более глубоких ударов кирки обнажилось немного кварца с маленькими прослойками и прожилками, которые поблескивали весьма многообещающе. Полный надежд, я положил эти блестки в карман, а таз наполнил, как полагается, землей. Не без труда — он стал ужасно тяжелым! — я понес его к ближайшему промывному желобу и подставил под струю воды. Я раскачивал таз из стороны в сторону, пока более легкий темно-красный грунт не смылся полностью, оставив клейкий, глинистый пудинг, смешанный с маленькими камешками вроде изюминок. Это зрелище рождало пленительные воспоминания о «пирожках» из грязи в далеком детстве. Скоро, однако, грязь растворилась в проточной воде, и на дне таза остались лишь камешки да черный песок. Я повыбрасывал камешки, оставив только один — маленький, плоский, красивый, похожий на диск, и тяжелее других; его можно было принять за почерневшую монету. Спрятав его в карман вместе с кварцем, я продолжал промывать черный песок.

Предоставляю юным читателям вообразить мое волнение, когда, наконец, я обнаружил с дюжину крохотных золотых звездочек, приставших ко дну таза! Они были такие крохотные, что я побоялся продолжать промывку, чтобы их не унесло водой. Только впоследствии я узнал, что при их удельном весе это почти невозможно. Держа таз на вытянутых руках, я радостно побежал к месту, где работали мои компаньоны.

— Да, он нашел «блестки», — сказал один из них довольно спокойно. — Я так и думал.

Я был несколько разочарован.

— Так, значит, я не попал на жилу? — сказал я неуверенно.

— Нет, на этот раз не попал. Здесь у тебя примерно на четверть доллара.

Лицо у меня вытянулось.

— Однако, — продолжал он с улыбкой, — тебе достаточно собрать по такой же порции за четыре промывки, и дневной паек у тебя готов.

— А это все, — прибавил другой, — что мы, да и все на этом холме, зарабатываем последние полгода.

Для меня это был новый удар. Не знаю, впрочем, произвел ли он на меня такое же сильное впечатление, как то добродушие и юношеская беспечность, с какой были произнесены эти слова. Все же первой попыткой я был разочарован. Нерешительно я вытащил из кармана два кусочка кварца.

— Вот что я нашел. Похоже, что тут есть металл, поглядите, как блестят.

Старатель усмехнулся.

— Железный колчедан, — сказал он. — А это что такое? — добавил он торопливо, беря с моей ладони маленький дискообразный камешек. — Где ты его достал?

— В той же ямке. Разве он годится на что-нибудь?

Он не ответил и повернулся к двум другим компаньонам, которые теснились вокруг него:

— Глядите!

Он положил камешек на большой камень и сильно ударил его киркой. К моему удивлению, маленький диск не погнулся и не раскололся. От острия кирки появилась небольшая выбоинка ярко-жёлтого цвета!

Я не успел, да и не пытался даже задать еще вопрос.

— Беги за тачкой! — приказал он одному из них. — Напиши объявление и притащи колышки, — бросил он другому.

Через минуту, забыв о стертых ногах, мы помчались к склону. Заявка была обведена колышками, объявление прибито, и все мы кинулись нагружать тачку. Прежде чем начать промывку, мы привезли к желобам четыре тачки грунта. Мой самородок стоил около двенадцати долларов.

Мы перевезли еще много тачек. Весь этот и следующий день мы работали с надеждой, весело, без устали. Потом мы работали на «заявке» ежедневно, регулярно, не за страх, а за совесть в течение трех недель. Иногда мы находили «блестки», иногда нет, но почти всегда зарабатывали себе на пропитание.

Мы смеялись, шутили, рассказывали разные истории, декламировали стихи — в общем, развлекались, как на затянувшемся пикнике. Но двенадцатидолларовый самородок — это была наша первая и последняя находка на заявке Новичка.

Брет Гарт. Счастье Ревущего Стана

В Ревущем Стане царило смятение. Его вызвала не драка, ибо в 1850 году драки вовсе не представляли собой такого уж редкостного зрелища, чтобы на них сбегался весь поселок. Обезлюдели не только заявки и канавы — пустовала даже «Бакалея Татла». Игроки покинули ее — те самые игроки, которые, как все мы помним, преспокойно продолжали игру, когда Француз Пит и канак Джо уложили друг друга наповал у самой стойки. Весь Ревущий Стан собрался перед убогой хижиной на краю расчищенного участка. Разговор велся вполголоса, и в нем часто упоминалось женское имя. Это имя — черокийка Сэл — все здесь хорошо знали.

Пожалуй, чем меньше о ней рассказывать, тем лучше. Сэл была грубая и, увы, очень грешная женщина, но других в Ревущем Стане тогда не знали. И вот сейчас эта единственная женщина в поселке находилась в том критическом положении, когда ей был особенно нужен женский уход. Беспутная, безвозвратно погрязшая в пороке, никому не нужная, она лежала в муках, трудно переносимых, даже если их облегчает женское сострадание, и вдвойне тяжких, когда возле страждущей никого нет. Расплата настигла Сэл так же, как и нашу праматерь, совсем одну, что делало кару за первородный грех еще более страшной. И может быть, с этого и начиналось искупление ее вины, ибо в ту минуту, когда ей особенно недоставало женского сочувствия и заботы, она видела вокруг себя только полупрезрительные лица мужчин. И все же мне думается, что кое-кого из зрителей тронули ее страдания. Сэнди Типтон сказал: «Плохо твое дело, Сэл!»и, глядя, как она мучается, на минуту даже пренебрег тем обстоятельством, что в рукаве у него были припрятаны туз и два козыря.

Случай был действительно из ряда вон выходящий. Смерть считалась в Ревущем Стане делом самым обычным, но рождение было в новинку. Людей убирали из поселка решительно и бесповоротно, не оставляя им возможности прийти обратно, а, как говорится, ab initio[27] там еще никто и никогда не появлялся. Отсюда и всеобщее волнение.

— Зайди туда, Стампи, — сказал, обращаясь к одному из зевак, некий почтенный обитатель поселка, известный под именем Кентукки. — Зайди посмотри, может, помочь нужно. Ты ведь смыслишь в этих делах.

Такой выбор был, пожалуй, обоснован. В других палестинах Стампи считался главой сразу двух семейств, и Ревущий Стан — прибежище отверженных — был обязан обществом Стампи явной незаконности его семейного положения. Толпа одобрила эту кандидатуру, и у Стампи хватило благоразумия подчиниться воле большинства. Дверь за скороспелым хирургом и акушером закрылась, а Ревущий Стан расселся вокруг, закурил трубки и стал ждать исхода событий.

Возле хижины собралось человек сто. Один или двое из них скрывались от правосудия; имелись здесь и закоренелые преступники, и все они, вместе взятые, были народ отпетый. По внешности этих людей нельзя было догадаться ни о их прошлом, ни о их характерах. У самого отъявленного мошенника был рафаэлевский лик с копной белокурых волос. Игрок Окхерст меланхолическим видом и отрешенностью от всего земного походил на Гамлета; самый хладнокровный и храбрый из них был не выше пяти футов ростом, говорил тихим голосом и держался скромно и застенчиво. Прозвище «головорезы» служило для них скорее почетным званием, чем характеристикой.

Возможно, у Ревущего Стана был недочет в таких пустяках, как уши, пальцы на руках и ногах и тому подобное, но эти мелкие изъяны не отражались на его коллективной мощи. У местного силача на правой руке насчитывалось всего три пальца; у самого меткого стрелка не хватало одного глаза.

Такова была внешность людей, расположившихся вокруг хижины. Поселок лежал в треугольной долине между двумя горами и рекой. Выйти из него можно было только по крутой тропе, которая взбегала на вершину горы прямо против хижины и теперь была озарена восходящей луной. Страждущая женщина, наверно, видела со своей жесткой постели эту тропу — видела, как она вьется серебряной нитью и исчезает среди звезд.

Костер из сухих сосновых веток помог людям разговориться. Мало-помалу к ним вернулось их обычное легкомыслие. Предлагались и охотно принимались пари относительно исхода событий. Три против пяти, что Сэл «выкарабкается»и что даже ребенок останется жив; заключались и дополнительные пари — относительно пола и цвета кожи ожидаемого пришельца. В разгаре оживленных споров в группе, сидевшей поближе к дверям, послышалось восклицание, остальные замолчали и насторожились. Пронзительный жалобный крик, какого в Ревущем Стане еще не слышали, прорезал стоны качающихся на ветру сосен, торопливое журчание реки и потрескивание костра. Сосны перестали стонать, река смолкла, костер затих. Словно вся природа замерла и тоже насторожилась.

Все как один вскочили на ноги. Кто-то предложил взорвать бочонок с порохом, но остальные вняли голосу благоразумия, и дело ограничилось несколькими выстрелами из револьверов, ибо вследствие ли несовершенства местной хирургии или каких-либо других причин жизнь черокийки Сэл быстро угасала. Прошел час, и она как бы поднялась по неровной тропе к звездам и навсегда покинула Ревущий Стан с его грехом и позором.

Вряд ли эта весть могла сама по себе хоть сколько-нибудь взволновать поселок, но о судьбе ребенка он задумался. «Выживет ли?»— спросили у Стампи. Ответ последовал неуверенный. Единственным в поселке существом одного пола с черокийкой Сэл, вдобавок тоже ставшим матерью, была ослица. Кое-кто высказывал сомнения, годится ли она, но все же решили попробовать. Это было, пожалуй, вернее, чем древний опыт с Ромулом и Ремом, и, по-видимому, могло сулить не меньший успех.

После обсуждения подробностей, занявшего еще час, дверь отворилась, и любопытствующие мужчины, выстроившись в очередь, гуськом стали входить в хижину. Рядом с низкой койкой или скамьей, на которой под одеялом резко проступали очертания тела матери, стоял сосновый стол. На столе был поставлен свечной ящик, и в нем, закутанный в ярко-красную фланель, лежал новый житель Ревущего Стана. Рядом с ящиком лежала шляпа. Назначение ее скоро выяснилось.

— Джентльмены, — заявил Стампи, своеобразно сочетая в своем тоне властность и (ex officio[28]) некоторую долю учтивости, — джентльмены благоволят войти через переднюю дверь, обогнуть стол и выйти через заднюю. Кто захочет пожертвовать сколько-нибудь в пользу сироты, обратите внимание на шляпу.

Первый из очереди вошел в хижину, осмотрелся по сторонам и обнажил голову, бессознательно подав пример следующим. В подобном обществе заразительны и хорошие и дурные поступки.

По мере того как зрители гуськом входили в хижину, слышались критические замечания, обращенные больше к Стампи, как к распорядителю.

— Вот он какой!

— Мелковат!

— А смуглый-то!

— Не больше пистолета.

Дары были не менее своеобразны: серебряная табакерка, дублон, пистолет флотского образца с серебряной насечкой, золотой самородок, изящно вышитый дамский носовой платок (от игрока Окхерста), булавка с бриллиантом, бриллиантовое кольцо (последовавшее за булавкой, причем жертвователь отметил, что он видел булавку и выкладывает двумя бриллиантами больше), рогатка, Библия (кто ее положил, осталось неизвестным), золотая шпора, серебряная чайная ложка (к сожалению, должен отметить, что монограмма на ней не соответствовала инициалам жертвователя), хирургические ножницы, ланцет, английский банкнот в пять фунтов и долларов на двести золотой и серебряной монеты.

Во время этой церемонии Стампи хранил такое же бесстрастное молчание, как и тело, лежавшее слева от него, такую же нерушимую серьезность, как и новорожденный, лежавший справа. Порядок этой странной процессии был нарушен только раз. Когда Кентукки с любопытством заглянул в свечной ящик, ребенок повернулся, судорожно схватил его за палец и секунду не выпускал из рук. Кентукки стоял с глуповатым и смущенным видом. Что-то вроде румянца появилось на его обветренных щеках.

— Ах ты, чертенок проклятый! — сказал он и высвободил палец таким нежным и осторожным движением, какого от него трудно было ожидать.

Выходя из хижины, он оттопырил этот палец и недоуменно осмотрел его со всех сторон. Осмотр вызвал тот же своеобразный комплимент по адресу ребенка. Кентукки как будто доставляло удовольствие повторять эти слова.

— Ухватил меня за палец, — сказал он Сэнди Типтону. — Ах ты, чертенок проклятый!

Только в пятом часу утра Ревущий Стан отправился на покой. В хижине, где остались бодрствовать несколько человек, горел свет. Стампи в эту ночь не ложился. Не спал и Кентукки. Он много пил и со вкусом рассказывал о происшествии, неизменно заключая свой рассказ проклятием по адресу нового обитателя Ревущего Стана. Оно как будто предохраняло его от несправедливых обвинений в чувствительности, а у Кентукки были некоторые слабости, украшающие более благородную половину рода человеческого. Когда все улеглись спать, Кентукки, задумчиво посвистывая, спустился к реке. Потом, все еще посвистывая, поднялся по ущелью мимо хижины. Дойдя до гигантской секвойи, он остановился, повернул обратно и снова прошел мимо хижины. На полпути к берегу он опять остановился, опять повернул обратно и постучал в дверь. Ему открыл Стампи.

— Ну, как дела? — спросил Кентукки, глядя мимо Стампи на свечной ящик.

— Все в порядке, — ответил тот.

— Ничего нового?

— Ничего.

Наступило молчание — довольно неловкое. Стампи по-прежнему придерживал дверь. Тогда Кентукки, решив прибегнуть к помощи все того же пальца, протянул вперед руку.

— Ведь ухватился за него, чертенок проклятый! — сказал он и пошел прочь.

На следующий день Ревущий Стан в соответствии со своими возможностями устроил черокийке Сэл скромные проводы. После того как ее тело было предано земле на склоне горы, весь поселок собрался на обсуждение вопроса, что делать с ребенком. Решение усыновить его было принято единогласно и с большим иодъемом. Однако сейчас же вслед за тем разгорелись споры относительно способов и возможностей удовлетворить потребности приемыша. Интересно отметить, что в прениях совершенно не было слышно ядовитых личных намеков и грубостей, без чего раньше не обходился ни один спор в Ревущем Стане, Типтон предложил отправить ребенка в поселок Рыжая Собака — за сорок миль, где можно будет поручить его женским заботам. Но эту неудачную мысль встретили единодушным и яростным возмущением. Было ясно, что участники собрания не примут никакого плана, который грозит им разлукой с их новым приобретением.

— Не говоря уж обо всем прочем, — сказал Том Райдер, — надо и о том подумать, что этот сброд в Рыжеи Собаке наверняка подменит его и потом всучит нам другого. — Неверие в порядочность соседних поселков было так же распространено в Ревущем Стане, как и в других местах.

Предложение допустить в поселок кормилицу тоже встретили неодобрительно. Кто-то из ораторов заявил, что ни одна порядочная женщина не согласится жить в Ревущем Стане, «а другого сорта нам не нужно — хватит!». Этот намек на покойницу мать, хоть и весьма язвительный, был первым порывом благопристойности — первым признаком морального возрождения Ревущего Стана. Стампи не принимал участия в спорах. Может быть, чувство деликатности не позволяло ему вмешиваться в выборы своего преемника по должности. Но когда к нему обратились с вопросом, он решительно заявил, что они с Джинни — это было млекопитающее, о котором упоминалось выше, — как-нибудь вырастят ребенка. В этом плане были оригинальность, независимость и героизм, пленившие поселок. Стампи остался на своем посту. В Сакраменто послали за кое-какими покупками.

— Смотри, — сказал казначей, вручая посланцу мешок с золотым песком, — брать все самое лучшее, чтобы там с кружевами, с вышивкой, с рюшками — плевать на расходы!

Как ни странно, ребенок благоденствовал. Возможно, живительный горный климат возмещал ему многие лишения. Природа приняла найденыша на свою могучую грудь. В прекрасном воздухе Сьерры, воздухе, полном бальзамических ароматов, бодрящем и укрепляющем, как лечебное снадобье, он нашел для себя пищу, или, может быть, некое вещество, которое превращало молоко ослицы в известь и фосфор. Стампи склонялся к убеждению, что все дело в фосфоре и в хорошем уходе.

— Я да ослица, — говорил он, — мы для него все равно что отец с матерью! — И добавлял, обращаясь к беспомощному комочку: — Смотри, брат, не вздумай потом отречься от нас!

Когда ребенку исполнился месяц, необходимость дать ему имя стала совершенно очевидной. До сих пор его называли то «Малышом», то «приемышем Стампи», то «Койотом» (намек на его голосовые данные); применяли и ласкательное прозвище, пущенное в ход Кентукки: «Чертенок проклятый». Но все это казалось неопределенным, недостаточно выразительным и наконец было отброшено под влиянием некоторых обстоятельств.

Игроки и авантюристы — люди большей частью суеверные. В один прекрасный день Окхерст заявил, что младенец принес Ревущему Стану счастье. Действительно, за последнее время жителям его здорово везло. Решили так и назвать ребенка Счастьем, а для большего удобства присовокупили к прозвищу имя Томми. О матери его при этом никто не упомянул, отец же был неизвестен.

— Самое верное дело — начать новый кон, — сказал Окхерст (у него был философский склад ума). — Назовем малыша Счастьем и с этим и пустим его в жизнь.

Назначили день крестин. Читатель, имеющий уже некоторое понятие о бесшабашной нечестивости Ревущего Стана, может вообразить, что должна была представлять собой эта церемония. Церемониймейстером избрали некоего Бостона, известного остряка, и все предвкушали, что на предстоящем торжестве можно будет здорово поразвлечься. Изобретательный юморист потратил два дня на подготовку пародии на церковный обряд и снабдил ее язвительными намеками на присутствующих. Обучили хор, роль крестного отца поручили Сэнди Типтону. Но когда процессия с флажками и музыкой проследовала к роще и ребенка положили у некоего подобия алтаря, перед насторожившейся толпой вырос Стампи.

— Не в моих обычаях портить веселье, друзья, — сказал этот маленький человечек, решительно глядя прямо перед собой, — но, сдается мне, мы поступаем не по-честному. Зачем затевать комедию, когда мальчишка еще и шуток не понимает? А уж если здесь и крестный отец намечается, то хотел бы я знать, у кого на это больше прав, чем у меня! — Слова Стампи были встречены молчанием. К чести всех юмористов, надо сказать, что автор пародии первым признал справедливость этих слов, хотя они и принесли ему разочарование. — Однако, — быстро продолжал Стампи, чувствуя, что успех на его стороне, — мы собрались на крестины, и крестины состоятся. Согласно законам Соединенных Штатов и штата Калифорния и с помощью божией нарекаю тебя Томасом-Счастьем.

В первый раз имя божие произносилось в поселке без кощунства. Обряд крещения был настолько нелеп, что вряд ли даже сам юморист мог придумать что-нибудь подобное. Но, как ни странно, никто этого не замечал, никто не смеялся. Томми окрестили с полной серьезностью, точно обряд совершался под кровом церкви; он плакал, и его утешали, как полагается.

Так началось возрождение Ревущего Стана. Перемены происходили в нем почти незаметно. Прежде всего преобразилась хижина, отведенная Томми-Счастью, или просто Счастью, как его чаще звали. Ее тщательно вычистили и побелили. Потом настлали пол, повесили занавески, оклеили стены обоями. Колыбель палисандрового дерева, которую везли восемьдесят миль на муле, по выражению Стампи, «забила всю остальную мебель». Поэтому понадобилось поддержать честь прочей обстановки. Посетители, заходившие к Стампи справляться, «как идут дела у Счастья», относились к этим переменам одобрительно, а конкурирующее заведение, «Бакалея Татла», раскачалось и в целях самозащиты обзавелось ковром и зеркалами. Отражения, появлявшиеся в этих зеркалах, привили Ревущему Стану более строгие понятия о чистоплотности, тем паче что Стампи подвергал чему-то вроде карантина всех, кто домогался чести и привилегии подержать Счастье на руках. Лишение этой привилегии глубоко уязвило Кентукки, хотя оно было вызвано соображениями весьма разумного порядка, ибо он, со свойственной широким натурам небрежностью и в силу бродяжнических привычек, смотрел на одежду как на вторую кожу, которая, точно у змеи, должна истлеть, прежде чем человек от нее избавится. Но влияние всех этих новшеств, хоть и неуловимое, было так сильно, что впоследствии Кентукки каждый день появлялся в чистой рубашке и с лицом, лоснящимся от омовений. Не пренебрегали и моралью и другими законами общежития. Томми, вся жизнь которого, по общему мнению, протекала в непрестанных попытках отойти ко сну, должен был наслаждаться тишиной. Крики и вопли, вследствие коих поселок получил свое злосчастное прозвище, вблизи хижины запрещались. Люди говорили шепотом или с важностью индейцев покуривали трубки. По молчаливому соглашению, ругань была изгнана из этих священных пределов, а такие выражения, как, например, «тут счастья днем с огнем не сыщешь» или «нет и нет счастья, пропади оно пропадом», совсем перестали употребляться в поселке, ибо в них теперь слышался намек на определенную личность. Вокальная музыка не возбранялась, поскольку ей приписывали смягчающее и успокаивающее действие, а одна песенка, которую исполнял английский моряк по кличке Джек Матрос, каторжник из австралийских колоний ее величества, пользовалась особенной популярностью в качестве колыбельной. Это была мрачная, в унылом миноре, повесть о семидесятичетырехпушечном корабле «Аретуза». Каждый куплет ее заканчивался протяжным, замирающим припевом: «На борту-у-у Арету-у-зы». Надо было видеть это зрелище, когда Джек держал Счастье на руках, и, покачиваясь из стороны в сторону, будто в такт движению корабля, напевал свою матросскую песенку! То ли от мерного покачивания Джека, то ли от длины песни — в ней было девяносто куплетов, которые певец добросовестно доводил до грустного конца, — но колыбельная всегда производила желательное действие. Упиваясь этими песнопениями в мягких летних сумерках, обитатели поселка обычно лежали, растянувшись во весь рост, под деревьями и покуривали трубки. Неясное ощущение идиллического блаженства реяло над Ревущим Станом.

— Прямо как в раю, — говорил Англичанин Симмонс, задумчиво подпирая голову рукой. Это напоминало ему Гринвич.

В длинные летние дни Томми-Счастье уносили к ущелью, где Ревущий Стан пополнял свои золотые запасы. Там он лежал на одеяле, постланном поверх сосновых веток, а внизу, в канавах, шла работа. Потом кое-кто стал делать неловкие попытки убрать это уединенное местечко цветами и душистыми травами — Томми приносили азалии, дикую жимолость, тигровые лилии. Жителям поселка вдруг открылась красота и ценность этих пустяков, которые они столько лет равнодушно попирали ногами. Пластинка блестящей слюды, кусочки разноцветного кварца, яркий камешек со дна реки обрели прелесть для прояснившихся, тверже смотревших глаз и приберегались в подарок Счастью. Просто чудо, сколько сокровищ давали леса и горные склоны — сокровищ, которые были «в самый раз нашему Томми». Надо полагать, что маленький Томми, окруженный игрушками, невиданными даже в сказочной стране, не мог пожаловаться на свою жизнь. Вид у малыша был безмятежно-счастливый, хотя ребяческая важность и задумчивый взгляд его круглых серых глаз по временам тревожили Стампи. Томми был всегда послушным и тихим, но однажды с ним произошел такой случай: выбравшись за пределы своего «корраля»— загородки из перевитых сосновых веток, — он ткнулся головой в мягкую землю и, с невозмутимой серьезностью задрав ножки кверху, пробыл в таком положении добрых пять минут. Когда его подняли, он даже не пискнул. Я не решаюсь приводить здесь многие другие доказательства ума Томми, ибо они основываются только на пристрастных свидетельствах его друзей. Кроме того, часть этих рассказов не свободна от некоторого привкуса суеверия.

— Лезу я сейчас вверх по склону, — рассказывал как-то Кентукки, еле переводя дух от восторга, — и — вот провалиться мне на этом месте! — сидит у него на коленях сойка, и он с ней разговаривает. Болтают за милую душу, воркуют оба, что твои херувимчики!

Как бы то ни было, но, выбирался ли Томми за ограду из сосновых веток, лежал ли безмятежно на спине, глядя на листву над головой, ему пели птицы, для него цокала белка, для него распускались цветы. Природа была его нянькой и товарищем его игр. Ему она протягивала сквозь ветви золотые солнечные стрелы — дотянись и схвати их! — ему слала легкий ветерок, приносивший с собой запах лавра и смолы; для него дружески и словно в дремоте покачивали вершинами высокие деревья, жужжали шмели, и засыпал он под карканье грачей.

Такова была золотая пора Ревущего Стана. В те горячие денечки счастье играло на руку его обитателям. Заявки давали уйму золота. Поселок ревниво оберегал свои права и подозрительно посматривал на чужаков, иммиграция не поощрялась, и, чтобы еще больше отгородиться от внешнего мира, обитатели Ревущего Стана закрепили за собой участки по обе стороны гор, стеной окружавших долину. Это обстоятельство плюс репутация, которую заслужил Ревущий Стан благодаря своему искусству обращаться с огнестрельным оружием, сохраняли нерушимость его границ. Почтальон — единственное звено, соединявшее поселок с окружающим миром, — нередко рассказывал о нем чудеса. Он говорил:

— В Ревущем провели такую улицу! Куда там Рыжей Собаке! Вокруг домов у них насажены цветы, по стенам вьется плющ, моются они по два раза на дню. Но чужаку туда лучше носа не совать. А поклоняются они индейскому мальчишке.

Вместе с процветанием появилась и потребность в дальнейших усовершенствованиях. Было предложено выстроить весной гостиницу и пригласить на постоянное жительство два-три почтенных семейства, с расчетом, что Счастью пойдет на пользу женское общество. Столь серьезную уступку, сделанную этими людьми, весьма скептически взиравшими на добродетель и полезность прекрасного пола, можно объяснить только любовью к Томми. Кое-кто восставал против такой жертвы. Но план этот нельзя было осуществить раньше чем через три месяца, и меньшинство покорилось, в надежде, что какие-нибудь непредвиденные обстоятельства помешают задуманному. Так оно и вышло.

Зима 1851 года долго будет памятна у подножия этих гор. На Сьерре выпал глубокий снег, и каждый горный ручеек превратился в реку, каждая река — в озеро. Ущелья наполнились бурными потоками, которые с корнем выдирали на своем пути громадные деревья, разносили плавник и камни по всей долине. Рыжую Собаку заливало уже дважды, и Ревущий Стан получил предостережение.

— Вода намывает золото в ущелья, — сказал Стампи. — Всегда так было и так будет!

И в эту ночь Северный Рукав вдруг вышел из берегов и разлился по всему треугольнику Ревущего Стана.

В хаосе бурлящей воды, падающих деревьев, треска ветвей и тьмы, которая словно неслась вместе с водой и заливала прекрасную долину, трудно было отыскать жителей разрушенного поселка. Когда наступило утро, хижины Стампи, ближайшей к реке, на месте не оказалось. Выше по ущелью нашли тело ее незадачливого хозяина. Но гордость, надежда, радость, Счастье Ревущего Стана исчезли бесследно. Люди, вышедшие на его поиски, с тяжелым сердцем брели вдоль реки, как вдруг кто-то окликнул их. Окрик шел из спасательной лодки, плывшей вниз по течению. Она подобрала в двух милях отсюда мужчину и ребенка — обоих без признаков жизни. Кто-нибудь знает их? Они здешние?

Достаточно было одного взгляда, чтобы узнать Кентукки, обезображенного, искалеченного, но все еще прижимающего к груди Счастье Ревущего Стана. Склонившись над этой странной парой, люди увидели, что ребенок уже похолодел и пульс у него не бьется.

— Умер, — сказал кто-то.

Кентукки открыл глаза.

— Умер? — чуть слышно проговорил он.

— Да, друг, и ты тоже умираешь.

Улыбка промелькнула в угасающих глазах Кентукки.

— Умираю, — повторил он. — Иду следом за ним. Скажите всем, что теперь Счастье всегда будет со мной.

И взрослого, сильного человека, хватающегося за хрупкое тело ребенка, как утопающий хватается за соломинку, унесла призрачная река, которая вечно катит свои волны в неведомое нам море.

Брет Гарт. Дурак из Пятиречья

Он жил один. Я не думаю, чтобы эта склонность возникла у него потому, что он хотел как-то скрыть свою глупость от остальных обитателей лагеря; вряд ли можно также считать, что соединенная мудрость всех жителей Пятиречья принудила его уйти в изгнание. Мне сдается, что он жил одиноко по внутреннему стихийному влечению, которое вспыхнуло в нем задолго до того, как жители лагеря начали развлекаться критическими замечаниями по поводу его умственных способностей. Он был очень угрюм и замкнут и, хотя с виду казался крепким, постоянно жаловался на слабое здоровье.

Одна из гипотез по поводу его уединенной жизни и заключалась именно в том, что так ему было гораздо удобнее принимать различные лекарства, которые он обычно поглощал в больших количествах.

Его глупость впервые заблистала в Пятиречье через окошки почтового отделения. В течение долгого времени он был единственным человеком в лагере, который писал домой письма с каждой почтой, и его послания были всегда адресованы одному и тому же лицу, и притом женщине. А с большинством корреспонденции в Пятиречье дело обстояло как раз наоборот: получалось много писем, большинство из которых было написано женским почерком, но ответов посылалось лишь очень немного.

Мужчины получали эти письма с полнейшим равнодушием или как нечто само собой разумеющееся; они распечатывали и прочитывали их тут же, на почте, с едва сдерживаемой надменной улыбкой, а часто пробегали с нескрываемым нетерпением. Некоторые письма начинались словами: «Дорогой муж!», а за некоторыми никто так и не являлся.

Но тот совершенно неприличный факт, что единственный человек в Пятиречье, постоянно писавший письма, никогда не получал на них ни одного ответа, наконец стал широко известен всему лагерю. Поэтому, когда на имя Дурака, настоящее имя которого вполне благопристойно звучало Сайрус Хокинс, был получен большой конверт со штампом «Адресат выбыл», в лагере царило поистине лихорадочное возбуждение. Не знаю, как выплыла на свет эта тайна, но в конце концов весь лагерь узнал, что в конверте были возвращены письма самого Хокинса. Это было первым доказательством его слабоумия, — ведь человек, который много раз пишет женщине и не получает от нее ответа, настоящий дурак. Я думаю, Хокинс догадался, что его глупость известна всему лагерю, но он искал забвения в симптомах простуды и лихорадки, которые он немедленно у себя обнаружил и ликвидировал с помощью трех флаконов некоего индейского снадобья и двух коробочек пилюль. Так или иначе, в конце недели, подкрепив себя лекарствами, он снова взялся за перо, охваченный неукротимой эпистолярной манией. Но теперь на его письмах появился новый адрес.

В те времена на золотых приисках господствовало убеждение, что фортуна особенно благоволит к дуракам и неучам. Поэтому, когда Хокинс наткнулся на золотоносную жилу недалеко от своей уединенной хижины на склоне холма, никто даже особенно не удивился. «Он все ухлопает на разработку следующей жилы!» — таково было общее мнение тех, кто знал, как обычно владельцы «денег, свалившихся с неба», распоряжаются своим капиталом. Однако, ко всеобщему удивлению, Хокинс, выручив около восьми тысяч долларов и истощив золотоносную жилу, не очень-то стремился найти другую. Весь лагерь терпеливо ждал, желая узнать, как он распорядится своими деньгами.

Однако я думаю, что только с величайшим трудом негодование обитателей лагеря удалось удержать в границах и не дать ему перейти в открытую агрессию против личности, когда стало известно, что он отослал чек на восемь тысяч долларов на имя «этой женщины». Более того, в конце концов пошел слух, что этот чек был ему возвращен так же, как и письма, и что ему стыдно получать деньги обратно на почте. «Неплохо было бы провернуть такую финансовую операцию: поехать на Восток, дать какой-нибудь бойкой девчонке сотню долларов, чтобы она разоделась в пух и прах и выдала себя за эту ведьму, а потом заполучить эти восемь тысяч», — предложил некий дальновидный финансист. Замечу кстати, что мы всегда называли прекрасную незнакомку Хокинса «ведьмой», хотя, признаться, у нас не было никаких оснований для подобного эпитета.

То, что Дурак играл в карты, было вполне законно и естественно. То, что он иногда выигрывал большие суммы, в соответствии с изложенной выше популярной теорией, — в этом тоже, по-видимому, не было ничего странного или удивительного. Но то, что он сорвал банк в фараон, который мистер Джон Гэмлин держал в Пятиречье, и унес домой сумму, которую авторитеты оценивали различно — от десяти до двадцати тысяч долларов, и не вернулся на следующий день, чтобы проиграть эти деньги за тем же столом, — вот это уж было совершенно невероятно. Однако факт оставался фактом. Прошел день или два, но никаких сведений о том, куда мистер Хокинс поместил свой вновь приобретенный капитал, не последовало. «Если он позволит себе послать их этой ведьме, — сказал один видный гражданин, — надо будет принять меры! Это просто подрыв репутации нашего лагеря — швырять крупные деньги чужим, которые даже отказываются от них!» «Это дурной пример расточительности, — заметил другой, — он мало чем отличается от мошенничества. В лагере найдется с десяток глупцов, которые, как узнают, что Хокинс послал домой восемь тысяч долларов, сейчас же помчатся на почту и тоже пошлют домой свои деньги, заработанные тяжелым трудом! Подумать только, что эти восемь тысяч долларов в конце концов чистый блеф и что они лежат на текущем счету в банке Адамса и Ко. Ну так вот что! По-моему, этим вопросом должен заняться комитет общественного контроля!»

Когда выяснилось, что Хокинс больше не повторил такой глупости, все сгорали от любопытства узнать, куда он дел свои деньги. Наконец стихийно возникший комитет из четырех граждан отправился в его уединенное жилище с определенной целью, хотя сделано это было так, как будто они зашли к нему мимоходом. После обмена обычными формулами вежливости и когда обеими сторонами было сделано несколько попутных замечаний о скверной погоде, Том Уингейт приступил прямо к делу:

— Здорово вы на днях облапошили Джека Гэмлина, а? Он жалуется, что вы не дали ему отыграться. А я сказал, что вы не такой, черт побери, дурак, правда, Дик? — продолжал хитроумный Уингейт, взывая к сочувствию приятеля.

— Да, — быстро сказал Дик. — Ты сказал, что двадцать тысяч долларов нельзя бросать на ветер. Ты сказал, что Сайрус может лучше пристроить свой капитал, — добавил Дик, безо всякой причины вдруг начиная привирать, — я не помню, что ты говорил о том, как он хочет его поместить, — продолжал он, с небрежным равнодушием обращаясь к своему другу.

Уингейт, конечно, не ответил, а посмотрел на Дурака, который с выражением беспокойства на лице тихонько потирал себе ноги. Помолчав, он умоляющим тоном обратился к своим гостям:

— Бывало у кого-нибудь из вас когда-нибудь что-то вроде дрожи в ногах — от колена и ниже? Что-то такое, — продолжал он, несколько оживляясь, — что-то вроде озноба, но не озноб. Такое чувство, как будто вы истощены до предела и вот-вот окочуритесь! Когда не помогают ни пилюли Райта, ни хинин.

— Нет, — отрезал Уингейт с таким видом, как будто он один выразил мысль всех своих друзей. — Нет, никогда не случалось. Вы, кажется, говорили о том, куда вы поместили ваш капитал...

— И при этом желудок не в порядке! — продолжал Хокинс, краснея под взглядом Уингейта и все же отчаянно цепляясь за свою тему, как потерпевший кораблекрушение моряк держится за обломок бортовой обшивки.

Уингейт ничего не ответил, а только многозначительно взглянул на остальных. Хокинс явно уловил это признание его умственной неполноценности и, как бы извиняясь, спросил:

— Вы, кажется, что-то говорили о моем капитале?

— Да, — ответил Уингейт так быстро, что Хокинс не успел даже перевести дух, — о капитале, который вы употребили на...

— На покупку оврага Рафферти, — робко произнес Дурак.

Одну минуту ошеломленные гости уставились друг на друга. Овраг Рафферти — пресловутое злополучное место Пятиречья! Овраг Рафферти — неосуществимый план в высшей степени непрактичного человека; овраг Рафферти — нелепая идея провести воду, которой там не было, в место, где она не была нужна! Овраг Рафферти — который похоронил в своих илистых недрах деньги самого Рафферти и двадцати несчастных акционеров!

— Ах, вот оно в чем дело! — сказал Уингейт после мрачного молчания. — Вот оно что! Теперь все ясно, ребята. Вот почему оборванец Пат Рафферти вчера отправился в Сан-Франциско в новом костюме из магазина готового платья, а его супруга и четверо детей поехали в Сакраменто в карете. Вот почему десять его работников, у которых последнее время за душой не было ни цента, вчера вечером играли на бильярде и ели устрицы. Вот откуда взялись и эти деньги — сто долларов — чтобы заплатить за длинное объявление во вчерашнем «Таймсе» о новом выпуске акций Оврага. Вот почему шестеро чужаков вчера прописались в гостинице «Магнолия». Все это наделал Дурак своими деньгами!

Дурак сидел молча. Гости, также не проронив ни слова, встали.

— Вы никогда не принимали индейских растительных пилюль? — робко спросил Хокинс у Уингейта.

— Нет, — прогремел Уингейт, отворяя дверь.

— Мне говорили, что их принимают вместе с «панацеей», но в аптеке на прошлой неделе не было «панацеи», — говорят, что вместе с «панацеей» они всегда действуют превосходно.

Но в этот момент Уингейт и его возмущенные друзья удалились, хлопнув дверью перед носом Дурака, — черт бы его побрал вместе с его недугами!

Тем не менее через полгода все это дело было забыто, деньги были истрачены, Овраг был куплен компанией бостонских капиталистов, увлеченных блистательным описанием какого-то восточного туриста, который целую ночь пропьянствовал в Пятиречье, — и я думаю, что даже умственные способности Хокинса могли бы избежать критики, если бы не одно необычное обстоятельство.

Во время оживленной политической борьбы, когда разгорелись партийные страсти, в Пятиречье прибыл раздражительный капитан Мак-Фадден из Сакраменто. Во время ожесточенного спора в салуне «Роза прерий» капитан и достопочтенный Кэлхун Бунгстартер оскорбили друг друга, и дело кончилось вызовом на дуэль. За капитаном укрепилась злополучная репутация отчаянного дуэлиста и меткого стрелка; капитан не пользовался популярностью; считалось, что капитан подослан оппозицией со смертоносной подрывной целью, и, кроме того, капитан был чужеземцем. К сожалению, я должен сказать, что в Пятиречье это последнее обстоятельство не вызывало священного чувства уважения, как это обычно наблюдается у других кочевых племен. Поэтому, когда капитан обратился к присутствующим и попросил кого-нибудь быть его секундантом, в толпе возникло замешательство. Ко всеобщему изумлению и негодованию многих, вперед выступил Дурак и предложил свои услуги. Не знаю, выбрал ли бы его капитан Мак-Фадден добровольно, но он был вынужден, за отсутствием более подходящего лица, принять это предложение.

Однако дуэль так и не состоялась! Были сделаны все приготовления, избрано место, противники явились в назначенное время со своими секундантами, не наблюдалось никакого вмешательства извне, не последовало никаких объяснений или извинений, — но дуэль так и не состоялась! Легко представить себе, каким лихорадочным любопытством было объято все общество в Пятиречье, когда стали известны эти факты. Противники, доктор и один из секундантов на следующий день уехали из города. Остался только один Дурак. Он отказался отвечать на какие бы то ни было вопросы, заявив, что считает долгом чести не разглашать тайну, — короче говоря, вел себя как последовательный, но вызывающий всеобщее раздражение глупец. Только через полгода полковник Старботл, секундант Кэлхуна Бунгстартера, в минуту слабости, вызванной бутылкой вина в дружеской компании, снизошел до разъяснений. Я поступил бы несправедливо в отношении обеих сторон, если бы не изложил эти разъяснения, приведя собственные слова полковника. Попутно следует заметить, что характерное для полковника Старботла чувство собственного достоинства всегда обострялось под влиянием спиртных напитков, а чувство юмора во время приема вышеозначенных средств совершенно исчезало.

— Полностью отдавая себе отчет в том, что я конфиденциально обращаюсь к благородным людям, — сказал полковник, гордо выпячивая грудь над стойкой бара в салуне «Роза прерий», — я надеюсь, что мне не придется защищаться от легкомысленных выходок, как пришлось в Сакраменто, в единственном месте, где я давал объяснения по поводу этого деликатного дела... э... э... предложив одному из слушателей уладить возникшее недоразумение при... э... личной встрече. Я не думаю, — добавил полковник, изящным жестом слегка размахивал стаканом с живительной влагой в воздухе, как бы любезно увещевая присутствующих, — чтобы подобный образ действий оказался необходимым и здесь. Безусловно нет, сэр, — в доме мистера Хокинса — э... джентльмен, который представлял мистера Бунгстартера, чье поведение, сэр, клянусь богом, заслуживает величайшей похвалы, да провалиться мне на этом месте!

Явно удовлетворенный серьезным видом и почтительным вниманием своих слушателей, полковник Старботл снисходительно и приятно улыбнулся, мечтательно закрыл глаза, как бы для того, чтобы собрать свои блуждающие мысли, и начал:

— Место дуэли находилось ближе всего к дому мистера Хокинса. Поэтому было решено, что противники встретятся у него. Они явились ровно в половине седьмого. Утро было прохладное, и мистер Хокинс гостеприимно предложил распить бутылочку бурбонского виски. В этом деле приняли участие все, кроме меня. Я полагаю, что вам известна причина, по которой я оказался единственным исключением. Мой неизменный обычай — встав утром, сразу пить бренди — одну рюмку в чашке крепкого кофе. Это способствует повышению общего тонуса, сэр, и при этом не оказывает вредного воздействия на нервную систему.

Буфетчик, которому полковник любезно адресовал это сообщение, как эксперту, одобрительно кивнул головой, и полковник продолжал в кругу затаивших дыхание слушателей:

— Через двадцать минут мы прибыли на место. Шаги были отмерены, пистолеты заряжены, как вдруг мистер Бунгстартер весьма доверительно сообщил мне, что он чувствует себя плохо и у него начались сильные боли! Из совещания с мистером Хокинсом выяснилось, что другой дуэлянт на другом конце поля также чувствует себя неважно и у него тоже начались боли. Симптомы были таковы, что доктор мог бы поставить диагноз: холера! Я говорю — мог бы, ибо, когда мы обратились к доктору, оказалось, что он тоже... э... страдает и, к сожалению должен сказать, что он позволил себе не приличествующие случаю выражения. Он высказал мнение, что их всех опоили каким-то сильно действующим зельем. Я обратился за разъяснениями к мистеру Хокинсу, и он вспомнил, что виски у него было настоено на лекарстве, которое он обычно принимал, но так как оно на него совершенно не действовало, он решил, что оно вообще нейтрально, и совершенно забыл об этом. Его полная готовность принять на себя всю ответственность за состояние обоих противников, его искреннее сожаление о катастрофических результатах совершенной ошибки, смешанное с тревогой о состоянии собственного организма, на который... э... не влияли... особые свойства лекарства — все это было в высшей степени достойно благородного человека и джентльмена. Примерно через час оба противника дошли до полного изнеможения, а доктор покинул их, совершенно неосновательно встревоженный собственным здоровьем. Тогда мы с мистером Хокинсом решили отвезти наших дуэлянтов в Марклвиль. Там, после нового совещания с мистером Хокинсом, было достигнуто дружественное разрешение всех возникших недоразумений, почетное для обеих сторон и сохраненное в глубокой тайне. Как мне известно, — добавил полковник, обводя взором всех присутствующих и ставя бокал на стол, — ни один джентльмен пока что не высказал по этому вопросу иных суждений, кроме удовлетворения по поводу достигнутого результата.

Может быть, тут сыграл роль тон, которым полковник повествовал об этом случае, но так или иначе, каково бы ни было общее мнение Пятиречья о проявлении умственных способностей мистера Хокинса в данном деле, в тот момент было высказано весьма мало критических замечаний на эту тему. Через несколько недель это происшествие было забыто, — оно вошло в список нелепых поступков Хокинса, которых и так уже набралось достаточно. К тому же его новые безумства заставляли забывать о старых. Наконец год спустя, в шахте «Пылающая звезда», на горе, где он жил, были открыты залежи ценной свинцовой руды, и ему предложили большую сумму за участок земли на вершине горы. Как ни привыкли обитатели Пятиречья к проявлениям его глупости, они с величайшим удивлением узнали, что он решительно и бесповоротно отклонил это предложение. Причина, которую он выдвинул, была еще того удивительней. Он собирался строить дом! Строить дом на горе, где производилась разработка шахт, — это дикая нелепость; строить дом, уже имея собственный кров, — это акт расточительности; строить дом в том стиле, который он задумал, — это просто безумие!

Но факты оставались фактами. Был составлен архитектурный проект дома, к площадке были уже подвезены строительные материалы, а в то же время внизу прокладывалась шахта «Пылающая звезда». Место действительно было очень живописное — и здание было задумано в таком стиле, с такими особенностями, которых в Пятиречье еще не видывали. Жители, сперва настроенные скептически, в свободное время собирались толпами и недоверчиво глазели кругом. День за днем, в этом климате, где все растет необычайно быстро, среди зеленых дубов и ветвистых елей Хокинс-Хилла, как будто составляя неотъемлемую часть флоры, воздвигалось здание, любезно именуемое на жаргоне Пятиречья «Убежищем Идиота». Наконец оно было готово. Затем мистер Хокинс приступил к внутреннему убранству и отделке с такой невероятной расточительностью, которая полностью согласовалась с его прежними идиотскими поступками. Ковры, тахты, зеркала и, наконец, рояль — единственный в округе, за баснословную сумму доставленный из Сакраменто, — возбуждали лихорадочное любопытство. Более того, по мнению некоторых экспертов, людей женатых, туда привозились вещи и украшения, предназначенные только для женского пола. Когда меблировка дома была закончена, — а за этим весь лагерь два месяца следил с затаенным и неослабным вниманием, — мистер Хокинс запер парадный ход, положил ключ в карман и спокойно удалился в свое более скромное жилище, пониже, на склоне горы!

Я не считаю нужным знакомить просвещенного читателя со всеми теоретическими предположениями, которые возникли в Пятиречье во время постройки здания. Некоторые из них легко объяснимы. Преобладало мнение, что «ведьма» притворной застенчивостью и постоянной сдержанностью, наконец, полностью подчинила себе Дурака и что новый дом предназначался в качестве свадебного гнездышка для предполагаемой несчастливой четы. Но когда прошло порядочное время, а дом по-прежнему оставался необитаемым, раздраженное общественное мнение пришло к убеждению, что Дурак был в третий раз обманут. Когда истекло два месяца и никаких перспектив на появление хозяйки дома все еще не было, общее негодование дошло, кажется, до такой степени, что, появись в этот момент «ведьма», свадьбе не бывать — ее расстроили бы общими усилиями. Но подходящая кандидатка в хозяйки дома не прибывала, а все попытки выяснить у мистера Хокинса его намерения при постройке дома, который он и внаем не сдавал и сам не занимал, ни к чему не привели. Все чувствовали, что доводы, которые он приводил, были неопределенны, уклончивы и неудовлетворительны. Он говорил, что не торопится переезжать; когда хозяин будет готов, то ведь ничего странного нет в том, что он хочет, чтобы и дом был в полной готовности. В летние вечера его часто видели на веранде с сигарой во рту. Рассказывали, что однажды ночью весь дом был ярко освещен от чердака до нижнего этажа; один из соседей подкрался к открытому окну гостиной и, заглянув внутрь, увидел, как Дурак, изящно облаченный в вечерний костюм, развалился на кушетке в гостиной с таким небрежным видом, как будто принимал у себя большое общество. Тем не менее, согласно показанию свидетелей, в доме в тот вечер безусловно никого не было, кроме его владельца. Когда этот эпизод впервые стал известен, некоторые практические умы решили, что мистер Хокинс просто тренировался в исполнении сложных обязанностей гостеприимного хозяина дома, в ожидании знаменательного события в его жизни. Некоторые высказали предположение, что дом посещается привидениями. Одаренный богатой фантазией редактор местной газеты «Обозрение» извлек из глубин своей профессиональной осведомленности романтическую историю о том, что возлюбленная Хокинса умерла и что он постоянно принимает ее призрак в этом великолепно отделанном мавзолее. Так как действительно по временам наблюдали, что высокая фигура Хокинса в лунные ночи бродила взад и вперед по веранде, в эту версию уверовали многие, пока неожиданное обстоятельство не направило всеобщее внимание совсем в другое русло.

Примерно около этого времени одна из диких, первобытных долин в окрестностях Пятиречья прославилась как живописное место для отдыха. Туристы стали посещать ее и заявили, что они нашли там больше кубических ярдов скал и более высокие водопады, чем где бы то ни было. Корреспонденты описывали ее, пользуясь самыми причудливыми стилистическими оборотами и ни к селу ни к городу цитировали различных поэтов. Мужчины и женщины, которые никогда не любовались закатом, деревом или цветком, которые никогда не могли оценить прелесть или значение золотого солнечного света, озарявшего двери их жилищ, или нежность летней ночи, когда они разгуливали при лунном свете с засученными рукавами или в открытых тюлевых платьях, — эти мужчины и женщины отправлялись теперь за тысячу миль, чтобы измерить высоту какой-нибудь скалы, или заглянуть в глубину Пропасти, или сделать несколько замечаний по поводу гигантской высоты уродливого дерева и с невыразимым самодовольством уверить себя в том, что они по-настоящему восхищаются природой. Так оно и случилось, что в соответствии со вкусами и слабостями отдельных лиц самые выдающиеся и примечательные пункты долины получили различные названия: например «Водопад кружевного платка», «Каскад сочувственных слез», «Пик знаменитого оратора», несколько гор, окрещенных именами различных выдающихся лиц, живых и умерших; там были и «Мыс восторженных восклицаний» и «Долина безмолвного обожания». С течением времени у подножия водопада стали находить бутылки из-под содовой воды, а у пыльных корней гигантских деревьев валялись засаленные газеты и остатки бутербродов с ветчиной. При этом на единственную длинную улицу Пятиречья часто делали набеги чисто выбритые мужчины в туго затянутых галстуках, миловидные женщины, мчащиеся галопом мулы, иногда появлялись процессии пыльных всадников в коричневых холщовых рубашках.

Через год после того, как было построено хокинсовское «Убежище идиота», в один прекрасный день в долину на каникулы примчалась веселая кавалькада учительниц общественных школ Сан-Франциско. Это были не строгие Минервы в очках, не защищенные кольчугой невинности Паллады, а просто (я боюсь за чистоту нравов обитателей Пятиречья!) очень живые, очаровательные и озорные молодые девицы. По крайней мере так думали мужчины, работавшие в оврагах и шахтах на горе; и когда в интересах науки и умственного развития подрастающего поколения было решено, что учительницы должны пробыть в Пятиречье еще два-три дня, чтобы посетить различные шахты, а особенно шахту «Пылающая звезда», мужское население пришло в некоторое волнение. Возник значительный спрос на готовые костюмы, все отчаянно принялись латать свою старую и вышедшую из употребления одежду, и везде требовались крахмальные рубашки и услуги парикмахеров.

Тем временем, с невероятной смелостью и нахальной дерзостью, свойственной женскому полу в стадном варианте, учительницы разъезжали верхом по городу, открыто восхищаясь красивыми лицами и мужественными фигурами, которые виднелись в оврагах или возникали за тележками с рудой в отверстиях шахт. Утверждают, что Дженни Форстер, поддержанная семью другими столь же бесстыдными девушками, открыто и при всех махала платком румяному Геркулесу Пятиречья — некоему Тому Флинну из Виргинии, так что этот добродушный, но недалекий гигант долго стоял и в застенчивом изумлении крутил свои светлые усы.

Однажды, в погожий июньский день, мисс Нелли Арнот, начальница приготовительного отделения одной из общественных школ в Сан-Франциско, скрывшись от своих подруг, решила привести в исполнение план, который недавно возник в ее отважной и дерзкой головке. С удивительным и таинственным женским инстинктом, от которого не укроются никакие тайны любви и для которого открыты все сердца, она выслушала историю безумств Хокинса и узнала о существовании «Убежища идиота». Она решила одна-одинешенька проникнуть в таинственный дом на Хокинс-Хилле. Она обошла кустарник у подножия горы и, минуя крепежный лес у основания шахты «Пылающая звезда» и хижину Хокинса на полпути подъема на гору, наконец, по обходной тропинке, никем не замеченная, добралась до вершины. Перед него возвышался предмет ее стремлений — безмолвный, темный и неподвижный. Здесь ей, с характерной женской непоследовательностью, вдруг изменило мужество. Она внезапно испугалась всех тех опасностей, которых уже благополучно избежала, — медведей, тарантулов, пьяных и ящериц. Как она рассказывала впоследствии, одно мгновение ей казалось, что она умрет от страха. Вероятно убежденная в этом, она нашла на земле три тяжелых камня, которые едва смогла поднять, чтобы швырнуть их как можно дальше; затем взяла в рот две шпильки и обеими руками тщательно поправила две спутавшиеся пряди своих прекрасных иссиня-черных волос, которые растрепались, когда она собирала камни. Затем она нащупала в карманах своего парусинового дорожного пальто коробочку с визитными карточками, носовой платок, записную книжку и флакон с нюхательной солью и, найдя, что все это в порядке, внезапно приняла спокойный, равнодушный вид незаинтересованной женщины, поднялась по ступенькам веранды и тихонько дернула за колокольчик у входной двери, хотя и знала, что никто не отзовется. После приличествующей случаю паузы она обошла вокруг веранды, осматривая закрытые ставни двустворчатых окон, доходящих до земли, пока не нашла такое, которое подалось под ее рукой. Тут она помедлила еще минуту, чтобы поправить свою кокетливую шляпку с помощью зеркальной поверхности высокого подъемного окна, которое во весь рост отражало ее хорошенькую фигурку. Затем она открыла окно и вошла в комнату.

Хотя дом и был долгое время заперт, в нем пахло свежей краской, а не сыростью и плесенью, как в домах, где гнездятся привидения. Пестрые ковры, веселые обои, глянцевитый линолеум — все это мало согласовалось с мыслью о привидениях. С детским любопытством она приступила к исследованию безмолвного дома, сначала робко — открывая двери сильным толчком, а затем быстро отскакивая назад от порога, чтобы обеспечить себе отступление; потом все смелее, по мере того как она убеждалась в своей безопасности и абсолютном одиночестве. В одной из комнат, самой большой, в вазе стояли свежие цветы, очевидно собранные утром того же дня; еще более замечательно было то, что кувшины и кружки были наполнены свежей водой. Это заставило мисс Нелли обратить внимание на еще одно странное обстоятельство, а именно: в доме совершенно не было пыли — этого назойливого и всепроникающего посетителя Пятиречья. Полы и ковры были недавно выметены и выбиты, с кресел и остальной мебели была тщательно стерта пыль. Если в доме и бывало привидение, оно не отличалось, как другие привидения, равнодушием к запустению и плесени. И, однако, на постелях еще никто не спал, пружины кресла, на которое она села, заскрипели как новые, двери, покрытые свежим лаком и краской, открывались туго, и, несмотря на чистоту и приветливость мебели и убранства, дом не создавал ощущения уюта обжитого помещения. Впоследствии мисс Нелли признавалась, что ей страстно хотелось «перевернуть все вверх ногами» и, когда она снова добралась до гостиной, она едва удержалась от искушения. Особенно ее соблазнял закрытый рояль, безмолвно стоявший у стены. Она решила открыть его и посмотреть, какой он фирмы. Открыв его, она подумала, что не такой уж большой грех попробовать и звук. Она робко начала играть, держа ножку на левой педали. Но мисс Нелли была слишком хорошей пианисткой и слишком пламенной музыкантшей, чтобы удовольствоваться полумерами. Она взяла еще несколько аккордов — на этот раз с такой силой, что весь дом, казалось, наполнился звуками. Затем перестала играть и прислушалась. Никакого отклика не последовало — пустые комнаты, казалось, снова впали в прежнее безмолвие. Она вышла на веранду — дятел снова начал стучать по стволу соседнего дерева, издали, с подножия холма, слабо доносился грохот тележки, мчавшейся по скалистому ущелью. Ни вблизи, ни вдали никого не было видно. Успокоенная, мисс Нелли вернулась в комнату. Пальцы ее снова забегали по клавишам, затем она остановилась, вспомнила мелодию, звучащую в ее сознании, начала ее наигрывать и в конце концов забыла всякую осторожность. Через пять минут она совершенно увлеклась, забыв все на свете, скинула пальто, швырнула на рояль соломенную шляпку, засучила рукава, открыв свои белые руки, одна коса выбилась из прически и упала на плечо. Мисс Нелли смело пустилась в плавание по волнующемуся океану музыки.

Она играла примерно с полчаса и, когда закончила сложную сонату и положила руки на клавиши, вдруг отчетливо и ясно услышала снаружи звук аплодисментов. Мгновенно краска стыда и негодования бросилась ей в лицо, она вскочила из-за рояля и бросилась к окну, как раз во-время, чтобы увидеть с десяток молодцов в синих и красных фланелевых рубашках, которые быстро исчезли внизу между деревьями.

Мисс Нелли сейчас же решила, что ей делать. Я, кажется, уже упоминал, что под влиянием возбуждения она становилась довольно смелой, и теперь, когда она спокойно надела перчатки, шляпу и пальто, это была такая молодая особа, встреча с которой наедине для робкого, застенчивого и неопытного мужчины вряд ли могла быть совершенно безопасной. Она закрыла рояль и, вновь тщательно заперев все окна и двери и приведя дом в прежнее унылое безмолвие, сошла с веранды и направилась прямо к хижине тупицы Хокинса, кирпичная труба которой подымалась над лесной чащей на расстоянии четверти мили от дома.

Она резко постучала, дверь сейчас же открылась, и Дурак из Пятиречья предстал перед нею. Мисс Нелли в первый раз видела человека, которому было присвоено такое неблагозвучное наименование, и когда он немного отступил, не то из любезности, не то от удивления, она на мгновение смутилась. Он был высокого роста, хорошо сложен, и у него была черная борода. Над впалыми от забот и нездоровья щеками блестели карие глаза, очень большие, очень мягкие, но невыразимо печальные и грустные. Конечно, мисс Нелли ожидала встретить совсем не такого человека. Однако, когда прошло ее первое замешательство, самая нелепость ситуации, как ни странно, усилила ее негодование и еще глубже уязвила ее оскорбленную гордость. Тем не менее хитрая лицемерка с быстротой женской интуиции немедленно изменила свою тактику.

— Я пришла, — сказала она с ослепительной улыбкой, неизмеримо более опасной, чем ее прежняя величественная строгость, — я пришла извиниться перед вами за свою дерзкую вольность. Кажется, это ваш дом там, на вершине горы. Мне так понравился его внешний вид, что я ненадолго оставила внизу своих подруг, — лукаво продолжала она, делая легкое движение рукой, как бы указывая на отряд бесстрашных амазонок, готовых немедленно отомстить за любое оскорбление, нанесенное одной из них, — и осмелилась войти. Когда я увидела, что он, как мне уже говорили, необитаем, я боюсь теперь, что взяла на себя слишком большую смелость сесть за рояль и насладиться музыкой в ожидании своих подруг.

Хокинс поднял на нее свои прекрасные глаза. Перед ним стояла очень хорошенькая девушка, с ясными серыми глазами, блестящими от возбуждения, с румяными пылающими щеками, на которых кое-где виднелись веснушки. Алая верхняя губка, похожая на лепесток розы, открывала ряд маленьких белых зубов. В волнении она тяжело дышала. Он смотрел на все это тихо и спокойно, и если не считать естественного замешательства застенчивого, сдержанного человека, то боюсь, что пульс его бился совершенно ровно.

— Я знал, — сказал он просто. — Я слышал вас, когда приперся до дома.

Мисс Нелли пришла в негодование от его грамматики, диалекта и хладнокровия, а еще больше от подозрения, что он был активным участником невидимых аплодисментов.

— Ах, вот что, — сказала она, продолжая улыбаться, — значит, и я слышала вас...

— Да пожалуй, что нет, — перебил он ее с серьезным видом, — я долго-то не оставался. Я увидел, как ребята шатаются вокруг дома, и положил себе сперва пойти да упредить вас, но они обещали не шуметь, а вы так удобно устроились и так углубились в эту свою музыку, что у меня не хватило духу вас потревожить, и я смотался прочь. Надеюсь, — добавил он с жаром, — они не подали виду, что слушают вашу игру. Они неплохие парни, эти ребята из «Пылающей звезды», хотя иногда они маленько грубят. Но они не причинят вам ни малейшего вреда, даже кошку они и пальцем не тронут! — заключил мистер Хокинс, краснея при мысли о том, что употребил такое неизящное сравнение.

— Нет! Нет! — ответила мисс Нелли, внезапно рассердившись на себя, на Дурака и вообще на «все мужское население Пятиречья. — Нет! Я, должно быть, вела себя очень глупо, — и если бы они причинили мне какую-нибудь неприятность, то и поделом мне. Но я хотела только извиниться перед вами. Вы найдете все в доме в полном порядке. Прощайте!

Она повернулась и хотела было уйти. Хокинс почувствовал некоторое смущение.

— Я попросил бы вас сесть, — сказал он наконец, — если бы мое жилище было достойно такой леди, как вы. Во всяком случае я должен был это сделать. Не знаю, что меня удержало. Но я не совсем здоров, мисс. Иногда у меня начинается что-то вроде лихорадки. Я думаю, что это влияние болотной сырости, мисс, — и тогда у меня немного мутится в голове...

Мисс Арнот немедленно прониклась к нему полным сочувствием — ее отзывчивое женское сердце было тронуто.

— Не могу ли я... нельзя ли вам чем-нибудь помочь? — спросила она еще более робко.

— Нет... если только вы не помните, как употребляются эти пилюли. — Он вынул коробочку с полдюжиной пилюль. — Я забыл, как их принимать... Вообще, я теперь все забываю... Это растительные пилюли Джонса. Если вы их когда-нибудь принимали, вы, наверное, знаете, какая нужна доза — надо ли принять восемь штук. Здесь у меня только шесть. Но, может быть, вы их никогда не пробовали, — добавил он умоляющим тоном.

— Нет, — отрезала мисс Нелли.

Обычно чувство юмора было ей свойственно, но чудаковатость мистера Хокинса производила на нее только тягостное впечатление.

— Позвольте мне проводить вас до подножия горы, — снова начал он после неловкой паузы.

Мисс Арнот сразу поняла, что подобный поступок с его стороны загладит в глазах света ее необдуманное вторжение на -чужую территорию. Она могла встретить по дороге кого-нибудь из своих невидимых поклонников или даже из своих подруг, и, несмотря на все свои сумасбродные порывы, она все-таки была женщина и не в силах была полностью отвергнуть условности света. Она любезно улыбнулась и дала согласие. Через несколько минут они исчезли в тенистой чаще леса.

Как это часто бывает в жизни, лишенной знаменательных событий, это совершенно ничтожное обстоятельство повлекло за собой серьезные последствия. Как она и ожидала, она встретила двух или трех из рукоплескавших ей слушателей — вид у них, как ей показалось, был застенчивый и смущенный; она встретила также своих подруг, которые с тревогой искали ее и были явно изумлены при виде ее спутника; ей показалось, что они даже чуточку позавидовали ее неоспоримому успеху. Я боюсь, что мисс Арнот, в ответ на их тревожные расспросы, не поведала им всей правды, а дала им понять, ничего прямо не утверждая, что она уже на самой ранней стадии сложной операции совершенно пленила слабоумного гиганта и победоносно повергла его к своим стопам. Рассказав эту историю два или три раза, она сама в конце концов поверила, что в ней есть какая-то доля истины; затем у нее возникло смутное желание, чтобы она оказалась истиной, а затем такое же смутное стремление ускорить ее завершение. Она не давала себе труда задуматься, приведет ли это к благополучию для Дурака. Она была совершенно уверена, что это излечит его от безумия. Действительно, немногие из нас — мужчин и женщин, — не считают, что даже безнадежная любовь к нам скорее ведет к спасению влюбленного, чем любовь к другому лицу, увенчанная взаимностью.

Общественное мнение Пятиречья, как читатель легко может себе представить, быстро и решительно высказало свое суждение по этому вопросу. Когда выяснилось, что мисс Арнот — не «ведьма», принявшая облик юной и хорошенькой девушки, чтобы обвести вокруг пальца все Пятиречье в целом и Дурака в частности, было решено, что как можно более быстрый союз между Дураком и «хорошенькой учительницей» вполне соответствует требованиям здравого смысла. Необычайная благосклонность фортуны к Хокинсу полностью согласовалась с теоретической формулой: «дуракам счастье!», выдвинутой всем лагерем. То, что он «наткнулся на золотоносную жилу» в своем собственном доме без особых «поисков» и хлопот, после того как «ведьма» не соизволила появиться, — казалось этим казуистам удивительным, но неизбежным. Как бы в добавление к этим чреватым последствиями событиям, мисс Арнот, взбираясь на гору Линкольн, упала и вывихнула ногу, и потому ей, после отъезда подруг, пришлось еще на некоторое время остаться в гостинице. В течение этого периода Хокинс был к ней весьма внимателен — это внимание было хотя и вежливое, но какое-то комически-нелепое. Когда, по прошествии довольно длительного времени, перспективы заселения нового дома всё еще продолжали оставаться туманными, общественное мнение вдруг резко изменило свои взгляды на поведение мистера Хокинса. На «ведьму» стали смотреть как на святую и многострадальную мученицу, принесенную в жертву слабостям и бесхарактерности Дурака. То, что, построив по ее просьбе новый дом, он внезапно «отвернулся» от нее, что его холостяцкая жизнь была результатом длинного перечня несостоятельных предложений и последующих бесстыдных обманов; наконец то, что он теперь пытался сделать жертвой своих экспериментов беззащитную учительницу, — все это для Пятиречья было ясно как апельсин. Равным образом было ясно, что его планы необходимо расстроить любой ценой. Мисс Нелли внезапно обнаружила, что стала предметом грубоватого рыцарского поклонения, которое было бы забавным, если бы иногда не надоедало, и было бы нахальным, если бы не сопровождалось почти суеверным уважением. Каждый день кто-нибудь из Пятиречья заезжал справиться о здоровье больной красавицы.

— Хокинс-то навещал вас сегодня? — спрашивал Том Флинн, с напускной небрежностью и равнодушием наклоняясь на веранде над креслом мисс Нелли.

Мисс Нелли, со слабым румянцем на щеках, принуждена была отвечать:

— Нет!

— Ну, ему не повезло — вчера ушиб ногу об скалу, — продолжал Флинн, бесстыдно плетя ложь. — Но не беспокойтесь, мисс Арнот. Он заедет к вам завтра, а покуда он просил меня передать вам вот такой букетец вместе со своим поклоном, да вот этот экземплярчик!

И мистер Флинн подавал ей букет, собранный им по дороге специально для данного случая, и почтительно вручал кусок кварца или золота, который он сам же извлек утром из собственного промывочного желоба.

— Пожалуйста, не обращайте внимания на поведение Хокинса, мисс Нелли, — говорил другой сочувствующий рудокоп. — Вы не найдете в лагере более светлой личности, чем этот Сай Хокинс, но он не понимает, что такое светские манеры по отношению к женщинам. Он не так много вращался в высшем обществе, как остальные, — добавлял оратор с изысканной честерфильдовской небрежностью, — но намерения у него самые лучшие!

Тем временем несколько других сочувствующих шахтеров вдалбливали мистеру Хокинсу мысль о необходимости самого внимательного отношения к больной.

— Не дело, Хокинс, — разъясняли они ему, — отпустить эту девицу обратно в Сан-Франциско и чтоб она там рассказывала всем, что, когда она была больна и одинока, единственный мужчина в Пятиречье, у которого она отдыхала, у которого сидела за столом (это считалось естественным и вполне извинительным риторическим преувеличением), наплевать на нее хотел. Нельзя этого делать! Это недостойная штука для Пятиречья.

И тогда Дурак стрелой мчался к долине, и мисс Нелли принимала его сначала с известной сдержанностью, которая потом растворялась в ярком румянце, возрастающем оживлении и вполне извинительном кокетстве. Так проходили дни за днями; здоровье мисс Нелли все укреплялось, но в ее уме все больше утверждалось смутное беспокойство, а мистер Хокинс смущался и терялся все больше и больше, а Пятиречье улыбалось, потирало себе руки и ожидало приближающейся развязки. Наконец она наступила. Но, пожалуй, не совсем в том духе, в каком представляло себе Пятиречье.

В прелестный июльский день в Пятиречье прибыла группа туристов с Востока. Они только что «осмотрели» Долину Больших Дел, и так как среди них были один-два восточных капиталиста, было сочтено желательным, чтобы осмотр живописных пейзажей сочетался с надлежащим изучением практических возможностей горного дела в Калифорнии. До сих пор все шло благополучно; в водопаде, благодаря позднему наступлению лета, было достаточное количество воды; в каньонах невдалеке от скалистых вершин еще лежал снег; они объехали вокруг одного из самых больших деревьев и проехали через отверстие в рухнувшем стволе другого дерева. Сказать, что они были в восторге, — означало бы лишь весьма слабо выразить энтузиазм этих леди и джентльменов, опьяненных прямо-таки «шампанским» гостеприимством своих любезных хозяев, необычайной новизной природы и сухим, бодрящим воздухом долины. Двое или трое уже высказались в том смысле, что они готовы остаться здесь жить и умереть; один написал восторженную статью в восточные газеты, охаяв все ландшафты Европы и Америки; при подобных обстоятельствах были все основания ожидать, что Пятиречье исполнит свой долг и равным образом произведет впечатление на чужеземцев своеобразием собственных красот.

Крупные капиталисты из Сан-Франциско прислали письма, в которых содержались соответствующие инструкции, и под умелым руководством одного из их агентов гости были крепко взяты в руки, им показали «то, что надо посмотреть», зато тщательно уберегли от того, что им обозреть отнюдь не надлежало, и поэтому они продолжали пребывать в атмосфере блаженства и энтузиазма. Вот таким-то образом и получилось, что кладбище в Пятиречье (где только двое из погребенных умерли естественной смертью), унылые, полуразрушенные хижины на склонах горы, где жили мрачные, цинически настроенные, отчаявшиеся обитатели, работая с утра до ночи за жалкие гроши, за нищенскую плату, от которой с презрением отказался бы каждый уважающий себя работник на Востоке, — все это не вошло в воспоминания восточных гостей. Зато вошли подъемные работы и механизмы компании «Шахта Пылающая звезда» — той компании «Шахта Пылающая звезда», чей «высокоинтеллигентный директор» получил секретные указания из Сан-Франциско, чтобы гостям было показано «все как следует!» А посему в мастерских компании были продемонстрированы ценные породы руды; дамам были предложены продолговатые бруски золота, уже готовые к отправке, которые можно было поднять и унести без посторонней помощи, и даже сама шахта, мрачная, роковая и своеобразная, вошла з программу осмотра; по выражению одного из корреспондентов, «богатства Пятиречья и особый интерес, который они представляют для восточных капиталистов», — все это было установлено бесспорно. Но тут произошел небольшой эпизод, который, — я говорю как беспристрастный, очевидец,— вряд ли представляет интерес для кого бы то ни было, но он имеет непосредственное отношение к главному герою этого правдивого повествования, и потому я не могу обойти его молчанием.

Для одного или двух более практических и трезвых умов среди гостей вскоре стало ясно, что некоторые отсеки шахты «Пылающая звезда» (может быть, вследствие того, что весьма внушительного годового дивиденда не хватало на все нужды) были «подперты» и укреплены экономным и далеко не совершенным способом и поэтому были ненадежны и опасны для жизни. В тот момент, когда в темных углах взлетали пробки от шампанского, а в полуосвещенных проходах и галереях звенели ликующие голоса и веселый смех, вдруг наступило внезапное и таинственное безмолвие. Несколько фонариков быстро замелькали по направлению к отдаленной части галереи, а затем оттуда раздались отрывистые, резкие приказания и неясный, зловещий грохот. Некоторые из туристов побледнели, одной даме сделалось худо! Что-то случилось! Что именно?

— Ничего страшного, — последовал быстрый, но не совсем уверенный ответ, — один из джентльменов, пытаясь отделить «образец руды» от стены, случайно выбил какую-то подпорку. Произошел обвал, и джентльмена засыпало землей до плеч. Все в порядке, его сейчас же вытащат, — требуется только величайшая осторожность, чтобы не расширить границы обвала. Не знаю, как его зовут, это человек небольшого роста, муж веселой черноглазой дамы. Эй! Кто там! Остановите ее! Ради бога — она не туда побежала! Она выпадет из шахты! Она погибнет! Но веселая дама была уже далеко. Устремив вдаль темные глаза, с мольбой пытаясь пронизать тьму, стараясь руками и ногами разорвать и разбить непроницаемый мрак, оглашая воздух бессвязными воплями и жалобами, следуя за блуждающими огоньками, мелькавшими впереди, она стремительно бежала! Она бежала под предательскими креплениями, бежала мимо зияющих пропастей, бежала мимо разветвляющихся галерей и сводов, бежала дико, бежала отчаянно, бежала не разбирая дороги и, наконец, вбежала прямо в объятия Дурака из Пятиречья!

Мгновенно она схватила его за руку.

— Спасите его! — воскликнула она. — Вы здесь работаете, вы знаете это ужасное место. Отведите меня к нему. Скажите, куда идти, что делать, умоляю вас! Скорее, он умирает! Скорее!

Он поднял на нее глаза, а затем, с внезапным восклицанием, уронил веревку и лом, которые держал в руке, и, шатаясь, прислонился к стене.

— Энни! — медленно и задыхаясь произнес он. — Это ты?

Она схватила его за обе руки, пристально глядя на него, вплотную придвинула свое лицо к его лицу, пробормотала:

— Господи боже мой, — Сайрус! — и упала перед ним на колени.

Он старался высвободить руку, которую она сжимала со страстной мольбой.

— Нет, нет! Сайрус, ты меня простишь — ты забудешь прошлое! Это бог сегодня послал тебя сюда. Ты пойдешь со мной. Ты спасешь — ты должен... спасти его!

— Спасти кого? — хрипло воскликнул Сайрус.

— Моего мужа!

Удар был нанесен так прямо, с такой силой и неожиданностью, что даже сквозь свое собственное и более эгоистическое всепоглощающее горе она уловила его действие на лице Сайруса и исполнилась к нему жалостью.

— Я думала... что ты... знал об этом! — пробормотала она.

Он не отвечал, а смотрел на нее неподвижными, немыми глазами. А затем звук отдаленных голосов и поспешный топот вернули ее в бурное волнение жизни. Она снова схватила его за руку.

— Сайрус!.. Послушай! Если ты продолжал любить меня все эти годы, ты не оставишь меня сейчас. Ты должен спасти его! Ты можешь! Ты смелый и сильный, ты всегда был такой, Сайрус! Ты спасешь его, Сайрус, ради меня, ради своей любви ко мне! Ты спасешь его — я знаю! Да благословит тебя бог!

Она встала, точно хотела последовать за ним, но он повелительным жестом остановил ее. Он медленно поднял с земли веревку и лом и стоял в таком оцепенении и ослеплении в течение минуты, которая ей, в мучительной пытке нетерпения и тревоги, показалась жестокой бесконечностью. Затем он обернулся, поднес ее руку к своим губам, медленно поцеловал ее, еще раз взглянул на нее — и в одно мгновение исчез!

Он не вернулся. И когда через полчаса к ее ногам положили мужа, который был в полубессознательном состоянии, но дышал и был цел и невредим, если не считать потрясения и нескольких незначительных ушибов, — только тогда она поняла, что оправдались самые худшие опасения рабочих. Когда освобождали ее мужа, произошел второй обвал. Едва они успели выхватить ее мужа, как мощная фигура его спасителя, Сайруса Хокинса, была смята и придавлена к земле на том месте, где лежал ее муж.

Два часа лежал он там, разбитый, с переломанными руками и ногами, с тяжелой балкой на груди, на глазах у всех, в полном сознании, и терпеливо ждал. Два часа они работали вокруг него, дико, отчаянно, самозабвенно, с волей богов и мощью титанов, и когда прошло два часа, они добрались до отвесного бревна, опиравшегося своим основанием на балку, под которой лежал Хокинс. Послышались возгласы:

— Топоры сюда!

И топор уже взлетел на воздух, как вдруг умирающий слабым голосом обратился к ним:

— Не рубите этого отвесного бревна!

— Почему?

— Вместе с ним обрушится вся галерея!

— Каким образом?

— Это бревно — основание моего дома!

Топор выпал из рук рабочего, и с белым как полотно лицом он обратился к своим товарищам. Увы! Это была правда. Они находились в самой верхней галерее, и обвал произошел как раз под новым домом. После некоторого молчания Дурак заговорил опять, на этот раз еще тише:

— Ее сюда!.. Скорее!

Ее привели — жалкое создание, в полуобморочном состоянии, с мертвенно-бледным лицом и струящимися потоками слез. Все невольно отступили, когда она нагнулась над ним.

— Он был построен для тебя, Энни, дорогая,— произнес он торопливым шепотом, — и ждал нас с тобой все эти долгие годы. Он создан для тебя, Энни, и ты должна... жить здесь... с ним! Он не рассердится, что я вечно буду рядом с тобой... потому что дом стоит... на моей могиле!

Он был прав. Через несколько минут, когда его не стало, они не тронули его с места, а сидели всю ночь вокруг его тела, и факелы горели у его ног и у изголовья. А на следующий день они возвели свод над этой галереей и замкнули ее; но не поставили никакого знака, не начертали никакой надписи, веруя лишь в тот памятник, светлый и жизнеутверждающий, который вознесся над ним в солнечном свете на вершине горы.

И они сказали:

— Это не символ смерти, мрака и печали, как все другие гробницы, а символ Жизни, Света и Надежды, и все люди будут знать, что тот, кто покоится под ним, — Дурак!

Брет Гарт. Изгнанники Покер-Флета

Мистер Джон Окхерст, игрок по профессии, выйдя на улицу Покер-Флета утром 23 ноября 1850 года, почувствовал, что со вчерашнего вечера моральная атмосфера поселка изменилась. Два-три человека, оживленно беседовавшие между собой, замолчали, когда он подошел ближе, и обменялись многозначительными взглядами. В воздухе стояла воскресная тишина, не предвещавшая ничего хорошего в поселке, который до сих пор не поддавался никаким воскресным влияниям.

На красивом спокойном лице мистера Окхерста нельзя было заметить почти никакого интереса к этим явлениям. Другой вопрос – понимал ли он, какова их причина. «Похоже, что они на кого-то ополчились, – размышлял он, – уж не на меня ли?» Он сунул в карман носовой платок, которым сбивал красную пыль Покер-Флета со своих изящных ботинок, и не стал утруждать себя дальнейшими предположениями.

На самом деле Покер-Флет «ополчился». За последнее время он понес тяжелые утраты: потерял несколько тысяч долларов, двух породистых лошадей и одного почтенного гражданина. Теперь поселок переживал возврат к добродетели, столь же необузданный и беззаконный, как и те деяния, которые его вызвали. Тайный комитет постановил очистить поселок от всех сомнительных личностей. Были приняты решительные меры постоянного характера по отношению к двум гражданам, которые уже висели на ветвях дикой смоковницы в ущелье, и меры временного порядка: из поселка изгонялись некоторые другие личности предосудительного поведения. К сожалению, я не могу умолчать о том, что в числе их были дамы. Однако, отдавая должное прекрасному полу, следует сказать, что предосудительность поведения этих дам носила профессиональный характер. Покер-Флет отваживался осуждать только явные проявления порока.

Мистер Окхерст не ошибся, предполагая, что попал в категорию осужденных. Некоторые члены комитета требовали, чтобы он был повешен, – это послужило бы примером, а также верным средством извлечь из его карманов деньги, которые он у них выиграл.

– Нечестно будет, если этот молодой человек из Ревущего Стана, совсем посторонний, увезет с собой наши денежки, – говорил Джим Уилер.

Однако элементарное чувство справедливости, не чуждое сердцам людей, которым случалось иногда обыгрывать мистера Окхерста, одержало верх над этим мнением.

Мистер Окхерст отнесся к приговору с философским спокойствием, тем более что он знал о колебаниях судей. Игрок по натуре, он не мог не покориться судьбе. Жизнь для него была в лучшем случае азартной игрой, исход которой неизвестен, и он не возражал против того, что банкомет всегда пользуется некоторым преимуществом.

Отряд вооруженных людей провожал изгоняемый порок до границы поселка. Кроме мистера Окхерста, который был известен как человек хладнокровный и решительный (вооруженный конвой предназначался для его устрашения), среди изгнанников была молодая женщина, известная в своем кругу под именем Герцогини, ее подруга, носившая прозвище матушки Шиптон, и дядя Билли, явный пьяница, подозреваемый в краже золотого песка из желобов. Кавалькада не вызвала никаких толков со стороны зрителей, конвоиры тоже молчали. И только когда доехали до ущелья, служившего рубежом Покер-Флета, начальник конвоя высказался кратко и недвусмысленно. Изгнанникам было запрещено возвращаться в поселок под страхом смерти.

Когда конвоиры скрылись из виду, подавленные чувства изгнанников нашли выход в истерических слезах Герцогини, в брани матушки Шиптон и в целом потоке ядовитых ругательств со стороны дядюшки Билли. Один философски настроенный Окхерст не проронил ни слова. Он спокойно слушал, как матушка Шиптон грозилась выцарапать кому-то глаза, Герцогиня без конца повторяла, что умрет в пути, а дядюшка Билли сыпал проклятиями, словно их вытряхивала из него неровная тропа. С непринужденной любезностью, свойственной его профессии, Окхерст настоял на том, чтобы Герцогиня пересела со своего убогого мула на его лошадь – Пятерку. Но даже это не сблизило спутников. Молодая женщина с жалким кокетством поправила свой затасканный наряд. Матушка Шиптон недоброжелательно покосилась на владельца Пятерки, а дядюшка Билли предал анафеме всю компанию разом.

Путь на Сэнди-Бар, поселок, которого еще не коснулось нравственное возрождение Покер-Флета и который поэтому казался изгнанникам гостеприимнее других, проходил через отвесный горный кряж. До поселка был целый день тяжелого пути. Стояла поздняя осень, и путники скоро выбрались из влажного, умеренного климата предгорий в сухой, холодный, бодрящий воздух Сьерры. Тропа была узкая и неудобная. В полдень Герцогиня, скатившись с седла на землю, объявила, что дальше ехать не намерена, и путники остановились.

Местность была необыкновенно дикая и живописная. Лесистый амфитеатр, окруженный с трех сторон отвесными гранитными утесами, полого спускался к краю обрыва, нависшего над долиной. Без сомнения, это было самое подходящее место для лагеря, если бы время позволяло остановиться. Но мистер Окхерст знал, что они не проехали и половины пути до Сэнди-Бара, что у них нет ни запасов, ни теплой одежды и мешкать в пути нельзя. Он кратко указал на это обстоятельство своим товарищам, философически заметив при этом, что «глупо бросать карты раньше, чем кончилась игра». Но у них было виски, которое в крайнем случае могло заменить пищу, топливо, отдых и способность предвидеть будущее. Несмотря на протесты мистера Окхерста, все очень скоро оказались под влиянием винных паров. Дядюшка Билли быстро перешел от воинственного задора к отупению, Герцогиня ударилась в слезы, а матушка Шиптон захрапела. Один мистер Окхерст оставался на ногах и, прислонившись к скале, спокойно наблюдал за своими спутниками.

Мистер Окхерст совсем не пил. Вино помешало бы его профессиональным занятиям, которые требовали спокойствия, хладнокровия и присутствия духа; по его словам, он не мог себе позволить такой роскоши. Глядя на заснувших товарищей по изгнанию, он впервые почувствовал гнет одиночества, неразлучного с ремеслом отверженного, с укладом его жизни, с ее порочностью. Он занялся чисткой своего черного костюма, умыванием и другими делами, свидетельствовавшими о его тщательной опрятности, и на минуту забыл свою тревогу. У него не было и мысли бросить более слабых и жалких спутников. Однако он не мог не почувствовать, что ему недостает того внутреннего возбуждения, которое, как ни странно, больше всего помогало ему быть невозмутимо хладнокровным. Он посмотрел кругом, на угрюмые утесы, высившиеся над полукругом сосен отвесной стеной в тысячу футов, на зловещее хмурое небо, на долину, в глубине которой уже сгущался мрак. Вдруг он услышал, что его окликнули по имени.

В гору медленно поднимался всадник. По свежему, открытому лицу мистер Окхерст узнал Тома Симсона из Сэнди-Бара, иначе именуемого Простаком. Несколько месяцев тому назад мистер Окхерст познакомился с ним за «маленькой партией» и, не моргнув глазом, выиграл у бесхитростного юнца все его состояние, достигавшее сорока долларов. Когда партия была окончена, мистер Окхерст отвел юного игрока за дверь и обратился к нему с такими словами:

– Томми, ты славный малый, но в картах ни черта не смыслишь. Лучше и не садись.

Он отдал ему деньги, тихонько вытолкнул его из комнаты и приобрел в лице Тома Симсона преданного раба.

Воспоминания об этом происшествии слышались в мальчишески восторженном приветствии, обращенном к мистеру Окхерсту. По словам Тома, он направлялся в Покер-Флет искать счастья.

– Один?

Нет, не совсем один; по правде сказать (тут он хихикнул), он удрал с Пайни Вудс. Неужели мистер Окхерст не помнит Пайни? Она прислуживала за столом в Обществе трезвости. Они давно уже обручились, только старик Вудс никак не соглашался, и потому они решили бежать в Покер-Флет и там обвенчаться – вот и все. И они совсем выбились из сил, просто счастье, что нашлось местечко, где можно отдохнуть, и подходящее общество. Все это Простак выпалил единым духом, а Пайни, пухленькая миловидная девица лет пятнадцати, вся красная от стыда, показалась из-за сосны, где она пряталась, и подъехала к своему возлюбленному.

Мистера Окхерста редко смущали сантименты, еще реже приличия, но тут он смутно почувствовал, что положение неловкое. Тем не менее он настолько сохранил присутствие духа, что пнул ногой дядюшку Билли, который собирался что-то сказать, а тот был еще настолько трезв, что признал в пинке мистера Окхерста высшую силу, которая не терпит шуток. Он безуспешно пытался уговорить Тома Симсона ехать дальше, доказывая ему, что здесь нет ни провизии, ни места для ночлега. К несчастью, Простак в ответ на это возражение показал запасного мула, нагруженного провизией, и тут же нашел грубо сколоченный бревенчатый домик недалеко от тропы.

– Пайни может побыть с миссис Окхерст, – сказал Простак, кивая на Герцогиню, – а я уж как-нибудь устроюсь.

Только предостерегающий пинок мистера Окхерста помешал дядюшке Билли разразиться хохотом. Ему пришлось пойти прогуляться вверх по ущелью, чтобы снова настроиться на серьезный лад. Там он поделился своим весельем с соснами, без конца хлопал себя по ляжке, корчил рожи от смеха и по привычке сыпал проклятиями. Когда он вернулся к своим спутникам, в воздухе сильно похолодало, а небо нахмурилось, и все сидели у костра, по-видимому дружески беседуя. В самом деле, Пайни по-девически живо болтала с Герцогиней, которая слушала ее внимательно и с интересом, какого давно уже ни к кому не проявляла. Простак не менее оживленно беседовал с мистером Окхерстом и с матушкой Шиптон, которая оттаяла и была чуть ли не любезна.

– Это еще что за пикник? – сказал дядюшка Билли с искренним презрением, оглядывая живописную группу, пылающий костер и стреноженных животных на переднем плане.

Вдруг в его голове, отуманенной винными парами, зашевелилась некая мысль. Как видно, эта мысль была несколько игривого характера, потому что он опять хлопнул себя по ляжке и засунул кулак в рот.

Тени медленно ползли вверх по горе, легкий ветер раскачивал верхушки сосен и стонал в их сумрачной, уходящей вдаль колоннаде. Развалившуюся сторожку кое-как привели в порядок, покрыли сосновыми ветвями и отдали дамам. При расставании влюбленные без смущения обменялись поцелуем, таким простодушным и искренним, что его можно было расслышать даже над качающимися соснами. Легкомысленная Герцогиня и ехидная матушка Шиптон, по-видимому, были настолько поражены таким простодушием, что, не сказав по этому поводу ни слова, отправились ко сну. В костер подбросили сучьев, мужчины легли перед дверью сторожки и через несколько минут заснули.

Мистер Окхерст всегда спал чутко. Под утро он проснулся, закоченев от холода. Он поправлял потухающий костер, когда ветер, подув с новой силой, принес нечто такое, что, коснувшись его лица, заставило отхлынуть от щек всю кровь, – снег!

Он вскочил на ноги, намереваясь разбудить спящих: нельзя было терять ни минуты. Но когда он повернулся к тому месту, где вчера лежал дядюшка Билли, оказалось, что тот исчез. В голове у Окхерста мелькнуло подозрение, а с губ едва не сорвалось проклятие. Он кинулся туда, где были привязаны мулы: их уже не было. Следы быстро заметало снегом.

Преодолев минутное волнение, мистер Окхерст с обычным спокойствием вернулся к костру. Он не стал будить спящих. Простак мирно покоился с улыбкой на добродушном веснушчатом лице; невинная Пайни спала рядом со своими грешными сестрами, словно под охраной ангелов небесных, и мистер Окхерст, натянув на плечи одеяло, расправил усы и стал ждать рассвета. Рассвет пришел в вихре снежных хлопьев, которые слепили и туманили глаза. Пейзаж, насколько его можно было рассмотреть, изменился, словно по волшебству. Мистер Окхерст посмотрел в долину и подвел итог настоящему и будущему в двух словах: «Дорогу занесло!»

Точно рассчитав запасы провизии, которая, к счастью для изгнанников, была сложена в сторонке и таким образом ускользнула от воровских рук дядюшки Билли, они установили, что при некоторой осторожности и благоразумии можно продержаться еще десять дней.

– Это в том случае, если вы согласитесь нас кормить, – вполголоса сказал мистер Окхерст Простаку. – Если нет, – и, может быть, вам лучше не соглашаться, – мы подождем, пока дядюшка Билли вернется с провизией.

По какой-то непостижимой причине мистер Окхерст не решился разоблачить подлость дядюшки Билли и поэтому высказал предположение, что тот ушел в поселок и случайно спугнул мулов. Он предупредил Герцогиню и матушку Шиптон, которые, конечно, понимали, почему удрал их компаньон.

– Если они узнают об этом, так поймут, что мы за люди, – прибавил он внушительно, – а пока незачем их пугать.

Том Симсон не только предоставил все свои запасы в распоряжение мистера Окхерста, но даже радовался вынужденному уединению.

– Пробудем здесь в лагере с неделю, а потом снег растает, и мы вместе вернемся обратно.

Жизнерадостность Тома Симсона и спокойствие мистера Окхерста заражали других. Простак покрыл сосновыми сучьями стоявший без крыши сруб, а Герцогиня с таким вкусом и тактом руководила Пайни, когда они приводили в порядок хижину, что синие глаза наивной девочки раскрывались все шире и шире.

– Вы, наверно, привыкли к роскоши у себя в Покер-Флете, – заметила Пайни.

Герцогиня резко отвернулась, чтобы скрыть краску, проступившую сквозь профессиональные румяна, а матушка Шиптон попросила Пайни «не болтать зря». Мистер Окхерст, вернувшись после безуспешных поисков тропы, услышал, как горное эхо повторяло счастливый смех. Он остановился в тревоге, и мысль его, естественно, обратилась к виски, которое он из осторожности припрятал.

– Однако на виски это мало похоже, – сказал игрок. И только разглядев сквозь слепящий снежный вихрь пламя костра и людей, сидящих вокруг, он успокоился, убедившись, что «они попросту веселятся».

Спрятал ли мистер Окхерст свои карты вместе с виски как нечто запретное для данного общества, не могу сказать. Верно только то, что за весь вечер он, по словам матушки Шиптон, «ни разу не помянул про карты». К счастью, время помог скоротать аккордеон, который Том Симсон не без гордости достал из своего вьюка. Преодолевая некоторые трудности при обращении с этим инструментом, Пайни Вудс ухитрилась извлечь из неподатливых клавиш кое-какие мелодии под аккомпанемент кастаньет, которыми орудовал Простак. Но венцом праздничного вечера был непритязательный гимн, который с большим воодушевлением пропела влюбленная пара, взявшись за руки. Боюсь, что не благочестие, а скорее вызов, звучавший в гимне, и пуритански суровый ритм припева заставили других быстро подхватить слова:

Я горжусь служением господу

И умру в рядах его воинства.

Сосны качались, вьюга кружилась и плясала над бедными изгнанниками, а пламя на их алтаре высоко взметалось к небу, словно подтверждая их обет.

К полуночи вьюга утихла, быстро мчащиеся тучи рассеялись, и над уснувшим лагерем ярко заблистали звезды. Мистер Окхерст по роду своих занятий привык обходиться минимальными дозами сна и, деля вахту с Томом Симсоном, взял на себя львиную долю этой обязанности. В свое оправдание он сказал Простаку, что «иногда неделями не ложится спать».

– Из-за чего? – спросил Том.

– Из-за покера, – назидательно отвечал мистер Окхерст. – Когда человеку везет как утопленнику, он не чувствует усталости. Сначала уходит счастье. Странная это штука – счастье, – задумчиво продолжал игрок. – Наверняка знаешь о нем только то, что оно должно изменить. Настоящий игрок тот, кто чувствует, когда счастье уходит. Нам не везет с тех пор, как мы уехали из Покер-Флета, а тут вы подвернулись, вот и вам тоже не повезло. Если выдержишь до конца, не бросишь карт, тогда все в порядке. Потому что, – прибавил он шутливо, –

Я горжусь служением господу

И умру в рядах его воинства.

Наступил третий день, и солнце, заглянув под белый полог, застлавший долину, увидело, что изгнанники делят на завтрак мало-помалу убывающие запасы. Одна из особенностей горного климата заключается в том, что солнечные лучи придают зимнему пейзажу мягкую теплоту, словно выражая сожаление о прошлых днях. Солнце осветило снежные сугробы, вздымавшиеся вокруг хижины, – неведомое, грозящее гибелью, непроходимое белое море расстилалось под скалистыми берегами, к которым все еще льнули потерпевшие крушение. В изумительно прозрачном воздухе за много миль отсюда поднимался идиллический дымок поселка Покер-Флет. Матушка Шиптон разглядела его и с отдаленных вершин своей скалистой крепости метнула в ту сторону выразительное проклятие. Это была ее последняя попытка выбраниться, что, может быть, и придало брани возвышенный характер. После этого ей стало легче, – как сообщила она по секрету Герцогине.

– Поди туда и ругнись хорошенько, сама увидишь.

Потом она взяла на себя обязанность развлекать «деточку», как им с Герцогиней нравилось называть Пайни. Пайни была отнюдь не птенчик, но это оригинальное и утешительное прозвище объясняло, почему Пайни не бранится и держится скромно.

Когда из ущелий снова подкралась ночь, у тлеющего костра раздались пронзительные звуки аккордеона, то судорожно короткие, то долгие и постепенно замирающие. Но музыка не могла заполнить мучительную пустоту в желудке, и Пайни предложила новое развлечение – рассказывать что-нибудь. Ни у мистера Окхерста, ни у его спутниц не было охоты рассказывать о своих приключениях, и этот план тоже потерпел бы неудачу, если бы не Простак. Несколько месяцев назад ему случайно попала в руки «Илиада» в остроумном переводе Попа. Прекрасно усвоив фабулу и совершенно забыв слова, он рассказал им основные события «Илиады» на ходячем жаргоне Сэнди-Бара. И вот в этот вечер гомеровские полубоги снова сошли на землю. Забияка троянец и коварный грек под шум ветра снова вступили в бой, и высокие сосны ущелья, казалось, склонились перед гневом Пелеева сына. Мистер Окхерст слушал с удовольствием. Особенно заинтересовался он судьбой «Ухолеса» (так Простак упорно называл быстроногого Ахиллеса).

Так пролетела неделя над головами изгнанников: еды не хватало, зато Гомера и музыки было хоть отбавляй. Солнце опять их покинуло, и из свинцовых туч опять сеялись на землю снежные хлопья. С каждым днем все теснее смыкалось снеговое кольцо, и наконец, выглянув из своей тюрьмы, они увидели над собой ослепительно белые стены сугробов в двадцать футов вышиной. Поддерживать огонь становилось все труднее и труднее, даже валежник поблизости теперь наполовину занесло снегом. И все же никто не жаловался. Влюбленные, не думая о печальном будущем, смотрели друг другу в глаза и были счастливы. Мистер Окхерст стоически примирился с неизбежным проигрышем. Герцогиня держалась бодрее прежнего и ухаживала за Пайни. Одна только матушка Шиптон, когда-то самая крепкая из них, слабела и таяла с каждым днем. На десятый день, в полночь, она подозвала к себе Окхерста.

– Я умираю, – сказала она ворчливым, но слабым голосом, – только не говори никому. Не буди детей. Возьми сверток у меня под головой и разверни. – Мистер Окхерст развернул. В нем были нетронутые порции матушки Шиптон за неделю. – Отдай это девочке, – сказала она, указывая на спящую Пайни.

– Вы заморили себя голодом, – сказал игрок.

– Вот именно, – сказала она ворчливо, снова легла и, повернувшись к стене, тихо скончалась.

Аккордеон и кости отложили на этот день в сторону, Гомер был забыт. Когда тело матушки Шиптон было предано снегу, мистер Окхерст отвел Простака в сторону и показал ему пару лыж, которые он смастерил из старого вьючного седла.

– Есть еще возможность ее спасти, один шанс против сотни, – сказал он, указывая на Пайни, – но этот шанс там, – прибавил он, указывая в сторону Покер-Флета. – Если тебе удастся добраться туда в два дня, она спасена.

– А вы? – спросил Том Симсон.

– Я останусь здесь, – кратко ответил игрок.

Влюбленные расстались после долгого поцелуя.

– Разве вы тоже уходите? – спросила Герцогиня, заметив, что мистер Окхерст собирается идти с Томом.

– Только до ущелья, – ответил он.

Вдруг он обернулся и поцеловал Герцогиню. Ее бледные щеки вспыхнули, а дрожащие руки опустились от изумления.

Настала ночь, а мистера Окхерста все не было. Она снова принесла с собой бурю и метель. Герцогиня, подбрасывая поленья в костер, увидела, что кто-то тайком уложил позади хижины столько дров, что их должно было хватить на несколько дней. На глазах у нее выступили слезы, но она скрыла их от Пайни.

Женщины спали мало. Утром, взглянув друг другу в лицо, они поняли, что им суждено. Обе молчали, но Пайни, взяв на себя роль более сильной, придвинулась ближе и обняла Герцогиню за талию. Так они просидели весь день. К вечеру вьюга бушевала как никогда и, раздвигая ограду сосен, врывалась в хижину.

К утру они были уже не в силах поддерживать огонь, и костер мало-помалу погас. Когда уголья почернели, Герцогиня крепче прижалась к Пайни и впервые нарушила молчание многих часов.

– Пайни, ты умеешь молиться?

– Нет, милая, – просто ответила Пайни.

Герцогиня, сама не зная отчего, почувствовала облегчение и, положив голову на плечо Пайни, умолкла. Та, которая была моложе и чище, приютила голову грешной сестры на своей девической груди – так они заснули.

Ветер утих, словно боясь их разбудить. Пушистые клочья, падая с длинных сосновых ветвей, слетали белокрылыми птицами и садились на спящих. Сквозь разорванные тучи луна смотрела на то, что было когда-то лагерем. Но все следы человека, все, что осталось от трудов земных, было скрыто под чистейшей пеленой, милосердно сброшенной с неба.

Они спали весь этот день и следующий, не проснувшись и тогда, когда безмолвие лагеря нарушили голоса и шаги. И когда чужие руки бережно смахнули снег с побелевших лиц, на них застыло одинаково мирное выражение, и нельзя было сказать, которая из них была грешница. Это признал даже закон Покер-Флета и не стал вмешиваться, оставив обеих женщин в объятиях друг друга.

А у входа в ущелье, на самой высокой сосне, нашли двойку треф, приколотую к коре охотничьим ножом. На ней было написано карандашом, твердым почерком:

...

Под этим деревом

лежит тело

Джона Окхерста,

которому не повезло в игре

23 ноября 1850 года,

и он бросил карты

7 декабря 1850 года.

Под снегом, бездыханный и окоченевший, с пулей в сердце и пистолетом в руке, такой же спокойный, как при жизни, лежал тот, кто был и самым сильным, и самым слабым среди изгнанников Покер-Флета.

Брет Гарт. Новый помощник учителя в Пайн-Клиринге

Глава I

Перед тем как уйти, учительница еще раз окинула взглядом классную комнату. Она могла гордиться школой: не только жители Пайн-Клиринга считали ее чудом архитектурного искусства, но даже для постороннего наблюдателя это было прелестное строение, похожее на виллу, со сквозной башенкой, широкой, выложенной ромбиками, гонтовой крышей и просторным крыльцом в елизаветинском стиле. Вместе с тем это был памятник жестокой борьбы цивилизации наших дней с варварством прошлого, которая привела к выкорчевыванию сосен и кое-чего еще, столь же несовместимого с новой жизнью и гораздо менее невинного, хотя столь же близкого к природе. Община распрощалась на этом деле с пятнадцатью тысячами долларов, а двое ее граждан — с жизнью.

К счастью, никаких следов борьбы не осталось на чистых белых стенах, на начертанных золотыми буквами текстах из священного писания или на сверкающей классной доске, на которой любая запись сохранялась не дольше одного дня. И уж конечно сама учительница меньше всего могла навести на мысль о боевых днях основания школы. Она была вдовой бедного священника-конгрегационалиста. Не очень молодая, худощавая, подтянутая, не такая хорошенькая, чтобы вызвать гомеровские распри, но и не такая уж некрасивая и не лишенная какой-то мягкой привлекательности. Ее специально выписали сюда из Сан-Франциско, чтобы ясно подчеркнуть разницу между духовным уровнем нынешней жизни и тем, что здесь было раньше. Тихая, с благородной внешностью и болезненной бледностью, может быть чересчур подчеркнутой траурным платьем, которое было достаточно модно скроено, чтобы не скрывать достоинств ее сухощавой, но стройной фигуры, она считалась образцом благочестия, учености и изысканности. И даже оппозиция — все те, кто ворчал по задворкам и у входов в бары или в полях, дикие, как их стада, — складывала оружие и застегивала куртки, чтобы спрятать свои бунтарские красные рубашки, когда она проходила мимо.

В дверях учительница неожиданно столкнулась лицом к лицу с живым, энергичным человеком.

— Вот хорошо, что я поймал вас, миссис Мартин, — торопливо сказал он, а затем, стремясь сгладить свою явную фамильярность, добавил: — Я хочу сказать, что взял на себя смелость забежать сюда по пути на почтовую станцию. Дело, о котором вы говорили, улажено. Я потолковал об этом с остальными попечителями, написал Сэму Барстоу, он согласен и присылает к нам сюда человека,— он быстро взглянул на часы, — этот человек сейчас должен быть здесь. Я как раз иду его встречать. Другие попечители тоже будут.

Миссис Мартин узнала в своем посетителе председателя школьного совета. Его отрывистое сообщение вызвало у нее легкую дрожь, слабую краску на щеках и учащенное дыхание, как это бывает у нервных натур.

— Но, — сказала она, — я ведь только высказала пожелание, мистер Сперри, какое я имею право просить... мне и в голову не приходило...

— Все в порядке, мэм... вы не волнуйтесь. Мы выложили Барстоу все начистоту. Мы объяснили, что школа очень выросла, вам не под силу держать ребят в узде... я хочу сказать, знаете, надзирать за ними без посторонней помощи; и что эти парни из Пайкского округа, которых нам всё посылают, очень уж великовозрастные и дерзкие, и леди вроде вас трудно их заарканить и укротить... я хочу сказать, ну — взять их в руки... понимаете? Но Сэм Барстоу, — что вы думаете, — он сразу все понял. Он за это прямо ухватился! Вот его письмо... подождите.

Он поспешно вынул письмо из кармана, скользнул взглядом по строчкам и вдруг в замешательстве снова быстро сложил его. Однако взгляд женщины оказался еще быстрее. Его привлекли и приковали к себе написанные крупным деловым почерком слова: «Черт меня подери...» Стараясь скрыть смущение, Сперри заторопился.

— Да его сейчас не стоит читать... займет у вас много времени... Но он согласен, знаете, так что все в порядке. Надо уже идти... меня, наверно, ждут. Я просто думал, забегу по дороге, чтобы вы были в курсе дела.

Он снял шляпу и начал пятиться с крыльца.

— Этот... этот джентльмен, который будет мне помогать... опытный профессионал... или... или только что из колледжа? — запинаясь, произнесла миссис Мартин со слабой улыбкой.

— Я, право, не знаю... уверен, что Сэм... мистер Барстоу... устроил все как надо. Право, мне пора.

И, все еще держа шляпу в руке, чтобы учтивостью прикрыть поспешность, не подобающую человеку с чувством собственного достоинства, он буквально пустился бегом.

На почтовой станции Сперри застал двух других попечителей. Они ждали его и еще более запоздавший дилижанс. Один из попечителей, крупный, гладкий, представительный мужчина, был пресвитерианский священник; другой, более худой и с виду более серьезный, — владелец большой мельницы.

— Я полагаю, — медленно произнес преподобный мистер Пизли, — что, поскольку наш уважаемый брат Барстоу, ввиду безотлагательности дела, до некоторой степени взял на себя наши функции, наняв этого человека, он... э... э... нашел его в достаточной мере компетентным.

— Сэм знает, что делает, — весело отозвался владелец мельницы, — он занялся нами не на шутку, последнего доллара не пожалеет, на него смело можно положиться.

— Конечно, он проявил большое рвение, — покровительственно обронил преподобный джентльмен.

— Рвение, — восторженно откликнулся Сперри, — рвение? Да он заворачивает всем в Пайн-Клиринге, как у себя в банке или в экспресс-компании в Сакраменто, и всегда так хорошо все знает, как будто он здесь, среди нас. Да что там, посмотрите-ка!.. — Он потихоньку толкнул владельца мельницы локтем, потом, улучив момент, когда священник повернулся к ним спиной, вытащил письмо, которое побоялся прочитать миссис Мартин, и указал на один абзац. «Черт меня подери, — говорилось там, — я добьюсь в Пайн-Клиринге мира и спокойствия, хотя бы мне пришлось стереть в порошок или засадить всю эту банду из Пайкского округа... Я пришлю вам пианино, если вы думаете, что миссис Мартин с ним управится. Только не говорите ничего Пизли, он еще захочет вместо пианино фисгармонию, а это значит — нам придется распевать псалмы, пока тошно не станет. И запомните вот что! Я не возражаю против влияния церкви — это хорошая узда! — но церковью нужно управлять, как и всем прочим, а не давать ей управлять вами... Я застраховал школьное здание в тридцать тысяч долларов, да еще по специальному тарифу».

Владелец мельницы улыбнулся.

— Сэм — это голова! Но,—добавил он, — тут не очень-то много сказано о новом помощнике, которого мы ждем.

— Только в этом месте. Он пишет: «Думаю, человек, которого я посылаю, подойдет по всем статьям, ведь и Пайкский округ, как и Бостон, предъявляет свои требования».

— Что это значит? — спросил владелец мельницы.

— Я думаю, он не хочет, чтобы Пайн-Клиринг слишком возносился, как не хочет, чтобы он прозябал на дне. Уж кто-кто,*а Сэм знает, где золотая середина.

Тут их рассуждения были прерваны стремительным приближением дилижанса, который яростно, но безуспешно старался наверстать упущенное время.

— Пришлось сделать крюк и забросить Джека Хилла в Монтезуму, — коротко объяснил кучер, соскакивая с козел, и вместе с новым почтовым курьером, который занял на козлах место Хилла, пошел в буфет. Проявив величественное равнодушие к дальнейшим расспросам, он весело позвал: — Вали сюда, ребята, послушайте новый анекдот про Сэма Барстоу — в жизни лучшего не слыхивал.

И через минуту все, кто там был, не выпуская из рук стаканов, забыв обо всем на свете, жадно слушали, как новый курьер повторял «анекдот» про Сэма Барстоу.

Нашим попечителям, не получившим, таким образом, никакой информации, оставалось одно — наблюдать за спускающимися с империала пассажирами и попытаться установить, кто из них тот незнакомец, которого они ждут. Но напрасно: большую часть пассажиров они знали, остальные были простые рудокопы и чернорабочие; ни один из них не мог сойти за нового помощника учителя. Дальнейшие расспросы пришлось отложить до тех пор, пока курьер не закончит свое юмористическое повествование. Это был номер, по-видимому не лишенный художественных достоинств; и заключался он в мастерской имитации ирландца, немецкого еврея и еще одного голоса, который получил всеобщее признание и одобрение как «вылитый Сэм». Если бы не священник, Сперри и владелец мельницы присоединились бы к восторженным слушателям; в глубине души они сожалели о той респектабельности, к которой обязывало их официальное положение.

Конец рассказа потонул в хоре голосов, которые требовали подать еще стаканчик. Сперри подошел к кучеру. Тот узнал его, повернулся к своему спутнику, небрежно бросил: — Вот один из них,— и двинулся дальше, но Сперри его остановил.

— Мы ждем одного молодого человека.

— Ну, — перебил его кучер, — так это же он и есть.

— Я говорю не о новом курьере, — сказал священник, кротко улыбаясь, — а о молодом человеке, который...

— Да никакой это не курьер, — пренебрежительно усмехнулся кучер невежеству собеседника. — Он просто ехал от Монтезумы на месте Хилла. Он будет наставлять на путь истинный ребятишек в этом вашем университете и наводить на них лоск. Послушайте, ребята, попросите его рассказать вам историю про Сэма Барстоу и китайца. Животики надорвете.

— Боюсь, что здесь произошла большая ошибка, — сказал мистер-Пизли с ледяной христианской улыбкой.

— Никакой ошибки. У него к вам письмо от Сэма. Эй, Чарли... или как тебя там! Топай сюда. Тут тебя все три хозяина ждут.

И мнимый курьер, он же рассказчик забавных историй, подошел к ним и вручил свои полномочия помощника учителя в Пайн-Клиринге.

Глава II

Даже многоопытный мистер Сперри был ошарашен. Перед ним стоял молодой человек, коренастый, широкоплечий и, судя по внешности, обладавший недюжинной силой. Но лицо его, хотя и весьма добродушное, было примечательно тем, что на нем нельзя было прочесть ни малейшего намека на занятия науками или какой бы то ни было умственной деятельностью. Большой рот, голубые глаза, массивная челюсть — остальные, черты не привлекали внимания — по своей неподвижности напоминали маску; однако, в отличие от маски, они, казалось, отражали отсутствие мысли, вместо того чтобы скрывать это. Но когда он приветствовал попечителей, у них возникло одно и то же чувство: даже эта маска заимствована, не принадлежит ему. Лицо молодого человека было чисто выбрито, а волосы подстрижены так коротко, что, казалось, необходим парик, чтобы придать его голове какой-нибудь характерный облик или даже просто человеческий вид. Его манера держаться, самоуверенная, но не совсем естественная, и платье, вполне приличного покроя и материала, но как будто с чужого плеча, завершали картину, совершенно не соответствующую представлению о школьном учителе.

Однако в руках у мистера Пизли было письмо, в котором Барстоу рекомендовал мистера Чарльза Твинга в качестве первого помощника учителя для пайн-клирингской Вольной академии!

Попечители обменялись безнадежным взглядом. Христианское смирение мистера Пизли явно подверглось слишком большому испытанию, и весь его вид говорил, что с него уже довольно. Неизвестно, почувствовал ли молодой человек тот внутренний отпор, который он вызвал, но он принял небрежную позу: прислонился спиной к стойке и оперся на нее локтями; однако даже эта поза, очевидно, принадлежала не ему.

— Вы лично знаете мистера Барстоу? — спросил Сперри с грубоватой прямотой делового человека.

— Да.

— То есть... вы с ним хорошо знакомы?

— Если б вы видели, как я тут сейчас представлял его, да так, что все сразу узнали, кто "это, вы бы не стали и спрашивать.

Глаза мистера Пизли устремились ввысь и остановились на лампе под потолком с таким выражением, как будто при создавшихся обстоятельствах ничто, кроме прямого вмешательства провидения, не могло помочь делу. Но видя, что собратья-попечители с надеждой направили к нему взоры, он заставил себя заговорить:

— Я полагаю, мистер... мистер Твинг, вы в должной мере сознаете большую... можно сказать... серьезную интеллектуальную и моральную ответственность, возлагаемую на вас теми обязанностями, которые вы на себя берете, и необходимость соответствовать своему посту поведением, личным примером и влиянием как в школе, так и вне ее. Сэр, я полагаю, сэр, вы чувствуете, что можете взять это на себя.

— Думаю, что он это чувствует.

— Кто — он?

— Сэм Барстоу, иначе он бы меня не выбрал. Я полагаю, сэр (чуть заметно и почти бессознательно копируя манеру преподобного джентльмена), всем известно,— Сэм знает, что делает.

Мистер Пизли оторвал взор от потолка.

— Сегодня, — произнес он со страдальческой улыбкой, обращаясь к своим собратьям-попечителям, — я должен посетить очень важное собрание церковного хора. Боюсь, мне придется вас покинуть. — Он двинулся к двери, остальные церемонно последовали за ним. Убедившись, что незнакомец не может его услышать, Пизли добавил: — Я умываю руки. Ввиду подобного проявления непригодности этого человека и, более того, абсолютно непристойного непонимания ответственности, налагаемой на него... налагаемой на нас... совесть не позволяет мне принимать во всем этом дальнейшее участие. Но, слава богу, главный судья в этом деле — сама миссис Мартин. Нужно только, чтобы она как можно скорее увидела его. Ее решение будет быстрым и окончательным. Ведь даже мистер Барстоу не отважится навязать деликатной, утонченной женщине в качестве близкого, доверенного лица такого возмутительного субъекта.

— Верно, — горячо подтвердил Сперри, — она все это решит.

— И это, конечно, — добавил владелец мельницы, — не впутает нас ни в какие неприятности с Сэмом.

Сперри и Джексон вернулись к злополучному незнакомцу успокоенные, хотя и несколько смущенные тем, что собирались принести его в жертву. Необходимо, сказали они, немедля представить его миссис Мартин — его будущему шефу. Они, возможно, еще застанут ее в школе, это всего в нескольких шагах отсюда.

По пути почти все время царило молчание, так как незнакомец не переставая что-то насвистывал с самым независимым видом и, по мере того как они приближались к хорошенькому школьному домику, казался им все более и более невозможным. Они действительно застали миссис Мартин в школе; она, конечно, не ушла домой после разговора со Сперри.

Она встретила их со свойственной ей неловкой застенчивостью и чуткой настороженностью. Они заметили, или им это только показалось, как при взгляде на него то же удивление и разочарование, которое они испытали, мелькнуло на ее выразительном лице; они чувствовали, что рядом с этой утонченной женщиной и окружающим ее изяществом и красотой их вульгарный спутник кажется еще ужаснее; но в то же время они видели, что сам он получает от всего этого полнейшее удовольствие, и даже — если можно применить это выражение к такому бесцеремонному человеку — чувствует себя при ней еще более в своей тарелке.

— Бьюсь об заклад, мэм, мы с вами сработаемся что надо, — самоуверенно сказал он.

Они посмотрели на нее, ожидая, что она повернется к нему спиной, упадет в обморок или разразится слезами, но она ничего этого не сделала, а только спокойно глядела на него широко раскрытыми глазами.

— У вас тут здорово красиво... мне нравится, и если мы тут не управимся, не знаю, кому тогда и удастся.

Вы только говорите, что вам нужно, мэм, и во всем можете на меня положиться.

Они были совершенно ошеломлены, увидев, что миссис Мартин слегка улыбнулась.

— Все зависит от вас, миссис Мартин, — быстро и многозначительно сказал Сперри. — Слово, знаете ли, за вами. Здесь только с вашим мнением и надо считаться.

— Скажите только, чего вы от меня ожидаете, — продолжал Твинг, явно игнорируя попечителей. — Наметьте, как говорится, метод, подскажите, с какого конца начать, каким трюком их, по-вашему, лучше прибрать к рукам, — и я к, вашим услугам, мэм. Спервоначала, может, будет непривычно, но я быстро наловчусь.

Миссис Мартин улыбнулась, на этот раз вполне заметно, — глаза ее заблестели, на щеках появился легкий румянец.

— Значит, у вас нет никакого опыта в преподавании? — спросила она.

— Н... нет.

— И вы не кончали колледжа?

— Не приходилось.

Попечители переглянулись. Такого убийственного открытия не мог ожидать даже мистер Пизли.

— Что ж, — медленно проговорила миссис Мартин, — я думаю, мистеру Твингу надо прийти завтра пораньше и начать.

— Начать? — еле выговорил мистер Сперри, не в силах перевести дух от изумления.

— Конечно, — застенчиво объяснила миссис Мартин. — Раз это новая работа для мистера Твинга, то чем скорее он начнет, тем лучше.

Мистер Сперри мог только беспомощно посмотреть на собрата-попечителя. Они не ослышались? Может быть, эти опрометчивые слова — результат волнения этой хрупкой женщины, или самозванец опутал ее какими-нибудь чарами? А может быть, она боится Сэма Барстоу и не решается отвергнуть его кандидата? — вдруг осенило мистера Сперри. Он быстро отвел ее в сторону:

— Одну минутку, миссис Мартин. Вы говорили мне час назад, что не собирались просить мистера Барстоу о помощнике. Я надеюсь, что вы не чувствуете себя обязанной, только потому, что он его прислал, принять этого человека, если вы считаете, что он не годится?

— Нет, — спокойно сказала миссис Мартин.

Дело казалось безнадежным. И Сперри овладело печальное сознание, что, передав окончательное решение этого вопроса в руки миссис Мартин, они сами лишили себя права голоса. Но как они могли предположить, что у нее окажется такой странный вкус? Все же ой заставил себя сделать последнюю попытку.

— Миссис Мартин, — сказал он, понизив голос, — не могу скрыть от вас, что преподобный мистер Пизли весьма и весьма сомневается в пригодности этого молодого человека.

— Разве мистер Барстоу сделал свой выбор не по вашей просьбе? — спросила миссис Мартин с легким нервным покашливанием.

— Да... но...

— В таком случае вопрос о его пригодности касается только меня... и я не понимаю, при чем тут мистер Пизли.

Он не верил своим глазам! На ее бледном лице ярко пылал румянец, а в голосе он впервые услышал резкую нотку независимости.

В ту же ночь, в уединении супружеской спальни, мистер Сперри облегчил свою душу перед другой представительницей загадочной половины рода человеческого — дородной уроженкой Юго-Запада, делившей с ним все радости и горести. Но результат был в равной мере неудовлетворителен.

— Право, Эбнер, — сказала она, — хоть все вы, мужчины, и расхваливаете миссис Мартин, я никак не могу понять, что мог найти в ней этот парень.

Глава III

Хотя миссис Мартин на следующее утро пришла в школу очень рано, новый помощник успел побывать там еще до нее. Это было видно по не совсем обычному размещению парт в классной комнате. Они располагались теперь Подковой перед ее столом, а на дальнем конце этого полукруга стоял стул, очевидно для самого Твинга. Она была несколько уязвлена тем, что он поторопился все переделать без нее, хотя не могла не признать, что перестановка довольно удачна; но гораздо больше ее рассердило то, что сам он где-то пропадал. Появился он только перед началом занятий; к ее удивлению, он торжественно выступал во главе отряда малышей, которых, должно быть, прихватил по дороге. Еще больше ее удивило, что они были с ним, по всей видимости, в самых лучших отношениях.

— Я решил, соберу-ка я их в кучу да заведу с ними знакомство, прежде чем начнутся уроки. Простите, — заторопился он, — но вон идет еще целая орава. Мне хотелось бы познакомиться и с ними, пока они еще там.

Миссис Мартин держалась, однако, значительно холоднее, чем накануне.

— Мне кажется, мистер Твинг, — сухо сказала она, — важно и другое — чтобы вы сначала познакомились с некоторыми из своих обязанностей. Именно для этого я пришла сюда сегодня пораньше.

— Да нет, — весело сказал он, — сегодня я сяду там — вы видели, как я устроил? — там, с ними, и посмотрю, какие они будут выкидывать штуки. С меня одной репетиции хватит. В то же время я смогу, если понадобится, вмешаться.

Не успела она ответить, как он уже снова был на улице и приветствовал подходивших детей. Это доставляло им такое явное удовольствие, а его гладкое, похожее на маску лицо стало настолько выразительным, что миссис Мартин ничего не оставалось, как наблюдать за ним с неменьшим любопытством, чем дети. Она почувствовала, что роняет свое достоинство, и отвернулась, но взрыв радостного детского смеха снова привлек ее внимание к окну. Новый помощник, посадив полдюжины малышей на свою широкую спину, сгорбившись так, что он выглядел дряхлым стариком, и строя уморительнейшие гримасы, представлял, должно быть, великана-людоеда из рождественской пантомимы. Но как только он встретился с миссис Мартин взглядом, всякое выражение исчезло с его лица; он опустил детей на землю и отошел. Однако, едва начались занятия, хотя до самых дверей он сопровождал детей необычайно торжественно,— с какими гримасами и в качестве какого персонажа, она не могла угадать, — с того момента, как он вошел в классную комнату и занял свое место, от всех его ужимок не осталось и следа, лицо его приняло свой обычный бесстрастный вид. Как и ожидала миссис Мартин, десятки восхищенных глазенок с нетерпением и надеждой, хотя и напрасной, впились в его лицо; но, — чего миссис Мартин уж никак не ожидала, — те же полные страстного нетерпения глаза, увидев по его лицу, что предыдущее представление предназначалось только для них, следуя его примеру опускались в книжку, как будто он был один из их числа. Миссис Мартин с облегчением вздохнула, и урок начался.

Однако все время ее не переставало тревожить одно обстоятельство, не предвещавшее ничего хорошего, — отсутствие нескольких старших учеников, особенно тех неисправимых бунтарей из Пайкского округа, о которых упоминал Сперри. В последние дни они были на грани открытого неповиновения и позволяли себе ворчать под нос, но она твердо решила этого не слышать. И вот, не без внутреннего трепета (вполне успокоить ее не могло даже присутствие Твинга), она увидела, как трое Маккинонов и двое Харди разболтанной походкой вошли в класс через час после начала занятий. Они даже не извинились и с угрюмо-вызывающим видом направились к своим местам, так что миссис Мартин вынуждена была поднять глаза и потребовать объяснения у старшего Харди, как раз проходившего мимо нее. Преступник, к которому она обратилась, — неуклюжий туповатый юноша лет девятнадцати, потоптался на месте с упрямым и в то же время неуверенным видом и затем, ничего не ответив, толкнул в бок своего товарища. Это был, судя по всему, условный сигнал к бунту, так как парень, которого он толкнул, остановился, обратил к учительнице несколько более смышленое, но такое же недовольное лицо и решительно начал:

— Как мы можем объяснить, почему опоздали на целый час? Да никак! По-нашему, мы не опоздали... нисколько не опоздали. По-нашему, мы пришли в самое время. По-нашему — это самое для нас время, потому как мы не согласны приходить сюда распевать псалмы с младенцами. Знать мы не хотим: «Где, о, где вы, дети Израиля?» Какое нам до них дело? Мы — американцы! И мы не желаем, чтоб нас тут пичкали Даниилом во рву львином; хватит с нас этого в воскресной школе. И мы не помрем без всей этой жвачки из грамматики и словаря и не хотим, чтоб нам с самого утра забивали голову какими-то там бостонскими частями речи. Мы не бостонцы... мы из Пайкского округа — вот мы откуда. Мы хотим решать задачи, заниматься счетом, и процентами, и весом и мерой, когда придет их время, и географией, когда она будет, и чтением, и письмом, и американской конституцией в положенные часы, а потом мы рассудили встать и уйти до того, как начнутся стишки и бостонские манеры. Это наше право, за это наши отцы платят деньги, и мы от своих прав не отступимся.

Он замолчал, выжидая, как отнесутся к этому окружающие, — не столько учительница, сколько товарищи, для которых, возможно, как водится у школьников, и предназначалась его независимая поза. Миссис Мартин сидела без кровинки в лице, но ничем больше не выдавала своего волнения; ее глаза были устремлены на обтрепанный край соломенной шляпы, которую бунтовщик так и не снял с головы. Затем она спокойно произнесла:

— Снимите шляпу, сэр.

Парень не шевельнулся.

— Он не может, — раздался веселый голос.

Это произнес новый помощник. Все лица в классе разом повернулись к нему. Главарь бунтовщиков и его последователи, раньше не заметившие Твинга, уставились на человека, который вмешался в разговор, но говорил так, будто он не начальство, а сам школьник и подсмеивается над товарищем.

— Как это не могу? — с негодованием спросил парень.

— А так. У тебя там спрятаны кое-какие вещи, которые ты не хочешь показывать, — невозмутимо сказал Твинг.

— Какие вещи? — сердито спросил парень, затем, вдруг опомнившись, добавил: — Да отстаньте вы! Меня не проведешь! Так я и снял шляпу!

— Ладно, — сказал Твинг, подходя к бунтовщику. — Ну, а это что? — И хотя парень пытался ему помешать, он ловким движением сдернул с него шляпу. Оттуда вывалилось полдюжины яблок, птичье гнездо, два яйца и полуоперившаяся, трепещущая крылышками птичка. Волна восторга и удивления прокатилась по классу, выражение полной растерянности застыло на лице жертвы, и вся серьезность положения разрядилась в безудержном взрыве смеха, к которому присоединились и сами бунтовщики. Даже самый младший из школьников, напуганный, но в то же время восхищенный смелым, возмутительным и героическим поведением мятежника, теперь сразу осознал всю нелепость этой фигуры, увенчанной дешевой мальчишеской добычей. Комический вид протестующего убил все красноречие его протеста. И миссис Мартин почувствовала, что никакие ее слова не заставят сейчас ребят взглянуть на этот бунт серьезно. Но Твинг, по-видимому, все еще не был удовлетворен.

— Сейчас же проси у миссис Мартин прощения и скажи, что ты просто дурачил ребят, — тихо сказал он.

Растерявшийся бунтовщик колебался.

— Проси, а то я покажу, что у тебя в карманах! — многозначительно шепнул ему Твинг.

Мальчик пробормотал извинение, с удрученным и безнадежным видом пробрался к своему месту, и на этом короткий бунт позорно закончился.

Только две вещи показались миссис Мартин странными. Она случайно услышала, как преступник прерывающимся от волнения голосом, в котором звучала искренность, сказал своим приятелям: «Да не было у меня ничего в шляпе», а один из малышей, глубоко обиженный, жаловался, что птичье гнездо принадлежит ему и было украдено у него из парты. Вместе с тем миссис Мартин не могла не заметить — правда, она до некоторой степени была уже подготовлена к этому, так как видела, какую таинственную власть приобрел Твинг над детьми, — что, судя по всему, смутьяны не затаили обиды на победителя и во время перемены все до одного окружили его с очевидным интересом. Все же это не заставило ее закрыть глаза на серьезность бунта и на странность поведения Твинга, который присвоил себе ее права. Он все еще играл с детьми, когда она позвала его в дом.

— Я должна указать вам, — сказала она взволнованно и даже несколько резко, — что возмутительная выходка Тома Харди, по всей видимости, была задумана и подготовлена другими. Этим дело не кончится.

Он посмотрел на нее таким безнадежно отсутствующим взглядом, что она готова была тут же отхлестать его по щекам, как будто он был один из старших учеников, и проговорил:

— Но ведь оно уже кончилось. Они сели в лужу.

— Я не знаю, что вы под этим понимаете, и я также должна указать вам, что в нашей школе мы не преподаем и не изучаем жаргона.

Его неподвижное лицо на миг озарилось таким явным восхищением, что она почувствовала, как кровь прилила к ее лицу; но он стер это выражение рукой, словно грим, и сказал запинаясь, но очень серьезно:

— Простите... пожалуйста. Но, видите ли, миссис Мартин, утром, когда я приглядывался к ребятам, я почувствовал, что тут пахнет скандалом... то есть, ходит здесь вроде бы такое мнение, будто в нашей школьной лавочке... прошу прощения, Пайкский округ не получает того товара, за которым пришел, и что Пизли и Барстоу могли бы поменьше совать свой нос во все дела. Как видите, как раз то самое, о чем говорил Том.

— Это невыносимо, — сказала миссис Мартин. Лицо ее вспыхнуло, и глаза, казалось, стали еще темнее. — Они отправятся домой к своим родителям и скажут им от меня...

— Что они ошибались... Простите... но это они как раз и сделают. Поверьте, миссис Мартин, они провалились... прошу прощения... Но с этим покончено. Больше они вас беспокоить не будут.

— Вы так думаете? Только потому, что вы нашли какие-то вещи у Тома в шляпе и раскрыли перед всеми его секрет? — презрительно произнесла миссис Мартин.

— У Тома ничего в шляпе не было, — сказал Твинг, медленно проводя платком по губам.

— Ничего? — повторила миссис Мартин.

— Ничего.

— Но я видела, как вы вынимали оттуда всякую всячину.

— Это был просто фокус! Все, что там оказалось, было спрятано у меня в рукаве, а я незаметно подложил ему в шляпу. Он это понял и испугался, так как почувствовал, что остался в дураках. Вот и лопнула вся их затея. Ничто на свете так не пугает ребят, как опасность стать посмешищем, и больше всего они боятся тех, кто выставляет их в смешном виде.

— Я уж не спрашиваю, считаете ли вы это честный по отношению к мальчику, мистер Твинг, — раздраженно сказала миссис Мартин, — но неужели таково ваше представление о дисциплине?

— Я думаю, что это честно. Ведь Том знал, что это вроде фокуса, я его не обманывал. И я думаю, это дисциплина, раз я заставил его вести себя как следует и отбил у него охоту оскорблять вас или меня. И-он ничего против меня не имеет: он понимает, что благодаря мне его только высмеяли, а не выгнали. Если бы вы только предоставили все это мне, — добавил он с какой-то застенчивой проникновенностью, — и признали, что я здесь для того, чтобы избавить вас от такой работы, — совсем не подходящей для леди, — мы бы нашли свой собственный путь между всеми этими Пизли и Пайкским округом и заправляли школой, не обращая внимания ни на тех, ни на других.

Миссис Мартин была несколько озадачена. Немного смягчившись и, пожалуй, больше, чем ей самой казалось, уступая влиянию Твинга, она ничего не ответила, но в тот день не отослала нарушителей домой.

Вернувшись вечером к себе, она была весьма удивлена, когда хозяйка начала рассыпаться в поздравлениях по поводу приезда нового помощника.

— Все только и говорят, миссис Мартин, — восторженно тараторила эта леди, — что вы как следует утерли нос обоим, — и Пизли и Барстоу... и сами выбрали себе нового помощника — простого парня, который о себе много не воображает и будет здесь делать все по вашему вкусу, и что ничего лучше вы и придумать не могли.

— И... его... считают вполне... подходящим?— несмело спросила миссис Мартин, краснея от смущения.

— Подходящим! Да вы только послушайте моего Джонни!

Тем не менее, на следующее утро миссис Мартин пришла в школу несколько раньше, чем обычно.

— Может быть, — сказала она (и в ее тоне странно сочеталось чувство собственного достоинства с застенчивостью),— мы бы просмотрели с вами до занятий уроки на сегодня?

— Я уже, — быстро ответил он. — Я говорил вам, что мне одной репетиции довольно.

— Вы хотите сказать, что уже все просмотрели?

— Выучил наизусть. До последней буквы. Хотите послушать?

Она прослушала его. Он действительно запомнил, и притом без единой ошибки, все правила, вопросы, ответы и примеры из уроков на этот день.

Глава IV

Не прошло и месяца, как успех мистера Твинга был полностью упрочен. То же можно сказать и о некоторых новшествах, которые он ввел как-то незаметно. Пение псалмов и чтение библии, вызывавшие такое недовольство и у молодого поколения Пайкского округа и у родителей, отменены не были, но полчаса до перемены посвящались теперь хоровому исполнению мирских песенок — патриотических или комических, — в котором малыши, под удивительно умелым руководством Твинга, достигли замечательных успехов; один негритянский гимн получил даже такую популярность, что его единодушно признали достойным занять место среди благочестивых вокальных упражнений, где он в конце концов совершенно затмил опостылевших «Детей Израиля» даже самой своей мелодией, не говоря уже о прочем. В школе по-прежнему изучали грамматику, несмотря на протесты Харди и Маккинонов, но Твинг сумел вызвать интерес к однообразным упражнениям в декламации и высоко поднять мастерство исполнения. Пайкский округ, хоть и говорил на диалекте и не желал признавать правила употребления именительного падежа, оказался довольно силен в классическом ораторском искусстве, а Том Харди, который в свое время провозгласил от имени Пайкского округа столь безграмотный протест, был ничуть не слабее, хотя и более изящен в обвинительной речи Эдмунда Берка против Уоррена Гастингса и получил, как и тогда, полное одобрение своих родителей.

Попечители Сперри и Джексон диву давались, но были только рады присоединиться к общему мнению; один мистер Пизли все еще сохранял по отношению к новому помощнику и его нововведениям позу мученика, терпение и снисходительность которого подвергаются слишком большому испытанию. Что касается миссис Мартин, то она, казалось, воспринимала деятельность мистера Твинга, по его собственному определению, как работу чисто мужскую, не соответствующую женским вкусам и склонностям; но было замечено, что если на первых порах она и слышать не желала никакой критики по его адресу, то в последнее время она начала объяснять своим друзьям его поведение, причем говорила о нем несколько неестественным и явно покровительственным тоном. Однако, когда они оставались одни, она не скрывала, что находит его забавным, а его самонадеянность и вульгарность казались настолько непреднамеренными, что больше не оскорбляли ее. Они стали добрыми друзьями, хотя их разговоры не выходили за пределы школьных интересов. Она не спрашивала, почему выбор мистера Барстоу пал на него, хотя он и не прошел требуемой специальной подготовки. Она ни разу не выразила желания узнать, каково было в действительности его прошлое, а он и не навязывался на откровенность; если бы род его занятий оказался совсем иным, пусть даже выше или ниже нынешнего, то в общине, где главный адвокат был раньше солдатом, а мельник — доктором, это никого бы не удивило. Он ею восхищался, это не было для нее тайной, а что это было ей приятно, но не влекло за собой никаких мыслей о последствиях или обязательствах, пожалуй, не составляло тайны для других. Возможно, это не было тайной и для него.

Как бы то ни было, непринужденность их отношений однажды была нарушена незначительным на первый взгляд случаем. Пианино, обещанное мистером Барстоу, наконец прибыло в школу к полному восторгу детей и удовольствию миссис Мартин, которая стала обучать младших девочек началам музыки. Изредка и она сама играла на нем, несколько сухо, изысканно и старательно. Оставаясь одна после занятий, она иногда пела слабым бесцветным жеманным голоском небольшого диапазона. И вот как-то раз Твингу, который оказался случайным свидетелем этого унылого целомудренного чириканья, не только было разрешено дослушать до конца любовный романс, где в сослагательном наклонении воспевалась заключенная в строгие рамки страсть, но и предложено было присесть к инструменту — показать свое уменье.

Играл он бегло, хотя и без всякой школы. Подобно ей, он вдруг начал петь. Подобно ей, он пел о любви. Но на этом сходство и кончалось. Он пел негритянскую песенку, безграмотную и нескладную, нелепо-неистовую по страсти и для отвода глаз обращенную к какой-то «Розе Алабамы». В ней звучала ребяческая влюбленность, настолько преувеличенная, что песенка могла показаться пародией на романс учительницы, если бы не одно чрезвычайно важное обстоятельство. Неудержимое чувство, страстное томление, изысканная нежность, с которой пел Твинг, — все говорило испуганной миссис Мартин о его искренности и о том, что думает он о ней. Правда, губы, которые он воспевал, назывались «бутончиками», а глаза «светлячками», но по его голосу и мимике смущенная миссис Мартин чувствовала, что речь шла о ее глазах и губах, и даже припев: «В нарядах она мила и скромна» — был явным намеком на ее сшитое по моде траурное платье. Она то вспыхивала, то бледнела, ее маленький ротик с крепко сжатыми губами кривила судорожная улыбка, и бедняжке, чтобы не выдать своего волнения, пришлось отвернуться к окну, пока песенка не была допета. Она не просила его спеть еще раз и больше не подвергала себя опасности внимать этой откровенной серенаде, но через несколько дней, когда в перерыве между уроками музыки она бездумно перебирала клавиши, одна из ее маленьких учениц вдруг воскликнула: «Ой, миссис Мартин, да вы же подбираете ту хорошенькую песенку, что поет мистер Твинг».

Однако когда через неделю или две Твинг предложил исполнить ее на вечере, который школьники устраивали в помощь местному благотворительному обществу, миссис Мартин сухо заметила, что песенка по своему характеру вряд ли подходит к данному случаю.

— Но вы так хорошо декламируете, — добавила она, смягчаясь, — почему бы вам не прочитать что-нибудь?

Он посмотрел на нее испытующим и тревожным взглядом, что было ему свойственно за последнее время.

— Но это же будет на людях. Народу наберется видимо-невидимо, — нерешительно сказал он.

Улыбнувшись про себя этому первому проявлению неуверенности в своих силах, она сказала ободряющим тоном:

— Тем лучше... Право же, вы читаете слишком хорошо, чтобы вашими слушателями были одни дети.

— Вы этого хотите? — вдруг спросил он. Смущенная и весьма раздосадованная его неожиданным вопросом, она ответила:

— А почему бы и нет?

Однако когда наступил назначенный день и она увидела переполненный зал, в котором было довольно много чужих, она пожалела о своем опрометчивом предложении. Когда ее ученики проделали упражнения по ритмической гимнастике, превосходно поставленные Твингом, и прочитали свои «стишки», он поднялся и, устремив на нее взор, начал монолог Отелло — речь перед дожем и сенатом. И теперь, как и в тот раз, она чувствовала в рассказе Отелло о любви, что он говорит о ней. Когда Отелло рисовал картину своей необузданной страсти, она каким-то таинственным образом перевоплотилась в Дездемону, и к этому присоединилось еще ни на чем не основанное ощущение, от которого она никак не могла отрешиться, что публика, которая с восторгом слушала эту замечательную декламацию, улавливала и то, что скрывалось за его словами, и принимала это как должное. В то же время миссис Мартин сознавала, хотя это и казалось ей непоследовательным, что она радуется и даже гордится его успехом. Когда он кончил, разразилась буря аплодисментов, и чей-то сиплый восхищенный голос фамильярно произнес:

— Браво, Джонни Уокер!

Лицо Твинга вдруг побелело, как маска Пьеро. Воцарилась мертвая тишина, и тот же голос добавил:

— Изобрази-ка нам «Сахар в тыкве», Джонни!

Раздался свист, шиканье и крики: «Выгнать его!» Миссис Мартин взглянула туда, где только что раскланивался ее помощник. Но он исчез!

Встревоженная больше, чем она хотела бы себе признаться, волнуемая неясными опасениями, что его внезапный уход каким-то образом связан с ней, и даже, может быть, испытывая угрызения совести, что она позволила своим чувствам помешать откровенному признанию его успеха, она, после того как зрители и маленькие артисты разошлись, возвратилась в школу, в надежде, что Твинг, может быть, вернется. Вечерело, пустые скамьи в дальнем конце комнаты были освещены почти горизонтальными лучами солнца, но парта, за которую она села, подняв крышку, была в глубокой тени. Вдруг она услышала его голос в холле, выходящем в сад, но ему вторил другой, — тот самый, который прервал аплодисменты. Не успела она скрыться или дать знать, что она здесь, как собеседники показались в дверях и медленно прошли через комнату. Она сразу поняла, что Твинг ускользнул в каморку швейцара в задней части дома, вызвал туда этого человека, поговорил с ним, а потом ждал, пока разойдется публика, чтобы выйти через парадную дверь. В полутьме они, очевидно, не заметили миссис Мартин.

— Но, — огорченным тоном говорил незнакомец, как бы продолжая оправдываться, — если Барстоу знал, кто ты такой и чем ты занимался, и все же считал, что ты можешь взяться за это как следует и вправить мозги здешним парням и ребятишкам, какое тебе, к черту, дело до того, узнают о тебе другие или нет, раз Барстоу за тебя?

— Я ведь тебе объяснил, Дик, — ответил Твинг хмуро.

— Ах, эта учительница!

— Да. Это — святая, это — ангел. Более того — это леди, Дик, до кончиков ногтей, и о жизни она знает не больше, чем видно из кабинета священника. Она доверилась мне сразу, без единого слова, когда попечители пялили глаза и шарахались в сторону. Она никогда не спрашивала меня о моем прошлом, и теперь, когда она узнает, кто я, — она меня возненавидит.

— Но, послушай, Джим, — с волнением сказал незнакомец. — Я скажу, что это ошибка. Я приду сюда и извинюсь перед тобой в ее присутствии. Я скажу, что принял тебя за другого, я...

— Теперь поздно, — уныло отозвался Твинг.

— Что же ты будешь делать?

— Уеду.

Они подошли к выходу. К великому ужасу миссис Мартин, Твинг не последовал, как она ожидала, за незнакомцем, а пожелал ему спокойной ночи и с угрюмым видом снова вошел в класс. Остановившись на мгновение, он бросился на скамью и, закрыв лицо руками, уронил голову на парту, как самый настоящий школьник.

Какие мысли пронеслись в уме миссис Мартин, я не знаю. Мгновение она сидела прямо и неподвижно. Затем тихо встала и легко, как тень угасающего дня, проскользнула туда, где он сидел.

— Миссис Мартин! — воскликнул он, поднимаясь.

— Я слышала все, — тихо произнесла она. — Я ничего не могла поделать. Я была здесь, когда вы вошли. Но я хочу вам сказать, что мне достаточно знать вас таким, каким вы мне казались... каким вы здесь всегда были... твердым и верным долгу, который возложили на вас те, кто знал о вас все.

— Правда? А вам известно, кто я такой?

В течение минуты испуганная миссис Мартин не могла справиться с дрожью, но усилием воли она овладела собой и тихо проговорила:

— О вашем прошлом мне ничего не известно.

— Ничего? — повторил он с безрадостной улыбкой, с трудом переводя дыхание. — И того, что я был... шу... шутом, балаганным фигляром... понимаете, клоуном, развлекал бедняков за двадцать пять центов. Что я «Джонни Уокер», певец и плясун... и все что хотите... и мистер Барстоу выбрал меня только для того, чтобы как следует проучить этих медведей.

Она посмотрела на него робко и задумчиво.

— Значит, вы актер... человек, который изображает то, чего он не чувствует?

— Да.

— И все время, что вы были здесь, вы изображали учителя... играли его роль... ради... ради мистера Барстоу?

— Да.

— Все время?

— Да.

На ее лице снова появился легкий румянец, а голос стал еще тише:

— И когда вы пели мне в тот раз, и когда смотрели на меня... таким взглядом... час или два назад... когда читали стихи... вы... только... играли?

Неизвестно, что ответил мистер Твинг, но, по-видимому, ответ был достаточно полным и исчерпывающим, потому что уже совсем стемнело, когда новый помощник вышел из школы... не в последний раз... ведя под руку ее хозяйку.

Брет Гарт. Счастливец Баркер

Вдали раздалось чириканье птиц. Через открытое окно в хижину проникло утреннее солнце, и его лучи оказались могущественнее холодного горного воздуха, от которого Баркер и во сне зябко поеживался под своими одеялами. Как только показался солнечный свет и на подоконнике зачирикала птичка, его глаза приоткрылись. Как все в мире молодые и здоровые существа, он попытался было заснуть снова, но одновременно с пробуждением он сообразил, что сегодня его очередь готовить завтрак, и с сожалением сполз с койки на пол. Не тратя ни минуты на одевание, он распахнул дверь и вышел из хижины, прекрасно зная, что его сейчас могут созерцать только вершины Сиерры. Он окунул голову и плечи в стоявшую за дверью кадку с холодной водой и стал одеваться то в хижине, то на открытом воздухе. Промежуток времени между надеванием брюк и куртки он использовал для того, чтобы принести охапку дров. Сгребая в кучу тлеющие уголья очага — с некоторой осторожностью, так как однажды он обнаружил там гремучую змею, пригревшуюся в теплой золе, — он взялся за приготовление завтрака.

К этому времени уже окончательно проснулись два его компаньона, Стеси и Деморест, молодые люди примерно его возраста. Друзья не спускали с него глаз, время от времени обмениваясь ироническими замечаниями.

— Ничего, если моя перепелка с гренками окажется недожаренной, — сказал, позевывая, Стеси. — И красное вино можешь не подавать. У меня что-то сегодня утром нет большого аппетита.

— А с меня хватит испанской скумбрии, и на жареных устрицах я не настаиваю, — заявил с большой важностью Деморест. — К тому же последнее французское шампанское, которое мы как-то распили за ужином, было не такое сухое, как мое горло, — оно у меня за ночь совсем пересохло.

Подобные гастрономические мечтания повторялись регулярно. Баркер к ним привык и ничего не ответил. Немного погодя он отвел глаза от огня и сказал:

— У меня нет ни капли соды, поэтому не пеняйте на меня, если коржики выйдут тяжелые. Я вас предупредил, что у нас кончилась сода, когда вы вчера пошли в лавку.

— А я тебе сказал, что у нас нет ни одного цента, — ответил Стеси, исполнявший обязанности казначея. — Денег нет, соды нет. Минус на минус дает плюс. На этом плюсе и спеки коржики, только, смотри, в горячей духовке.

Однако когда они, слегка умывшись, по примеру Баркера, сели к столу, у всех троих обнаружился и отличный аппетит, неразлучный спутник горного воздуха, и прискорбная привередливость, вызванная воспоминаниями о лучших днях. Меню состояло из вяленого мяса, поджаренного на сковородке вперемежку с соленой свининой; к этому отварная картошка и кофе с коржиками. Коржики оказались, однако, удивительно тяжелыми и были немедленно использованы как метательные снаряды. Друзья начали сквозь открытую дверь бомбардировать неудавшимся печеньем пустую бутылку, которая верой и правдой служила им как мишень для стрельбы из револьверов. Еще несколько минут, и задымились трубки, чтобы истребить воспоминание о завтраке, который был не так уж вкусен. Внезапно послышался конский топот, перед хижиной быстро промелькнул всадник, и о стол резко ударился небольшой сверток, который он бросил с ходу. Таким способом сюда каждое утро доставлялась местная газета.

— Здорово он наловчился попадать, — одобрительно заметил Деморест, поглядывая на свою опрокинутую кружку из-под кофе.

Он взял газету, туго скатанную в небольшой цилиндр, напоминающий пыж, и принялся разглаживать ее. Нелегкое это было дело — газету, очевидно, скатывали в трубку, когда она еще была влажной из машины. В конце концов он аккуратно расправил ее и углубился в чтение.

— Ну, есть что-нибудь новенькое? — спросил Стеси.

— Ничего. Да в этой газетке никогда ничего, не бывает, — презрительно отозвался Деморест. — Нам давно пора отказаться от подписки.

— То есть издателю пора прекратить ее присылать. Мы же за нее не платим, — мягко возразил Баркер.

— Вот мы с ним и в расчете, милый мой. Раз нет новостей, не за что и платить. А это еще что такое? — воскликнул Деморест. Что-то в газете, видимо, приковало его внимание, и он, как это свойственно большинству человеческого рода, умолк и принялся читать интересную заметку про себя, а окончив, с размаху ударил по столу кулаком вместе с газетой. — Нет, что вы на это скажете! Они разглагольствуют о счастье! Разве это не возмутительно! Вот мы, не дураки, не лежебоки, копаемся в этих горах, как жалкие негры, и должны быть рады, если к концу дня заработали себе на бобовый кофе с никудышным печеньем, так ведь? А теперь послушайте, что сваливается прямо с неба какому-нибудь желторотому лентяю, который за всю свою жизнь и пальцем не пошевельнул! Мы, настоящие труженики, люди простые, без фокусов, мы-то как раз заслуживаем такого счастья, да еще раза в два побольше, мы прямо-таки рождены для него, а нас обгоняет какой-то олух, канцелярская крыса, писака, который только и умеет, что просиживать свой конторский стул, ухватившись за клочок разлинованной бумаги.

— А что там стряслось? — небрежно спросил Стеси.

Он давно привык к чудачествам в характере приятеля.

— Так вот, слушайте, — начал Деморест. — «Еще один небывалый скачок цен на акции прииска «Желтый молот», Первого участка. Вчера, после прорытия новой шахты, цена достигла десяти тысяч долларов за фут. Если припомнить, что эти акции, первоначально выпущенные владельцами по пятидесяти долларов за штуку, каких-нибудь два года тому назад упали до смехотворной цены в пятьдесят центов, легко понять, что держатели акций, сохранившие их до сегодняшнего дня, получат хорошие барыши».

— Что, какой там прииск? — в задумчивости переспросил Баркер, занятый мытьем посуды.

— «Желтый молот», Первый участок, — лаконически ответил Деморест.

— У меня когда-то были акции этого прииска, да и сейчас, кажется, есть, — мечтательно проговорил Баркер.

— Разумеется, — живо подхватил Деморест, — в заметке как раз говорится о тебе. «Нам стало известно, — продолжал он, как бы читая вслух, — что одним из этих любимцев фортуны является наш выдающийся земляк Джордж Баркер, известный также под кличками «Первый сзади» и «Недотепа».

— Ничего подобного! — воскликнул Баркер, порозовев от смущения и удовольствия. — Там этого вовсе нет. Откуда газета могла бы это узнать?

Стеси расхохотался, но Деморест хладнокровно продолжал:

— Подождите, еще не все. Слушайте! «Мы подчеркиваем, что Баркер был счастливым держателем акций, но впоследствии, продав свои, как ему казалось, ненужные бумаги нашему всем известному аптекарю Джонсу по удешевленной цене для изготовления мозольного пластыря, он лишил себя возможности реализовать это богатство».

— Смейтесь сколько хотите, ребята, — с простодушной серьезностью сказал Баркер, — но я убежден, что они у меня сохранились. Подождите минутку, сейчас посмотрим! — Он встал и принялся вытаскивать из-под своей койки довольно потертый чемодан. — Видите ли, — продолжал он, — мне их дал когда-то один славный старичок за то...

— За то, что ты спас ему жизнь, помешав сесть на стоктонский пароход, который впоследствии взлетел на воздух, — договорил за него Деморест. — Все понятно! Его голова была покрыта сединами, и рука у него заметно дрожала, когда он вложил в твою руку эти акции и промолвил — ты никогда в жизни не забудешь этих слов: «Возьмите их, молодой человек, и...»

— За то, что я одолжил ему две тысячи долларов, вот за что, — продолжал Баркер, вытаскивая чемодан и не обращая внимания на Демореста.

— Две тысячи долларов, — повторил Стеси. — Когда же они у тебя были, эти две тысячи долларов?

— Когда я уезжал из Сакраменто, три года назад, — ответил Баркер, развязывая ремни чемодана.

— И сколько времени они у тебя были? — недоверчиво осведомился Деморест.

— По меньшей мере два дня, насколько я помню, — спокойно ответил Баркер. — А потом я встретил этого человека. Он был в безвыходном положении — я дал ему все, что у меня было, и взял взамен эти бумаги. А вскоре он умер.

— Ну конечно, — суровым тоном заключил Деморест. — Они всегда умирают. Такой поступок — самый верный способ отправить человека на тот свет.

Все же оба они с почти отеческой снисходительностью поглядывали на Баркера, который продолжал рыться в белье и платье, сложенных кое-как, вперемежку с бумагами.

— Если они тебе не попадаются, тащи сюда свою государственную ренту, — предложил Стеси.

Но через секунду разрумянившийся и сияющий Баркер вскочил и подбежал к ним с пачкой бумаг в руках. Деморест схватил пачку, развернул, разложил бумаги на столе, поспешно проверил дату, подписи и передаточные надписи, снова торопливо скользнул взглядом по газетной заметке, бросил дикий взгляд сначала на Стеси, потом на Баркера и широко раскрыл рот.

— Клянусь жизнью, тут все в порядке!

— Это истинная правда, черт побери! — подтвердил Стеси.

— Двадцать акций, — продолжал Деморест, с трудом переводя дыхание, — пусть по одному только футу, все равно, это десять тысяч долларов каждая. Все вместе двести тысяч долларов! Клянусь гробом господним!

— Скажите мне, о прекрасный рыцарь, — сверкая глазами, воскликнул Стеси, — не осталось ли еще в вашей шкатулке редких драгоценностей, рубинов, флорентийских шелков или колец из чистого золота? Не проглядели ли вы там случайно одну-две жемчужины?

— Нет, это все, — простодушно ответил Баркер.

— Нет, вы только послушайте! Миллионер Ротшильд говорит, что это все. Владетельный князь заявляет, что у него нет ни одного цента, кроме двухсот тысяч долларов.

— И что же мне теперь делать, ребята? — спросил Баркер, робко поглядывая то на одного, то на другого.

Потом, в течение всего этого дня и еще много лет спустя, он с восторгом вспоминал, что в этот незабываемый момент он увидел на их лицах только бескорыстную радость и дружеские чувства.

— Что делать? — воскликнул Деморест. — Стать вверх ногами! Визжать! Нет! Погоди! Следуйте за мной! — и он схватил Стеси и Баркера за руки и выбежал с ними вон из хижины. Здесь они, в полном молчании, проплясали вокруг молодого каштана бешеный танец диких и вернулись к себе разгоряченные, но уже утихомирившиеся.

— Теперь, конечно, — заговорил Баркер, отирая лоб, — мы сможем за эти акции получить деньги, и тогда мы купим у старого Картера соседний участок, тот, помните, где нам почудились какие-то признаки золота.

— Мы ничего подобного не сделаем, — решительно объявил Деморест. — Мы тут ни при чем. Эти деньги лично твои, старина, от первого до последнего цента. Знаешь, как собственность, которую нажил один из супругов до брака. И черт нас побери, если мы позволим тебе вложить самую мелкую монетку в эту богом забытую дыру. Не будет этого!

— Но ведь мы компаньоны, — шумно дыша, возразил Баркер.

— При чем тут твои акции! Что мы можем для вас сделать, сэр денежный мешок? Хоть и не пристало мозолистым рудокопам водиться с богачом, мы не откажемся когда-нибудь отобедать с вами в хорошем ресторанчике в Сакраменто, отведать какого-нибудь замечательного паштета и опрокинуть стаканчик мальвазии. Это мы сделаем, когда все будет в порядке, в честь возрождения вашего былого величия. Но принять что-нибудь большее нам было бы не к лицу.

— Ну, а что вы теперь без меня будете делать? — спросил Баркер с полуистерической, полуиспуганной улыбкой.

— Мы еще не проверили наши чемоданы, — с непоколебимой серьезностью ответил Деморест, — а в моем саквояже есть тайник, двойное дно, секрет которого известен только моему верному слуге. С тех пор как я покинул дом моих предков в Фаджинии, я не прикасался к этому тайнику, а там тоже могут оказаться ценные бумаги и акции.

— Я вот тоже на днях нащупал в кармане своего фрака какие-то странные кругляшки. Но, может быть, это только покерные фишки... — задумчиво сказал Стеси.

Баркеру стало как-то не по себе. Его юношеские щеки снова зарделись румянцем, и он отвел взгляд. Привязанность и какое-то нежное сострадание, светившиеся в глазах его друзей, увеличивали его неловкость.

— Мне кажется, — произнес он, наконец, чуть не с отчаянием, — что следовало бы отправиться в Бумвилль, чтобы все разузнать.

— Прямо в банк, дружище, прямо в банк, — крикнул Деморест. — Помни мой совет и никуда больше не суйся. Смотри — никому ни слова о твоем счастье. И не поддавайся соблазну, не вздумай сразу продать эти акции. Еще неизвестно, на сколько они могут подскочить.

— Я думал, — пробормотал Баркер, — может быть, вы, ребята, захотите пойти со мной.

— Для нас слишком уж большая роскошь прогулять целый рабочий день, и без того работать мы сегодня будем только вдвоем, — возразил Деморест чуть дрогнувшим голосом и слегка покраснев. — И нам не пристало, старина, слоняться по пятам за тобой и за твоим счастьем. Все прекрасно знают, что мы бедняки, и рано или поздно станет известно, что ты был богат еще до того, как вошел с нами в компанию.

— Чепуха! — в негодовании воскликнул Баркер.

— Святая правда, мой мальчик, — кратко подтвердил Деморест.

— Самая непреложная истина, старина! — подхватил Стеси.

Баркер угловатым движением взял шляпу и пошел к двери. У порога он в нерешительности остановился, и казалось, что эта нерешительность сообщается его товарищам. Наступила минута неловкого молчания. Затем Деморест порывисто схватил его за плечи и насильно, хоть и ласково, подвел к двери.

— Перестань валять дурака, Баркер, мальчуган ты мой. Будь же мужчиной, действуй, иди, вцепись в это богатство крючьями и держись намертво. И можешь быть уверен, что нас, — он запнулся, но только на секунду, точно собирался сопровождать эти слова смехом, а смех не получился, — нас ты наверняка застанешь здесь, когда вернешься.

Баркер был задет за живое, но не выдал своих чувств. Он нахлобучил шляпу и поспешно пустился в путь. Приятели молча смотрели ему вслед, пока он не скрылся в кустах. После этого они заговорили.

— Как все это похоже на него, правда? — сказал Деморест.

— В этом весь Баркер, с начала до конца, — подтвердил Стеси.

— Подумать только, что все эти годы у него валялись такие ценные бумаги, а он, простая душа, о них и не подумал.

— А ведь он хотел вложить вместе с нами деньги в эту окаянную гору!

— И он, клянусь, так бы и поступил! И никогда бы об этом не пожалел. Вот какой он, Баркер.

— Хороший парень!

— Славный товарищ!

— Может быть, одному из нас надо было пойти с ним? Он может вытряхнуть все свои деньги первому, кто подставит карман, — сказал Стеси.

— Тем более нам нельзя вмешиваться. И пусть все видят, что мы не интересуемся этими деньгами, — воскликнул с горячностью Деморест. — И без того найдется достаточно мошенников и дураков, которые постараются воспользоваться его простодушием и убедить его, что нами руководит какая-то тайная корысть. Нет, ни за что! Пускай поступает с деньгами как ему вздумается, как ему подскажет его нутро. По-моему, лучше пускай он вернется к нам самим собой, хоть даже совсем без денег, с пустыми руками, чем изменит своей натуре и станет как все.

Все это было сказано тоном настолько далеким от обычного легкомыслия Демореста, что Стеси не ответил.

Помолчав, он сказал:

— Что ж, нам будет здорово не хватать его в этом ущелье, правда?

Деморест не отвечал. Рассеянно протянув руку, он сорвал ветку с молодого деревца и принялся обрывать с нее листья один за другим. Когда их уже не осталось ни одного, он взмахнул рукой, резко стегнул себя веткой по сапогу, проворчал: «Довольно, пора за работу», — и большими шагами направился к прииску.

А в это время Баркер, по пути в Бумвилль, держал себя тоже несколько странно. Вначале, пока он не потерял хижины из виду, лицо его сохраняло озабоченное выражение. Но его простодушная натура не была склонна к сложным переживаниям. Если бы он не увидел выражения искренней привязанности в глазах своих товарищей, он мог бы вообразить, что они завидуют его счастью. Но почему же они отказывались считать эти деньги общими? Почему они решили, что их товарищество должно развалиться? Почему отказались пойти с ним? Почему эти деньги, о которых он так мало думал и которыми так мало дорожил, изменили отношение его друзей? Его-то деньги во всяком случае не изменили, он оставался тем, чем был. Ему вспомнилось, как часто они в шутку обсуждали, что будет, если он вдруг найдет на своем участке богатую золотом руду. Вспомнилось, как они строили планы о том, что они сообща будут делать с деньгами. А теперь, когда «счастье» свалилось на одного из них, они стали друг другу чужими! Поди тут разберись. Ему было обидно, больно, но, как ни странно, он ощущал в себе совершенно новую возможность обижать и ранить в отместку. Теперь он разбогател и покажет им воочию, что может прекрасно обойтись и без них. Теперь ему ничто больше не помешает думать только о себе и о Китти!

В интересах истины надо установить, что при всем простодушии молодого человека, проявившего и бескорыстие и великодушие по отношению к своим компаньонам, первой его мыслью при известии о неожиданном богатстве была мысль об одной девушке. Ее звали Китти Картер. Она была дочерью хозяина гостиницы в Бумвилле, и ее отцу принадлежал тот соседний участок, который компаньоны страстно жаждали приобрести. Если одновременно с представлением о богатстве в его сознании мелькнуло хорошенькое девичье лицо, это еще не означало черствости по отношению к партнерам по прииску, которым он от души хотел помочь. Но сейчас, в полуобиженном, полумстительном настроении, ему вспомнилось, что они часто поддразнивали его разговорами о Китти и потому были в дальнейшем не вправе рассчитывать на его доверие. А сейчас достоинство требовало, чтобы он безотлагательно повидался с Китти.

Особых затруднений на пути к этому не было: вследствие простоты нравов Бумвилля и некоторой скупости ее отца Китти иногда прислуживала за столиками. В нее всегда была горячо влюблена половина мужского населения города, а для второй половины эта любовь была уже делом прошлого, и рухнувшие надежды превращали пострадавших в молчаливых скептиков. Тут удивляться, впрочем, нечего: Китти была одной из тех на редкость красивых девушек, порою встречающихся в юго-западных штатах, красота и утонченность которых вселяют сомнения — безусловно, совершенно неосновательные — в проницательности одного из родителей и в нравственности второго. Как бы то ни было, факт оставался фактом: стройная, изящная и скромная девушка, скользившая между обеденными столиками в бумвилльской гостинице, казалась какой-то прекрасной незнакомкой, а не дочерью своего приземистого, вульгарного отца и увядшей, невзрачной матери. Трое компаньонов, благодаря полученному в колледже образованию и хорошим манерам, пользовались некоторым вниманием со стороны Китти. И по какой-то сокровенной причине, тем более веской, что она никому не бросалась в глаза, особая благосклонность оказывалась Баркеру.

Он прибавил шагу, увидев в лощине перед собой флагшток бумвилльской гостиницы, и заколебался — не лучше ли сперва зайти в банк, внести акции и получить под них небольшую ссуду на новый галстук или крахмальную сорочку в честь визита к мисс Китти. Но вспомнив, что он обещал Деморесту сохранить акции в неприкосновенности, он отказался от этого намерения, может быть еще и потому, что намеченный откровенный разговор с Китти уже составлял некоторое нарушение предписания его приятеля сохранять все дело в тайне, и совесть его была уже достаточно отягощена этим вероломством.

Когда он подошел к гостинице, им овладело небывалое - волнение. В ресторане царило затишье между отливом утренних посетителей и волной приготовлений ко второму завтраку. Не мог же он в самом деле беседовать с Китти в унылой обстановке перевернутых стульев и оголенных бревенчатых столиков. Притом она, наверное, была поглощена своими домашними обязанностями. Однако мисс Китти уже успела увидеть в окно своей комнаты, как он переходит улицу, и потому зашла без особой надобности в ресторан, делая вид, что хочет начать уборку. Он шел, не смея надеяться, что увидит ее, и когда она предстала перед ним в нежном и воздушном платье, вся в розах и розовых бутонах, сердце у него дрогнуло.

Но из-за неуверенности в себе, свойственной каждому застенчивому человеку, из-за того, что его решимость еще не превратилась в решение, он ответил на ее лучезарную улыбку самым обыкновенным вопросом о том, где ее отец. Мисс Китти прикусила свою прелестную губку, слегка улыбнулась и с подчеркнуто официальным видом повела его в контору. Открыв дверь, и не поднимая глаз ни на отца, ни на посетителя, она пролепетала, лукаво подчеркивая официальность своего тона:

— Мистер Баркер к вам по делу, — и плавно удалилась.

Этот незначительный инцидент ускорил наступление кризиса. У Баркера немедленно созрело решение сейчас же приобрести смежный участок для своих товарищей, а для этого надо было поделиться с Картером всеми подробностями последних счастливых обстоятельств. В доказательство своей искренности и платежеспособности он напрямик рассказал все. Картер был опытный делец. Он сразу оценил искренность Баркера и его всем известное простодушие, не говоря уже о предъявленных ему акциях. Первоначальная цена за этот участок была определена в двести долларов, но вот явился богатый покупатель, притом настроенный как-то сентиментально; наверно, он согласится заплатить дороже. Несколько мгновений он раздумывал, любезно, но снисходительно улыбаясь. Затем он учтиво произнес:

— Да, такова была цена при нашем последнем свидании, мистер Баркер, но вы сами видите, что все цены растут.

Бывает, что самая низменная двуличность обезоруживается полным простодушием противника. Баркер был далек от подозрений. Он вдруг испугался — не цены участка, а возможности, что его компаньоны наотрез откажутся принять у него этот дар, и не стал спорить.

— В таком случае, — торопливо проговорил он, — я лучше посоветуюсь сначала с моими компаньонами. По правде говоря, — добавил он со своей щепетильной правдивостью, — я не очень уверен, что они согласятся принять от меня этот участок, так что лучше подождать.

Картер опешил — нет, это никуда не годится. Он быстро перестроился и воскликнул с вкрадчивой улыбкой:

— Вы не дали мне кончить, мистер Баркер, я хотел сказать, что я деловой человек, но, черт побери, мы ведь приятели! Если вы считали, что я дал слово продать за двести, что ж, я от своего слова не отступлюсь. Ни слова больше — участок ваш, и я сразу же оформлю документ на право собственности.

— Как же так? — растерялся Баркер. — Я ведь еще не получил денег, и...

— Деньги! — безразличным тоном повторил Картер. — Но мы ведь приятели! Дадите мне расписку сроком на тридцать дней. Меня это вполне устроит. И мы сейчас же все это дело с вами обтяпаем, — нет ничего лучше, чем кончить сделку за один присест.

Не успел нерешительный и озадаченный посетитель выразить свой протест, как Картер уже заполнил все графы обязательства и сам подписал купчую на продажу недвижимости, оставив место только для подписи Баркер а.

— Наверно, мистер Баркер, вам хочется этим маленьким подарком сделать сюрприз вашим приятелям. — Тут последовала улыбка. — Так вот, мой рассыльный через пять минут отправится в сторону Гельча и проедет мимо вашей хижины. Он может сбросить им этот документ, удостоверяющий, что дело уже слажено, хотят они или не хотят, вот! В таких делах надо действовать напролом. А вам торопиться нечего! Мы уже давно хотели, чтобы вы зашли к нам посидеть просто так, по-дружески, а то вы захаживали к нам только в ресторан — пообедать. Так что оставайтесь закусить с нами, а пока моя старуха занята, Китти вас позабавит и поиграет для вас на своем новом пианино.

Неожиданность приглашения и открывающиеся за ним перспективы привели Баркера одновременно в восхищение и в недоумение. Он машинально подписал платежное обязательство и так же машинально написал имя Демореста на конверте, в который была вложена купчая. Картер передал конверт рассыльному. После этого Баркер последовал за хозяином через вестибюль в комнату, известную под названием «гостиной мисс Китти». Он часто слышал об этой комнате как о святилище, недоступном для простых смертных. Каковы бы ни были обязанности девушки по отношению к постояльцам и посетителям гостиницы, само собой подразумевалось, что у этого священного порога она их с себя слагает и превращается в барышню, в «мисс Картер». Именно здесь принимали таких почетных посетителей, как местный судья или супруга директора банка. Ясно, что допуск Баркера в гостиную был для него небывалой честью.

Он робко обвел глазами комнату, которая множеством очаровательных подробностей напоминала о том, что это комната, молодой девушки. Вот пианино, доставленное с подножия горы по частям на мулах. Вот головка Минервы — карандашный набросок, сделанный прелестной хозяйкой комнаты еще в двенадцатилетнем возрасте. Вот ее собственный портрет в профиль работы какого-то странствующего художника, вот разные фарфоровые безделушки и множество цветов, среди них увядший, но все еще ароматный лесной кустик, преподнесенный Барке-ром две недели назад. Сейчас, когда он входил в комнату, мисс Китти из скромности набросила на этот кустик свой белый платочек. При виде этого движения на Баркера нахлынула целая волна надежд, но сейчас же отхлынула и пропала, не выдержав игриво-развязного тона мистера Картера.

— Китти, садись и сыграй мистеру Баркеру одну-две песенки, чтобы развлечь его до завтрака. Покажи, какая ты мастерица по этой части! Но торопись, пока не поздно, этот молодой человек теперь разбогател и скоро будет, как турецкий паша, гулять по Сан-Франциско в крахмальной сорочке и в настоящем цилиндре. Тогда — прощай, Бумвилль! Ну, а теперь вы, молодежь, извините меня, я поплетусь в контору, чтобы записать нашу купчую в реестр. Аккуратность прежде всего, мистер Баркер. Пока.

Сердце у Баркера замерло. Картер опередил его. Как теперь начать задушевный разговор, когда его приход был только что так грубо истолкован? Что она могла о нем подумать? Он стоял перед ней пристыженный и растерянный.

Однако мисс Китти как будто вовсе не видела его замешательства. Все ее внимание устремилось на «жуткий» беспорядок в ее комнате. От этого у нее выступили розовые пятна на щеках, она переходила от одной безделушки к другой, поднимая их и ставя обратно на то же место. Она выразила ему свое восхищение по поводу последних событий. Поверьте, она не может припомнить, чтобы что-нибудь когда-нибудь ее так сильно обрадовало. И как неожиданно всегда случаются такие вещи! Жизнь изменчива точь-в-точь как погода, не правда ли? Вот вчера вечером было совсем прохладно, а сейчас — какая духота! И какая страшная пыль! Заметил ли мистер Баркер, какая волна зноя несется со стороны Гельча? Или, может быть, он теперь, когда разбогател (при этом она задорно улыбнулась), стал очень важный и пешком больше не ходит? Но как это мило с его стороны, что он первым делом пришел сюда и рассказал обо всем ее отцу.

— По-настоящему я хотел рассказать только вам, мисс Картер, — с запинкой проговорил Баркер. — Видите ли... — на этом он остановился.

Но мисс Китти все прекрасно видела. Хотел он говорить лично с ней, а встретив ее, сразу спросил об отце! Впрочем, это не имело никакого значения, потому что отец все равно рассказал бы ей обо всем. Она только очень благодарна отцу за то, что он пригласил его к завтраку.

Иначе она могла бы совсем не увидеть его до отъезда из Бумвилля.

Тут уже Баркер не вытерпел. С такой же безрассудной прямолинейной искренностью, как в разговоре с ее отцом, он теперь открыл ей все тайники своего сердца. Как он безнадежно полюбил ее с первого их разговора на благотворительном пикнике! Помнит ли она все подробности этой встречи? Как, сидя в церкви, он молился только на нее! Как ангельски звучал ее голос в церковном хоре! Как бедность и неуверенность в завтрашнем дне удерживали его от частых встреч с ней: что, если бы вдруг открылась его страстная любовь! Как в ту же минуту, когда он узнал, что у него твердая почва под ногами и что его любовь не сделает ее посмешищем в глазах общества, он прибежал, чтобы во всем, во всем ей открыться! Он не смеет надеяться на ее благосклонность, но она не рассердится и выслушает его, не правда ли?

Да, нельзя было ни уйти, ни спрятаться от его детски непосредственного горячего признания. Напрасно Китти то улыбалась, то хмурилась, то искоса поглядывала на свои горящие щечки в зеркало, то подходила к окну и выглядывала на улицу. Его любовь заполняла всю комнату, и, несмотря на его робость, девушке казалось, что эта любовь окутывает, обнимает ее. Однако в конце концов она собралась с духом и обратила к нему свое побледневшее и серьезное лицо, составлявшее разительный контраст с его лицом, разгоряченным и сияющим.

— Садитесь, — тихо сказала она.

Он повиновался в тревожном ожидании. Она открыла пианино, села перед ним на стул, поставила на пюпитр несколько разрозненных листков нот и слегка пробежала пальцами по клавишам. Создав себе таким образом надежный тыл, она положила руки на колени и впервые посмотрела ему прямо в глаза.

— Теперь послушайте, что я вам скажу, и, пожалуйста, только не перебивайте! Не надо ближе, вы прекрасно услышите все и оттуда. Вот так, хорошо!

Баркер послушно остановился со своим стулом на некотором расстоянии от нее и сел.

— Так вот, — продолжала мисс Китти, отводя от него глаза и устремив пристальный взгляд прямо перед собой, — я верю всему, что вы говорите. Может быть, мне не следовало бы верить, не следовало бы признаваться в этом, но я верю. Вот. Но именно потому, что я вам верю, я считаю все это ужасной ошибкой. Если все было так, как вы говорите, то по тем же причинам, по которым вы молчали до сих пор, вы обязаны были молчать и теперь. Ведь все это время ни один человек, кроме вас, не знал о ваших чувствах. Для всех окружающих вы и ваши компаньоны все это время были единственные образованные люди из лучшего общества. Жилось вам неважно. Вы искали золото в каком-то жалком прииске на Гельче н изредка заходили пообедать в гостиницу. А я для всех была только дочь богатого хозяина гостиницы, — иногда я вам подавала обед, — вот и все. Но тогда мы были приблизительно равны, нельзя было сказать, что один много выше другого. А теперь, когда вы внезапно разбогатели и вознеслись на недосягаемую высоту, вы являетесь сюда, чтобы подчеркнуть своим признанием, какая пропасть образовалась между нами.

— Вы прекрасно знаете, что мне это и в голову не приходило, мисс Китти, — в волнении воскликнул Баркер, но его протест был заглушён быстрым потоком звуков, извлеченных из пианино пальчиками девушки. Он поник и опустился обратно на стул.

— Конечно, вы этого не хотели, — сказала она со странной усмешкой, — но никто не поймет это иначе, а вы не можете обойти весь Бумвилль и каждому повторить трогательное признание, которое вы мне сейчас сделали. Решительно все скажут, что я приняла ваше предложение из-за ваших денег, все скажут, что всю эту штуку подстроил мой отец, что я вас совершенно недостойна. И, может быть, они будут правы. Не вскакивайте, садитесь, а то я снова начну играть.

— Вот сейчас, — продолжала она, стараясь не смотреть на него, — вам очень приятно вспоминать, что вы влюбились в меня в первый же раз, когда я подала вам кушать в ресторане, но если бы я стала вашей женой, вы бы именно это постарались забыть. А я нет! Мне всегда было бы приятно вспоминать, как вы приходили сюда обедать, а когда у вас не было денег, приходили просто взглянуть на меня; и как мы оба искали предлога, чтобы обменяться несколькими словами, когда я мыла посуду или подавала на стол. Вы не знаете, как много значат такие вещи для женщины, которая... — Она на секунду задумалась, потом отрывисто заключила: — Это все пустяки, такие воспоминания вас не могут интересовать. Значит, — она встала, грустно улыбнулась и крепко стиснула руки за спиной, — самое лучшее сразу же попробовать забыть все это. Будьте разумны и последуйте моему совету. Поезжайте в Сан-Франциско. Там вы встретите другую девушку и при других обстоятельствах, о которых не надо будет потом жалеть. Вы молоды, и ваше богатство, — ее прерывающийся голос как-то не вязался с мелькнувшей на губах лукавой усмешкой, — а главное, ваше доброе и бесхитростное сердце принесут вам любовь. Если это будет любовь девушки вашего круга, все будут уважать ее чувство как совершенно бескорыстное, а про мое чувство все бы думали, что оно куплено на ваши деньги.

— Мне кажется, вы правы, — тихо сказал он.

Она быстро взглянула на него, и брови у нее вытянулись в ниточку. Он встал, лицо его побледнело, голубые глаза расширились.

— Мне кажется, вы правы, — повторил он, — потому что вы говорите то же самое, что сказали утром мои товарищи, когда я предложил разделить с ними мое богатство. Видит бог, я предлагал это так же искренно, как сейчас предложил поделить с вами мое сердце. Наверное, вы все правы: на деньгах, которые мне достались, тяготеет проклятие чванства или себялюбия. Я пока ими не заразился, и моей вины тут нет.

Она слегка пожала плечами и с досадой отвернулась к окну. Когда она оглянулась, его уже не было. Комната была пуста. Комната, которая только что, казалось, дышала его юношеской страстью, теперь, лишившись его, опустела. Девушка прикусила губу и бросилась к окну. На улице мелькнула его соломенная шляпа на каштановых волосах. В отместку она сорвала свой платочек с увядшего кустика и швырнула нежно хранимую реликвию в камин. И, вероятно потому, что платочек оказался у нее в руке, она прижала его к глазам и, прильнув к стулу, на котором только что сидел он, закрыла руками лицо.

Простодушные характеры, приходя в столкновение с тайниками чужой души, имеют жестокость не проявлять снисходительности к поступкам, которых не понимают. Баркеру казалось, что в обоих случаях его искренность натолкнулась на совершенно одинаковый отпор. Ясно, что именно его внезапное богатство так безнадежно изменило его отношения с людьми. Его любовь к Китти от этого нисколько не уменьшилась, он даже не считал, что она была к нему несправедлива. Просто они — и компаньоны, и возлюбленная — умнее его. У этого богатства, очевидно, есть какая-то сокровенная особенность, которую он поймет, когда вступит во владение им. Кто знает, может быть он тогда даже устыдится своей щедрости, — пусть не совсем так, как подумали они, но все же он бесспорно пытался навязать им то, что им не принадлежало.

Надо было немедленно вступить во владение своим имуществом и взять на себя все заботы и всю ответственность, сопряженную с ним. Его щеки снова вспыхнули при воспоминании о том, как он пытался соблазнить им неискушенную девушку, и снова ему стало больно от того, что в глазах Китти не было и тени нежности, которая значительно смягчила отказ его товарищей. Он решил сейчас же, без всякого промедления, продать роковые бумаги и направился прямо в банк.

Директор банка, человек проницательный, но добродушный, встретил его почтительно и ласково. Баркера он знал как человека щепетильного и порядочного, знал и остальных членов бедного, но благородного товарищества на Гельче. Он внимательно и молча выслушал короткий и не особенно гладкий рассказ Баркера и только тогда сказал:

— Вы, конечно, имели в виду Второй участок и по ошибке сказали «Первый».

— Ничего подобного, — возразил Баркер. — Я именно имел в виду Первый участок, о котором писали в бумвилльской газете.

— Ах, да, я видел эту заметку. Так ведь это опечатка. Акции Первого участка были погашены еще два года назад. Но вы несомненно имели в виду Второй. Вы, конечно, следили за котировкой и знаете, какие у вас акции. Идите домой, взгляните на свои акции, и вы увидите, что я прав.

— У меня они с собой, — ответил Баркер и, слегка покраснев, сунул руку в карман. — Я совершенно уверен, что у меня акции Первого участка.

Он вынул бумаги и разложил их на конторке перед директором.

На всех акциях было четко написано: «Первый участок». Лицо директора омрачилось, и он вопросительно посмотрел на Баркера.

— Может быть, это чья-нибудь проделка? — сурово спросил он. — Может быть, это ваши компаньоны снарядили вас сюда с этим хламом?

— Нет, нет! — торопливо запротестовал Баркер. — Никто не виноват. Это моя ошибка. Теперь я все понимаю. Я поверил газете.

— И вы хотите сказать, что никогда не следили за котировкой ваших акций, никогда ими не интересовались?

— Конечно, нет!— воскликнул Баркер. — Я и не вспоминал о них, пока не увидел газету. Значит, они ничего не стоят?

И ошеломленному директору показалось, что на юношеском лице посетителя показалась улыбка.

— Боюсь, что ваши акции не стоят той бумаги, на которой они напечатаны, — сочувственно вымолвил директор.

Улыбка на лице Баркера превратилась в смех, к которому в недоумении присоединился его собеседник.

— Благодарю вас, — неожиданно произнес Баркер и стремглав выбежал из кабинета.

— Ничего подобного в жизни не видел, — пожал плечами директор, глядя ему вслед. — Да этот чудак даже обрадовался!

Он действительно обрадовался. Гнет богатства свалился у него с плеч. Ужасный кошмар, который давил на его сознание и оттолкнул от него друзей, исчез! И не путем безрассудного мотовства он избавился от этих денег. Они не успели испортить ничью жизнь, они никого не изменили в его глазах. Они исчезли, и он снова стал свободным и счастливым. Он сейчас же вернется к своим товарищам. Они, конечно, посмеются над ним, но у них больше не будет оснований смотреть на него печальными, соболезнующими глазами. Может быть, даже Китти...

Но тут он похолодел. Ведь он совершенно забыл о покупке участка. Забыл о злополучном долговом обязательстве, которое выдал ее отцу в безрассудном расчете на богатство. Как он ухитрится заплатить по этому обязательству? И самый факт, что он выдал обязательство, — это уже мошенничество, потому что у него в тот момент не было ни денег, ни надежды на деньги, кроме этих никчемных бумажек. Поверит ли кто-нибудь, что все это была только глупая ошибка? Да, его компаньоны, пожалуй, поверят, но — ужасная мысль — он успел вовлечь и их в свое преступление. Вот сейчас, в эту минуту, когда он в раздумье стоит на дороге, они занимают новый участок, за который он не заплатил и не в состоянии заплатить! Под видом великодушного поступка он покрывает их бесчестием. Но все-таки первым долгом надо повидать Картера и во всем ему признаться. Надо вернуться в гостиницу, откуда он убежал, не простившись с ней, и сознаться ее отцу, что он просто обманщик. Об этом даже подумать страшно! Кто знает, может быть, тут действует все то же проклятие этих денег, которое ему никак не стряхнуть. Все равно, идти надо. У него была простая душа, но в ней были решимость и прямота — то, что принято называть «мужеством».

Он дошел до гостиницы и вошел в контору. Но мистер Картер еще не возвращался. Как же быть? Ждать нельзя, дорога каждая минута. Ах, вот что! Есть еще один человек, который знает, что у него действительно были надежды, и которому можно поведать о катастрофе, — это Китти. Большего унижения и быть не может, но ничего не поделаешь! Он взбежал вверх по лестнице и робко постучал в дверь гостиной. Пауза. Затем тихий голос сказал:

— Войдите.

Баркер открыл дверь. Как в тумане он увидел отброшенный в сторону носовой платок, заплаканные глаза, мгновенно прикрывшиеся броней равнодушия, и изящную, чопорно выпрямившуюся фигурку. Но теперь его не могут задеть никакие оскорбления.

— Я не стал бы врываться к вам, — сказал он просто, — я пришел к вашему отцу, но его нет. Я сделал ужасную ошибку, даже хуже — кажется, это называется мошенничеством. Я считал себя богатым, приобрел у вашего отца участок для своих компаньонов и подписал долговое обязательство. Я пришел вернуть ему право собственности, потому что это обязательство никогда не будет оплачено. Я только что был в банке и узнал, что сделал глупейшую ошибку, перепутал название акций и напрасно вообразил себя богачом. Мои акции не стоят и цента, я такой же бедняк, как прежде, и даже беднее, потому что должен вашему отцу деньги, которых, никогда не смогу заплатить!

Он очень удивился, увидев в ее скорбных глазах никогда не виденное им раньше выражение горя и презрения.

— Какая жалкая хитрость! — с горечью бросила она. — Как вам не стыдно, это недостойно вас!

— Великий боже, вы должны мне поверить. Выслушайте меня только! Все началось с опечатки в газете. В заметке было сказано, что поднялись в цене акции Первого участка, а на самом деле поднялись акции Второго. У меня уже несколько лет лежат старые акции Первого, и я вспомнил о них сегодня, когда прочитал эту заметку. Клянусь вам...

Но в клятвах не было надобности. Не могло быть и тени сомнения в правдивости этого голоса, этого лица. Презрительный взгляд мисс Китти сменился недоумевающим, а затем ее глаза внезапно превратились в два сияющих голубых источника неистощимого веселья. Она засмеялась и прислонилась к окну, Смеясь, она села за пианино. Схватила носовой платок и, наполовину спрятав в нем лицо, продолжала смеяться. Заливаясь смехом, упала в кресло, зарыла свою темную головку в подушку, и оттуда вдруг, без всякого перехода, послышалось всхлипывание. А потом все стихло.

Баркер ужасно испугался. Он слыхал, что бывают истерики. Что-то надо было сделать, это ясно. Он робко подошел к ней и осторожно потянул за платочек. Увы! Голубые источники катили свои струйки по ее лицу. Он взял ее холодные руки в свои. Потом стал перед ней на колени и взял ее за талию. Потом притянул ее головку к себе на плечо. Он несколько сомневался в эффективности всех этих мер, как вдруг она подняла на него глаза, где крупные слезы затопили последние остатки веселости, обвила его шею руками и всхлипнула:

— О Джордж! Что за простая душа!

Наступило красноречивое молчание, прерванное угрызениями совести в душе Баркера.

— Простите, дорогая, я должен идти. Мне надо предупредить моих друзей. Может быть, еще не поздно, может быть, они еще не завладели участком вашего отца.

— Да, Джордж, идите, милый, — воскликнула девушка, и глаза у нее снова заблистали, — и скажите, чтобы они немедленно принялись там за работу.

— Что? — растерялся Баркер.

— Немедленно, слышите? Иначе будет поздно! Идите же скорее!

— А ваш отец? Понимаю, дорогая, вам жалко меня, и вы хотите все сами рассказать ему.

— Такой глупости, Джорджи, я ни за что не сделаю. И вам не позволю! Ведь срок уплаты истекает только через месяц. Послушайте! Вы говорили об этом кому-нибудь, кроме отца и меня?

— Только директору банка.

Она выбежала из комнаты и через минуту вернулась, завязывая ленты чудесной шляпки в прелестный бант на пухленькой шейке.

— Я побегу к нему и все улажу, — сказала она.

— Уладите? С директором? — поразился Баркер.

— Ну да, скажу, что ваши нехорошие товарищи подшутили над вами и чтобы он вас не выдавал. Для меня он сделает все, все.

— Но мои товарищи ничего подобного не делали! Они, наоборот...

— Не спорьте, Джордж, — строго сказала мисс Китти. — Почему они отпустили вас одного сюда с этим мусором? Но дело не в этом! Сейчас же идите туда. И скорее, чтобы не встретиться с моим отцом, а то вы сразу ему все выложите, я знаю вас! Я скажу ему, что вы никак не могли остаться завтракать. Ну, идите скорее, чего вы ждете! Как? Это еще что такое!

К чему относилось это восклицание, точно неизвестно, но прошло некоторое время до того, как мисс Китти удалось выпроводить своего возлюбленного через парадную дверь, в то время как она сама выскользнула черным ходом. Очутившись на улице, Баркер больше не медлил. До Гельча было добрых три мили, он еще может поспеть туда к обеденному перерыву, а хотя посланец мистера Картера и опередил его, Деморест и Стеси вряд ли пойдут на новый участок раньше второй половины дня. Баркер, несмотря на предписание своей возлюбленной, твердо решил не присваивать себе того, за что не мог уплатить. Он сохранит участок в неприкосновенности, пока в это дело не будет внесена полная ясность.

Что касается всего остального, он чувствовал себя на седьмом небе. Китти любит его! Их больше не разлучает проклятое богатство. Они оба бедны, и все становится возможным.

Солнце уже начинало расстилать карликовые тени на восток от деревьев и кустов, когда он добрался до Гельча. Здесь им овладело новое беспокойство. Как отнесутся товарищи к известию о его неудаче? Он-то был счастлив, потому что именно благодаря этой неудаче он завоевал Китти. Ну, а они? Ему вдруг показалось, что он купил свое счастье за счет их интересов. Он остановился, снял шляпу и с виноватым чувством взъерошил свои влажные от жары волосы.

Его смущала еще одна мысль. Он вышел на гребень Гельчской возвышенности, откуда вся площадь их старого участка была видна как на ладони. Но партнеров не было нигде. Их не было и на скале в тени четырех сосен, где они любили отдыхать в полдень. С тревогой он стал разглядывать пространство соседнего участка, но и там не было никаких следов их пребывания. Его охватил страх при мысли, что они, расставшись с ним, погрузились в бездну разочарования и уныния и навсегда бросили Гельч. Он плотно нахлобучил шляпу и бегом бросился к хижине.

Он почти уже добежал туда, как вдруг его остановил резкий окрик из кустов: «Кто там?» На тропинку выскочил Деморест, донельзя суровый и встревоженный. Но увидев Баркера, он просиял, закричал: «Это сам Баркер! Ура!» и бросился ему навстречу. Минуту спустя из хижины выбежал Стеси, и, схватив Баркера за руки, они увлекли его за собой в ликующе-бешеном темпе и втолкнули в хижину. Там востроглазый Деморест резко отшатнулся от Баркера и, пристально вглядываясь в его лицо, спросил:

— Говори, старина, что случилось?

— Случилось такое, — еще не отдышавшись, ответил Баркер, — что эти акции лопнули. Это все ошибка — все окаянное вранье в этой газетке. У меня никогда не было ценных акций. То, что у меня есть, это ничего не стоящий хлам. — И он передал им весь разговор с директором банка.

Оба компаньона посмотрели друг на друга и сразу же, к великому недоумению Баркера, залились таким же судорожным смехом, какой незадолго до этого овладел мисс Китти. Они хохотали, схватив друг друга за плечи, хохотали, цепляясь за Баркера, который от них отбивался, хохотали каждый порознь, то прислонившись к деревьям, то разбежавшись по углам хижины. Наконец, в полном изнеможении, со слезами на глазах, они подошли к Баркеру, дружески прижались к нему и сумели произнести только одно:

— Такого второго праведного осла не сыщешь!

— Скажи, каким же образом, — вдруг спохватился Стеси, — тебе удалось купить этот участок?

— В этом-то и весь ужас, друзья мои, — страдальчески вымолвил Баркер. — Я за него не заплатил.

— Но Картер прислал нам твою купчую, — упорствовал Деморест, — иначе мы не пошли бы туда.

— Я выдал ему обязательство уплатить через месяц, — в отчаянии воскликнул Баркер, — а где теперь достать деньги? Вы сейчас сказали, — порывисто прибавил он, заметив, что приятели переглянулись, — что пошли туда. Великий боже! Неужели это значит, что я опоздал и что вы начали там работать?

— Да, вот именно — мы начали там работать, — как бы выдавливая из себя каждое слово, подтвердил Деморест.

— Отрицать невозможно, — так же медленно и протяжно заключил Стеси.

Баркер беспомощно поглядывал то на одного, то на другого.

— Не повести ли нам этого молодого человека на нашу выставку? — обратился Деморест к Стеси.

— Но только если он сохранит хладнокровие и не будет подходить чересчур близко к экспонатам, — ответил Стеси.

Каждый из них взял Баркера за руку, и они повели его в уголок хижины, где на старом бочонке из-под муки стоял жестяной таз для промывки золота, который чаще употреблялся как квашня. Сейчас он был покрыт грязным полотенцем. Когда Деморест ловким движением сдернул полотенце, под ним оказались три внушительных обломка руды с большой примесью золота. Баркер отшатнулся.

— Ну-ка прикинь, сколько тут на вес, — угрюмо сказал Деморест.

Баркер едва смог приподнять таз.

— Тут на четыре тысячи долларов и ни цента меньше, — отчеканивая каждое слово, воскликнул Стеси. — В одной только ложбинке! При втором ударе кирки! Понимаешь! Мы здорово приуныли, когда ты ушел. Совсем скисли, когда получили купчую. С какой стати ты должен тратить свои деньги на нас! Мы решили отказаться и сразу вернуть тебе документ. Но рассыльный исчез! Тогда Деморест решил, что сделанного не воротишь и что, видно, надо попытать счастья на этом участке. Копнули разок-другой в твою честь. И вот что нашли. А там на склоне холма еще много этого добра.

— Но это золото не мое! И не ваше! Оно принадлежит Картеру. У меня не было и нет денег заплатить за участок.

— Но ты выдал обязательство, а срок истекает только через месяц!

Перед Баркером молниеносно возник дорогой образ.

— Да, — сказал он задумчиво и задушевно. — Китти такого же мнения.

— Ах, вот как, и Китти такого мнения, — промолвили без всякой улыбки оба компаньона.

— Да, — пробормотал Баркер, краснея и отворачиваясь. — И раз я не остался там завтракать, я лучше сейчас же что-нибудь приготовлю.

Он взял кофейник и повернулся к очагу, а его товарищи вышли из хижины.

— Как все это похоже на него, правда? — сказал Деморест.

— В этом весь Баркер, с начала до конца, — подтвердил Стеси.

— И как он беспокоится об этом обязательстве!

— А то, что сказала Китти... — подхватил Стеси.

— Послушай! Мне что-то сдается, что Китти сказала не только это!

— Ну, разумеется!

— Вот счастливец!

1

Хребет Последнего Ружья (англ.)

2

Улисс Симпсон Грант (1822-1885) - главнокомандующий северян, впоследствии 18-й президент США (1869-1877).

3

Союз - объединение северных штатов, Теннесси - южный штат.

4

"Арканзасская зубочистка" - большой нож, носимый в ножнах, кинжал.

5

Аппалуза - порода лошадей, выведенная индейцами племени нез-персе; отличается цветными пятнами на крупе и редким волосом на хвосте.

6

.36 - принятое в США обозначение калибра; 0,36 дюйма, то есть 9 миллиметров.

7

соответственно 190,5 см и 82 кг. 0сновные англо-американские единицы, используемые в книге: миля - 1,609 км; дюйм - 25,4 мм; фут - 12 дюймов, 0,3048 м; ярд - 3 фута, 0,9144 м; акр - 0,4047 гектара; фунт - 16 унций, 0,4536 кг.

8

Ветхий Завет. Книга судей 15, 8.

9

после 1830 года многие племена юго-востока, в частности, "пять цивилизованных племен" (чероки, крики, семинолы, чикасо и чокто) были обманом и насилием изгнаны со своих земель и переселены на Запад, на так называемую Индейскую Территорию, или Нэйшнс (ныне - Оклахома).

10

Та-ойа-те-дута (Вороненок) - вождь племени мдевкантон-сиу, объединил несколько племен в попытках отстоять свои земли от нашествия белых; активные бои велись в 1862 г. Убит в 1863 г. белыми охотниками за скальпами.

11

кайюс - первоначально название диких лошадей (мустангов) в Орегоне; позднее - принятое среди северных ковбоев название лошади вообще.

12

город Виксберг был взят армией северян под командованием генерала Гранта 4 июля 1863 года.

13

11 декабря 1620 г. корабль "Мейфлауэр" высадил в районе мыса Код (Массачусетс) колонистов, основавших колонию Новый Плимут; поселенцы, члены одной из пуританских сект, покинувшие Англию из-за религиозных преследований, именовали себя "пилигримы Нового Ханаана".

14

Капитан Джон Смит - один из основателей первой английской колонии в Америке - Виргинии (1607), первый летописец страны, составивший её подробную карту.

15

У. Блэкстон - знаменитый английский юрист XVII в., автор труда "Комментарии к английским законам"; считается основателем современной правовой науки в Великобритании.

16

имеется в виду город Лас-Вегас в Нью-Мексико, а не знаменитый курорт в Неваде.

17

внешние признаки ганфайтера; кобуру подвязывают внизу ремешком к бедру, чтобы револьвер не болтался и всегда оставался в нужном положении.

18

Ветхий Завет. Книга притчей Соломоновых 15, 1.

19

действие романа происходит в 1874 - 1875 годах, Гражданская война закончилась в 1865 году.

20

9 апреля 1865 г. 28-тысячная армия южан под командованием генерала Роберта Ли сдалась Гранту в г. Аппоматокс; это фактически означало конец Гражданской войны.

21

объединения жителей, осуществлявшие самосуд там, где не было шерифов и маршалов.

22

Техасские Рейнджеры - вооруженное формирование, выполнявшее функции пограничной охраны, полицейских сил и следственных органов в Техасе.

23

погонип - морозный туман зимой в Неваде, которому индейцы приписывают все болезни, особенно пневмонию. На языке индейцев племени шошонов - "белая смерть".

24

по Фаренгейту; соответственно - 23 и - 45 по Цельсию.

25

"холодная мука" - мука из поджаренного кукурузного зерна с добавкой сахара и корицы; перед употреблением её разбалтывают в воде и варят или пьют без варки.

26

фриз и капитель — архитектурные детали; фриз — изображение или орнамент в виде горизонтальной полосы наверху стены здания; капитель — венчающая часть колонны или столба

27

с самого начала (лат.)

28

по должности (лат.)

Content

Хребет последнего ружья (сборник)

Боб Стил Хребет Последнего Ружья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ламур Луис Золото Телла Сакетта

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Клифтон Адамс Красные рельсы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Брет Гарт. Как Санта Клаус пришел в Симпсон-бар

Брет Гарт. Почтмейстерша из Лорел-Рэна

Глава I

Глава II

Брет Гарт. Как я попал на прииски

Брет Гарт. Счастье Ревущего Стана

Брет Гарт. Дурак из Пятиречья

Брет Гарт. Изгнанники Покер-Флета

Брет Гарт. Новый помощник учителя в Пайн-Клиринге

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Брет Гарт. Счастливец Баркер

1