Джордж Сорос

«Фонд» для России. Что было, что будет

© Сорос Дж. (Soros G.), 2015

© Перевод с английского

© ООО «ТД Алгоритм», 2015

Предисловие

Образец спекулянта и пророк «посткапитализма», финансист и философ, Джордж Сорос одновременно вызывает ужас и восторг. Он владеет состоянием в 7 миллиардов долларов, ответствен за фондовые кризисы и занимается меценатством в пяти десятках стран. Одновременно он участвует в многочисленных сменах режимов, при этом его обвиняют, что он действует в качестве ширмы для ЦРУ.

Тьерри Мейсан

Джордж Сорос родился в Будапеште 12 августа 1930 году в еврейской семье, отец Джорджа был адвокатом. Во время Второй мировой войны благодаря фальшивым документам, изготовленным отцом, семья Сороса избежала преследования нацистами, а в 1947 году эмигрировала в Англию.

Одни из первых работ будущего миллиардера были: продавец, помощник менеджера, коммивояжер. В 1953 году Джорджу наконец улыбнулась удача: он стал директором инвестиционной компании Singer & Friedlander. Фирма торговала акциями золотодобывающих компаний.

В 1956 году Сорос приехал в США по приглашению отца его лондонского друга, некого Майера, который имел свою небольшую брокерскую фирму на Уолл-стрит. Карьера в США началась с международного арбитража, то есть покупки ценных бумаг в одной стране и продажи их в другой. В 1966 году Сорос создал инвестиционный фонд с капиталом в 100 тысяч долларов. Получив значительную прибыль за три года работы, в 1969 году Сорос становится руководителем и совладельцем фонда «Дабл Игл», переросшим впоследствии в знаменитый «Квантум» (Quantum Fund).

Самая известная финансовая операция Дж. Сороса была проведена в 1992 году против британского фунта стерлингов. Для Англии эта операция закончилась потерей свыше одного миллиарда долларов, девальвацией фунта. Европа же отделалась девальвацией дюжины европейских валют и отсрочкой введения единой евровалюты, которое отложили… на 5 лет.

Многие экономисты считают, что к кризису 1995 года в Мексике тоже приложил свою руку Дж. Сорос, может и не в качестве главного игрока, а только вдохновителя и организатора.

В 1996 году очень удачная валютная операция была проведена с японской иеной. Сорос воспользовался фундаментальными противоречиями японской экономики: с середины 1995 года иена начала стремительно расти по отношению к доллару – с 128-и до 78-и иен за доллар к лету 1996 года. Сорос предугадал скорую девальвацию валюты и получил громадную выгоду (он покупал на доллар 110–120 иен, а выкупал доллары уже за 80–90 иен, в результате сорвал солидный куш: 20 % дохода с суммы в 15–20 миллиардов долларов).

В августе 1998 г. после публикации в газете «Файнэншл таймс» статьи Сороса о необходимости девальвации рубля, – российский рынок отреагировал почти мгновенно, в России случился дефолт.

В декабре 1999 года «Квантум» сыграл на повышение индекса NASDAQ, и к февралю 2000 года активы фонда выросли с 6 до 10,5 миллиардов долларов.

В одном из своих интервью, в мае 2003 года, Сорос признался, что начал играть против доллара, заодно предсказав, что к концу года курс американской валюты по отношению к евро падет до отметки 1,25. В самом конце декабря курс EUR/USD действительно достиг этого уровня.

Фонд «Квантум», возглавляемый Джорджем Соросом, принес самую большую прибыль за всю историю существования хедж-фондов. С момента основания фонда в 1973 году вкладчики «Квантум» получили в общей сложности 32 миллиарда долларов (по 900 миллионов долларов в год).

Сегодня Джордж Сорос известен не только как финансист, но и как филантроп. Созданный им фонд Open Society Fund стал началом его благотворительной карьеры. На сегодняшний день, более чем в 25-и странах успешно работают финансируемые им благотворительные организации. В научных кругах Сорос известен также как социальный мыслитель, автор ряда книг и статей, для которого основополагающей ценностью и центральной идеей является становление открытого общества в посткоммунистическом мире.

Сорос по-прежнему очень внимательно следит за мировой экономикой и вносит свои предложения по ее усовершенствованию. Однако эта работа явно противоречит его практике – разорению компаний и экономик целых стран. В 1997 году в период азиатского финансового кризиса тайские националисты окрестили Сороса «экономическим военным преступником».

Крах Советского Союза

«Фонд открытого общества» и крах коммунизма

(из книги Дж. Сороса «Советская система: к открытому обществу»)

В настоящий момент человечество переживает решающий, поворотный момент в своей истории. Политическая карта мира, сложившаяся после Второй мировой войны, радикально перекраивается. Процесс, который набирал обороты на протяжении десятилетий, ускорился настолько, что его можно назвать революцией. События разворачиваются так быстро, что за ними трудно уследить.

Уничтожение старой (советской) системы – вопрос более или менее решенный. Сейчас решается, какой быть новой. Удастся ли заменить старые структуры новыми, чтобы различные национальности могли жить в мире – как до́рые соседи вместе, на одной земле? Или, может, распад будет продолжаться до тех пор, пока не выльется в гражданскую войну?

К сожалению, если процесс пойдет по линии наименьшего сопротивления, последнее весьма вероятно.

Чтобы создать новую систему, необходимы время и силы, а и того, и другого мало. Я твердо убежден, что только deus ex machina в виде помощи с Запада может сместить чашу весов в сторону конструктивного решения. Этим убеждением я руководствовался в своих действиях.

Степень моего участия в историческом процессе, о котором я здесь говорю, увеличивалась по мере его нарастания. Я начал с робких попыток проковырять небольшие трещины в монолитной структуре коммунистической системы, исходя из убеждения, что для косной структуры даже маленькая трещина может иметь значительные последствия. По мере того как трещины углублялись и расползались по монолиту, я увеличивал усилия, пока эта работа не стала занимать большую часть моего времени и сил…

* * *

Прежде чем перейти к дальнейшему изложению, я должен вкратце информировать о своей деятельности. Я не могу гарантировать историческую точность всех деталей, особенно дат, потому что намеренно не вел никаких записей, сознательно письменно не фиксировал события. Меня больше интересовало то, что я делал, чем созерцание того, как я это делаю. Я почувствовал здесь ловушку для себя и постарался ее избежать. Может быть, поэтому у меня ужасная память. Такое впечатление, что я обучил себя смотреть вперед, а не назад.

Я начал заниматься благотворительностью, когда был преуспевающим менеджером одного международного инвестиционного фонда и зарабатывал денег больше, чем мог потратить. И я начал думать, что мне с этими деньгами делать. Идея основать фонд мне нравилась, потому что мне всегда казалось, что обязательно нужно делать что-нибудь для других людей, если позволяют средства. Я был убежденным эгоистом, но считал, что преследование только собственных узких интересов – слишком мелко для моего довольно раздутого «я». По правде сказать, меня с детства достаточно сильно одолевали какие-то мессианские фантазии. Я всегда понимал, что должен не давать им особенно овладевать собой, чтобы не оказаться в психушке. Но когда я уже твердо встал на ноги, мне захотелось в меру своих финансовых возможностей позволить себе удовольствие осуществить некоторые из этих фантазий.

С самого начала мне пришлось столкнуться с некоторыми трудностями. Еще когда я пытался выбрать какое-нибудь благородное дело, на которое стоило бы потратить деньги, то вдруг обнаружил, что не принадлежу ни к какой общине. Американцем я так и не стал, из Венгрии давно уехал, а еврейское мое происхождение было для меня просто еврейским происхождением, не выражаясь в той верности роду, которая побуждала бы меня помогать Израилю. Напротив, я гордился тем, что принадлежу к национальному меньшинству, что являюсь аутсайдером, который способен встать и на другую точку зрения.

Способность критически мыслить и не быть зашоренным – была единственной положительной стороной в моем опасном и унизительном положении венгерского еврея во время второй мировой войны. Я понял, что всей душой поддерживаю концепцию открытого общества, в котором такие люди, как я, могут жить свободно, не подвергаясь оскорблениям и безжалостным гонениям. Поэтому свой фонд я назвал Фондом открытого общества. У него следующие цели: поддерживать жизнеспособность и стабильность открытых обществ и помогать открывать закрытые общества.

Я был довольно скептически настроен относительно благотворительной деятельности. Время, когда я был нищим студентом в Лондоне, не прошло для меня бесследно. Я обратился тогда к Еврейскому совету попечителей с просьбой о денежной помощи, но они мне отказали, объяснив, что помогают только тем, кто осваивает какое-нибудь ремесло, а студенты к этой категории не относятся. Однажды на Рождество я подрабатывал носильщиком на вокзале и сломал ногу. Я решил, что это тот самый случай, когда можно вытянуть деньги из этих типов. Я сказал им, будто работал нелегально, когда сломал ногу, а поэтому не имею права воспользоваться «государственным вспомоществованием». В этом случае у них не было оснований отказать мне, но уж помучиться они меня заставили. Мне пришлось каждую неделю подниматься на третий этаж на костылях, чтобы получить эти деньги. Через некоторое время они отказались мне выплачивать пособие. Я послал председателю совета попечителей душераздирающее письмо, в котором написал, что, конечно, с голоду не умру, но мне обидно, что евреи так относятся к своему собрату, попавшему в беду. Председатель обещал, что мне будут посылать еженедельное пособие по почте и мне не надо будет ходить за ним. Я милостиво согласился, и даже когда с ноги сняли гипс, и я успел смотаться автостопом на юг Франции, я все не спешил отказываться от денег совета.

* * *

Я много вынес из этого эпизода моей жизни, и, когда основал собственный фонд, этот опыт сослужил мне хорошую службу. Я понял тогда, что задача заявителя – выудить деньги из фонда, а задача фонда – этих денег ему не дать. Еврейский совет попечителей провел всестороннее и тщательное расследование относительно меня, но проморгал тот факт, что я получал также деньги от Управления по оказанию государственного вспомоществования. Именно это позволило мне принять такой тон морального негодования в моем письме к председателю, хотя на самом деле я ведь лгал. Я также обнаружил, что благотворительность, как и все остальные человеческие предприятия, может иметь непредвиденные и нежелательные последствия. Парадокс, связанный с благотворительностью, заключается в том, что она превращает получателей, вроде моего друга, в объекты благотворительности. Этого можно избежать двумя путями. Один – это предельно бюрократизироваться, как Фонд Форда, а другой – вообще не давать о себе знать: раздавать гранты, не заявляя о своем существовании, не объявляя никаких конкурсов, – оставаться анонимом. Я выбрал второй путь.

Свою благотворительную деятельность я начал в Южной Африке, в Кейптаунском университете, который я выбрал как организацию, приверженную идее открытого общества. Я учредил стипендии для студентов-черных, причем достаточно много, так что это было ощутимо для университета. Однако этот проект не оправдал моих ожиданий, потому что администрация университета оказалась не такой радикальной, как она заявляла, и мои деньги большей частью пошли на помощь уже принятым в университет студентам и лишь частично для привлечения новых студентов. Но, по крайней мере, вреда это не принесло.

В то время я занимался также проблемой прав человека в качестве члена и спонсора групп наблюдения за соблюдением соглашения в Хельсинки. Мой только что созданный Фонд открытого общества предложил ряд стипендий в Соединенных Штатах инакомыслящим интеллектуалам из Восточной Европы, и именно эта программа натолкнула меня на мысль организовать фонд в Венгрии. Очень скоро мы столкнулись с проблемой отбора кандидатов. Мы вынуждены были основываться на устных рекомендациях, что, конечно, не самый справедливый путь. И тогда я решил попробовать создать отборочную комиссию в Венгрии и учредить открытый конкурс. Я обратился к послу Венгрии в Вашингтоне, который связался со своим правительством, и, к моему величайшему удивлению, мне было дано разрешение.

Когда я поехал в Венгрию вести переговоры, в моем распоряжении было «секретное оружие»: стипендиаты Фонда открытого общества горели желанием помогать. Со стороны правительства моим партнером на переговорах был Ференц Барта, который занимался внешнеэкономическими отношениями. Он относился ко мне как к бизнесмену-эмигранту, которому он очень хотел оказать услугу. Он свел меня с руководством Академии наук Венгрии, и вскоре мы заключили соглашение между академией и только что созданным Фондом Сороса в Нью-Йорке (мы решили, что название «Фонд открытого общества» может вызвать нежелательную реакцию). Был учрежден совместный комитет с двумя сопредседателями: одним из них стал представитель академии, другим – я. В комитет вошли независимо мыслящие венгерские интеллектуалы, чьи кандидатуры были одобрены обеими сторонами. Обе стороны получили право налагать вето на любое решение комитета. Также предполагалось создать независимый секретариат, который должен был функционировать под эгидой академии.

Мне очень повезло с помощниками. Я сделал своим личным представителем Миклоша Васарелия, который был пресс-секретарем в правительстве Имре Надя в 1956 году и который был осужден вместе с ним. Он тогда работал научным сотрудником в одном академическом институте и хотя официально войти в комитет он не мог, ему разрешили быть моим личным представителем. Это был один из старейших политических деятелей неофициальной оппозиции, но в то же время он пользовался уважением аппарата. У меня также был очень хороший юрист, Лайош Дорнбач, безраздельно преданный нашему делу, как и ряд других людей, которые понимали назначение фонда даже лучше, чем я…

Не мне оценивать социальную и политическую важность фонда. Я могу представить только субъективное суждение. Наш успех превзошел мои самые смелые мечты. Получилась действенная, без сбоев работающая организация, полная энергии и решительности. По окончании организационного периода мне не приходилось тратить на нее много времени; она работала сама по себе. Было очень приятно принимать решения, зная, что они будут выполнены. Еще большим удовольствием было случайно узнавать о каких-то хороших делах, которые фонд делает без моего ведома. Однажды, по дороге из Будапешта в Москву, я разговорился с цыганом, который сидел рядом со мной в самолете. Я был поражен его необычайной образованностью. Он оказался этнографом, собирающим цыганские народные танцы. Когда он узнал мое имя, то сообщил мне, что эту поездку финансирует фонд. А в аэропорту в Москве я встретил что-то около 18-и венгерских экономистов, которые ехали в Китай на стажировку, также финансируемую фондом. И все это в один день.

* * *

Вдохновленный успехом венгерского фонда, я решил посмотреть, не созрел ли Китай для подобного фонда. Я встретился с Лиань Хенгом, автором «Сына революции», весной 1986 года, как раз перед его поездкой в Китай. Он установил хорошие контакты с реформаторами, и в результате восемнадцать китайских экономистов получили приглашение от венгерского фонда посетить Венгрию и Югославию с целью изучения хода реформы в этих странах. Визит был очень удачным, потому что контакты проходили не по официальным каналам, и китайские экономисты получили очень хорошее представление о том, что на самом деле происходит. Я встречался с ними в Венгрии и обсудил концепцию фонда с Чен Идзи, главой Института экономической реформы. Потом я поехал в Китай с Лиань Хешом, которого попросил быть моим личным представителем, и организовал фонд по венгерской модели. Институт Чен Идзи стал моим партнером. Бао Дун, главный помощник Чжао Цзыяна, помог быстро справиться с бюрократической волокитой, и фонд был сразу же утвержден.

И он, и фонд в результате имели много неприятностей, потому что политические противники Бао Дуна попытались использовать фонд в качестве предлога для нападок на него. Они подготовили подробное досье, в котором утверждалось, будто Сорос является агентом ЦРУ и антикоммунистическим заговорщиком. Бао Дун контратаковал и представил подробнейший материал о других моих фондах в доказательство моих честных намерений. Это было не очень сложно, потому что я никогда не делал тайны из моих намерений. Однако некий высший партийный совет в Пекине решил ликвидировать фонд и возместить деньги. Понадобилось личное вмешательство Чжао Цзыяна, чтобы отменить это решение. Он устроил так, что Чен Идзи ушел с поста сопредседателя, а вместо Института экономической реформы нашим партнером стал Международный центр по культурным обменам, чей председатель оказался одним из высокопоставленных чиновников службы госбезопасности…

После событий на площади Тяньаньмэнь, фонд использовался в качестве одного из главных обвинений против Чжао Цзыяна и Бао Дуна. Против Чжао, как мне известно, было три обвинения. Одно было в «буржуазном уклонизме», потому что он слишком потакал студентам, другое обвинение было в выдаче государственных секретов, так как он якобы сказал Горбачеву, что Дэн Сяопин все еще держит в своих руках большую власть, и, наконец, последнее обвинение – в государственной измене, потому что он позволил работать фонду. Государственная измена всегда влечет за собой смертную казнь. Когда я услышал об этом от Чен Идзи, которому удалось бежать, я написал Дэн Сяопину письмо, предлагая защитить свое имя, приехав в Китай и представив им любую информацию, которая им может понадобиться. Мое письмо было опубликовано в «Бюллетене партийных документов», у которого очень большой тираж, что свидетельствует о том, что обвинение было снято. Однако все это было весьма неприятно.

Теперь уже, оглядываясь назад, я понимаю, что сделал ошибку, открыв фонд в Китае. Китай не был готов к нему, потому что там не было независимой или инакомыслящей интеллигенции. Люди, на которых я строил фонд, были членами одной из партийных фракций. Они не могли быть совсем уж открыты и честны со мной, потому что их основным долгом был долг перед своей фракцией. Фонд не мог стать организацией гражданского общества, потому что гражданского общества фактически не существовало. Было бы гораздо лучше дать дотацию непосредственно институту Чен Идзи, который заслуживал поддержки.

* * *

Вскоре после Китая я организовал фонд и в Польше. В рамках Фонда открытого общества очень успешно действовала программа стипендий и стажировок в Оксфорде для Польши под руководством доктора Збигнева Пельчинского, кроме того, я финансировал и некоторые другие польские программы. Пельчинский, который часто ездил в Польшу, убедил меня открыть фонд и в Польше.

Я думал, что это будет легко: Пельчинский был готов взять на себя переговоры с правительством, а у меня были свои связи с гражданским обществом. Однако все вышло не так. Поляки настаивали на том, чтобы фонд был абсолютно независим от правительства, и я всемерно поддерживал их желание. Фонд был учрежден, но не мог функционировать, он даже не мог найти здание под офис. Члены комитета заседали-заседали, но практически не продвинулись. Также среди членов правления не было согласия относительно сферы деятельности и фонда. Некоторые члены правления стремились заниматься только академической деятельностью, другие хотели более широкого диапазона задач. Без четко очерченной сферы деятельности и обозначенных приоритетов фонду не удалось стать инструментом гражданского общества.

Я знал об этой проблеме, но у меня не было времени и сил, любы ею заниматься. Когда «Солидарность» пришла к власти, я попросил правление подать в отставку и отдал фонд в руки другой команды под руководством Збигнева Буяка, в прошлом руководителя «Солидарности» и в Варшаве, при котором, я надеюсь, фонд наконец обретет свое лицо.

Я лишь время от времени, на день или на два, приезжал в Варшаву. Однако я почти сразу установил тесный личный контакт с главным советником Валенсы Брониславом Геремеком. Меня также принимал генерал Ярузельский и дал моему фонду свое благословение. У нас была очень интересная беседа. Я спросил, почему бы ему не сесть за стол переговоров с «Солидарностью». Он сказал, что готов вести переговоры практически с кем угодно и пытался наладить диалог через церковь. Однако лидеры «Солидарности» – это предатели, которые организовали экономические санкции со стороны западных государств, и он не хочет иметь с ними дела. Я сказал ему, что встречался с Геремеком и что у него очень позитивный настрой на достижение какого-то компромисса именно потому, что экономика в таком ужасном положении и среди населения растет недовольство. Он знал гораздо больше о Геремеке, чем я. «Он поменял свою религию, когда был уже зрелым человеком, он не мог сделать это по убеждению. Я тоже менял свои убеждения, но это было в молодости». Я выразил сожаление но поводу того, что у него такая сильная личная антипатия, потому что это может помешать им достичь компромисса. При демократическом строе можно управлять, имея менее пятидесяти процентов голосов, но когда нет демократии, нужно, чтобы за вами шел весь народ. А без «Солидарности» этого добиться было невозможно. Я сказал ему, что для «Солидарности» переговоры с правительством будут очень огромным риском, потому что любая экономическая программа означает серьезные сокращения в тяжелой промышленности, а это отразится на рабочих, которые составляют костяк «Солидарности». Несмотря на это, они были готовы пойти на этот риск, потому что вопрос стоял о будущем страны. Довод относительно политического риска, который будет грозить «Солидарности», произвел на него глубокое впечатление. Как я узнал позднее, на следующий день он повторил его на заседании Политбюро.

* * *

То количество времени, денег и сил, которые я вложил в преобразование коммунистических систем, возросло неизмеримо, когда я решил основать фонд в Советском Союзе. На эту мысль натолкнул меня телефонный звонок Горбачева Сахарову в Горький в декабре 1986 года, когда он попросил его «возобновить свою деятельность на благо Родины в Москве». (Сахаров сказал мне позднее, что телефонную линию установили специально для этого звонка предыдущей ночью.) Тот факт, что его не выслали за границу, говорил о том, что произошли значительные перемены.

Я надеялся, что Сахаров будет моим личным представителем в Советском Союзе. Я поехал в Москву в начале марта 1987 года в качестве туриста. У меня было два рекомендательных письма от Алердинка, голландца, фонд которого занимается контактами восточных и западных средств массовой информации. Одно письмо было к высокопоставленному чиновнику в АПН, а другое к Михаилу Бруку, доверенному лицу Арманда Хаммера в Советском Союзе. У меня также были имена ряда диссидентов и независимо мыслящих людей, которые не боялись общаться с иностранцами. Ситуация не очень отличалась от той, что была десять лет назад, когда я приехал в Советский Союз в первый раз. Телефон зазвонил практически в ту самую минуту, как я вошел в номер. Это был Михаил Брук. Я удивился, откуда он узнал, что я приехал. Он прекрасно говорил по-английски и переводил мне в АПН. Чиновник в АПН упомянул Фонд культуры СССР, недавно учрежденную организацию, которую патронировала Раиса Горбачева. Мне показалось, что стоит попробовать, и я попросил помочь мне встретиться с кем-то из Фонда культуры. У него на столе стояло несколько телефонов; он придвинул к себе один из них и сразу же договорился о моей встрече с заместителем председателя, Георгом Мясниковым, пожилым человеком с большим приятным лицом и исключительно любезными манерами. Я рассказал ему, как работает фонд в Венгрии, и показал наши материалы. Он очень внимательно к этому отнесся, и примерно через час мы уже обсуждали детали.

У меня также было несколько интересных неофициальных встреч. Внук бывшего члена Политбюро Микояна познакомил меня со своим лучшим другом, который когда-то был блестящим ученым, но ушел из науки. Он называл себя «спекулянтом» и фактически был маргиналом. Я также познакомился с одним молодым ученым, который назначил мне встречу на переполненной станции метро. Я разговаривал с ведущими диссидентами – Сахаровым, Григорьянцем и Львом Тимофеевым, но у них мой проект вызвал довольно большие сомнения. Сахаров сказал, что мои деньги лишь пополнят казну КГБ. Он отказался от личного участия в фонде, но обещал помочь с выбором членов правления. Я предупредил Мясникова из Фонда культуры: если они хотят, чтобы я продолжал организовывать фонд, они должны прислать мне официальное приглашение.

Когда я прилетел в Москву в следующий раз, в аэропорту меня встретил только что назначенный заместитель председателя Фонда культуры Владимир Аксенов. Это был довольно молодой человек. У нас с ним почти сразу же установились хорошие взаимоотношения. Он оказался поклонником Михаила Месаровича, ведущей фигуры в теории сложных систем и моего друга. Это сразу сблизило нас. Он стал настоящим энтузиастом идеи фонда. «Если бы вы не появились сами, нам пришлось бы вас выдумать», – сказал он мне. Я по очереди встречался с предполагаемыми членами правления, но мне было не по себе, потому что я чувствовал, что не установил нужной связи с гражданским обществом. По правде говоря, я стал сомневаться, существует ли гражданское общество вообще.

* * *

Поворот осуществился в августе, когда большая делегация из Советского Союза была проездом в Нью-Йорке по пути на конференцию советско-американской дружбы в Чаппадуике. Среди них была Татьяна Заславская, с которой я очень хотел познакомиться. Я пригласил к себе всю делегацию и моя жена, Сьюзан, устроила обед на 150 человек. Это было зрелище. Было очень тесно, но всем, похоже, прием понравился. Мы договорились встретиться еще раз в Чаппадуике, где мы долго разговаривали и обнаружили, что у нас очень много общего. Мы обсуждали состав правления, и мне показалось, что дело сдвинулось с мертвой точки. На одном из своих приемов я встретил будущего исполнительного директора нью-йоркского отделения фонда, Нину Буис, известного переводчика русской литературы.

22 сентября 1987 года было полностью сформировано правление. В него вошли: Юрий Афанасьев, историк; Григорий Бакланов, главный редактор журнала «Знамя»; Даниил Гранин и Валентин Распутин, писатели; Тенгиз Буачидзе, грузинский филолог; Борис Раушенбах, специалист по космическим исследованиям и религиозный философ; Татьяна Заславская, социолог. Мясников и я стали сопредседателями, оба с правом вето, а Аксенов и Нина Буис нашими заместителями.

Все члены правления – исключительные люди. Они стали ведущими фигурами в Советском Союзе, они всегда в центре внимания, всегда до предела загружены работой, у некоторых не очень хорошее здоровье. Однако они регулярно приезжали на заседания и проводили там огромное количество времени. Наше последнее заседание было назначено на воскресенье, потому что это единственный день, когда они могут высвободить какое-то время. Они придерживаются очень разных взглядов. Бакланов и Распутин находятся по разные стороны баррикад: заседания правления – единственный случай, когда они соглашаются сидеть друг с другом за одним столом.

А вот с Мясниковым было непросто. С самого начала, как только я ему сказал, что относительно выбора членов правления хотел бы посоветоваться с диссидентами, он высказался против этого. Было сказано немало резких слов, но за обедом он был сама любезность. Всегда безукоризненно вежливый, он в конце концов всегда шел на компромисс.

Я решил, что надо попытаться найти кого-то, с кем бы мы лучше понимали друг друга. Академик Лихачев, председатель Фонда культуры, казался мне идеальной кандидатурой. И я поехал в Ленинград, чтобы с ним встретиться. Это исключительно интеллигентный и образованный человек восьмидесяти трех лет, прошедший через сталинские лагеря. Он бы, конечно, был лучшим сопредседателем, чем Мясников. Когда я попросил его об этом, он позвонил кому-то в ЦК, и, когда тот человек ему перезвонил, я попросил Нину переводить мне разговор. Однако Лихачев на протяжении всего разговора не сказал ни слова, он лишь кивал. Я понял, что оказался свидетелем одного их тех знаменитых телефонных звонков из Кремля, когда тот, с кем разговаривают, может только слушать. Положив трубку, он сказал: «Ничего не поделаешь. Сопредседателем должен быть Мясников».

Тем не менее, мы как-то начали разворачиваться. Рубли для нашей деятельности нам удалось получить в обмен на некоторое количество компьютеров. Вот как это было. Я встретился с главой Института проблем информатики, и он мне рассказал о своих грандиозных планах сделать миллион компьютеров для школ. Почти тут же, не переводя дыхания, он сказал мне, что у него есть разрешение импортировать сто персональных компьютеров РС-АТ фирмы ИБМ, и срок разрешения уже скоро истечет, а у него нет долларов для того, чтобы за них заплатить. Я выразил желание дать необходимые ему доллары, если он даст мне рубли. «Сколько?», – спросил он. Я решил рискнуть. «Пять рублей за доллар». «Договорились». И действительно, в двадцать четыре часа мы подписали соглашение. Я затем полетел в Париж и позвонил в ИБМ, но ИБМ отказалась иметь со мной дело, объяснив это тем, что политика компании исключает торговлю через посредников. Поэтому я купил 200 тайваньских компьютеров в Вене за те же деньги. Как американский фонд, мы подчинялись ограничениям КОКОМ, даже если тайваньские производители и венские посредники им не подчинялись. Я никак не мог добиться решения дела в Вашингтоне, хотя разрешение на ПК уже заканчивалось. В конце концов, я позвонил Джону Уайтхеду, заместителю госсекретаря. Только тогда я получил наконец письмо о том, что никакого разрешения не требуется. Чтобы у читателя не создалось впечатления, что американская бюрократия хуже, чем советская, я должен заметить, что у моего советского партнера было больше трудностей с рублями. Обменный курс пять рублей к доллару был неприемлем для властей, а правительственная организация не имеет права делать пожертвования фондам. Но, в конце концов, после некоторых вмешательств на высоком уровне, мы эти рубли получили.

Однако все эти сложности нам были нипочем, и мы смело начали нашу деятельность. Мы объявили о конкурсе инициатив, и из первых полученных 2000 заявок выбрали сорок для финансирования. Они включали: два проекта по устной истории сталинского периода; архив неправительственных организаций; альтернативную группу городского планирования; ассоциацию адвокатов; потребительскую группу; кооператив по производству инвалидных колясок; ряд исследовательских проектов, связанных с исчезающими языками Сибири, цыганским фольклором, экологией озера Байкал и т. д.

Нелегко также было получить официальный устав для фонда. Есть еще один фонд, пользующийся влиятельной поддержкой, – Международный фонд за выживание и развитие человечества, который отказался работать без устава. В течение года они сражались за свой устав и наконец получили его. Мы попросили, чтобы нам разрешили сделать устав на основе этого, но пришлось добиваться разрешения восемнадцати министерств, что вылилось в шесть месяцев. Но это стоило того. Он дает нам такие большие возможности, что я мог бы сравнить его с уставом Ост-Индской компании…

Все было очень непросто. Каждая мелочь представляла огромную проблему. Но это также было очень интересно и весело. Я познакомился со многими прекрасными людьми. Не знаю почему, но я чувствую какое-то родство с русской интеллигенцией. Мой отец был в России во время русской революции, в основном в Сибири, в качестве бежавшего военнопленного, и от него я, должно быть, впитал что-то от русского духа.

* * *

Мы потратили очень много времени и сил, но фонд наконец начал оформляться. Вскоре мы начали открывать филиалы в республиках. Сначала я поехал в Киев. У меня установились там очень хорошие контакты. На нашей первой встрече ведущие украинские интеллектуалы стали выдвигать свои идеи. Мне пришлось разочаровать большинство из них, и я очень переживал, что был вынужден все время говорить «нет». Но потом они сказали мне, что им это как раз понравилось. «Советский чиновник никогда не говорит «нет». Вы сказали «нет» десять раз в течение десяти минут. Это было просто отдохновение». Вечером они взяли меня с собой на празднование шестидесятилетия украинского поэта Дмитро Павлычко. Несколько сот человек собрались в большом зале, слушали стихи и песни, а затем Павлычко отвечал на вопросы. Все это было похоже на 1848 год.

Во время моей следующей поездки я посетил Эстонию и Литву. Это было больше похоже на официальный государственный визит: я прилетел на частном самолете и съемочная группа «Ста двадцати минут» всюду следовала за мной. Несмотря на это, удалось многое сделать.

Моя деятельность по организации фонда дала мне уникальную возможность наблюдать эволюцию гражданского общества в Советском Союзе. Когда я приехал туда в марте 1987 года, я не мог вообще обнаружить гражданское общество. И не только из-за своей неопытности; сами советские интеллектуалы не знали, что думают люди, не принадлежащие к их узкому кругу. Независимое мышление осуществлялось подпольно. Все это изменилось. Позиции определились и различия прояснились в ходе общественного обсуждения. Все это похоже на сон.

Всегда существует разрыв между мышлением и действительностью. Он всегда образуется, как только участники пытаются понять ситуацию, в которой они участвуют. Этот разрыв, в свою очередь, придает ситуации рефлексивный характер. Таким образом, расхождение между мышлением и фактом является неотъемлемой чертой человека и движущей силой истории.

Советская система долгое время основывалась на систематическом отрицании подобного расхождения. Догма должна была определять и мысль, и действительность, а мысли не разрешалось реагировать на реальность прямо, но только через одну из модификаций господствующей догмы. Это затрудняло реагирование, поэтому и мышление, и действительность сделались чрезвычайно косными. Это привело к возникновению разрыва другого рода: существовала официальная система, в которой и мышление, и действительность регулировались догмой, но также существовали и личные миры отдельных людей или узких групп, в которых расхождение между догмой и действительностью могло признаваться. Было два типа людей: те, которые принимали догму, как она им преподносилась, и те, у кого был свой собственный мир. Два типа достаточно отчетливо разделялись, и обычно я мог почувствовать почти сразу, имею я дело с настоящим человеком или с автоматом.

Когда Горбачев ввел гласность, он расшатал официальную систему мышления. Мышление стало освобождаться от догмы, и людям разрешили выражать свои настоящие взгляды. В результате вновь появился разрыв между мышлением и действительностью. Более того, разрыв стал шире, чем когда-либо, потому что, в то время как интеллектуальная жизнь расцвела, материальные условия ухудшились. Налицо оказалось несоответствие между двумя уровнями, придающее происходящему характер сна. На уровне мышления – всеобщее воодушевление и раскрепощение; на уровне действительности преобладающим ощущением является разочарование: снабжение ухудшается и валится катастрофа за катастрофой. Единственное, что свойственно обоим уровням, – неразбериха и замешательство. Никто точно не знает, какая часть системы уже находится в процессе перестройки, а какая еще работает по-старому; чиновники не смеют сказать ни «да», ни «нет»; таким образом, почти все возможно и почти ничего не происходит. Можно и так описать этот сон, Фонд «Культурная инициатива» имеет такой же ирреальный характер «сна». Почти все разрешено, но почти ничего нельзя осуществить. Научившись действовать в определенных рамках в Венгрии, я был потрясен, когда обнаружил, что, казалось, нет никаких внешних ограничений деятельности фонда в Советском Союзе. На некоторых наших заседаниях присутствовал представитель ЦК, но он был большим поклонником Афанасьева, самого радикального члена нашего правления, и у нас с ним не было сложностей – он никогда не возражал. Это было слишком хорошо, чтобы в это поверить, но, с другой стороны, я давно не был в Венгрии.

* * *

Был один период – около девяти месяцев, – когда я был так занят организацией фонда в Советском Союзе, что совсем забросил фонд у себя на родине. Когда я снова посетил Венгрию осенью 1988 года, я обнаружил, что процессы в ней пошли гораздо дальше, чем в Советском Союзе. Шло оформление политических партий, и коммунистическая партия явно распадалась. Фонд пользовался таким благоволением со стороны властей, что министерство образования предложило внести деньги, соответствующие моему ежегодному вкладу, превышающему три миллиона долларов, возможно для того, чтобы поддержать свой собственный статус. Я согласился.

Фонд очутился в совершенно новой ситуации: его моральный капитал намного превышал мой финансовый вклад. Это открыло возможности, о которых раньше нельзя было и мечтать. В то же время первоначальная цель фонда была достигнута. Он должен был разрушить монополию догмы путем предоставления альтернативного источника финансирования культурной и общественной деятельности. Догма действительно рухнула. Одно дело было способствовать этому, работать для этого и совсем другое – увидеть, как это происходит на твоих глазах.

Мне вспомнился камень, который мне однажды удалили из слюнной железы. Операция была довольно болезненной, и я захотел сохранить камень на память. Но после того как он в течение нескольких дней побыл на воздухе, этот твердый, как камень объект, доставлявший мне столько неприятных ощущений, рассыпался в пыль.

Пришло время радикально пересмотреть цели и задачи фонда. Мы эффективно работали вне официальных учреждений, но теперь пришло время помочь реформировать или изменить сами учреждения. По силам ли нам эта задача – мы не знали, это могло показать только будущее. Однако это был риск, на который стоило пойти. Иначе мы бы сами стали учреждением, чье время прошло.

У нас уже был какой-то опыт, на который можно было опереться. Мы помогали Экономическому университету имени Карла Маркса с программой по реформе учебной программы. В течение трех лет мы послали за границу около шестидесяти преподавателей, что составляет около 15 процентов всего преподавательского состава, слушать курс бизнеса с тем, чтобы преподавать его по возвращении. Я также был одним из основателей Международного центра менеджмента в Будапеште.

Мы решили сначала заняться гуманитарными дисциплинами, потому что преподавание гуманитарных наук до сих пор находится в руках партийных поденщиков, которых выдвинули на эту работу по идеологическим соображениям. Было ясно, что задача будет гораздо труднее, чем в случае с Университетом имени Карла Маркса, потому что там инициатива исходила от самого университета, в то время как здесь нам придется преодолеть значительное внутреннее сопротивление. Рабочую группу мы сформировали. Будущее покажет, насколько ее работа будет успешной.

Я также выделил еще две задачи. Первая – образование в области бизнеса, вторая – гораздо более близкая моему сердцу – содействие распространению того, что я называю открытым обществом. В частности, я хотел содействовать расширению контактов и улучшению взаимопонимания с другими странами региона. Программы, включающие соседние страны, раньше были под строжайшим запретом. Теперь ничто не мешало развивать сотрудничество с моими фондами в других странах. В апреле 1989 года мы учредили нашу первую совместную программу – серию семинаров в межуниверситетском центре в Дубровнике.

После «нежной» революции в Праге, Фонд Хартии 77 в Стокгольме, который я поддерживал много лет, начал действовать, вооруженный с ног до головы, как Афина Паллада. Франтишек Януш прилетел в Прагу, и я присоединился к нему через неделю. Мы учредили комитеты в Праге, Брно и Братиславе, и я предоставил им один миллион долларов. С помощью нового министра финансов мы приняли участие в ближайшем официальном валютном аукционе со ста тысячами долларов и получили обменный курс, который почти в три раза превышал курс черного рынка и в восемь раз – официальный курс. Первые гранты были выплачены еще до конца недели. Я был очень горд всем этим делом, но, как это ни парадоксально, фонд критиковали те самые люди, которым фонд помог. Это был тот самый случай, который я называю парадоксом благотворительности.

Вместе с принцем Шварценбергом мы встретились с Марианом Чалфой, который тогда исполнял обязанности президента. Предполагалось, что это будет просто визит вежливости, но у нас получился очень откровенный разговор. Чалфа сказал, что за последние три недели его представления о мире сильно пошатнулись. Он не представлял, насколько далеко от действительности была его партия. Недавно он поговорил по душам с Юрий Динстбиром, бывшим заключенным, ныне министром иностранных дел, и только тогда узнал, что детям диссидентов обычно отказывали в праве получить образование в Чехословакии. (Дочери Динстбира удалось уехать в Швейцарию.) Он переживал чувство глубокого стыда и был твердо настроен превратить Чехословакию в демократическую страну.

* * *

Мое участие шло по тому же революционному пути, как и сами события. Сейчас оно, уже связанное с экономической политикой и международными отношениями, выходит далеко за рамки непосредственно деятельности фондов. До совсем недавнего времени я старался не высовываться: я понимал, что так от моей деятельности будет гораздо больше пользы. Именно то, что не было никакой рекламы нашего фонда в Венгрии, и то, что я не давал никаких интервью западной прессе, было важным условием успеха фонда. Но потом ситуация сильно изменилась. Я стал известен как общественный деятель; фактически я стал политиком, принял роль государственного деятеля. Это в некотором смысле ненормальная ситуация, потому что я не представляю никакую страну. Но вскоре я свыкся с этой ситуацией. Мой отец, который пережил революцию 1917 года, говорил мне, что в революционные эпохи все возможно, а я всегда помню его слова.

Все началось на конференции по европейской безопасности в Потсдаме в июне 1988 года. Я представил грандиозный план о пакте взаимной безопасности между НАТО и Варшавским Договором, соединенный с планом широкомасштабной экономической помощи советскому блоку. Когда я сказал, что деньги должны в основном исходить от европейских стран, аудитория рассмеялась, что и было точно отражено в «Франкфуртер альгемайне».

Советский посол в Вашингтоне Юрий Дубинин сказал, что я большой фантазер. «Подскажите» нам, что мы можем сами сделать», – попросил он. Это послужило неким толчком для меня, я начал думать и за лето разработал концепцию рыночного открытого сектора, который нужно «имплантировать в тело централизованной плановой экономики. Дубинину понравилась эта идея, и он информировал о ней Москву. Я получил приглашение от председателя Комиссии по внешнеэкономическим связям Каменцева, который перенаправил меня к своему заместителю Ивану Иванову. Мы договорились о создании международной рабочей группы для разработки этой концепции. Но группа, которую сформировала советская сторона, была неадекватна. Когда Дубинин заехал ко мне перед отъездом в Москву, чтобы выяснить, как идут наши дела, я сказал ему, что ничего не выйдет, если этим делом не займется кто-то на более высоком уровне. Он согласился и добился того, что премьер-министр Рыжков отдал приказ всем соответствующим ведомствам оказывать нам содействие в работе.

Наша группа, в которую входили: Василий Леонтьев, экономист, лауреат Нобелевской премии; Эд Хьюитт из Института Брукингса, Фил Хансен из Бирмингемского университета, Ян Младек, один из основателей МВФ: Мартин Тардош, венгерский экономист, поехала в Москву в ноябре 1988 года и встретилась там с достаточно влиятельной советской группой, состоящей из людей, которые ныне занимают высокие посты. Наши заседания завершились четырехчасовым совещанием с Рыжковым в Кремле. Казалось, что у него сложилось благоприятное впечатление: «Это, кажется, хороший путь, если решили, что идем именно туда». Договорились, что идею надо разрабатывать дальше, и было организовано шесть подгрупп для изучения отдельных аспектов концепции. Однако за всем этим соглашением стоял конфликт между заинтересованностью Иванова в создании свободных экономических зон и нашим более широким интересом в использовании открытого сектора для постепенного перевода всей экономики на рыночные принципы.

Эд Хьюитт занялся организацией рабочей группы с западной стороны, и первая серия встреч была назначена на конец января 1989 года в Москве. В нашу группу входило около двадцати человек из западных стран и несколько больше из Советского Союза. Я настаивал на пленарном заседании, потому что хотел сразу же принять основополагающие принципы и избежать «разброда и шатаний», но Иванов сделал пленарное заседание очень коротким. Вскоре стало очевидно, что некоторые советские участники были действительно заинтересованы в этом деле и очень хотели его продвижения, в то время как другие присутствовали на заседаниях только из чиновничьего долга или, более того, были враждебно настроены по отношению к этой идее.

* * *

Я с гораздо большей надеждой смотрел на Польшу, где процесс дезинтеграции достиг апогея, и выборы обозначили явный разрыв с прошлым. Это тот тип прерывистости, который дает возможность начать все сначала. Польша к тому же – это страна, для которой реально получить внешнюю поддержку, необходимую для того, чтобы вытолкнуть экономику наверх. Я считал необходимым продемонстрировать, что политическая трансформация может вылиться в экономическое улучшение. Польша – это та страна, в которой это возможно.

Я подготовил развернутый план для комплексной экономической программы. Она включала в себя три составные части: финансовую стабилизацию, структурные изменения и реорганизацию долга. Я утверждал, что все три цели легче достичь вместе, чем по отдельности. Это особенно было верно для промышленной реорганизации и реорганизации долга постольку, поскольку они представляют противоположные стороны национального баланса. Я предложил что-то вроде макроэкономического взаимного погашения долгов.

Я показал свой план Геремеку и профессору Тржиаковскому, который возглавлял «круглый стол» по экономике, и они оба отнеслись к этой мысли с большим энтузиазмом. Я начал организовывать поддержку в западных странах, но там я менее преуспел. Совершенно нельзя было касаться так называемого долга Парижскому клубу (то есть денег, взятых в долг у правительственных учреждений), что составляло три четверти всего польского долга; уступки, сделанные одной стране, непременно надо было бы распространить и на другие страны. Следовательно, нельзя было делать никаких уступок. Они сильно сомневались, что Польша захочет принять такую смелую программу, да и в любом случае сначала нужно было стабилизировать валюту в стране.

Последний довод был, несомненно, обоснованным и веским. Я связался с профессором Джеффри Саксом из Гарвардского университета, предлагавшим подобную программу, и финансировал его работу в Польше. Он возбудил всеобщий интерес своими идеями и превратился в очень неоднозначную фигуру, однако ему удалось сосредоточить дебаты на правильных вопросах. Я тесно работал также с профессором Станиславом Гомулкой, который стал советником нового министра финансов Л. Балцеровича и в результате более влиятельной фигурой, чем Джеффри Сакс.

Я посетил Варшаву неделю спустя после того, как новое правительство приступило к выполнению своих обязанностей. Это было исключительно любопытно. Я наблюдал явное столкновение двух подходов. Президент Центрального банка Бака, который был назначен президентом Ярузельским и был неподотчетен правительству, пропагандировал политику преемственности. Это означало бы постепенные реформы, и это сделало бы новое правительство зависимым от современных структур власти, потому что только они знали, на какие рычаги нажимать. Балцерович стоял за радикальный подход. Но его раздавила масштабность задачи, которая перед ним стояла. С собой в министерство он привел только двух новых людей. Почти во всем он зависел от старых сотрудников министерства – не лучшие условия для создания прорыва. Но Балцерович стоял на своем и представил радикальную программу на заседании Международного валютного фонда в Вашингтоне. Международный валютный фонд поддержал программу, и она вступила в действие 1 января 1990 года. Для населения это исключительно тяжелая программа, но люди были готовы многое вынести, чтобы добиться реальных перемен. Самая большая опасность во всем этом – возможные административные просчеты, которые могли расстроить программу.

И такие просчеты уже случаются. Вот лишь один пример. Я привез в Варшаву для обсуждения польского плана представительную группу консультантов по внешней экономике. Министр финансов подготовил бюджет на 1990 год, основываясь на предполагаемом уровне инфляции 140 %. Это было несовместимо с планом Балцеровича, который призывал фактически к замораживанию зарплаты после первоначального переходного периода. Однако было уже поздно переписывать бюджет. К счастью, уровень инфляции поднялся гораздо выше, чем ожидалось в ноябре, таким образом, введя индексацию в 20 % от стоимости жизни, план удалось подогнать под бюджет. Но ведь было бы гораздо проще составить бюджет под план и избежать, таким образом, повышения стоимости жизни.

* * *

После краха режима в Восточной Германии мое внимание опять переместилось в сторону Советского Союза. События чудовищно ускорялись, и я боялся, что нет времени ждать, пока польский эксперимент увенчается успехом…

Упадок Советского Союза начался давно, точнее – со смертью Сталина. Тоталитарному режиму необходим диктатор. Сталин превосходно справлялся с этой ролью. При нем система достигла наибольшего расцвета и идеологически, и территориально. Вряд ли было что-то в жизни системы, на что бы не распространялось его влияние. Даже генетика подчинялась марксистской доктрине. Конечно, с каждой наукой были свои сложности, но, по крайней мере, ученых-то уж можно было выдрессировать и запереть по институтам Академии наук, не пускать их преподавать, ограничивая тем самым их общение с молодежью. Конечно, система держалась в основном на терроре, но идеологический флер успешно маскировал насилие и страх.

То, что система пережила Сталина на тридцать пять лет, является, несомненно, подтверждением его гения. За все эти тридцать пять лет только раз едва-едва проблеснул коротенький лучик надежды, когда Хрущев раскрыл некоторую часть правды о Сталине и сталинизме в своем докладе на XX съезде КПСС. Однако иерархические структуры власти быстро регенерировали. Это было время, когда доктрина поддерживалась административными методами без малейшей веры в ее истинность или ценность. Пока сам диктатор был жив и находился у кормила власти, система обладала хоть какой-то маневренностью: по его капризу партийная линия менялась на противоположную, причем предыдущая беспощадно выжигалась. Со смертью Сталина эта гибкость была утеряна, и система закоснела в предписанном ей теоретической моделью состоянии. С этого момента начался тогда еще незримый процесс распада. Каждая организация стремилась к тому, чтобы улучшить собственное положение. Но поскольку ни одна не обладала самостоятельностью, они были вынуждены перейти на отношения элементарного натурального обмена, чтобы выжить, менять все, что могли, на то, что им было нужно. Постепенно эта хитрая система отношений обмена между предприятиями и организациями вытеснила центральное планирование и контроль, которые при диктаторе так или иначе работали. Более того, выработалась неформальная система экономических отношений, которая затыкала дыры, оставляемые официальной системой. Неадекватность системы становилась все более очевидной – назревала необходимость реформ.

Мы подошли к вопросу, который необходимо акцентировать: реформа ускоряет процесс распада. Она привносит или узаконивает альтернативы в момент, когда система может выжить только при отсутствии альтернатив. Альтернативы порождают множество вопросов, подрывают власть, они не только обнаруживают недостатки в существующем порядке, но и ухудшают положение тем, что ресурсы отвлекаются на более рентабельные проекты.

Организаторы реформы в Китае, посетив Венгрию и Югославию в 1986 году (эта поездка была организована моими фондами), пришли к выводу, что у реформы есть первоначальный «золотой период», когда более разумное распределение существующих ресурсов дает людям ощущение явного улучшения. Только потом, когда все существующие ресурсы уже перераспределены и нужно делать новые капиталовложения, процесс реформы упирается в непреодолимые препятствия. И вот тут-то приходит время пересматривать политику. Только так можно расчистить путь для дальнейших экономических реформ.

Можно наблюдать, что процесс реформы замечательным образом напоминает модель бум/спад на фондовой бирже. Все начинается сравнительно медленно. Сначала реформа удовлетворяет некоторые надежды, с нею связанные, и укрепляется в связи с этим. И когда результаты начинают значительно отклоняться от ожидаемых, отклонение все еще помогает движению реформы: недостатки системы становятся более очевидными, ее способность противостоять изменениям эродирует, в то время как стремление к переменам усиливается. Политические и экономические изменения усиливают друг друга. По мере того как ослабляется экономическая роль центров власти, их политический авторитет тоже подрывается. Конечно, власть будет сопротивляться – в конце концов, главным инстинктом любой бюрократии является инстинкт самосохранения, – но ее сопротивление породит дальнейшие нападки, пока политические цели не заслонят экономические и разрушение центральной власти не вырастет в основную цель. Здесь на смену реформе приходит революция.

* * *

Мы подошли к одному из интереснейших вопросов нашего исследования: каково место Горбачева во всем этом раскладе? Не может быть сомнений, что он сыграл определяющую роль в возникновении такой ситуации. Без него события в Восточной Европе не развернулись бы так стремительно. Он намеренно начал демонтаж некоторых сторон советской системы. Имел ли он в виду уничтожение всей системы? Если да, то почему? И чем он хотел заменить ее? Хотел ли он изменить лишь некоторые части системы? Если да, то какие именно и почему? Отдавал ли он себе отчет в том, что делает? До какой степени результаты соответствуют его ожиданиям?

Точно так же, как человек создал бога по своему образу и подобию, я проделаю то же самое с Горбачевым. Я думаю, что мировоззрение Горбачева не очень отличается от моего. В частности, Горбачев считает деление общества на открытое и закрытое коренным вопросом, и, по его мнению, переделка Советского Союза в открытое общество – первоочередная задача. Это главный пункт, в котором мы с ним сходимся. Наш подход ко многим другим вопросам может различаться. Например, ему не хватает специальных экономических знаний. Кроме того, он русский и пропитан российской культурой – и советской, и дореволюционной. Он, вероятно, действительно искренне верит в коммунизм, как идеал социальной справедливости и не видит этого «проклятья рокового», его врожденного порока. Мы различаемся по всем этим пунктам. Но мне, однако, кажется, что он обладает, по крайней мере, инстинктивным пониманием рефлексивности и как исторической теории, в противном случае, он не мог бы так смело действовать. Он также являет собой наглядный пример участника событий, который не до конца понимает то, что происходит. В противном случае, он бы, возможно, и не заварил всей этой каши. В частности он, по-видимому, не осознавал, что один лишь демонтаж сталинской системы может оказаться недостаточным, чтобы создать свободное общество. Им руководило желание устранить оковы, сдерживающие развитие, он не смог предвидеть всех проблем, которые сразу же возникнут. Это не удивительно. Кто бы мог предположить, что он так далеко продвинется по пути уничтожения старого режима!

Концепция Горбачева может для всех нас послужить вдохновляющим примером. Он говорит о принадлежности к «общему европейскому дому». Его заявления зачастую неправильно понимались на Западе. Люди недоумевали, что же он имеет в виду под границами Европы – Уральские горы, что ли, или, может быть, Владивосток? Казалось, что более естественно считать границей западные рубежи Советского Союза. Но это ведь не то, что имеет в виду Горбачев: он считает Европу открытым обществом, где границы теряют свое значение.

Это чрезвычайно привлекательная концепция. В рамках этой концепции Европа предстает как система отношении и связей, а не как географическая данность на земном шаре. Связи открыты и множественны. Они включают все аспекты мышления, информации, коммуникации и обмена, а не просто межгосударственные отношения. Так как система открыта, все это выходит за рамки Европейского континента. Соединенные Штаты и Советский Союз тоже включаются, не говоря уже о совсем недавно вошедшей в западную цивилизацию Японии.

В рамках этой концепции Европа рассматривается как идеал западной цивилизации, идеал человечества как открытого общества. Эта концепция предполагает более тесные межгосударственные связи, причем государства не определяют деятельность людей и не доминируют над ней. Эта концепция противостоит концепции Европы-крепости. Она распространяет понятие гражданского общества и на область международных отношений.

Западный человек, возможно, все это назовет чистейшим идеализмом, но для людей, которые были лишены преимуществ открытого общества, все это очень заманчиво. То, как откликнется Запад на эту концепцию, значительно повлияет на будущий образ мира.

Уже были попытки претворить похожие идеи в действительность – все знают о деятельности Лиги Наций и ООН. В обоих случаях эти попытки захлебывались, потому что и Лига Наций, и ООН были бессильны против тоталитарных режимов: в первом случае это были Гитлер и Муссолини, во втором – Сталин. Необходимо отметить, что одним из первых жестов Горбачева было то, что он выплатил скопившиеся за несколько лет неуплаченные взносы Советского Союза в ООН.

* * *

Возможно, оттого, что он связывал слишком большие надежды с внешней политикой, Горбачев гораздо менее четко определил цели внутренней политики и экономики. Он хотел дать людям возможность выразить свою волю, и у него был уже готовый инструмент для этого: народные собрания – Советы, от которых пошло и название Советский Союз. Однако он не продумал отношения между Советами и коммунистической партией, и, когда на XXVII съезде партии, который призвал вернуть «всю власть Советам», этот вопрос встал, Горбачеву пришлось предложить паллиатив. Что касается его планов в области экономики, они были еще более расплывчатыми.

Горбачев прежде всего занимался политикой частично потому, что ему нужно» было захватить рычаги власти и частично потому, что он считал, и совершенно правильно, что политические перемены должны предшествовать экономическим. Он гениально использовал каждый промах старых аппаратчиков для того, чтобы сместить их с высоких постов и заменить своими людьми; пока он не достиг положения в партии, которое по традиционным меркам могло бы считаться несокрушимым. И только тогда он вплотную занялся экономическими вопросами. Он не мог уже больше сваливать вину за неудачи на других. Однако его собственные выдвиженцы были не многим лучше своих предшественников. Таким образом, ему пришлось начать отвечать самому. Более того, традиционные критерии не годятся для того, чтобы определить, насколько прочно его положение. Несокрушимого положения в партии может быть недостаточно, чтобы защитить его в ситуации, когда сама партия теряет власть.

Серьезный просчет Горбачева в том, что он не смог осознать, что политические перемены – это только необходимое, но не достаточное условие для экономических перемен. У него была такая вера в демократию: достаточно позволить людям принимать свои собственные решения, и эти решения будут правильными. Однако нельзя делать бизнес на основе консенсуса. Внутри каждой организации должна быть четко определенная структура власти. И, в отсутствие самостоятельных, независимых экономических единиц, должна хотя бы наличествовать структура управления экономикой как целым. Если решено экономику перестраивать, кто-то должен за это отвечать и этим заниматься. Не было сделано ни одной попытки организовать необходимую управленческую структуру.

Управление переменами требует совершенно иного организационного оформления, чем управление системой, которая рассчитывает быть неизменной. В Японии для этих целей имелось Министерство международной торговли и промышленности, в Корее было Агентство по экономическому развитию, даже в Китае была Государственная комиссия по проведению экономической реформы. Но Советский Союз не позаботился создать ничего подобного. Были сохранены существующие управленческие структуры, об изменениях свидетельствовали лишь некоторые кадровые перестановки. Государственным предприятиям была предоставлена большая свобода еще до того, как они были организационно перестроены в самостоятельные единицы; новые формы экономической деятельности были провозглашены до того, как был соответствующим образом определен объем и характер операций. Реформаторам казалось, что каждый шаг, который делегирует власть, – это шаг в правильном направлении. События показали, что это была ошибка.

Бюрократия была совершенно не готова к работе в изменившихся условиях. Она научилась, как флюгер, поворачиваться туда, куда подует ветер наверху, и сообразовывать свои действия с нынешним направлением ветра. Горбачев сказал им, что система изменилась и надо теперь брать на себя ответственность за свои решения. Сначала они с энтузиазмом выкрикивали перестроечные лозунги, не веря в них, а потом вдруг увидели, что система действительно изменилась и они уже не в таких жестких рамках, как раньше. И они сделали то, что сделала бы любая другая бюрократия в подобных обстоятельствах: они стали просто уклоняться от принятия решений. В результате процесс управления был парализован. Процесс принятия решений стал еще более растянутым, и разрыв между принятием решения и его выполнением увеличился.

Паралич прогрессировал из-за национального вопроса и желания республик обрести большую самостоятельность. Распоряжения Москвы просто не выполнялись на окраинах империи.

* * *

Можно привести еще несколько факторов, почему перестройка не принесла результатов даже вначале. В стране не было никаких знаний в области свободного предпринимательства, на которое можно было бы опереться. Также не было достаточно большой диаспоры за рубежом, которая могла бы оказать поддержку. Частному предпринимательству, тому, что все же появилось, оказалось гораздо проще и выгоднее эксплуатировать аномалии системы, чем наращивать производство. Мне рассказывали о заводе удобрений, который продавал свою продукцию в Финляндию за валюту только затем, чтобы потом советский Агропром купил эти же удобрения по более высокой цене, – пакеты с удобрениями просто перегружали из вагона в вагон и отправляли обратно в СССР, даже не поменяв наклейки.

Я встречался с руководителем процветающего кооператива, который возмутил общественное мнение тем, что заплатил 90 000 рублей в качестве своего месячного партийного взноса (члены партии тогда должны были платить 3 % своего дохода в качестве партийного взноса ежемесячно). Он мне рассказал, как они покупали у государственных предприятий ненужные им отходы со скидкой и продавали их за границу в обмен на компьютеры, которые они перепродавали в Союзе по цене в тридцать раз превосходящей официальный обменный курс.

В итоге выгода от вновь разрешенных форм экономической деятельности оказалась ничтожной по сравнению с вредом, нанесенным подрывом установившихся форм. В ситуации отсутствия улучшений общественное мнение враждебно отнеслось к проявлениям свободного предпринимательства. В России наблюдается сильная склонность к эгалитаризму, корни которого уходят к деревенской общине, существовавшей еще до крепостного права и возрожденной после его отмены…

Советский Союз был кредитоспособным

(из книги Дж. Сороса «Сорос о Соросе. Опережая перемены»)

Советская система была всеобъемлющей: форма государства, экономическая система, территориальная империя и идеология. Она также была практически полностью изолированной от внешнего мира. Вот почему эта модель может быть применима. Но Советский Союз был жесткой системой: предпочтение – марксистская теория и хозяйственная практика – было жестким. Следовательно, период акселерации, когда предпочтение и тенденция становятся практически непоколебимыми, произошел в невероятно жестких условиях. Этот период проходил под управлением Сталина. Условия стали еще более жесткими после того, как система пережила серьезное испытание Второй мировой войной.

После смерти Сталина наступил момент истины – речь Хрущева на XX съезде. Но режим только усилился, и наступил период сумерек. Догма была сохранена благодаря административным мерам, но она более не поддерживалась верой в ее истинность. Интересно, что жесткость системы увеличилась еще больше. Пока у руля находился живой диктатор, линия коммунистической партии могла быть изменена только по его капризу, но тогда была потеряна гибкость. В то же время произошел отказ от террора, и начался слабый процесс гниения. Между различными организациями началась гонка за власть. Поскольку ни одна из них не пользовалась реальной автономией, то им приходилось заниматься чем-то вроде бартерного обмена с другими организациями.

Постепенно сложная система межведомственного бартера заменила то, что должно было быть централизованным планированием. Одновременно развивалась теневая экономика, которая поддерживала и заполняла пробелы, оставленные официальной системой.

Этот период сумерек был тем, что сейчас называют периодом застоя. Неадекватность системы становилась все более очевидной, росло стремление к реформам. Горбачев стал руководителем партии. Это был поворотный момент. Реформы ускорили процесс дезинтеграции, поскольку они ввели или узаконили альтернативы, в то время как для своего выживания система нуждалась в отсутствии альтернатив. Экономические реформы продемонстрировали потребность в политических реформах. С наступлением перестройки и гласности процесс дезинтеграции вошел в заключительную стадию, приведя к катастрофическому ускорению, кульминацией которого был полный коллапс системы.

Удивительная черта этой последовательности состоит в том, что она ведет не от состояния, близкого к равновесному, к состоянию, далекому от равновесного, а от чрезвычайной жесткости к другой крайности – к революционным изменениям.

* * *

Я могу указать на один случай на финансовом рынке, который можно считать похожим. Хотите – верьте, хотите – нет, но это банковская система Соединенных Штатов. Она также прошла путь от чрезвычайной жесткости к чрезвычайной изменчивости. Процесс был сходным, но шел в обратном направлении: он начался с кризиса и завершился подъемом. Банковская система Соединенных Штатов пережила кризис в 1930-х гг. Она стала хорошо регулируемой. Структура этой отрасли была практически заморожена вследствие строгих правил. Расширение за пределы границ штатов запрещалось, а в некоторых штатах было запрещено даже создавать филиалы банков. Управляющие были серьезно травмированы. Безопасность стала важнейшим соображением, перевешивающим интересы роста или получения прибылей. Вялый бизнес привлекал и вялых людей, в отрасли практически не наблюдалось прогресса или инноваций. Инвесторы игнорировали банковские акции.

Эти условия сохранялись до начала 1970-х гг. Несмотря на внешне спокойную картину, назревали перемены. Выросло новое поколение банкиров, получивших образование в бизнес-школах. Они были заинтересованы прежде всего в итоговых прибылях. Вдохновляющим центром новой школы мышления был нью-йоркский First National City Bank. Специалисты, прошедшие там подготовку, переходили в другие банки и занимали там ключевые посты. Вводились новые виды финансовой деятельности, и некоторые банки начали более активно использовать свой капитал и добивались очень заманчивых результатов.

Были сделаны некоторые приобретения в пределах границ штатов, что привело к созданию более крупных организаций. Крупные банки, как правило, привлекали средства, превышающие их уставной капитал в 14–16 раз, a Bank of America удалось привлечь средства, в 20 раз превышающие его уставной капитал. Доход на капитал в лучших банках превысил 13 %. В любой другой отрасли такой доход на капитал, сопровождающий рост дохода на акции, превышающий 10 %, при продаже акций непременно выразился бы в значительной премии сверх номинальной стоимости. Но акции банков продавались с низкой премией или вообще без премии. Аналитики, изучавшие банковские акции, признавали недооценку банковских акций, но они не заметили, что ситуация уже начала меняться, поскольку изменения, лежащие в основе этого процесса, были слишком медленными, а доминирующие предпочтения были слишком стабильными. Тем не менее некоторые банки достигли такого этапа развития, когда им пришлось начать бороться с ограничениями на объем средств, привлекаемых под имеющийся капитал. Если они хотели продолжать расти, то им необходимо было продолжать привлекать дополнительный капитал.

* * *

В этот момент First National City Bank пригласил на обед аналитиков-специалистов по ценным бумагам – событие, неслыханное в банковском бизнесе того времени. Я не был приглашен, но это побудило меня опубликовать отчет, в котором я рекомендовал приобрести пакет акций наиболее эффективно управляемых банков. В отчете обосновывалась ситуация, которую я только что описал, и утверждалось, что предстоит оживление, связанное с банковскими акциями, поскольку их менеджерам было о чем рассказать; и они не замедлили это сделать. Понятия «рост акций» и «банки» казались несовместимыми, писал я тогда, но это противоречие будет разрешено благодаря быстрому росту котировок банковских акций.

Банковские акции действительно сильно поднялись в 1982 г., и я получил около 50 % прибыли по своим акциям. Некоторым из наиболее активных банков удалось привлечь дополнительный капитал. Если бы процесс привлечения капитала путем продажи акций с премией сверх номинальной стоимости стал стабильным, то банки могли бы устойчиво расширяться и эволюция банковской системы следовала бы модели, близкой к равновесной. Этот процесс едва начался, когда в 1973 г. произошел первый нефтяной кризис. Набирала силу инфляция, процентные ставки росли, и дохода в размере 13 % на капитал было уже недостаточно, чтобы позволить банкам продавать акции с премией. Одним из последствий первого нефтяного кризиса было значительное увеличение потока средств, поступающих в нефтедобывающие страны. Это было началом периода поглощения нефтедолларов и великого бума международных займов 1970-х гг., который закончился мексиканским кризисом в 1982 г. Как видите, банковская система Соединенных Штатов также прошла от одной крайней точки до другой, упустив возможность войти в 1972 г. в период роста, близкого к равновесному. Подъем и спад банковской системы Соединенных Штатов шли параллельно подъему и спаду Советского Союза.

* * *

В реальном мире очень редко можно встретить явные последовательности подъемов и спадов. Как советская система, так и банковская система Соединенных Штатов были достаточно значительными и достаточно изолированными системами. Они обе поэтому обладали признаками полномасштабных последовательностей подъемов и спадов. В этом и заключается их сходство. Они интересны как теоретические примеры, поскольку показывают, что чередование подъема и спада не просто ведет от состояния, близкого равновесному, к динамическому дисбалансу. В эту смену состояний может также включаться статическая нестабильность. В этом случае период ускорения проявляется как период повышенной жесткости. Но не надейтесь встретить много примеров полномасштабных подъемов и спадов в реальном мире. Таких примеров очень немного, а если они и есть, то достаточно далеки друг от друга. Системы действуют не в изоляции. Каждая система имеет подсистемы и является сама частью более крупной системы, называемой реальностью. Различные системы и подсистемы взаимодействуют друг с другом.

Недавно в науке начало развиваться новое направление, называемое теорией сложности, теорией эволюции систем, или теорией хаоса. Для понимания исторического процесса этот подход намного полезнее, чем традиционный аналитический. К сожалению, глядя на мир, мы в большей степени руководствуемся аналитическим научным подходом, чем следовало бы для нашей же пользы. Экономика стремится быть аналитической наукой. Но все исторические процессы, включая динамику финансовых рынков, являются комплексными и не могут быть поняты на основе аналитического научного подхода. Нам необходим абсолютно новый подход, и моя теория рефлексивности является лишь первым шагом в этом направлении. К модели подъемов и спадов не следует относиться слишком серьезно. Она нужна лишь для иллюстрации и не должна использоваться в качестве формы, которой реальность якобы должна соответствовать. Одновременно происходит много различных процессов, одни – динамические, другие – статические, а некоторые – почти равновесные. Взаимодействие между ними дает начало дальнейшим процессам, которые подразделяются на те же самые категории.

* * *

Западным демократиям было вполне по силам замедлить дезинтеграцию Советского Союза и заложить основы открытого общества прежде, чем закрытое общество потерпит крах. Для этого потребовалось бы лишь некоторое позитивное усиление горбачевской политики гласности и перестройки. Он страстно этого желал. Он наивно полагал, что, если он начнет действовать, свободный мир придет ему на помощь. Но западным правительствам не хватило прозорливости и политической воли. Весной 1989 г. на Потсдамской конференции по вопросам безопасности и сотрудничества между Востоком и Западом я предложил новую версию плана Маршалла. В этот раз план должен был финансироваться главным образом европейскими странами. Это предложение было «найдено забавным», как сообщала газета Frankfurt Allgemeine Zeilnung. Если бы к нему отнеслись более серьезно, история могла бы пойти иным путем.

Еще в 1988 г. я предложил советским властям организовать группу экспертов для проработки возможности организации того, что я назвал «открытым сектором» в советской экономике. Я не был так хорошо известен, как сегодня; я был практически никто; тем не менее я получил позитивный ответ. Следует признать, что сотрудничество советских властей было в лучшем случае непродуманным, но, когда я настоял, премьер-министр Рыжков издал приказ, обязавший соответствующих официальных лиц участвовать.

Я думал о создании ориентированного на рынок сектора в рамках централизованно планируемой экономики, сектора, не слишком отделенного от потребителя и не слишком глубоко встроенного в производственную цепочку. Например, пищевой промышленности. Я думал создать своего рода зародыш рыночной экономики, который мог бы расти в рамках централизованно планируемой экономики. Понадобилось лишь несколько встреч, чтобы понять: организм «матери» был слишком болен и не мог поддерживать здорового эмбриона.

* * *

Помощь Запада могла замедлить процесс дезинтеграции. Она могла дать людям ощущение улучшения их материального состояния и создать опору для экономических реформ. Это потребовало бы немногого. Например, знакомство с «тампексами» породило бы огромный энтузиазм среди женщин, которым приходилось использовать более примитивные гигиенические средства; а электроника помогла бы вдохновить молодое поколение. В то время, о котором я говорю, Советский Союз все еще имел первоклассный кредитный рейтинг, поскольку он всегда пунктуально выплачивал все задолженности. В те годы Советский Союз занимал миллиарды долларов.

Почему это не привело к желаемым результатам? Потому что не было соответствующих условий или, более точно, предложенные условия служили интересам заимодавцев, а не получателей. Германия предоставила заем в десятки миллиардов, чтобы получить согласие Горбачева на объединение Германии. Но никто не подумал о последствиях этого для советской экономики. Если бы заимодавцы настояли, то они могли бы диктовать любые условия, если бы только хотели. Советские власти с нетерпением ждали, чтобы им сказали, что нужно делать. Я, конечно, видел это в связи с деятельностью группы по «открытому сектору», но не мог устанавливать соответствующие условия, поскольку не предоставлял займов в миллиарды долларов. Я бы поставил эти условия и добился введения их на практике. В тот момент следовало вмешаться. Это получило бы должную оценку.

* * *

Я не стремлюсь к дешевой популярности, когда я говорю, что было бы лучше, если бы Советский Союз не распался, точно так же, как было бы лучше, если бы не распалась Югославия. Это сделало бы возможным переход от тоталитарной системы к свободной демократической. Были бы требования автономии, и в итоге выделилась бы, например, независимая Украина, но это происходило бы в течение более длительного периода времени. Украина после получения независимости была бы более стабильной и жизнеспособной страной. Для того чтобы прийти в мир жизнеспособным, зародышу необходимо 9 месяцев. Новые страны, возникшие из Советского Союза, не имели достаточно времени для развития. Их появление на свет было преждевременным, и остается лишь гадать, смогут ли они выжить.

Я горячо поддерживал так называемый план Шаталина, известный как «Программа 500 дней». Я принимал в нем участие с самого начала. Я встречался с Николаем Петраковым, экономическим советником Горбачева, в тот день, когда была сформирована рабочая группа. Я организовал возможность критического изучения этого плана группой крупнейших международных экономистов, спонсировал группу юристов, которые содействовали разработке необходимой законодательной базы, в 1990 г. я привез группу разработчиков этого плана под руководством Григория Явлинского на ежегодную сессию Международного валютного фонда и Всемирного банка в Вашингтоне.

Идея, на которой был основан план Шаталина, состояла в том, чтобы Советский Союз передал суверенитет республикам, а в то же время республики передали некоторые элементы суверенитета новому органу – Межреспубликанскому совету. В теории он должен был заменить Советский Союз союзом нового типа, который был бы больше похож на Европейский союз. На практике это противопоставило бы новый орган, Межреспубликанский совет, старым советским властям. Поскольку отрицательное отношение к старому политическому центру было практически всеобщим, новый политический центр получил бы всеобщую поддержку, борясь со старым.

Это была чудесная политическая идея, которая не была должным образом понята. Получи она международную поддержку, я уверен, Горбачев поддержал бы этот план. Даже без поддержки Запада этот план было легко воплотить. Я помню, как Леонид Абалкин рассказывал мне, каким образом ему удалось настроить Горбачева против плана. Горбачев должен был бы быть тринадцатым членом Совета, объединяющего двенадцать республик. У каждого члена Совета, кроме него, была бы твердая территориальная опора; следовательно, он стал бы наименее влиятельным членом Совета. Этот аргумент решил дело. Но годом позже Ельцин использовал Российское государство в качестве основы для свержения Горбачева и роспуска Советского Союза. Если бы Горбачев принял план Шаталина, он мог бы остаться на своем посту, а Советский Союз мог бы быть реформирован, а не распущен.

Кризис в России

Экономика России похожа на безголового осьминога

(из книги Дж. Сороса «Сорос о Соросе. Опережая перемены»)

Случилось так, что распад Советского Союза совпал с годами величайшего успеха для Quantum Fund. Суммы, которые я получал, превышали способность фондов рационально их тратить. Комбинация революционных возможностей с избыточными финансовыми ресурсами имела огромный потенциал. За 5 лет сеть фондов значительно выросла. Скорость ее роста значительно опередила рост Quantum Fund.

Мы действовали на основе того, что Янош Корнай называет «мягкими бюджетными ограничениями», которые имеют катастрофические последствия для экономики страны, но в фонде могут творить настоящие чудеса. Задачи фонда в некотором смысле противоположны задачам бизнеса. Основная цель бизнеса – прибыль, в фонде важен способ расходования денег. Используя мягкие бюджетные ограничения, фонды могут сконцентрироваться на том, что действительно важно.

У меня были дружеские отношения с Егором Гайдаром, и я был готов помочь ему, но я пришел к заключению, что реформы двигались в ложном направлении практически с самого начала. В апреле 1992 г. я обнаружил, что предприятия накопили счета к оплате в объеме примерно половины объема промышленного производства. Это означало, что примерно половина объема промышленного производства исключалась из финансового контроля, что как раз было краеугольным камнем политики Гайдара. Половина промышленных предприятий игнорировала финансовые сигналы и продолжала производить в соответствии со старой системой «государственного заказа», невзирая на то, оплачивается работа или нет. Это было шокирующим открытием. Я спорил с Гайдаром, когда он, будучи в Нью-Йорке, приехал однажды вечером ко мне. Но он признал это. Затем он произнес чрезвычайно оптимистическую речь в Вашингтоне. Я начал утверждать открыто, что западная помощь должна привязываться к созданию сети социального страхования. Это позволило бы российскому правительству объявлять банкротами предприятия, которые не слушались финансовых сигналов. Мое предложение не имело поддержки.

* * *

Русский фонд – это особая история. Мог бы написать об этом книгу. Хочу лишь сказать: я хотел, чтобы он лидировал в революции, а он запутался в ней. Он прошел через такой же революционный кризис, как и все российское общество.

Я начал организовывать Русский фонд, вернее Советский фонд, в 1987 г. Я впервые отправился в Москву туристом, надеясь убедить Андрея Сахарова возглавить фонд. Он настойчиво отговаривал меня, поскольку был убежден, что деньги в итоге окажутся в подвалах КГБ. Но я настаивал, и мне удалось собрать правление фонда. Это было действительно весьма странное собрание, включавшее людей, которые в иной ситуации вообще не стали бы разговаривать друг с другом: с одной стороны, историк Юрий Афанасьев и социолог Татьяна Заславская, а с другой – писатель Валентин Распутин, который позже стал крайним националистом. О подобной группе невозможно было бы сегодня и думать.

Управление фонда Культурной инициативы, так он назывался, попало в руки реформистской клики комсомольских работников, и для развития открытого общества они продолжали формировать закрытое общество. Я попытался работать с ними, в надежде побудить их быть менее предвзятыми, но они не могли преодолеть свой советский менталитет. Когда я понял это, мне пришлось организовать небольшой «путч», чтобы удалить их. Это произошло как раз перед настоящим путчем августа 1991 г. Но человек, который организовывал это, мой юрист в Москве, затем превратил фонд в собственную вотчину, поэтому мне пришлось провести второй «путч», чтобы избавиться и от него.

Деятельность фонда почти прекратилась, пока мы не начали осуществлять наш Трансформационный проект – масштабную программу по замене марксизма-ленинизма в школах и университетах. При полной поддержке министерств мы добились огромных успехов в течение короткого периода времени – начали работу почти над тысячей новых учебников, переподготовку директоров школ, предоставляли гранты новаторским школам, вводили новые программы по экономике, спонсировали молодежные достижения. Проект был столь успешным, что я решил вложить в него более значительные суммы. И это стало причиной следующего кризиса. Это случилось на пике грабительского капитализма в первой половине 1994 г., когда акции российских предприятий были розданы по программе массовой приватизации, и их можно было купить за копейки. Деньги были в чрезвычайном дефиците, и наименее надежные банки платили 10 % в месяц по долларовым вкладам. Те, у кого были деньги, стремились их вложить. Очевидно, искушение для управляющих программами стало слишком большим: мы обнаружили огромный банковский депозит – примерно 12 миллионов долларов – в весьма ненадежном банке. И хотя мы нашли деньги и не понесли никакого ущерба, мы провели серьезную аудиторскую проверку. Мы избавились от ключевых работников, но фонд до сих пор не оправился от потрясений.

* * *

Пока шли реорганизации, мы потеряли 5 ценных лет. Я узнал на собственном опыте, как трудно управлять фондом в революционной ситуации.

Тем не менее, мои фонды в бывшем Советском Союзе считаются очень успешными. И это правильно. Я говорю только о Cultural Initiative Foundation (фонде Культурной Инициативы) в Москве, который мы распустили и заменили новой организацией. Сейчас я руковожу Международным научным фондом (International Science Foundation, ISF), задача которого заключается в спасении лучшей части естественно-научных исследований в бывшем Советском Союзе и сопутствующей Международной программой научного образования (International Science Education Program, ISEP). Эти мегапроекты более масштабные, чем проекты, которые мы обычно предпринимали. Я вложил в ISF 100 миллионов долларов, и мы освоили их менее чем за два года. Мы предоставляли срочные гранты по 500 долларов каждый примерно 30 тысячам ученым, и этого оказалось достаточно, чтобы оказать им поддержку в течение целого года. Мы организовали программу грантов в рамках Национального научного фонда, куда распределялась большая часть денег. Мы также предоставляли гранты на поездки и издание научных журналов. В настоящее время мы работаем над предоставлением доступа в Интернет не только научным организациям, но и другим пользователям – школам, университетам, госпиталям и средствам массовой информации. Программа научного образования имеет самостоятельный ежегодный бюджет более чем в 20 миллионов долларов, она призвана помочь еще большему числу людей, чем ISF. Все происходит в соответствии с четко определенными правилами. Это очень эффективно и имеет огромные последствия для научного сообщества.

Советская наука богата выдающимися достижениями человеческого интеллекта в направлении, несколько отличном от направления развития западной науки, и она заслуживала сохранения. Ученые были и остаются на переднем крае борьбы за открытое общество. Кроме того, вероятность успеха наших усилий была высока, поскольку существовали надежные критерии, с помощью которых могла производиться оценка заслуг. К этому могло также быть привлечено международное научное сообщество, что оказало бы дополнительное содействие в процессе отбора.

Мы оказались правы. Программы имели огромный успех. Вот пример: мы недавно подверглись нападкам со стороны российской контрразведки, а Дума одобрила проведение расследования. Все научное сообщество встало на нашу защиту, и то, что началось как нападение, в итоге окончилось триумфом фонда.

* * *

Большинство других фондов в бывшем Советском Союзе действуют также успешно. Особенно сильный фонд действует на Украине. Он добился успеха в роли, которую я хотел бы отвести российскому фонду. Вокруг него выросла сеть организаций, каждая работает в своем направлении. Они все, так или иначе, связаны с фондом, но при этом остаются независимыми: это – институт, занимающийся профессиональной подготовкой общественных работников, частный университет, фонд развития юридической культуры, центр средств массовой информации, центр современного искусства, экономический институт, институт приватизации. Фонд помогает Украине развивать инфраструктуры, необходимые современному государству и открытому обществу. Если Украина выживет в качестве независимого государства, в этом будет вклад и нашего фонда.

Пока процветает Украина, не может быть империалистической России. Я сумел помочь Украине, поскольку рядом со мной были очень компетентные и надежные помощники: Богдан Гаврилишин, он вышел в отставку с поста декана коммерческой школы в Женеве для того, чтобы организовать бизнес-школу в Киеве, и Богдан Кравченко, профессор из Канады, который отправился на Украину для проведения исследований. Я пригласил их на работу, и они создали фонд. Мы начали довольно рано и организовали фонд Возрождения Украины еще в 1989 г., задолго до того, как страна стала независимой в 1991 г. Когда пришла независимость, мы решили двигаться вперед с максимально возможной скоростью. Наша цель состояла в том, чтобы проложить путь другой западной помощи, которая, мы надеялись, должна была последовать. И мы снова добились цели.

Я должен признать, что начал с весьма двойственными чувствами в отношении Украины. Я знал о судьбе венгерских евреев, депортированных на Украину во время второй мировой войны, – один из них вернулся и учил меня боксу, когда мне было около 13 лет. Его истории произвели на меня огромное впечатление. Когда украинский писатель Иван Дзюба, позже ставший министром культуры, просил меня организовать Фонд открытого общества на Украине, я возразил ему, пересказав эти истории. Он сказал, что целью фронта должно быть построение иной Украины, где не могли бы произойти такого рода жестокости. Я принял это как стоящую цель.

* * *

Я сознательно решил поставить себя под удар. Образ бескорыстного благотворителя слишком хорош, чтобы быть правдивым. Он поддерживал меня в собственных глазах: некто богоподобный стоит над толпой, творит добро и борется со злом. Да-да, я говорю о своих мессианских фантазиях и я не стыжусь их. Без подобных фантазий мир был бы слишком тоскливым местом. Но это – только фантазии. И быть богоподобным – значит быть исключенным из человеческого сообщества. Великая польза фонда для меня лично состояла в том, что он позволил мне поддерживать связь с человечеством. Но взрывной рост фондов и самые размеры их деятельности несут опасность того, что я вновь отдаляюсь от людей. Я стал ужасной фигурой. Люди просто не могли понять, чего я хочу, особенно в России. До этого мне никогда не приходилось объяснять свои мотивы людям, которые разделяли мои цели. Но в сегодняшней России люди настолько поглощены борьбой за выживание, что в стремление к абстрактному благу, такому, как открытое общество, вообще трудно поверить.

Я принял решение начать инвестиции в момент пика ситуации с капиталистами-грабителями. Мне казалось, что роль капиталиста-грабителя, озабоченного культурными и политическими ценностями, вызывала больше доверия, чем роль абстрактного интеллектуала, защищающего преимущества открытого общества. Я мог служить в качестве ролевой модели для новых российских капиталистов. Вступая в игру в качестве инвестора, я спускаюсь с Олимпа и вновь становлюсь человеком из плоти и крови.

Мой спуск был более быстрым, чем я ожидал. Я вступил на российский рынок – созревший «нарыв» на возникающем рынке – прямо перед его прорывом. Я осознал это практически в тот же момент, когда вступил на него и тут же попытался выйти. Но это оказалось труднее, чем войти, поэтому я расстался с частью наших инвестиций и сел в лужу. Из богоподобного существа я в одночасье превратился в обычного человека.

* * *

Экономика России похожа на безголового осьминога. Щупальца приспособились к более-менее независимому существованию – я говорю более-менее, поскольку многие из них все еще связаны с государственным бюджетом и питаются из него. Акции государственных предприятий были распределены среди населения практически бесплатно в ходе массовой приватизации. Это разделило предприятия на два класса – тех, акции которых ценились, и тех, акции которых ничего не стоили. Грубо говоря, предприятия энергетической и добывающей промышленности попали в первую группу, а энергопотребители – во вторую. Подобное разделение существовало и раньше, но схема ваучерной приватизации сделало его более очевидным. Это также породило нараставшую истерию. Акции, обеспеченные природными ресурсами, могли быть куплены за малую долю от их потенциальной стоимости. Недобытая нефть продается в мире по цене от 2-х до 3-х долларов за баррель. В России ее можно было купить за 2–3 цента. Это привлекло некоторых предприимчивых инвесторов, как отечественных, так и зарубежных, и вызвало один из самых странных из когда-либо известных бумов на фондовом рынке. Фигурировавшие суммы были относительно незначительны – несколько сотен миллионов долларов, но скорость роста была феноменальной. Цена некоторых акций выросла в десятки раз всего лишь за несколько месяцев – с марта по август 1994 г. Рынок был примитивным: не было ни клиринговых расчетов, ни договоренностей о банковском посредничестве, регистры акций велись неправильно. Банки и брокеры страдали от острой нехватки капитала – они охотно платили 10 % и больше в месяц по долларовым депозитам.

Именно в этот момент я снял запрет на инвестиции. Я не мог бороться с искушением. Это был финансовый рынок в момент своего зарождения с огромным потенциалом роста. Почему мы должны были оставаться в стороне? Но когда я поехал в Москву в начале осени и взглянул на то, что происходит, я был поражен. Рынок имел все признаки готового лопнуть «нарыва». Я дал приказ продавать, но получил классический вопрос: «Кому?»

Так или иначе в 1994 г. был момент, когда можно было увидеть слабые признаки нового порядка, возникающего на пепелище прошлого. Ситуация напоминала грабительский капитализм, существовавший в США в XIX в., но российский капитализм намного хуже, поскольку юридическая инфраструктура была намного слабее. Много говорят о мафии, но мафия – это нечто иное. То, что мы называем мафией, на самом деле есть тесно переплетенная сеть связей между предпринимателями и официальными органами. Это оборотная сторона свободного предпринимательства.

* * *

Бум на возникающих рынках – в котором Россия была последним и самым необычным участником – потерпел крах, кроме того, в стране произошли новые политические изменения.

Представьте политические последствия режима грабительского капитализма в России. Добывающие отрасли будут процветать, но военно-промышленный комплекс – разрушаться. Процветание добывающего сектора приведет к буму импорта, поскольку потребители предпочитают импортные товары. Обслуживающий сектор – банки, финансовые услуги, распределение товаров и торговля – также будет развиваться, но для средств производства практически не будет рынка. Но этот сектор составляет большую часть экономики.

Старая советская система была невероятно непропорциональной: доля тяжелой промышленности, включая военное производство, относившееся к сектору «А», составляла 75 % промышленного производства; на долю легкой промышленности, относившейся к сектору «Б», приходилось лишь 25 %. В рыночной экономике пропорция должна быть обратной. Энергопотребляющая промышленность понесет убытки, поскольку нефть и иные природные ресурсы стоят больше, если они продаются на мировых рынках, чем если они трансформируются в готовые изделия внутри страны. Но военно-промышленный комплекс имеет громадное политическое влияние. Политическая борьба также может перерасти в конфликт между этими двумя группами интересов.

Это битва, в которой преимущественные шансы на выигрыш имеют энергопотребители. Они не только пользуются сильным политическим влиянием, но прибегают также к сильным политическим аргументам: они взывают к националистическим чувствам. Грабительский капитализм приведет к опустошению русской экономики. Огромное количество промышленных рабочих потеряют работу и вынуждены будут искать новую. В любой стране это вызвало бы политическое возмущение. Россия не исключение.

* * *

Настораживает ситуация, когда президентская охрана в лыжных масках нападает на службу безопасности банкира, контролирующего телесеть, критически важную для президента; когда убивают человека, являющегося ключевой фигурой в государственной телевизионной сети и проявившего значительную независимость во время осады Грозного; когда сын известного диссидента погибает в подозрительной автокатастрофе в тот самый день, когда его отец говорит о злоупотреблениях государства. Кажется, что ведется сознательная кампания, направленная на затыкание ртов и устранение независимых средств массовой информации.

Я не понимаю, почему диктатура – если это то, что предстоит, – не совместима с грабительским капитализмом. Более того, в этом и заключается сущность фашизма. Но я не думаю, что в России можно ожидать победы фашизма. Борьба только началась. Люди не собираются отдавать без борьбы свою обретенную свободу. Я не ожидаю, что огромные массы людей поднимутся на борьбу – они будут пассивными и выберут страдание, – если не будет давления в противоположном направлении. Откуда придет противодействующее давление? Для начала из-за рубежа. Люди в России действительно озабочены тем, что мир о них думает…

Кто бы ни попытался захватить контроль над государством, он столкнется с сопротивлением. Невозможно предсказать, дойдут ли события до полномасштабной гражданской войны. Может случиться практически все что угодно. Гражданская война не исключается. Ясно одно: политическая нестабильность не способствует инвестициям. Вот почему я считаю, что как грабительский капитализм, так и фашистская диктатура относительно маловероятны по меньшей мере в ближайшем будущем, наиболее вероятно увеличение нестабильности. Мы приближаемся к ситуации, которую я называю «черной дырой».

* * *

Условия в 1994 г. были совершенно иными. Одним из характерных признаков революций является возможность полного изменения ситуации; поэтому они и называются революциями. Я ожидал наступления сложившейся сегодня ситуации, но возникновение грабительского капитализма застало меня врасплох. Оно шло в направлении, обратном нормальной эволюции финансовых рынков. Как правило, вначале происходит создание юридической инфраструктуры. Прямые иностранные инвестиции являются следующим шагом, а развитие иностранных портфельных инвестиций приходит последним. В России порядок был обратным. Сначала пришли иностранные портфельные инвестиции, и они действовали в качестве катализатора для возникновения грабительского капитализма. Я понял это, как только увидел, что происходит, своими глазами. Я был особенно удивлен тем, как Борис Джордан, работающий в банке Credit Suisse First Boston, помогал развитию рынка. Он пытался не захватить весь рынок, как это делали некоторые другие игроки, а развить организационную инфраструктуру. Это напомнило мне мои собственные шаги, когда я первым открыл шведский и другие рынки и не хотел остаться в стороне. Но по множеству причин, включая запрет на инвестиции там, где у меня были фонды, и соответствующему изменению своей роли, я реагировал несколько замедленно. Вместо того чтобы первыми войти и первыми выйти, мы последними вошли, первыми вышли и вместо прибыли понесли убытки.

Я сделал все возможное для того, чтобы предотвратить настоящий поворот событий, и в этом отношении у меня нет сожалений. Стоило попытаться это сделать, но безуспешно, поскольку ставка была весьма велика. Но сейчас, когда воплотились мои наихудшие ожидания, я не знаю, что делать. Я не могу умыть руки, поскольку это значило бы покинуть тех, кого я хочу поддержать в час нужды. В то же самое время неразумно выбрасывать деньги, уже потеряв значительные суммы. Я попал в ловушку, которую сам же и создал. Я утешаю себя тем, что у общества есть жизнь и после смерти. Некоторые из семян, которые мы посеяли, могут выжить, что бы ни случилось с Россией в ближайшем будущем.

Я не могу сейчас уйти. У меня есть стратегия, и я должен корректировать ее по мере развития событий.

* * *

Я думаю, что теперь слишком поздно пытаться оказать реальное воздействие на ход событий в России. Русские, вероятно, ждали от Запада слишком многого, сейчас они разочарованы и потеряли всякие иллюзии. Сейчас возможности для нашего влияния значительно сократились. Даже прогрессивные элементы стали антизападными. Но на Украине еще можно изменить ситуацию, и я делаю все, чтобы этого добиться. Украина была и остается в высшей степени нестабильным государством. Экономический кризис здесь был намного более серьезным, чем в России, отчасти потому, что Украина испытывает дефицит энергии, а отчасти потому, что там не предпринималось сколько-нибудь серьезных попыток макроэкономической стабилизации и структурной реформы.

В соответствии с моей теорией подъемов и спадов на практике это облегчает изменение направления. Моя позиция позволяла мне оказать содействие, и я поспешил предложить свою помощь. Мы организовали небольшую команду экспертов под руководством Андерса Аслунда, чтобы помочь Украине разработать программу развития экономических реформ и вступить в контакт с международным сообществом, предоставляющим помощь. Сотрудничество было успешным, поскольку оно было основано на взаимном доверии. Соглашение с Международным валютным фондом было заключено в рекордные сроки.

Успех еще далеко не обеспечен. Процесс может прекратиться в любой момент, и нам уже несколько раз приходилось прикладывать определенные усилия для того, чтобы вернуть события на нужные рельсы. Но у меня есть сильное ощущение того, что все идет в правильном направлении. Приспособление к революционным изменениям требует времени. Это относится к международным властям, это относится к украинцам…

* * *

Наибольшей угрозой региону я считаю рост национализма. Коммунизм представлял собой идею универсального закрытого общества. Эта идея потерпела поражение. Был небольшой шанс на победу идей универсального открытого общества, но это потребовало бы от открытых обществ свободного мира спонсировать поддержку этой идеи. Открытое общество – более развитая форма социальной организации, чем закрытое общество, поэтому невозможно перейти от одного к другому одним революционным прыжком, не имея надежной помощи извне. Западным демократиям не хватило прозорливости, и такая возможность была потеряна. Универсальное закрытое общество потерпело крах, но ни один универсальный принцип не занял его места. Универсальные идеи в целом оказались непопулярными. Люди озабочены проблемами выживания; их можно побудить на общее дело только реальной или воображаемой угрозой их коллективному выживанию. К сожалению, подобные угрозы нетрудно создать. Этнические конфликты могут быть использованы для того, чтобы мобилизовать людей вокруг лидера и создать уж совсем закрытое общество.

Национализм должен быть, по определению, чем-то особенным. Тем не менее он имеет универсальный аспект. Он захватывает людей. Он процветает, когда отсутствуют универсальные идеи, такие, как права человека или цивилизованное поведение. Рост национализма и этнические конфликты указывают на пробелы в международном праве и недостаток порядка. В этом смысле национализм универсален. Все националисты – родственные души…

Из одной крайности – в другую

(из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

Россия бросилась из одной крайности – жесткого закрытого общества – в другую крайность – общество, не подчиняющееся законам капитализма. Резкость перехода мог бы смягчить свободный мир, если бы он понял, что происходит, и был действительно привержен идеалам свободного общества, но теперь говорить об этом уже поздно. Самая всепроникающая и закрытая социальная система, из когда-либо существовавших в мире, распалась, и никакая другая система не заняла ее место.

В конечном счете из хаоса постепенно начал возникать порядок, но, к сожалению, он слабо напоминал открытое общество. Михаил Горбачев начал процесс революционного изменения режима, и ему удалось добиться успеха – часто вопреки партийно-государственному аппарату, который, как казалось, вот-вот сместит его, но Горбачев не осмелился сделать еще два важных шага: приватизировать землю и распустить Советский Союз. Когда он лишился власти и Советский Союз распался, Борис Ельцин стал президентом России, и он готов был тогда пойти намного дальше. Прежде всего он поддержал Егора Гайдара в качестве заместителя премьер-министра, ведающего экономикой, который попытался применить монетаристскую политику к экономике, которая была глуха к монетаристским сигналам.

Когда Гайдар потерпел неудачу, последовал нелегкий уравновешивающий шаг – Анатолию Чубайсу разрешили осуществить его приоритетную задачу: передать собственность из государственных рук в частные. Он полагал, что как только государственная собственность получит частных владельцев, они начнут защищать свою собственность и процесс дезинтеграции приостановится.

Благодаря этим усилиям начали появляться зачатки нового экономического строя. Это была разновидность капитализма, но разновидность – весьма странная, и она складывалась в последовательности, отличной от той, которую можно было бы ожидать при нормальных условиях. Первая приватизация относилась к общественной безопасности, и в каком-то смысле она оказалась наиболее успешной: за дело взялись различные частные армии и мафиозные группировки. Государственные предприятия приспособились к изменившимся условиям: их сотрудники создавали частные компании, главным образом на Кипре, которые заключали контракты с их предприятиями. Сами предприятия приносили убытки, не платили налогов и допускали большую задолженность по выплате заработной платы и расчетам между предприятиями. Наличные средства от операций шли на Кипр. Сложились зачатки банковской системы – отчасти за счет государственных банков, отчасти усилиями новых сложившихся капиталистических групп, так называемых олигархов. Некоторые банки сколотили состояния, ведя счета различных государственных ведомств, включая государственное казначейство.

Затем в рамках «ваучерной» приватизации возник рынок акций еще до того, как должным образом сложились система регистрации акций и клирингового механизма, и задолго до того, как компании, чьи акции начали продавать на рынке, начали вести себя как настоящие компании. Как правило, компании попали под контроль их сотрудников, а внешним акционерам крайне трудно было реализовать свои права. Действующие руководители были просто обязаны воспользоваться доходами и активами компаний в собственных целях, отчасти для оплаты купленных ими акций, отчасти – чтобы избежать уплаты налогов. Компаниям доходы от «ваучерной» приватизации не достались. Лишь после того, как управляющие упрочили свой контроль и осознали необходимость привлечения дополнительного капитала, они стали добиваться прибыльной работы компаний. Но этой стадии достигли немногие.

* * *

Описанные схемы можно вполне охарактеризовать как грабительский капитализм, поскольку наиболее действенный путь накопления частного капитала в исходном моменте, близком к нулю, заключался в присвоении государственных активов. Были, разумеется, некоторые исключения. Само государство имело небольшую ценность, хотя заговорщики, которые попытались свергнуть Горбачева в 1991 г., не понимали этого. Но когда произошло накопление значительной части собственности, государство также приобрело весомость в качестве источника легитимности.

В 1996 г. семь крупнейших капиталистов, которые также контролировали средства массовой информации, решили начать сотрудничать с целью обеспечить переизбрание президента Ельцина. Это был замечательный образец политической стратегии. Впоследствии утвердившаяся олигархия продолжала делить между собой оставшиеся активы государства.

Весной 1997 г. Ельцин решил ввести в правительство Бориса Немцова, губернатора-реформатора из Нижнего Новгорода, который не запятнал себя в ходе перевыборной кампании. Был предпринят ряд шагов, чтобы проложить путь от грабительского капитализма к главенству закона. Бюджетный дефицит и денежная масса удерживались в определенных рамках, а налоговые недоимки стали сокращаться. Снизились инфляция и процентные ставки. Права акционеров стали уважать больше, а фондовый рынок отличался высокой активностью. Зарубежные инвесторы стали интенсивно вкладывать деньги в акции и долговые инструменты.

Еще в 1987 г. я основал в России фонд с целью содействовать переходу к открытому обществу. В 1988–1989 гг. я сформировал международную рабочую группу для создания «открытого сектора» в рамках командной экономики, но скоро стало ясно, что систему исправить невозможно. Я помог в составлении так называемой программы «500 дней», и в 1990 г. привез Григория Явлинского, который задумал эту программу, и его команду на встречу МВФ – Всемирного банка в Вашингтоне для обеспечения международной поддержки, но это не дало результата.

Я основал Международный научный фонд в размере 100-а миллионов долларов с целью продемонстрировать, что иностранное содействие может быть эффективным. Мы распределили 20 миллионов долларов среди 40-а тысяч крупнейших ученых: на 500 долларов тогда можно было прожить год. Остальное пошло на обеспечение электронной связью и научной литературой, а также на поддержку исследовательских программ, отобранных зарубежными коллегами. Между тем Фонд, основанный мною в 1987 г., был вовлечен в широкий круг деятельности, из которой наиболее важной были реформа образования, издание новых учебников, свободных от марксистской идеологии, и введение Internet.

Я воздерживался от инвестиций в России, отчасти чтобы избежать любых проблем, связанных с конфликтами интересов, но главным образом потому, что мне не нравилось то, что я тогда увидел. Я не препятствовал управляющим моего Фонда, которые хотели делать инвестиции, и я также одобрил участие россиян в управлении инвестиционным фондом на равных условиях с другими западными инвесторами.

Когда же в правительство пришел Немцов, я решил участвовать в аукционе «Связьинвест» – государственной телефонной холдинговой компании. Приватизация «Связьинвест» означала первый подлинный аукцион, на котором не было недостатка в покупателях. К сожалению, это окончилось отчаянной дракой между олигархами, одни из которых стремились к переходу к законному капитализму, а другие противились этому, так как были неспособны работать в рамках закона. Один из олигархов, Борис Березовский угрожал разоблачениями, если не получит обещанную ему добычу. Эта злобная свара навредила Чубайсу, который руководил кампанией по переизбранию Ельцина и получал незаконные суммы от олигархов, что стало теперь достоянием гласности.

* * *

Это произошло как раз в тот момент, когда начали проявляться последствия Азиатского кризиса. Корейские и бразильские банки, которые инвестировали значительные суммы в российский рынок, вынуждены были изъять свои средства. Некоторые ведущие московские банки также оказались в рискованном положении, так как располагали значительными суммами спекулятивных облигаций, а также непокрытыми форвардными контрактами в рублях. Некоторые опасные моменты произошли в декабре 1997 г., но их удалось успешно миновать. Процентные ставки резко возросли, государственные расходы были сокращены, однако Дума отказалась принять законы, необходимые для структурных реформ. Ельцин отправил в отставку премьер-министра Черномырдина и вынудил Думу согласиться на назначение на этот пост Сергея Кириенко, молодого технократа, предложенного Гайдаром и Чубайсом. В течение короткого периода Россия имела правительство реформаторов, лучшее из тех, которые были после распада Советского Союза, и МВФ предоставил кредит в 18,5 миллиардов долларов, из которых 4,5 миллиарда были получены Россией. Но этого оказалось недостаточно.

Сейчас я возвращаюсь к эксперименту в режиме реального времени, который я начал как раз перед окончательным крахом. Я честно воспроизвожу заметки, которые я делал на протяжении двух недель, пока разворачивался кризис:

«Воскресенье, 9 августа 1998 г. Я не следил внимательно за событиями в России до последних двух-трех дней, так как был слишком занят… Я сознавал, что положение остается отчаянным даже после того, как МВФ согласился на кредиты в сумме 18 миллиардов долларов. Процентные ставки по российскому государственному долгу оставались на астрономическом уровне – от 70 до 90 % по государственным казначейским обязательствам, деноминированным в рублях (ГКО). Российское правительство обратилось к синдикату, который приобрел 25,1 % акций «Связьинвест», и где мы были крупнейшим иностранным участником, с предложением предоставить временную «промежуточную» ссуду под продажу очередного транша акций «Связьинвест» в 24,9 %. В наших интересах было обеспечить успешную продажу этой порции акций, но мне не понравилась идея бросать хорошие деньги вслед плохим, поэтому я решил присмотреться к ситуации.

Вскоре стало очевидно, что рефинансирование государственного долга – вроде бы неразрешимая проблема. Программа МВФ исходила из того, что отечественные держатели ценных бумаг при наступлении сроков погашения возобновят их (реинвестируют); единственный вопрос заключался в том, по какой цене. Если бы правительство умело успешно собирать налоги, то процентные ставки в конечном счете снизились бы до приемлемого уровня, скажем, до 25 %, и кризису был бы положен конец. Но в этих рассуждениях специалисты МВФ упускали из виду тот факт, что значительная доля облигаций принадлежала отечественным держателям, которые могли возобновить покупку ГКО, по которым истекали сроки, по любой цене. Компании были вынуждены платить налоги, но они уже не могли реинвестировать в ГКО соответствующие суммы. Однако еще важнее, что банковский сектор, за исключением принадлежащего государству Сбербанка, покупал ГКО на заемные средства.

* * *

В связи со снижением активности на рынке акций и облигаций большинство банков стали неплатежеспособными, а те, что еще оставались платежеспособными, лишились возможности возобновлять свои кредитные линии. В результате они не только перестали быть покупателями, но вынуждены были ликвидировать некоторые из своих активов, чтобы внести гарантийные депозиты. Значительная часть средств была заимствована у иностранных банков, некоторые из этих банков даже попытались изъять свои средства. Массовый сброс деноминированных в долларах российских долговых обязательств привел к их обесценению до рекордно низкого уровня. Разрастался полномасштабный банковский кризис.

Обычно банковскому кризису противодействует центральный банк путем вмешательства и предоставления наличных средств, а также ссужая деньги под залог и льготные проценты; но в данном случае центральный банк не мог этого делать в соответствии с условиями МВФ. В результате ситуация становилась, вроде бы, неразрешимой.

В пятницу, 7 августа я позвонил Анатолию Чубайсу, который находился в отпуске, и Егору Гайдару, который оставался «на хозяйстве». Я сказал им, что ситуация критическая: правительство не в состоянии будет после сентября, возобновить свой долг, даже если будет получен второй транш кредита МВФ. Ситуация усугублялась тем, что украинское правительство было на грани дефолта в связи с предстоящей в ближайший вторник выплатой по 450-миллионной ссуде Nomura Securities. В таких условиях я не мог согласиться участвовать в промежуточном кредите: риск дефолта был слишком велик. Я видел лишь один выход: образовать достаточно большой синдикат, который покрыл бы потребности российского правительства до конца года. Он должен был базироваться на партнерстве государства и частного сектора. Группа «Связьинвест» могла бы участвовать в нем, скажем, суммой в 500 миллионов долларов, однако частный сектор один не мог бы предоставить требуемую сумму.

Я поинтересовался, сколько потребуется. Гайдар ответил, что нужны 7 миллиардов долларов. Это предполагало, что Сбербанк, единственный банк, располагавший крупными вкладами населения, сможет предоставить свои активы. В то время население не изымало вклады из банков в крупных масштабах. «Сказанное означает, что синдикат должен будет располагать 10 миллиардами долларов, – заметил я, – чтобы восстановить доверие населения». Половина средств должна была бы поступить из иностранных правительственных источников, например Фонда валютной стабилизации (который находится под контролем Казначейства США), а другая половина – из частного сектора. Синдикат начнет действовать, когда в сентябре будет получен второй транш кредита МВФ. Он будет гарантировать годовые ГКО, начиная, скажем, с 35 % годовых, постепенно снижая доходность до, например, 25 %. (В тот момент доходность составляла 90 %.)

Программу следовало бы объявить заранее; это побудило бы инвесторов покупать ГКО: имело бы смысл инвестировать деньги под 35 %, если в рамках надежной программы предполагается к концу года снизить их доходность до 25 %. В случае успеха реально была бы израсходована лишь небольшая часть из 10 миллиардов долларов. Объединить государственный и частный компоненты плана было бы нелегко, но я был готов попытаться сделать это. Гайдар, понятно, проявил энтузиазм.

* * *

Я позвонил Дэвиду Липтону, заместителю министра финансов США, ведающему международными делами. Он был полностью в курсе проблемы, но они даже не помышляли об использовании Фонда валютной стабилизации. Конгресс был решительно настроен против оказания спасительной финансовой помощи. Я сказал, что мне это известно, но я не вижу альтернативы. Наблюдается паника, и в наших национальных интересах поддержать правительство России, ориентированное на реформы. Если будет привлечен частный сектор, это должно сделать план спасения более приемлемым в политическом отношении. Тем не менее России следовало провести активную работу на Капитолийском холме. Будет также крайне трудно вовлечь частные институты, поскольку они включают инвестиционные банки и спекулятивных инвесторов, подобных нам, и государству оказывается значительно сложнее мобилизовать их средства, чем ресурсы крупных коммерческих банков. С целью изучить все альтернативы я еще раз позвонил Гайдару и спросил его, можно ли будет ввести штраф для тех держателей ГКО, которые захотят при погашении обязательств получить наличными. Гайдар ответил, что это подорвет репутацию ГКО. И он, конечно, был прав.

Я полагаю, что без реализации моего плана правительство ожидает дефолт с катастрофическими последствиями; даже в случае осуществления этого плана большинство российских банков прекратят существование, но было бы ошибкой даже пытаться спасти их.

Вторник, 11 августа (вечер). В понедельник я провел краткие переговоры с Липтоном. Правительство США еще не приняло решения. Он обещал позвонить еще раз. Во вторник на российском финансовом рынке произошел обвал. Торги на фондовой бирже были временно приостановлены. Государственные облигации упали еще ниже. Это затронуло даже международные рынки. Предложенный мною план больше не годился. Стабилизировать рынок мог бы пакет помощи на сумму минимум в 15 миллиардов долларов, но рассчитывать на то, что какой-либо частный инвестор предоставит свои деньги, было уже невозможно. Липтон направился в Москву, не позвонив. По слухам, он был раздражен тем, что ему нечего предложить Москве. Я решил направить в газету Financial Times следующее письмо:

«Сэр, неурядицы на российских финансовых рынках достигли критической стадии. Банкиры и брокеры, которые заимствовали средства под ценные бумаги, неспособны вносить гарантийные депозиты, а вынужденный сброс ценных бумаг охватил как рынок акций, так и рынок облигаций. Фондовый рынок вынуждены были временно закрыть, так как расчеты по сделкам уже не совершались; цены государственных облигаций и казначейских обязательств резко упали. Хотя продажи были временно прекращены, существует опасность того, что население снова начнет изымать деньги со сберегательных счетов. Надо действовать немедленно.

Беда в том, что действия, необходимые в связи с банковским кризисом, диаметрально противоположны действиям, согласованным с МВФ в связи с бюджетным кризисом. Программа МВФ предусматривает жесткую монетарную и фискальную политику; банковский кризис предполагает вливание наличных средств. Оба эти требования трудно примирить без дальнейшей международной помощи. При составлении программы МВФ исходили из того, что правительственные облигации будут покупать при следующих условиях: государство станет собирать налоги и сократит расходы, процентные ставки снизятся и кризис пойдет на убыль. Это допущение оказалось ошибочным, поскольку большая часть неоплаченного долга состояла из маржи, а кредитные линии невозможно было возобновить. Существует нехватка финансовых ресурсов у государства, и ее необходимо покрыть. Нехватка станет еще острее, если население начнет изымать депозиты.

Наилучшим решением было бы введение валютного управления после умеренной девальвации в 15–20 %. Девальвация необходима, чтобы компенсировать снижение цен на нефть и уменьшить сумму резервов, требуемых при валютном управлении. Это также поставило бы в невыгодное положение держателей государственных долговых обязательств, деноминированных в рублях, и отвело бы упреки в адрес правительства.

Потребуются резервы примерно в 50 миллиардов долларов: 23 миллиарда для покрытия Ml (денежных средств в обращении) и 27 миллиардов долларов для покрытия недостачи в рефинансировании внутреннего долга в следующем году. У России имеются резервы в 18 миллиардов долларов, МВФ обещал 17 миллиардов долларов. «Большая семерка» (G 7) должна предоставить 15 миллиардов долларов, что позволит ввести валютное управление. Спасать банковскую систему уже не потребуется. За исключением немногих институтов, держателей государственных депозитов, банки сами сумеют защитить себя. Цены государственных облигаций немедленно возрастут, и тогда выживут наиболее здоровые финансовые учреждения. Примерно 40 миллиардов долларов в иностранной валюте находятся у россиян на руках. При введении валютного управления у них может возникнуть соблазн купить деноминированные в рублях государственные облигации, которые сулят привлекательный доход. В этом случае резервный кредит G 7, возможно, даже не придется использовать. Снижение процентных ставок поможет правительству добиться своих фискальных целей.

Если бы страны G 7 были готовы предоставить 16 миллиардов долларов немедленно, ситуацию удалось бы стабилизировать даже без валютного управления, хотя для этого потребуется больше времени, а ущерб будет серьезнее. Без введения валютного управления будет также трудно осуществить ограниченную валютную корректировку, так как будет невозможно сопротивляться давлению в сторону дальнейшей девальвации, – такая ситуация имела место в Мексике в 1994 г.

Если действия будут откладываться, стоимость операции по спасению возрастет. Неделю назад она обошлась бы в 7 миллиардов долларов. К сожалению, международные финансовые организации не осознали остроты ситуации. Альтернативами будут дефолт или гиперинфляция. Любая из них будет иметь катастрофические финансовые и политические последствия».

Четверг, 13 августа. После того как я написал письмо в Financial Times, заместитель председателя Центрального банка России ввел некоторые ограничения на конвертируемость рубля. Это оказало опустошительное воздействие на российский рынок: при открытии торгов цены акций снизились на 15 %, а потом уже существенно не возросли. Моему письму уделили значительное внимание, но упор был сделан на защиту девальвации, а не на предложение ввести валютное управление. Это стало одним из факторов того, что впоследствии назвали «черным четвергом». Это вовсе не входило в мои намерения. Я счел себя обязанным выступить с новым заявлением следующего содержания: «Неурядицы на российских финансовых рынках вызваны не тем, что я сказал или сделал. У нас нет «коротких» позиций в рублях и намерения обесценивать валюту. Более того, наш портфель от девальвации только пострадает».

Цель моего письма в Financial Times заключалась в том, чтобы предупредить правительства G 7. Хотя российское правительство делает все, что в его силах, чтобы справиться с ситуацией, оно не сумеет добиться успеха без дополнительной помощи из-за рубежа.

Пятница, 14 августа. Я имел переговоры с министром финансов США Рубиным и подчеркнул остроту вопроса. Он полностью сознавал это, но остальные правительства G 7 не разделяли его озабоченность; к тому же до них трудно было добраться из-за нерабочих дней. Мне позвонил сенатор Митч МакКоннелл, и я настоятельно советовал ему связаться с министром финансов Рубиным и заверить его в поддержке республиканцами предстоящей весьма рискованной операции. Поздно вечером мне позвонили от Кириенко. Он все еще рассчитывал на промежуточный кредит в 500 миллионов долларов, но это было уже нереально. Я предложил прибыть в Москву для обсуждения более широкого круга вопросов, если это принесет пользу.

Воскресенье, 16 августа, вечер. Большую часть выходных дней я провел в России. Я дал интервью на радиостанции «Эхо Москвы» с объяснением своей позиции, и мое заявление было зачитано по Российскому телевидению. Я надеюсь, что сумел исправить ложное впечатление, будто я настаивал на девальвации и как-то мог выиграть от нее. Несколько раз я разговаривал с Гайдаром. Подготовил статью с обоснованием решения о введении валютного управления и направил ему для одобрения. Только что (6 ч. 30 мин. утра, московское время) он сказал мне, что разговаривал с Ларри Саммерсом (заместителем министра финансов США) и никакой помощи ждать не приходится; им надо будет действовать в одностороннем порядке. Я сказал, что моя статья теряет смысл, но он настаивал на ее опубликовании. Я отказался.

Вторник, 18 августа. В понедельник начался сущий ад. Россия ввела мораторий и расширила валютный коридор, фактически девальвировав рубль на 35 %. Российским банкам запретили выполнять свои обязательства перед иностранными кредиторами, и это было хуже всего. Это создало панику среди иностранных контрагентов, которые сбрасывали российские ценные бумаги по любой цене. Дэвид Липтон попросил у меня технических пояснений и предложил мне написать для них памятную записку.

Перечитав ее, я счел ее несколько односторонней. Я пытался внушить мысль, что еще не поздно искать конструктивного выхода из кризиса в России. Правительства стран G 7 могли бы предоставить твердую валюту, необходимую для введения валютного управления, при условии принятия Думой законов, необходимых, чтобы выполнить требования МВФ. Имелись две возможности: Дума соглашается на это или отказывается от предложения. В первом случае курс рубля восстанавливается, рублевый долг удается реструктурировать упорядоченным образом и появляется возможность проводить структурные реформы (объявлять банкротство компаний, которые не платят налоги, и т. д.). Большинство российских банков потерпят крах, а международные банки и фонды, заключившие с ними контракты, понесут убытки; однако обязательства российского правительства приобретут определенную ценность, лучшие банки выживут, а кризис будет приостановлен. Во втором случае кризис продолжится, но ответственность за него ляжет на Думу. Ельцин мог бы распустить Думу, назначить выборы и проводить реформы. В случае успеха реформ электорат поддержал бы их. Но даже если бы Ельцин оказался не на высоте или реформы не достигли успеха, мы сделали бы все возможное, чтобы сохранить дух реформ в России. Это была весьма рискованная стратегия, но ничего не делать – значит подвергаться еще большему риску.

Суббота, 22 августа. Международные рынки серьезно пострадали от российского кризиса в последние два дня. Например, на немецком фондовом рынке цены в пятницу упали на 6 %. Меня удивило, что потребовалось столько времени для снижения цен дешевых акций. Мой партнер уверяет меня, что цены на фондовом рынке в пятницу достигли удачного временного «дна», а мы покупали акции и продавали опционы «пут». Кстати говоря, мы не совершали сделок с российскими ценными бумагами в течение всего периода эксперимента в режиме реального времени.

Я пытался довести свою идею до любого, кто готов был слушать, но это было бесполезно. Это помогло бы улучшить политическую ситуацию в России. Сейчас Дума уже не примет законы, а МВФ не предоставит второго транша кредита. Лишившись перспективы получить деньги из-за рубежа в обозримом будущем, Ельцин вынужден будет отправить в отставку нынешнее правительство и искать другую поддержку внутри страны. Но где? – Олигархи роковым образом ослаблены. Остаются «Газпром» и некоторые нефтяные компании. Значит, опять Черномырдин? Он, конечно, рассчитывает на это. Однако никакой режим не добьется успеха, если отсутствует политическая воля исправить структурные изъяны. Пределы дальнейшего ухудшения ситуации неясны.

Воскресенье, 23 августа. Ельцин отправил в отставку правительство и назначил Черномырдина. За дальнейшие предсказания я не берусь.

Среда, 26 августа. Предела глубине кризиса – нет. Распад российской банковской системы происходит беспорядочным образом. Банки приостановили платежи, и население охватила паника. Условия обмена ГКО были объявлены и поначалу встретили довольно неплохой прием, однако рубль перешел в состояние свободного падения, так что предлагаемые условия практически стали бессмысленными. Международная финансовая система переживает неурядицы. Имеются, похоже, невыполненные валютные контракты на сумму в 75–100 миллиардов долларов, и неизвестно, когда они будут выполнены. Кредитное агентство снизило рейтинг крупнейшего коммерческого банка Германии. В международные межбанковские сделки по свопам был внесен некоторый элемент кредитного риска. Вероятно, он будет иметь кратковременный характер, но это может вскрыть другие слабые места из-за массированного использования заемных средств. Фондовые рынки Европы и США содрогнулись, но к ним, скорее всего, вернется спокойствие. Кризис в России носит весьма серьезный характер и будет иметь неисчислимые политические и социальные последствия».

На этом месте я прекращаю свой эксперимент в режиме реального времени, поскольку я более не являюсь активным участником событий. Эти события представляют собой наглядную и довольно страшную иллюстрацию многих положений, которые я пытаюсь изложить в настоящей книге в более абстрактной форме. Меня особенно страшит то, что в Министерстве финансов США действовала отличная команда, а в России было наилучшее правительство во всей ее постсоветской истории; тем не менее кризис нельзя было предотвратить.

Я также недоволен собственной ролью. Я полностью сознавал, что система грабительского капитализма несостоятельна и неустойчива, и я довольно часто говорил об этом; тем не менее я позволил втянуть себя в сделку по «Связьинвест». Для этого были основательные причины, но факты – упрямая вещь – сделка не удалась. Это была самая неудачная инвестиция в моей профессиональной карьере. Когда я ездил по России в октябре 1997 г., я был поражен безответственностью иностранных инвесторов, ссужающих большие суммы денег российским муниципалитетам, которые неудачно использовали средства. Однако я не стал спасаться бегством.

Мое письмо в Financial Times также имело непредвиденные негативные последствия. Я не жалею о том, что пытался помочь России двигаться в направлении открытого общества. Мои усилия не увенчались успехом, но я, по крайней мере, пытался. Я весьма сожалею о своей инвестиционной деятельности. Это показывает, насколько трудно совмещать две роли.

* * *

Теперь я возвращаюсь к анализу более общего, глобального процесса «спад – подъем». Я остановлю часы и буду рассматривать предстоящие события просто как будущее, хотя эти события будут разворачиваться по мере подготовки книги. В каком-то смысле я приступаю к еще одному эксперименту в режиме реального времени. Я попытаюсь использовать свою концепцию истории, чтобы предсказать, что нас ждет впереди; события, по мере их развертывания, будут служить проверкой обоснованности моих предсказаний. Это не будет научная проверка, так как я буду корректировать свою схему «спад – подъем» с учетом складывающейся и постоянно меняющейся ситуации. Как я указывал ранее, попытки предсказать будущее – это скорее алхимия, чем наука.

До последнего времени я полагал, что мы находимся в фазе 3 модели «спад – подъем», а именно на этапе сурового испытания. Если мировая капиталистическая система выдержит это испытание, то она вступит в период ускорения, которое приведет ее в режим, далекий от равновесного. Если же система не выдержит испытаний, то для нее наступит момент истины. Еще 16 августа 1998 г. я считал, что кризис в России как раз и означал такой момент истины. Однако мое понимание ситуации не соответствует нынешнему положению дел. На самом деле предстоит период заката, за которым последуют переходный момент и катастрофическое скольжение вниз. Но похоже, что мы продвинулись по этому пути значительно дальше, чем я полагал ранее. Я считаю теперь, что кризис в России представляет собой переходный момент, когда тенденция, которая уже изменила направление, подкрепляется инерционностью системы, грозя катастрофическим коллапсом. Время, прошедшее с начала таиландского кризиса, можно считать периодом заката, когда люди продолжали вести дела как обычно, смутно ощущая, что все идет не так, как надо. Но когда же наступил момент истины? Кроме того, новая интерпретация означала бы надвигающийся коллапс финансовых рынков в центре, а это могло бы оказаться неверным.

1 сентября на фондовых рынках произошел временный обвал цен при большом предложении, а в конце недели ситуация повторилась, но при меньшем объеме сделок. Я считаю, что это было ложное «дно»; мы являемся свидетелями рынка «медведей», и цены акций в конечном счете снизятся еще больше. Однако спад может оказаться более продолжительным, чем это следует из модели «спад – подъем», которую я предложил. Я понимаю, что нужна какая-то иная схема и предпочитаю сказать об этом открыто, а не просто переписать то, что я написал раньше. (Более того, я доволен, что события не соответствуют в точности разработанной мною модели «спад – подъем», так как опасался, что втискиваю историю в изобретенную мною схему.)

Вместо того чтобы подправить прежнюю модель, я разработаю новую – специально для этого случая. Это намерение согласуется с оговорками, которые я сделал, приступив к применению анализа «спад – подъем» к мировой капиталистической системе. У системы имеются центр и периферия. Это помогает объяснить, почему процесс дезинтеграции продлится значительно дольше и произойдет в разное время в различных частях системы.

* * *

Моя новая гипотеза относительно динамической структуры нынешнего кризиса заключается в следующем. Мировая капиталистическая система подверглась серьезному испытанию – произошел мексиканский кризис 1994–1995 гг., но она пережила так называемый эффект «текилы» и вышла из кризиса еще сильнее, чем когда-либо. Именно тогда наступил период ускорения, а бум становился все более нездоровым. Тот факт, что держатели мексиканских казначейских обязательств вышли из кризиса невредимыми, оказался дурным примером для спекулянтов российскими казначейскими обязательствами. Поворотный пункт наступил вместе с таиландским кризисом в июле 1997 г. Он обратил вспять поток денежных средств. Я понимал, что музыка отзвучала, особенно применительно к России, и так и сказал тогда об этом, но я серьезно недооценил остроту проблемы. Я предвидел испытание с неопределенным исходом, подобное мексиканскому кризису 1994–1995 гг., но не окончательное изменение тенденции. Поначалу этот поворот казался благотворным для финансовых рынков центра по причинам, которые я уже объяснил, а оживление в центре внушало надежду периферии. На азиатских фондовых рынках была возмещена почти половина потерь в местных валютах до того, как начался новый спад. Это можно было бы истолковать как период заката.

В конечном счете спад затронул и финансовые рынки центра системы. Сперва он был постепенным, а поток средств во взаимных фондах оставался положительным, однако кризис в России ускорил сброс ценных бумаг, что можно было бы по некоторым признакам, но не по всем, принять за рыночное «дно». Я считаю, что это было ложное «дно», точно так же, как нижняя точка на азиатских фондовых рынках в 1997 г. оказалась ложным «дном». Я ожидаю, что активность на рынке восстановится до 50 %-ного уровня, но не исключаю возможность дальнейшего спада, прежде чем начнется подъем. В конечном счете ситуация намного ухудшится и приведет к мировому спаду. Дезинтеграция мировой капиталистической системы будет препятствовать подъему, так что спад реально превратится в депрессию. Имеются три причины, почему я считаю, что самая низкая точка кризиса еще не достигнута. Одна из них состоит в том, что российские неурядицы выявили ранее игнорировавшиеся изъяны в мировой банковской системе. Банки занимаются свопами, форвардными сделками и вторичными операциями между собой и со своими клиентами. Эти трансакции не фигурируют в балансах банков.

Когда произошел дефолт российских банков по своим обязательствам, западные банки ощутили это применительно к собственным средствам и средствам своих клиентов. Хеджевые и другие финансовые фонды также понесли крупные убытки. Теперь банки лихорадочно пытаются уменьшить риск и ограничить использование заемных средств. Их собственные акции резко упали в цене, и вырисовывается глобальное «сжатие» кредита.

* * *

Вторая причина состоит в серьезном обострении трудностей на периферии системы: отдельные страны стремятся теперь выйти из мировой капиталистической системы или попросту уходят в сторону. Сперва в Индонезии, а затем в России произошел почти полный экономический крах. То, что случилось в Малайзии и в меньшей степени в Гонконге, имеет еще более зловещий смысл. Крах в Индонезии и России был непреднамеренным, но Малайзия сознательно отгородилась от мировых рынков капитала. Это принесло экономике Малайзии временное облегчение и позволило ее правительствам удержаться у власти, но ускорило общее бегство капитала с периферии, оно оказало дополнительное давление на тех соседей, которые стремились сохранить свои рынки открытыми. Если бегство капитала принесет Малайзии выгоды по сравнению с ее соседями, такая политика вполне может найти подражателей.

Третий важный фактор, действующий в направлении дезинтеграции мировой капиталистической системы, это явная неспособность международных монетарных властей укрепить ее единство. Программы МВФ, похоже, не срабатывают, и Фонд лишился средств. Реакция правительств стран G 7 на российский кризис была прискорбно неадекватной, а утрата контроля внушает настоящий страх. Между тем финансовые рынки ведут себя довольно своеобразно: они не терпят какого-либо вмешательства со стороны государства, но сохраняют глубокую веру в то, что, если условия действительно резко ухудшатся, власти вмешаются. Теперь эта вера поколеблена.

Рефлексивное взаимодействие трех названных факторов подводит меня к выводу, что мы прошли переходный момент, и поворот тенденции подкрепляется поворотом в преобладающих ожиданиях. То, как будут развиваться события, во многом зависит от реакции банковской системы, инвесторов и властей в центре системы. Размах возможных исходов колеблется между обвалом фондовых рынков и более затяжным процессом ухудшения их состояния.

Я считаю последний вариант более вероятным. Шоковое состояние международной финансовой системы скоро уляжется; вынужденная ликвидация активов прекратится. Один из основных источников трений – сильный доллар и слабая иена – уже преодолен. Еще один источник беспокойства – Гонконг, похоже, нашел способ вернуть себе контроль над собственной судьбой. Россия списана со счетов. Предвидится понижение процентных ставок. Цены акций упали настолько, что многие из них представляются привлекательными. Публика поняла, что имеет смысл приобщиться к вечному рынку «быков», но пройдет время, прежде чем она осознает, что рынок «быков» не может продолжаться вечно. Поэтому потребуется некоторое время для того, чтобы проявилось действие трех негативных факторов. А за ложной зарей последует продолжительный рынок «медведей», как это случилось в 30-е годы и происходит в Азии в настоящее время. Публика начнет сбрасывать акции в пользу инструментов денежного рынка или казначейских обязательств. Эффект богатства возьмет верх, и потребительский спрос будет сокращаться. Снизится также спрос на инвестиции: прибыли испытывают давление, импорт растет, а экспорт сокращается; к тому же уменьшилось предложение капитала для менее устойчивых предприятий и операций с недвижимостью.

Снижение процентных ставок несколько затормозит спад на рынке, и экономика в конечном счете оправится при условии, что сохранится мировая капиталистическая система. Однако вероятность ее распада существенно возросла. Если когда-нибудь и произойдет замедление роста экономики США, то уменьшится готовность терпеть значительный дефицит во внешней торговле, а это может поставить под угрозу режим свободной торговли.

Ранее я думал, что Азиатский кризис приведет к окончательному триумфу капитализма: китайские семьи, живущие за рубежом, уступят место многонациональным компаниям, а «азиатская модель» будет поглощена мировой капиталистической моделью. Такой ход событий все еще возможен, но сейчас более вероятно, что страны периферии будут все чаще выходить из системы – это будет происходить по мере того, как будут уменьшаться их шансы привлечь капитал из центра. Банки и портфельные инвесторы понесли серьезные убытки, и многие потери еще предстоят. России, очевидно, грозит дефолт по долларовым обязательствам. Придется также признать убытки в Индонезии. Акционеры банков не простят потерь на периферии: они не захотят увеличивать свои потери. Вливание денег в периферию возможно лишь на основе международных действий правительств, однако признаки международного сотрудничества пока отсутствуют.

* * *

Такая последовательность событий отличается от первоначальной модели «спад – подъем» главным образом продолжительностью и сложностью периода спада. Период бума характеризовался обычным самоподкрепляющимся взаимодействием пристрастных оценок и тенденций. Бум прошел успешное испытание в ходе мексиканского кризиса 1994–1995 гг., за которым последовал период ускорения. Необычным является именно период спада, поскольку он состоит из двух стадий. На первой стадии на фондовых рынках бум продолжался благодаря отсутствию монетарных ограничений и обратному притоку средств. На второй стадии спад охватывает и центр, и периферию, и оба процесса подкрепляют друг друга в направлении свертывания активности. Спады обычно бывают довольно короткими; на этот же раз он продлился и происходит в разное время в различных частях системы. Когда он произошел на периферии, то был довольно компактным; но мы все еще не знаем, как долго он будет продолжаться в центре. Продолжительность спада свидетельствует о сложности мировой капиталистической системы.

Было очевидно, что дисбаланс между центром и периферией на первой стадии спада сохранить нельзя. Либо в центре произойдет спад до подъема на периферии, либо – наоборот. Первый вариант был более вероятным, но его нельзя было предсказать с абсолютной достоверностью. Кризис в России внес определенность в этот вопрос. Как и в случае с Таиландом, влияние событий в России оказалось более значительным, чем многие ожидали, включая меня самого. Я довольно мрачно оценивал события в России, но я не осознал последствий для свопов, операций с производными бумагами и межбанковского рынка, пока они реально не наступили.

Следует напомнить, что моя первоначальная модель «спад – подъем» имеет восемь фаз. Фаза 4 – это момент истины, а фаза 5 – период заката. Неясно, как эти фазы вписываются в специальную модель, построенную мной для мировой капиталистической системы. Кто-то может сказать, что время между таиландским кризисом в июле 1997 г. и российским крахом в августе 1998 г. – период заката. Но где же тогда момент истины? Возможно, лучше пока не задавать вопросов. Модели не следует воспринимать слишком буквально. В исторических событиях нет ничего детерминированного. Каждая последовательность событий – уникальна. В советской системе момент истины уже наступил, когда Хрущев произнес свою речь на XX съезде Коммунистической партии; возможно, у капиталистической системы такого момента не будет. Быть может, нас ожидает иной ход событий: ложная заря усыпит чувство опасности и позволит следующему, так называемому внешнему шоку, собрать свою печальную дань.

Крах мировой капиталистической системы можно предотвратить в любое время путем вмешательства международных финансовых властей. Но перспективы туманны, поскольку правительства стран G7 не сумели вмешаться в события в России; тем не менее последствия этой неудачи могут послужить сигналом к пробуждению. Возможно, крах в России все-таки окажется моментом истины. Как показали события в России, если проблемам позволить накапливаться дальше, они становятся все более труднопреодолимыми.

Эскиз глобального управления

Когда страна неспособна погасить долг…

(из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

Прискорбно, если мы будем оставаться самодовольными, думая, что большинство проблем происходят вне наших национальных границ. Мы все являемся частью системы мирового капитализма, которая характеризуется не только свободой торговли, но и – что гораздо важнее – свободным движением капитала. Система создает благоприятные условия для движения капитала и ведет к быстрому росту мировых финансовых рынков. Ее можно представить в виде гигантского круговорота, всасывающего капитал в финансовые рынки и институты в центре и перекачивающего капитал на периферию, – либо непосредственно – с помощью кредитов и инвестиционных портфелей, либо косвенно – через многонациональные компании.

Вплоть до кризиса в Таиланде в июле 1997 г. центр активно всасывал и перекачивал деньги, росли масштабы и значимость финансовых рынков, а страны на периферии могли получать вполне достаточно капитала – для этого им надо было только открыть свои рынки. Наблюдался быстрый подъем деловой активности во всем мире, на его фоне особенно активно росли развивающиеся рынки. В 1994 г. был момент, когда более половины всех поступлений во взаимные фонды США направлялись в фонды развивающихся рынков.

Затем наступил кризис. В результате бурных событий в Индонезии осенью 1997 г. корейские и японские банки заняли оборонительную позицию, что подорвало доверие международных кредиторов к корейской банковской системе. Из Кореи разрушительный шар докатился до России и Бразилии, по пути задев Восточную Европу и поразив Украину. Корейские банки вкладывали средства в Россию и Бразилию, а бразильцы инвестировали деньги в России. Корейцам и бразильцам пришлось ликвидировать свои активы, а Бразилия и Россия вынуждены были повысить процентные ставки настолько, чтобы защитить свои валюты от падения. Бразилия воспользовалась кризисом, чтобы приступить к давно назревшим структурным реформам, что помогло ей удержать ситуацию под контролем, но лишь на несколько месяцев.

Международный кризис достиг кульминации в конце декабря 1997 г., когда, несмотря на программу МВФ, иностранные банки отказались возобновить свои ссуды корейским банкам. Пришлось вмешаться центральным банкам, чтобы заставить подконтрольные или коммерческие банки возобновить предоставление ссуд. Был предусмотрен и второй пакет мер спасения. Вскоре кризис стал ослабевать. Председатель Федеральной резервной системы Алан Гринспен дал ясно понять, что азиатские неурядицы исключают любую возможность повышения процентных ставок, и рынки облигаций и акций воспрянули духом. Разрушительный шар остановился, не достигнув Латинской Америки, не считая первого удара по Бразилии. Корее и Таиланду повезло – там были избраны новые правительства, приверженные реформам. Положение продолжало ухудшаться лишь в Индонезии, но в конце концов и Сухарто был отстранен от власти. Вернулись охотники за дешевыми покупками; валюты окрепли; и к концу марта азиатские фондовые рынки, включая индонезийский, вернули от трети до половины потерь, выраженных в национальных валютах. Это – неплохой результат после крупного краха на рынке.

Однако это была ложная заря. За экономическим спадом последовал финансовый крах. Внутренний спрос сократился, а с ним сократился и импорт, но экспорт не расширялся, так как значительная его доля была ориентирована на страны, которые также охватил кризис. Кроме того, на экспорт шло ограниченное количество видов товаров, цены на которые из-за избыточного предложения упали. Особенно это затронуло полупроводники, на мировом рынке которых конкурировали Корея, Тайвань и в меньшей степени Япония. Экономический спад быстро перекинулся на страны, которых он поначалу не затронул. Япония вползла в период спада, а экономическая ситуация в Китае продолжает оставаться проблематичной. Снова усилилось давление на Гонконг. Падение товарных цен, особенно цен на нефть, ударило по России и другим странам – производителям сырьевых товаров.

* * *

Ситуация в Корее особенно поучительна. Вслед за преодолением кризиса ликвидности в конце 1997 г. положение с внешней задолженностью стало почти немедленно улучшаться. Потребительский спрос сократился, а значит – сократился и импорт, в торговом балансе наметилось положительное сальдо. Внешний долг по отношению к ВНП с самого начала не казался сколь-либо значительным (в 1997 г. называли цифру в 25 %, но когда в 1998 г. сообщили подлинные данные, то оказалось, что он вырос до 50 %), а с учетом крупного положительного сальдо торгового баланса – он стал вполне приемлемым. Пять крупных конгломератов (на которые непосредственно приходится 15 % промышленного производства, а косвенно – немного больше) предприняли решительные усилия для выполнения своих международных обязательств, и кризис внешней задолженности скоро пошел на убыль. Однако положение внутри страны продолжает ухудшаться. Большинство компаний терпят убытки, и их балансы становятся все хуже. Сказанное относится к крупнейшим пяти компаниям. Рекапитализация банков происходит слишком медленно, и, вопреки снижению процентных ставок, экономика остается вялой. Растут безработица и напряженность в трудовых отношениях.

Проблема в Японии также имеет исключительно внутренний характер. Учитывая огромные валютные резервы, а также значительное и растущее положительное сальдо торгового баланса, японское правительство, казалось бы, вполне в состоянии рекапитализировать банковскую систему и оживить экономику. К сожалению, оно проводит неудачную политику. Банки должны обанкротиться, прежде чем им станут доступны государственные средства. Банкиры же делают все, что им доступно, чтобы отдалить страшный день, когда они вынуждены будут признать свои убытки. В результате возникло «сжатие кредита», которое привело к экономическому спаду, оказывающему огромное давление на другие азиатские страны.

Китай сталкивается с рядом таких же трудностей, как и Южная Корея. Его банковская система руководствовалась скорее политическими, чем коммерческими соображениями, а несостоятельные долги накапливались еще быстрее, чем в Корее. Его ориентированная на экспорт экономика лишилась части былых конкурентных преимуществ, как только конкуренты девальвировали свои валюты. В Китае наблюдался чрезвычайный строительный бум – к началу Азиатского кризиса половина кранов, имевшихся в мире, работала в Шанхае. Приток иностранных инвестиций – причем 70 % из них поступали от этнических китайцев из других стран – полностью прекратился.

Важное различие, спасительное для Китая, заключалось в том, что его валюта не была конвертирована; в противном случае ее поразил бы разрушительный шар, несмотря на огромные официальные валютные резервы. Имеются непогашенные ссуды в иностранной валюте, о величине которых, как и в других азиатских странах, надежных данных нет, и зарубежные инвесторы, особенно этнические китайцы, видимо, изъяли бы свои деньги или по меньшей мере хеджировали бы инвестиции на форвардном рынке, если бы у них была такая возможность. Пока же контроль за движением капиталов позволил правительству выиграть время.

Китайское правительство попыталось использовать это время для стимулирования внутреннего спроса. Лишившись «небесного мандата» в результате побоища на площади Тяньаньмэнь, Коммунистическая партия вынуждена добиваться терпения масс, обеспечивая благоденствие на этой земле. Это означает рост экономики темпом, близким к 8 %. Однако двигатели роста – экспорт и иностранные инвестиции – теперь выключены. Их место должен занять внутренний спрос. Правительство прибегает к проверенным старым кейнсианским рецептам: осуществление крупных инфраструктурных проектов и стимулирование жилищного строительства. Оно исполнено решимости избежать девальвации валюты по ряду причин. Правительство стремится укрепить свой имидж в мире, наладить более прочные отношения в США и добиться членства во Всемирной торговой организации; оно также опасается ответных протекционистских мер со стороны США в случае девальвации. Девальвация также подорвала бы управление валютой в Гонконге, а нынешнее китайское правительство страстно привержено идее «одной страны, двух экономических систем», поскольку хотело бы, чтобы континентальный Китай больше походил на Гонконг. Последний использовали в целях приватизации принадлежащих государству компаний, так называемых «красных фишек». Однако гонконгский рынок находился под сильным давлением, и вместо выпуска акций новых компаний на бирже Финансовое управление вынуждено было скупать акции для стабилизации рынка. Китайское правительство надеялось добиться такого же эффекта, как от девальвации, путем введения импортных ограничений и предоставления экспортных субсидий, но происходит оживленная торговля нелегальными импортными товарами, особенно предприятиями, связанными с Народной армией, а это подрывает спрос на отечественную продукцию. Будущее покажет, сработает ли нынешняя политика. Состояние банковской системы и балансов государственных предприятий продолжает ухудшаться. Положительное сальдо торгового баланса – иллюзорно из-за значительной контрабанды. Официальные валютные резервы поддерживаются с трудом из-за скрытого бегства капитала. Шаги по стимулированию частной собственности на жилье имели нежелательные последствия из-за возникшей тяги к сбережениям. Банковская система использует сбережения для сохранения умирающих государственных предприятий, а это повлечет за собой увеличение внутреннего долга государства перед своими гражданами, не создавая реальных стимулов для экономики. Необходимы радикальные структурные реформы, но их приходится сдерживать из-за опасения, что они вызовут социальные беспорядки.

Коммунистический режим в Китае будет уничтожен в результате капиталистического кризиса. Возможно, это уже происходит, хотя кризис начался в соседних странах.

* * *

В целом азиатский кризис изменил направление движения капитала. Капитал начал уходить с периферии. Сначала изменение направления потока принесло выгоду финансовым рынкам в центре. Экономика США была на грани перегрева, и Федеральная резервная система рассматривала вопрос о повышении учетной ставки. Азиатский кризис сделал увеличение ставки весьма нежелательным, и снова фондовый рынок воспрянул. Экономика оказалась в очень выгодной ситуации: дешевый импорт сдерживал внутренние инфляционные давления, а фондовый рынок взлетел на новую высоту. Активность в центре давала основания для надежд, что периферия тоже может оправиться; и действительно, с февраля по апрель 1998 г. большинство азиатских рынков восстановили примерно половину своих потерь. Это был классический пример рынка с понижающейся конъюнктурой.

Затем наступил момент, когда бедственное положение на периферии не могло быть выгодным для центра. Я полагаю, что мы достигли этого момента во время краха в России. У меня есть три причины так думать.

Одна из них заключается в том, что кризис в России вскрыл определенные недостатки в международной банковской системе, которыми ранее пренебрегали. Помимо риска потенциальных убытков, отраженного в собственных балансовых отчетах, банки занимаются покупкой иностранной валюты в обмен на национальную с последующим ее выкупом, форвардными операциями и операциями с производными ценными бумагами на межбанковском рынке, т. е. между собой – и с клиентами. Эти операции не отражаются в балансовых отчетах банков. Они постоянно соотносятся с состоянием рынка, и любая разница между себестоимостью и рыночной стоимостью компенсируется переводом наличных средств. Это, как предполагается, должно свести на нет риск невыполнения финансовых обязательств по кредитам или дефолта. Масштабы рынков свопа, форвардных и производных ценных бумаг – огромные, а маржа – крайне незначительная, т. е. суммы, с которыми совершаются операции, во много раз превышают капитал, реально используемый в коммерческой деятельности. Операции образуют цепочку со многими посредниками, и каждый посредник имеет обязательства перед своими партнерами, не зная того, кто еще вовлечен. Риск операций с конкретными партнерами ограничен путем установления кредитных линий.

Эта сложная система пережила сильное потрясение после развала российской банковской системы. Российские банки отказались выполнять свои финансовые обязательства, но у западных банков остались обязательства перед их собственными клиентами. Не было найдено никаких путей зачета обязательств одного банка против обязательств другого банка. Многие страховые фонды понесли такие большие потери, что их были вынуждены ликвидировать. Разницы между ценами продажи и предложения были нарушены, и многие профессионалы, занимающиеся арбитражными операциями с различными производными ценными бумагами, также понесли значительные убытки. Схожая ситуация возникла вскоре после того, как Малайзия закрыла свои финансовые рынки для иностранцев, а руководящие денежно-кредитные учреждения Сингапура в сотрудничестве с другими центральными банками предприняли немедленные ответные действия. Была определена нетто-позиция по неоплаченным контрактам, убытки были поделены. Удалось избежать потенциального обвала всей системы.

Эти события заставили большинство участников рынка ограничить риск потенциальных убытков. Банки лихорадочно пытались ограничить риск потенциальных убытков, уменьшить внешнее финансирование и свои риски. Упал курс банковских ценных бумаг. Начали формироваться уже мировые кредитные проблемы. Эти проблемы уже сегодня ограничивают поток средств на периферию, но они также начали затруднять доступность кредитов и для национальных экономик. Например, уже закрылся рынок высокодоходных, но высокорисковых «бросовых» облигаций.

* * *

Это подводит меня ко второму моменту. Трудности, переживаемые на периферии мировой финансовой системы, столь велики, что некоторые страны стали выходить из мировой системы капитализма или просто оказываются выброшенными на обочине. Сначала Индонезия, а потом и Россия пережили почти полный крах, но то, что произошло в Малайзии и, в меньшей степени, в Гонконге, в некотором смысле еще более угрожающее событие. Крах в Индонезии и в России не был преднамеренным, но Малайзия сделала свой выбор сознательно. Ей удалось нанести значительный урон иностранным инвесторам, чтобы получить временное облегчение, если и не для экономики страны в целом, то для ее руководителей. Облегчение заключается в возможности снизить процентные ставки и оживить фондовый рынок путем изоляции страны от внешнего мира. Такое облегчение может быть только временным, поскольку границы ненадежны и деньги будут продолжать покидать страну незаконными способами; последствия будут катастрофическими для экономики, но местные капиталисты, имеющие связи с режимом, смогут спасти свои предприятия, если сам режим не будет сметен. Меры, предпринятые Малайзией, нанесут удар по другим странам, которые пытаются оставить свои рынки открытыми, поскольку эти меры приведут к утечке капитала. В этом смысле Малайзия встала на путь политики «нищего соседа». Если это сделает рынок Малайзии более привлекательным по сравнению с рынком ее соседей, то у такой политики найдутся последователи, что еще больше затруднит попытки других стран поддерживать открытость своих рынков.

Третий основной фактор, способствующий дезинтеграции системы мирового капитализма, заключается в очевидной неспособности руководящих международных кредитно-денежных институтов удержать систему от распада. Очевидно, что программы Международного валютного фонда (МВФ) не работают, кроме того, у Фонда закончились средства. Реакция руководителей стран «Большой семерки» на кризис в России была прискорбно неадекватной, а потеря контроля над ситуацией просто приводила в ужас. В этом отношении финансовые рынки отличаются рядом особенностей: они не терпят никакого государственного вмешательства, но глубоко в сердце они лелеют надежду, что если условия серьезно ухудшатся, то власти все-таки вмешаются. Эта вера сегодня была поколеблена.

Все три фактора усиливают отток капитала с периферии в центр. Первоначальный шок, вызванный крахом в России, пройдет, но напряженность на периферии останется. Отток капитала затронул теперь и Бразилию, если Бразилию постигнет та же участь, то в опасности окажется и Аргентина. Показатели прогнозов мирового экономического роста постоянно снижаются, и я предполагаю, что они будут отрицательными и в дальнейшем. Если и когда спад затронет американскую экономику, мы, возможно, еще меньше захотим получать импорт, который необходим для поддержания обратного потока капитала, и развал мировой финансовой системы, возможно, будет сопровождаться развалом всей системы международной свободной торговли.

Такой ход событий может быть предотвращен только вмешательством руководящих международных финансовых органов. Перспективы пока остаются туманными, поскольку правительствам стран «Большой семерки» только что не удалось вмешаться в события в России, но последствия этой неудачи должны послужить предупреждением. Существует острая необходимость еще раз переосмыслить и реформировать систему мирового капитализма. Как показал пример России, чем дольше существуют проблемы, тем более трудноразрешимыми они становятся.

Переосмысление должно начаться с признания того факта, что финансовые рынки по своей сути нестабильны. Система мирового капитализма основана на убеждении, что если мы предоставим финансовые рынки самим себе, то они будут стремиться к естественному равновесию. Предполагается, что они будут двигаться подобно маятнику: т. е. они могут быть выведены из состояния равновесия под действием внешних сил, так называемых исходящих извне шоковых воздействий, но они будут стремиться вернуться в положение равновесия. Это утверждение оказалось ложным. Финансовые рынки склонны к эксцессам, и если быстрая смена подъема и спада деловой активности выходит за определенные границы, то равновесие уже никогда не вернется к прежнему уровню. Вместо маятникообразного движения в последнее время финансовые рынки действовали как брошенный камень, разрушая экономику одной страны за другой.

Сейчас идет много разговоров о внедрении дисциплины на рынках, но если введение дисциплины на рынках означает введение нестабильности, то какой уровень нестабильности общество может принять? Дисциплина на рынках должна быть дополнена еще одним видом дисциплины – поддержание стабильности на финансовых рынках должно стать целью государственной политики. Это именно тот общий принцип, который мне бы хотелось теперь предложить.

Несмотря на господствующую веру в свободные рынки, этот принцип был уже принят и осуществлен в национальном масштабе. В США действуют Федеральная резервная система и другие руководящие кредитно-финансовые органы, задачей которых является предотвращение распада внутренних финансовых рынков и, если это понадобится, исполнение роли кредитора, к которому обращаются в самом крайнем случае. Я уверен, что эти органы способны выполнить возлагаемые на них задачи. Но, к сожалению, у нас нет адекватных руководящих кредитно-финансовых органов на международной арене. У нас есть институты, созданные в соответствии с решениями, достигнутыми в Бреттон-Вудсе – Международный валютный фонд и Всемирный банк, которые героически пытались приспособиться к быстро меняющимся условиям. Необходимо признать, что программы Международного валютного фонда оказываются неэффективными в период мирового финансового кризиса; поэтому необходимо пересмотреть функции и методы их работы. Я полагаю, что, возможно, придется создать дополнительные институты. В начале этого года я предложил создать Международную корпорацию для страхования кредитов, но в то время было еще не совсем понятно, что обратное движение капитала станет такой серьезной проблемой, и мое предложение не нашло поддержки. Я думаю, что сейчас пришло время для его осуществления. Нам также необходимо установить определенный международный надзор над национальными контролирующими органами. Кроме того, нам всем необходимо переосмыслить механизмы работы международной банковской системы, а также функционирования рынков свопа и производных ценных бумаг.

* * *

Ситуация на международном рынке кредитов сейчас нестабильна, поскольку здесь нет такого жесткого регулирования кредитной политики, как на отечественных рынках кредитных операций, – особенно в экономически развитых странах. С начала зарождения капитализма периодически происходили финансовые кризисы, нередко – с опустошительными последствиями. Чтобы предупредить их повторение, банки и финансовые рынки были подвергнуты регулированию, но меры регулирования обычно ориентировались на последний, а не на будущий кризис, так что каждый новый кризис формирует новые меры регулирования. Таким образом, центральные банки, органы надзора за банками и финансовыми рынками приобрели свою нынешнюю крайне сложную форму.

Их развитие было не простым. Крах 1929 г. и последующий сбой в банковской системе США обусловили введение весьма жестких мер регулирования применительно как к фондовому рынку, так и к банкам. После окончания Второй мировой войны начался процесс послаблений, сначала развитие шло достаточно медленно, но постепенно процесс набирал скорость. Разделение деятельности банков и других финансовых институтов, введенное согласно закону Гласса – Стиголла, еще не было упразднено, однако и банки, и финансовые рынки стали постепенно регулироваться менее жестко.

Дерегулирование и глобализация финансовых рынков шли рука об руку, и процесс этот развивался рефлексивно, т. е. взаимосвязанным образом. Большинство правил регулирования имели национальный характер, так что глобализация рынков означала ослабление регулирования, и наоборот. Но это не была улица с односторонним движением. Даже когда меры регулирования внутри отдельных стран ослабевали, в международном масштабе вводились новые правила. Оба Бреттон-Вудских института – МВФ и Всемирный банк – адаптировались к новым условиям и стали более активно действовать в качестве международных контролеров. Органы кредитно-денежного регулирования ведущих индустриальных стран наладили каналы сотрудничества, были введены некоторые новые подлинно международные меры регулирования. Самой важной из них является требование к минимальным размерам собственного капитала коммерческих банков, установленное под эгидой Банка для международных расчетов (Bank for International Settlements, BIS) в Базеле в 1988 г.

Действительно, без вмешательства органов кредитно-денежного регулирования международная финансовая система терпела бы крах по крайней мере четыре раза: в 1982, 1987, 1994 и 1997 гг. Тем не менее масштаб международного контроля все еще совершенно неудовлетворителен по сравнению с политикой регулирования, преобладающей в развитых странах. Кроме того, страны в центре системы более склонны реагировать на кризисы, которые затрагивают их непосредственно, чем на кризисы, основные жертвы которых находятся на периферии. Примечательно, что крах фондового рынка США в 1987 г., который был обусловлен исключительно внутренними факторами, привел к переменам в политике регулирования, а именно введению так называемых «размыкателей или предохранителей», позволяющих предохранить внутренние рынки от неурядиц на международных финансовых рынках. Хотя введение нормативов BIS стало запоздалым ответом на кризис 1982 г., остается фактом, что международные правила регулирования не поспевали за процессом глобализации финансовых рынков.

Национальные финансовые системы контролируются центральными банками и другими финансовыми органами внутри стран. В целом они работают неплохо; финансовые системы основных индустриальных стран не переживали краха вот уже в течение нескольких десятилетий. Но кто отвечает за международную финансовую систему? Международные финансовые институты и национальные органы кредитно-денежного регулирования сотрудничают во времена кризисов, однако международный центральный банк и международные органы регулирования, сравнимые с институтами на национальном уровне, отсутствуют. Трудно также понять, как их можно было бы создать: как деньги, так и кредит тесно связаны с вопросами национального суверенитета и экономического преимущества стран, которые не собираются отказываться от своего суверенитета.

По определению, центр – это поставщик капитала, а периферия – его получатель. Резкая перемена в готовности центра предоставлять капитал периферии способна вызвать серьезные сбои в странах-получателях. Характер сбоев зависит от формы, в которой предоставлялся капитал. Если он предоставлялся в форме кредитных инструментов или банковских кредитов, это может вызвать банкротства и спровоцировать банковский кризис; если это – акции, то может разразиться кризис на рынке акционерного капитала; если речь идет о прямых инвестициях, то капитал трудно быстро изъять, – так что сбой проявляется лишь в отсутствии новых инвестиций. Обычно все формы капитала движутся в одном и том же направлении.

* * *

Что происходит, если страна неспособна погасить долг? Ответ окутан тайной, ибо формального дефолта обычно избегают. Существует общее мнение, что терпит непоправимый урон только одна конкретная страна, но в действительности дефолт одной страны означает, что многие страны не сумели выполнить свои обязательства, но тем не менее способы облегчить их положение найдены. После международного долгового кризиса 1982 г. был образован Парижский клуб, имеющий дело с государственным долгом, и Лондонский клуб, занимающийся долгами коммерческих организаций. Кроме того, были выпущены так называемые облигации Брейди (Brady bonds) с целью сократить размер основного долга. Некоторые виды долгов африканских стран были списаны полностью, чтобы позволить этим странам как бы начать все сначала. Уступки такого рода делаются исключительно в рамках переговоров; односторонний отказ от обязательства считается недопустимым (такова была по меньшей мере официальная точка зрения до отказа России от своего внутреннего долга в августе 1998 г.), а помощь со стороны международных финансовых институтов определяется упорядоченными процедурами урегулирования обязательств. Хотя считается, что МВФ не должен отдавать предпочтение банкам, его основная задача – сохранить именно международную банковскую систему. Кроме того, у него нет достаточных ресурсов, чтобы выступать в роли кредитора последней инстанции; поэтому он вынужден мобилизовывать средства на финансовых рынках. Коммерческие банки знают, как воспользоваться своим стратегическим положением. В немногих случаях отказа от долгов, например во время русской и мексиканской революций, соответствующие страны подвергались финансовой изоляции на протяжении многих лет. Странам, попавшим на крючок иностранных кредитов, трудно от него освободиться.

Как правило, кредиторы намного легче справляются с международным долговым кризисом, чем должники. Первые могут продлить срок кредита путем его возобновления, продлить сроки погашения или даже снизить процентные ставки, не отказываясь от своих обязательств. Часто они способны даже убедить страны-должники взять на себя обязательства коммерческих банков, которые в противном случае пришлось бы списать (именно это произошло в Чили в 1982 г. и Мексике – в 1994 г. и снова происходит в ограниченном масштабе в 1997 г. в Корее, Индонезии и Таиланде). Разумеется, кредиторам приходится создавать резервы, но в конечном счете они в целом взыскивают значительную часть безнадежных долгов. Хотя страны-должники, возможно, и не сумеют погасить свои обязательства полностью, они вынуждены будут рассчитываться в меру возможностей. Это бремя обычно давит на них на протяжении многих последующих лет. Внутренние долговые кризисы в развитых странах развиваются и происходят иначе, внутри страны процедуры банкротства призваны защищать должников. (Банки США в ходе кризиса сбережений в 1985–1989 гг. потеряли больше, чем в результате международного долгового кризиса 1982 г.) Относительный иммунитет кредиторов к международной системе порождает опасные настроения: риски не настолько велики, чтобы остановить нездоровую практику кредитования. Такая асимметрия – серьезный источник нестабильности. Каждому финансовому кризису предшествует неоправданная кредитная экспансия. Когда кредит становится легко доступен, было бы неразумно ожидать самоограничения от заемщиков.

Когда заемщиком выступает государственный сектор, за долги придется расплачиваться будущим правительствам – накапливание долга это чудесная лазейка для слабых режимов. К примеру, так называемый реформистский коммунистический режим в Венгрии попытался «купить» лояльность народа заемными деньгами, пока кризис 1982 г. не положил этому конец. Однако сдержанности не хватает не только государственному сектору, и когда долги делает частный сектор, финансовые органы могут даже и не знать об этом, пока не становится слишком поздно. Так обстояло дело в нескольких азиатских странах во время кризиса 1997 г.

Но асимметрия – это также источник сплоченности. Страны-должники подвержены давлению различного рода финансовых и политических факторов, которые крайне затрудняют им выход из системы. Эти факторы скрепляют систему даже тогда, когда отдельные страны чувствуют, что пребывание в ней оказывается для них довольно болезненным. Например, первые демократические выборы в Венгрии в 1990 г., казалось, предоставили отличную возможность подвести черту под прошлой задолженностью и обязательствами, которые взял на себя новый демократический режим. Я попытался подготовить такую схему, но будущий премьер-министр Йожеф Анталл отказался от нее, так как считал, что страна несет обязательства перед Германией – крупнейшим кредитором Венгрии. Можно привести и другие примеры. На память приходит ситуация в Чили в 1982 г. Под влиянием чикагской экономической школы банковская система в стране была приватизирована, а люди, скупившие банки, рассчитались деньгами, заимствованными у самих банков. В 1982 г., когда банки не сумели рассчитаться по своим международным обязательствам, государство взяло их на себя, поскольку режиму Пиночета – которому тогда не хватало легитимности – нужно было поддержать кредитное положение Чили в глазах зарубежных инвесторов.

Следует отметить еще одно проявление асимметрии. Выпуск денег в обращение – это прерогатива страны, а те страны, чью валюту охотно признают в международных финансовых операциях, находятся в намного лучшем положении, чем страны, которым трудно осуществлять заимствования в собственной валюте. В этом – одно из основных преимуществ центра по сравнению с периферией. Преимущества получения «сеньоража» (проценты, сэкономленные в результате выпуска банкнот вместо казначейских векселей) относительно невелики по сравнению с выгодами от проведения собственной кредитно-денежной политики. Страны периферии вынуждены пользоваться подсказками центра, прежде всего США. А так как кредитно-денежная политика стран центра диктуется внутренними соображениями, страны периферии имеют ограниченный контроль над своими судьбами. В каком-то смысле ситуация напоминает проблему, которая привела к американской революции – налогообложение без представительства.

Колебания обменных курсов трех-четырех основных валют относительно друг друга способны породить новые осложнения. Изменения обменных курсов и уровень курсов таких валют ударяют по зависимым странам – для них это экзогенные, т. е. внешние потрясения, хотя на деле – это не более чем эндогенные, внутренние явления международной финансовой системы. Международный долговой кризис 1982 г. был ускорен резким повышением процентных ставок в США; Азиатский кризис 1997 г. стал реакцией на повышение курса доллара США. Внутриевропейский валютный кризис 1992 г. был вызван аналогичной асимметрией между германской маркой и валютами остальных стран Европы.

* * *

Два указанных фактора – ключевые для проявления асимметрии, но ни в коем случае не единственные источники нестабильности международной финансовой системы. В историческом плане именно зарубежные инвестиции оказывались особенно нестабильными, ибо их производили на стадии подъема рынка «быков» – в период оживления фондовой конъюнктуры, когда цены акций в стране завышены, а инвесторы становятся более предприимчивыми. В результате такого внезапного интереса к зарубежному рынку цены на этом рынке бьют все рекорды, чтобы столь же быстро упасть, когда рынку «быков» наступает конец и инвесторы думают лишь о том, как вернуть обратно свои деньги. Поначалу я специализировался именно в этой области, а потому пережил несколько таких эпизодов. С тех пор ситуация изменилась. Зарубежные инвестиции это не случайная операция, а повседневная практика международных финансовых рынков. Хотя специфический ритм зарубежного инвестирования, к которому я привык в первые годы своей карьеры, возможно, вышел из моды, было бы глупо полагать, что фондовые рынки более не чувствительны к динамическому неравновесию.

В периоды неопределенности капитал стремится вернуться к месту своего происхождения. Такова одна из причин, почему неурядицы в мировой капиталистической системе имеют непропорционально серьезные последствия для периферии в сравнении с центром. Как гласит поговорка, когда Уолл-стрит заболевает простудой, остальной мир страдает пневмонией. Во время Азиатского кризиса неурядицы начались на периферии, но как только Уолл-стрит начал сопеть, всех охватило непреодолимое желание изъять деньги с периферии.

Несмотря на асимметрию и нестабильность – или, скорее, благодаря им, – мировая капиталистическая система обнаруживает серьезную сплоченность. Теперь находиться на периферии стало крайне невыгодно, но это все же лучше, чем выйти из системы, поскольку для экономического развития бедные страны нуждаются в привлечении внешнего капитала. Если смотреть в будущее, то материальные достижения мировой капиталистической системы недооценивать не следует. Хотя если оценивать ситуацию с позиций капитала, то страны, сумевшие привлечь капитал, тоже не прогадали. Азия охвачена теперь жестоким кризисом, но он наступил после периода бурного роста. Латинская Америка после потерянного десятилетия 80-х годов и «похмелья» после мексиканского кризиса 1994 г. добилась значительного притока акционерного капитала, особенно в банковский и финансовый сектора, где капитал начал давать результаты – реальный экономический рост. Даже Африка обнаружила некоторые признаки жизни. Так что в дополнение к сплоченности система продемонстрировала высокую жизнестойкость, которой противостоит асимметрия и нестабильность.

Что можно сказать о будущем мировой капиталистической системы? Прошлое может дать несколько подсказок. В каком-то смысле эпоха мировой капиталистической системы XIX века была стабильнее нынешней. В тот период существовала единая валюта – золото; сейчас действуют три главные валюты, они терпят крушение от столкновения друг с другом. Существовали имперские страны, прежде всего Англия, чье центральное положение в мировой капиталистической системе обеспечивало достаточно преимуществ, оправдывающих отправку канонерок в отдаленные края, чтобы сохранить мир или собрать долги; в настоящее время США отказываются брать на себя роль всемирного полицейского. Но еще важнее, что люди тогда были более привержены основополагающим жизненным ценностям, чем в наши дни. Реальность все еще рассматривалась как нечто данное, а мышление – в качестве средства добиться знания. Добро и зло, истина и ложь считались объективными критериями, которым люди могут доверять. Наука предлагала детерминистические объяснения и предсказания. Существовал конфликт между религиозными и научными представлениями, но и те и другие содержали нечто общее: они служили надежными ориентирами в мире. Вместе они сформировали культуру, которая, несмотря на ее внутренние противоречия, господствовала в мире.

Конец мировой капиталистической системы в таком виде наступил в результате первой мировой войны. До войны система пережила несколько финансовых кризисов, причем некоторые из них были довольно острыми и сопровождались несколькими годами экономических неурядиц и спада производства. Однако систему уничтожили не финансовые кризисы, а политические и военные события.

В 20-е годы мировой капитализм явился в новом воплощении, хотя он еще не достиг мировых масштабов. Его конец наступил в результате краха банков в 1929 г. и последовавшей депрессии. Я сомневаюсь в том, что этот конкретный исторический эпизод повторится. Допустить крах банковской системы было бы политической ошибкой, которую мы едва ли повторим. Однако я предвижу в будущем нестабильность.

Роль Международного валютного фонда

(из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

МВФ столкнулся с проблемами, которых он никогда раньше не испытывал. Азиатский кризис имел комплексный характер, он включал валютную и кредитную составляющую. Последний компонент, в свою очередь, включал международный аспект и внутренний аспект, и все перечисленные элементы были взаимосвязаны. Азиатский кризис отличался от всего того, с чем МВФ сталкивался ранее: он возник в частном секторе; государственный сектор был в сравнительно хорошей форме.

МВФ применил традиционное лекарство: повышение процентных ставок и сокращение государственных расходов для стабилизации валюты и восстановления доверия со стороны международных инвесторов. Он также признал структурные изъяны в отдельных странах и навязал соответствующие условия, вроде закрытия неблагополучных финансовых учреждений. Однако программы МВФ не сработали, ибо они учитывали лишь некоторые, а не все аспекты кризиса. А так как различные аспекты были взаимосвязаны, их нельзя было лечить изолированно. Говоря конкретнее, валюты невозможно было стабилизировать, пока не решены долговые проблемы, поскольку кредиторы спешили оградить себя от риска понести убытки, когда валюта упала, а слабая валюта вела к усилению риска – так возник порочный круг.

Почему МВФ не осознал этого? Возможно, потому, что его методика была рассчитана на преодоление дисбалансов в государственном секторе, а понимание того, как функционируют финансовые рынки, оставляло желать лучшего. Это проявилось в Индонезии, где МВФ настоял на закрытии ряда банков, не предусмотрев механизма защиты вкладчиков и спровоцировав тем самым классический «набег» на банки. Финансовая паника в свою очередь ослабила решимость президента Сухарто придерживаться условий программы спасения, предложенной МВФ, которую он без того посчитал не приемлемой, поскольку она покушалась на привилегии его семьи и друзей. Перебранка между Сухарто и МВФ привела к свободному падению индонезийской рупии. Фонды Quantum также серьезно пострадали, поскольку мы покупали индонезийскую рупию примерно по 4000 за доллар, полагая, что падение закончилось после того, как в июле 1997 г. она стоила 2430 за доллар. Индонезийская рупия продолжала падать в краткосрочных сделках – более чем до 16-и тысяч, – а это отрезвляющий опыт. Я хорошо сознавал коррумпированность режима Сухарто и настоял на продаже нашей доли в индонезийской электростанции, где присутствовали финансовые интересы семьи Сухарто, только потому, что не хотел иметь с ними ничего общего. Вот так мы потеряли деньги в Индонезии, как раз когда, казалось, надо было получать прибыль.

МВФ критиковали за то, что он выдвигает слишком много условий и слишком решительно вмешивается во внутренние дела стран, которые обращаются к нему за содействием. При этом задают вопрос: какое дело МВФ до того, что режим коррумпирован, а банки и промышленность наделали слишком много долгов? Важно лишь, чтобы страна могла выполнять свои обязательства. Задача МВФ – предотвратить кризис ликвидности; а решение структурных проблем лучше предоставить соответствующим странам. Я придерживаюсь противоположного мнения. Кризисы ликвидности неразрывно связаны со структурными дисбалансами; их невозможно предотвратить, просто ссужая стране больше денег. Когда и банки, и компании наделали слишком много долгов (т. е. соотношение задолженности к собственному капиталу оказалось слишком высоким), потребовалось вливание ликвидных средств. Но беда в том, что в кризисной ситуации трудно изыскать капитал или дополнительный кредит. Единственный выход – превратить долг в капитал. Программы МВФ в Азии потерпели неудачу, так как он не настаивал на схеме преобразования долга в капитал. Фонд не то чтобы слишком вмешивался – его вмешательство было недостаточным.

В оправдание МВФ следует признать, что, видимо, невозможно было одновременно бороться с кризисом ликвидности и осуществлять преобразование долга в капитал. Международные кредиторы воспротивились бы этому, а без их сотрудничества никакая программа не может быть успешной. В то же время неспособность решить проблему долгов привела к падению валюты и непомерным процентным ставкам, в результате чего заемщики стали неплатежеспособными, а страны погрузились в глубокую депрессию. Очевидно, что речь здесь идет о системной проблеме, а МВФ – это часть проблемы, а не часть решения.

Эскиз глобального управления

(из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

Я уже стал свидетелем достаточного числа политических и финансовых кризисов, чтобы понять: никогда не рано заняться предупреждением кризиса. На ранних стадиях вмешательство происходит сравнительно безболезненно и с меньшими затратами; впоследствии ущерб и затраты растут по экспоненте. Сумма в размере 15-и миллиардов долларов, предназначенная для выплаты пенсий и пособий по безработице в России в 1992 г., изменила бы ход истории; впоследствии международные финансовые институты израсходовали намного больше и с намного меньшим эффектом. Возьмем пример Югославии: если бы западные демократии возражали против отмены Слободаном Милошевичем автономии Косово в 1989 г., можно было бы избежать боснийской войны и нынешних боев в Косово. В то время, чтобы предупредить укрепление власти Милошевича, можно было ограничиться дипломатическим и финансовым нажимом; впоследствии же потребовалось военное вмешательство.

Я горжусь тем, что, создав сеть фондов «Открытого общества», я, по сути дела, занимаюсь предупреждением кризисов. Фонды заняты осуществлением широкого круга с виду не связанных между собой мероприятий. Их цель – поддержать гражданское общество и содействовать верховенству закона и созданию демократического государства с независимым сектором бизнеса. Каждым фондом управляет совет из местных граждан, которые определяют локальные приоритеты. Предупреждение кризисов можно считать успешным, если кризисы не возникают. Деньги, которые мы расходуем, намного меньше тех сумм, которые были бы необходимы после того, как кризис разразился. Я предоставил 50 миллионов долларов в распоряжение Верховного комиссара ООН по делам беженцев в декабре 1992 г. для оказания гуманитарной помощи жителям Сараева, и эти деньги были потрачены исключительно удачно. Под руководством весьма способного организатора помощи Фреда Кьюни, который впоследствии погиб в Чечне, была построена альтернативная система водоснабжения, установлен электрогенератор в больнице, люди были обеспечены семенами для выращивания овощей на небольших участках и балконах и т. д. Тем не менее я расценил свой дар как поражение: было бы намного лучше, если бы кризис удалось предотвратить, а деньги были потрачены в странах, которые не подверглись опустошению.

Оценить успехи в предупреждении кризисов трудно, поскольку учитываются лишь неудачи. Но я не сомневаюсь в том, что фонды внесли весомый вклад в основание того, что я именую открытым обществом. Интересно отметить, что эффективность фондов, как правило, выше там, где условия их деятельности оказываются менее благоприятными. К примеру, в Югославии фонд устоял перед попыткой правительства закрыть его, и он является практически единственной опорой для людей, которые не утратили веру в демократию. У фонда есть отделение в Косово, так что голос открытого общества может быть услышан даже в разгар боев; несомненно, он сыграет конструктивную роль, как только бои прекратятся. Это уже случилось в Боснии: в то время как в военных действиях сербы, мусульмане и хорваты противостояли друг другу, фонд никогда не отказывался от идеи открытого общества, где со всеми гражданами обращаются одинаково. Теперь он функционирует в Республике Сербской, а также в боснийской и хорватской частях страны, а управляет им совет из представителей всех национальностей. В Беларуси президент-диктатор вынудил закрыть фонд. Он теперь действует из-за рубежа и еще более эффективно, чем прежде.

Я не рассчитываю, что другие люди посвятят себя этому делу в такой же степени, как я, – и я обязан отметить, что поступил так лишь после того, как начал успешно зарабатывать деньги. Тем не менее я не могу не задаться вопросом, возможно ли заниматься предупреждением конфликтов таким способом, как это делали мои фонды, но в более крупном масштабе и в рамках государственной политики? Я знаю, что мир стал бы в результате менее опасным местом. Я неохотно поднимаю этот вопрос в публичной дискуссии, так как рискую получить обвинения в наивном идеализме. Возможно, я идеалист, но я не наивен. Я сознаю, что мысль помочь другим людям во имя абстрактной идеи совершенно не соответствует преобладающим сегодня представлениям. Но я также понимаю, что в этих представлениях что-то неладно…

В историческом плане США неизменно разрывались между геополитическим реализмом и всеобщими принципами, провозглашенными в Декларации независимости. В этом отношении США – совершенно исключительная страна. (Американскую исключительность признает даже Генри Киссинджер.) Европейские государства с долгой колониальной историей страдания других народов волнуют меньше (стоит, однако, вспомнить инвективы Гладстона в адрес участников балканских побоищ, которые созвучны реакции общественности на кровавые картины, передаваемые по Си Эн Эн). Но к тому времени, когда общественность начинает выражать свое возмущение, становится уже слишком поздно. Поэтому вполне закономерен вопрос, возможна ли более ранняя реакция? На этом пути имеется несколько препятствий. Разрешение кризисов, которые еще не разразились, не приносит лавров, а решать проблемы сложнее, чем выявлять их. Однако самое серьезное препятствие состоит в отсутствии согласия по основным принципам, которые должны лежать в основе совместных действий, особенно на международной арене.

Я полагаю, что этой задаче соответствовали бы принципы открытого общества. Я могу судить об этом на основе собственного опыта, поскольку я руководствовался этими принципами, и они меня не обманули. Я допустил много ошибок, но и они помогли мне выявить и скорректировать эти принципы. К сожалению, эти принципы даже не поняли, не говоря уже о согласии с ними. Поэтому я вынужден перефразировать поставленный мною вопрос: способны ли принципы общества служить в качестве общих ценностей, которые скрепили бы мировое сообщество прочнее, чем это имеет место сейчас?

* * *

Как политика, так и международные отношения исходят из суверенитета государств. Международные отношения, в принципе, регулируют отношения между государствами. Внутри стран суверенная власть принадлежит государству, за исключением полномочий, от которых оно отказалось или делегировало в соответствии с международными договорами. Правила, регулирующие отношения между государствами, далеко не удовлетворительны, но условия, существующие внутри стран, страдают намного более серьезными недостатками. Любое международное вмешательство в эти условия расценивается как покушение извне на государственный суверенитет. А так как предупреждение кризисов предполагает известное вмешательство извне, существующие в международных отношениях правила препятствуют эффективному предупреждению кризисов. В то же время международный капитал перемещается свободно, и государства практически отданы на милость его движения. В результате возникает дисбаланс между политической и экономической сферами, а международный капитал во многом уходит от политического или общественного контроля. Вот почему я расцениваю мировую капиталистическую систему как искаженную форму открытого общества.

Открытое общество предполагает определенную взаимосвязь между государством и обществом, имеющую важные последствия и для международных отношений. Основополагающий принцип состоит в том, что государство и общество не идентичны; государство должно служить обществу, но не править им. У людей есть потребности, которые они самостоятельно удовлетворить не могут; их удовлетворять призвано государство. Государство не должно брать на себя все коллективные решения: некоторые потребности лучше удовлетворять в рамках добровольных ассоциаций, другие – с помощью муниципальных властей, а третьи – путем международных договоренностей. Гражданское общество, государство, местные органы власти – все они имеют собственные сферы влияния; то, что можно, должны решать люди, а не государство. То, как принимаются решения, должна определять конституция. Конституция определяет, как законы принимаются, корректируются, регулируются и проводятся в жизнь. Государство не должно быть вне досягаемости закона.

Перечисленным условиям удовлетворяют не все государства. По своей природе государству больше подходит править, а не оказывать услуги. Первоначально государствами правили суверены, хотя их власть не всегда была абсолютной. Государство – это архаический инструмент, приспособленный к требованиям открытого общества. Иногда его эволюция шла в другом направлении: в Советском Союзе партийно-государственный аппарат стремился осуществлять более всеобъемлющий контроль над обществом, чем любой абсолютный правитель. Именно в этом в то время состояло различие между открытым и закрытым обществом.

Мы пришли к выводу, что в отношениях с собственными гражданами государство более склонно злоупотреблять своей властью, чем во взаимоотношениях с другими государствами, поскольку во втором случае его сдерживает больше ограничений. Народы, живущие в условиях деспотического режима, нуждаются в поддержке извне. Часто – это их единственная надежда. Но насколько люди вне таких стран заинтересованы в оказании содействия угнетенным народам? Именно отсюда возникает настоятельная необходимость в пересмотре наших социальных ценностей. Люди, живущие в условиях представительной демократии, в целом поддерживают принципы открытого общества внутри своих стран; они защищают свою свободу, когда она оказывается в опасности. Но поддерживать идеи открытого общества в качестве универсального принципа явно недостаточно. Многие люди, активно защищающие собственную свободу, усматривают противоречие в принципах, когда им предлагают вмешаться в дела далекой страны…

* * *

Куда же мы идем теперь? Набросать эскиз глобального управления – значило бы вступить в противоречие с принципами открытого общества; это было бы также напрасным занятием. Следует начать с того, что уже есть, и решить, что надо изменить. Необходимо также добиться нужной поддержки. Карл Поппер назвал это постепенной социальной инженерией. Мне не очень нравится этот термин, так как существуют моменты, когда постепенных изменений оказывается недостаточно. Таким моментом стал крах советской системы. Предложения постепенной реформы не годились. Это было время «крупных скачков», подобно валютной реформе в Польше или массовой приватизации в Чехословакии и России. Тот факт, что радикальные формы часто также радикально искажаются, не отменяет необходимость в них.

Мы переживаем сейчас такой же исторический момент. Мировую капиталистическую систему потряс ряд финансовых кризисов, и она буквально распадается. Когда я приступил к написанию книги, я не думал, что это произойдет так быстро. Хотя я, возможно, нахожусь в меньшинстве, я полагаю, что требуются существенные перемены. Но даже при этом я против революционных изменений из-за связанных с ними непредвиденных последствий. Надо начать с того, что мы имеем, и попытаться улучшить это.

Мы являемся свидетелями гигантского эксперимента в социальной инженерии: создание Европейского союза. Он заслуживает более пристального внимания. Этот процесс имеет непосредственное отношение к вопросу, который мы определили в качестве важнейшей проблемы нашего времени: как преодолеть препятствия, которые национальный суверенитет ставит на пути решения общей задачи. Эта задача не решается непосредственно; но если бы дело обстояло именно так, то процесс в Европе не зашел бы так далеко, как сейчас. Скорее, задача решается косвенным путем: формулируется конкретная цель и обеспечивается необходимая поддержка. Все началось с «Объединения угля и стали» и дошло до введения единой валюты. Каждый шаг был сопряжен с определенным недостатком, который можно было исправить, только сделав следующий шаг вперед. Процессу присуща неопределенность, и невозможно сказать, как далеко он зайдет. Каждый шаг наталкивается на сопротивление, а оно во многом определяется ожиданием, что за ним последуют другие шаги в том же направлении. Такие ожидания имеют под собой основание. Введение единой валюты, например, не вполне достигнет своей цели без единой фискальной политики. Получит ли введение единой фискальной политики достаточную политическую поддержку, – покажет только будущее.

Процесс интеграции сталкивается с трудностями. Его инициирует политическая элита, но он лишается поддержки со стороны масс. Идея единой Европы была в высшей степени заманчивой, особенно когда память о последней войне была еще свежа в умах людей, а Европа испытывала угрозу со стороны Советского Союза. Реалии Европейского союза в том виде, в каком он функционирует сейчас, куда менее привлекательны. В политическом отношении это – по-прежнему союз государств, которые делегировали Европейскому союзу часть своего суверенитета. В экономической области, где такое делегирование произошло относительно давно, Союз функционирует довольно успешно, но в политической сфере делегирование полномочий практически отсутствует. Европейская комиссия действует по указаниям Совета министров, однако оба органа руководствуются скорее национальными интересами, чем общей задачей. Решения принимают форму международного договора: его трудно заключить и еще труднее изменить. Членов Комиссии назначают в соответствии с национальными квотами, а ее работа подвержена всем недостаткам бюрократического аппарата, вынужденного служить не одному господину, а пятнадцати господам. Перед нами предстает тяжеловесная бюрократическая организация, работающая непонятным образом, окутанная секретностью и не подотчетная общественности. Чтобы изменить такое представление, работа Комиссии должна быть подотчетна гражданам этих стран, либо через их национальные парламенты, либо через Европейский парламент, но граждане не требуют этого, так как утратили ко всему интерес. Национальные правительства усвоили дурную привычку винить Брюссель во всем, что не нравится их гражданам, а Европейский парламент в целом не пользуется должным уважением.

Разочарование проявляется у растущего числа граждан, которые отвергают идею Европы и придерживаются националистических и ксенофобских взглядов. Хочется надеяться, что политической элите снова удастся мобилизовать общественное мнение, но на этот раз оно должно быть направлено против самой политической элиты. Граждане этих стран должны осуществлять прямой политический контроль над правительством Европейского союза. При этом проблему национального суверенитета придется решать более основательно, чем когда-либо раньше, а успех такого шага далеко не гарантирован. Неудача способна привести к дезинтеграции Европейского союза, поскольку интеграция – это динамический процесс, и если он не продвигается вперед, то откат назад практически неизбежен. Когда я говорю, что процессу присуща неопределенность, я имею в виду именно это.

(Если уж на то пошло, я считаю, что самым правильным шагом вперед было бы сделать правительство Союза, т. е. Европейскую комиссию, подотчетную не Европейскому парламенту, а органу, образованному из представителей национальных парламентов. Такой орган позволил бы гражданам этих стран более непосредственно участвовать в делах Союза и означал бы менее явное покушение на национальный суверенитет. Он также пользовался бы поддержкой национальных парламентов, которым угрожает растущая роль Европейского парламента. В целом такая схема имеет больше шансов на успех, чем попытка изменить полномочия и имидж Европейского парламента).

* * *

США – единственная оставшаяся сверхдержава – должны снова взять на себя роль лидера свободного мира. Они не могут действовать в одиночку. Хотя они обладают более значительным технологическим превосходством, чем когда-либо раньше в истории, они не склонны платить цену в виде человеческих жизней, с которой была бы сопряжена роль всемирного полицейского. Да, мир не нуждается в полицейском. Общеизвестное нежелание общественности США получать трупы своих граждан значительно уменьшило страх перед США со стороны преступных режимов. Нельзя быть полицейским, не подвергаясь риску.

США вполне обоснованно отказываются быть единственным полицейским: они не имеют таких преимуществ от своего положения в центре капиталистической системы, чтобы стремиться в одиночку сохранять мир во всем мире. Мир выгоден и другим странам – как в центре, так и на периферии, – и им следовало бы объединить свои усилия. Это предполагает сотрудничество, – но именно в этом вопросе позиция США вызывает разочарование. Как это ни удивительно, но США превратились в наиболее отсталую страну в мире в смысле сохранения всех атрибутов своего суверенитета.

В мире существуют репрессивные режимы, которые обладают железной хваткой в отношении собственных подданных, но, когда они рассчитывают свои действия за рубежом, они хорошо сознают, что могут задеть дремлющего гиганта. США не проводят репрессий у себя дома, но они не стесняются бравировать силой в международном масштабе. Когда это не грозит трупами собственных граждан, они могут иногда действовать, как агрессор – в качестве примера можно назвать бомбардировку фармацевтического завода в Судане. Характерно, что они агрессивно отказываются сотрудничать. Они отказываются платить причитающиеся с них взносы в ООН; они не склонны пополнять ресурсы МВФ; и они налагают санкции в одностороннем порядке по малейшему поводу или, точнее, по требованию отдельных групп избирателей. США были в числе семи стран, которые проголосовали против Международного суда справедливости, так как американские военные возражали против того, чтобы их персонал подпадал под международную юрисдикцию. Другими странами были Китай, Ирак, Израиль, Ливия, Катар и Йемен. Не очень-то почетная компания! Пентагон зашел настолько далеко, что дал инструкции военным атташе при посольствах США – во всем мире добиваться от военных лидеров правительств принимающих стран лоббирования против Международного уголовного суда. Эта тактика представляется особенно сомнительной в тех странах, где гражданские власти не достаточно надежно контролируют свои вооруженные силы.

США усвоили также привычку позволять соображениям внутреннего порядка диктовать внешнюю политику. Вспомним торговое эмбарго в отношении Кубы, рассчитанное на то, чтобы угодить влиятельным избирателям – кубинцам во Флориде, или расширение НАТО, призванное понравиться избирателям – полякам в Чикаго во время выборов 1996 г. Давно в прошлое ушла двухпартийная внешняя политика, преобладавшая на протяжении большей части холодной войны. Чтобы вновь стать лидером свободного мира, США придется коренным образом изменить свою позицию.

Тем не менее я считаю, что у нас есть благоприятные условия для изменения позиции. США исторически привержены идеалам открытого общества, начиная с Декларации независимости. Согласно опросам общественного мнения, ООН, несмотря на нынешний паралич, все еще пользуется у общественности большей популярностью, чем Конгресс или Президент. Необходимо лишь воспользоваться скрытой поддержкой открытому обществу.

В настоящее время между рыночными фундаменталистами и религиозными фундаменталистами в политике преобладает неловкий альянс. Их позиции едины по отношению к активной роли государства, но при этом они руководствуются совершенно различными соображениями. Рыночные фундаменталисты возражают против вмешательства государства в экономику; религиозные фундаменталисты выступают против либеральных взглядов, пропагандируемых государством. Рыночные фундаменталисты выступают против международного сотрудничества по той же причине, почему им не нравится активное государство: они хотят полной свободы для бизнеса. Религиозные фундаменталисты исходят из совершенно иных соображений: они опасаются угрозы в отношении религиозных ценностей со стороны мировых рынков. Поразительно, как столь разным группам удалось сгладить свои расхождения.

Я считаю, что, по мере того, как они достигают своих целей, делать это будет все труднее и труднее.

Крах доллара не наступит

Я управляю деньгами

(интервью Дж. Сороса для украинского издания «Компаньон», 9 апреля 2004 г.)

– Для чего вы лично зарабатываете деньги?

Дж. С.: Деньги – измерение успеха. Если вы профессионально прыгаете в высоту, то каждый раз вам захочется подпрыгнуть выше, чем в предыдущий. Пусть даже на один сантиметр, но выше. Деньги – это прыжки в высоту, это спорт. Но очень плохо, когда они превращаются в самоцель.

Деньги дают власть и свободу. Из этих двух ценностей я отдаю предпочтение последней.

– Но ведь деньги и «сковывают»…

Дж. С.: Да, вы правы. И это, кстати, объясняет, почему я обычно не занимаюсь бизнесом в тех странах, где действует мой фонд. Если я и мои деньги будут зависеть от правительства какой-либо страны, мне станет труднее критиковать ее власть имущих. И многие бизнесмены не в состоянии критиковать некоторых украинских политиков, потому что могут потерять свой бизнес. Деньги дают свободу. Бизнес дает власть, деньги, но не может дать свободу.

– Вы много выделяете денег на благотворительность в Украине, вкладываете их в построение открытого общества. По каким критериям решаете: во что вкладывать, во что нет?

Дж. С.: Во-первых, это соответствие данных проектов моим личным убеждениям, моей философии открытого общества. Я счастливый человек: я зарабатывал деньги и трачу их, не изменяя при этом своей внутренней философии.

Во-вторых, я доверяю тем людям, которые со мной работают, представляют мой фонд в Украине. Главное для меня – найти человека, в котором я буду уверен. Я их контролирую, они чувствуют себя ответственными за свои действия. По-моему, это лучшая схема управления любой компанией.

– Было немного странно прочитать, что в госуправлении вы, как представитель капиталистической системы, советуете больше принимать решений коллективным путем, чем индивидуальным…

Дж. С.: Моя критика капитализма очень легко может быть неправильно понята в таких странах, как Украина, где не существует этой системы. Я отнюдь не отстаиваю идею перенесения процесса принятия всех решений на коллективную основу. То, что может быть решено индивидуально, не стоит переносить на плечи коллектива. Например, лично я предпочитаю принимать решения абсолютно индивидуально. И во многих случаях собрания, голосования мне просто не нужны. Дискуссия может быть полезна на этапе поиска альтернатив. Но решения я принимаю сам и сам несу за них ответственность.

– Вы можете назвать себя авторитарным руководителем?

Дж. С.: Нет, я не авторитарный. Ведь я управляю не людьми, я управляю деньгами.

– Вы делаете прогнозы по поводу состояния дел на финансовом рынке. Как часто вы их делаете для того, чтобы повлиять на конечный результат?

Дж. С.: Фондовые, валютные рынки действительно очень зависят от ожиданий и прогнозов. Поэтому в последнее время я вообще стараюсь их не делать. Хотя, независимо от моего желания, меня постоянно спрашивают, например: «Что будет с американским долларом?». И тогда приходится отшучиваться. Говорю, что точно знаю, что произойдет с американской валютой, но, согласно условиям получения данной информации, не имею права ее разглашать.

– Вы предсказывали, что глобальный «пузырь» мирового финансового рынка может лопнуть. Можно ли это как-то предотвратить или, по крайней мере, подготовиться к этому?

Дж. С.: Думаю, что на данный момент вероятность финансовой катастрофы довольно невелика. Руководители государств по мере того, как развивается ситуация, пытаются снять возможные риски, предупредить катастрофу. И хотя мы очень близко от нее, но опасную черту не перейдем.

– К какой из трех перспектив, описанных в ваших книгах, – политический тоталитаризм, рыночный фундаментализм или открытое общество – сейчас движется Украина?

Дж. С.: Думаю, еще слишком рано говорить о целенаправленном движении Украины к какому-либо из этих ориентиров. Будущее Украины еще не предрешено. Она все еще пребывает между Россией и Европой не только географически, но и идеологически. На нее пытаются повлиять обе стороны. Однако решать Украине. Мне кажется, украинцы хотят жить в Европе. Но часть элиты (в первую очередь финансово-промышленной) тянет ее в Россию. Да и Европа пока что недостаточно пытается притянуть Украину к себе.

В своей статье в Financial Times я пишу, что в странах, где государственная власть слаба, общество должно быть очень сильным. Это правило работает и в Украине.

И именно давление общества позволяет Украине не быть поглощенной Россией. Ведь для лидеров страны намного проще было бы уйти «под» Россию.

– Какими должны быть основные шаги Украины в направлении открытого общества, кто эти шаги должен сделать, а кто – профинансировать?

Дж. С.: Прежде всего, это верховенство закона. Это главный проблемный вопрос для Украины. И его, несомненно, нужно решать. Кроме того, это реальное желание, выраженное в конкретных действиях по движению страны в Евросоюз. Вот, пожалуй, основные шаги. Ответственно за них в первую очередь государство. Во время встреч с президентом Л. Кучмой, премьером В. Януковичем я говорил им: главное – пытайтесь делать реальные шаги навстречу Европе. И мы ответим и поддержим ваши инициативы. Финансирование этих шагов не настолько уж и велико и, в принципе, может быть частично покрыто Европой. Хотя часть расходов, конечно, ляжет и на плечи украинского государства. Мне кажется, и Кучма, и Янукович позитивно отреагировали на мои воззвания. Отрадно было также заметить, что непосредственно инициативы моего фонда, например, по юридической помощи населению (а верховенство закона, движение в Европу невозможно без создания реальных механизмов защиты прав человека) начинают находить поддержку и у местных филантропов. Так, желание сотрудничать по данному проекту уже выразил Виктор Пинчук.

Банковская система оказалась банкротом

(из интервью Дж. Сороса газете «Financial Times», 4 ноября 2009 г.)

«Financial Times»: Как вы оцениваете состояние мировой экономики? Можно ли говорить о том, что кризис 2007–2008 гг. преодолен?

Джордж Сорос: Безусловно, финансовые рынки вернулись в нормальное русло, а мировая экономика оправилась от шока. То есть восстановление налицо. Но на осознание тех причин, которые вызвали кризис, еще потребуется долгое время, и основной источник проблем – США. Это та страна, где в течение четверти века потребители тратили больше, чем зарабатывали, где дефицит счета текущих операций достиг 6,5 % ВВП. Это могло продолжаться и дальше, ведь многим другим странам, прежде всего Китаю и другим азиатским «тиграм», был на руку постоянный профицит торгового баланса и возможность финансировать наш дефицит. Это могло продолжаться и дальше, но американские домохозяйства накопили чрезмерные долги, а ведь на потребителей приходится 70 % американской экономики. И чтобы они привыкли жить по средствам, необходимо время.

Нельзя забывать и то, что банковская система, по сути, оказалась банкротом. Сейчас она на дне и только-только начинает выкарабкиваться. Правда, делает это быстро: банки берут фактически беспроцентные кредиты и приобретают 10-летние гособлигации под 3,5 %; это отличный способ заработать без всякого риска. То есть оздоровление банковской системы наступит, но на это также нужно время.

FT: С учетом слабости экономики США обоснованы ли опасения людей насчет доллара?

Д. С.: Люди правы, доллар действительно очень слабая валюта, равно как и все другие. Сейчас налицо недоверие к валютам и попытка вкладывать деньги в реальные активы. Положительное торговое сальдо сейчас у китайцев, они продолжают аккумулировать активы, а юань по-прежнему недооценен из-за искусственной привязки к курсу доллара. Сейчас идет процесс диверсификации активов центробанков, особенно активно они вкладываются в сырьевые товары. Есть повышенный интерес к золоту и нефти, и это объясняется недоверием к валютам.

FT: А настанет ли в судьбе доллара переломный момент, когда он станет необратимо слабым?

Д. С.: До тех пор, пока юань привязан к доллару, вряд ли. Сейчас, конечно, в некотором роде это хорошо, так как в условиях, когда американские потребители больше сберегают и меньше тратят, экспорт может сделать американскую экономику более сбалансированной. Так что планомерное снижение стоимости доллара даже желательно.

FT: Нужно ли доллару снижение по отношению к юаню? Есть ли необходимость нового мирового валютного соглашения?

Д. С.: Я уверен, что в общих чертах нынешняя система потерпела крах и должна быть обновлена. Мы не можем допустить наличия хронических и все возрастающих дисбалансов в мировой финансовой системе. Новая валютная система нам бы не помешала, и сопротивление США широкому использованию специальных прав заимствования (SDR – синтетическая валюта МВФ, представляющая собой корзину валют. – Прим. пер.) необдуманно. Они были бы весьма полезны в условиях мирового падения спроса.

Можно создать валюту посредством особых прав заимствования (SDR), мы это уже делали. Мы (МВФ) выпустили облигации в SDR на 250 миллиардов долларов, и это было очень полезным шагом. Правда, богатым странам дополнительные ресурсы не нужны. Думаю, их можно было бы использовать для предоставления общественных благ. Проблема в том, что за использование SDR надо платить. Сейчас это стоит недорого – порядка 0,5 %, но это тоже деньги. Думаю, средства на это есть, у МВФ, например, крупные золотые запасы, которые у него в балансе отражены по низкой цене, и было решено использовать эти золотые запасы в интересах наименее развитых стран. Так что за использование SDR мог бы заплатить МВФ.

FT: Используя запасы золота?

Д. С.: Это сейчас и делается. Огласке это не предают, но, насколько мне известно, в Стамбуле была заключена сделка, по которой Франция и Великобритания передали свои SDR на 2 миллиарда долларов наименее развивающимся странам, и расходы взял на себя МВФ. Так что это уже апробированный путь и его можно применять в более крупных масштабах.

FT: Возможно ли убедить Китай в необходимости укрепления юаня?

Д. С.: Я бы поймал их на слове: пусть чаще используют SDR, и нужно даже включить юань. Хотя это и неконвертируемая валюта в SDR. Такой вариант уже рассматривался. Думаю, что и бразильский реал также должен войти в SDR. Думаю, что число валют, входящих в корзину SDR, не только может, но и должно быть увеличено.

FT: Но в США беспокоятся, что движение по этому пути и уход от доллара как мировой резервной валюты в конечном итоге означает ослабление американской экономики.

Д. С.: Мы извлекли немало выгод из того, что долгое время доллар был главной мировой резервной валютой, но мы злоупотребили этим, и я не думаю, что так может продолжаться и дальше. Нельзя утверждать, что в наших интересах сохранить доллар как единственную международную валюту. Мировая экономика растет, ей необходима дополнительная валюта, и если этой валютой является доллар, то США обречены на хронический дефицит счета текущих операций. Это неподходящий вариант. Думаю, в наших интересах другое развитие событий, а также реформа всей системы.

FT: Что произойдет, если США не примут активного участия в перенастройке мировой финансовой системы? Каков ваш самый ужасный сценарий?

Д. С.: Китайцы прибегнут к двусторонним соглашениям. Они уже реализуют этот сценарий. У них уже заключено соглашение о клиринговых расчетах с Аргентиной, и, полагаю, они ведут переговоры о его подписании с Бразилией, и таких соглашений будет все больше и больше. Доллар останется главной международной валютой, но станет использоваться все реже и реже. Полагаю, что мир двусторонних соглашений менее привлекателен, чем нынешняя многосторонняя система. Но современная система серьезно повреждена, только мы до сих пор не хотим этого в полной мере признать. Необходимо создать новую систему и сейчас самое время заняться этим.

FT: Всего лишь год назад, после крушения Lehman, раздавались предсказания, что нынешний финансовый кризис будет хуже Великой депрессии. Теперь повсюду, особенно в финансовой сфере США, видны «зеленые ростки». Это видимость или реальность?

Д. С.: На фондовом рынке – вполне ощутимая реальность. Мы наблюдаем впечатляющее ралли, так как огромное количество денег все еще не задействовано, эти средства не приносят дохода и потихоньку поступают на рынок. Возможно, этот процесс будет идти до конца года.

FT: Вы считаете, что до конца года рынок будет расти?

Д. С.: Это никогда нельзя предсказать. Никогда не знаешь, когда случится разворот, но, похоже, так и будет, ведь признаков роста занятости не наблюдается, а это означает, что процентные ставки вряд ли будут повышены. В то же время прибыли компаний достаточно высоки и еще большие объемы денег не вышли на рынок. Все создает благоприятные условия для роста рынка до конца года.

Тем не менее для поддержания экономики все еще требуются дополнительные стимулы, так как процесс восстановления подпитывается госрасходами и, если этот фактор исчезнет, экономику ждет второй провал. Чтобы избежать такого развития событий, необходимо продолжать стимулирование. Идут политические споры о том, приемлемо ли это, ведь таким образом накапливается долг, основная тяжесть которого ляжет на будущие поколения. Но альтернативой может стать еще одна рецессия или же более длительный период рецессии.

FT: Какие самые насущные реформы необходимо провести в США?

Д. С.: Необходимо по-настоящему регулировать банковскую систему. Фактически крупные банки сейчас получили гарантию, что им не дадут рухнуть, и их нужно регулировать так, чтобы этой гарантией не пришлось пользоваться. Регуляторы позволили банкам регулировать самих себя, те, воспользовавшись этим, вышли из-под контроля и нажили себе неприятности, так что их нельзя отпускать. Необходимо сократить размер заемных средств, которыми они могут пользоваться. Нужно осознать, что есть системные риски, которые отдельные участники рынка совсем не обязательно должны учитывать, поскольку как отдельные участники они вполне могут полагать, что способны продать ценные бумаги кому-то еще. Но если все оказываются на одной стороне сделки, они не могут продать. И когда все по отдельности пытаются это сделать, наступает крах. Так и случилось. Существуют системные риски, которые не совпадают с рисками отдельных участников, и работа регулятора в том и состоит, чтобы охранять от этих рисков.

Необходимо признать, что ложной была сама концепция функционирования финансовых рынков, которой руководствовались, – я имею в виду идею о том, что рынки тяготеют к равновесию. Рынки тяготеют к созданию пузырей, так что регуляторы должны взять на себя ответственность не позволять этим пузырям подпитывать себя и затем лопаться. Эту ответственность они брать отказывались. Мы можем контролировать денежную массу, говорили они, но не пузыри на рынках активов. Но, контролируя объем кредитных средств, они делают шаг и получают реакцию рынка, и эта реакция подскажет им, сделали ли они достаточно или нужно сделать больше. Эта реакция позволяет корректировать политику и стремиться к поддержанию баланса. Этой ответственности регуляторы избегали, а теперь должны ее принять и использовать давно валявшиеся без дела инструменты, такие как требования к гарантийному обеспечению по производным контрактам и минимальному капиталу. Эти требования можно время от времени менять, чтобы сбалансировать превалирующее на рынках настроение. Если там царит эйфория, нужно увеличивать гарантийное обеспечение. Если, как сейчас, отчаяние, это требование можно смягчить. Сейчас не то время, чтобы использовать эти инструменты, но к этому нужно готовиться – когда заработает экономика, возобновится кредитование. Тогда придет время ужесточить требования к капиталу банков.

FT: А вы уверены, что, когда ситуация улучшится, достанет политической воли вводить ограничения, о которых вы говорите?

Д. С.: Нет, не уверен. У банков огромное политическое влияние. Сейчас на банковской сцене США доминируют три-четыре банка. Это квазиолигополия, и они пытаются защитить свои позиции.

Крах доллара не наступит

(из интервью Дж. Сороса для «Financial Times», 26 октября 2009 г.)

…Коллапс доллара не наступит, пока к его курсу привязан китайский юань. При этом некоторое ослабление курса доллара было бы даже полезным американской экономике. Ничего страшного как экономист я не вижу и в утрате долларом статуса единственной мировой резервной валюты. Сегодня наблюдается общий дефицит доверия к валютам и уход из «бумажных» денег в реальные активы, в том числе золото и нефть.

Я не считаю, что отход от доллара как главной мировой резервной валюты приведет к непосредственному ослаблению экономики США – как минимум потому, что мировая экономика растет и нуждается в дополнительных резервных валютах. Чтобы сохранить монопольный статус доллара, США должны согласиться на хронический дефицит текущего счета.

Я думаю, что в наших интересах реформировать систему, в которой доллар обладает статусом единственной резервной валюты.

При этом я не считаю, что должна быть создана новая мировая валюта. Стоит более полно использовать и развивать уже существующий механизм – в частности, использование валюты Международного валютного фонда (МВФ), так называемые SDR (специальные права заимствования).

SDR могли бы быть очень полезны именно сейчас, когда в мире наблюдается глобальный дефицит спроса. При этом в корзину валют МВФ следует также внести китайский юань, невзирая на то, что сегодня эта валюта не является свободно конвертируемой.

Я считаю возможным убедить КНР несколько укрепить юань, который сегодня недооценен. Китайцы уже говорили о такой возможности, и их нужно поймать на слове.

Кроме того, бразильский реал также должен быть включен в расчеты SDR. Корзина валют МВФ вообще должна быть увеличена.

Глобальные рынки нужно регулировать

(интервью Дж. Сороса для агентства «Bloomberg». 3 апреля 2013 г. Ведущая Франсин Лакуа, директор департамента развития компании «Валенсия»)

Франсин Лакуа (далее ведущая): Мистер Сорос, благодарим вас за согласие на интервью для «Bloomberg». Расскажите о вашем детстве. Что оказало на вас наибольшее воздействие в детстве и в юности? У вас было очень трудное детство, но мне кажется, что оно очень сильно повлияло на формирование вашей личности.

Джордж Сорос (далее Д. С.): Самым сильным опытом, который действительно сформировал мою личность, можно считать то, что мы пережили в 1944 году, когда немцы оккупировали Венгрию. Поскольку вся моя семья – евреи, то мы находились в смертельной опасности. Мне невероятно повезло с отцом, он быстро понял, что происходит и сумел раздобыть для всей семьи фальшивые документы. Мы все стали жить с новым документами и под другими именами. Это был очень рискованный год в моей жизни, и, оглядываясь назад, я думаю, что это был самый важный опыт в моей жизни.

Ведущая: Помните, что вы чувствовали в это время? Вы были еще мальчиком, вам, кажется, было 13 или 14?

Д.С.: Да, мне было 13.

Ведущая: Вы чувствовали злость?

Д.С.: Нет, нет, ни в коем случае. Это было опасное время, но в то же время это было еще и приключение. А мой отец оказал помощь не только своей семье, но и множеству других людей помог выжить. И большинство людей, которым он помогал, выжили. Так что, в определенном смысле это был очень позитивный опыт. Нам приходилось жить с опасностью и как-то справляться с ней, это была хорошая школа позитивного отношения.

Ведущая: Вы, вероятно, очень гордитесь своим отцом. Он был для вас образцом для подражания? Было ли что-то такое, что когда он сказал, то вам это запало в душу?

Д.С.: Конечно, он, по сути, сформировал мой взгляд на мир. Я настолько воспринял его взгляды, что когда мне было 16 лет, то я сказал «что-то есть неправильное в том, что 16-летний человек думает как пятидесятилетний, и, наверное, мне было бы лучше уехать из Венгрии». Именно тогда я всерьез решил покинуть страну.

Ведущая: И тогда вы приехали сюда в Лондон, учились здесь. Что было самым важным времени в вашей жизни? Период учебы?

Д.С.: Вы знаете, это довольно странно и интересно. Годы войны были в конечном счете позитивным жизненным опытом, а вот годы послевоенной учебы в Лондоне – довольно большим разочарованием. Потому что денег у меня совсем не было, и в тоже время я считал себя каким-то очень важным человеком, но абсолютно никто не обращал на меня внимания. Так что я чувствовал себя пренебрежимо малой величиной, я был полностью предоставлен сам себе без копейки денег. В общем, это было довольно грустное время.

Ведущая: Что тогда вы решили? Что вы хотите понять окружающий нас мир, и это привело вас к увлечению философией? И в то же время вы хотели заработать денег и стали финансистом?

Д.С.: Поскольку у меня тогда совсем не было денег, мне нужно было что-то просто сделать, чтобы не умереть с голоду. Так что мне приходилось как-то их зарабатывать, но зарабатывать серьезные деньги я начал позже. А тогда меня гораздо больше интересовало интеллектуальное развитие, я видел себя то ли писателем, то ли философом.

Ведущая: Но у вас было, прежде всего, любопытство к миру, к тому, как он устроен? Или вы ощущали какую-то его несправедливость и поэтому хотели его понять? Что было причиной такой жажды знания и понимания?

Д.С.: Знаете, просто родиться в этом мире – это уже было некоторой загадкой, которую мне хотелось разгадать. Думаю, что мы все сталкиваемся с такими загадками, но тогда в 1944 году, когда я был обычным мальчиком из средней семьи и вдруг оказался в смертельной опасности, то, думаю, именно тогда я ощутил то, в какой социальной системе мы живем. И именно это, я думаю, подтолкнуло мой интерес к политике, если можно так выразиться.

Ведущая: Можно ли назвать что-то самое существенное, самое важное, в чем ваш отец повлиял на вас?

Д.С.: Знаете, его деньги, как таковые, никогда не интересовали. Он любил говорить, что он носит свой капитал у себя в голове. И у него это звучало как насмешка над капиталом. Он считал, что понимать мир и на этой основе контролировать то, что происходит вокруг тебя – это и есть самая важная вещь в жизни.

Ведущая: Вы приехали в Лондон и изучали здесь экономику и международные отношения, но затем вы уехали в Нью-Йорк.

Д.С.: Я прожил здесь, в Англии 9 лет, а потом отправился в Америку. В это время у всех стран был дефицит долларов, и я подумал, что, наверное, неплохо было бы отправиться в страну доллара, чтобы заработать денег. Я придумал план – я хотел заработать 100 тысяч долларов. И дальше я думал, что смогу просто жить на этот капитал. Если получать доход в 10 тысяч долларов в год, то это будет совсем не мало. Конечно, тогда у денег была совсем другая ценность, так что у меня был пятилетний план по зарабатыванию 100 тысяч долларов. И я его выполнил, а точнее, даже перевыполнил, но потом я застрял в этом процессе зарабатывания денег.

Ведущая: Можно ли считать, что соотношение сил в мире радикально меняется? Что через 30 или 40 лет ситуация будет совершенно иной, чем сейчас?

Д.С.: Да, думаю, что да. Знаете, я очень близко видел коллапс советской системы, и даже участвовал в этом в каком-то смысле, потому что я создал сеть фондов в странах бывшей советской империи. Распад этой системы проходил буквально перед моими глазами, я был прямо в центре разваливающегося режима. Так что я знаю, как это выглядит, я видел это своими глазами. И сейчас на Западе происходит что-то похожее. Правда, здесь не было коллапса, здесь был финансовый кризис. Рынок, по сути, развалился, но его вернули к жизни усилия правительств. Однако люди в большинстве не понимают, что вся финансовая система фактически развалилась. Существует большая неразбериха и путаница во взглядах. Я думаю, что вся экономическая теория нуждается в основательном пересмотре.

Ведущая: Вы говорите о капитализме в целом? О том, что капитализм не сработал так, как ожидалось?

Д.С.: У нас есть несколько ложных идей, касающихся рынков. Всегда предполагалось, что рынки имеют тенденцию возвращаться к равновесию, и только государственное вмешательство и другие внешние факторы нарушают эту тенденцию возврата к равновесию. Но это, по существу, совершенно ложная концепция, потому что с той же легкостью, с которой рынки возвращаются к равновесию, они также создают так называемые пузыри.

Ведущая: Это и есть ваша теория рефлексивности?

Д.С.: Да, совершенно верно.

Ведущая: Вы считаете, что люди должны это понять, и тогда…

Д.С.: Да, именно так. Поэтому я написал книгу «Век ошибок». Я говорю в ней, что в истории был так называемый век разума – это эпоха просвещения, которая тянулась 200 лет. За эти двести лет мы обнаружили, что разум далеко не всегда торжествует, а наше понимание может быть ошибочным. Теперь нам нужно научиться жить в мире, который мы не вполне понимаем. И нам нужно осознать, что наше понимание, скорее всего, будет необъективным и тенденциозным. А наша тенденциозность в свою очередь будет влиять на возможные исходы событий. В результате понять действительность чрезвычайно трудно, потому что она постоянно меняется.

Ведущая: Что сегодня может сделать Запад, чтобы его закат не стал необратимым? Можно ли как-то повернуть этот процесс вспять?

Д.С.: Это нелегко, потому что путаницы действительно очень много. И я тоже запутан. Не думайте, что я стою где-то вне всего этого и обладаю конечной истиной. Если бы я так считал, то я бы противоречил своим собственным взглядам.

Ведущая: А что вы отвечаете людям, которые говорят вам: вы же тот, который чуть не разорил Банк Англии?

Д.С.: Мне просто посчастливилось понять, что в действительности происходит.

Ведущая: Господин Сорос, в чем ваша сила как инвестора и финансиста? Кажется, что вы всегда готовы разрушать какие-то старые догмы. Вы объяснили мне, что ваш главный принцип – ничего не вырублено из камня и не отлито из железа, все меняется. Иногда мы не видим вещи, которые происходят прямо перед нашими глазами.

Д.С.: Думаю, это моя философия несовершенного понимания. Просто, если вы понимаете, что ваше понимание несовершенно, то ваше понимание уже тем самым улучшилось. Так что отчасти это связано с исправлением своей собственной тенденциозности. Но еще и с пониманием того, что рынки вместо того, чтобы правильно оценивать стоимость компаний, практически всегда оценивают ее неправильно. Ее либо недооценивают, либо переоценивают. И еще, конечно, нужно понять, как будут меняться эти оценки. Недостаточно просто понять, что компания недооценена. Надо еще понять, что изменит эту оценку.

Ведущая: Это и есть ваш главный совет инвесторам, кроме, конечно, совета иметь много терпения?

Д.С.: Да, пожалуй, что так. И еще, исправляйте собственные ошибки.

Ведущая: А были ли инвестиции, о которых вы впоследствии пожалели?

Д.С.: Да, конечно. Их было много. Но самое знаменитое было в России, когда я инвестировал в приватизацию телефонной монополии. Впервые на этот актив были поданы конкурентные заявки. И я тогда подумал, что, наверное, уже произошел переход от разбойничьего капитализма, когда новые хозяева просто получали государственные активы, к более легитимному, законопослушному капитализму, но это оказалось ошибкой. Оказалось, что просто две группы олигархов боролись за этот актив.

Ведущая: А когда вы делаете ошибку, что вы думаете? Вот, блин?

Д.С.: Скажем, я был сильно разочарован.

Ведущая: В каком направлении, на ваш взгляд, пойдет мировое развитие в ближайшие 20–30 лет? Вы говорите об открытых обществах, но мы живем в мире, где во многих странах открытых обществ нет и в помине. Вас это беспокоит?

Д.С.: Не только это, не только. Сама идея открытого общества сейчас находится в серьезной опасности. Меня очень беспокоит будущее Соединенных Штатов. Они были оплотом открытого общества, страной, куда я стремился в поисках свободы. Но сейчас я вижу там очень серьезные тенденции в сторону подавления, нетерпимости, обмана людей. Сознательного, преднамеренного обмана. Я стал решительным оппонентом администрации Буша. И в целом, на мой взгляд, вся западная цивилизация находится в настоящий момент в очень серьезном кризисе.

Ведущая: Видите ли вы какую-нибудь идеальную модель правительства, которое вмешивается, но не слишком сильно?

Д.С.: Идеальной модели нет, но мир стал очень взаимозависимым. В результате у нас есть глобальные рынки, но нет глобального управления, нет глобального регулирования. И огромная проблема сейчас состоит в том, что глобальные рынки развивались под влиянием ложной идеи, что рынки не нужно регулировать. Так что дерегулирование и глобализация шли рука об руку. В результате эти рынки изначально внутренне нестабильны, а стабильность на них приходится привносить извне через надзор и регулирование. Но эффективного регулирования там не было, поэтому рынки и потерпели крах. И теперь мы стоим перед необходимостью регулирования, но регулирование также должно быть глобальным. А оно осуществляется только на основе национального суверенитета, в рамках национальных законодательств. Дерегулирование распространялось как вирус, как болезнь масштаба эпидемии. А вот регулировать эффективно – это невероятно трудно, и эта проблема до сих пор совершенно не решена. Мы находимся только в самом начале пути и не достигли пока внятных результатов. Это серьезное нерешенная проблема.

Ведущая: Другой серьезный вопрос. Вы считаете, что проект евро был ущербным с самого начала из-за отсутствия фискальной дисциплины?

Д.С.: Да, но вопрос сложнее. Сейчас евро в кризисе в первую очередь в результате финансового кризиса. Но изначально проект евро базировался на нескольких ошибочных идеях. Авторы проекта знали о его слабостях с самого начала, но считали, что будут строить его медленно шаг за шагом. А если где-то понадобится отступить или сделать следующий шаг, то они всегда смогут рассчитывать на политическую поддержку. Сегодня такой политической поддержки нет, в итоге вначале шел процесс интеграции, который был самоподдерживающийся. После объединения Германии он вышел на некое плато, а теперь уже идет процесс дезинтеграции, и меня это очень беспокоит. Этот процесс дезинтеграции нужно остановить. И я утверждаю, что теперь нужен план Б, потому что план А больше не работает. Он работал, и пока он работал, то это был неплохой план. Но теперь надо признать, что больше он не работает, поэтому требуется нечто иное. Так что, я верю в план Б.

Ведущая: За последние 30-ть лет вы раздали на разные цели более 7 миллиардов долларов. Что для вас было движущим мотивом? У меня есть деньги, и я их раздам? Или это выглядело как-то иначе?

Д.С.: Не совсем. Идея заработать много денег пришла раньше, чем идея начать их раздавать.

Ведущая: Но иначе быть и не может.

Д.С.: Идея помогать людям, или по-другому – оставить свой след, позитивный след в мире – это в очень большой степени были идеи, появившиеся под влиянием моего отца. Однако в начале моей карьеры я испытывал порой очень большие потрясения. Так что поначалу я был весь погружен бизнес, в зарабатывание денег. И только через десять лет я начал раздавать деньги.

Ведущая: А как вы выбираете то, на что израсходовать эти деньги? А вы помните, как это было в первый раз? Вы решили, что вы хотите отдать деньги на хорошее дело, и что это было за дело?

Д.С.: Был один очень четко определенный период в моей жизни, когда я заработал около 30-ти миллионов долларов. И я тогда подумал – этого реально совершенно достаточно для меня и моей семьи. Бизнес хедж-фондов – это очень напряженный, выматывающий бизнес. И я стал думать, а для чего я себя так мучаю? Это было в 1979 году, или нет, в 1978 году. И тогда я решил создать благотворительный фонд, и стал думать, очень серьезно думать, а что меня, собственно, в жизни реально волнует? И в итоге я остановился на очень абстрактной идеи открытого общества. Идея, которую я взял у философа Карла Поппера. Открытое общество – это противоположность закрытому. Такому, как нацистская Германия или советская система.

Ведущая: То есть открытое общество – это общество, которое поощряет личности и свободную мысль?

Д.С.: И еще критическое мышление, критический взгляд, а также индивидуальную свободу. А еще признание того, что наше понимание мира всегда несовершенно, что конечную истину мы никогда не узнаем. А те, кто верит, что у них есть главный и окончательный ответ, всегда окажутся не правы. Все это часть философии Карла Поппера, касающейся открытого общества. Она оказала на меня очень сильное влияние.

Ведущая: А как вы сами себя описали бы как филантропа? Я думаю, вы похожи на человека, который поддерживает людей бедных, не имеющих своего голоса. Например, вас очень интересует проблема цыган, а мы не слышим о таких проблемах.

Д.С.: Я бы назвал себя политическим филантропом, я хотел бы улучшить этот мир. Фактически улучшить систему управления, улучшить правительство и исправить несправедливость. Цыгане в восточной Европе – это люди, фактически исключенные из общества по этническим мотивам. Против них существуют огромные предрассудки, и часто они живут в ужасных условиях. Это очень серьезная проблема, хотя ею уже занимаются 20-ть с лишним лет. Нам удалось дать образование группе молодых цыган, которые могут стать их признанными интеллектуальными лидерами, но при этом останутся цыганами.

Ведущая: Насколько вы участвуете в работе своих филантропических фондов? Как часто вы занимаетесь? Это ежедневные занятия, еженедельные или еще как-то?

Д.С.: Поскольку я отошел от дел бизнеса, я уже не управляю хедж-фондами, то я могу полностью отдавать все свое время филантропии.

Ведущая: То есть вам звонят каждый день и спрашивают, что нам делать с этим и с тем? Или как это выглядит?

Д.С.: Поскольку я на пенсии, то я работаю практически полный рабочий день.

Ведущая: Благотворительной организацией ведь тоже нужно управлять как компанией.

Д.С.: Совершенно верно. И непонимание этого – одна из распространенных ошибок в отношении филантропии.

Ведущая: Вы известны как выдающийся филантроп, пожертвовавший очень большие деньги, но в тоже время вы очень противоречивая фигура. Как эти два образа уживаются вместе?

Д.С.: Я хотел бы внести вклад в понимании мира, особенно его социальной стороны: политики, экономики. Вот этого мне действительно хотелось бы.

Ведущая: Господин Сорос, большое вам спасибо.

Россия может стать опасной

В России государство и олигархи контролируют главные сферы экономики

(из ответов Дж. Сороса на вопросы российских журналистов, 10 июня 2003 г.)

Юрий Цветков (Санкт-Петербург): Планирует ли ваш фонд фондов размещать активы в хеджевые фонды или иные альтернативные инвестиционные проекты под управлением менеджеров из России и других развивающихся стран? Не считаете ли вы, что такая деятельность являлась бы более значимым подтверждением практической ценности вашей блестящей идеи открытого общества, нежели многие из благотворительных проектов, финансируемых Soros Foundation? Не пора ли дать последователям ваших идей в развивающихся странах «удочки», а не прикармливать их «рыбой»?

Дж. С.: Мы создали школу по подготовке мастеров и реставраторов, которые будут заниматься восстановлением памятников и достижений предыдущих поколений. Но школа была создана только после того, как получила признание моя идея о том, что начинающего рыболова надо сначала учить, как ловить «рыбу». Так что сам выбирай школу, где людей учат восстанавливать церкви, а по сути, учат ловить «рыбу».

Михаил Семенов (Москва): Вы недавно заявили, что будете играть на понижение доллара к евро. Продолжаете ли вы эту игру, и до какой отметки стоимости доллара по отношению к евро вы хотели бы дойти? И еще, каков ваш прогноз относительно стоимости доллара к концу года?

Дж. С.: Поскольку я точно знаю, каким будет обменный курс доллара к евро на конец года, я не могу раскрыть эту информацию.

Юлиан Скопинцев (Москва): Недавно вы сказали, что выступаете за раздел компании «Связьинвест» на две региональные компании. Что вы имели в виду? Какие именно компании войдут в два новых образования, и как российские власти относятся к этой идее?

Дж. С.: Существуют планы раздела «Связьинвест» на семь компаний операторов, и мы выступаем в поддержку этих планов. Кроме того, есть план продажи 75 % акций минус одна акция, которая принадлежит государству. Мы поддерживаем и эту идею.

Владимир Мажугин (Санкт-Петербург): Ваш фонд оказал значительную финансовую поддержку России – в целом около 1-го миллиарда долларов. Будете ли вы и в дальнейшем оказывать нашим гражданам финансовую поддержку, и каков будет ее объем?

Дж. С.: Не более 10-и миллионов долларов в год. Что касается бюджета текущего года, то он составит 25 миллионов долларов.

Сергей Аквсентьев (Пермь): По вашему мнению, улучшилось ли в России корпоративное управление?

Дж. С.: Я могу отметить значительное улучшение корпоративного управления в России, но предстоит еще многое сделать и пройти большой путь. Например, есть судебные свидетельства, что в компаниях «Связьинвест» и «Газпром» деньги просто исчезают. Кроме того, существует опасность, что получит распространение так называемое «ресурсное проклятие». Для предотвращения этого заболевания нужно стимулировать развитие малых и средних предприятий, предприятий сферы услуг и производство товаров народного потребления.

Действительная опасность заключается в том, что в России может возникнуть корпоративное государство, которое характеризуется наличием олигархии и такой ситуации, когда государство и олигархи находятся в своего рода стойле, и очень трудно понять, кто кого контролирует. Но вместе государство и олигархи контролируют главные сферы экономики.

Однако я настроен оптимистически и думаю, что события будут развиваться в другом направлении. Ведь интересы различных олигархов не совпадают. Но развитие носило бы более здоровый характер, если бы влияние олигархов сокращалось.

Леонид Волощенко (Харьков): Как вы оцениваете инициативу Российской ассоциации по защите прав инвесторов, которая предложила руководству холдинга приостановить сделку по приобретению дорогостоящего, программного комплекса за 153 миллиона долларов, который был приобретен без открытого фонда?

Дж. С.: На этот вопрос отвечал исполнительный директор фонда. Переговоры еще продолжаются, как с самой компанией и ее руководством, так и с Ассоциацией по защите прав инвесторов. Я бы хотел отметить, что Стюарт Потерин выступает в этой связи как консультант «Фан менеджмент», организации, занимающейся инвестициями, а не как представитель благотворительного фонда. Мы стараемся разграничивать и осуществлять отдельно деятельность инвестиционного и благотворительного фондов.

Владимир Чивадзе (Москва): Как вы оцениваете некоторое напряжение в отношениях между Америкой и Россией?

Дж. С.: В принципе, США вернулись к своим геополитическим играм. И я думаю, что Путин и люди, которые получили образование в советских школах, представляют себе, что это за игры, и хорошо умеют в них играть. Поможет ли это развитию открытого общества, сказать трудно. Безусловно, доверие к США, как к борцу за открытое общество, несколько подорвано. И в самом деле, США сейчас уменьшили свой интерес к развитию гражданского общества в России. Возможно, это отражается в том повышенном внимании, которое США уделяют геополитике. Это значит, что развитие открытого общества во многом находится в ваших руках. И вам сейчас вряд ли стоит ждать большой поддержки, как на более раннем этапе. Подводя итоги деятельности фонда за 15 лет, могу сказать, что мы пытались удовлетворить ожидания тех людей в России, которые хотели осуществить переход к открытому обществу и верили в то, что они пользуются поддержкой Запада. Думаю, сейчас вам нужно во многом отказаться от этой иллюзии. Вам стоит полагаться на себя, действовать самостоятельно. Как это ни парадоксально, я окажу поддержку тем, кто будет действовать именно так.

Анатолий Проценко (Барнаул): Вы – приверженец открытого общества и заявляете о том, что формирование открытого общества в России еще далеко до своего завершения. Почему тогда вы фактически сворачиваете деятельность своего фонда в России? Считаете, что цели, которые ставились перед его созданием, выполнены, или сворачивание деятельности связано с финансовыми трудностями, которые вы испытываете? Еще один вопрос. Во сколько вы сами оцениваете свое состояние?

Дж. С.: Подчеркиваю, мы не сворачиваем свою деятельность в России. Мы перестаем субсидировать российское государство, и в этой связи наша финансовая поддержка России сократится достаточно существенно. Но мы продолжим оказывать поддержку инициативе создания открытого общества. Однако эта поддержка не будет теперь такой масштабной. Что касается моих финансовых ресурсов, то они действительно сокращаются, поскольку время, когда я делал деньги, закончилось. Сейчас я не занимаюсь зарабатыванием денег. В прошлом я отдавал благотворительным фондам половину того, что заработал. Иногда это была достаточно существенная сумма. Теперь я могу давать только те деньги, которые есть у меня в настоящее время.

Ежегодные расходы моего фонда в масштабах всего мира составляли около 600-а миллионов долларов. в год. На следующий год это будет порядка 450-и миллионов долларов. Надеюсь, что мне удастся сохранить эту сумму стабильной, правда, ее географическое распределение будет изменено.

Валентин Полупанов (Ростов-на-Дону): Полгода назад в этом зале было объявлено о закрытии фонда Сороса в России и одновременно о создании нового фонда. Мне хотелось бы, чтобы вы сообщили подробности: когда все-таки фонд будет создан, какие у него задачи, как его название и т. д.

Дж. С.: Сейчас идет процесс его формирования. Я предоставляю благотворительный грант для того, чтобы обеспечить бесперебойное продолжение деятельности в области высшего образования. Что касается других аспектов деятельности, других областей, я не беру на себя за них ответственность, я полностью беру на себя ответственность за фонд, возглавляемый Екатериной Гениевой. Причем в этом фонде я выступаю в качестве пассивного вкладчика, пассивного источника средств.

Помимо создающегося фонда, мы продолжаем поддерживать существующие программы. Эта поддержка будет сохраняться до конца текущего года. К тому времени они должны будут подготовить свои бизнес-планы, создать управляющие советы. Если они выполнят эти условия, мы продолжим их финансирование. Например, у нас есть очень успешная программа, направленная на поддержку малых городов. Это как раз та деятельность, которую не совсем правильно будет продолжать поддерживать или выступать в качестве единственного источника средств. Судя по всему, активную поддержку этой программе оказывают сами малые города, а кроме того, определенные деловые круги. Например, банки заинтересованы в конкретных регионах. Так что должны быть возможности для привлечения сторонних денег. Если же это не получится, значит, такие программы не заслуживают права на существование.

Вопрос из зала: Известно, что вы никогда не встречались с президентом Путиным. Хотели бы вы с ним встретиться, получали ли вы от него приглашение, если получали, то почему не встретились? Какие импульсы, по вашему ощущению, исходят от Кремля, и чувствуете ли вы какую-нибудь враждебность по отношению к вашей деятельности?

Дж. С.: Я не встречался с Путиным, однако с удовольствием бы это сделал. Но я не получал от него приглашения, и никаких исходящих импульсов не чувствую. Он не просил меня создавать здесь фонд, поэтому я не вижу причин, по которым он должен приглашать меня на встречу.

Владимир Нелединский (Краснодарский край, ст. Саратовская): Благодарил ли когда-нибудь Путин Сороса за создание фонда в России?

Дж. С.: Нет, поскольку он не приглашал сюда фонд и не просил его заниматься здесь своей деятельностью. Поэтому трудно ожидать и какой-то благодарности от президента. И потом, работа, которую я веду, осуществляется не за спасибо, не за благодарность. Просто я верю в определенный набор идей и стараюсь эти идеи продвигать. И получаю удовлетворение, если мне удается это сделать.

Россия, уходи из «Большой восьмерки»!

(из интервью Дж. Сороса газете «Die Presse», Австрия, 14 февраля 2005 г.)

Die Presse: Вы уже много лет поддерживаете демократические движения в Восточной Европе. Теперь вы все больше внимания уделяете цыганской проблеме. Почему вы, предприниматель до мозга костей, проявляете такое великодушие к этой обделенной группе людей?

Джордж Сорос: Цыганская проблема – самая серьезная и, несмотря на это, ей в Европе уделяют часто меньше всего внимания. Мы говорим о девяти миллионах обделенных людей, вынужденных жить в страшных условиях. Это превращает их в обществе в силу, несущую негативный потенциал. Мой фонд с давних пор уделяет большое внимание цыганам.

В Венгрии фонд с момента своего создания помогает цыганам в вопросах образования и культуры. При этом достигнуты очень позитивные результаты. У нас теперь есть группа молодых образованных цыган, выступающих публично и с гордостью как цыгане.

Что касается второй части вопроса: почему я содержу фонд? Ответ простой: я, в первую очередь, человек, только потом – предприниматель. После того, как я заработал достаточное количество денег, мне захотелось какую-то их часть использовать на добрые цели.

Die Presse: Цыганский проект, который вы поддерживаете, ограничивается Восточной и Южной Европой. Но проблемы с цыганами есть также в Западной Европе, например, в Италии или в Великобритании.

Джордж Сорос: Было бы важно чаще говорить о цыганах и в Австрии. Здесь тоже существует немало предубеждений. Мы бы очень приветствовали, если бы Австрия тоже присоединилась к инициативе государств Восточной и Южной Европы. Все же в Австрию из соседних стран прибывает все больше цыган.

Die Presse: Есть ли сигналы, что западноевропейские страны хотят присоединиться к инициативе?

Джордж Сорос: Испанцы проявили уже интерес. Проект должны поддержать, прежде всего, ЕС и, в первую очередь, западные европейцы.

Ограничения на въезд цыган из Чешской республики, объявленные Великобританией, признаны только что незаконными. Если британцы теперь больше не будут прибегать к дискриминации в отношении цыган, то они должны готовиться к новой волне переселенцев. То есть, в интересах британцев добиваться, чтобы цыгане в странах своего происхождения имели, например, доступ для получения хорошего образования.

Die Presse: За прошедшие годы вы вложили много средств в строительство свободного общества в Восточной и в Южной Европе. Что еще предстоит сделать?

Джордж Сорос: Для региона цыганский вопрос является как раз одним из самых важных. В балканских странах, конечно, есть и ряд других нерешенных проблем: неопределенность отношений между Сербией и Черногорией, проблема Косово и трудности в Боснии-Герцеговине. Этими вопросами нужно заниматься, и они требуют европейских инициатив.

Die Presse: Ваш фонд добился успеха в поддержке демократических движений: сначала смена власти в Сербии, затем в Грузии, а теперь на Украине. Вам не кажется, что такие автократы, как, например, президент Лукашенко, начинают постепенно бояться вас?

Джордж Сорос: Да, кажется, что так. Лукашенко меня выгнал, Каримов из Узбекистана меня выгнал. Причиной этого является то, что в этих странах существуют репрессивные режимы, испытывающие страх перед демократическими революциями. Но эти революции, безусловно, являются делом рук не нашего фонда, а граждан соответствующих стран.

То, что произошло на Украине, заставляет сильно нервничать режимы в других странах. Это заставляет также очень нервничать Путина.

Die Presse: Вы упомянули президента России Владимира Путина. Что вы думаете об обстановке в России, например, что касается свободы средств массовой информации?

Джордж Сорос: В России демократия больше не функционирует. Нет больше независимых средств массовой информации, нет политической оппозиции и органов правосудия, независимых от правительства. Россия сделала шаг назад.

Die Presse: Как должны реагировать на это европейцы и американцы?

Джордж Сорос: Они обязаны принять это к сведению. Условием для членства в «Большой восьмерке» должна стать демократия. Россия поэтому не должна быть больше членом «Большой восьмерки».

Как нейтрализовать геополитические преимущества России

(из статьи Дж. Сороса «Альтернатива геополитике: Российская проблема», 2009 г.)

Европа не может позволить себе игнорировать геополитическую агрессию России. Чтобы иметь шансы на успех, ей необходимо действовать сообща. Однако общая европейская политика не должна основываться исключительно на геополитике, в таком случае национальные интересы могут оказаться сильнее общего. Россия сможет применить, как она делает и сейчас, принцип «разделяй и властвуй».

В краткосрочной перспективе существует реальная опасность, что старую мечту стать частью Европы Россия попытается воплотить, претендуя на роль доминирующей державы. В такой ситуации Европе необходимо проводить двойную стратегию. С одной стороны, она должна защититься от геополитической угрозы со стороны России, снова ставшей агрессивной и активной. С другой – она должна стремиться к тому, чтобы власть закона вытеснила право сильного, а стремление к демократии, открытому обществу и международному сотрудничеству возобладало над геополитикой.

Главный способ нейтрализовать геополитическое преимущество России – договориться о единой энергетической политике, в том числе об учреждении общеевропейского регулятора, имеющего приоритет над национальными регуляторами, и о создании общеевропейской распределительной сети. Это лишит Россию возможности стравливать страны между собой: скидки, предоставленные одному национальному дистрибутору, немедленно станут доступными потребителям других стран.

Если говорить о второй части стратегии, следует продвигать «власть закона» не прямолинейными способами, а с помощью реформы международной финансовой системы и обращая особое внимание на страны, соседствующие с Россией. Надо обязательно помочь Украине, находящейся сейчас в крайне опасной ситуации, и Грузии. Укрепление и поддержка бывших республик СССР послужит обеим ветвям единой стратегии ЕС в отношении России. Позволить России сделать эти страны своими сателлитами только благодаря превосходству в военной силе – значит войти в противоречие с ценностями открытого общества. Кроме того, геополитический интерес Европы в том, чтобы поддержать в этих странах, как источниках энергоресурсов, готовность к сотрудничеству.

Из-за падения нефтяных доходов Россия может стать опасной

(из статьи Дж. Сороса в газете «Ведомости», 16 февраля 2009 г.)

Судьба вдруг отвернулась от нефтедобывающих стран. Профициты, к которым они привыкли за минувшие годы, обернулись дефицитом, их суверенные фонды понесли значительные убытки, а валютные резервы сильно сократились. Не думаю, что это плохая новость для мира в целом, но для стран=экспортеров нефти час расплаты, похоже, близок.

Некоторые из богатых нефтью стран, особенно Иран, Венесуэла и Россия, были в минувшие годы противниками сложившегося мирового порядка. После снижения цен на нефть у них все меньше возможностей строить дипломатические интриги.

Но не только государства, недовольные глобальным статус-кво, столкнулись с тем, что падение цен на нефть бросает вызов их амбициям. Падение цен ударило по странам Персидского залива, поскольку их частный сектор, в том числе ряд банков, был подвержен чрезмерному риску. Планы интенсивного развития и диверсификации экономики пришлось отложить. Амбициозные планы руководства Дубая, например, превратили его в самый впечатляющий в мире пузырь на рынке недвижимости. Теперь придется спасать рынок с помощью источников финансирования из соседнего Абу-Даби.

То, что у Ирана стало меньше возможностей поддерживать экстремистские и террористические движения в соседних странах, уже принесло положительный эффект как для Ближнего Востока, так и для всего мира. С этой точки зрения падение нефтяных цен может оказаться даже благом. Присмиревший Иран может оказаться более открытым для предложений, которые Барак Обама, возможно, планирует выдвинуть.

Ограничение финансового влияния Ирана уже положительно сказалось на политической стабильности и безопасности Ирака. Падающие нефтяные цены увеличивают шансы того, что в июне 2009 г. иранский президент Махмуд Ахмадинежад не будет переизбран и его сменит более разумный лидер, благодаря которому переговоры с Западом будут проходить в менее напряженной атмосфере. Сирия также, вероятно, станет более расположенной к договоренностям.

Так что отчасти благодаря падающим ценам на нефть дела на Ближнем Востоке могут сдвинуться с мертвой точки. Возможно, появится даже надежда на урегулирование палестинской проблемы, которой администрация Буша пренебрегала, несмотря на рост напряжения в регионе после недавнего вторжения Израиля в сектор Газа.

А вот Россия из-за падения нефтяных доходов может, напротив, обернуться еще большей опасностью. При Владимире Путине национализм сменил коммунизм в роли господствующей идеологии. Властители Кремля играют в пугающую геополитическую игру, пытаясь хотя бы частично вернуть былое могущество советских времен.

Кремль использует свой контроль над природными ресурсами в нескольких целях: снова сделать Россию серьезной политической силой; обеспечить себе политический контроль внутри страны; самообогатиться; подкупить и подчинить власти бывших советских республик, чтобы получить контроль над их запасами нефти и газа. Эти цели дополняют друг друга, а все вместе они представляют новый порядок, родившийся из хаоса. Это фальшивая демократия, построенная на доступе к нефти.

Кульминация геополитической силовой игры наступила в августе 2008 г. во время вооруженного конфликта с Грузией. Утверждение российской геополитической значимости и нападки на Запад сделали Путина крайне популярным у российского общества. Но, хотя вторжение в Грузию оказалось успешным и в политическом, и в военном плане, оно вызвало неожиданные финансовые последствия.

Капитал побежал из России. Фондовый рынок начал стремительное падение, а рубль стал слабеть. Совпав по времени с мировым финансовым кризисом, последствия войны оказались катастрофическими. Череда margin calls обнажила роковой изъян путинского режима: у бизнеса не было доверия к режиму из-за его произвола. Предприниматели держали деньги за границей, а свой бизнес вели на заемные средства. Margin calls вылились в ряд дефолтов, изменивших экономический ландшафт.

Учитывая, что в ближайшее время низкие цены на нефть, скорее всего, сохранятся, режим не сможет соответствовать экономическим запросам общества. Главный вопрос для остальных стран – как поведет себя Россия.

Следует признать, что в Кремле работают сегодня не осторожные бюрократы советских времен, а авантюристы, которые в свое время сильно рисковали, чтобы добиться того, что имеют сейчас. Очень возможно, что они воспользуются огромной властью государства, которой они полностью располагают. Пока цены на энергоносители не начнут расти, а российская экономика – восстанавливаться, это может обернуться новыми военными авантюрами за рубежом и усилением репрессий внутри страны.

Наших сторонников в России могут репрессировать

(из выступления Дж. Сороса на форуме, посвященном Российской экономической школе, открытом обществе и глобальной экономике. 20 ноября 2012 г., Будапешт)

Сергей Гуриев, профессор, ректор российской экономической школы (ведущий): Джордж, спасибо вам большое за то, что вы нашли время, чтобы поговорить о российской экономической школе и глобальных проблемах. В этом году российской экономической школе исполняется 20 лет. Двадцать лет назад вы были одним из основателей школы. Теперь Школа выросла – ее выпускники работают в российском правительстве, российском бизнесе, в высших учебных заведений по всему миру. Мы находимся сейчас в Центрально-Европейском Университете, где и среди преподавательского состава, и среди студентов есть и выпускники Российской экономической школы. Что вы думаете о прошедших 20-и годах? Как вы оцениваете ваши вложения в Российскую экономическую школу и в образование в России в целом? Что, по-вашему, происходит и будет происходить с такими институтами, как Российская экономическая школа?

Джордж Сорос (далее Д. С.): Я думаю, что это огромный успех. Я очень горжусь, что был одним из тех, кто поддерживал школу с самого начала, я восхищен вашими достижениями и полагаю, что РЭШ – это очень важный институт. Я, конечно, был бы счастлив приехать и лично принять участие в праздновании вашего юбилея, но ввиду ухудшения ситуации в России, я решил, что такой визит был бы сейчас неуместны шагом с моей стороны. Это печально. Но это ни в коей мере не умаляет моей поддержки тех ценностей, которые она отстаивает, и восхищения ее работой.

Ведущий: Давайте поговорим о России в целом. Вы не были в ней несколько лет, но я уверен, что вы следили за тем, что там происходит. Вас знают как одного из наиболее оптимистичных сторонников российских преобразований. Как вы расцениваете тенденции, которые наблюдается в России сегодня: благоприятны ли они или должны вызывать беспокойство? Куда, по вашему мнению, движется Россия сегодня?

Д.С.: Я был очень оптимистичен в отношении долгосрочных перспектив и сохраняю свой оптимизм в их отношении, потому что считаю, что россияне все равно хотят больше свободы слова и свободы мысли. И сейчас, за последние несколько месяцев, мы наблюдаем усиливающиеся репрессии против гражданского общества и, по существу, против свободы слова. К сожалению, эта тенденция может оказаться продолжительной, но она не будет вечной поскольку, даже в самые мрачные времена советской эпохи у людей оставалось стремление к свободе. Его невозможно уничтожить полностью.

Ведущий: Некоторые люди из тех, кто был диссидентами при Советском Союзе, продолжают быть частью гражданского общества в России. Вы поддерживали и продолжаете поддерживать некоторые из этих организаций, несмотря на обновленный закон об НКО, принятый недавно в России. Насколько, по-вашему, он повлияет на вашу поддержку гражданского общества в России?

Д.С.: Это ничего не изменит ни в отношении моей поддержки, ни в отношении деятельности моего Фонда. Он всегда будет защищать идеалы открытого общества. И я не думаю, что эти идеалы можно будет когда-то уничтожить навсегда. Но его сторонников могут репрессировать. Их репрессировали в прошлом, и сейчас это происходит снова. Я считаю, однако, что люди, критически относящиеся к режиму, на самом деле являются патриотами, потому что то, что происходит в стране сейчас, и тот курс, который избрал режим – все это плохо для России. Этот курс приведет Россию к упадку. И то, что режим навешивает на тех, кто настроен к нему критически, ярлык иностранных агентов, ничего здесь не изменит. Это уже само по себе говорит о том, насколько режим ошибается, проводя такую политику. А люди, которые продолжают осуществлять свои права, свои гражданские права, высказаться критически, действуют, в конечном счете, на благо России.

Ведущий: Я хотел бы спросить у вас еще кое-что о России. Люди в разных странах, люди вне России всегда спрашивают: откуда у вас такая личная заинтересованность в России? Вы много сделали в России, вы поддерживали многие организации, и значительная часть вашего инвестиционного портфеля в России размещена в сфере образования. Почему Россия занимает такое особое место в вашей благотворительной деятельности?

Д.С.: Да, я действительно питаю слабость к российской интеллигенции. В российской традиции есть, по-моему, нечто особенное. Возможно, это связано с тем, что ее стремление к свободе подавлялось и было вынуждено развиваться в весьма враждебных условиях: тайная полиция была очень сильна во времена царской России. Все это не так уж сильно изменилось в советское время, на самом деле эта система стала даже еще более тотальной, и я боюсь, что она до сих пор очень сильна в России. Мне кажется, что именно поэтому я испытываю к России особое сочувствие. Это сочувствие связано и с моей собственной историей. Кроме того, есть и некоторая семейная традиция, связанная с тем, что пережил мой отец в Первую мировую войну и после нее. Так что это особое чувство у меня действительно есть. Но я поддерживаю свободу по всему миру, во многих других странах, где, возможно, мои чувства имеют менее личный характер.

Ведущий: Говоря о свободе и открытом обществе в целом, хотелось бы затронуть другой вопрос: вы недавно высказались о ситуации в Европе. Вы выражаете сомнения в том, что Европа движется в правильном направлении, и спрашиваете, не наблюдаем ли мы ослабления тех ценностей, которые защищала и по-прежнему защищает Европа. Вы утверждаете, что единая Европа была признана воплощать ценности открытого общества, и насколько я могу судить по вашим статьям и выступлениям, может быть, движется в неверном направлении. Что, по вашему мнению, происходит в Европе? Каково ее будущее? Каков должен быть выход из сложившейся ситуации?

Д.С.: Я думаю, что Европейский Союз переживает сейчас очень глубокий кризис. Кризис евро, являющийся, по существу, финансовым кризисом, ставит под угрозу европейский союз, который был задуман как воплощение открытого общества и объединение демократических государств – добровольное объединение, в котором они поступались частью своего суверенитета ради общего блага. Вследствие же финансового кризиса ситуация меняется, и этот союз может стать принудительным объединением стран, из которого народы и страны не могут выйти. Внутри еврозоны сейчас возникло разделение между странами-кредиторами и странами-должниками. Во время кризиса страны-кредиторы всегда у руля и диктуют политику. Есть опасность того, что эта ситуация станет постоянной, и тогда Германия, как страна-кредитор, намного превосходящая в этом отношении все остальные страны, станет фактически имперской державой, которая держит должников в узде навязываемых ею политических решений. Мне представляется, что это очень большая ошибка со стороны Германии. Это не то, что немцы хотят на самом деле. Они вынуждены поступать таким образом, и они сами будут об этом сожалеть.

Ведущий: Говорит ли это, по-вашему, о том, что Европейский Союз был ошибкой? Свидетельствует ли это, по-вашему, о том, что идеалы открытого общества и проект создания многонациональных, наднациональных образований, основанных на ценностях открытого общества, невозможно воплотить в жизнь? Какой урок мы можем извлечь из этого?

Д.С.: Я боюсь, что это провал открытого общества. Если хотите, это провал мультилатерализма – идеи многосторонних объединений. В Союзе 27 стран, им крайне сложно договариваться о том, как исправлять возникающие ошибки. Потому что идея открытого общества основана на признании того, что мы все допускаем ошибки, что любые правила, которые мы устанавливаем, могут быть в той или иной мере несовершенными. Даже если они какое-то время работают, со временем они теряют свою действенность. То, что работает некоторое время, не будет работать вечно. Мне кажется, это условие человеческого существования. На самом деле, основатели Европейского Союза это понимали, и они применяли пошаговый режим, зная, что одного шага будет недостаточно, что придется делать следующий шаг, и что они смогут мобилизовать необходимую для этого политическую волю. Именно так был создан Европейский Союз – при помощи пошаговой социальной инженерии, как такой процесс называл Карл Поппер. Он очень хорошо работал некоторое время, теперь он перестал работать, и вместо процесса интеграции мы имеем процесс дезинтеграции. Это изменило и поведение властей: в период интеграции они возглавляли движение вперед, теперь же, когда политическая воля изменилась, они знают, что любое изменение будет, вероятнее всего, регрессивным, направленным назад, и они противятся изменениям, настаивая на сохранении установленных правил. К сожалению, эти правила оказались принципиально дефектными. Создание евро как валюты выявило некоторые реальные и очень серьезные недостатки. И вместо того, чтобы их исправлять они навязывают установленный режим, это действительно приобретает форму угнетения. Я называю это прокрустовым ложем. Вы знаете миф о Прокрусте, у которого была кровать определенного размера, и если ноги гостя были слишком длинными, он их отрубал. А если они были слишком коротки, он растягивал его, от чего человек умирал. Именно это происходит сейчас в Европе.

Ведущий: Вы настроены оптимистично? Буквально в двух словах, каков ваш прогноз для Европы после этого кризиса?

Д.С.: Нет, на самом деле я крайне обеспокоен. И я считаю эту проблему самой неотложной проблемой для всего мира, не только для Европы. Поскольку проблема очень сложна, ее понимают недостаточно глубоко, и достижение договоренности по поводу ее разрешения представляется невозможным. Такова суровая реальность. Анализируя ситуацию, я понимаю, что это может действительно разрушить Европейский Союз как открытое общество. Таким образом, это политический кризис. И поскольку я считаю его очень серьезным, я думаю, что нужно найти способ избежать перспективы, которая выглядит действительно угрожающей. В каком-то смысле здесь можно провести параллель с Советским Союзом: он также был неприемлемой системой, и, тем не менее, продержался 70 лет. Так что текущие тенденции могут привести к тому, что в долгосрочной перспективе окажутся неприемлемыми. Финансовое решение недопустимо по политическим соображениям. Финансовое решение состоит в том, чтобы позволить кредиторам диктовать условия, но политически эта система не будет жизнеспособной. Пока этот подход сохраняется, Европа деградирует как политически, так и экономически. То есть, мы наблюдаем углубляющийся экономический спад, который в итоге перейдет в депрессию. А политически вместо интеграции мы имеем дезинтеграцию. И осознав, что это недопустимо, необходимо сделать все возможное, чтобы найти выход. Но пока мы все еще движемся по пути к неприемлемому будущему. Это то, что экономисты назвали бы неблагоприятным равновесием. Однако равновесия здесь нет, поскольку это разовьется в конфликт, конфликт между финансовыми и политическими требованиями.

Ведущий: В США только что прошли выборы. Президент Обама начинает свой второй четырехлетний срок. Что, по вашему мнению, это означает для США, для мира и для отношений между США и Россией?

Д.С.: Выборы прошли, но в действительности проблемы, которые нужно было решить, остаются нерешенными. Существует проблема, которая получила название фискального обрыва. Есть два варианта политики: первый предусматривает увеличение налогов для богатых, второй – сокращение государством социальных расходов. В какой-то мере, выиграв на выборах, президент получил дополнительные возможности. Но конгресс по-прежнему находится в оппозиции к президенту. Так что этот вопрос придется решать. На самом деле, мой прогноз оптимистичен, мне кажется, что теперь он будет решен. Экономика США сейчас, возможно, в самом лучшем положении по сравнению с экономикой всех остальных ведущих стран при условии, что будет решен упомянутый политический вопрос. Потому что хотя страна испытала большие финансовые потрясения, но сейчас она медленно выходит из кризиса. Кроме того, достигнут очень важный технологический прорыв – появились технологии добычи сланцевых нефти и газа. Эта отрасль быстро развивается, что значительно улучшает экономические перспективы США. Поэтому, как это ни странно, и в экономике, и в политике США сейчас наблюдаются очень позитивные тенденции.

Ведущий: Президент Обама был одним из самых активных приверженцев и даже создателей новой политики в отношении России, которая получила название перезагрузки – политики улучшения отношений с Россией и поиска взаимовыгодных сделок, которые позволили бы США привлечь Россию в качестве партнера. Продолжится ли, по-вашему, этот курс в течение второго срока Обамы?

Д.С.: Мне кажется, что перезагрузка была в свое время позитивным достижением администрации Обамы. Сейчас она разрушается российской стороной в результате внутренней политики притеснения и репрессий против любых критических мнений. Частью этого процесса становятся, конечно, и демонизация Америки. Так что политика сближения отвергается именно с российской стороны. И мне кажется, что для России это очень большая ошибка, потому что это обрекает Россию на политику, которая приведет ее к экономическому и политическому упадку. Так что для России это мрачная перспектива. Именно поэтому я считаю людей, выступающих против такой политики, патриотами. Потому что это плохо для России и, конечно же, плохо для всего мира, плохо с точки зрения идеи открытого общества и международного сотрудничества – всего того, чему я очень предан. Так что и для меня это тоже плохо. Но мое мнение тут неважно, важна точка зрения России, важно понять, что хорошо для России, а это для России плохо.

Ведущий: Если взглянуть на 20 лет российских преобразований – а вы были с Россией с самого начала как в области бизнеса, так и в области благотворительной деятельности – что, по-вашему, было не достигнуто? Что вы лично считаете своим наследием в России, своими достижениями в России? Какими вложениями, проектами или благотворительными программами вы гордитесь? Что вы сделали бы иначе? С чем, по-вашему, мы останемся по истечении этих двадцати лет?

Д.С.: Если говорить о воплощении моих надежд для России, то я не могу утверждать, что добился успеха, потому что Россия сегодня очень далека от открытого общества, а сейчас она движется в направлении закрытого общества и репрессий. Однако я занимаюсь политической благотворительностью и называю эту деятельность так, потому что это особая форма благотворительности. Я измеряю успех иначе, чем когда я выступаю как инвестор. Как инвестора меня интересует прибыль, успех. Но как человек, занимающийся политической благотворительностью, я защищаю определенные принципы. Я считаю, что бороться за эти принципы важно независимо от того, победишь ты или нет. На самом деле, чтобы победить приходится бороться и за безнадежное дело. Мой идеал или, скажем так, пример для подражания, помимо Сахарова, которым я глубоко восхищаюсь – это Сергей Ковалев, который провел в тюрьме большую часть своей жизни при советском режиме. Он сказал мне: «Я всю жизнь борюсь за безнадежное дело». Но, поступая так, он стал победителем. Я думаю, именно это необходимо для того, чтобы побеждать в политике. Так что я нисколько не сожалею о своих усилиях в России, я продолжаю восхищаться теми, кто восстает против режима, подавляющего критические голоса.

Ведущий: Но вы поддерживали не только политических активистов и борцов за права человека, но и образовательные инициативы как в России, где вы оказывали помощь не только Российской экономической школе, но и Европейскому университету в Санкт-Петербурге, Шанинской школе, Московской школе политических исследований, так и в других странах, где вы также поддерживали ряд образовательных учреждений. Какова роль образования в борьбе за открытое общество?

Д.С.: Я сохраняю свое убеждение в том, что именно в этом источник надежды на будущее. И я считаю, что сейчас эти учреждения играют очень важную роль в сохранении свободы мысли. Они также могут становиться объектами репрессий, как это было в советские времена. Однако я считаю, что будущее России связано именно с сохранением и развитием этих учреждений. В конечном счете ни один репрессивный режим не может обойтись без образования. Так, один режим добился очень многого в разрушении образования – это правительство Бирмы (Мьянмы). В колониальные времена Бирма обладала лучшим образованием, показывала высочайший интеллектуальный стандарт, и была, кроме того, самой богатой британской колонией, даже богаче Индии. Следствие репрессии Мьянма, как она теперь называется, стала невероятно отсталой страной. Рангунский университет закрыт уже 20 лет, и в стране до сих пор нет учреждений первого высшего образования. И, конечно, продержавшись 50 лет, режим рухнул из-за собственной несостоятельности. И сейчас для этой страны наступило время надежды, потому что сами правители осознали свое банкротство и сейчас начинают приоткрывать занавес. Это произошло не из-за давления извне и не из-за давления снизу: правители сдались сами, потому что они признали свою несостоятельность. Такое возможно, можно вполне эффективно разрушать цивилизацию, но это нельзя делать вечно.

Ведущий: Я думаю, Россия все же не последует примеру Мьянмы.

Д.С.: Надеюсь, что нет. Тем не менее, это актуальный пример, потому что это то, что произойдет, если подавлять образование. Конечно, даже в советское время институты были своего рода убежищем, где людям разрешалось думать – им только не разрешалось учить молодежь. Им нельзя было учить, но им можно было думать, потому что любому режиму необходимо уметь думать.

Ведущий: Но в каком-то смысле Россия сейчас гораздо более открытое общество, чем бывший Советский Союз или нынешняя Мьянма. С повышением благосостояния россиян, появлением возможности ездить за границу, пользоваться интернетом, знакомиться с достижениями современной мировой мысли, не думаете ли вы, что Россию ждет более светлое будущее или что такое будущее наступит быстрее? Правильно ли сравнивать Россию с Советским Союзом?

Д.С.: Возможно, самая большая разница в том, что Советский Союз был закрытой страной, а Россия имеет открытые границы. И это в определенном смысле играет роль предохранительного клапана: люди, которым не нравится происходящее, могут уехать, а также увезти с собой свои деньги. Но тот факт, что люди уезжают и посылают своих детей учиться за рубеж, и что усиливается утечка капитала, говорит о том, что режим делает не то, что нужно России. Это критерий его несостоятельности. И я не думаю, что они могут позволить себе перекрыть этот канал общения сейчас, потому что это действительно предохранительный клапан, и как бы дает людям возможность как-то мириться с режимом, потому что у них есть альтернатива – уехать. Если режим закроет этот клапан, я думаю, что ситуация взорвется. Поэтому хорошо, что страна открыта, но то, что люди едут из страны, что больше людей уезжает, чем возвращается – это мера несостоятельности правительства.

Ведущий: Большое вам спасибо! Спасибо за эти интересные мысли о России, Европе и США. Я хочу также вновь поблагодарить вас за непрерывную поддержку, которую вы оказывали Российской экономической школе в течение 20 лет. И я надеюсь, что Европу, Россию и открытое общество во всем мире ждет светлое будущее.

Д.С.: Позвольте мне, прежде всего, выразить мою солидарность с вами и мою надежду и веру в то, что в конечном итоге свобода восторжествует, потому что ее невозможно подавить.

Ведущий: Спасибо вам.

Д.С.: Спасибо.

Самая жесткая санкция

(из выступления Дж. Сороса во время дискуссии в Фонде имени Генриха Белля в Берлине, 21 марта 2014 г.)

…Текущий геополитический кризис дает канцлеру ФРГ Ангеле Меркель шанс стать лидером объединенной Европы, а не просто канцлером, занятым национальными интересами Германии.

Самой жесткой санкцией против России может быть выброс на рынок нефти из стратегических запасов США, который приведет к резкому падению цен. Россия нуждается в нефти по цене не ниже 100 долларов за баррель, чтобы сбалансировать бюджет.

Влияние санкций на экономику РФ оказалось сильнее ожиданий

(из статьи Дж. Сороса в газете The New York Review of Books, 8 января 2015 г.)

Санкции, введенные США и ЕС в отношении России, заработали гораздо быстрее и причинили намного больше вреда российской экономике, чем кто бы то ни было мог предположить. Комбинация низких цен на нефть и санкций ввергли Россию в финансовый кризис, который, по некоторым оценкам, уже можно сравнивать с кризисом 1998 года. Существенное отличие от 1998 г. – наличие у России больших международных резервов, однако часть из них уже потрачена на стабилизацию курса рубля, а из оставшихся лишь около 200 миллиардов долларов ликвидны – при том, что кризис находится только на ранней стадии.

Исходя из того, что российским заемщикам в 2015 г. предстоит погасить внешние долги на сумму более чем 120 миллиардов долларов, а возможности рефинансирования для них закрыты, можно сделать предположение, что обязательства могут быть не выполнены. Не будет сюрпризом, если кризис закончится дефолтом России. А это уже будет больше, чем то, на что изначально рассчитывали власти США и ЕС.

Санкции против РФ не должны отменяться до тех пор, пока не будет достигнута их главная цель – стабилизация на востоке Украины…

Отдельно следует остановиться на проблеме евробондов на 3 миллиарда долларов, размещенных в декабре 2013 г. в пользу России (погашение предстоит в декабре 2015 г.). Эти обязательства можно классифицировать как межправительственные и реструктурировать через механизмы Парижского клуба. В этом случае Украине не будет угрожать кросс-дефолт по другим публичным долгам в случае несвоевременного выполнения обязательств или нарушения ковенантов по «российским» бондам.

Россия находится в середине финансового кризиса

(из статьи Дж. Сороса в журнале «New York Review of Books», 15 января 2015 г.)

…Россия сейчас находится в середине финансового кризиса. Санкции против РФ в совокупности с падением цен на нефть нанесли гораздо больший ущерб российской экономике, чем тот, который ожидали США и Европа, и привели к финансовому кризису, сравнимому с кризисом 1998 года. Однако, в отличие от 1998 года, большая часть российского долга находится в частном секторе. Будет не удивительно, если этот кризис по ходу дела приведет к дефолту в России. Он может привести к катастрофическим последствиям и в экономике всего мира и, в частности, ЕС, – особо уязвима зона евро.

Тем не менее, санкции – необходимое зло, необходимо оказывать более масштабную помощь Украине. Эта страна находится в тяжелом политическом кризисе, который сказывается на ее экономике и бюджетной сфере. Власти хотят поправить сложившееся положение иностранными заимствованиями.

Украина – тревожный сигнал для Европы Украина не могла сопротивляться захвату Крыма

(из интервью Дж. Сороса для Савика Шустера. Передача «Шустер Live», 9 июля 2014 г.)

– Мистер Сорос, то, что произошло в Украине в конце февраля, это была революция достоинства или государственный переворот?

– Я смотрю на эти события изнутри, поэтому меня нельзя назвать беспристрастным наблюдателем. Я считаю, что это очень важное событие. Это стало действительно рождением нации, когда невооруженное гражданское общество оказывало сопротивление полиции. И не просто оказывало сопротивление, но шло в контрнаступление, даже несмотря на угрозу применения «Беркутом» боевых патронов. Людей могли убить или ранить, а они шли вперед и фактически оттеснили военных с позиций, и те отступили. Это было уникальным событием огромного значения. Это рождение нации, рождение того, что я называю новой Украиной.

– Президент Янукович сбежал, вы ожидали от него пробега?

– Это меня не удивило. Не удивило то, что он бежал после того, как побежала полиция, потому что именно «Беркут» защищал его власть. Поэтому когда разбежался «Беркут», он тоже сбежал, он же не герой.

– Как вы полагаете, можно было удержать Крым, который был утерян сразу после этих событий?

– Думаю, нет, потому что Украина, новая Украина, противостояла путинской России. Если говорить о грубой военной силе, то новая Украина практически не имела сил для обороны. Поскольку именно те войска, которые должны были встать на защиту Украины, стреляли в людей, взявших власть в свои руки. Потому надежды на них не было, да они и сами были в большом замешательстве – новая Украина могла отдать приказ военным, но не могла обеспечить исполнение этого приказа. Именно поэтому возникла неразбериха, и российскому перевороту в Крыму практически не было оказано сопротивление.

– А далее началось что-то похожее на восстание в восточной Украине, и затем Путин ввел войска в Украину. Украина не называет это войной – проводится антитеррористическая операция. Но на самом деле российские войска находятся на территории Украины. На ваш взгляд, правильно ли было не объявлять войну?

– Война без объявления – это характерная черта путинской России. Они научились этому во время конфликта в Грузии, они там многому научились. И на самом деле они оказались отменно подготовленными и на пропагандистом фронте, да и в применении спецназа. И еще удивляет то, что их регулярная армия прекрасно оснащена – это стало неожиданностью. Как Путину удалось восстановить военный потенциал России? Хотя, с другой стороны, ничего удивительного в этом нет, поскольку это, собственно, мафиозная страна, где вся власть сосредоточена в руках президента. Он использовал ее для построения военной мощи.

– Вы считаете, таким образом, что все, что произошло в Украине – захват ее территории – свидетельствует, по сути, об эффективности российских военных?

– Да, они оказались более эффективными, чем можно было ожидать.

Украина является тревожным сигналом для Европы

(из интервью Дж. Сороса агентству «Bloomberg», 20 октября 2014 г.)

Европейский Союз поставил очень тяжелые требования для Украины по подписанию Соглашения об ассоциации, однако в ответ предложил очень мало, что дало возможность Владимиру Путину переиграть ЕС в борьбе за Украину.

Украина является тревожным сигналом для Европы, потому что Россия стала соперником Европейского Союза. Путин попытался восстановить Российскую империю, как соперника для ЕС, и достиг этого политического успеха, хотя в экономическом и финансовом планах ситуация в России ужасна, поскольку экономика находится не в очень хорошем состоянии… Но это вызов для Европы и Европа должна заново пересмотреть свою европейскую идентичность, поскольку теперь каждая страна преследует свои национальные интересы и все сильнее и сильнее конфликтует с другими.

В Европе думают, что Путин не Гитлер

(из ответов Дж. Сороса на пресс-конференции «New York Review of Books», 23 октября 2014 г.)

Россия бросает вызов существованию Европы. Ни ваши лидеры, ни граждане пока этого не понимают и не знают, как лучше с этим справиться. Антиевропейские партии заняли 30 % кресел в Европарламенте. У этих партий пока нет альтернативы Европейскому союзу, зато она есть у России, которая бросила вызов тем ценностям и принципам, на которых был выстроен ЕС.

Россия предлагает альтернативный путь, который подразумевает репрессии внутри страны и агрессивное поведение в отношении соседей в обход всех законов. США и Европа уходят от войны, а Россия при этом аннексирует Крым и создает анклавы на Украине. В августе Украина почти одержала победу над сепаратистами, но российские войска вторгаются, нарушая запрещающий приказ новобранцам воевать за границей, а через 72 часа российские войска полностью уничтожают несколько сотен единиц военной техники Украины, что фактически лишает Украину возможности продолжать борьбу.

Выражаю беспокойство и по поводу применения кассетных бомб. Россия использовала против Украины системы залпового огня, кассетные бомбы и боеголовки объемного взрыва (так называемые термобарические), справедливости ради стоит заметить, что в рапорте организации Human Rights Watch, опубликованном в «Нью-Йорк Таймс», говорится, что 2-го октября и 5-го октября украинские силы тоже использовали кассетные бомбы. Я призываю НАТО не замалчивать этот факт…

Порошенко приехал в Вашингтон, на словах ему был оказан теплый прием, но на деле ему было отказано в предоставлении летального и нелетального оружия. В Европе и США кредиторы предлагают финансовую поддержку Украине на таких условиях, выполнение которых приведет Украину к дефолту.

Путин навяжет Украине своего премьера, никак не связанного с ценностями Майдана… Путин начнет торговаться с США, обещая поддержку в борьбе с «ИГИЛ», в обмен на то, что США закроют глаза на путинский способ решения украинской проблемы. И я думаю, что Обама вполне может согласиться.

В Европе думают, что Путин не Гитлер и, выполнив его условия, мы таким образом остановим его. Или его могут остановить наши санкции. Не будьте наивными, его остановит не поддакивание, а серьезное сопротивление, и нам нужно разработать план «Б».

На последнем Майдане родилась новая Украина, этот факт западные авторитеты пока опрометчиво игнорируют. В противоположность бытующему мнению лидерами Майдана были не националисты и антисемиты, а новая молодая элита, большинство которой училось за границей, и, вернувшись домой, они отказались жить в существующем режиме.

Эта новая Украина вынуждена противостоять одновременно российской агрессии и сопротивлению бюрократических структур как у себя, так и за границей. Нельзя не видеть существенных различий между западом и востоком страны в восприятии истории, языке и мировоззрении, но сейчас Украина – единая, полностью европейская страна, как никогда ранее. Я давно занимаюсь инвестициями на Украину, это началось еще до развала СССР, но последние 10 лет не бывал в этой стране, поэтому, вернувшись, нашел значительные перемены.

Нужна финансовая поддержка, в начале сентября в МВФ рассматривалось выделение 19-и миллиардов долларов, но ситуация изменилась, уже нужно выделить как минимум 20 миллиардов, а остальное должны добавить украинские партнеры, контроль за расходом осуществлять обеими сторонами. Четыре миллиарда нужно для текущих потребностей страны, а 2 миллиарда – на восстановление шахт на востоке Украины, еще 2 миллиарда долларов нужны на покупку газа на зимний период. Остальное должно пойти на поддержку Центробанка Украины. Новый пакет помощи должен включать конвертацию долга Украины по еврооблигациям (это составляет 18 миллиардов долларов)…

Если Путин так легко одерживает над вами победу (ЕС), это значит, что у вас что-то не так. Вы больше не обладаете монополией на власть, для этого вам нужна глубокая реорганизация. Будьте внимательнее к новой Украине, она поможет вам вернуть изначальный дух, который был у вас при создании союза. Спасая Украину, вы тем самым спасаете себя. Евросоюз обязательно должен помочь Украине, так как только ее жители верят в будущее такого эксперимента, как ЕС.

Применение силы против Майдана было инициативой Путина

(из выступления Дж. Сороса в эфире «Свободы слова», 8 ноября 2014 г.)

…Большой ошибкой было применение силы против Майдана, и это было инициативой Путина, причем дважды. Впервые, когда Путин заключал с Виктором Януковичем договоры о деньгах для Украины, – он сказал в то время, когда держал в руках первые 2 миллиарда: «Хочешь получить деньги? Убери этих людей из города, покажи свою власть!». Тогда полиция пошла в наступление, но народ, вместо того, чтобы бежать с Майдана, пошел на Майдан. Именно тогда Януковичу пришел конец.

Но Путин вторично сказал Януковичу – стрелять боевыми патронами в людей. И именно тогда родилась новая Украина.

Европа должна взять деньги в долг для войны с Россией

(из статьи Дж. Сороса, размещенной на сайте «project-syndicate», 2015 г.)

…Путинский режим основан на праве сильного, что проявляется в репрессиях в стране и агрессии за рубежом. В нарушение своих договорных обязательств, Россия присоединила Крым и установила сепаратистские анклавы в Восточной Украине. Когда казалось, летом прошлого года, что украинское правительство может выиграть войну в Донбассе, Путин приказал начать вторжение регулярных российских вооруженных сил. Подготовка ко второй волне военных действий началось в ноябре 2014 года, когда Путин снабдил сепаратистов танками и персоналом…

Ни европейские лидеры, ни граждане ЕС, кажется, не осознают, что нападение России на Украину – это косвенно нападение на ЕС и его принципы управления… Все имеющиеся ресурсы должны быть привлечены к работе в военных действиях, даже если это требует дефицита бюджета…

Украина нуждается в немедленных денежных инъекциях, скажем, 20-и миллиардах долларов, – с обещанием дать более, когда это будет необходимо, для того, чтобы предотвратить финансовый крах. Международный валютный фонд (МВФ) может предоставить эти средства, как это было ранее, если ЕС пообещает действовать совместно с МВФ. Фактические расходы будут оставаться под контролем МВФ и с учетом реализации далеко идущих структурных реформ…

В Украине есть еще один фактор, работающий в пользу ЕС: новое руководство страны намерено исправить грехи предыдущего правительства – коррупцию, бесхозяйственность и злоупотребления. В самом деле, они уже создали детальную стратегию, чтобы сократить потребление домашними хозяйствами газа более чем на половину, с целью диспергирования коррумпированной газовой монополии «Нафтогаз» и тем самым закончить энергетическую зависимость Украины от России.

«Новая Украина» решительно проевропейская страна, и она готова защищать Европу, защищая себя. Но ее враги это не только Россия Путина, но и ее собственная бюрократия и финансовая олигархия, они огромны, и она не может победить их в одиночестве.

Потеря Украины будет огромной потерей для Европы

(из выступления Дж. Сороса на частной встрече в ходе Давосского форума, 23 января 2015 г.)

…Россия стала мафиозным государством. В нем правители используют ресурсы страны для своего обогащения и сохранения во власти. Когда Путин почувствовал угрозу, он стал более репрессивным внутри страны и более агрессивным за рубежом. Россия давит на Украину и пытается таким образом сделать себя стратегическим соперником Европейского союза, предлагая вместо верховенства закона альтернативу, основанную на верховенстве силы.

Для того чтобы преломить ход событий, сохранить свою независимость и убедить Россию отказаться от агрессии, более демократическая Украина нуждается в финансовой помощи от Запада. Не только будущее Украины, но и будущее самого Европейского союза поставлено на карту. Я считаю, что потеря Украины будет огромной потерей для Европы и позволит России разделять и властвовать.

Комментарии В. Ю. Катасонова

Джордж Сорос – строитель нового миропорядка?

Хорошо известно, что Джордж Сорос – ставленник Ротшильдов, их рупор. Через публичные высказывания и действия этого известного своими эпатажами финансового спекулянта можно составить некоторое представление о его хозяевах. Ротшильды – абсолютные космополиты, они не держатся ни за какую государственность в отличие от Рокфеллеров, которым нужна Америка, потому что на территории США находятся печатный станок и военно-промышленный комплекс, призванный его охранять. Если говорить о понимании мировых денег Соросом, то это, скорее всего, комбинация наднациональных денег и золота.

Сорос неоднократно заявлял, что считает Китай моделью нового мирового финансового порядка вместо США. Сорос называл США обузой мировой экономики из-за дешевеющего доллара, отмечая необходимость новой мировой валюты в виде специальных прав заимствования МВФ. Сороса иногда принимают за сторонника идей Джона Кейнса, но это заблуждение, возникшее из-за того, что Сорос выступает критиком рынка, считая, что он не может быть саморегулирующимся механизмом. На самом деле Сорос против государства и государственного регулирования. Он сторонник регулирования экономики с помощью крупных корпораций и банков. Такое регулирование может дополняться регулированием со стороны наднациональных органов. Примерами таких органов могут служить институты Европейского союза, к созданию которых Сорос тоже приложил руку. Соросу нравятся Европейский центральный банк, Еврокомиссия и прочие органы европейской интеграции не потому, что они обеспечивают какую-то экономическую эффективность и улучшают жизнь людей, они нравятся ему потому, что они приближают смерть национальных государств, расчищая место монополиям и банкам.

Джордж Сорос, не стесняясь, заявляет, что ему не нравится Америка. Нет, не потому, что она ведет разрушительные войны по всему миру. И не потому, что в ней велика социальная поляризация. И не потому, что в ее тюрьмах содержится более 2-х миллионов человек, а еще 4 или 5 миллионов американцев осуждены на тюремное заключение, но гуляют на свободе, потому что тюрем не хватает. И не потому, что в Америке организовано тотальное прослушивание всех телефонных разговоров. Америка не нравится Соросу потому, что она все еще сохраняет слишком много атрибутов государственности. Поэтому Сорос выступил одним из главных спонсоров Обамы во время предвыборной президентской кампании. Этим объясняются и некоторые нелогичные на первый взгляд решения и поступки нынешнего хозяина Белого дома, возмущающие патриотов Америки…

Если все называть своими именами, то Сорос – сторонник финансового капитализма. Того самого, о котором примерно век назад писал австрийский социалист Рудольф Гильфердинг, понимая под финансовым капитализмом банкократию, диктатуру банков. Эта модель общества очень напоминает единый концлагерь.

Говоря о Соросе, можно также вспомнить еще одного человека Ротшильдов – бывшего исполнительного директора МВФ, Доминика Стросс-Кана. Он так же, как и Сорос, недолюбливает Америку, доллар, работая на уменьшение роли зеленой валюты. Известно, в частности, что незадолго до того, как против Ливии начались военные действия в 2011 году, Стросс-Кан встречался с лидером Ливии М. Каддафи и поддержал проект введения региональной валюты – золотого динара. Что, естественно, вызвало неудовольствие хозяев печатного станка ФРС и послужило причиной скандальной отставки Стросс-Кана, а немного позднее – агрессии НАТО против Ливии.

Ротшильдам не нравятся национальные деньги, это, с их точки зрения, анахронизм ХХ века, они мешают созданию мирового правительства. Чтобы поскорее избавиться от национальных денег, надо уничтожать национальное государство. А для этого следует по возможности расшатывать все культурно-нравственные устои общества. Наблюдения за тем же Соросом показывают, что этот миллиардер способствует культурному вырождению человечества. Сорос поддерживает права «угнетенных меньшинств» на аборты, атеизм, легализацию наркотиков, сексуальное просвещение, эвтаназию, феминизм, однополые «браки» и т. д. Он выступает за глобализацию во всех ее проявлениях, массовую иммиграцию, контроль над рождаемостью. Эти установки Сорос продвигает по всему миру через отделения своего Института открытого общества, действующего в 60 странах (совокупные расходы на деятельность института – около 600 миллионов долларов в год).

Пропагандистскую работу Соросу помогают вести многие другие ветераны политики, финансов, СМИ. Среди них можно назвать бывшего президента Европейского банка реконструкции и развития (ЕБРР) Жака Аттали. Поражаешься удивительному сходству идей Сороса и Аттали. Оба – космополиты до мозга костей, оба уповают на организующую роль банков, оба рьяно нападают на остатки культуры и религиозности, оба говорят о необходимости мирового центрального банка и мировых вооруженных сил и т. п. Чувствуется, что у них – общий хозяин и заказчик.

* * *

Примером наступления Ротшильдов на национальные валюты стала своеобразная «золотая лихорадка», охватившая ведущие страны мира в последнее время.

В истории человечества было много «золотых лихорадок». Например, только в XIX веке – сибирская (30-е годы), калифорнийская (конец 40-х гг.), австралийская (50-е гг.), южноафриканская (конец века). Однако то были локальные «лихорадки», а сейчас это глобальное явление. Тогда извлекали золото из недр Земли, а сейчас выскребают остатки золота из подвалов центральных банков. Сегодня в золото вкладываются многие известные миллиардеры. Например, тот же Джордж Сорос. За ним на рынки желтого металла бросились другие инвесторы. Топ-менеджер швейцарского банка UBS Джозеф Стадлер заявил, что богатые потихоньку скупают золото тоннами.

Еще раз следует напомнить, что Сорос – агент Ротшильдов, и если Сорос «пошел в золото», значит «золотая развязка» близка. Напомним, что еще весной 2011 года Сорос громогласно заявил: «Я считаю золото величайшим спекулятивным пузырем в мире». И демонстративно продал имевшееся у него золото. Сорос тогда действовал именно в интересах Ротшильдов, которые активно скупали желтый металл и которым необходимо было остановить рост цен на него.

Вспомним, что делали мировые ростовщики в лице Ротшильдов со своим золотом два столетия назад. Тогда Ротшильды сумели в ходе наполеоновских войн накопить несметные (по тем временам) запасы драгоценного металла. Надо было заставить это золото «работать», т. е. сделать его капиталом, приносящим прибыль. Ротшильды нашли очень простой и эффективный способ – навязать обществу золотой стандарт. Золотой стандарт – такой способ организации денежного обращения, при котором деньгами объявляется желтый металл, а бумажные деньги выступают знаками и представителями золота. При золотом стандарте бумажные денежные знаки обеспечиваются (покрываются) определенным количеством золота (установленный процент покрытия) и обмениваются без каких-либо ограничений на драгоценный металл. Чтобы поддерживать потребности экономики в деньгах, необходимо, чтобы у центрального банка всегда было достаточно золота. Нехватка драгоценного металла могла компенсироваться золотом, предлагаемым центральным банкам в кредит. Кто мог предоставлять такие золотые кредиты? Все те же Ротшильды, которые, не прикладывая никаких усилий, могли приращивать свои золотые богатства за счет возвращаемых кредитов – не только основной суммы долга, но и процентов. При золотом стандарте, подкрепленном золотыми кредитами, постепенно все мировое золото сосредотачивалось в руках тех, у кого с самого начала этого золота было больше всего. То есть у Ротшильдов. Заставить «подсесть» на «иглу» золотого стандарта проще всего оказалось Великобританию.

После наполеоновских войн Банк Англии был подставлен под контроль Натана Ротшильда – одного из пяти сыновей основателя династии Ротшильдов, Майера Амшеля Ротшильда. Затем к золотому стандарту в течение XIX века последовательно присоединялись Германия, Франция, Бельгия, Италия, Россия, США, многие другие страны. С перерывами на мировые войны (первую и вторую) золотой стандарт просуществовал до 1970-х гг. Сначала это был «классический», или золотомонетный стандарт. После Первой мировой войны он был преобразован в золотослитковый стандарт (бумажные денежные знаки обменивались лишь на золотые слитки стандартного образца) и золотодевизный стандарт (обеспечение обмена национальных денежных знаков на валюты, которые, в свою очередь, могли быть конвертированы в золото). После Второй мировой войны до 1971 г. существовал золотодолларовый стандарт, при котором казначейство США осуществляло обмен долларов на желтый металл.

Вероятно, Ротшильды хотели бы еще раз сыграть в беспроигрышную для них игру под названием «золотой стандарт». Его нельзя ввести сразу во всех странах одновременно. Если два столетия назад введение золотого стандарта началось из Великобритании, то сейчас, вероятно, в качестве «первопроходца» рассматривается Китай. Ротшильды всячески подогревают золотые амбиции Поднебесной, подталкивая ее к накоплению значительного золотого запаса и внушая, что юань должен стать международной валютой, а это возможно лишь при условии, что он станет золотым. Очевидно, что в условиях международной конкуренции валют та валюта, которая получит золотое обеспечение, будет безусловным победителем. Для того чтобы не проиграть, другие страны также будут вынуждены пойти на превращение своих валют в золотые. Ротшильды понимают, что в навязывании золотого стандарта миру самым трудным является первый шаг. Затем весь мир будет охвачен «золотой лихорадкой».

Другая стратегическая линия Ротшильдов по навязыванию золотых денег миру – дестабилизация международных отношений, вплоть до развязывания войн, включая мировые. Ротшильды умеют и любят развязывать войны. Правда, в эти трагические периоды человеческой истории золотой стандарт внутри стран отменяется, но зато резко возрастает роль золота, как мировых денег. Это неизбежно на фоне падения доверия к бумажным деньгам, роста неустойчивости и непредсказуемости обменных валютных курсов и судьбы отдельных валют. Вспомним хотя бы Первую мировую войну. Россия в те годы остро нуждалась в оружии и боеприпасах, пытаясь получить их от своих союзников. Однако страны Антанты предпочитали выполнять свои союзнические обязательства перед Россией не просто в обмен на денежные бумажки (которые, кстати, они давали России в виде кредитов), а под обеспечение золотом. Причем золотое обеспечение требовали поставлять из России на острова туманного Альбиона в подвалы Банка Англии.

В годы Второй мировой войны США также сумели прирастить свой золотой запас благодаря тому, что требовали от союзников оплаты своих «услуг по борьбе с Гитлером» монетарным золотом. Для Гитлера же золото было единственным средством расчетов со странами, которые находились вне зоны прямой немецкой оккупации (на оккупированных территориях расчеты велись с помощью клирингов, причем долги Германии никогда не погашались).

Не следует забывать, что Ротшильды стояли у истоков Второй мировой войны, рассчитывая, что война будет проходить по их сценарию и надеясь, что в итоге все золото мира окажется в их руках. История внесла серьезные коррективы в этот сценарий. К 1949 году на США приходилось до 70 % официальных резервов золота мира (без СССР и других стран «восточного блока»). И в первую очередь, это золото укрепило позиции главных конкурентов Ротшильдов – Рокфеллеров.

Для Ротшильдов этот старый сценарий сохраняет значение и сегодня. Просто в нем появились новые действующие лица, с по-новому распределенными ролями.

* * *

Одним из «новых направлений» в политике Ротшильдов стал «Бреттон-Вудс-II». Выражение «Бреттон-Вудс-II» каждый понимает по-своему. Одни ностальгируют по золотому стандарту, другие хотели бы вернуться к идее Джона Кейнса о создании и внедрении наднациональной валюты типа банкора или использовать в качестве таковой специальные права заимствования, которые в небольших количествах были выпущены МВФ в 1970 году. Третьи полагают, что «Бреттон-Вудс-II» будет принципиально отличаться от американского и британского проектов, обсуждавшихся в 1944 году, и что мир должен состоять из нескольких региональных валютных зон.

Экспертное сообщество ввело понятие «Бреттон-Вудс-II» еще в конце ХХ века. В 1994 году в связи с полувековым юбилеем конференции был создан Комитет за обновление Бреттон-Вудса, который возглавил некто Марк Узан. На официальном уровне идею «Бреттон-Вудса-II» первым высказал итальянский сенатор Оскар Петерлини. В разгар финансового кризиса в 2009 году Петерлини официально представил в итальянском сенате «Предложение о реорганизации международной валютной системы: новый Бреттон-Вудс». Документ был одобрен большим количеством депутатов верхней палаты. Хотя в документе ничего не говорилось о возврате к золоту, но обращалось внимание на необходимость контроля над выпуском денег, привязки их к реальным активам и товарам, а не к финансовым активам. Акцентировалось также внимание на том, что миру нужна финансовая система с фиксированными (постоянными) валютными курсами и запретами на свободное трансграничное перемещение спекулятивных капиталов.

На проходивших в Вашингтоне в ноябре 2008 года и в Лондоне в апреле 2009 года встречах G-20, где обсуждались пути выхода из мирового финансового кризиса, также неоднократно звучало выражение «Бреттон-Вудс-II». В разгар финансового кризиса на форумах «Большой двадцатки», «Большой восьмерки», «Большой семерки» и им подобных делались радикальные предложения по перестройке мировой валютной и финансовой системы. Говорили даже о необходимости созыва всемирной конференции «Новый Бреттон-Вудс» на площадке ООН. Там предлагалось заключить ряд важнейших международных соглашений: 1) Всемирная экономическая хартия, основанная на предложениях канцлера Германии А. Меркель; 2) Глобальная энергетическая хартия, предложенная лидерами стран нетто-экспортеров энергоресурсов; 3) серьезные поправки в Устав ООН, включающие создание Совета финансовой безопасности. Однако как только гроза мирового финансового кризиса прошла, политические лидеры тут же забыли о проектах «Нового Бреттон-Вудса».

В конце ХХ века возникла иллюзия, что мир может стать монополярным и управляться из Вашингтона. Под флагом глобализации шло построение Pax Americana. Однако сегодня Вашингтон теряет свое влияние в мире и повторения «Бреттон-Вудса», скорее всего, не будет.

В то же время можно говорить о новом «Бреттон-Вудсе», как реанимации проекта Джона Кейнса, который 70 лет назад не был поддержан участниками конференции. Наиболее известным публичным носителем этого варианта «Бреттон-Вудса» выступает финансовый спекулянт Джордж Сорос. Еще в ноябре 2009 года, на пике мирового финансового кризиса, этот миллиардер заявил о подготовке конференции «Новый Бреттон-Вудс». В апреле 2011 года Сорос провел эту конференцию. Подробностей о ней не так много. Сорос потратил 50 миллионов долларов, чтобы собрать в Нью-Гэмпшире около 200 ученых, деловых людей и государственных лидеров под эгидой его Института нового экономического мышления (Institute of New Economic Thinking – INET). На встрече были такие знаменитости, как бывший председатель Совета управляющих ФРС Пол Волкер, бывший премьер-министр Великобритании Гордон Браун, лауреат Нобелевской премии и бывший вице-президент Всемирного банка Джозеф Стиглиц, известный экономист, директор Института Земли Джефри Сакс. Мероприятие Сороса в Бреттон-Вудсе было столь же секретным, как и заседания Бильдербергского клуба. Известно, что мероприятие проходило под лозунгами кейнсианства. Говорилось об особой роли Китая как полюсе мировой экономики и политики, о необходимости перехода к наднациональным деньгам и создания мирового эмиссионного центра (мирового центрального банка), о перестройке мировой финансовой системы.

31 октября 2013 года шесть ведущих центробанков мира – ФРС США, ЕЦБ, Банк Англии, Банк Канады, Национальный банк Швейцарии и Банк Японии создали международный валютный пул, позволяющий оперативно наращивать ликвидность в странах-участницах пула в случае ухудшения рыночной конъюнктуры и при серьезных возмущениях на валютных рынках. По сути, небольшая группа ведущих центральных банков выстраивает механизм глобального валютного управления. Некоторые называют это рождением мирового валютного картеля центральных банков и кристаллизацией управляющего ядра международных финансов.

Усиление координации центробанков уже становится заметным. Аналитики обращают внимание на то, что сузился коридор колебаний валютных курсов «шестерки» и для валютных спекулянтов наступили тяжелые времена. Само понятие «свободно конвертируемая валюта» при фиксированных курсах в зоне «шестерки» будет достаточно условным. «Шестерка» стала выступать консолидировано по отношению к странам, не входящим в этот клуб «избранных». Скептики небезосновательно полагают, что в рамках «большой двадцатки» обсуждать возможности выработки единой валютной политики теперь бессмысленно.

Валютные войны никуда не уходят, они прекращаются лишь в пределах валютного пула «шестерки». А между «шестеркой» и остальным миром новые валютные войны неизбежны. Успех БРИКС и других стран периферии мирового капитализма в выстраивании справедливого мирового финансового порядка будет в немалой степени зависеть от понимания того, что Запад уже консолидировался и дистанцировался от остального мира. «Шестерка» – закрытый клуб, никого туда больше принимать не собираются (известно, правда, что туда просится Австралия, если ее примут, то будет «семерка»).

Есть признаки того, что валюты, которые сходят с печатных станков ФРС, ЕЦБ и остальных центральных банков «шестерки» – не разные денежные единицы, а единая валюта. Ведь если между евро, долларом США, британским фунтом стерлингов, иеной, швейцарским франком и долларом Канады существуют устойчивые пропорции обмена, то это уже не разные валюты, а разные модификации единой мировой валюты.

Нынешняя валютная «шестерка» – закрытый клуб. На ее фоне даже Банк международных расчетов (БМР), который называют «клубом центральных банков», выглядит достаточно демократической организацией. Хотя формально в «шестерке» все центральные банки равны, среди них есть «более равные». Таким «более равным» является Федеральный резерв. Сомнительно, что состав «шестерки» будет расширяться. Скорее, наоборот, со временем от некоторых партнеров по валютному сотрудничеству хозяева ФРС могут освободиться как от лишнего бремени.

«Банковская война» против России

США на протяжении многих десятилетий создавали систему глобального управления банками и иными финансовыми организациями. Наиболее важный элемент этой системы – доллар. Поскольку доллар обслуживает подавляющую часть всех международных расчетов, эти расчеты проходят через банковскую систему США, и Вашингтон имеет возможность при необходимости блокировать их.

Второй важный элемент системы – финансовый контроль со стороны Вашингтона над банковскими системами других стран. Схема контроля такова: Федеральная резервная система США (ФРС) осуществляет эмиссию долларов, первыми получателями которых являются банки Уолл-стрит (они же – главные акционеры ФРС). Банки Уолл-стрит размещают полученные деньги как внутри США, так и за рубежом. Размещение за рубежом – это предоставление кредитов нерезидентам, инвестиции в долговые бумаги нерезидентов, участие в капитале зарубежных компаний и банков. При необходимости наказать ту или иную страну, зарубежную компанию или банк сигнал поступает от высшей власти США через банки ФРС в те зарубежные компании и банки, которые находятся под финансовым контролем США. Их можно назвать финансовой «пятой колонной» Вашингтона, которая может наносить точечные удары по тем или иным компаниям в стране пребывания. Могут они организовать и дестабилизацию всей финансово-экономической сферы страны пребывания.

Третий важный элемент созданной Соединенными Штатами глобальной системы управления банками – идеологическое обоснование применения возможностей блокирования долларовых транзакций иностранных банков и финансовых организаций. Такое блокирование осуществляется под предлогом «защиты прав человека», «борьбы с международным терроризмом», «продвижения демократии» и т. п. Карательные действия в отношении других стран, зарубежных компаний и банков могут осуществляться в этих случаях без официального объявления санкций.

И вот на наших глазах выстраивается четвертый элемент системы, предполагающий прямой административный контроль со стороны Вашингтона. Речь идет о законе FATCA (ФАТКА), полное название которого – «Закон о налогообложении иностранных счетов» (принят в 2010 году). Закон обязывает банки и финансовые организации всех стран мира предоставлять информацию о тех своих клиентах, которые попадают в категорию «налогоплательщик США». Это закон экстерриториального действия, прямо посягающий на суверенитет других государств.

Случайно или нет, закон ФАТКА вступил в действие в полном объеме с 1 июля 2014 года. С этого момента все российские банки, работающие с долларами, оказались под дамокловым мечом финансовых властей США. При необходимости наказать любой российский банк совсем не трудно, поэтому сообщения Вашингтона о тех или иных российских банках, включенных в черные списки, служат, скорее, для создания шумового эффекта. Такие шумовые эффекты могут быть даже полезны российской стороне – они стимулируют назревшее реформирование финансово-банковской системы Российской Федерации. ФАТКА – гораздо более мощное оружие экономической войны против России, чем секторальные санкции. Если банк откажется от сотрудничества с налоговой службой США и не подпишет с ней соглашение о выполнении функций налогового агента, то любая транзакция такого банка, проходящая через банковскую систему США, будет подвергаться штрафным санкциям. Конкретно: 30 % суммы транзакции будет автоматически перечисляться в американский бюджет. Через некоторое время могут быть закрыты корсчета такого банка в США, то есть его операции будут полностью заблокированы. Отсутствие банка в системе ФАТКА фактически будет означать его превращение в изгоя банковского мира. Ему никто не рискнет предоставлять кредиты, а международные банковские консорциумы могут потребовать досрочного погашения обязательств такими банками по полученным ранее кредитам.

Российские банки загодя готовились к выполнению закона ФАТКА, но они надеялись, что взаимодействовать с налоговой службой США напрямую им не придется. Предполагалось, что Россия заключит двухстороннее соглашение с США по ФАТКА, согласно которому посредником между российскими банками и американской налоговой службой будет выступать налоговая служба РФ. Однако события на Украине все изменили. Вашингтон в одностороннем порядке прервал переговоры о таком российско-американском соглашении. Банки РФ оказались один на один с американской налоговой службой. Сбербанк к настоящему времени затратил уже несколько миллионов долларов на подготовку персонала для выполнения необходимых операций в связи с ФАТКА. Общие затраты на мероприятия подобного рода по банковской системе РФ оцениваются в десятки миллионов долларов.

Однако ни продвинутое программное обеспечение, ни прекрасно обученный персонал не могут быть надежной гарантией и защитой от возможных санкций против банка по линии ФАТКА. Мы уже даже не говорим о том, что ФАТКА ставит под вопрос институт банковской тайны в России.

* * *

Исход банковской войны против России зависит от многих обстоятельств, но, прежде всего, обратим внимание на международную инвестиционную позицию банковского сектора (МИПБС) России. Этот показатель рассчитывается центральными банками многих стран и показывает соотношение зарубежных активов банков данной страны и активов зарубежных банков в экономике данной страны.

Активы российских банков за рубежом больше, чем активы иностранных банков в России, на 8,65 миллиардов долларов. То есть даже в первом приближении России не стоит бояться банковской войны, которая может быть объявлена Вашингтоном. Однако это слишком грубая прикидка, многое будет зависеть от двух факторов:

– какие страны, кроме США, могут участвовать в банковской войне против России;

– по каким видам активов российских банков США будут наносить удары.

Согласно данным Банка России, 80 % зарубежных активов российских банков сосредоточено в восьми странах. Кроме Соединенных Штатов в эту группу входят Великобритания, Германия, Кипр, Голландия, Швейцария, Франция, Италия. Наибольшая часть самых ликвидных зарубежных активов российских банков (депозиты, кредиты, корсчета, наличная валюта) приходится не на США, как многие думают, а на Великобританию. На США, по данным Банка России, приходится лишь 13,6 % зарубежных активов российских банков, а на Великобританию – 26,4 %. То есть, если Вашингтон не заручится поддержкой Лондона, то тотальная банковская война против России вряд ли вообще будет объявлена. А Лондон, как мы видим, не очень спешит присоединяться к украинской авантюре Вашингтона.

Надо иметь в виду, что в практике санкций, вводившихся Вашингтоном против банков других стран, применялись лишь санкции по замораживанию депозитов и текущих счетов, открытых в банках США и стран-союзниц. Как правило, на такие виды зарубежных активов, как прямые инвестиции, портфельные инвестиции, ссуды и займы, санкции Вашингтона не распространялись. По статье «текущие счета и депозиты» чистая инвестиционная позиция банковского сектора очень выигрышна для России, она составляет минус 57 миллиардов долларов. То есть противники России будут иметь здесь чистый проигрыш как раз на эти 57 миллиардов долларов.

Такой вывод подтверждает и сообщение агентства Bloomberg, в котором говорилось, что американские и европейские банки могут пострадать от возможных финансовых санкций против России. Bloomberg ссылается на данные Банка международных расчетов (БМР), согласно которым российские юридические и физические лица хранят 160 миллиардов долларов в банках 44 стран. Если эти активы будут заморожены, Россия может ответить отказом от собственных обязательств перед зарубежными банками.

Вложения иностранных банков в российскую экономику составляли 242 миллиарда долларов (данные БМР по 24 странам). «В результате американские и европейские банки будут среди тех, кого более всего затронут финансовые санкции», – подчеркивает агентство Bloomberg. Особенно пострадают банки Франции (более 50 миллиардов долларов вложений в Россию) и США (более 35 миллиардов долларов), следом за ними в списке идут Италия, Германия и Великобритания.

Общий вывод Bloomberg совпадает с нашим заключением: Западу накладно ввязываться в банковскую войну с Россией. Кстати, предложения влиятельных представителей российской элиты о том, чтобы в случае замораживания международных резервов и зарубежных банковских активов РФ прекратить выполнение обязательств России по зарубежным займам и кредитам, уже прозвучали…

Теперь о другой возможной форме банковской войны – блокировании международных расчетов банков. Одним из важных элементов современной международной системы расчетов является система SWIFT (Society for Worldwide Interbank Financial Telecommunications) – Сообщество всемирных межбанковских финансовых телекоммуникаций. SWIFT – кооперативное общество, созданное по бельгийскому законодательству и принадлежащее его членам. В настоящий момент членами SWIFT являются свыше 10-и тысяч организаций, в том числе около тысячи корпораций. Ежегодно через SWIFT проходит 2,5 миллиарда платежных поручений, а суточные транзакции (платежные поручения) составляют сумму около 6 триллионов долларов.

После событий 11 сентября 2001 года ЦРУ и Министерство финансов США обеспечили себе доступ к финансовой информации сети SWIFT. Вашингтон пытался даже блокировать операции отдельных банков, проходивших через SWIFT. Однако SWIFT – частная структура, причем не американская. В последние годы Вашингтону становится все труднее вмешиваться в ее деятельность. Правда, в 2012 году ему удалось добиться отключения от SWIFT иранских банков, но Иран сумел загодя подготовиться к этому (SWIFT предупредил о предстоящем отключении за несколько месяцев). Был создан прецедент, хотя не понятно, как его оценивать. Ведь иранские банки научились обходиться без SWIFT, пользуясь услугами банков-посредников. Получается несколько дороже и медленнее, чем раньше, но не смертельно. При этом Иран одновременно отказался от использования доллара. А для Вашингтона это тревожный знак.

Пользователями SWIFT в настоящее время являются более 600 российских банков. По количеству пользователей SWIFT Россия занимает 2-е место после США. Известное российское издание CNews опросило российских банкиров о рисках и вероятности применения Западом санкций, в том числе блокировки международных расчетов в связи с событиями на Украине. Респонденты считают, что напрямую повлиять на ограничение работы SWIFT в России США не могут, так как штаб-квартира сообщества располагается в Бельгии. В отключение российских банков от SWIFT эксперты, опрошенные CNews, не верят: это не выгодно ни самой SWIFT, ни крупным западным корпорациям, работающим в России, которые лишатся в таком случае возможности выводить из страны деньги. Если все же это произойдет, банки смогут перейти на корреспондентские счета партнеров в Европе и США и обходить запрет через TARGET, SEPA и другие системы, находящиеся за пределами юрисдикции США. К тому же появится дополнительный стимул для отказа от использования доллара в международных сделках и расчетах.

* * *

На примере начавшейся «карточной игры» Запада против России мы наглядно видим, что представляют собой некоторые компании, акционерами (владельцами, пайщиками) которых являются иностранные инвесторы. Visa и MasterCard – не только коммуникационные и технические системы, обеспечивающие проведение платежей с помощью пластиковых карт. Прежде всего, это международные компании, которые действуют в большинстве стран мира (их пластиковые карты используются в 200 странах). В начале нового века на долю Visa приходилось около 57 % платежных карт в мире, главный конкурент MasterCard имел примерно 26 %, третья система American Express чуть более 13 %. Крупнейшая в мире платежная система Visa принадлежит американской транснациональной корпорации Visa Inc. Это гигант американского бизнеса. Достаточно сказать, что с 20 сентября 2013 года цена ее акций участвует в расчете индекса Доу-Джонса. Во многих странах мира эта транснациональная компания действует напрямую, создавая на местах свои филиалы, которые подчиняются американской штаб-квартире и действуют согласно законам США.

В России американская ТНК Visa Inc. создала дочернюю компанию ООО «Платежная система «Виза», которая является российским юридическим лицом. То есть, даже если 100 % ее капитала принадлежат иностранным юридическим и физическим лицам, данная компания обязана действовать исключительно в соответствии с законами и иными нормативными актами Российской Федерации. В случае с ООО «Платежная система «Виза» мы видим грубое нарушение принципа национальной юрисдикции: российская «дочка» начинает исполнять указания администрации США…

ООО «Платежная система «Виза» располагает уникальной информацией о многих операциях российских банков и граждан РФ, ценность которой в момент обострения международных отношений нельзя недооценивать. По команде из американской штаб-квартиры российская «дочка» может заблокировать операции с картами не одного или нескольких банков, а всей банковской системы Российской Федерации. Это будут уже не точечные уколы, а масштабная операция экономической войны с расчетом на дестабилизацию положения в России. Об этом немало говорилось во время обсуждения и принятия Государственной Думой РФ в 2011 году закона «О национальной платежной системе». Тогда большинство законодателей не прислушались к предупреждениям некоторых депутатов и представителей российского банковского сообщества и не поддержали проект создания в стране независимой платежной системы. Сейчас пришло время вернуться к этому вопросу.

Прецедент с картами Visa и MasterCard, показавший уязвимость платежной системы Российской Федерации, не может не стать моментом истины, обнажающим суть вопроса о том, что такое иностранный капитал в российской экономике. По данным Росстата, на конец 2011 года доля иностранных компаний (компаний, где нерезиденты являются мажоритарными акционерами) приходилось 27 % общего объема уставных капиталов всех компаний российской экономики. В то же время эта доля выше среднего показателя в таких секторах, как добыча полезных ископаемых (43,7 %), обрабатывающая промышленность (33,6 %), оптовая и розничная торговля (89,6 %). Доля иностранных компаний в оборотах (продажах) российской экономики еще больше. В конце 2011 года она составила 33,9 %. В отдельных секторах экономики этот показатель был выше среднего уровня: добыча полезных ископаемых (42,0 %); обрабатывающая промышленность (49,6 %); оптовая и розничная торговля (47,1 %). То есть в российской обрабатывающей промышленности половина объемов продаж приходится на компании, находящиеся под контролем иностранного капитала. А ведь в этом секторе есть отрасли и производства, имеющие прямое отношение к российскому оборонно-промышленному комплексу. Последние события с картами Visa и MasterCard – серьезное предупреждение на этот счет.

Торговая война с Россией

Самостоятельно вести торговую войну против РФ Соединенные Штаты не могут: масштабы российско-американской торговли весьма скромны. В 2013 году импорт США из России составил 11,2 миллиарда долларов, экспорт из США в Россию – 16,5 миллиардов долларов. Соответственно, доля США в экспорте России в прошлом году составляла 2,5 %, а в импорте – 6,0 %. США по состоянию на 2013 год в списке торговых партнеров РФ занимали лишь 20-е место.

Зато доля стран Европейского союза, объединяющего 28 государств, в прошлом году достигла 50 % российского внешнеторгового оборота. То есть без европейских союзников развязать экономическую войну против России Вашингтон не в состоянии. Следовательно, основная тяжесть войны, как всегда, ляжет не на Новый, а на Старый Свет. Американцам это знакомо. Европейцам тоже. Чтобы лучше понимать, как могут чувствовать и вести себя в условиях экономической войны торговые партнеры России в Европе, воспользуемся не российской, а европейской статистикой.

Сначала приведем сведения общего характера об участии ЕС в международной торговле. В 2012 году товарооборот ЕС с внешним миром составил 3479 миллиардов евро, в том числе на экспорт пришлось 1683 миллиарда евро, импорт – 1796 миллиардов евро. Таким образом, баланс международной торговли ЕС был сведен с дефицитом, равным 113 миллиардов евро. Крупнейшими партнерами ЕС были США, Китай, Россия, Швейцария, Норвегия. Традиционно, по крайней мере, с начала XXI века, Европа имела положительное сальдо в торговле с Соединенными Штатами и Швейцарией, а отрицательное – в торговле с Китаем, Россией, Норвегией. Импорт из Китая – разнообразная промышленная продукция, импорт из России и Норвегии – в первую очередь энергоносители.

Доля России в экспорте ЕС в 2012 году была равна 7,3 %, а в импорте – 12,0 %. Для сравнения: доля США в экспорте ЕС в том же году составила 17,4 %, а в импорте – 11,5 %. Более половины всего импорта из России в 2013 году приходилось на четыре страны – Германию, Нидерланды, Италию, Польшу. Интересно, что именно эти же четыре страны оказываются основными экспортерами Европейского союза в Россию (доля этих стран в экспорте ЕС в РФ составила также больше половины). Можно предполагать, что именно эти четыре страны подвергались и будут далее подвергаться наибольшему прессингу со стороны Вашингтона в плане введения европейских санкций против России.

Доля некоторых стран в торговле ЕС с Россией крайне невелика. Это не только экзотические страны вроде Люксембурга, доли которых просто микроскопичны. Некоторые достаточно крупные страны Евросоюза также имеют низкий уровень торговли с Россией. Так, доля Португалии в импорте стран ЕС из России в 2013 г. составила 0,5 %, а в экспорте – 0,2 %. Казалось бы, для всех европейских стран, доля которых в торговле ЕС с Россией является незначительной, вопросы экономических санкций против России не являются актуальными. Однако это не совсем так. Пускай, доля некоторых стран в торговле ЕС с Россией крайне невелика, но санкции могут ударить по таким странам бумерангом. Речь идет о малых странах Европейского союза, для которых Россия оказывается одним из основных торговых партнеров. К таковым, в частности, относятся прибалтийские государства и некоторые государства, некогда входившие в социалистический лагерь. В торговой войне страны-члены ЕС оказываются в очень разном положении, внутри Евросоюза возникает сильно выраженная асимметрия: удар по России должны нанести крупнейшие ее торговые партнеры (Германия, Нидерланды, Италия, Польша), а наибольший ущерб от ответного удара со стороны России понесут другие страны-члены ЕС.

* * *

Говоря о начавшейся экономической войне Запада против России, мы обратили внимание на то, что на европейском «фронте» этой войны, внутри Европейского союза, неизбежно возникают новые диспропорции, которые ведут к существенной асимметрии. Только внешнеторговые «тяжеловесы» в лице небольшой группы европейских стран могут нанести ощутимый ущерб России. Костяк этой группы – Германия, Нидерланды, Польша, Италия. А вот от ответных ударов со стороны России наибольшие потери понесут и уже начинают нести другие страны-члены Евросоюза. Таких, максимально зависимых от торговли с Россией, стран насчитывается семь. Сегодня СМИ много пишут о тяжелых последствиях торговой войны для Латвии, в связи с объявленным Россией запретом на ввоз сельскохозяйственной продукции из этой страны. Однако, зависимость Литвы и Эстонии от торговли с Россией еще больше, чем у Латвии. Следовательно, российские встречные санкции могут нанести еще больший ущерб экономикам этих прибалтийских государств. Для остальных четырех стран (Венгрия, Финляндия, Польша, Словакия) Россия остается главным внешнеторговым партнером еще со времен Советского Союза.

Эту картину надо дополнять другими показателями. Например, показателями инвестиционного обмена. Следует также учитывать то, что для целого ряда стран ЕС велика зависимость от поставок энергоносителей из России. По данным Евростата, доля российских поставок газа в энергобалансе Евросоюза составляет 30 %. Финляндия зависит от поставок природного газа из России на 100 %, Болгария – на 85 %, Чехия – на 80 %, Словакия – на 63 %, Греция – на 55 %, Польша – на 54 %, Австрия – на 52 %, Венгрия – на 49 %, Бельгия – на 43 %, Германия – на 40 %. В списке наиболее энергозависимых от России стран Европейского союза оказываются, таким образом, некоторые европейские государства, для которых Россия формально не является главным торговым партнером.

Нет никакого сомнения, что США пытаются подключить к экономической войне с Россией все страны Европейского союза, независимо от объемов их торговли с РФ. В войне лишних штыков не бывает. Для того чтобы сделать европейские страны такими «штыками», Вашингтон использует и кнут, и пряник. Например, ЕС постоянно имеет положительное сальдо в торговле с США, и это есть тот пряник, который Брюссель получает в обмен на свою лояльность Вашингтону. Положительное сальдо в торговле Европы с США, между прочим, почти точно равно отрицательному сальдо в торговле Европы с Россией.

Брюссель прекрасно понимает, что если он не подключится к антироссийским санкциям США, его положительное сальдо трансатлантической торговли начнет таять. Вашингтон начнет отбирать «пряник» в виде положительного сальдо. А если Брюссель подключится к этим санкциям, то это еще не означает, что отрицательное сальдо в торговле с РФ снизится. Европейцы боятся, что оно, наоборот, вырастет. Сценарий развития торговой войны прост. Москва перекроет им экспортные поставки на свой рынок различных товаров (которые она сможет купить в Китае и других странах мира). А вот Европа снизить свой импорт, состоящий из энергоносителей, не сможет. По крайней мере, быстро. Так что Брюсселю приходится постоянно считать, что выгоднее: подключаться к санкциям Вашингтона или противодействовать им до конца.

* * *

Какие из всего этого следуют выводы?

Сначала отметим те страны, которые имеют низкую значимость для США, для России и для США и России одновременно. Будем считать, что в том случае, если место России и США в экспорте и/или импорте страны-члена ЕС ниже пятого, то для такой страны значимость экспорта и/или импорта низкая. Получаем следующее.

Списки стран по экспортной значимости России и США (значимости России и США как рынков сбыта):

1. Страны-члены ЕС, для которых экспорт в Россию имеет низкую значимость: Бельгия, Великобритания, Греция, Дания, Ирландия, Испания, Кипр, Мальта, Португалия. Всего 9 стран.

2. Страны-члены ЕС, для которых экспорт в США имеет низкую значимость: Болгария, Латвия, Литва, Мальта, Словения. Всего 5 стран.

3. Страны-члены ЕС, для которых экспорт в США и в Россию имеет одинаково низкую значимость. Среди 28 государств-членов ЕС обнаружена лишь одна страна подобного рода – Мальта.

4. Страны-члены ЕС, для которых экспорт в США имеет большую значимость, чем экспорт в Россию: Австрия, Бельгия, Великобритания, Германия, Греция, Дания, Ирландия, Испания, Италия, Кипр, Люксембург, Нидерланды, Португалия, Франция, Швеция. Всего 15 стран.

5. Страны-члены ЕС, для которых экспорт в Россию имеет большую значимость, чем экспорт в США: Болгария, Венгрия, Латвия, Литва, Польша, Румыния, Словакия, Словения, Финляндия, Хорватия, Чехия, Эстония. Всего 12 стран.

Списки стран по импортной значимости России и США (значимости России и США как поставщиков товаров):

1. Страны-члены ЕС, для которых импорт из России имеет низкую значимость: Австрия, Великобритания, Ирландия, Кипр, Люксембург, Португалия. Всего 6 стран.

2. Страны-члены ЕС, для которых импорт из США имеет низкую значимость: Болгария, Греция, Латвия, Литва, Португалия, Румыния, Словакия, Хорватия, Эстония. Всего 9 стран.

3. Страны-члены ЕС, для которых импорт из США и России имеет одинаково низкую значимость. Среди 28 государств-членов ЕС обнаружена лишь одна страна подобного рода – Португалия.

4. Страны-члены ЕС, для которых импорт из США имеет большую значимость, чем импорт из России: Австрия, Бельгия, Великобритания, Германия, Дания, Ирландия, Испания, Кипр, Люксембург, Нидерланды, Словения, Франция. Всего 12 стран.

5. Страны-члены ЕС, для которых импорт из России имеет большую значимость, чем импорт из США: Болгария, Венгрия, Греция, Италия, Латвия, Литва, Мальта, Польша, Румыния, Словакия, Финляндия, Хорватия, Чехия, Швеция, Эстония. Всего 15 стран.

Теперь сравним списки стран по экспортной значимости и списки стран по импортной значимости США и России. Выясняется интересная закономерность: если США доминируют в экспорте европейской страны, так они доминируют и в ее импорте. И точно так же: если Россия доминирует в экспорте, то она доминирует и в импорте. Лишь в небольшой группе европейских стран имеет место смешанная позиция США и России (доминирование только по экспорту или только по импорту).

Сопротивление введению Брюсселем санкций против России будет возникать неизбежно. И прежде всего оно будет возникать в тех странах, где Россия относительно доминирует во внешней торговле по сравнению с Соединенными Штатами (таких стран в Евросоюзе 12). В то же время политическое доминирование Вашингтона в некоторых из этих стран будет обострять ситуацию. Например, опросы общественного мнения в Литве, Латвии и Эстонии показывают, что подавляющее большинство респондентов выступает против участия их стран в санкциях, а после того, как Брюссель начал присоединяться к санкциям США, стал увеличиваться процент респондентов, выступающих за выход этих прибалтийских стран из Европейского союза.

Асимметричные ответы России

Экономические санкции Запада против России – это часть более обширного явления, а именно экономической войны. Одним из ударов такой войны стало, например, решение Гаагского суда о том, что Российская Федерация должна выплатить бывшим иностранным инвесторам нефтяной компании ЮКОС компенсацию в размере 50 миллиардов долларов. Эта «мина замедленного действия» была готова еще несколько лет назад, но взорвали ее именно сегодня. Можно не сомневаться, что в самое ближайшее время Вашингтон, опираясь на закон FATCA (закон о налогообложении иностранных счетов), начнет бить по российским банкам, вменяя им в вину «пособничество» американским юридическим и физическим лицам, уклоняющимся от налогов. Наказанием в данном случае может стать, например, штраф в виде автоматического списания 30 % сумм финансовых транзакций, проходящих через банковскую систему США. Ради победы в экономической войне против России Америка может начать также свертывание программы «количественных смягчений»: это немедленно приведет к тому, что иностранные инвесторы рванутся из России за океан, обвалив российский фондовый рынок. Возможны и попытки Вашингтона, действуя при помощи ведущих банков Федерального резерва, хотя бы на короткое время обвалить рынок нефти и создать ту ситуацию, в которой в 1986 году оказался Советский Союз (резкое сокращение экспортной валютной выручки). Список методов и средств ведения экономической войны у Вашингтона обширен, а многие из них были апробированы еще во времена холодной войны против СССР.

Российский ответ на санкции Запада рассматривают обычно в плоскости встречных санкций, как, например, с запретом на ввоз сельскохозяйственных и продовольственных товаров. Эта симметричная мера (контрсанкции в ответ на санкции), несомненно, дала результат, но в сложившейся обстановке она может оказаться недостаточной. Ситуация такова, что действовать придется нестандартно, используя лучший отечественный и зарубежный опыт ведения экономических войн, избирая асимметричный ответ, который позволяет добиваться полной победы. В данной статье рассматриваются два возможных асимметричных ответа России на санкционную политику Запада.

* * *

Оценки того, какие ущербы понесли и еще понесут западные фермеры и переработчики аграрной продукции после ответных санкций Москвы, различны. Фигурируют цифры, начиная от 5 миллиардов евро, есть оценки в 10 и даже 20 миллиардов евро. Однако вопрос сейчас не в конкретных цифрах. Вопрос в том, что сегодняшний ущерб зарубежных товаропроизводителей – это фактически тот ущерб, которого в результате своевременно принятых мер удалось избежать российским товаропроизводителям. Это тот самый ущерб, который возник у российских аграриев после присоединения России к ВТО два года назад, когда иностранцам была отдана значительная часть российского рынка. Сегодня справедливость восторжествовала, но фермер опасается, что это не навсегда, поэтому и инвестиции в расширение производства делать не спешит. Наращивание производства идет в основном за счет незагруженных мощностей. А это обычно лишь 10–20 %.

Напрашиваются более радикальные решения. На заседании Госсовета РФ 18 сентября президент Владимир Путин затронул вопрос о деятельности ВТО. Он назвал западные санкции против России нарушением базовых принципов Всемирной торговой организации. «Введенные против России ограничения представляют собой не что иное, как отказ от базовых принципов ВТО нашими партнерами, – сказал Путин. – Нарушается принцип равенства условий доступа стран к рынкам, игнорируется режим наибольшего благоприятствования в торговле, игнорируется принцип справедливой и свободной конкуренции». Президент подчеркнул, что делается все это без какого-либо соблюдения норм ВТО. «Фактически, – сказал Путин, – группа западных стран позволила себе в одностороннем порядке «зачеркнуть» ряд принципов и правил ВТО для России, которая, – напомнил российский президент, – входит в число шести крупнейших экономик мира». Продолжим эту мысль.

Поведение некоторых членов ВТО находится в вопиющем противоречии с нормами не только данной организации, но и всего международного права. Односторонние санкции США и Великобритании нелегитимны, они не получили одобрения Совета Безопасности ООН. По данным ООН, в начале XXI века эти две страны применяли те или иные односторонние экономические санкции против стран, в которых проживало 52 % населения планеты. Почему ВТО закрывает глаза на то, что никакой свободы торговли в мире нет и в помине? Почему в ВТО ни разу не поднимался вопрос о наказании США и Великобритании? Между тем в ВТО имеются различные формы штрафных санкций. Полагаю, что Россия, как полноправный член ВТО, имеет право и должна поставить вопрос об исключении указанных двух нарушителей из состава организации. И в этом случае она могла бы продолжать оставаться в рядах ВТО. А если это не удастся, то просто покинуть ряды ВТО. Говорят, что процедура выхода из ВТО сложна, что, мол, придется выплачивать астрономические суммы компенсаций и штрафов. Спрашивается, с какой стати Россия будет выполнять сложные правила выхода, если организация живет не по законам, а «по понятиям»? Либо все выполняют нормы ВТО и международного права, либо Россия свободна от обязательств. И если Россия выйдет из ВТО, российский товаропроизводитель, вздохнув полной грудью, сможет дать достойный ответ инициаторам экономической войны. Говорят, что прецедентов выхода из ВТО еще не было. Почему бы не создать прецедент, которым, судя по некоторым признакам, готовы воспользоваться и другие члены этой организации? Тем более что это не будет выход в никуда. Имеются реальные альтернативы, в том числе Таможенный союз (ТС). Не исключено, кстати, что таким шагом Россия предупредит вступление в ВТО своих партнеров по ТС Белоруссии и Казахстана.

* * *

Финансовая ситуация сегодня в России непростая. Снижение курса российской денежной единицы сигнализирует о повышенном спросе на иностранную валюту на внутреннем рынке. А спрос этот порождается общемировой ситуацией. В частности, инвесторы в ожидании сворачивания программы «количественных смягчений» в Америке и ожидаемого повышения процентных ставок на рынке США «пакуют чемоданы» и меняют рубли на валюту. Многие российские банки и компании в результате экономических санкций лишились возможности рефинансирования своих долгов за счет получения новых займов и кредитов (им разрешено пользоваться лишь совсем «короткими» кредитами на мировом рынке). Как и во время последнего финансового кризиса, возник риск банкротств российских банков и компаний или их перехода под контроль иностранных инвесторов и кредиторов. Пять лет назад этого удалось избежать, потому что государство пришло на помощь, был «распечатан» Стабилизационный фонд, из которого российские предприниматели получали жизненно необходимую валюту и сумели выжить.

Однако сегодня ситуация отличается от той, которая была в 2008–2009 годах. Во второй половине прошлого десятилетия наблюдалась интересная картина: сумма российских международных валютных резервов почти точно совпадала с величиной внешнего долга РФ. Не думаю, что это была случайность. Это было своеобразное планирование, которое предусматривало 100 %-ое покрытие внешних обязательств России ее валютными резервами. Нет сомнений, что этим планированием занимались не денежные власти России, а зарубежные кредиторы. В последние годы внешний долг стал обгонять размеры валютного резерва РФ. Так, в середине 2014 года внешний совокупный (государственный и частный) долг Российской Федерации достиг величины 721-го миллиарда долларов, а величина международных резервов составила 467 миллиардов долларов, в том числе валютная часть (без золота) – 423 миллиарда долларов. Получается, что степень покрытия российского внешнего долга валютными резервами составила лишь 58,7 %. Для должника это некомфортная ситуация. А вот для кредиторов она очень перспективна. Можно брать должника голыми руками. Если его давить до конца, он отбиться не сможет. Резервного фонда и Фонда национального благосостояния может не хватить на погашение внешних обязательств. Полагаю, именно здесь следует ожидать удара в экономической войне Запада против России.

* * *

Действовать в этой ситуации надо быстро, с опережением, нестандартно. А именно: объявить дефолт по внешним обязательствам, не дожидаясь, пока западные кредиторы начнут «потрошить» российские компании и банки. Каждый дефолт по-своему уникален. И этот тоже будет уникальным. Он будет объявлен не из-за неспособности погашать свои обязательства, а по причине того, что Запад своими санкциями ставит Россию в заведомо невыгодное финансово-экономическое положение. Здесь та же ситуация, что и с членством в ВТО: с какой стати Россия должна выполнять условия юридических документов (соглашений по кредитам и займам), если с нами поступают грубо, игнорируя основополагающие принципы международного права? Без малого сто лет назад Советское правительство объявило, что отказывается платить по довоенным долгам царского правительства и военным кредитам царского и временного правительств (всего на сумму около 18-и миллиардов золотых рублей). Между прочим, для такого шага были весьма веские основания юридического свойства. Это был превентивный дефолт, хотя такого понятия еще не существовало. Думаю, нам еще не раз придется вспоминать опыт Советской России, против которой Запад вел почти непрерывную экономическую войну.

Следующим шагом после объявления дефолта может быть постановка Западу условия: обсуждение вопроса российских внешних долгов может начаться лишь после полной отмены экономических санкций против РФ. А если это условие будет выполнено, могут быть предъявлены требования возмещения ущербов, которые Россия понесла в результате санкций. Опять напомню историю: в 1922 году на международной конференции в Генуе Запад «выкатил» Советской России требования по внешним долгам на 18 миллиардов золотых рублей, а Москва ответила встречными требованиями Западу на 39 миллиардов золотых рублей. Это были ущербы и упущенные выгоды, которые Россия понесла в результате интервенции «союзников» и организованной ими экономической блокады.

Если же партнеры России готовы будут и дальше с нами сотрудничать, мы, пожалуй, предложим им провести реструктуризацию нашего внешнего долга с учетом тех «неприятностей», которые они доставили нам введением своих экономических санкций.

Можно предложить и другие асимметричные ответы, но, пожалуй, самым эффективным из них будет импортозамещение, о котором говорил президент Владимир Путин на заседании Государственного совета 18 сентября 2014 г. Если говорить в других терминах, речь идет об индустриализации. И тут России есть чему поучиться у самой себя. За десять лет (1929–1939 годы) в ходе индустриализации в СССР было построено почти 10 тысяч предприятий. Страна получила мощную, самостоятельную экономику, благодаря которой она вышла победителем из Второй мировой войны.

Content

Джордж Сорос
«Фонд» для России. Что было, что будет

Предисловие

Крах Советского Союза

«Фонд открытого общества» и крах коммунизма (из книги Дж. Сороса «Советская система: к открытому обществу»)

Советский Союз был кредитоспособным (из книги Дж. Сороса «Сорос о Соросе. Опережая перемены»)

Кризис в России

Экономика России похожа на безголового осьминога (из книги Дж. Сороса «Сорос о Соросе. Опережая перемены»)

Из одной крайности – в другую (из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

Эскиз глобального управления

Когда страна неспособна погасить долг… (из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

Роль Международного валютного фонда (из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

Эскиз глобального управления (из книги Дж. Сороса «Кризис мирового капитализма»)

Крах доллара не наступит

Я управляю деньгами (интервью Дж. Сороса для украинского издания «Компаньон», 9 апреля 2004 г.)

Банковская система оказалась банкротом (из интервью Дж. Сороса газете «Financial Times», 4 ноября 2009 г.)

Крах доллара не наступит (из интервью Дж. Сороса для «Financial Times», 26 октября 2009 г.)

Глобальные рынки нужно регулировать (интервью Дж. Сороса для агентства «Bloomberg». 3 апреля 2013 г. Ведущая Франсин Лакуа, директор департамента развития компании «Валенсия»)

Россия может стать опасной

В России государство и олигархи контролируют главные сферы экономики (из ответов Дж. Сороса на вопросы российских журналистов, 10 июня 2003 г.)

Россия, уходи из «Большой восьмерки»! (из интервью Дж. Сороса газете «Die Presse», Австрия, 14 февраля 2005 г.)

Как нейтрализовать геополитические преимущества России (из статьи Дж. Сороса «Альтернатива геополитике: Российская проблема», 2009 г.)

Из-за падения нефтяных доходов Россия может стать опасной (из статьи Дж. Сороса в газете «Ведомости», 16 февраля 2009 г.)

Наших сторонников в России могут репрессировать (из выступления Дж. Сороса на форуме, посвященном Российской экономической школе, открытом обществе и глобальной экономике. 20 ноября 2012 г., Будапешт)

Самая жесткая санкция (из выступления Дж. Сороса во время дискуссии в Фонде имени Генриха Белля в Берлине, 21 марта 2014 г.)

Влияние санкций на экономику РФ оказалось сильнее ожиданий (из статьи Дж. Сороса в газете The New York Review of Books, 8 января 2015 г.)

Россия находится в середине финансового кризиса (из статьи Дж. Сороса в журнале «New York Review of Books», 15 января 2015 г.)

Украина – тревожный сигнал для Европы Украина не могла сопротивляться захвату Крыма (из интервью Дж. Сороса для Савика Шустера. Передача «Шустер Live», 9 июля 2014 г.)

Украина является тревожным сигналом для Европы (из интервью Дж. Сороса агентству «Bloomberg», 20 октября 2014 г.)

В Европе думают, что Путин не Гитлер (из ответов Дж. Сороса на пресс-конференции «New York Review of Books», 23 октября 2014 г.)

Применение силы против Майдана было инициативой Путина (из выступления Дж. Сороса в эфире «Свободы слова», 8 ноября 2014 г.)

Европа должна взять деньги в долг для войны с Россией (из статьи Дж. Сороса, размещенной на сайте «project-syndicate», 2015 г.)

Потеря Украины будет огромной потерей для Европы (из выступления Дж. Сороса на частной встрече в ходе Давосского форума, 23 января 2015 г.)

Комментарии В. Ю. Катасонова

Джордж Сорос – строитель нового миропорядка?

«Банковская война» против России

Торговая война с Россией

Асимметричные ответы России