Александр Афанасьев

Наступление

Ах, какого дружка потерял я в бою,

И не сорок два года назад, а вчера,

Среди гор и песков, где сжигает жара все вокруг,

Опаляя недетскую память мою.

Слышишь, друг

Мой дружок, мы взошли на некнижную ту высоту,

Под которой ты лег.

Ах, какого дружка потерял я в бою…

Мы всю жизнь любили читать о войне.

Он не ведал никак, что вот выпадет мне под огнем

Его тело тащить за валун на спине.

Далека… тридцать метров… Тридцать метров!

но как же была далека —

Та дорога меж ночью и днем.

Песок да камень.

Печальный свет чужой луны над головами.

Равняйсь на знамя! Прощай, мой брат,

Отныне ты навеки с нами,

Прости, что ты погиб, а я всего лишь ранен

В горах Афгани, в Афганистане…

А. Розенбаум «В горах Афгани»

Часть 1. Начало

Сказано, что мы должны прощать своих врагов.

Но нигде не сказано, что мы должны прощать своих бывших друзей

Козимо Медичи

Вашингтон, округ Колумбия. Белый Дом. Заседание Совета национальной безопасности

23 ноября 1987 года

В Вашингтоне не спали вот уже вторую ночь, и все изрядно устали. В самых разных учреждениях кончались запасы кофе, которым усталые государственные чиновники пытались поддержать свои иссякающие силы, на кушетках спали по очереди. ЦРУ было переведено на казарменное положение, всех свободных сотрудников бросили на отдел по борьбе с советской угрозой. Пентагон без лишнего шума приказал трем атомным подводным лодкам типа Огайо, только что ставшим в строй начать маневр отрыва от противника и в полной скрытности выходить на рубежи пуска. Сделать это было несложно — новые, только что вступившие в строй лодки отличались исключительно низкой шумностью, там даже ротор в кофемолке был обтянут резиной. Армия и Агентство национальной безопасности насиловали сектор ELINT[1], люди на расшифровке данных, поступающих через спутники КН-11, КиХоул одиннадцать, замочная скважина работали посменно, по четыре часа, потому что больше работать на расшифровке снимков нельзя, спали тут же, на кушетках, питались, кофе, сигаретами и руганью. Новых КН-11 над СССР не подвесили только потому, что их и так было достаточно — зато теперь они проходили «со щелчком[2]«, нещадно расходуя драгоценное гидразиновое топливо. В воздух подняли все самолеты RC-135 Cobra Ball[3], которые только были, они летали вокруг СССР и вообще восточного блока кругами — ждали беды. Кое-кто уже начал поговаривать о том, что самое время поднимать «Коленную чашечку[4]«, самолет Судного дня и сажать туда вице-президента, который по расчетам должен был в следующем ноябре стать Президентом — но горячие головы осадили, потому что русские тоже наблюдали за ними. До следующих президентских выборов еще дожить надо, а если вот так просто поднять Коленную чашечку в небо — у кого-нибудь могут сдать нервы, и тогда не будет ничего вообще, ни президентских выборов, ни страны, вообще ничего.

Боялись…

За годы правления Рейгана страх как то поутих. Знаменитый ролик с медведем в лесу давал о себе знать, страна оправилась от унижения и позора Вьетнама, русские вязли в кровавой пучине Афганистана, в то время как их страна вооружалась. Но страх никуда не делся, стоило только раздаться злобному рыку из-за океана — и он вернулся. Самое страшное было то, что никто не понимал, чего теперь ждать. Про Горбачева были самые разные мнения — от «отличный парень» до «Сталин в костюме с Сэвилл-роу». Но теперь, с тех самых пор, когда обрезали связь, а американская резидентура передала, что в Москве начался государственный переворот — страх снова поселился в душах. Никуда он не уходил, он всегда был рядом, он забился в темную нору подсознания только для того, чтобы сейчас выскочить, пробежаться своими ледяными пальцами по потной спине дружески похлопать по плечу — вот он я здесь, я никуда не делся и всегда останусь с тобой.

Боялись…

Страшно было даже в Белом Доме, средоточии власти. В восьмидесятом году американцы избрали одного из самых пожилых президентов в своей истории — но тогда он был на пять баллов, улыбался и бодро шутил. Мало кто знал, что он так до конца и не оправился после покушения Хинкли, когда пуля двадцать второго калибра застряла меньше чем в дюйме от сердца. Теперь, после восьми лет безумной борьбы с Советами, после нескольких лет хождения по лезвию бритвы на него было страшно смотреть — больная развалина. Мистер Альцгеймер[5] предъявлял на него права уже тогда, президент иногда забывал сказанное и впадал в совершеннейшее детство, он не мог плодотворно работать больше тридцати минут в день. Почуяв запах крови, со всего океана ринулись акулы — мстя за унижение последних лет за президента взялись демократы. Верней, не за самого президента — за его ближайшее окружение. Уже затравили ключевого игрока в его войне против Советов — директора ЦРУ Уильяма Кейси, он лежал сейчас в госпитале при смерти. Затравили министра обороны Каспара Уайнбергера — черт, они же просто хотели как то помочь тем американским бедолагам, которым не повезло оказаться в руках у иранских фанатиков — а теперь Конгресс вел расследование, которое могло закончиться тюрьмой. Еле держался Эдвин Миз Третий, генеральный атторней США — но и против него готовилось дело по обвинению в сексуальном домогательстве. Терпеливо как волки демократы обкладывали президентскую администрацию республиканцев со всех сторон, и клыки щелкали уже совсем рядом.

Собрались ночью, в два часа ночи — новость, которую ЦРУ готовилось вынести на СНБ, была такой, что ради этого можно было собраться и ночью. Ради этого разбудили президента, и теперь он сидел во главе стола, пил кофе и руки у него тряслись так, что он еле мог удерживать большую чашку с эмблемой ВМФ. Лицо у него было землистого цвета, президент прикашливал. За дверью наготове дежурил врач, па рядом с президентом, в нарушение всяческих норм сидела Нэнси Рейган, леди Дракон. Остальные участники совещания спешно рассаживались по местам, стараясь не смотреть ни на президента, ни друг на друга. Все были помятые, небритые, с красными глазами и в несвежей одежде — произошедшее, безумный ритм работы вымотали всех.

Одним из последних приехал Джордж Герберт Уокер Буш, он приехал в одной машине с директором ЦРУ судьей Уильямом Уэбстером. Неудивительно — Буш и сам был в свое время директором ЦРУ. Все последнее время он находился в Виргинии, в Лэнгли, на последнем этаже здания имени Алена Даллеса, в спешно созданном оперативном центре. Решение Уильяма Кейси отселить отдел по борьбе с советской угрозой из Лэнгли теперь аукнулось очень здорово.

— Ну все, начнем, господа — сказал он, присаживаясь — Боже, благослови Америку.

Генеральный атторней США начал вслух читать молитву, остальные склонили головы. Из тех, кто присутствовал здесь так думали все — «Боже благослови Америку». Что бы ни говорили демократы — президенту Рейгану удалось собрать одну из лучших администраций в истории этой страны. Лучей потому, что по крайней мере до недавнего времени большинство составлял монолит, люди, которые пришли сюда не ради того чтобы набить свой карман, не для славы или политического продвижения — хотя куда уж дальше. Целью жизни этих людей было уничтожение коммунизма и уничтожение советского государства, каждый из них хотел своими глазами увидеть, как рухнет колосс. Они искренне верили, что это возможно и необходимо сделать что СССР — последняя преграда на пути Pax Americana, американского века, американского времени, и стоит только ее убрать… Все они были религиозными людьми, а кто-то даже фанатично религиозным, все они верили в особую историческую миссию Америки, в ее особое историческое предназначение. Все они искренне, а не ради пункта к рейтингу ненавидели коммунизм и СССР, даже когда их лодка дала течь — они все равно смотрели вперед, верили в великое американское будущее и надеялись на него.

Президент поднял голову, когда молитва еще не была закончена, обвел глазами собравшихся. Сейчас он был в здравом уме — и ему хотелось плакать. Где все? Куда все подевались? Почему бросили его? Почему за этим столом, где ни говорили о том что СССР осталось не больше десяти лет — незнакомые лица?

Он что — один должен отвечать за все?

Миз закончил с молитвой

— Приступим, повторил Буш — мистер Уэбстер, расскажите.

— Да… — седовласый, подтянутый судья поправил очки, у него была великолепная память и он говорил без бумажки — турецкие официальные власти сообщили нам о том что два часа назад к ним обратился человек, перешедший границу вместе с группой других лиц, и попросивший политическое убежище в США. Сейчас проводится опознание — но есть основания предполагать, что это советский министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе, бежавший из страны, опасаясь расправы сталинистов. Этот человек находится в очень тяжелом состоянии — но есть все основания полагать, что это и есть Шеварднадзе. Сейчас я дал команду перебросить в Анкару группу офицеров из Пакистана, группу возглавляет Майкл Уорден, очень опытный оперативник. На данный момент больше нам ничего не известно об этом человеке.

Все молчали. Джеймс Бейкер, секретарь Казначейства, что-то писал в блокноте, и карандаш противно скрипел по бумаге.

— Прекратите Джеймс — недовольно сказал Буш

— Извините, сэр. — Бейкер перестал писать.

— Этот человек… — слабым, скрипучим голосом заговорил президент — он что, ранен?

— Нет, сэр. Он в очень тяжелом психологическом состоянии. Турки не допускают нас к нему сейчас Госдепартамент готовит ноту протеста, а Пентагон готовит список того, чего мы их можем лишить, если они будут плохо вести себя. Они вооружены нашей техникой, так что проблем не возникнет. Он говорит сущую чушь, сэр.

— Какую именно, Билл?

Все боялись посмотреть друг на друга — только что президент перепутал нового директора ЦРУ с бывшим. Их звали одинаково — Уильям — но Кейси не слишком то любил свое имя, и все его звали Биллом, в том числе Президент. Уэбстера Биллом никто и никогда не называл.

Уэбстер счел за лучшее не заметить.

— Сэр, он говорит по-грузински, у нас там пока нет переводчика с этого языка, и доступ к нему очень ограничен. Турки перевезли его на территорию воинской части в горах, там расположены горнострелковые части, а сам район сильно укреплен. Турки боятся, что русские нападут на них, чтобы убить его или выкрасть. Сейчас мы направляем самолет — собираемся его перевезти в Рамштайн и дальше сюда в США, как можно быстрее. Пока русские возможно не знают, где он — но рисковать, оставляя его в Турции нельзя.

— Что он говорит, Билл? — настойчиво повторил президент

— Сэр, по-русски он говорит только «Все пропало». Вместе с ним приехал еще один человек, он в лучшем состоянии и турки его допросили. Он сказал, что ему позвонили из Москвы и сказали, что нужно бежать, потому что сталинисты уже убили Горбачева и продолжают арестовывать и убивать людей. По улицам ездят тюремные машины и хватают людей.

— Все пропало… — тупо повторил президент, глядя в какую-то точку на стене

Нэнси Рейган склонилась к мужу и начала что-то говорить ему на ухо, злобно посматривая на министров. Если бы не она — никогда бы посредственному актеру не стать президентом.

— Не так далеко от истины — ядовито заметил новый глава ФРС Алан Гринспен, тоже приглашенный на совещание вопреки правилам и не имеющий допуска. Сейчас он — невысокий, щуплый, в старомодных очах что-то рисовал в блокноте, не особо обращая внимание на то, что говорят. Вопреки расхожему мнению Федеральная Резервная Система США — это не правительственное учреждение, а частная лавочка, и последним кто попытался передать функции печатания доллара федеральному казначейству, был Джон Фитцджеральд Кеннеди. После него желающих рискнуть не находилось. Бывший глава ФРС США Пол Уолкер[6] подал в отставку при темных и таинственных обстоятельствах, ходили слухи, что он вдрызг рассорился с управляющими, доказывая что политика накачки деньгам оборонного, непроизводственного сектора экономики до добра не доведет, да и темпы эмиссии американской валюты, совсем не обеспеченной, надо поуменьшить. Нынешний глава Федерального резерва только пришел — но уже зарекомендовал себя «знающим малым», быстро купировав чудовищную катастрофу Черного понедельника[7], грозившую запуском самоподдерживающегося процесса и разрушением американской экономики. А мрачен он был потому, что буквально на днях он получил кое-какие гарантии относительно будущего Советского союза — именно его разрушение должно было связать необеспеченную долларовую массу. Теперь план трещал по швам — а ведь Черный понедельник тупо залили деньгами и задавили административным ресурсом. Если предсказанное не произойдет — стране грозила экономическая катастрофа, почище Великой Депрессии.

— Мистер Гринспен, мы дадим вам возможность выступить — заметил Буш — соблюдаем порядок, джентльмены.

— А что нам известно по ситуации в Москве, Джордж? — в нарушение всяческих норм спросила Нэнси Рейган, пока президент силился прийти в себя.

— Посольство не блокировано, но посол приказал всем американским гражданам не выходить за ворота. Усилено наблюдение за посольством, в том числе и контрразведывательное, выставлены дополнительные посты. Фиксируется очень сильная работа средств глушения, русские как будто взбесились, глушат все подряд. Информацию о смерти Генерального секретаря Горбачева передана заявлением ТАСС несколько часов назад.

— Как он погиб, русские сказали?

— Нет, мэм — бывший директор ЦРУ начал раздражаться — у русских это не принято. Есть официальные формулировки. Здесь применена формулировка «после тяжелой, непродолжительной болезни». Это значит, что все произошло внезапно, и общественное мнение никто подготовить не успел. У нас же есть несколько версий произошедшего. Первая, которая нам кажется наиболее достоверной — крушение самолета при взлете, дело в том, что Горбачев сопровождающими его лицами должен был прибыть в Бонн с коротким рабочим визитом, но так и не прибыл. Визит отменили только после того, как Министерство иностранных дел Германии официально выразило недоумение по поводу того, что Горбачев так и не прибыл. БНД[8] по нашей просьбе навело справки по своим каналам, и выяснило, что вместе с Горбачевым исчезли еще как минимум двое людей из тех, кто должен был прибыть в Германию. Им позвонили, чтобы узнать что произошло — обычный телефонный частный звонок — и не ответил ни один, телефоны отключены. Бы полагаем, что эти люди пропали, скорее всего погибли вместе с Горбачевым и произошло это на русской территории. Вторая версия, немного менее вероятная — правительственный кортеж был расстрелян взбунтовавшейся воинской частью или воинскими частями на шоссе, ведущем к аэропорту. Третья версия — убийство произошло в самом Кремле. В любом случае — следует признать установленным фактом, господа, что в СССР произошел государственный переворот. К этому перевороту ЦРУ не имеет никакого отношении, более того — вероятно, к власти пришли силы придерживающиеся крайне жестких, сталинистских взглядов. Работать с ними будет очень сложно, а все то чего бы добивались за последние несколько лет, все наши усилия — могут пойти прахом, если в СССР у власти удержатся ортодоксы.

— А как же наши люди?

— Наши люди в тюрьме. В СССР нет такого понятия как права человека — вообще. Сегодня одного из сотрудников ЦРУ схватили при контакте с некоей Еленой Боннер, супругой академика Сахарова, не согласного с политикой властей. Прямо на площади.

— Он в тюрьме? — вдруг поинтересовался президент, приходящий в себя

— Нет, сэр. Кагэбэшники подвезли его на машине прямо к входу в посольство. Придется срочно отзывать, там он уже работать не сможет. Пропали контакты с Московско-Хельсинкской группой, мы считаем, что ее членов схватили чекисты.

— Чекисты?

— Сотрудники КГБ, сэр. Так они называют себя. Раньше КГБ назвалось ЧК — Чрезвычайная комиссия. Больше половины наших контактов за последний день потеряны. Мы блуждаем во тьме, сэр.

— Почему бы просто не позвонить этим Иванам по красному телефону[9] и не спросить какого черта они творят?

И снова наступило молчание. Президент не помнил, что он звонил по красному телефону несколько часов назад.

— Сэр, думаю, что это не стоит делать сейчас — осторожно сказал Джордж Буш — у русских ночь и Иваны спят.

— Но надо же что-то делать! — разозлился президент.

— Сэр, мы делаем все что можно. Но наши возможности ограничены, Даунинг[10] не хочет рисковать своими людьми. Русские не настроены шутить.

— Черт, а чем тогда должно заниматься ЦРУ, если не рисковать, Джордж? — свирепо воззрился на него Президент

— Сэр, то что произошло в Москве сильно выходит за рамки нормального. Несколько наших сотрудников проехались по Москве, просто чтобы оценить обстановку. Несколько улиц наглухо перекрыты, особенно подозрительно то, что русские не пускают никого на Лубянскую площадь, там находится основное здание КГБ. Мы подозреваем, что кто-то напал на здание КГБ на Лубянке, возможно те же воинские части, которые подняли бунт.

— Черт знает что… — от размазанного Президент перешел в воинственное настроение, все знали, что президент быстро перегорал и расплачивался длительным и серьезным упадком сил — русские решили показать свою силу? У них нет никакой силы! У них прогнившая экономика и недовольное население, которое нечем кормить! Стоит только нам прекратить поставки им зерна и они умрут с голоду! Их экономика держится на экспорте нефти, если наши саудовские друзья еще поднажмут, Иваны свалятся без чувств! Мы полностью перевооружили армию, в то время как Иваны к этому и не приступали, они застряли в середине семидесятых! Я не желаю слышать больше про Иванов и угрозу, исходящую от них! Если они начнут переигрывать — мы просто их раздавим! Вот и все!

К концу сего пассажа Президент побагровел, да так, что Нэнси испугалась за его здоровье. Вскочив, она подбежала к дверям — и президента увели врачи. Они остались одни, без капитана, без ветрил, возможно и без руля

— Продолжаем — тяжело сказал Буш, как бы принимая обязанности капитана на себя — мистер Гринспен, чем вы нас порадуете? Я вчера купил некоторое количество акций.

— Новости начали поступать примерно к середине сессии, сначала отреагировали нервно и сдали вниз — начал объяснять ситуацию старый биржевой лис — затем столь же резко рванули вверх, и под занавес немного корректировались, но все равно остались в приличном плюсе — плюс два и три по Доу-Джонсу. В лидерах роста высокотехнологичный и индустриальный сектор, сдают назад банки и финансовый сектор. Общая картина ясна — надеемся на новые военные заказы, и боимся усугубления экономической ситуации и очередного роста дефицита бюджета, и так уже малотерпимого. На завтра фьючерсы в плюсах, Гонгконг открылся с небольшим минусом, но ничего серьезного. Европа, я думаю откроется с большим минусом — но краха ждать не стоит. Европейцы всегда реагируют на то что происходит в Москве, потому что им приходится жить бок о бок с русским медведем, и они нервничают каждый раз, как он начинает ворочаться.

Вице-президент облегченно вздохнул

— Я ожидал худшего.

— Сэр, худшего стоит ожидать чуть позже — сказал твердо финансовый маг в профессорских очках — не забывайте, что рост у нас происходит после Черного понедельника, и мы его так назад и не отыграли. Пока информации недостаточно, да и большинство игроков не заглядывают так далеко, как можем заглядывать мы. Настоящие танцы с волками начнутся, когда мы будем принимать бюджет. У нас в бюджете дыра, сэр, и мы ее сможем закрыть, но ненадолго, потом эта дыра утопит нас. Если мы бросим волкам кусок мяса — они обрадуются, но потом попросят еще и еще, а если мы не дадим, они нас просто сожрут. Мы живем не по средствам, вкладываем деньги в военный сектор экономики, печатаем их и тратим их на противоборство с СССР — рано или поздно за это придется расплачиваться. Туча денег, которые мы напечатали, концентрируется в спекулятивных пузырях, но если экономика не генерирует достаточно добавленной стоимости, чтобы расплачиваться за все за это — рано или поздно нам придется расплачиваться. Мы провели стресс-тесты ведущих финансовых институтов и проработали несколько вариантов дальнейшего развития экономической ситуации. Если мы прямо сейчас не начнем реализовывать комплекс мер по сокращению дефицита бюджета, при том что сокращать другие расходы кроме военных нельзя — мы рухнем. Сначала обвалится один из рынков, возможно акций, возможно недвижимости в той же Японии, куда многие вложились, потом начнется кризис доверия и банкротства, целый вал банкротств. В лучшем случае это произойдет в девяносто шестом, в худшем — в девяносто первом.

— Что мы можем сделать, что бы этого не допустить?

— Нужно связать деньги. У нас очень много необеспеченных денег. Они не идут на пользу экономике, потому что не создают рабочие места, а скапливаются в спекулятивных пузырях. Деньги стали делать деньги, сэр, пока это хорошо, но долго так мы жить не сможем.

— Почему бы не связать деньги, сделав хорошую ракету?

Гринспен улыбнулся, как профессор на шутку студента

— Потому что ракета не принесет дохода. Если вы вкладываете свои личные деньги — вы вкладываете это в то, что нужно другим людям, что будет работать и принесет доход, ведь так? У государства давно нет своих денег, все деньги заемные. Это не хорошо и не плохо, мы занимаем деньги, и нам их занимают, потому что считают, что мы достаточно умны, чтобы ими распорядиться. Но как бы мы не были умны — рано или поздно деньги придется возвращать, а ракета их не вернет, ракета наоборот потребует дополнительных вложений. Мы можем, конечно, поиграть с отчетностью — но потом за это придется расплачиваться. И я предупреждаю, господа — очередной виток оборонных расходов исключен начисто.

— Но при чем тут Советский союз?

— При том, что это поле для расширения. Это дешевые ископаемые ресурсы. Дешевая нефть это еще не все, нужно много чего другого, чего не могут дать друзья из пустыни. Наконец, это некая уверенность в будущем, что немаловажно. Без этого господа — инвесторы будут держать деньги в своих карманах. Открою небольшой секрет: настроение всех рынков зависит не от того, что происходит, а от того, как к этому отнесутся инвесторы.

— Так убедите их! Черт возьми, это же ваша задача! — взорвался недалекий, мало чего понимающий в экономике Буш

— Сэр, это не моя задача. Это задача мистера Президента, покинувшего нас — нагло ответил Алан Гринспен

— Министр торговли так же считает? — Буш перевел взгляд, и только сейчас понял, что совершил ошибку. Новый министр торговли Уильям Верити, только летом занявший пост скончавшегося на посту Малькольма Болдриджа был внуком основателя Армко Стил Джорджа Верити и председателем совета по советско-американскому экономическому сотрудничеству. Его назначение прошло с ножом у горла, демократы знали что делали. Требуя назначения подобных людей, они расшатывали команду, нацеленную на победу Америки в холодной войне, и делали ее уязвимой.

Тем более — Верити родился «с золотой ложкой во рту» и не имел никакого желания отдавать что бы то ни было ради победы в войне с Советами.

— Джордж, мне не нравится тон, который мы взяли — спокойно сказал министр — совсем не нравится. Если это все записывается, и каким-либо образом попадет в прессу, будет второй Черный понедельник. Мне не нравятся слова, которые здесь используются. Сталинисты хватают людей, сталинисты убивают людей. Мистер вице-президент, достаточно один раз побывать в СССР, чтобы убедится, что там нет никаких сталинистов.

— И кто же там по вашему есть?

— Люди, сэр. Там есть люди, в чем то очень похожие на нас. Да, может быть их власть не столь совершенна, как наша, но это не их вина, а их беда. Эти люди также водят детей в детский сад и школы, ходят на работу, и самое главное — эти люди являются потребителями. Вы понимаете, о чем я?

— Более чем. Но я не спрашивал вас про советских людей. Я спрашивал про состояние нашей экономики.

— Про состояние экономики… Состояние экономики таково, что наш торговый баланс трещит по швам. С Японией состояние торговли катастрофическое, они ввозят сюда свою высокотехнологичную продукцию и скупают недвижимость, потому что у них недвижимость стоит на порядок выше, за те деньги, что у них стоит императорской дворец с парком в центре Токио можно скупить весь Лас Вегас. Гораздо опаснее другая тенденция: увеличивается экспорт дешевой, низкотехнологичной продукции с юга, из Китая и Тайваня, из Малайзии. В семидесятые-восьмидесятые мы пошли на то, что лишили рабочих мест миллионы американцев и вывели часть производства в Мексику, чтобы сократить издержки. Но с нынешним экспортом не сможет конкурировать ничего китайская продукция превзойдет нашу по уровню издержек, японская — по качеству и технологиям. Мы оказываемся в тупике.

— И что вы предлагаете?

— Ответ очевиден. Ни у Китая ни у Японии нет того, что есть у нас: возможности договариваться с Советами. Если Советы откроют для нас свой рынок, согласно договоренностям — наша промышленность получит практически бездонный источник заказов. Нефтяники, металлурги, станкостроение — поднимутся все. Я имел возможность изучить промышленность СССР и знаю, что она нуждается в модернизации. Если сменилась власть — очень много будет зависеть от того, ко протянет руку первым. Если мы — то и заказы будут наши.

— Ради бога! Для чего мы разрабатывали программу КОКОМ[11], вам вообще известно что это такое, или нет?

— Известно. Это одна из самых больших глупостей, какую только предпринимало правительство Соединенных штатов Америки. Японцы благодаря этому получили возможность втридорога драть с русских за свои станки и вычислительные комплексы, получая такую прибыль, какая американским производителям станков не снилась и в розовых снах. Швеция закупила столько станков с ЧПУ — что удивительно, как она не стала первым мировым экспортером после Японии. Этот КОКОМ — просто еще один способ наживы, созданный наивными и не желающими видеть очевидное людьми!

— Достаточно, мы вас поняли. Джеймс, можешь нас порадовать?

Секретарь казначейства, Джеймс Бейкер отложил в сторону карандаш.

— Пока у нас сухо в трюмах — сказал он — но это пока. Сводить концы с концами становится все труднее, доходность по казначейским обязательствам повышается уже третий месяц подряд. Бойня в понедельник[12] немного сбросила напряжение, и нам удалось хорошо разместить выпуск тридцатилетних /облигаций/. Но пока это все, чем можно порадовать на рынке не так много денег, чтобы их изымать, скорее есть их нехватка.

— Нехватка?

— Да, нехватка. Деньги оттягивает Европа и Япония, особенно Япония.

— Хорошо. Фрэнк, скажешь что-нибудь?

Фрэнк Карлуччи, министр обороны, глава Карлайл-групп, инвестиционного банка, и одновременно руководитель Юнайтед Дефенс, придворной компании, которой по странному стечению обстоятельств доставалась огромная доля из пирога гособоронзаказа, оторвался от своих записей.

— Я бы тоже не стал смотреть на будущее в черном свете и заранее поднимать панику, сэр. Главное ведь не то, что могут русские — а то что можем мы. А мы уже можем немало, прошедшая армейская реформа начала давать свои плоды. Например — возможно впервые за все время существования этой проблемы, я могу дать некоторые гарантии, что если русские пойдут на нас в атаку в Европе — они не сметут нас одним ударом[13]. Впервые мы можем выставить им надежный заслон за счет новых танков и нового противотанкового вертолета Апач.

Министр был человеком хитрым — иначе бы не сумел создать собственный банк. И докладывал он тоже хитро. Забывая, например что русские по данным ЦРУ ведут эксперименты уже со 152-мм танковой пушкой, прошибающей американские танки чуть ли не насквозь, а в следующем году планировался запуск в серию ударного вертолета Ка-50 Черная Акула, который вообще почти невозможно было сбить имеющимися в распоряжении американских бронетанковых бригад средствами ПВО, и который мог поражать американские танки с расстояния в десять километров. Впервые с новым советским противотанковым оружием столкнулись израильтяне в Ливане в восемьдесят втором — и не сказать, что угощение им понравилось.

— Успехи есть у нас и на других направлениях. Обновлена вся стратегическая триада. На дежурство поставлены ракеты МХ Пискипер, в море вышли новые ракетные подводные лодки «Огайо», которые русские торпедные лодки-охотники не засекают, новый бомбардировщик Б-2 может безнаказанно летать над самой Москвой за счет радионевидимости. Ничего подобного у русских нет и в ближайшее время не появится.

* * *

И с этим утверждением тоже можно было поспорить. Тогда американцам не была еще известна эпопея, когда ГРУ удалось выкрасть чертежи новейшего истребителя — невидимки Ф117 НайтХок, и перед советскими конструкторами была поставлена задача снизить радиозаметность обычных самолетом. Задача была выполнена — просто разработали специальную краску и нанесли ее на самолет, после чего в некоторых ракурсах (только в некоторых!) радионевидимость старенького Миг-23 сравнялась с новейшим американским Ф117. КБ Туполева уже разрабатывало новые виды стратегических бомбардировщиков — Ту-22М4 и громадную стратегическую «бесхвостку», сильно напоминающую В2 — Ту-202. Со стапелей сходили громадные лодки класса Акула — Тайфун по классификации НАТО, оснащенные специальным шнековым винтом, звук работы которого американские военные акустики путали со звуками, издаваемыми китами. Ну, а знаменитые американские Стелсы мы тоже уже научились видеть — защитив самолет от современных радиолокаторов, работающих в дециметровом диапазоне волн, американцы забыли защитить его от… старых локаторов, работающих в метровом диапазоне! Такие локаторы у советской ПВО имелись, их уж хотели списывать — а вот с появлением американских «призраков небес» решили погодить это делать, потому что они их видели просто великолепно.

Как всегда русские несколькими рублями обесценили вложенные американцами в разработки миллионы долларов.

* * *

— Ракеты типа Томагавк морского и воздушного базирования придали нашим войскам совершенно иную силу, позволяя им высокоточным ударом, ядерным или неядерным, уничтожить объект, расположенный за несколько сотен километров от пусковой позиции.

* * *

Вот тут нечего сказать. Туше. Мы всегда отставали в крылатых ракетах.

Но… отставали ли? А если взять стратегический разведчик «Рейс» КБ Туполева, и поставить на него вместо разведывательной аппаратуры заряд мощной взрывчатки? Что получится, не то же ли самый Томагавк? Да то же самый Томагавк и получится, даже лучше. Ведь стратегический беспилотник, не найдя цели может возвратиться и совершить посадку, чтобы потом быть использованным для следующего запуска! А американский Томагавк — это просто ракета, пусть и высокоточная. У нас уже тогда были технологии ракет-дронов, патрулирующих местность, и если видящих цели, то нападающих на них, если нет — то возвращающихся. Только сейчас израильтяне и французы приходят к такой концепции ракеты — дрона. А у нас она уже была тогда, пусть несовершенная — но была!

Да и Искандер не забывайте. Тоже солидная штука, пусть и не такая как Томагавк. Аналог Томагавка — Оку — порезали, РК-55 «Рельеф» тоже угробили ничтоже сумняшеся. Просто удивительно, как в свое время сдали позиции по ракетным комплексам наземного базирования, отлично зная, что американцы делают ставки на комплексы морского и воздушного базирования, и им согласиться на полное уничтожение наземных Томагавков — любо плюнуть. Те же наземные варианты — где бы американцы стали размещать? ВСША — не долетят до цели, в Европе — нехай размещают, там мы сильнее, в первые же минуты войны эти установки попадут под массированный удар всеми средствами поражения.

— Проводится в жизнь программа полной замены авианосного флота страны, планируется к постройке двенадцать кораблей класса «Нимиц», на сегодняшний день четыре корабля уже спущены, еще два достраиваются, остальные ждут очереди на закладку.

* * *

И тут туше. По непонятным причинам, несмотря на неоднократные попытки советский флот так и не обрел достойного авианосца. Обходились неполноценными уродами — вертолетоносцами, потом на них стали сажать самолеты вертикального взлета-посадки типа Як-38, которые себя то едва в воздух могли поднять, а что говорить про противокорабельные ракеты.

Но! Программа строительства авианосцев была уже утверждена, первый авианосец строился, второй планировался к закладке. На обоих этих авианосцах могли базироваться уже полноценные ударные самолеты. Мало кто знал, что следом должны были быть заложен еще три авианосца, каждый водоизмещением семьдесят пять тысяч тонн, что составляет три четверти от американского Нимица. Но самое главное — эти авианосцы уже планировались не с трамплином, а с полноценной паровой катапультой. Лгут, когда говорят что в СССР не смогли сделать катапульту — смогли, причем с мощностью на десять процентов больше американской.

Преимущество советских авианосцев было в том, что это изначально были универсальные корабли с мощным зенитным и ракетным вооружением. Каждый авианосец класса Варяг мог нести двенадцать противокорабельных ракет типа Гранит. Каждая из них и способна утопить авианосец! Поэтому, русский авианосец был вещью в себе: пусть на нем базировалось намного более слабое авианосное крыло, чем на американском авианосце — но одновременно с авиакрылом он нес ракетное вооружение, примерно соответствующее по мощности залпа ракетному крейсеру! Только сейчас Британцы и американцы стали задумываться о большей универсальности своих мастодонтов моря — а у нас это могло быть и было уже тогда.

— Мы заканчиваем перевооружение наших тактических ВВС на самолеты четвертого поколения: F15 как основной истребитель завоевания превосходства в воздухе, F16 как легкий истребитель и F18 как истребитель морской пехоты авианосного базирования, способный в перспективе заменить и истребительные и штурмовые самолеты авиакрыла своими модификациями.

А вот тут переигрывали уже мы. Новейшие истребители Миг-29 как легкий и Су-27 как тяжелый разом опрокидывали все надежды американцев на завоевание превосходства в воздухе во время войны. Русские ракеты воздух-воздух и воздух-земля именно в это время также превзошли американские аналоги и ушли далеко вперед. Появилось целое семейство высокоточных управляемых бомб типа КАБ с различными способами наведения на цель. Сверхманевренность новых русских самолетов не оставляла американцам почти никаких шансов выжить в ближнем воздушном бою, первые же совместные учения это показали. Опыт Ливана показал чрезвычайную значимость самолетов ДРЛО — АВАКС — но и тут мы догоняли американцев, самолеты ДРЛО уже производились в КБ Бериева, намечалось закупить только для советских ВВС не менее сорока таких тяжелых самолетов, на два уже успели подписать контракт с Саддамом Хусейном. Мало кто знал, что разрабатывался такой же самолет — но для радиолокационной разведки поля боя в интересах наземных войск. С ошеломляющим успехом такую машину американцы применят во время Бури в Пустыне — но и у нас она разрабатывалась, и по характеристикам не хуже американской! Шли в производство воздушные танкеры Ил-78, советские ВВС впервые становились оружием «длинной руки», способным наносить удары за многие тысячи километров от цели.

А ведь были и такие машины, которые американцам не снились! Экраноплан типа «Лунь», способный на скорости 500 километров в час стелясь над волнами подлететь к американской авианосной группировке и окатить ее роем ракет «Москит» — когда американцы стали разрабатывать меры противодействия, стало ясно, что в полете экраноплан создает вокруг себя поле из воздуха, насыщенного мельчайшими каплями воды, и это сильно противодействует обнаружению его радиолокатором. Для самолета экраноплан был слишком медленен и низко летал, для вертолета он был слишком быстр и манёврен. В общем для борьбы с экранопланом нужны были…другие экранопланы, которых у США не было, и их даже не брались разрабатывать. Разрабатывался неперехватываемый бомбардировщик — «мезосферный агрессор» со скоростью полета в 25М — двадцать пять скоростей звука.

* * *

— Для нас самое главное — не останавливаться в своих усилиях, русские тоже держат темп, и пока они не выдохлись — надо бежать на уровне. Но я могу гарантировать, что если программа перевооружения пройдет по плану — то русских нечего будет бояться, мы сможем дать достойный отвеет на любые агрессивные их действия.

— Как вы это сделаете Фрэнк? — внезапно заговорил директор ЦРУ — что вы сможете сделать, если русские например, завтра объявят войну Пакистану?! Вот представьте себе, что завтра новое правительство решит сделать так, как делают израильтяне, и русские танки хлынут через границу. Что будем делать!?

Судья Уэбстер сейчас грубо нарушил правила выживания в вашингтонской политике — он атаковал министра обороны, хотя он ему ничего не сделал, не покушался ни на бюджет его ведомства, ни на привилегии. Это было вызовом.

— Что сделаем? Мы поставили им столько боевой техники…

— Боевой техники?! Фрэнк, вы хоть имеете представление о том, какова эффективность пакистанской армии?!

— У нас там больше тысячи советников!

— И что они докладывают?! Откройте глаза, военные успехи пакистанской армии за все время ее существования ограничиваются двумя просранными войнами, закончившимися потерей территорий и несколькими успешными государственными переворотами с уничтожением законно избранных руководителей страны! Вот и все на что они способны! Русские намотают их на танковые гусеницы, если поступит такой приказ! А может быть и еще похлеще! Советский отдел сообщает, что в советских военных кругах рассматривается вариант завершения афганской войны — а заодно и завершения истории государства Пакистан путем одновременного удара частями сороковой армии и всеми силами индийской армии! Мы готовы воевать на этом направлении с объединенными силами СССР и Индии?! И сколько авианосцев нам для этого потребуется?

— Уилл, в чем дело… — попробовал перевести все в шутку министр — что с тобой, ты так боишься русских?

— Мне просто непонятны бравурные реляции относительно того, что русских бояться нечего, надо просто побольше потратить денег на вооружение, и все будет нормально! Русские могут нам создать сколько проблем, что не расхлебаем!

— Пока что проблемы создаем им мы — спокойно заметил Буш

— Сэр, то что нас не убивает, делает нас сильнее. Откровенно говоря, я боюсь реакции русских именно на южном направлении. У них призывная армия, это значит, что они уже прогнали через Афганистан больше миллиона человек. У них призывной даже спецназ, они сейчас могут создать силы специального назначения численность в двадцать пять-тридцать тысяч человек с опытом активных действий именно на южном ТВД.

— Какова эффективность спецназа по призыву? — не упустил возможности вставить свои пять копеек Карлуччи.

— Нормальная! Нормальная эффективность! Не забывайте о том, что у этих призывников — как минимум год опыта боевых действий в тяжелейших условиях! Никто не рассматривал такой вариант, что русские просто готовят армию для броска на Ближний Восток? Кто-нибудь задумывался над тем, какого черта им сдался этот гребаный Афганистан?!

— Может, не стоит искать бесовщину, там где есть простая глупость?

— Данные поступают от израильтян. Саддам Хусейн перевооружает армию, обкатывает ее в Иране. Хафез Асад перевооружает армию, обкатывает ее в Ливане, в долине Бекаа. Русские увеличили мощности аэродромных узлов на южном направлении за последние десять лет вдвое. Йемен засматривается на нефтяные поля Саудовской Аравии. В Азербайджане создан заглубленный командный центр армейского уровня, способный выдержать прямой атомный удар.

— Русские не посмеют — сказал Буш — они знают, что это наш регион.

— Какие русские? Те, которые были? Или те, которые есть сейчас? И с какой поры этот регион стал нашим? Сэр, если нас принимают в каких то странах на высшем уровне и услаждают наш слух речами — это еще не значит, что эта страна — наша. Если выйти на арабскую улицу то мы увидим, что людей, которые заинтересованы в наших ценностях, ценностях нашего мира — от десяти до пятидесяти процентов, но почти ни в одной стране региона они не составляют большинства. На арабской улице имеют место только четыре основных течения: арабский национал-социализм, сильно похожий на имевший в свое время место в Германии, арабский коммунизм, агрессивный шиизм и агрессивный суннизм. Объединяет все эти течения одно: они глубоко враждебны нам и нашим ценностям, тем ценностям, которые мы исповедуем.

— Мистер Уэбстер, не мне вам напоминать про наработки вашего ведомства по налаживанию взаимодействия с некоторыми из названных вами течений.

— О, да, сэр. Они есть. Но является ли это нашим активом — или наоборот проблемой, какую мы создаем на будущее — трудно сказать. Нельзя думать, что если ты договорился с ядовитыми змеями — они не покусают тебя[14]. Процесс, который запущен нами на Востоке, контролируется нами все в меньшей степени, мы пытаемся погасить пожар, плеская на него бензином.

— Мы пытаемся направить пожар в нужном направлении, плеская бензин перед ним.

— Сэр, как бы то ни было — мы серьезно зависим от этого региона, и с этим напрямую завязан целый комплекс проблем. Русские полностью контролируют движения арабских коммунистов и частично — социалистов и национал-социалистов. Мы частично контролируем остальное, но наша уязвимость в том, что у русских слова и лозунги не расходятся с действительностью, они открыто заявляют то, что хотят, а вот мы вынуждены врать. Если русские захотят вести войска в этот регион, они просто сделают это и скажут, что это все для установления и поддержки социализма, и их слова не разойдутся с тем, что они говорили раньше. Если мы введем войска в регион — нашим друзьям в чалме придется выбирать: либо отказываться от того, что они говорили раньше — либо больше не быть нашими друзьями.

— Но если войдут русские — они будут драться с ними, а не с нами. Мы сможем только помогать, и если и придем — то придем как защитники и освободители.

— Господа, я не военный специалист, но я предполагаю что возможно, и даже вероятно что первый ход придется делать нам. Если русские сделают его первым — мы уже не сможем им помешать, не хватит ни сил ни времени.

— Что за черт! — взорвался Карлуччи — если нам это будет нужно мы просто туда войдем и все! У нас самый мощный флот в мире! Неужели та же Саудовская Аравия не призовет нас, если речь будет идти о коммунистическом вторжении?!

— Напомнить про британцев? Они со всем своим флотом едва сумели отвоевать несколько маленьких островков. Напомнить про потери?

— У нас в одном шестом флоте авианосцев больше, чем у этих чертовых островитян!

— Кстати про островитян…Дуглас, что слышно от наших кузенов?

Государственный секретарь США Дуглас Херд из всех присутствующих выглядел наиболее жалко — за последнее время он не смог урвать ни капли сна и жил на таблетках. Все это время он сидел на телефоне, пытаясь прояснить ситуацию в Европе и на всякий случай составить антисоветскую коалицию стран.

— Я разговаривал с бароном Хоу,[15] господа, не далее как три часа назад. Картина безрадостная. Миссис Т[16] рвет и мечет, ей нравился Горбачев, и она хорошо знала ее лично. Варвары, убийцы — вот и все что от нее можно услышать сейчас.

— А что говорит сам барон Хоу?

— Барон Хоу пытается добиться аудиенции Ее Величества. Никаких официальных заявление по поводу произошедшего пока не последовало, британцы держат паузу.

— Британцы спешно прячут по безопасным домам перебежчиков, мы делаем то же самое, есть основания полагать, что русские начнут с них.

— Если они будут разбойничать в нашей стране…

Буш взглянул на уязвленного до глубины души военного министра и тот счел за благо немного помолчать.

— Но все-таки, британский МИД выработал позицию? Они будут признавать новую власть у Советов?

— Лорд Хоу сказал, что они находится в зоне действия советских бомбардировщиков поэтому у них нет иного выхода. Тем не менее — Рейнская армия скрытно приводится в полную боевую готовность, на случай если русские попытают счастья.

— Британский юмор всегда был странным… — процедил вице-президент — а остальные?

— Полного понимания я добился только у Мойсова.

— Кого?

— Лазарь Мойсов, он в Югославии… что-то типа Президента. Бывший посол Югославии при ООН. Он заявил о том, что Югославия резко осудит происходящее. И будет склонять движение неприсоединившихся стран к тому, чтобы они тоже выразили осуждение.

В дверь неслышно вошел сотрудник Секретной службы, прошел к судье Уэбстеру, что-то прошептал ему на ухо

— Извините, господа, срочный звонок — судья поднялся и немедленно вышел, следом за ним вышел и сотрудник Секретной службы, аккуратно закрыв за собой дверь.

— Русские идут — пошутил Бейкер

Вопреки обыкновению — никто не засмеялся.

— А Франция? ФРГ?

Буш не смог вспомнить, кто их возглавляет.

— Джордж, президент Франции Миттеран социалист, лидер социалистической партии. Русские должны сделать что-то совсем безумное, чтобы Франция их не поддержала. А канцлер ФРГ Коль заявил что им жить рядом с русскими и он не будет делать никаких резких движений. Он же сообщил, что по данным немецкой БНД в ГДР идут повальные аресты диссидентов, священников… увы, и сотрудников иностранных разведок. Кто-то дал сигнал.

— То есть, они знали?

— Возможно, сэр — осторожно сказал Херд.

Вице-президент Соединенных штатов Америки Джордж Герберт Уокер Буш сцепил руки так, что заболели пальцы. Самое плохое — это когда ты видишь победу, чувствуешь ее, предвкушаешь ее — и тут она выскальзывает у тебя из рук, и приходится начинать все сначала.

Вернулся судья Уэбстер, непривычно возбужденный и чашкой кофе в картонном стаканчике, который он раздобыл где-то по дороге.

— Примерно два часа назад, джентльмены — в Нью-Йорке один русский попросил политического убежища у нас.

— Кто именно?

— Сотрудник Аэрофлота. Представился как Николай Шаврин.

Буш выпрямился. Он был директором ЦРУ и знал, что представляет из себя Аэрофлот с конторами во многих странах мира — крышу для русских шпионов.

— А на самом деле?

— На самом деле — сотрудник КГБ. Но самое главное… — судья выдержал эффектную паузу — он прибыл в Нью-Йорк сегодня!

Вице-президент насторожился

— Где он?

— Я дал команду везти его прямо сюда. Вертолет позаимствуют у полиции Нью-Йорка.

— Правильно. Если его нам не подставили русские.

— Не думаю, сэр. Парень серьезно напуган, при первичном опросе это отметили.

— Хорошо. Ричард, мы можем дать пинка русским по твоей линии?

Министр земледелия Ричард Ланг пожал плечами.

— Можем, сэр. Русские почти каждый год нуждаются в зерне, им нужно его от десяти до тридцати миллионов тонн.

— И кто им может его дать?

— Мы, Канада или Аргентина, сэр. Больше ни у кого свободных объемов нет.

Буш моментально прикинул — дело верное. Канада — это Великобритания, а в Аргентине работает Международный валютный фонд, потихоньку разрушая страну, скоро они будут не экспортерами, а импортерами. Если русским будет нечего жрать — они поумерят свои аппетиты.

— Но я бы предпочел этого не делать сэр.

— Это почему?

— Сэр, зерновой рычаг он действенен, но до определенных пределов. Во-первых — найдутся страны, которые будут рады закупить зерно от своего имени и перепродать его русским. Во-вторых — мы проанализировали баланс продовольственной безопасности русских в целом, и выяснили, что дела у них обстоят не так плохо, как это принято считать. Во-первых, они закупают зерно не только для себя, но и для множества стран, которым они помогают. Во-вторых — даже нехватка зерна не приведет к голоду, достаточно будет ввести некоторые ограничительные меры. Дело в том, что у русских хлеб столь дешев, что его скармливают скоту, у них есть даже наказание за это. Достаточно это прекратить, и ситуация у них сразу улучшится. Наконец, это оружие, которое можно применить только один раз. Самое худшее что может случиться — это если русские начнут реформировать сельское хозяйство. У них огромные площади пахотных земель, обрабатываемые нерационально, и если они пригласят тех же немцев, или французов — то через несколько лет они будут уже не покупать, а продавать зерно. Лично я бы не рисковал с жесткими условиями для русских, сэр.

— Вы ошибаетесь, Ричард…

— Сэр?

— В том, что если русские начнут рационально хозяйствовать, это самое худшее, что может случиться. Это далеко не самое худшее. Мы можем надавать на них через ООН?

Вернон Уолтерс, постоянный представитель США при ООН, назначенный вместо довольно известной Джин Киркпатрик отрицательно покачал головой.

— Сэр, мы можем устроить демарш — но не более того. Советский союз — постоянный член Совбеза, они вправе заблокировать любое решение.

— Черт, зачем их сделали постоянными членами…

С историей у вице-президента тоже было худо. Впрочем — этим он ничуть не отличался от среднестатистического американца, отличавшегося в истории и международных делах просто таки дремучим невежеством. В США почти не было общенациональных газет политического толка, а местные газеты на первые полосы помещали информацию о том, что происходило в их городишке, потом в штате, потом в стране и только потом — в мире. Если начнется третья мировая война — американцам придется перелистать всю газету, чтобы узнать об этом.

Хотя нет, им сообщит CNN.

— Еще у кого-то есть какие-то соображения, что мы можем сделать прямо сейчас?

— Мы можем начать серию учений с привлечением наших партнеров — сказал Карлуччи. Учения тоже были золотым дном

— С кем?

— Сэр, я бы в первую очередь подумал об угрозе на юго-востоке. Китай и Южная Корея — наши союзники. И те и другие могут здорово напугать русского медведя.

— С каких пор Китай стал нашим союзником? — спросил Бейкер, снова начавший что-то рисовать в блокноте

— По факту он наш союзник.[17] Без Китая мы не смогли бы ничего добиться в Афганистане.

— Он наш союзник только до тех пор, пока не запахнет жареным. Как только запахнет — китайцы сбегут. Тем более — это такие же коммунисты, как и русские.

— Сэр, китайцы ненавидят русских. Они скорее близки к германским фашистам, нежели к коммунистам, они очень своеобразно понимают коммунизм.

— Еще лучше.

— Как бы то ни было сэр, без них нам не обойтись. В наших интересах вооружить Китай как можно быстрее и как можно лучше. Тем более, что они так же движутся по пути демократизации, и Чжао Цзыян…

— Кто?

— Чжао Цзыян. Генеральный секретарь ЦК КПК. Только что избранный, он довольно разумный человек и собирается наотрез отказаться от ужасов времен китайской культурной революции, и вести страну по пути демократических преобразований.

Директор ЦРУ понял, что говорит в пустоту — ни вице-президент, ни другие члены «чрезвычайного совещания» не знали, кто такой Чжао Цзыян и их это мало интересовало.

— Хорошо. Принимается как рабочий вариант. Фрэнк, что мы можем сделать для Китая?

— Сэр, мы уже работаем вместе с ними, но работа предстоит сложная. Все их вооружение — это старые, переделанные советские образцы, они отстоят от современных на одно, а то и на два поколения. Качество изготовления просто ужасное, сталь они, например, льют едва ли не по технологиям каменного века. Сейчас совместно с китайскими специалистами работают две советнические и несколько инженерных групп, мы пытаемся как то модернизировать их самолеты, которые не дотягивают даже до уровня вьетнамской войны, создаем новый танк типа «Леопард», передали им техдокументацию на пушку «Бушмастер», но очень многое упирается в качество.

— А как начет количества? — спросил Бейкер — их миллиард человек.

— Не забывайте, что миллиардный Китай проиграл войну Вьетнаму, за спиной которого стоял СССР. Вьетнам меньше Китая по мобилизационному ресурсу на порядок — но китайцы ничего не смогли сделать с этой страной. Все их богатство на сегодняшний день — это огромные массы живой силы, скверная техника, которой немного и ядерное оружие. Но оно довольно примитивно, сэр — несколько десятков ракет первого поколения на жидком топливе и устаревшие бомбардировщики. Нас они точно не достанут, и мы не уверены, что они чисто технически смогут достать Москву — это если не брать в расчет, что русские имеют лучшую в мире систему ПВО и смогут выставить сильные истребительные заслоны. Сэр, мы можем создать напряжение на границе СССР и Китая — но не более того. Все что может пока Китай — это бить Советам в спину в Афганистане и в Африке — но не более, и в ближайшие десять лет ситуация не изменится.

— А большего и не надо! Господи, мы совершенно не нуждаемся в войне между ядерными державами, нам просто надо дать понять русским, что надо осадить коней. Фрэнк — проработай вместе с ЦРУ некую программу. Фальшивую, естественно. Включи туда… скажем… поставки современных истребителей, ракетных технологий.

— Русские сразу поймут, что это фальшивка, — меланхолично заметил Верити. — Они знают, что у китайцев нет денег, чтобы заплатить за все за это.

— Господи, как будто нам впервой бросать деньги на ветер, оказывая помощь таким вот странам!

— Господа, а что если столкнуть Китай и Индию? — предложил министр Карлуччи. — Если китайцы не справятся с Советами, может, они справятся с индусами.

— Для чего нам это? — недоуменно спросил директор ЦРУ — К тому же у Индии и Китая почти нет общей границы, они граничат через третьи страны.

— Идея не такая и плохая, — задумчиво сказал Буш. — Я пока не вижу, как именно это можно сделать, но возможно в этом есть смысл. Советы кинутся помогать Индии это их давний клиент и крупный покупатель их оружия, они не смогут остаться в стороне. И тогда им придется иметь дело с угрозой не в Афганистане — а во всем регионе. А масштаб войны будет такой, что она продлится долго, и к тому же мы разом уберем или ослабим трех конкурентов. Уильям, проработайте это. Пока чисто теоретически, на уровне реализации и возможных последствий. Пока это очень сырое предложение.

— Да, сэр…

— Еще? — спросил Буш, внимательно оглядывая собравшихся

— Сэр… мы можем плотнее поработать на Ближнем Востоке и в советском Туркестане.

— Точнее.

— Ну… на Ближнем Востоке сейчас складывается достаточно благоприятная для нас ситуация. Мы создали целую сеть вербовочных пунктов, оснащения, дальней переброски, обучения исламских экстремистов. Пакистан — вполне приемлемый опорный пункт, но надо искать и другие, на случай если Советы все же рискнут разобраться с Пакистаном тем или иным образом. Таким образом, у нас получается крупная, хорошо оснащенная и мобильная армия борцов за веру. Причем — нужно обладать богатым воображением, чтобы связать нашу страну с действиями исламских экстремистов. Эта армия может быть быстро развернута в любом месте Востока и приступить к действиям в любой стране. Нас интересуют прежде всего страны — клиенты СССР, мы должны раздергать внимание СССР на десятки мелких проблем, если не хотим, чтобы он сосредоточился на чем-то одном. Самое главное — в отличие от того же Сальвадора это обойдется нам совсем недорого, большей частью заплатят нефтяные шейхи нам же продающие нефть. Эти группировки мы можем развернуть и в советском Туркестане. Как я понял, сэр, — это фанатики не лучше коммунистов, так пусть они убивают коммунистов, а коммунисты их, а мы будем на все это смотреть.

— Ты сегодня фонтанируешь идеями, Фрэнк

— Спасибо, сэр.

— Но эта идея уже подана мною и судьей Уэбстером, ты просто изложил ее в кратком и совершенно понятном виде. Действительно, сотрудничество с исламистами надо развивать, в Техасе я не раз видел, как бушующий огонь гасят взрывом. Лучшее средство против фанатичных коммунистов — фанатичные исламисты. Тем не менее — спасибо, Фрэнк. Еще?

— Почему бы просто не позвонить русским и не спросить, что они намерены делать? — спросил Верити — почему сейчас, мы сидим и сами думаем за русских, что бы они могли сделать нам плохого.

— То-то они ответили. Для тех, кто не слышал — они убили своего генерального секретаря и сейчас проводят массовые аресты!

Едва заметно завибрировали стекла, судья Уэбстер встал

— Извините, джентльмены. Я сейчас.

Судья Уэбстер вышел из кабинета, Буш требовательно уставился на оставшихся.

— Еще?

— Сэр, мы можем поработать с Польшей, — предложил Верити

— Конкретно?

— У них не сходятся концы с концами.

— Мы это знаем. Мы уже пытались подловить их на этом, но русские закрыли их долги.

— Сэр, я не об этом. Я все таки считаю, что военные методы, и методы более характерные для террористов следует оставить в стороне. Польша член СЭВ, так?

— Возможно.

— Воевать надо на экономическом фронте. Представьте себе, что мы договариваемся с Польшей начинаем поставлять туда свои товары. Поскольку в СЭВ товары перемещаются почти свободно — эти товары попадут и в другие страны. Чем больше людей за железным занавесом будут иметь отличные американские товары — тем сложнее их будет убедить в нашей враждебности. Тем более, если мы сами не будем проявлять враждебности.

— Вы собираетесь торговать со сталинистами? — с максимумом яда в голосе осведомился министр обороны

— Это такие же потребители, как все остальные.

— А как вы собираетесь брать с них плату?

— Есть клиринговые схемы, межгосударственные системы расчетов. Если будет желание — схему можно отработать.

— Это поражение в войне, Уильям, — заметил Буш, — предательство всего того, что мы сделали за последние несколько лет. Мы не должны с ними торговать, каким-то образом демократизировать или делать что-то еще Мы должны их уничтожить, чтобы они больше не представляли для нас угрозы. Кроме того — план просто наивен.

— Сэр… — начал Верити, но договорить не успел. В кабинет вошел судья Уэбстер, усталый, но по глазам видно что очень довольный, потом президентский переводчик с русского, потом незнакомый человек, и замыкал процессию сотрудник Секретной службы.

Все как один уставились на третьего человека — он то и был тем самым страшным, ужасным коммунистом, который спит и видит, как уничтожить Америку, обратить в рабство ее сыновей, уничтожить идеалы и установить на планете жестокий и безбожный режим. Все вглядывались в перешедшего на их сторону (хотя черт знает, может быть он просто провокатор) коммуниста с любопытством, густо замешанным на страхе.

Коммунист ужасным не выглядел. Он был не десяти футов роста, а не дотягивал и до шести, он был лысым, очкастым и с каким-то жалкими глазами, на толстыми стеклами очков выглядевшими как вишни. Он постоянно посматривал по сторонам, и видно было, что он очень боялся. От коммуниста несло дешевым одеколоном, а одет он был в костюм, наподобие таких какие продают по каталогам посылторга с сорокапроцентной скидкой.

— Присаживайтесь. Вот здесь.

Место за столом было, коммуниста усадили на место, рядом сел переводчик, за спиной коммуниста встал сотрудник Секретной службы. Ростом он был хорошо за шесть футов и коммунист нервно оглянулся

— Выйдите, — спокойно сказал вице-президент.

— Сэр, согласно инструкции я обязан…

— Выйдите!

Охранник стушевался и покинул кабинет.

— Майк — обратился вице-президент к переводчику — поговори с этим парнем, и попытайся его убедить в том, что если он расскажет всю правду и поможет нам, то это поможет ему начать здесь жизнь не с нуля. Мы поможем ему выучить язык и включим в программу защиты свидетелей ФБР, приобретем дом где-нибудь на среднем Западе, где его не найдут убийцы из КГБ. Но все это будет только в том случае, если он нам поможет.

Переводчик о чем-то заговорил с перебежчиком по-русски, тот напряженно слушал, а потом закивал. Ни один из присутствовавших в кабинете помимо этих двоих русский не знал — а между тем это был язык вероятного противника. Джордж Буш вдруг вспомнил Роберта Гейтса, заместителя директора ЦРУ. Тот знал русский в совершенстве.

Но за неимением гербовой пишем на простой…

— Сэр, он готов говорить, но он опасается.

— Спросите, чего именно он опасается?

Переводчик и перебежчик снова заговорили по-русски.

— Сэр, он опасается КГБ. Кроме того — он опасается, что мы выдадим его назад.

— Можете сказать ему следующее, — решительно поговорил вице-президент. — Он находится в Белом Доме, перед ним — вице-президент США. Если он нам поможет, то я лично позвоню Генеральному атторнею США, мы среди ночи поднимем Министерство Юстиции и выдадим ему грин-карту. После этого его никто не посмеет депортировать. Если нужно, мы сделаем судебный приказ о запрете депортации.

Снова последовали переговоры по-русски, пока остальные напряженно ждали.

— Сэр, он готов помочь нам, — наконец объявил переводчик

— Хорошо. В таком случае, пусть он назовет свое имя и место его работы.

— Сэр, его зовут Николай Подбельский, и он сотрудник КГБ.

Вице-президент сделал странный жест рукой, похожий на запретительный

— Дон, я слишком устал, чтобы меня на каждом шагу называли сэром. Пусть он скажет, в каком именно управлении он работал.

— Первое главное управление КГБ.

— Где он работал? Где было его рабочее место? — быстро спросил вице-президент

— Ясенево. Комплекс зданий в Ясенево.

Пока все подтверждалось. Простой советский человек не мог знать про Ясенево, тем более что там находилось, по официальной версии здание Международного отдела ЦК КПСС. Это было не так уж далеко от истины, учитывая то что КГБ являлся боевым отрядом партии.

— Хорошо. Скажите, что я ему верю. Вопрос такой — почему он решил выбрать свободу?

На сей раз русский оживился, начал жестикулировать, что-то бурно доказывая американцу, так что его пришлось даже успокаивать.

— Что он говорит?

— Он говорит, что он боится, сэр. Смертельно боится.

— Чего он боится?

— Того, что его убьют, сэр.

Пока что бывший директор ЦРУ, что нынешний, напряженно вслушивающийся в разговор — ничего не понимали. То, что перебежчиков русские убивают — это было хорошо известно. Но для того, чтобы этого не произошло — нужно просто было не становиться перебежчиком. Перебегали обычно не от страха — от того, что растратили казенные деньги или по шантажу. Как Буш узнал, став директором ЦРУ, что у русских в стране очень мало хороших товаров, их не выпускают за границу, а если и выпускают, то дают по сорок американских долларов. Поэтому русские, попавшие за границу, в том числе и в качестве дипломата или сотрудница ЦРУ бывают падкими даже на мелкие суммы или подарки, попадая таким образом на крючок. Правда, такими были не все.

— Скажи ему, что его история не кажется правдивой. Если он совершил в СССР какое-то преступление, например, растратил деньги, то нам до этого нет никакого дела, но нужно сказать правду. Просто сказать правду и все.

Последовали новые переговоры. Буш бросил взгляд на нынешнего директора, тот отрицательно покачал головой. Этот человек не был раньше на связи у ЦРУ США и следовательно, разоблачения он мог не опасаться.

— Он говорит странные вещи, мистер вице-президент. Он говорит, что очень многих сотрудников КГБ уже убили и продолжают убивать. Он боится, что его убьют, как и остальных. Он боится именно этого и скрылся, чтобы спастись от смерти.

Вице-президент и Директор снова обменялись недоуменными взглядами. Оба они в этот момент сильно пожалели о том, что не выучили русский — допрос человека, если ты не владеешь его языком, это все равно что…

Ладно, неважно.

— Дон, скажи ему, что мы не понимаем, о чем он говорит. Мы должны понять характер угрозы, понимаешь?

— Да, сэр, попробую.

Переводчик снова переговорил о чем-то с русским, а потом выдал такое, отчего кровь застыла в жилах.

— Сэр, вам известны люди по фамилии Крючков, Чебриков, Бобыкин?

Оба — и бывший директор и нынешний, сделали стойку как легавые на гоне, все эти фамилии были им более чем известны.

— Да, Дон. Что с ними случилось?

— Сэр, он говорит, что все эти люди мертвы, и многие другие сотрудники КГБ тоже мертвы. Он говорит, что убили очень многих.

— Он уверен в том, что говорит? Он точно в этом уверен? Скажи ему, что мы не потерпим лжи!

— Сэр, он уверен.

— Как их убили?! Пусть скажет, как их убили?!

Новые переговоры

— Сэр, он сказал, что человека по фамилии Крючков убили военные на дороге. Еще один человек, он сказал, что это был генерал КГБ — он пытался пробиться в военную часть под Москвой за подмогой, но его тоже убили военные. А потом военные в центре Москвы напали на здание КГБ, и убили всех, кто там находился.

Директор ЦРУ отодвинул стул

— Извините, сэр, я должен ненадолго покинуть кабинет.

Кивком головы Буш отпустил его. В правительстве Рейгана он, бывший морской летчик и бывший директор ЦРУ после отставки Кейси и Уайнбергера отвечал за силовой блок.

— Спроси его, уверен ли он в этом. Откуда он это знает?

— Сэр, он был в числе тех, кто дежурил в Ясенево, они слушали эфир. Здание на Лубянке подавало сигналы о помощи. А потом пришли и сказали, что генерала Крючкова расстреляли на повороте к Ясенево.

— Хорошо. Чего боится именно он? Он считает, что его убьют?

— Сэр, он говорит, что военные могут устроить чистку. Он боится, что военные, пришедшие к власти, уничтожат весь КГБ, потому что они его ненавидят.

— Откуда он знает про военных?

Новые переговоры, еще дольше.

— Сэр, он не уверен. Но говорит, что в городе действовали военные, только они могли прорваться к зданию КГБ и всех убить. Он говорит, что сам он не видел, но слышал от тех, кто видел машину генерала Крючкова, что она расстреляна из пушки.

Пресвятой господь…

— Хорошо. Скажи ему, что мы должны проверить информацию, и лучше, если она подтвердится. Теперь спроси его, знает ли он, что произошло с Горбачевым?

— Да, сэр. Он говорит, что Горбачев тоже убит.

— Спроси его — почему он так в этом уверен. И спроси — как именно он был убит?

— Он говорит, что самолет, на котором он собирался лететь за границу упал в поле, не успев взлететь и сгорел.

Точно!

— Почему он думает, что это было убийство?

— Он говорит, что таких совпадений не бывает. Военные ненавидели всех: КГБ и Горбачева, они считали Горбачева предателем и убили.

* * *

Только сейчас, выслушав сбивчивые показания русского перебежчика, многие стали понимать, с чем они имеют дело — с ядерной сверхдержавой, сошедшей с рельсов. Заметно приуныл Карлуччи, он всегда считал себя чистым менеджером, а теперь могло случиться так, что придется воевать, и ему придется принимать решения и посылать людей на смерть.

* * *

— Хорошо. Спроси его — он знает, кто сейчас у власти в стране?

— Нет, он этого не знает. Он сбежал, потому что боялся, что его схватят и расстреляют. Объявления не было, вообще ничего не было.

В дверь заглянул Директор, остановил свой взгляд на вице-президенте

— Сэр, на минуточку

Джордж Герберт Уокер Буш, вдруг отчетливо ощутивший за эти минуты тяжесть каждого прожитого им года, встал и вышел за дверь. Стоящие по обе стороны коридора сотрудники Секретной Службы беспокойно смотрели на них. Они не должны были проявлять какой-то интерес к тому, что происходит, или что говорится в этих стенах — но они были людьми. Когда они были детьми — на урока из заставляли залезать под парты, потому что именно так дети должны были сделать, если русские нанесут по стране ядерный удар. Совсем недавно по американским киноэкранам с блеском прошел фильм «Красный рассвет» — о том, как русские варвары нападают на США, как звери в шапках-ушанках истребляют американцев. Президент Рейган придя к власти, принял свою стратегию общения с русскими — раскованное хамство, выход из себя на каждом шагу, угрозы. Это называлось — мы выигрываем, они проигрывают. Пока это работало — но только пока. Сейчас все остро ощутили правдивость предостережения, что не стоит дергать спящего тигра за хвост — он может и проснуться.

— Что?

— Сэр, поступают новые данные. В странах Восточной Европы идут чистки, но не во всех.

— В каких же?

— Румыния и ГДР.

— И?

— Сэр, размах чисток позволяет предположить, что они готовились. А скоординированность действий наводит на мысль, что это совместная акция.

— Польша.

— Сэр?

— Что происходит в Польше?

— По нашим данным ничего.

— Старина Збиг порадуется. Этот парень только что сказал, что самолет Горбачева поднялся в воздух и тут же рухнул.

— Сэр, это соответствует одной из наших версий.

— Да, да… соответствует. У нас еще остались тихие коттеджи в Виргинии или они уже пали жертвами экономии разведывательных расходов?

— Полагаю, остались, сэр.

— Тогда берем этого парня с собой и отваливаем отсюда. Полагаю, с бесплатным цирком надо заканчивать, тем более что никто не горит желанием заплатить за билет.

Вице президент Соединенных Штатов Америки Джордж Герберт Уокер Буш был техасцем, и Вашингтон его если и обтесал то совсем немного. Решительность — вот то качество, которое у него всегда было в избытке, и именно поэтому величайший президент в истории США (так искренне считали все члены его команды) взял его в свою команду.

* * *

В здании в Лэнгли, ставшем неофициальным штабом активности американских силовых ведомств горел свет почти на всех этажах, на стоянках было полно машин — это в четыре часа утра! Раньше такие дни называли «снарядно-шрапнельными», сейчас молились Богу, чтобы их было как можно меньше.

Пройдя контроль на входе два американских разведчика — неважно, как назывались их должности раньше и сейчас — прошли мимо зловещего киоска с напитками и сладостями, зловещего потому что в нем работали слепые к общему лифту. В лифте было три человека, в том числе начальник сектора анализа ELINT занимающийся русской проблематикой.

— Как дела, Боб? — спросил его судья Уэбстер.

Боб устало протер глаза

— Скверно, сэр. Ребята из АНБ пока обгоняют нас, но мы стараемся. У них оборудование лучше.

— Есть что-то?

— Ничего, сэр. Только немного повышенная активность в Подмосковье.

— Как именно?

— Техника выводится к Москве, сэр. Скрытно.

Буш и Уэбстер переглянулись. Возможно — готовился «дубль-два».

— Если что-то будет — информируй немедленно. Можешь лично.

— Спасибо, сэр.

— Хочешь?

Судья Уэбстер пристрастился к мятным конфетам еще когда был судьей — помогали не заснуть. Буш отказался. Боб взял.

На последнем этаже у них вновь проверили документы, потом офицер безопасности, у которого за отворотом пиджака скрывалась кобура со Смитом десятой модели, провел их до кабинета, при нем они вскрыли печать. Судья вошел в пустую приемную обернулся.

— Э…

— Майк, сэр — поняв, что от него хотят, представился охранник.

— Майк, окажи мне услугу. Найди заместителя директора Гейтса и если он в этом здании — скажи, чтобы поднялся ко мне.

Охранник не должен был этим заниматься — но он видел, что больше некому.

В кабинете было темно, судья бросил папку с документами на стол и принялся за приготовление кофе, Джордж Бущ поднял к телефонному столику, поднял трубку с телефона спецсвязи, по памяти набрал номер Пентагона.

— Адмирала Гроува. Это вице-президент.

Адмирала Уильяма Гроува пришлось поискать — председатель Объединенного комитета начальников штабов спустился из своего кабинета в подземный ситуационный центр. Во Вьетнаме он был главным военным советником по малым речным силам — подразделения спецназа морфлота, занимавшегося действиям против Вьетконга на реках с использованием малых катеров и вооруженных судов на воздушной подушке. С тех пор он отчетливо чуял запах жареного и знал, какие меры надо предпринимать, когда такой запах появлялся.

Наконец, адмирала нашли, и он взял трубку, судя по доносящемуся в трубку тяжелому дыханию — бежал.

— Сэр.

— Что нового на мостике, Уилл? Берлин все еще наш?

Как ни странно — западному Берлину, городу — государству, расположенному в центре враждебной ГДР придавалось огромное значение — прежде всего американцами. Это был символ — хотя все понимали, что если начнется — ему продержаться получится максимум сутки.

— Да, сэр. Наш. Мы только что вышли на связь с командованием советской группы войск в Германии, спросили — какого хрена? Они сами ничего не знают.

— А то они тебе скажут. А в других местах?

— Все спокойно, сэр. Активность русских даже меньше, чем обычно. Мне кажется, что командование частей боится что либо делать, пока не прояснится обстановка в Москве.

— А Москва?

— Отмечены передвижения войск, но все в пределах нормы. Только что расшифровали снимки — в черте Москвы не увидели ни одной единицы бронетехники.

— Это радует. Ты еще не планируешь уходить с мостика?

— Нет, останусь еще как минимум на день. Потом выпью виски с содовой и буду долго-долго спать.

— Удачи.

— Спасибо сэр.

Вице-президент положил трубку.

— Похоже, русские временно забыли про нас.

— Это временно. Им нужен враг, чтобы объяснять народу, почему в их супермаркетах нечего купить.

— У них нет супермаркетов, Уильям. Только обычные магазины для людей и необычные для избранных. Но даже ассортимент для избранных соответствует не самому богатому Кей-Марту.

— Бывали там, сэр?

— Да, несколько раз. Но уже как вице-президент. С русскими чертовски сложно договариваться, никогда не знаешь, о чем они думают.

— А Горбачев?

— О, Горбачев… Этот парень отдельная тема. Миссис Т. очень тепло к нему относится, потому что сумела разговорить этого парня. У нее тогда были хорошие источники… что-то типа пятого туза в рукаве. Сейчас уже нет. Она говорит, что этот парень хочет… верней уже хотел выглядеть большим, чем он есть и надо было только подыгрывать. Русские удивительные парни, ты, наверное, сам знаешь. То, что у нас немало стоит — у них стоит сущие копейки. И наоборот — то, что у нас есть на каждом углу у них это… есть такое слово, когда чего-то не хватает. Дефицит, да. У них, к примеру, автомобиль не самый лучший стоит в несколько раз дороже квартиры, представляешь?

Судья Уэбстер, истинный американец, даже среди ночи будучи поднятым способный без запинки отбарабанить сколько еще осталось платить по ипотеке за дом покачал головой

— Машина — как несколько домов…

— Ну, не домов, а квартир. У них очень маленькие квартиры, но все же квартиры.

— С трудом верится, сэр.

— А между тем это так. Мы в свое время проводили широкомасштабное исследование. Приглашали всех, кто сумел сбежать из социалистического рая и спрашивали. У нас был опросник на пять тысяч вопросов, и кроме того существовало изложение в свободном стиле. Чем США отличается от СССР. Что вам запомнилось в США, что в СССР совершенно по другому. И так далее. Мы собирались готовить нелегалов. Интересная тема получилась, думаю, мы не зря тогда потратили деньги. Думаю, это есть в архиве, будет небезынтересно взглянуть.

— Безусловно, сэр.

Постучав, в дверь вошел Роберт Майкл Гейтс, в очках, серый от усталости, как и все они.

— Успел к кофе — констатировал судья

— Спасибо, сэр — заместитель директора плюхнулся на стул — было бы как нельзя кстати.

Кофе пили в молчании, наслаждаясь — слишком много им за последнее время приходилось хлебать всякой подогретой бурды из общих кофейных аппаратов.

— Чем занимается русский Иван, пока мы пьем здесь кофе? — спросил судья Уэбстер, отставив чашку.

— Боюсь, что ничем хорошим, сэр — осторожно сказал Гейтс — мы считаем, что в стране идут массовые аресты. Несколько человек сумели перебраться в Финляндию, но только двое из них пришли по нужному адресу. Финны нас не любят, и не оказывают нам никакой помощи.

— Им приходится жить у самого входа в берлогу — заметил Буш

— Сэр, они там неплохо устроились — ответил директор ЦРУ— все финские порты забиты товаром, идущим в СССР. Про то, что они творят в рамках программы АнтиКОКОМ, я и не говорю. Любовь к русским они превратили в хороший бизнес

— Каждый должен на что-то жить — пожал плечами Буш — я перебил вас, прошу прощения. Продолжайте.

— Да, сэр. Работа московской резидентуры почти что парализована, мы не можем рисковать американскими гражданами. Но все равно — есть серьезные симптомы. Один из агентов, относящихся по статусу к «голубой книге» не вышел на связь.

Гейтс говорил максимально неопределенно — но это было правильно, ведь даже сейчас упомянув голубую книгу он нарушил режим секретности и сделал он это только потому, что присутствовавший в кабинете Джордж Буш сам когда то был директором ЦРУ и точно знал о том агенте, который не вышел на связь. Речь шла о человеке, в американских разведывательных структурах именуемом Топхэт, Цилиндр. Была у него и вторая агентурная кличка — Бурбон. Под этими псевдонимами скрывался генерал ГРУ Дмитрий Поляков, лучший агент американской разведки со времен Олега Пеньковского. И тот и другой относились к голубой книге — данные о них вносились в тетрадь с голубой клеёнчатой обложкой, а высшим должностным лицам США информация передавалась спецкурьером пакетами голубого цвета, спецкурьер обязан был дожидаться, пока адресаты не прочтут содержимое конверта и не вернут его. Секретной директивой Совета национальной безопасности информация об агентах этой категории не могла быть выдана даже в конгрессе или сенате в комитетах по разведке. На заданные вопросы по разведчикам этой категории директор ЦРУ обязан был лгать.

— Мы что-то делаем для проверки?

— Сэр, мы не можем таковы условия работы с агентом. Он сам выходит с нами на связь, если это сделаем мы, он просто порвет с нами взаимоотношения.

— А что по ситуации с арестами в Москве? — в разговор снова вступил Бущ — мы слышали, что там повальные аресты.

— Информация есть, сэр — но ее мало. Мы пока не может точно сказать о масштабе арестов, но знаем что они есть.

— Что по нашему турецкому гостю? — задал вопрос Уэбстер.

— Сэр, пока Турция не идет с нами на контакт. Нам разрешают видеть его, но не более. Все что мы пока смогли сделать — провести короткий опрос.

— Чего они хотят?

— Мне кажется, сэр, что они просто хотят проверить, насколько нам нужен этот их незваный гость и что мы можем отдать за него взамен.

— Группа в Пентагоне и Госдепе проверит, чего мы можем их лишить! — отрезал Буш — это не самая лучшая политика — угрожать Соединенным штатам Америки. Если они думают, что то, что мы им даем мы им даем просто так, и это не надо отрабатывать — они ошибаются и сильно. Но дело не в этом. Дело в Москве и обстановке вокруг нее. У вас есть какая-то информация? Что с Горбачевым? Кто у руля и у ядерной кнопки.

— Сэр, у нас бы она была, если бы агенты Секретной службы не умыкнули у нас из-под носа перебежчика в аэропорту ДФК. На будущее, сэр, я отдал приказ в таких случаях действовать максимально жестко. Ведь можно перепутать агента секретной службы и оперативника русского КГБ, не так ли. Особенно если насмотреться фильмов про русских шпионов.

Буш какое-то время изумленно молчал — потом расхохотался

— Роберт, где вы работали при мне?

— Советский отдел, сэр, ведущий аналитик. Я не был частым гостем на последнем этаже, сэр

— Рад, что вы выбрались из аналитики, рад. Что касается перебежчика — то он запел как певчая птица. Мы даже усомнились в его искренности, судя по всему, парень до смерти напуган. Он говорит, что Горбачев убит, его самолет упал при взлете.

— Это совпадает с одной из наших версий, сэр.

— Да, совпадает. А потом он сказал такое, от чего последние волосы дыбом. Он сказал, что генерал Чебриков убит. И генерал Крючков тоже убит.

— Вот как? — вопреки ожиданиям Роберт Гейтс не сильно удивился, как будто речь шла о чем то несущественном.

— Да, убиты. По его словам генерал Крючков был расстрелян на дороге в Ясенево. А генерал Чебриков и весь его штаб были убиты при штурме здания КГБ!

Вот тут проняло даже заместителя директора ЦРУ, привыкшего профессионально лгать и скрывать эмоции.

— Штурм здания КГБ, сэр?

— Вот именно! Он говорит, что здание на Лубянке подверглось штурму и многие сотрудники КГБ убиты.

— Вероятно, он лжет, сэр.

— Кое-что заставляет ему верить. Он сказал, что это военные затеяли государственный переворот и убивают сотрудников КГБ. Вы должны помнить — восемьдесят первый год, восемьдесят третий, восемьдесят пятый. Подготовка захвата Андропова, потом две попытки государственного переворота. Обе провалились — и, кстати, последний раз благодаря нам. Похоже, что сейчас военным удалось взять власть.

— Тогда как мы пропустили? Схема отслеживания…

— Не сработала. Все это мы выясним потом, сейчас мне важно знать ваше мнение.

— Сэр, у меня…

— Мало информации. Мне нужно чисто экспертное заключение. На основании того, что у нас есть, только экспертное мнение.

— Сэр, если перебежчик не лжет, то это один из худших вариантов для нас. Военные расправились с собственным правительством в ядерной стране. Теперь они могут диктовать условия и нам, они привыкли решать проблемы, применяя силу, и сейчас применили ее. В политике, поскольку легитимность КПСС подорвана произошедшим — можно ждать одного из двух. Если они заручатся поддержкой значительной части Политбюро — то им не придется развенчивать Горбачева, про него все просто тихо забудут, изберут нового. Если же нет — нас ждет слом режима.

— Что же в этом плохого? — недоуменно сказал Буш

— Многое, сэр. Никто так всерьез и не задумывался над тем, что будет, если нам удастся добиться своего, и Советский союз рухнет. Это ядерная страна, сэр, у них есть достаточно средств, чтобы стереть нас с лица земли и не один раз. Сейчас у нас, по крайней мере, есть красный телефон, и если там что-то происходит, то мы можем просто поднять трубку и спросить, какого черта. Теперь представьте, если этих телефонов будет десять. Или двадцать. Советский союз — это известная величина, сэр, она предсказуема и прогнозируема, чего не скажешь о тех странах, что могут появиться на обломках. Тем более если к власти придут военные, и они будут располагать хотя бы небольшим кусочком советского ядерного арсенала. Чем меньше страна, имеющая ядерное оружие — тем больше у нее соблазнов применить его.

Судья Уэбстер понял, что разговор идет совсем не в ту сторону, и Буш недоволен. А портить отношения с будущим президентом — не стоило.

— Что по Вашему мы должны предпринять, Роберт — спросил судья — по вашему мнению?

— Сэр, то что мы должны предпринять, мы уже предпринимаем. Нужно проверить, что с нашей агентурой, это самый ценный наш актив у Ивана и при необходимости — законсервировать или даже попытаться эвакуировать ее. На данный момент у нас нет никакой информации, которая бы наталкивала нас на мысль, что русский медведь собирается вырваться из своей берлоги. Мы должны быть готовы к тому, что это произойдет — но не должны сделать ничего такого, что подвигло бы Иванов на эту мысль. Уровень готовности наших вооруженных сил по моему дилетантскому мнению достаточный, даже более чем. Может быть — даже слишком достаточный. Если то, что рассказывает русский перебежчик правда — и Иванов должна смениться власть и настанет период выбора. Точно так же в свое время он настал у Михаила Сергеевича Горбачева, он смог по-настоящему определиться с ориентацией и дальнейшим движением только к началу нынешнего года. Мы должны играть очень аккуратно и деликатно, одной рукой предлагая русскому медведю пряник, а другой демонстрируя кнут. Точно так же как мы делали это с Горбачевым. Кто бы сейчас не пришел к власти — на первых порах он будет один из многих. И он будет одинок, сэр, он будет очень одинок. У советской политической системы есть одна особенность — у крупных политических деятелей Советского союза нет команды в общепринятом смысле слова, в том, в котором его понимаем мы. Им просто негде и не на чем ее сформировать. Если у нас команда формируется на выборах, в партийной борьбе, и она всецело предана ее лидеру — то в Советском союзе человек, занявший какой либо пост, становится врагом для всех остальных, все остальные начинают копать под него и ненавидеть, чтобы занять его место. Если новичку везет — как повезло Брежневу — он удерживается у власти достаточно долго, чтобы подобрать преданную ему команду и уничтожить всех своих противников. Если же нет — варианты могут быть разные. Горбачева в свою очередь бы взяли в первую очередь на том, что предложили ему помощь, не находя союзников внутри страны, он начал искать их вовне и нашел. Если нам удастся сделать это с новым генсеком — нынешний переворот ничего не значит. Если же нет…

Гейтс помолчал

— Боюсь, нас ожидает война.

— Почему же?

— Потому что и мы и русские на последнем издыхании, сэр, это хорошо видно. Мы слишком много вложили в противостояние, чтобы закончить его чем то кроме победы. Они — тоже. Их экономика намного лучше, чем наша приспособлена к сложным и тяжелым временам.

— Вы считаете, что наша экономика в сложной ситуации? — снова начал заводиться Буш

— Сэр, деньги моего пенсионного фонда вложены на Уолл-стрит[18] — исчерпывающе ответил Гейтс.

Судья почувствовал, что надо заканчивать — он провел немало судебных заседаний и знал, когда надо заканчивать.

— Последний вопрос, Боб. Кто из русских менее приемлем для нас на посту генерального секретаря партии.

— Гейдар Алиев — не задумываясь ответил Гейтс

— Вот как? Я думал вы назовете кого-то другого. Громыко, к примеру — я правильно произношу? И потом — я слышал, что Алиев не при делах, ему дали отставку.

— Для всех для нас будет лучше, если это так и останется, сэр. Алиев чрезвычайно опасен для нас, сэр, это самая опасная для нас кандидатура, и британцы приложили немало усилий, чтобы разделаться с ним.

— Чем же он так опасен?

— Многим, сэр. Во-первых — он генерал-майор государственной безопасности. Более того — он сторонник Андропова — или считается что он сторонник Андропова, значит большая часть КГБ априори будет за него. Во-вторых — он имеет значительный опыт работы в промышленности, в хозяйственном комплексе, значит, за него могут выступить и хозяйственники в аппарате ЦК, а это значит больше, чем принято представлять. В третьих — он известен как противник Горбачева, а это многое сейчас будет значить. В четвертых — он хоть и азербайджанец, но длительное время работал в Москве, с русскими. В пятых — он сильный специалист по Востоку, как раз по тем странам, на какие мы делаем сейчас основную ставку в борьбе с русским медведем. Но самое плохое не это…

Гейтс замялся, хлебнул кофе

— Самое плохое, сэр, что он все таки азербайджанец, восточный человек. Нацмен — как говорят русские, у них есть такое выражение, подобное нашему «ниггер». У него есть целая республика, готовая его поддержать как своего, он может черпать оттуда и кадры и поддержку, вне зависимости от того, как он там правил. На Востоке любят сильную руку, сэр, уважают волю в сочетании с жестокостью — а Гейдар Алиев проявил себя именно таким человеком в Азербайджане, сильным и жестоким. Вероятно, такой человек может пригодиться и всей России, Россия всегда становится слабее, когда смотрит на Запад, и всегда набирает сил, когда смотрит на восток, это все-таки восточная, а не западная страна. Если русские бросят соревноваться с нами и повернутся на Восток, как следует повернутся — у нас не останется никакого пути, кроме как применить силу. Из всех правителей советской империи я могу припомнить только одного человека, с которым можно сравнивать Алиева, и этот человек тоже родом с Востока. Его звали Иосиф Виссарионович Сталин, сэр. Если Гейдар Алиев вернется во власть — боюсь рано или поздно нам придется иметь дело со вторым Сталиным.

От упоминания Сталина настроение упало у всех в этом кабинете.

* * *

Когда за Робертом Гейтсом закрылась дверь, Буш тяжело вздохнул.

— Знаете, что самое мерзкое во всем в этом?

— Что? — спросил судья

— То, что он прав.

Москва здание Министерства обороны СССР. Коллегия министерства обороны СССР, сокращенный состав

28 ноября 1987 года

Ближе к утру пошел снег. Настоящий, редкий для Москвы последнего времени снег — в последнее время в Москве царствовала слякоть. В последние ночи столбик термометра колебался в промежутке от минус пяти до нуля, под ногами хлюпала грязь, кое-где из-под белого в траурных черных разводах городской грязи снега проглядывала сырая, напитавшаяся водой земля. А сейчас — ночью тихо пошел снег, маленькие белые снежинки кружились в напитанном сыростью воздухе, ложились на землю, одна за другой. Сначала они таяли, не в силах противостоять слякоти, мутной сырости земли — но потом морозный северный ветерок сделал свое дело. Подернулись ледяной коркой лужи, дохнуло морозной свежестью — а снег все продолжал и продолжал падать. И уже не таял.

Кто сказал, что мороз — это плохо? Главное — чтоб к месту, зимой — а не в пору весны, когда земля освободилась от сковывающего ее ледяного панциря, и на свет один за другим упорно лезут, пробиваются ярко-зеленые ростки жизни.

Народу дали лишний выходной, отчего он обрадовался, а еще больше он обрадовался от того, что в магазинах опять появилась водка. Не так как раньше, конечно — восемнадцать рублей бутылка «рабоче-крестьянской», с бело-красной этикеткой, и двадцать четыре — зелененькая, Московская, экспортная. Дорого — но по крайней мере есть, у таксистов по ночам по таим же ценам брали, а то и похлеще. Поскрипел рабочий народ за столами — поскрипел, да и решил, что все-таки это хорошо. Потому как раньше деньги в карман жуликам шли, да кооператорам — а сейчас государству. Когда государству, оно как то… не обидно, не чувствуешь, что на тебе наживаются. Примерно так.

Подморозило и в министерстве обороны. Старый — новый министр повел свои дела круто, даже не так как раньше — хотя про строгость Соколова знали все. Двадцать шестого на работу — принимать дела, тут же, почти в приемной подмахнул несколько новых назначений, продиктовал — и подмахнул, ни с кем не согласовывая. Первая рокировка — ожидаемая надо сказать — на сороковую армию поставили Дубынина, Громова — в Москву, заместителем министра обороны, причем без указания полномочий и никого не снимая — то есть на новую, даже без разработанных должностных обязанностей должность. Второе назначение — с введением новой должности — шокировало всех: маршал Советского Союза Николай Васильевич Огарков из простого инспектора Группы генеральных инспекторов МО СССР становился советником министра обороны СССР. Третье назначение — опять-таки и ожидаемое и неожиданное — на должность начальника ГРУ ГШ возвращался вышвырнутый вместе с ним, с Соколовым — генерал армии Петр Иванович Ивашутин.

Дела принимались недолго — благо Соколов обнаружил, что новый министр обороны в них особо и не вникал-то. Зайдя в приемную, новый министр демонстративно заглянул в папку «к докладу», у этого министра полупустую — и в этот момент из кабинета показался Язов. Немая сцена закончилась тем, что маршал Соколов оставил в покое папку, ответил на рукопожатие и прошел в кабинет. История в очередной раз бросила наугад свои непредсказуемые кости — теперь переезжать в «паноптикум», в один из кабинетов группы генеральных инспекторов МЛО предстояло уже Язову.

На сегодня, на девять ноль-ноль была назначена коллегия Министерства обороны. Готовилась она не в расширенном, как это бывает, как при вступлении в должность министра варианте — а наоборот, в сокращенном. Сообщили тема — положение в А[19], в проклятой без счета всеми А, из года в год упорно, как присосавшийся в человеческому телу клещ высасывающий жизненные силы огромной страны. Операция, по укреплению власти в маленькой горной стране теперь превратилась в нечто, угрожающее стабильности власти в самом СССР. Страна А — это был чемодан, который было и нести тяжело, и бросить жалко… политика партии и правительства предусматривала скорый вывод войск оттуда, с неясными перспективами дальнейшего развития обстановки. Новые перспективы по— видимому, должны были быть озвучены сегодня.

Зная о смене власти — угораздила же нелегкая под Новый год — генералы и адмиралы встречали новый год всухую, под шампанское да советский Оливье, тоскливо глядя на «нижних чинов», отрывающихся по полной программе. Ждали как раз расширенной коллегии министерства, на которой должны были присутствовать все, и при этом… чтобы ни-ни, потому как в стране сухой закон. Только третьего выяснилось, что «воздерживались» они напрасно — расширенная коллегия так и не состоялась.

Собрались в кабинете министра обороны, уже свободном, просторном, отделанном мореным дубом, со вторым большим столом для карт, с рельефной картой обоих полушарий земного шара на стене. Начали не сразу — ждали еще кого-то…

Ровно в девять ноль-ноль в предбаннике распахнулась дверь — и в кабинет шагнул среднего роста человек, совсем не старый на вид, в отлично сшитом костюме, четь курчавый, с орлиным носом и жестким блеском черных как маслины глаз. Человек этот был один и даже без папки, с которой обожали ходить советские начальники всех рангов — потому что он приехал сюда не выступать, он приехал сюда просто сказать, донести до собравшихся здесь военных новую стратегию по Афганистану, которая подозрительно быстро — будто ее кто-то разрабатывал еще до этого — была внесена на рассмотрение комиссии по Афганистану Политбюро ЦК КПСС. Никакого решения пока по ней принято не было — но сомневаться в том, что новая концепция будет принята — не приходилось. Подмораживало…

Член Политбюро ЦК КПСС, официально не занимающий никаких иных должностей Гейдар Алиев не здороваясь ни с кем за руку и только ответив на приветственные кивки, быстро прошел во главу стола, на «хозяйское место». Садиться не стал — и этим самым он вынудил стоять собравшихся в кабинете генералов и маршалов.

— Товарищи… — начал он с хода, не читая никому здравиц и не разливая пустых речей, потому что теперь он мог быть самим собой, немногословным, деловым, жестким, никем не притворяющимся — в Политбюро ЦК КПСС на рассмотрение внесены новые предложения относительно дальнейшей политики СССР в Демократической республике Афганистан, и о возможности сотрудничества с существующим там режимом…

Уже по этим словам многие поняли — заворачивало совсем не в ту сторону, в какую предполагалось, совсем не в ту. Ни одно дружественное СССР правительство, тем более правительство, ведущее развивающуюся страну по пути построения социализма, никто и никогда не стал бы называть режимом…

— Прежде всего: за восемь лет войны нам стало многое понятным: кто действительно за социализм, кто действует, ведет свою страну по пути построения социалистического общества — а кто словами о социалистическом выборке прикрывает свои корыстные и шкурные интересы. Настало время признать, товарищи, что правящий в Кабуле режим во главе с президентом Афганистана, доктором Наджибуллой на сегодняшний день политически обанкротился, как в наших глазах, так и в глазах всего афганского народа. Под красивыми словами скрывается оголтелое шкурничество, фракционность, а как нам стало известно сейчас — и прямое предательство. Мы не может дальше строить свою политику по отношению к Демократической республике Афганистан, опираясь на кучку проигравшихся и утративших всякое доверие людей.

В то же время следует признать, что проблема Афганистана глубже и шире чем это представлялось нам ранее. Под видом помощи народу Афганистана, американская разведка и Пентагон фактически открыли против нас фронт вооруженной борьбы, имея целью дестабилизировать не только Афганистан — но и весь среднеазиатский регион, включая наши союзные республики в Средней Азии. Если мы уйдем сейчас их Афганистана — мы не только бросим поверивший нам афганский народ на произвол судьбы — но и создадим предпосылки для распространения конфликта далее, на нашу территорию. Проще говоря — сейчас мы вынуждены воевать на чужой земле — чтобы не пришлось потом воевать на своей.

Предлагаемым планом признана ошибочной политика ускоренного вывода войск из Афганистана, равно как и ошибочной политика продолжения присутствия там такими крупными силами. Поэтому вам, товарищи предлагается проработать и представить на Политбюро ЦК КПСС докладную записку с основными предложениями по переводу боевых действий в качественно иное русло — поскольку приходится признать, что и сейчас, на восьмой год войны инициативой в ведении боевых действий по-прежнему владеют душманы.

Либо мы перехватим инициативу, товарищи, либо мы раз и навсегда ею завладеем, научимся отвечать на такого рода вызовы — либо эта тактика, успешно применяемая против нас в Афганистане, будет применяться против нас раз за разом с целью ослабить нашу армию и нашу родину. О последствиях, думаю, говорить не нужно. На этом — все, товарищи, детали вам разъяснит Сергей Леонидович[20].

Ни слова не произнося больше, и даже не пытаясь задержаться, чтобы ответить на вопросы, Алиев покинул собрание. И многие из присутствующих почувствовали себя весьма неуютно — новый мир, мир будущего открывшийся им — был не для них. Они просто не соответствовали ему, не успевали за ним — в их понимании выступление первого лица или того, кто замещает первое лицо на совещании должно длиться минимум полчаса, после этого должны быть и ответы на вопросы, и прения, и принятое на бумаге пространное решение. Сейчас… — все взоры обратились на неспешно занимающего место председательствующего маршала Соколова

— Будем работать, товарищи… — как-то очень по-доброму сказал он, и у всех отлегло, успокоилась душа — задачи поставлены, товарищи офицеры, наше дело их выполнять. По деталям нам доложит генерал-полковник Дубинин, дальше перейдем к обсуждению и к выработке конкретного плана мероприятий. Виктор Петрович, готовы?

— Так точно.

Виктор Петрович Дубынин, роста чуть выше среднего, аккуратный, как не после нового года (он был болен после страны А, и болен сильно, и пить не мог ни капли) привстал — и был остановлен взмахом руки маршала.

— С места, с места. Обойдемся без хождений.

— Есть. Товарищи… данный план разработан мною и группой бывших и действующих штабных офицеров сороковой общевойсковой армии и преследует две основные цели. Первая — продолжать наносить душманам неприемлемые для них потери, не давая им возможности плотно контролировать сколь либо значительные части территории Демократической республики Афганистан. Ни для кого не секрет, товарищи, что ближайший базовый район моджахедов находится в двадцати километрах от Кабула. Этот район уже дважды зачищался силами ВДВ и отрядов специального назначения — но каждой такой зачистки хватает на три-четыре месяца максимум, после чего район восстанавливается. Но тем не менее — на всей территории Афганистана душманы не могут чувствовать себя спокойно и ни один район не находится под их безусловным контролем. Под безусловным контролем мы понимаем то, что какой-то район принципиально никогда не зачищался и не занимался советскими войсками по причине невозможности проведения такого рода операции. Даже знаменитое Пандшерское ущелье не раз нами занималось и зачищалось.

Ближайшей целью моджахедов, и лиц за ними стоящих и оказывающих им всевозможную помощь является полный захват и постановка какого-то района под безусловный свой контроль, с удержанием его в течение длительного времени. Судя по всему, в качестве такого района рассматривался и рассматривается Хост — провинция и город. Город Хост расположен довольно удачно для моджахедов — прямо на границе с Пакистаном, что делает возможным оказание активной помощи моджахедам со стороны малишей и пакистанских сил безопасности, вокруг этого города находится сразу несколько крупных укрепленных лагерей моджахедов, крупнейшим из которых является Срана, город Хост исторически является местом повышенной активности бандформирований, и сразу бандитских лидеров родом именно отсюда. Наконец, город и провинция окружены горными хребтами, непроходимыми для техники, в город ведет всего одна единственная дорога, находящаяся под контролем антиправительственных группировок на всем ее протяжении. На сегодняшний день Хост по-прежнему находится в блокаде, моджахеды пока не предпринимают общего штурма города, чтобы не рисковать и не нести значительных потерь. Так же, моджахеды оказывают упорное сопротивление советским и афганским войскам, пытающимся совместными действиями деблокировать город. Их цель — получить целую провинцию, включая складированное там оружие и боеприпасы, с целью размещения там исламского правительства и провозглашения независимого исламского государства. Данное исламское государство будет признано — а для признания международной легитимности того или иного государства достаточно его признания хотя бы одним государством в мире. Если это произойдет — мы попадем в чрезвычайно сложную ситуацию. Быстро ликвидировать группу моджахедов в Хосте не удается в связи со сложным рельефом местности и больших возможностей моджахедов по рассредоточению и укрытию своей живой силы и техники. В то же время, операция направленная на ликвидацию самозванцев — исламистов вызовет международный резонанс и повлечет за собой последствия самого разного плана. С международно признанным правительством и Пакистан и США и страны Востока могут заключить договор о военной помощи, и на вполне легальных основаниях, не скрываясь как сейчас оказывать военную помощь поставками оружия, направления добровольцев а со стороны Пакистана возможно и прямое участие в войне. Если сейчас легитимность наших действий по борьбе с антиправительственными силами в Афганистане обуславливается наличием приглашения от законного правительства ДРА — то тут это будет расценено мировым сообществом как вооруженное нападение одного государства на другое. Если же мы не прореагируем на появление нового территориального образования на территории Афганистана — это приведет к тому, что все больше и больше афганцев, в том числе офицеров будут убеждаться в бесперспективности борьбы с движением моджахедов, и необходимости перехода на их сторону.

Мы считаем, что операция «Магистраль», предусматривающая деблокирование Хоста изначально спланирована с ошибочными целями и задачами, а потому в стратегическом плане — бесперспективна. Узкая цель — деблокирование города Хост и проводка туда колонн с продовольствием не исключает того, что после завершения операции душманы вернутся на оставленные ими позиции и заблокируют город заново. В настоящее время операция фактически свернута, идет инициированный с афганской стороны переговорный процесс, под прикрытием которого в зону боев душманы подтягивают подкрепления, эвакуируют запасы и имущество из базовых районов, которые не представляются им необходимыми для ведения боев, доставляют боеприпасы для продолжения боев. В зону проведения операции прибыла целая группа высокопоставленных чиновников афганского правительства во главе с министром по делам национальностей Сулейманом Лаеком, действия афганской армии и сил безопасности остановлены. Считаем целесообразным подтянуть резервы и, по достижении готовности, прервать переговоры, самостоятельно, своими силами окружить и уничтожить расположенную в провинции Хост группировку противника.

Вторая цель — добиться максимального сокращения потерь в воюющей Сороковой армии при сохранении эффективности на уровне достаточном для выполнения ставящихся перед армией боевых задач. Для этого придется пересмотреть всю концепцию формирования, размещения и использования Сороковой армии.

Следует признать, что поставленные перед Сороковой армией цели — плотно контролировать весь Афганистан — просто невыполнимы, учитывая сложный рельеф местности и активность противника, поддерживаемого целой группой государств, для контроля территории Афганистана необходимо от трехсот до четырехсот тысяч человек в зависимости от их оснащения. Но даже этот шаг — увеличение численности ОКСВ в разы не решит проблему, он ее только усугубит. Чем больше советских военнослужащих находится в зоне конфликта — тем больших потерь следует ожидать, тем больше целей для удара появляется у бандитских антиправительственных группировок. Более того — увеличение численности боевого элемента в армии и повлечет за сбой увеличение численности обеспечивающего: хозяйственного и штабного элемента, что не даст повышения эффективности — но опять таки увеличит потери.

Выходом из этой ситуации является не увеличение — а уменьшение численности Сороковой армии и вывод некоторых частей и соединений на территорию Советского союза. Мы должны разработать и воплотить в жизнь новую политику контроля территории, с размещением на территории ДРА лишь нескольких крупных опорных баз и плотным контролем пограничной зоны с целью недопущения проникновения на территорию СССР экстремистов и наркоторговцев. Необходимо полностью передать афганским товарищам мелкие блок-посты и гарнизоны и создать крупные и хорошо защищенные базовые районы, количеством от восьми до пятнадцати единиц в крупных городах и военных базах ДРА, таких как Баграм. Необходимо также взять под плотный контроль основную дорогу, ведущую из Термеза в Кабул. Численность контингента, который будет находиться в Афганистане на постоянной основе на этих базах и в городе Кабуле должен составлять примерно тридцать тысяч человек — то есть минимально необходимое количество для поддержки афганской армии, удержания территории баз и прилегающих к ней территорий. На территории СССР должен располагаться мобильный резерв и силы усиления численностью тридцать пять — сорок тысяч человек — примерно три воздушно-десантные дивизии. Этот резерв должен при необходимости перебрасываться в Афганистан для проведения там крупных боевых операций — а по их завершении немедленно перебрасываться обратно в Союз.

Предложенная стратегия даст нам следующие ключевые преимущества:

Во-первых — общеизвестно, что большую часть потерь мы несем при передвижении по дорогам, и при нападениях на мелкие гарнизоны и посты, на сами боевые операции приходится меньше половины потерь. Резко сократив численность группировки сил в Афганистане мы на порядок облегчим ее снабжение, потому как теперь нам нужно будет доставлять продовольствие лишь до нескольких крупных баз, а сделать это можно будет либо по воздуху либо крупными, хорошо прикрытыми и обеспеченными конвоями. Так же мы сократим и потери в мелких гарнизонах, ликвидировав их полностью. Столкнувшись с новой тактикой моджахеды, безусловно, попытаются выработать новую, будут предпринимать нападения на вновь созданные крупные гарнизоны — но это будет сопряжено для них с рядом проблем. Для нападения на крупный гарнизон им придется подводить к нему и сосредотачивать на относительно небольшом участке местности крупные силы со значительным количеством огневых средств, чтобы нападение имело хоть какой-то успех. Это даст возможность нашей разведке своевременно вскрыть сосредоточение боевиков, а артиллерии и авиации нанести по ним удар. Такая тактика будет приводить к значительно большим потерям в среде моджахедов, чем были до этого ведь раньше они применяли тактику просачивания, действовали мелкими группами, и даже при своевременном нанесении удара по вскрытой группе моджахедов одномоментно могло погибнуть от десяти до двадцати боевиков. Тут же потери будут исчисляться сотнями, а возможно — и тысячами. Для реализации новой тактики командиры групп принадлежащих к разным партия будут вынуждены координировать свои действия друг с другом, вырабатывать совместные планы, что до сих пор получалось у них плохо. Кроме того — будет неизбежным то, что потери от нашего противодействия в сведенных для совместных операций разных группировках моджахедов будут различными, что неизбежно вызовет вражду и обвинения в стремлении воевать за чужой счет. Это будет разлагать движение моджахедов, и постепенно приведет к тому, что на первый план у них выйдет кровная месть друг другу за явные или мнимые обиды — а вопрос продолжения войны с шурави неизбежно отойдет на второй план.

С целью сокращения потерь предлагается сместить акцент с наземных операций, направленных на зачистку и удержание территории — на разведку и нанесение авиационных и артиллерийских ударов повышенной мощности и точности. Стремление к замирению, к недопущению потерь среди мирного населения оборачивается лишь ростом потерь в составе советских войск и невыполнением задач. Так, на любой штабной карте отмечены давно разведанные и занятые душманами укрепленные районы, там нет и не может быть мирного населения — в то же время для их уничтожения привлекаются либо ВДВ и спецназ — а отсюда неизбежные потери, либо тактическая штурмовая и бомбардировочная авиация, что так же приводит к потерь от систем ПВО душманов, в частности от Стингеров. В этом случае оптимальным решением было бы применение самолетов стратегической авиации, способных наносить высокоточные бомбовые и ракетные удары по выявленным районам базировании душманов, вне зоны воздействия любых средств ПВО базовых районов. Не помешала бы и разработка авиационных боеприпасов особой мощности, эквивалентных нескольким десяткам тонн в тротиловом эквиваленте и способным уничтожать весь базовый район целиком, делая его непригодным для дальнейшего использования. Такой боеприпас, сопоставимый по воздействию на цель с тактическим ядерным и сбрасываемый на цель с тяжелого бомбардировщика или даже транспортного самолета, способен сам по себе посеять панику в рядах моджахедов и заставит их задуматься о целесообразности продолжении борьбы.

Война наглядно вскрыла и продемонстрировала нам и определенные слабости армии в целом, а не только 40-й армии применительно к данному ТВД[21]. Так система комплектования армии исключительно по призыву приводит к тому, что в Афганистане постоянно находится значительное количество необученных, необстрелянных бойцов, которым приходится приобретать боевой опыт, расплачиваясь за него своей кровью и кровью своих товарищей. Когда же этот опыт приобретен — опытные бойцы уходит на демобилизацию, не имея ни времени, ни возможности и передать боевой опыт новобранцам. Считаем, что при размещении значительной части контингента на базах в Союзе, и вводе на территорию Афганистана исключительно профессиональных подразделений, укомплектованных, прежде всего сержантами, офицерами и прапорщиками, мы можем сразу же добиться значительного снижения потерь в действующей армии, при сохранении и даже повышении эффективности ее действий.

Действия Сороковой армии показали значительную недооценку с нашей стороны такого компонента современной войны как разведка, обмен информацией и специальные операции. Разведка в нашей армии уже значительно отстает от американской, товарищи — но дело даже не в этом. Основные трудности выявляются не на этапе сбора разведывательной информации — а на этапе доведения ее до исполнителей и реализации. Штабная система показала себя крайне неповоротливым, не отвечающим требованиям современной войны организмом, на сегодняшний день выявилась целесообразность создания во всех родах войск достаточно автономных разведывательно-ударных комплексов, получающих единую задачу и решающих ее самостоятельно.

В условиях современной войны крайне важное приобретают войска специального назначения, используемые для ведения разведки в интересах дивизии, наведения на цели высокоточного оружия, как существующего так и перспективного[22], диверсионно-подрывных действий в прифронтовой полосе, с целью выполнения поставленных перед дивизией задач. Если при вводе войск в страну А сороковая армия имела в своем составе всего лишь одну роту специального назначения — то на данный момент, количество подразделений специального назначения, дислоцированных в стране А составляет не менее двух полков с собственным пунктом боевого управления «Экран», подчиненным непосредственно командованию Сороковой армии. Опыт применения войск специального назначения в Афганистане показывает, что нужно срочно менять штатную структуру, вводя в состав мотострелковой дивизии не менее батальона специального назначения, а в состав дивизии ВДВ — не менее двух батальонов с подчинением отдельному сектору штаба, возглавляемому заместителем командира дивизии.

Серьезной ошибкой следует признать отказ от использования некоторых видов вооружения. Так, использование стратегических бомбардировщиков, базирующихся на территории Советского Союза, позволило бы наносить бомбовые удары большой мощности почти без риска потерь в технической части и в летном персонале. Возможным стало бы применение крылатых ракет и бомбовых боеприпасов большой и особой мощности, которые не могут применяться фронтовой авиацией. Это нанесло бы противостоящим нам моджахедам тяжелые потери, сократило бы потери людей и техники в Сороковой армии заставило бы многих задуматься о целесообразности продолжения борьбы.

Новая стратегия потребует от нас технического переоснащения частей и соединений, применяемых в стране А. Так, наличие небольших, сильно укрепленных гарнизонов, расположенных на значительном удалении друг от друга вкупе с необходимостью огневой поддержки мелких разведывательно-поисковых маневренных групп делает целесообразным размещение в Афганистане полков реактивной артиллерии резерва главного командования, а также гаубичных полков, вооруженных орудиями с минимальной дальностью стрельбы тридцать и более километров. Научно-техническая разведка ГРУ докладывает, что в странах НАТО ведутся разработки ствольной артиллерии и снарядов к ней, в том числе управляемых, делающих возможным поражение целей на расстоянии в пятьдесят — шестьдесят километров. В этом вопросе отставать нам нельзя, товарищи, к тому же широкое использование реактивной и ствольной артиллерии поможет сохранить ресурс самолетов и вертолетов и значительно сократить расходы на ведение боевых действий. Потребуется так же… практически воссоздание, товарищи — воздушной разведки и наведения, в том числе с использованием дистанционно управляемых летательных аппаратов. По всей видимости — целесообразно перенять израильский опыт боев в Ливане в восемьдесят втором году, тем более что трофейные образцы израильской техники у нас в наличии имеются.

Особое значение приобретает сохранность личного состава с условиях войны без линии фронта, войны с широким использованием мин, реактивных гранатометов, самодельных фугасов, внезапных обстрелов из стрелкового оружия. Не раз и не два все мы бывали в Афганистане и знаем, что личный состав предпочитает передвигаться не под прикрытием брони — а на броне, сознательно подвергая себя риску понести потери от обстрела с использованием стрелкового оружия… До сих пор ни нами ни промышленность не сделано ничего, чтобы сохранить жизнь солдат при подрывах на минах, чтобы солдаты доверяли своей технике и использовали ее так как это предписано уставом. В этом случае — у нас тоже есть с кого взять пример, благо в Анголе находятся десятки трофейных машин ЮАР, используемых этим государством практически в тех же условиях. Все это может и должно быть использовано для разработки аналогичных образцов советской боевой техники…

— Израиль, затем ЮАР… — задумчиво протянул генерал армии Ивашутин

— Вы только Виктора Петровича в шпионы не записывайте — чтобы разрядить атмосферу, весьма сгустившуюся, кстати, пошутил министр.

— А что — низкопоклонство перед Западом… — то ли в шутку, то ли всерьез заявил Ивашутин

— Товарищ Ивашутин, вы меня сейчас арестуете или дадите договорить? — по тону Дубынина тоже нельзя было понять, шутит он или нет. Те, кто знал Дубынина — могли сказать, что он не шутник и не любит, когда перебивают.

— Что ж последнее слово подсудимого — технично прекратил пикировку маршал Соколов — Виктор Павлович вы заканчиваете?

— Почти. Таким образом, товарищи, если подводить краткий итог — следует признать наши действия на современном этапе военных действий лишь удовлетворительными. Как офицер и бывший командующий Сороковой армией я не снимаю с себя своей доли вины за то, что мы не смогли обеспечить армию победоносным командованием, не смогли завершить эту войну, уносящую все новые и новые жизни. Обязуюсь сделать все, от меня зависящее, чтобы добиться победы — но без реализации названных мною мероприятий считаю победу невозможной. Благодарю, товарищи.

Все собравшиеся военачальники переводили взгляды с Дубынина — на Соколова. Выступление — для высшего командного состава было крайне дерзким и даже — вызывающим. На этом уровне не принято было так выступать — ни разу не похвалив великого Ленина[23] — но предложив изучать технику Израиля, при упоминании о котором у многих чинов ЦК КПСС пар из ушей идет. Сейчас все ждали, как отреагирует на это министр.

Соколов выдержал паузу перед тем, как говорить.

— Товарищ Дубынин упомянул одну вещь, товарищи… которую я бы хотел дополнить и раскрыть. Да, мы не смогли обеспечить сороковую армию победоносным командованием. Это наша вина, товарищи, вина перед всеми теми, кто не вернется оттуда никогда, или кто вернулся — но вернулся калекой. Наша вина и нам ее искупать. Но следует сказать и о том, что такое течение военной компании в стране А стало возможным в результате откровенного предательства некоторых высших должностных лиц нашей страны, а также некоторых старших офицеров Советской армии!

Соколов сделал паузу, чтобы дошло до всех.

— Подробнее доложит товарищ Ивашутин сейчас, и будет докладывать на коллегии. Пока скажу одно товарищи — вскрыто целое гнездо предателей, шпионов, врагов народа. Да, врагов народа — больше этих людей никак нельзя назвать! Я прекрасно сознаю, что возврата к прошлому, к разоблаченному ХХ съездом партии сталинизму допустить нельзя, мы не имеем права допустить, чтобы это произошло во второй раз. Но и терять бдительность, почивать на лаврах, когда предатели делают свое черное дело, мы тоже не имеем права! Последние годы стали апофеозом безответственности и вседозволенности, были совершены тяжелейшие преступления против государства, против партии, против всего советского народа! Все это было совершено под благовидными лозунгами, извращенными с целью разрушения страны. Провозглашая одно, на самом деле эти люди делали другое: передавали американцам и англичанам информацию о нашей группировке в Европе, о системе ПВО страны и планах по ее модернизации, о предстоящих операциях в Афганистане. В числе предателей были и генералы… наши генералы, товарищи, наши генералы. Об этом нельзя забывать. Армия может действовать эффективно только тогда, когда ей не бьют в спину, когда военная необходимость не подменяется необходимостью политической. Многие из нас прошли войну, товарищи, настоящую войну — скажите, было ли такое, чтобы окруженной группировке гитлеровцев давали коридор на выход из окружения?

В кабинете зашумели, зашикали — войну действительно прошли почти все, знали — каким трудом и какой кровь давалось окружение ловкого и изобретательного врага, и сказанное было кощунством. Врага надо добивать — недобитый враг добьет тебя.

— А теперь — давайте вернемся в Афганистан, где господствует политика национального примирения. Где нам запрещают использовать наиболее эффективное оружие, чтобы добиться, наконец, победы в войне[24]…

Соколов махнул рукой

— Долго можно продолжать… Петр Иванович, вы успели подготовиться?

Бывший офицер СМЕРШ, и сейчас при случае способный завязать узлом гвоздь, кивнул

— Небольшой доклад есть, товарищ министр… много дел наделали, разгребать месяц как минимум. Подробнее представлю к коллегии.

— Послушаем то, что есть.

Ивашутин читал не по бумажке — у него была профессиональная, отработанная еще в былые годы память.

— Первое — относительно ситуации с предательством, о котором говорил товарищ министр. Часть предателей уже арестована, части удалось бежать… с разным результатом. Я не буду касаться преступной группы в ЦК КПСС, отмечу только, что формировалась она, судя по всему годами, и ущерб нанесла — огромный. Основная цель этой группы, согласно показаниям ее организатора — за счет создания предпосылок к поражению в Афганистане, за счет сдачи позиций на дипломатическом фронте, за счет попустительства деятельности вражеской агентуры как в СССР так и в странах ОВД, за счет дестабилизации обстановки внутри страны, поддержки националистических и сепаратистских проявлений, создания проблем в экономике — прийти к власти на волне народного недовольства. Существовало несколько сценариев развития событий… глубина их проработки и знание темы показывает несомненное участие в проработке этого вопроса как аналитиков ЦРУ, так и наших, доморощенных… аналитиков. В некоторых из сценариев предполагалась разрушение страны и гражданская война, в некоторых — война с НАТО на территории третьих стран и поражение за счет предательства. В одном из вариантов предполагалось одномоментное выведение из строя большей потенциала РВСН, с целью нарушения стратегического паритета и лишения нашей страны возможности осуществлять ядерное сдерживание потенциального агрессора.

Ивашутин сделал паузу, чтобы все осознали. Прониклись. А осознавать было чего — потеря ядерного зонтика над головой для многих была холодным душем, ведь приходилось в таком варианте воевать, рано или поздно. Этот момент был заранее согласован с Соколовым и сейчас старый, но очень опытный полководец наблюдал за реакцией своих подчиненных. И с болью отметил, что только двое отреагировали так, как он хотел… советскую армию добивали две вещи, ядерный зонтик и борьба за мир во всем мире. Афганистан и то что там творилось был в общем-то закономерен, он просто обнажил старую и больную проблему. Как-то постепенно из победоносной армии сорок пятого советская армия превратилась в этакого богатыря, всю силу которого давал меч-кладенец. В любом самом заштатном командном училище… да что там в училище, на военной кафедре учили воевать с применением тактического ядерного оружия. Тем самым мы консервировали наше намечающееся отставание в стратегии и тактике от стран вероятного противника… пока они то тут, то там устраивали империалистические войны и провокации… сиречь, приобретали реальный боевой опыт — мы на словах боролись за мир, а на картах — громили противника десятком ядерных ударов. Ядерная война — особая война, мастерство там подменяется количеством килотонн и способностью их доставить в нужное место… а без ядерного оружия — никак? Получалось что никак. И он, Маршал Советского союза, представитель старой школы, с самого начала не вылезающий из Афганистана, понимал, что их время ушло. Пришло — время парней из спецназа, которые брали Кареру, пришло время того вертолетчика, который обстрелял духовскую укрепленную позицию ПВО, потом сел, спёр два ДШК и улетел[25], пока духи только клювами щёлкали… пришло время тех безымянных капитанов и майоров, что командовали высаживаемыми в тылу Масуда десантами при штурме Пандшера во время самой страшной, второй Пандшерской операции. Война будет совсем другой… новая война будет непохожей на ту, что они планировали, и нужны именно те безымянные спецы из Сороковой, которые тянут на себе машину этой грязной и страшной войны.

А те, кто сидит здесь… кто кивает и записывает на коллегии — увы, их место на пенсии. Может быть — обязательный зачет с бегом на несколько кэмэ ввести как в некоторых странах?

— … Относительно конкретных… личностей, имеющих отношение к Министерству обороны. Органами прокуратуры совместно с нами, с контрразведкой арестован Поляков Дмитрий Федорович, генерал-майор ГРУ, последнее место работы — Военно-дипломатическая Академия. Предъявлено обвинение в шпионаже. Изменнической деятельностью Поляков занимался более десяти лет, завербован, когда был резидентом в Индии[26]. Ущерб от предательской деятельности Полякова еще устанавливается, хотя по любым меркам он огромен. Вероятно, благодаря Полякову в ЦРУ США есть полная картина боеготовности наших вооруженных сил, тактико-технические характеристики нашего нового вооружения. Не приходится сомневаться и в том, что Поляков выдал всех известных ему разведчиков, а также курсантов Военно-Дипломатической Академии, из-за чего у нас полностью придется отзывать и переориентировать на другие участки работы несколько выпусков.

Вторым предателем был генерал Птицын, Владимир Афанасьевич, член комиссии по Афганистану, старший офицер, занимающийся странами восточного направления. По-видимому, именно Птицын благодаря своим налаженным связям с душманами по заданию своих заокеанских хозяев организовал убийство Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева и вооруженное нападение на здание Центрального аппарата КГБ, сам на это время скрылся в Кабуле. Когда стало понятно, что ситуация в Москве взята под контроль — он, захватив вертолет пятидесятого смешанного полка и убив экипаж попытался перелететь на территорию Пакистана. Вертолет был сбит, упал уже на территории Пакистана. Информация сейчас проверяется — но предположительно, генерал-лейтенант Птицын и другие лица, его сообщники, так же офицеры ГРУ погибли.

Один из сидящих подумал, что заокеанским хозяевам Птицына как раз очень невыгодна смерть Горбачева, который и проводил политику сдачи всего что только возможно. Новая власть более подмороженная… или отмороженная? Но такие вопросы лучше не задавать… иначе и сам станешь или предателем или жертвой предателей.

Относительно предательства Птицына, Полякова и других лиц — могу сказать одно — прохлопали. Прохлопали… проглядели, и Птицын был на хорошем счету как эффективный и грамотный работник. Мое отстранение от службы я воспринимаю как совершенно заслуженное наказание, и если товарищ министр счел нужным вновь вызвать меня на работу… перед всеми вами я торжественно обещаю искупить свою вину работой на благо Родины.

«Вызвал на работу», «Искупить вину» — это совершенно не было рисовкой, нет. Это были люди другого поколения. И они действительно так думали. И работали — не чета нам.

— … Теперь — что касается обстановки на Востоке и вообще — в мире. Без громких слов скажу, что она сложная, и в течение ближайших двух лет будет только усложняться. У власти в США — бывший директор ЦРУ, такой провал американской разведки, потерю сети стратегической важности он воспримет не просто как провал американской разведки — это будет личным, это будет вызовом ему самому и его администрации. Экономическая обстановка в США остается крайне тяжелой. Так, девятнадцатого октября этого года, совсем недавно индекс деловой активности США Доу-Джонс потерял за один день двадцать два с лишним процента, то есть пятую часть. На сегодняшний день ситуация стабилизирована — но стабилизирована она на низких отметках, биржи ведущих стран потеряли от двадцати до пятидесяти процентов капитализации. Причиной этого стала гонка вооружений администрации Рейгана, который парадоксальным образом снижал налоги и одновременно наращивал ассигнования на вооружение, что не могло не привести к банкротству, причем в относительно короткий период времени. Новый президент Буш — бывший вице-президент команды Рейгана, он всегда поддерживал этот курс и несет за него полную ответственность Соединенным штатам Америки надо переломить ситуацию и переломить ее быстро, иначе крах наступит буквально в течение двух-трех лет, а крах США повлечет за собой и довольно быстрый крах всей капиталистической системы. В этих условиях наше агрессивное наращивание направленных на окончательную победу в Афганистан усилий способны вызвать резкую и неадекватную ответную реакцию США, вплоть до удара по частям и соединениям Советской армии на территории Афганистана и даже СССР. Я уверен, товарищи, что здесь, у собственного порога мы сможем постоять за себя — но мы должны быть готов к таким действиям США и заранее должны готовить комплекс ответных действий.

— А можно вопрос, товарищ Ивашутин? — поднял два пальца Дубынин

— Вопросы — после выступления… — министр посмотрел на начальника ГРУ ГШ и заключил — но если Петр Иванович не возражает…

— Не возражаю.

— Какова вероятность того, что нам придется столкнуться с прямыми действиями США в зоне афганского ТВД? Это заставит нас в корне менять стратегию.

— Стратегию менять не надо, товарищ Дубынин — перебил генерала маршал — задачей Сороковой армии является не война с американским шестым флотом, подошедшим к берегам Пакистана. Для противостояния шестому флоту у нас найдутся свои силы и методы. Ваша задача остается прежней — покончить с душманами. Полностью. С шестым флотом будем разбираться мы, товарищ Дубынин это понятно?

— Так точно! — испугался реакции министра новый командарм-40

— Разрешите, я все же отвечу — негромко сказал Ивашутин

— Не возражаю.

— Соединенные штаты Америки — держава сильная. Без сомнений. И армию они после вьетнамских событий перевооружили капитально. До сих пор у нас нет ни одного нормального авианосца, в то время как у них — то ли двенадцать, то ли еще больше. Но авианосцами войну не выиграть. Скорее следует ожидать диверсий и провокаций. Жестких диверсий и не менее жестких провокаций, причем они могут последовать не только в этом регионе — но и в других, в совершенно неожиданном для нас месте. Как максимум мы рассматриваем возможность высадки экспедиционных сил в Пакистане при поддержке авианосных группировок, двух или трех. Нечто вроде ливийского варианта, там тоже были три авианосца. Но надо учесть, что мы — ни в коем случае не Ливия, товарищи…

Генерал армии сделал паузу, что бы волна усмешек, присущая даже этим, убеленным сединами мужикам — сошла на нет.

— Мы полностью проанализировали операцию «Эльдорадо Каньон», смелую, надо сказать, и дерзкую операцию, предпринятую американцами против наших ливийских друзей. И пришли к выводу, что даже ограниченные цели которые американцы поставили перед собой — выполнить не удалось. Муаммар Каддафи по прежнему жив и взбешен, критический ущерб обороноспособности Ливии не нанесен, даже при том ограниченном противодействии, которое оказывалось ливийскими силами ПВО — подавить до конца все средства ПВО не удалось даже в зоне проведения операции. По сути, все операции, проведенные американцами единолично или в содружестве с другими странами, такие как Эльдорадо Каньон показали, что они избегают крупных и жестоких боестолкновений, предпочитая либо короткие, молниеносные удары с ограниченными целями, либо — удары по плохо защищенным, ослабленным странам, таким как Ливан. Здесь же им придется столкнуться с противником, у которого огромные территории, возможность беспрепятственно подтягивать к зоне противостояния значительные резервы, большое количество новой боевой техники. Их авианосцы подошедшие к пакистанскому берегу придется постоянно охранять, имея в виду как возможность налета стратегических бомбардировщиков с ПКР[27], так и атаку из под воды. Запасы топлива и боеприпасов на авианосцах быстро исчерпаются — а пополнить их будет нечем, мы вполне сможем отрезать группировку сил противника от снабжения. Наконец, они вынуждены будут иметь в виду наличие на этом ТВД Индии, традиционно дружески расположенной к нам и враждебно — к Пакистану. В общем и целом — следует ждать скорее провокаций тайного вооружения Пакистана, в том числе в обход международных договоренностей, нежели открытого противостояния.

Но в общем и целом — мы должны быть готовы ко всему, товарищи. Соединенные штаты Америки весь период правления Рейгана, да и до него тоже, старательно взращивали имидж жестокой, мстительной и непредсказуемой страны. И хотя это был не более чем имидж… ожидать можно всякого, особенно учитывая невысокий интеллектуальный уровень нынешней американской администрации. Можно ждать всего, товарищи.

— Вопрос у меня, товарищ Ивашутин… — медленно начал Соколов, тщательно взвешивая каждое слово — ни для кого не секрет что США, а теперь и мы делаем большие ставки на юг, на арабские страны. Десятое управление Генерального штаба, работой которого я недоволен, и не один я — держит большое количество наших офицеров, военных советников в самых разных странах мира, в том числе и тех, которые явно не декларируют своей социалистической ориентации, и даже в тех, кто декларирует какую-то другую ориентацию, иную нежели социалистическая. Некоторые страны, такие как Ливия оплачивают нашу советническую деятельность, некоторые — нет, все это происходит за счет наших фондов. С товарищем Огарковым я потом отдельно поговорю по всем безобразиям, которые там творятся, а пока мне бы хотелось, чтобы вы кратко описали — если сможете — угрозы и возможности для нас на Ближнем Востоке.

Ивашутин, хоть и не готовился конкретно к этому вопросу — но обстановку знал, и знал неплохо.

— Относительно Ближнего Востока. Этот регион, наряду с Африкой и Азией будет, я думаю, ключевым в геополитических играх конца этого века, товарищи. И вот почему. Соединенным штатам Америки жизненно важно сохранить свое присутствие в этом регионе, потому что именно здесь находится значительная часть жизненно важной для США нефти. Причем — дешевой нефти. У них есть единственная возможность закрепиться в регионе — установить в нем несколько угодных для них политических режимов, и контролировать силами шестого флота международные воды в этом регионе, отстаивая свободу судоходства. В своем стремлении контролировать ключевые точки региона они будут опираться на правительства диктаторского, антинародного типа — но при этом с каждым годом делать это будет все сложнее и сложнее. Рождаемость в этом регионе выше средней по СССР более чем в два раза, условия для проживания очень тяжелые, нет ни пашенных угодий, ни пресной воды, чудовищная скученность населения в городах, где нет работы. Диктатор же всегда пренебрегает нуждами простого народа, он опирается не на народную поддержку, а на карательный аппарат и на армию, выходцем из которой он зачастую является. Американцы же в этом случае выступают некоей гарантией второго уровня, способной прийти на помощь в случае бунта в армии или нападения другого государства, потому что армия, которая сориентирована на подавление народных выступлений и имеющая опыт военных переворотов — никогда не будет эффективной и не сможет отразить серьезное и продуманное нападение на страну. Американцы же держат в узде таких диктаторов тем, что обеспечивают им международное признание, помогают им хранить за границей награбленные деньги — а заодно и используют эти деньги как залог лояльности. Единственным проигравшим в этой системе остается сам народ, потому как он находится в тяжелые условиях, и до него никому нет никакого дела. В некоторых странах — таких как Саудовская Аравия коренное население, коренной народ дотируется из бюджета на крупные суммы, потому что в такого рода странах денег столько что хватает всем, и монарху и его подданным — но здесь существует другая взрывоопасная среда. Это слуги, ввезенные из других стран чтобы служить коренному населению. Яркий пример — Саудовская Аравия и Кувейт — там этих слуг больше, чем коренных жителей, но они не считаются гражданами и не обладают никакими правами. А среди них есть даже палестинцы. Подводя итог — такие страны, население таких стран — восприимчиво к коммунистической агитации и при наличии возможностей немедленно скинуло бы нынешнюю власть для установления более справедливого по отношению к трудовому народу режима власти. Но ситуация в Афганистане показала, что США начали разыгрывать наверное даже неожиданно для себя — новую карту. Коммунизм, как левое движение они подменяют исламским экстремизмом, крайне правыми движениями религиозных ортодоксов, провозглашающих откровенно фашистские, человеконенавистнические идеи. Если американцы хотят закрепиться в зоне Персидского залива — им придется иметь дело не только с диктатурами — но и с лидерами исламистов, как способных увлечь и в какой-то степени контролировать массовые слои населения. Исламисты, исламские экстремисты — это очень взрывоопасный материал, ни мы ни американцы не умеем работать с ним. Исламисты же, судя по высказываниям иранских лидеров ненавидят Соединенные штаты Америки не меньше чем нас, они называют США большим сатаной, а нас — малым сатаной и предлагают свой, третий путь развития, ортодоксальный, человеконенавистнический, с фашистским уклоном. Однако, наиболее обездоленные слои населения с готовностью внимают этой пропаганде, потому как они религиозны с детства и слово муллы для таких людей — закон. Бурное развитие подобных организаций, начавшееся в Пакистане — это угроза для нас, и угроза не на годы — на десятилетия. Она останется актуальной для нас вне зависимости от исхода афганского противостояния. Не следует успокаиваться тем, что исламисты ненавидят Америку — они открыто говорят о планах территориальной экспансии, называя своими приоритетными целями — земли Средней Азии и даже Поволжья, где живут их единоверцы. Америка будет рада дать им помощь против нас — а они с радостью примут ее, тем более что прецеденты такого сотрудничества есть в Пакистане, и сотрудничество это расширяется с каждым годом.

В то же время — явное и видимое поражение сил, ведущих против нас войну в Афганистане и в других местах…

Соколов закашлялся

… способно привести к расширению зоны нашего влияния на Ближнем Востоке и поставить под угрозу американскую гегемонию в этом регионе. Ошибочно считать, что американцы господствуют в этом регионе исключительно за счет военной силы. Они предоставляют некую защиту, они поставляют товары, они покупают нефть… их деятельность многопланова, и в какой-то степени Америка привлекательна для всех. Восток любит и уважает силу, товарищи. Если мы сумеем выставить Америку в невыгодном для нее свете, как слабую и не способную никого защитить державу — последствия этого скажутся во всем регионе. Америка потеряет статус арбитра и будет вынуждена все чаще и чаще применять силу для защиты своих интересов, вызывая тем самым только озлобление и ненависть, провоцируя все новые и новые выпады против себя. В конечном итоге, путем исключительно лишь дипломатического маневрирования и оказания нужной помощи в нужное время мы восстановим против Америки весь этот регион и заставим ее либо убираться оттуда, либо ввязываться в жестокую и кровопролитную войну, в которой окажемся в роли третьего радующегося. Это и есть наши возможности — в конечном итоге за кем будет Восток, за тем будет весь мир.

— Оптимистично… — хмыкнул Соколов

— Это так, товарищ министр — твердо заявил Ивашутин

— Хорошо. Примем к сведению доклад товарища Ивашутина. Еще есть у кого готовые доклады, товарищи…

Выступили еще двое. Из них интересен был доклад только одного человека — заместителя Председателя Совета Министров СССР, Председателя Государственной комиссии Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам Юрии Дмитриевича Маслюкова, отвечавшего в стране за координацию деятельности девяти министерств прямо или косвенно занимавшихся военно-промышленной тематикой. Маслюков — среднего роста, в гражданском, в очках, полноватый был одним из выдающихся — без всякого сарказма, даже по западным меркам — организатором производства. Он на память помнил тысячи (!!!) заводов-подрядчиков и мог не обращаясь ни к кому сказать «заплутавшему» директору оборонного завода из провинции где и что ему взять для своего производства, он лично знал тысячи людей, умел уговорить, но умел и заставить. Не терпел хамства, разносов без разбирательства ситуации — но и бесхозяйственности, разгильдяйства тоже не признавал, и если человек зарекомендовал себя как разгильдяй — больше он с ним не работал.

Маслюков так же докладывал с места, он был нездоров, но на закрытую коллегию, от центрального комитета партии — пришел. Это было проще, чем звать девять министров.

— Относительно Афганистана, товарищи, и перевооружения армии в целом. Процесс идет, не все можно сделать за один день, и даже за год, вы должны понимать что такое — сконструировать и освоить в массовом производстве новое изделие. Это тебе не в рейд сходить. Тем не менее. По легкому — несколько организаций получили задания на разработку автомата повышенной точности — шифр «Абакан», малого пистолета-пулемета — шифр «Букет», семейства бесшумного оружия — тема «Винторез». И по той и по другой теме у нас есть заделы, участвуют Климовск, Тула, Ковров, Ижевск. Примерно к девяностому году мы сможем дать первые промышленные партии нового оружия, для темы Абакан поставлено задание добиться кучности как минимум в два раза выше существующей, для уверенного поражения грудной фигуры солдатом первого года службы первым выстрелом с расстояния пятьсот — семьсот метров. БелОМО и ЛОМО получили дополнительные задания и разрабатывают оптические прицельные приспособления, в перспективе мы оснастим ими оружие каждого солдата. Тема Букет — по ней мы занимаемся разработкой малого бесшумного пистолета-пулемета, который солдаты специальных групп могли бы применять вместо пистолета. Тема «Винторез» — семейство бесшумного оружия, тему совместно разрабатывают ЦНИИ точного машиностроения в Климовске и НИТИ «Прогресс» в Ижевске[28]. Эта тема включает в себя несколько тем и охватывает разработку целого семейства бесшумного оружия для Советской армии подразделений ГРУ ГШ и КГБ СССР. Из них бесшумный гранатомет — «Канарейка» — полностью отработан, запущен в производство, бесшумная снайперская винтовка — «Винторез», бесшумный автомат — «Вал», бесшумный пистолет в габаритах ПМ — «Вул» в целом отработаны, готовы к выпуску малыми сериями и передаче в войска. Есть инициативные разработки по новым снайперским винтовкам в Ижевске и в Туле. В Туле же разработана принципиально новая снайперская винтовка — тема «Взломщик», специально для условий Афганистана. Калибр винтовки — двенадцать и семь миллиметра, предназначена для поражения расчетов группового оружия, легких транспортных средств, одиночных солдат противника на дальности от тысячи метров[29]. Запущен в серию противотанковый огнемет «Шмель» — мощное индивидуальное оружие пехотинца, по силе равное гаубичному ста пятидесяти двух миллиметровому снаряду, ведется работа над автоматическим гранатометом, облегченным по сравнению со стоящим на вооружении АГС-17 в два раза. Ведутся работы по новым типам бронежилетов.

— Рации, товарищ Маслюков — недовольным тоном заметил генерал Дубынин — в Афганистане трофейная японка идет за две кожаные куртки. Рация размером с полторы телефонные трубки превосходит по характеристикам нашу ротную, которую приходится носить на спине в целом рюкзаке и еще устанавливать.

— Да, рации, товарищи… — Маслюков тоже говорил недовольным тоном понимая справедливость упреков — сейчас я выделил две группы, одна занимается в Ижевске и в Сарапуле, на местных радиозаводах, вторая — в Зеленограде и Владимире. Если этого будет мало — подключим Свердловский, Новосибирский, Ленинградский кусты. И туда и туда переданы трофейные образцы, при случае планируем привлечь финнов, может быть даже просто купить у них и технологии и станочную линию. Эта проблема шире проблем чисто военно-промышленного комплекса, мы не сможем дать в войска ни нормальные рации, ни нормальные средства разведки, ни высокоточное оружие без развития отрасли микроэлектроники. Точно так же у нас не будет без них ни нормальных телевизоров, ни радиоприемников, ни магнитофонов. Два видеомагнитофона как однокомнатная квартира стоят — видано ли! Сейчас на уровне ЦК прорабатываем вопрос о привлечении в страну иностранных производственников, возможно японцев, возможно французов — пусть привозят технологии, пусть строят заводы.

— Может, проще купить?

— На всех не накупишься! — резко отреагировал Маслюков — то купи, это купи! Купилка сломалась! Валюты нет, в казне пусто! Я посмотрел контракты, которые назаключали — ахнул, как только отказаться теперь от всего от этого. Самое главное — больше половины что закупается — товары народного потребления, аналоги производятся либо у нас, либо в СЭВ, где мы можем получить их по клирингу. Бардак!

— Мы вас поняли, Юрий Дмитриевич, продолжайте — сказал примиряюще Соколов, успокаивая разбушевавшегося производственника.

— Относительно техники. С бронетехникой… работаем по сути по вашим же заказам, и ив соответствии с ограничениями, которые накладывает на нас МИД. Если мы сделаем бронированную машину под Афганистан — ее приравняют к бронетранспортеру, хотя на европейском ТВД, во время большой войны она будет намного более уязвима, чем обычный БТР — этакий железный, габаритный гроб. ГАБТУ[30] можно озадачить, но скажу честно товарищи — разработок по бронетехнике по тому самому ТВД у нас нет.

— Помощь бы оказали… — снова сказал Дубынин

— Какую конкретно?

— Приспособить можно и эту технику. Нужны комплекты для бронирования автомобилей Урал и Камаз, хотя бы кабины — потери от снайперов, от подрывов — хрен с ней с машиной, лишь бы водитель цел оставался. Навесные комплекты бронирования, чтобы можно было снять и поставить в условиях рембата. Всего то делов — броню нарезать и сварить. Можно и какую-нибудь бронебудку сделать в кузов с бойницами — получится что-то типа патрульной машины. Американцы же как-то справлялись во Вьетнаме — почему мы не можем? Наладить выпуск Шилки или модернизацию существующей в афганском варианте с дополнительным бронированием и без всякой электроники. Шилкам цены нет, если в колонне Шилка следует, и ее с первых залпов не подбивают — начинают отходить. Можно в заводских условиях сделать и что-то типа облегченного варианта ЗУ-23-2 с каким-то бронещитками со всех сторон на шасси КамАЗа или Урала. Сколько зенитных установок снято с вооружения, поставлено на консервацию, а то и вовсе уничтожается. Любая из них, что ЗГУ, что ЗПУ на автомобильное шасси и с каким-никаким бронированием — великое дело.

Думынин прервался — и вдруг увидел, что Юрий Дмитриевич Маслюков внимательно слушает. На его памяти в ЦК вызывали не для того, чтобы слушать — а для того чтобы накрутить хвост. Теперь же — его слушали.

— Дальше. Берем старый танк. Зачем он нужен? В горах? У него угол подъема пушки совсем никакой, в реальности — это просто мишень для гранатометов. Можно сделать какую-то надстройку и посадить десант, да еще и с пулеметами — несколько пулеметов куда нужнее одной танковой пушки в горах. Если еще впереди и минный трал привесить — вот тебе готовая машина для сопровождения колонн. А если в башню вместо того что есть сейчас — пару скорострельных пушек с углом возвышения как у зенитки — я уж не говорю…

Маслюков кивнул

— Вопрос — в заказе. Все это — небольшая проблема сделать, техника же списанная, как те же ЗПУ и ЗГУ — она и вовсе в вашем распоряжении. По навесному бронированию — я сегодня же вызову директора НИИ21 из Бронниц и дам ему… так сказать, срочное партийное задание. Такое решение — пока временное, потом будем прорабатывать еще — вас устроит?

— Вполне, Юрий Дмитриевич — ответил за подчиненного министр

— И товарищи, давайте договоримся. Если есть предложения — выходим с ним, обсуждаем, делаем заказы. Отрасль не может без плана, без ГОЗа[31]. Как только начинается обсуждение — тишина, либо вообще ничего не пишете, либо пишете отписки, Госплану и профильным министерствам приходится из вас все с боем выбивать. Как только начинается работа — все сразу появляются, всем все надо, и причем надо — вчера. Поорганизованней, поорганизованней товарищи.

— Учтем Юрий Дмитриевич.

— Теперь относительно остального. Сейчас мы сделали приоритетными три ключевых направления. Переоснащение ВВС — события в Ливане показали, что по ВВС ситуация у нас неудовлетворительная, даже с учетом того что сирийцы воевали на ослабленной, экспортной технике. Сейчас полностью будут переоснащаться ВВС, все старые машины мы либо списываем, либо ставим на консервацию. В истребительной авиации будут только три тип машин — Миг-29, Миг-31 и тяжелый истребитель Су-27. На этой основе будет гамма ударных машин, ударные варианты появятся у всех трех. Су-24 в будущем будем менять на ударный вариант Су-27 с максимальной унификацией, иметь на вооружении столько разных типов самолетов мы не можем больше себе позволить, мы даже попытаемся частично унифицировать эти семейства. Отсутствие самолетов ДРЛО — это провал, события в Ливане показали это — тему будет закрывать КБ Бериева, работа уже ведется. Ведется и работа по созданию самолета дальней радиолокационной наземной разведки, тоже на базе Ил-76, работа по теме только начата. Что касается транспортной авиации — из нового будет машина на замену Ан-12, тоже КБ Антонова, рабочее название АН-70. Антей заменит Ильюшин — сто шестой, Антонов — сто двадцать четыре все таки машина слишком большая, она не будет производиться массово. Сейчас идет работа специально по Афганистану — на базе Ил-76 КБ Ильюшина прорабатывает либо бомбардировщик либо даже тяжелый штурмовик по типу американских, вопрос лишь в том — удастся ли добиться нанесения высокоточных ударов с высот, на которых самолет будет недосягаем для новейших ПЗРК типа Стингер. Если задача будет решена — год, максимум полтора, и первая такая машина будет передана в войска[32].

— Поскорее бы — сказал кто-то

— Товарищи, это инициативная работа КБ Ильюшина — не остался в долгу Маслюков — что мешало вам же войти с предложением? Планер готов, дел то всего — вооружение и системы наведения. А продолжу?

Молчание было ответом.

— По высокоточному оружию. Именно здесь, а не в ядерном оружии и средствах доставки — разворачивается сейчас основная гонка между нами и американцами. Тот, кто будет владеть оружием высокой точности — сможет навязывать противнику свою волю, мощность залпа дивизии сейчас уже не все решает, далеко не все. Готовы к производству корректируемые авиабомбы КАБ-500 и КАБ-1000, минометная мина высокой точности Смельчак. Опять таки в Ижевске идут работы по новому поколению управляемых артиллерийских снарядов Китолов и Краснополь, этими снарядами можно будет уничтожать в цель размером с одиночное транспортное средство с расстояния в двадцать и более километров первого выстрела безо всякой пристрелки.

Понять, что это за характеристики может только артиллерист.

Далее — поскольку основным ударным комплексом у нас является Су-25 — Тбилисскому авиационному дано задание в сотрудничестве с КБ Сухого освоить глубоко модернизированный вариант самолета. Он разрабатывался как противотанковый — сейчас же новый самолет заказан как универсальный ударный, способный наносить удары высокой точности в условиях сильного огневого противодействия с земли. В техническом задании выставлено — повышенная стойкость к противодействию ПВО, в том числе с использованием ракет типа Стингер, всепогодность и всесуточность применения, возможность нанесения ударов управляемыми авиабомбами и крылатыми ракетами типа Х-59. Ракету типа КХ-65 он не потянет — но под нее КБ Сухого разрабатывает свой ударный самолет, одну ракету этого класса он должен нести.

— А модернизация двадцать седьмого? — спросил кто-то

— Признана неперспективной — отрезал Маслюков — все что есть долетывает ресурс и на разделку. Будет делаться легкий штурмовик на базе либо Мига двадцать девятого либо… интересные разработки есть у Сухого, СУ-37, он даже предпочтительнее выглядит, сейчас суховцы работают по унификации их изделия с тяжелым истребителем по двигательной установке, просто на тактическом бомбардировщике он будет один[33]. Еще одна тема, говорить о которой уже можно как о свершившемся факте — это легкий турбовинтовой штурмовик «мобилизационного периода», он дешевый и может выпускаться в массовых количествах, типа Ил-2 но на новом уровне. По стоимости — как один танк Т-72, по бронезащите мы дали задание сделать на уровне Су-25. В Афганистане он в чем-то будет даже лучше двадцать пятого.

Относительно вертолетов. У нас наметилось некоторое отставание от американцев после того как они приняли на вооружение новый боевой вертолет, как его…

— Апач — подсказал Ивашутин. Научно-техническая разведка была за ГРУ и дело делалось.

— Он самый, спасибо. Так вот… «Апач» машина хоть и сырая, по хорошему ее надо еще пару лет испытывать и доводить — но имеет огромный потенциал для модернизации, в то же время как у нашего Ми-24 с этим проблемы. Сейчас получен новый двигатель, мощностью куда большей, чем был при проектировании Ми-24 — смысла его вставлять в устаревший планер нет. КБ Миля поручено доработать и представить на испытания три машины разного назначения — боевой вертолет Ми-28, транспортно-боевой Ми-40, транспортный Ми-58. Все они максимально унифицированы между собой по хвостовой балке, двигателю, авионике. Поставлена задача, чтобы пилот вертолета пройдя курс подготовки на одну из машин мог пересаживаться на другую с не больше чем двадцатью или даже меньше часами переподготовки. Из этих машин Ми-28 — аналог Апача[34], бронирование от пушка калибра 30 мм в перспективе по кабине и отдельным узлам — сорок миллиметров Бофорс, одной из самых мощных среди зенитных, шестнадцать противотанковых ракет, два блока НУРС, пушка калибра тридцать миллиметров. Повторяю — машина готова к мелкой серии, крупная — через полгода. Второй вариант — Ми-40, как вариант вооружения предусматривается спаренная двадцатитрехмиллиметровка, пулеметы, автоматические гранатометы. НУРС не предусмотрены, боевыми прикрытием будет теперь заниматься Ми-28. Ми-58 — аналог Ми-8, только движок мощнее на несколько сотен лошадей, машина защищена броней, подготовлена под установку пулеметов, есть возможность устанавливать и НУРС. Судя по отзывам из Афганистана — в вооружении нуждаются все машины, в том числе и те которые используются как транспортные — это все учтено. Изначально все машины делаются с возможностью установки дополнительного бронирования и модернизации под ночной вариант, причем с девяносто первого года, после того как Свердловск и Новосибирск закончит работы, планируется выпускать в ночном варианте все машины, и доработать до него уже выпущенные. У КБ Камова — своя задача, он делает две машины под морскую пехоту и возможно части специального назначения. Ка-50, новый боевой вертолет — по многим характеристикам не имеет аналогов в мире, по бронированию — выдерживает обстрел с любых расстояний и ракурсов зенитками средних калибров. Там изначально очень высокая степень автоматизации, установлена пушка 2А42, шестнадцать ракет с дальностью действия до десяти километров. Несколько машин — не более трех — будут переданы для войсковых испытаний в Афганистан не позднее середины следующего года, возможно получится и раньше, как завод в Арсентьевске сработает. По Ка-29 — тоже готовится партия машин под Афганистан — дальность полета в полтора раза больше чем у Ми-8, два люка для десанта вместо одного, тридцатимиллиметровая пушка и четыре блока НУРС, машина компактная, садится на любых пятачках. Может и зачистить площадку и высадить на нее десант. Бронирована, пусть не так тяжело как Ми-24 и тем более новые штурмовики — но все же. Сейчас особая группа пилотов проходит подготовку в… горах, чтобы впоследствии действовать в Афганистане совместно с подразделениями спецназа. Этой же группе будут переданы и первые Ка-50

Маслюков сделал паузу, оглядел генералов и маршалов

— По флоту докладывать или не стоит?

— Думаю, не стоит… — сказал маршал Соколов — вопросы есть, товарищи, или скажем спасибо Юрию Дмитриевичу?

— Вопрос по оптике — затрагивалось, но мельком.

— Какой именно оптике?

— Да всей… Начиная с простого оптического прицела красностью больше четырех и заканчивая ночной оптикой. Которая больше самого автомата весит и засвечивается первой же очередью. У духов изымали оптику кратностью десять и выше.

— По оптическим прицелам головным назначен Минск, по лазерным целеуказателям и средствам разведки — Ленинград, по ночным прицельным комплексам — Новосибирск и Свердловск. Задача стоит шире, товарищи — армия должна уметь воевать ночью. Вся — от отдельного солдата с его автоматом и до танковой дивизии. Опыт того же Афганистана показал, что душманы предпочитают передислоцироваться ночью, нападают тоже нередко ночью. Мы и ночью — должны быть сильнее их. Отдача будет до восемьдесят девятого года, партию прицелов под автоматы… вообще, если будет написан список того, что необходимо для афганской группировки в первую очередь и как можно быстрее… я думаю, ни один директор производства не откажется пойти навстречу. Тем боле если мы через ЦК… заобяжем, так сказать…

Военные промолчали. Все знали ответ обычного директора завода — в такой ситуации — пошел по известному адресу. Если надо — пробивай фонды, включай в план и заказывай партию в пять тысяч штук. А если нет — у меня план горит, не мешай. На уровне тех же КБ можно о чем то договориться… с жидкой валютой…

— Относительно формы, товарищ Маслюков.

— Форма — это не ко мне. Это… в Иваново, наверное. Или в МВД… они вам, кажется шьют.

Смех немного разрядил атмосферу.

* * *

Выступили еще двое. Ничего интересного в их выступлениях не было, да многие и не слушали особо — «переваривали» выступление Маслюкова. Необходимость перевооружения армии в общем то назрела, огромные деньги тупо вкладывались во флот без единого авианосца, в ракетно-космическую гонку — и в то же время не хватало того, что нужно было солдату в самом обычном бою, не в третьей мировой — а в обычном бою. Хорошие бронированные машины, ночные прицельные приспособления, снайперские винтовки, позволяющие раз и навсегда покончить с боязнью БУРов.[35] Впервые было услышано что, то что дало надежду на то — что и эти нужды будут услышаны и удовлетворены.

* * *

— На этом — все, товарищи. От вас, товарищ Дубынин — план боевой работы на восемьдесят восьмой год, реальный. Не такой, какие я бывало читал — к новому году покончить с басмачеством в своей зоне ответственности. Задания остальным я дам на расширенной коллегии.

Зашумели, задвигали стульями…

— Товарищ Ивашутин…

Генерал армии поднял глаза на маршала, он не успел встать с места — собирал документы в кейс, бронированный и со встроенным механизм уничтожения.

— Как это… А вас я попрошу остаться. И вас, товарищ Дубынин — тоже.

Генералы выходили, молча стараясь не шуметь. Без приглашения — остался Маслюков.

— Когда за последним из генералов закрылась дверь — открылась дверь, ведущая в комнату отдыха, из нее появился товарищ Гейдар Алиев, восстановленный в правах члена Политбюро ЦК КПСС — на самом деле он просидел там все совещание, слушал. Его назначение Председателем Президиума Верховного Совета СССР еще не прошло формально — но все про него уже знали.

— Товарищи офицеры…

Все присутствующие офицеры и Маслюков — встали

— Не стоит…

Алиев подвинул стол хитро — так, что он теперь сидел ровно напротив министра, там было неудобно сидеть — но он и Соколова не согнал с места, и вроде как центр тяжести в комнате сместился на сто восемьдесят градусов. Ведь известно, что начальник сидит во главе стола — а где, с какой именно стороны — пойди, разбери…

— Приступим, товарищи — Алиев говорил негромко, вежливо, совсем без акцента — прежде всего, слово дадим товарищу Соколову, пусть доложит нам план Камнепад и состояние дел по его реализации. Прошу учитывать, товарищи — план относится к категории «два нуля»[36] разглашение информации о нем приравнивается к государственной измене.

Министр откашлялся — по его мнению, напоминать сейчас о секретности, да еще такими словами — не время. Все на нервах и без этого.

— План «Камнепад», товарищи — начал он — был разработан группой офицеров Генерального штаба и других ведомств некоторое время назад. При разработке это плана ставилась цель: во первых — проанализировать, почему предпринимаемые нами действия не могу сломить сопротивление моджахедов несмотря на наше превосходство над ними, второе — найти путь, идя по которому мы придем к победе в этой войне.

В результате проведенной исследовательской работы группа пришла к выводу, что Советская армия совершает ошибку, оставляя нетронутыми гнезда душманов на пакистанской территории, не предпринимает никаких мер для их уничтожения, оставляет нетронутыми бандитских главарей, отсиживающихся в Пакистане. Ошибочной была сочтена и проводимая нами в настоящее время политика национального примирения, стремление уменьшить количество жертв не только среди солдат Советской армии и мирных жителей — но и среди противостоящих нам бандитов. Такая политика, проводимая нами, была сочтена как слабость — и результаты этих ошибок уже налицо — сейчас, когда мы сидим здесь и рассуждаем о стратегии — крупные силы душманов блокируют город Хост, яростно сопротивляясь всем попыткам его деблокировать и провести туда колонны с продовольствием. В плане предлагалось четко и демонстративно обозначить цели — замирение Афганистана, провозгласить их незыблемость, организовать акции против складов, тренировочных центров душманов на территории Пакистана, ликвидировать наиболее одиозных главарей бандитского сопротивления. Рекомендуется так же опираться на силы, оказывающие сопротивление незаконному режиму власти в Пакистане, платя тем самым пакистанским властям той же монетой. План на данный момент считается приостановленным, реализация завершена на уровне доразведки целей, дополнительных исследований, создания агентурной сети, необходимой для реализации отдельных частей плана. Как крайний вариант — предусматривалось вооруженное вторжение в Пакистан совместно и согласованно с Индией, дабы разделить эту страну на две части и присоединить населенные пуштунами части к Афганистану или к новому государству Пуштунистан, которое образуется на базе части Афганистана и части Пакистана. У меня — все товарищ Алиев, все что мне известно про этот план.

— Немного добавлю — сказал Алиев — информация поступила совсем недавно… от некоторых наших друзей. Некоторые круги в США… и в Пакистане заключили некую сделку. Согласно этой сделке Соединенные штаты Америки смотрят в другую сторону, когда Пакистан будет делать попытки выйти из режима нераспространения ядерного оружия и обзавестись собственной атомной бомбой и средствами ее доставки. Такие попытки Пакистаном уже предпринимались в… семидесятых годах, но были пресечены нашей разведкой. Происходящее показывает, что пакистанские милитаристы отнюдь не смирили свои агрессивные устремления. Не приходится гадать, товарищи — против кого будет прежде всего обращено ядерное оружие, оказавшееся в руках банды генерала Зия уль-Хака — в первую очередь против Индии, во вторую — против нашей страны. Ни то ни другое для нас неприемлемо. На базе поставок вооружения и иных видов помощи афганским моджахедам возник и укрепился союз части исламских режимов Ближнего Востока и определенной части американского политического истеблишмента. Этот союз многогранен и преследует сразу несколько политических и прочих целей — причем участников этого союза они во многом разные. Американцы хотят найти рынки сбыта для своего оружия, получить — на базе Пакистана — постоянно действующий рассадник исламского экстремизма, течений самого радикального толка — причем американцы не так заинтересованы в том, чтобы этот рассадник был прикрыт пакистанским ядерным оружием, скорее всего они уже не полностью контролируют ситуацию, взращенный ими зверь расшатывает прутья клетки и в любой момент может вырваться на свободу. Американцы заинтересованы в широкомасштабном столкновении по линии юг-север на евразийском континенте с взаимным ослаблением как ислама так и коммунизма, в развитии агрессивного ислама как фактора сдерживания распространения прогрессивных политических режимов на Востоке и борьбы с ними чужими руками. Политические режимы, поддерживающие это начинание — прежде всего это Саудовская Аравия, ОАЭ, Оман, Египет — хотят получить гарантии своего существования и защиты от одного из наиболее сильных государств мира, хотят избавиться от своих наиболее радикальных граждан и подданных, отправив их на джихад в чужую страну, хотят получить от США новейшие образцы вооружения и боеприпасов. При этом и Саудовская Аравия и ОАЭ опасаются усиления других государств региона, прежде всего Ирака. Это два. Третье — вопрос стоит шире, чем обеспечение победы в Афганистане и возможно Пакистане. У нас на юге образуется целая дуга стран, относящихся враждебно к нам и нашим друзьям и готовая на все ради нашего уничтожения. Если этот процесс не пресечь в зародыше — последствия этого придется расхлебывать нашим детям, в полной мере. Турция, являющаяся членом НАТО — уже не скрывает своих экспансионистских устремлений, мечтая воссоздать османскую империю. Саудовская Аравия нацелилась распространить ваххабизм, свое видение ислама на нашей территории. На территории Пакистана проходят подготовку банды для действий уже на советской территории против советских граждан. И за всем этим — стоят Соединенные штаты Америки. Им деваться некуда — если они не уничтожат нас — погибнут сами. Нам надо выстоять несколько лет, иначе никак. Выстоять самим и согнуть их.

Алиев сделал паузу, оглядел всех. Он слышал выступления, сидя за стенкой и надев наушники на голову — и понял, что в армии проблемы. Большие проблемы. Когда генерал начинает говорить как чиновник, берет на себя социалистические обязательства — это уже не генерал. Они сами, Политбюро ЦК КПСС довели армию до такого, когда читка Малой земли стала важнее боевой учебы…

И теперь они сами должны все это расхлебывать.

— Секретным решением Политбюро ЦК КПСС принято решение о нецелесообразности проведения операции по плану Камнепад в настоящее время. Верней — операции по захвату и разделу Пакистана, идеи по уничтожению бандитских гнезд и бандитских вожаков здравые и своевременные, их надо воплощать в жизнь. Идеи по поиску среди главарей бандформирований в Афганистане лиц, готовых к сотрудничеству, готовых брать на себя ответственность и сражаться вместе с нами — тоже здравая и она тоже будет воплощена в жизнь. Но вторжение — это крайний вариант действий, которого желательно избежать. Хотя мы должны быть готовы ко всему.

Алиев снова сделал пауз, словно отделяя одну часть речи от другой.

— Генерал-полковник Дубынин!

— Я! Хотя я генерал-лейтенант…

— Вы генерал-полковник. Знаете анекдот: приходит к товарищу Сталину генерал — полковник и говорит — товарищ Сталин, вот я тут из Германии некоторое количество любопытных вещей вез… а товарищ Берия, сатрап такой задержал из и не отдает, только говорит с резолюции товарища Сталина. Сталин берет красный карандаш, на прошении пишет «т. Берии! Немедленно верните полковнику его барахло!». Генерал-полковник весь красный хватает бумажку, ой спасибо, товарищ Сталин, ой спасибо, только вот вы звание мое нерправильно указали, я все-таки генерал-полковник. «Да нет, товарищ полковник, там все правильно написано» — усмехается в усы Вождь

Дубынин не знал что делать, то ли смеяться, то ли вскочить, встать, навытяжку. Остальные — тоже…

— Так точно, товарищ…

Алиев нахмурился

— Товарищ генерал-полковник, вы готовы на практике воплощать то, о чем так увлеченно говорили час назад?

— Так точно, готов.

— Воплощайте. Все что вы сказали — все и воплощайте. Если будет нужна помощь — обращайтесь в ЦК, если вас там будут футболить, что к сожалению не редкость — обращайтесь напрямую. Товарищ Маслюков, насколько промышленность готова к максимально быстрому переоснащению действующей армии?

— Не понял, товарищ…

— Насколько промышленность готова выпускать то, о чем вы говорили? — с ноткой раздражения в голосе переспросил Алиев

— Сложно сказать… — замялся Маслюков

— А вы попробуйте.

— Видите ли… — Маслюков поймал себя на мысли, что едва не ляпнул «товарищ генеральный секретарь», хотя даже Андропов так жестко не спрашивал — большая часть из того что я назвал уже существует в опытных образцах и прошла всю или большую часть программы испытаний. Теперь, если все делать как положено — нужно изготавливать опытную партию и направлять на эксплуатацию в войска, на опытную эксплуатацию, чтобы из войск поступили замечания и предложения. Технологи тем временем будут работать над технологическим освоением новых изделий в производстве. Понимаете, товарищ Алиев — образец, вышедший из стен конструкторского бюро и образец вышедший из стен завода, пусть даже хорошего завода — часто две большие разницы. Стоит только вспомнить, как мы с принятием на вооружение Мига двадцать третьего возились… на несколько лет растянулось. По новым танкам — не проще ситуация.

— Товарищ Маслюков, я хочу, чтобы вы назвали мне, что можно сделать для оснащения нескольких отборных дивизий за… год, к примеру.

— За год… на каком ТВД будут располагаться дивизии?

— На южном.

— За год… Если брать такой промежуток времени — можно как раз в эти дивизии и передать новую технику на войсковые испытания. Прицельные приспособления на все автоматы… бесшумные комплексы… комплекты бронирования на технику, это можно сделать быстро. Можно направить туда самолеты четвертого поколения, мы их уже делаем. Просто большая их часть идет на европейский ТВД, на юге у нас все барахло собирается. По высокоточному оружию — мины готовы, противотанковое оружие… тоже новые наработки есть. Сами танки… можно все прогнать через танкоремонтные заводы, поставить модернизационный комплект из того что у нас есть. Вертолеты… Ростов Ми— двадцать восьмой думаю успеет освоить, и первую промышленную партию даст, а это серьезное подспорье, только надо тактику их применении буквально на ходу придется отрабатывать. Примерно вот так, товарищ Алиев.

— Я не услышал про ракетное оружие. Нам потребуется ракеты и наземная установка-носитель, примерно соответствующие по характеристикам Томагавку. Придурки… уничтожили Оку и Рельеф, но это еще не все. Нужна будет ракета, способная перемещаться на одном транспортере и доставлять заряд примерно в тысячу — полторы килограммов с высокой точностью.

— Товарищ Алиев, Ока… пока не все комплексы уничтожены.

Алиев усмехнулся — на Политбюро доложили что все. Наших военных как следует тряхни — керенки[37] посыплются.

— Сколько…

— Простите?

— Осталось сколько?

— Ну… установок восемь-десять оставили для исследовательских целей и для музеев.

— Оснастку не уничтожили?

— Нет, дали команду законсервировать.

— Ну и… давайте команду расконсервировать. Проведем секретным решением Политбюро, деньги выделим. Основная задача — добиться поражения цели размером… с корабль. Причем движущийся корабль.

В этот момент — все присутствующие, кто носил маршальские и генеральские погоны — начали кое-что понимать. Ракетный удар по кораблю… движущемуся кораблю. Понятно… чей это корабль, и что за ракета должна быть, чтобы прорваться через него оборону.

— Необходимо будет некоторое время…

— Времени нет — сказал Алиев — совсем. Придется работать как в те времена. Выбираем то, что можем сделать быстро и дать в войска, остальное — на потом. Но ракетную тему, танки, самолеты и вертолеты — извольте дать. От этого будет зависеть многое… даже то будет ли война в принципе или не будет. Никто не начнет войну, если не будет уверен в своей победе… наша армия должна быть такой, чтобы любой враг, подчеркиваю — любой, даже самый сильный — и думать не думал о нападении на нас! Слабых бьют!

— Так точно… — прервал молчание Маслюков, тоже вспомнив старые добрые времена, он их еще пацаном застал, но помнил хорошо — а относительно ракеты второго типа… были хорошие наработки… ракета типа РК-55 очень компактная и как раз с заданными характеристиками. Наземный вариант умещался на стандартном тягаче Маз-543, один тягач служил носителем шести ракет. Дальность даже выше требуемой. Потом установку уничтожили по договору о сокращении ракет средней и меньшей дальности, одновременно с наземной установкой Томагавков

— И сделали глупость — подхватил Соколов — мы выходили с предложением сохранить наземные комплексы и пойти на полное уничтожение морских типов ракет.

— Так американцы на это и согласились — желчно заметил Огарков — по флоту то превосходство у них. Где им размещать свои пулялки как не на флоте.

— О договорах Потом. Мы можем быстро поставить наземный вариант ракеты в серийное производство?

Маслюков пожал плечами

— Чего же тут сложного? Морской вариант на потоке, шасси стандартное, система обслуживания пуска тоже. К тому же — на флотских ракетах повышенные требования к выживаемости в сложных условиях и точностным характеристикам — моряки не могут бить по площадям.

— Вот и отлично. Юрий Дмитриевич… Попрошу свести все это на бумагу, все то что мы можем поставить на поток и поставить хотя бы первую промышленную партию в войска в ближайшее время — и на имя Соломенцева в секретариат. Я подхвачу так и… как выражаются старые бюрократы — ноги бумаге приделаю. Проведем все решением ЦК на ближайшем же заседании…

— Товарищ Алиев… — подал голос Огарков — разрешите?

— Разрешаю…

— Сейчас перед нами поставлены две принципиально разные задачи. Одна — готовить армию к победе в Афганистане. Совершенно другая — готовиться к глобальному, возможно даже ракетно-ядерному конфликту. Эти две задачи… если и не взаимоисключающие, то по крайней мере хотелось бы знать приоритеты. К чему нам готовиться.

Алиев заулыбался, хитрой такой, чисто восточной улыбкой

— Товарищи офицеры… Мне странно слышать, что для Советской армии победить в Афганистане — это глобальная задача. Мне казалось, что мы выступаем… в несколько ином весе.

Огарков сдерживаться не стал — он всегда был жестким и неуживчивым человеком.

— Выступили уже. Только юшку с лица утираем. Ежа голой ж…й испугать решили. Нет такой войны, к которой не нужно тщательно готовиться. Пример уже есть, на лицо — на лице, точней. Против нас там воюет мировое сообщество, весь капиталистический мир и часть третьих стран, так или иначе. Пока мы это не поймем — не закончим.

— Одно другому не противоречит, Николай Васильевич. Если судить по тому, что сказал товарищ Дубынин — для победы в Афганистане нужны две переформированные и хорошо оснащенные дивизии ВДВ с частями и средствами усиления. Эти средства необходимо предоставить — вместе с максимальной самостоятельностью. Это не значит, что Генеральный штаб должен бросить сражающуюся группировку на произвол судьбы — но и наведываться туда целыми комиссиями не стоит, незачем. Основная же задача — это усиление всей южной группировки войск, возможно даже — с временным ослаблением обороны по всем иным направлениям. Основная угроза — и основные наши возможности находятся там. Упустим — упустим всю страну. И за подготовку наших сил на юге — вы товарищи, несете персональную ответственность перед Политбюро. Это понятно?

— Так точно…

А что еще было отвечать?

* * *

Спровадив лишних — Алиева, Дубынина, Маслюкова — в кабинете остались только двое. Маршал Советского союза Соколов и маршал Советского союза Огарков. Пока Соколов сам, никому не доверяя столь важное и секретное дело готовил крепкий чай при помощи кипятильника, который есть у любого уважающего себя офицера — Огарков нервно случал пальцем по столу. Такая у него была дурная привычка — и не только она. С Огарковым было сложно ужиться — но профессионал он был блестящий.

Секретность сегодняшней встречи была такой, что даже адъютантов не было, чай готовить приходилось самому.

— Что же все такие кровожадные то стали… — в сердцах наконец сказал Огарков

— Ты о чем?

— Да об этом… Из одного не вылезли… в другое лезем.

— Может первое — продолжение второго?

— Может быть. Но стоит ли продолжать?

Соколов остро глянул на советника

— Считаешь — не стоит?

Вместо ответа Огарков снова покачал головой, раздосадованный самим фактом такого поворота разговора

— Нет — наконец сказал он

— Почему?

— Не понимаешь? Чтоб воевать — нужен тыл крепкий. Вот нам тыкают носом — дедовщина, то — се…Общество больное понимаешь? Какое общество — такая и армия. Нечего на зеркало пенять… как говорится.

— Это ты дал… общество больное. Не с той ноги встал?

— Да с той, с той…

Огарков помотал седой головой как искусанный слепнями бык

— Дерьмо на дерьме. Помнишь как раньше было? Ты ведь помнишь… тогда начинал. И я помню. Всегда едины Сталин и народ… Бессмертный сталинский народный гений… Он вместе с Лениным и вел нас и ведет… Он путь предначертал для многих поколений… Помнишь ведь еще?

— Ты что это? На Сталина потянуло — сплюнь! Наделали дел!

— Наделали! Вот и именно что — наделали! Сейчас уже таких не делают — труба пониже да дым пожиже. И дело то даже не в этом. Дело в том, что с этими словами — на смерть шли. На смерть, понимаешь — шли!

— А сейчас что? Сейчас безо всяких красивых слов — идут! Мне наградные довелось подписывать — поседел над ними! Двое остались отход роты прикрывать — оба всмятку, не опознаешь. Падлы, Героев им зажали, Красной Звездой отделались! Еще один пацан, девятнадцать лет — командира грудью от пулеметчика духов прикрыл. Этому дали! Ты что мне на нервах играешь!?

— Да то… Да то, товарищ министр, что мы в дерьмо лезем, уже дна, б…ь под ногами не чувствуем — а вот тыла то и нет у нас. Тогда знали — куда идем, за что идем. Сейчас кому попробуй — освобождать идем, скажи — засмеют. Офицерье в Десятое рвется — на квартиру, с. а заработать, понимаешь? На квартиру заработать! А сейчас мы куда намылились? Тоже освобождать? Или дела делать? Ты вот этому словоплету веришь? Я — нет!

— А все потому что пиз…и много! — взорвался министр — пи…ть надо было меньше, может кто-нибудь во что-нибудь и поверил бы тогда! Когда по телеку солдаты сады в Афгане сажают, а по Союзу два «Черных тюльпана» летят — одного не хватает — вот после этого и не верят люди! И если уж ты словами громыхать начал — так вспомни сколько и ты п…ел! Все хороши!

На подоконнике треснуло, хлестко, неожиданно, оба аж вскочили. На паркет лились остатки чая, маршал вскочил чтобы отключить кипятильник

— Попили чайку, б… ь — выругался Соколов, хотя обычно он не выражался

— Адъютанта пригласи, пусть заварит…

— Да нету никого. Не видишь? Требования секретности.

Маршал Соколов, отключив кипятильник, вернулся за стол. Набычившись, маршал Огарков смотрел на него.

— Ну вот что, Коля. Я силком не заставляю. Если ты разоблачать да словами громыхать — не сработаемся. Таких сейчас полно — телевизор включи такого понаслушаешься, волосы вянут. А за тобой — не замечал, не замечал. Если мне приказ отдадут — я исполню. Законный, заметь приказ. Потому что я офицер.

— Как разберешь?

— А так. И ты и я знаем, кто имеет право решения принимать. И решать что к чему — не нам, нам исполнять только. Нам приказали — мы исполнили. Все!

Огарков подумал, потом сбавил тон

— Расплылся я что-то.

— Расплылся. Решай. Я не хуже тебя знаю, что делается. Но решать — ему можно верить, а кому нет — дело не наше. Что тебя съели, что меня. Что тебя вернули, что меня. Все что мы можем сделать — мы должны сделать. А если что… то и поступать будем, по обстоятельствам, как честь и оперативная обстановка подскажут. Согласен?

— Согласен… — сказал маршал Огарков, и потом добавил уже тверже — согласен.

— Вот и хорошо. А чая бы где неплохо раздобыть.

— Обойдемся. В столовку зайдем на обратном пути.

— Да? Ну тогда — я тебя слушаю. Откуда вся эта беда взялась…

Огарков встал, прошелся по кабинету, словно вымеряя его шагами. Напряжение не рассеивалось — оно нарастало.

— Ты ведь уже понял — где?

— Не дурак. К нефти идем…

— К ней самой. К черной жиже, к крови государств. Ох и жарко там будет, не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом…

— Не привыкать. Так что?

— При бровастом еще делали. Сверхсекретная группа.

— А подробнее.

— Подробнее. Ты помнишь сороковой объект?

— Нет.

— Замаскированный командный пункт высшего уровня. Даже лучше, чем здесь. С душой строили… больше ста метров заглубление. Под него, под план.

— А этот — откуда знает?

— Этот… он же первым в Азербайджане был. Не мог не знать. Он стройку обеспечивал… да и много чего другого…

— Что — другого?

— Он до этого был председателем КГБ республики. По заведенной традиции республиканские КГБ специализировались на какой-то стране… ну, желательно чтобы с языками там нормально было… Они — на этой стране специализировались.

— Иран…

— Он самый. План по нему был. Потом оттуда — бросок дальше, прежде всего — на Аравийской полуостров. Бровастый зеленый свет давал… много чего под это сделали. А план был — до мелочей.

— А потом что? Отменили?

— Какое… Андропов… Он все сломал. Все что смог сделал — чтобы не делать.

— Как?

— А как ты думаешь мы в Афган влезли? У Андропова были возможности — и материалы от его резидентуры, от советника — шли напрямую в ЦК. Табеев[38], который при Амине был — квасил часто, из него посол… хам хамом, больше и сказать нечего. Потом, когда довелось ознакомиться и сравнить с тем что наша резидентура давала — за голову схватились. Да поздно уже.

— А Андропову то зачем было?

— Вот и спроси. Мутный человек был, очень мутный. И опасный. А этот… на его стороне тогда был, вот я ему и не доверяю…

— Так шаха тогда — мы?

— Да нет… Просто мы просчитали. Что когда где — годом больше, годом меньше — какая разница. Все равно — без вариантов, мы там сразу только в первом эшелоне общевойсковую армию разворачивали. И не сказать, что неправы — власти то там не было. А потом… американцам оставалось только бомбить. Нас. Потому что там уже — ничего не сделаешь. Просто не успеешь.

— И что потом?

— Потом просрали все. Был момент, когда дивизии — к аэродромам взлета вышли. Помнишь, американцы тогда туда высадились?

— За заложниками?

— Да какими заложниками… За какими в душу мать заложниками — за заложниками можно было бы и в другом месте высадиться. Плацдарм они обеспечивали, понимаешь? Плацдарм!

— Да иди ты! И кто бы высадился?

— Это сейчас хорош посылать. А тогда все пересрались, у нас уже три дивизии ВДВ идут к аэродромам взлета под видом учений, а кое-кто уже и красные пакеты вскрывает. Выдвинуться в район… обеспечить… меры маскировки… десантироваться в район… обеспечить десантирование посадочным способом основных сил… Вот и обосрались все тогда, а главное — Юра обосрался, жидок наш недоделанный. Это ведь он к Бровастому прорвался в кабинет чуть ли не силой и бухнул — так мол и так, семнадцать ядерных зарядов, американцы уже бомбардировщики держат под парами. Бровастый и дрогнул, стар тогда был в такие игры играть.

— А ты — не дрогнул?

— Я то не дрогнул. И в штабе никто и ухом не повел. Три эскадрильи «двадцать пятых» на аэродромы СКВО и ТуркВО — и посмотрел бы я, докуда американцы на своих буйволах[39] долетели бы. А главное — пусть бомбами бросаются, пусть — посмотрел бы я, почем им арабы потом нефть бы стали продавать. Так бы и прибежали все к нам, безо всякого плана.

Министр тряхнул головой

— Выпить бы. Есть?

— Откуда…

— И у меня нет. Кабинет чужой считай.

Министр вздохнул

— Наделали бы тогда делов…

— Вот тогда бы как раз и наделали. Американцы во Вьетнаме армию потеряли полностью, они ничего не смогли бы нам противопоставить. И Рейган бы — попрыгал, попрыгал — да и заткнулся бы. А сейчас… в лобовую идем.

Советник министра, маршал Огарков, один из лучших на тот момент военных теоретиков в мире вздохнул, вспоминая старые времена. Все таки армия существует не только для того, чтобы защищать, но и для того — чтобы сокрушать. А бессмысленное и затратное противостояние в Европе — изрядно поднадоело.

— Наше дело малое: нам приказали — нам выполнять — подвел итог министр — если ты знаешь, тебе и карты в руки. Собери группу — ту что план делала. Сможешь?

— Нехитрое дело. Не так много времени прошло.

— Завтра напиши, что нужно и подай на мое имя. Но без секретариата. Я распоряжусь, чтобы выделили. Недели хватит?

— Две.

— Две так две — легко согласился министр — но сделай все по-умному. Где мы там стоим?

— Сирия, Иордания, Йемен. Самое главное — Ирак.

— Ирак… — Соколов задумался

Отношения СССР и Ирака были непростыми — причем непростыми их делал человек по имени Саддам Хусейн. Ирак заканчивал жуткую (по местным меркам), кровопролитную войну с Ираном, фактически отстаивая интересы всех государств региона — сложно было бы предположить, что было бы, если бы шиитский религиозный экстремизм выплеснулся вовне Ирана и поджег соседние страны. В Иране с самого начала после революции была поставлена задача — поджечь соседние государства. Разницы между капиталистической и социалистической ориентацией не ставилось, США провозглашались Большим сатаной, СССР — Малым сатаной. Экспортом революции занялся первоначально известный аятолла Монтазери, он был убит в восьмидесятом — иначе бы Афганистан мог заполыхать еще страшнее. Почти сразу же после его смерти в составе иранских спецслужб был создан отдел экспорта исламской революции, укомплектованный старой, еще шахской закваски жандармерией вперемешку с радикалами, готовыми посылать детей на минные поля[40]. Помимо знаменитой «Пешаварской семерки» существовала еще и «восьмерка» партии, чьи лидеры скрывались в Иране. Для СССР проблема была в том, что Хусейн в равной степени пользовался поддержкой и США и СССР, это вообще была уникальная ситуация — и потому в предел обнаглел. Но советники то в Ираке сидели советские, и оружие большей частью закупалось — тоже советское, и майоры-капитаны-полковники учились в советских военных училищах, а это капитал, значение которого переоценить невозможно. Может быть, поэтому Хусейн сознательно и притормаживает развития отношений — не хочет попадать в зависимость. У них там есть нефть, есть армия одна из самых сильных в арабском мире, и году к девяностому — девяносто третьему она окажется на пике своей формы. Только что прошла война с Ираном, война победоносная, ряды пополнили, технику подновили, уроки извлекли, на должностях офицеры с солидным боевым опытом… Такой армией можно дела делать.

Вот только… вопрос встанет с Саддамом. Саддам — это крапленая карта в колоде. Ну да… пусть КГБ с МИДом это дело решают, не военное это дело решать.

— Кого из Ирака знаешь? — внезапно спросил министр

— Анатолий Иванович Мокроус — не растерялся советник министра, память у него была профессиональная — бывший ГВС сейчас в отставке. У него там каждый второй саддамовский генерал — его личный друг, а в тех местах это много значит.

— В Йемене?

— В Южном — генерал-майор Крупницкий, давно там сидит.

— В Северном?

— Генерал Зайцев.

— В Сирии?

— Лучше всего Яшкин Григорий Палыч, он был там во время израильского вторжения, тоже с половиной генералитета за руку знаком, а со второй — взасос.

— Вот и хорошо. Привлекай всех, только секретность соблюдая с большой буквы С. Болтунов развелось много — голос министра построжал — боевая задача такова: продумать варианты активных действий Советской армии и дружественных ей стран с целью ликвидации американского влияния в зоне Персидского залива и установления в неконтролируемых нами странах режимов если и не просоветских, то по крайней мере помнящих что СССР есть и бандитов своих в Афганистан не посылающих! Отдельно продумать вариант с оккупацией, по меньшей мере временной Ирана, частично или полностью. Все — до дивизии, до танка, до самолета. Отдельно — возможные меры противодействия американцев и наши ответные ходы.

Министр помолчал, потом продолжил.

— Афгана наелись, американцы пустили нам кровь. Чужими руками. Если мы пустим кровь американцам, и тоже чужими руками — будет идеально.

Советник пошевелился на стуле.

— Основные противники?

— ОАЭ, Саудовская Аравия, Оман, Иран.

— Израиль?

— Нет. И без Израиля головной боли хватает. Пока мы Израиль кусаем…

Министр снова помолчал, подбирая слова

— В общем и целом — думаю, Израиль в нашем раскладе в сторонке постоит и нам еще в ладоши похлопает. Задача ясна, Николай Васильевич?

— Так точно. Разрешите исполнять?

Министр хлопнул себя по карману, потом прошел к стене, открыл фальшпанель, пошерудил ключом в бронированной дверце…

— Надо же… Честный человек мой предшественник оказался, не выпил чужое.

И с победоносным видом громко хлопнул на стол бутылку пятизвездочного армянского…

Москва, Кремль. 28 ноября 1987 года

Хозяева меняются — власть остается…

Хоть и сменились хозяева в цитадели власти, хоть и отзвучал на Красной площади траурный оркестр, и на буксируемом БРДМ лафете на кладбище вывезли очередного генерального секретаря — что-то часто они у нас стали, хоть выборы как в США устраивай… — а жизнь продолжалась. Все так же бой часов на Иване Великом извещал о наступлении полудня, и все также у Мавзолея на посту N 1 сменялся караул. Внутри же Кремля текла обычная политическая жизнь империи, недоступная и загадочная…

Генерал-майор государственной безопасности, член Политбюро ЦК КПСС, исполняющий обязанности Председателя Президиума Верховного Совета СССР Гейдар Алиевич Алиев ехал в Кремль…

Черный правительственный ЗИЛ в сопровождении машины охраны еще не выехал на площадь, еще неслись, смазанные скоростью дома — а Гейдар Алиев уже думал, что скажет в Кремле. Как разыграет партию…

Шахматную, конечно, с ЦК КПСС он разыгрывать, конечно же не собирался. Он просто хотел стать ее генеральным секретарем.

А вы как думали? Это — Восток. На Востоке никто и никогда не примет своего подчиненного положения и все будут пробиваться на самый верх. Восточный человек никогда не откажется от мысли стать первым — если он уже не первый. А как только он станет первым — попробуй сними его.

Но для этого — много еще надо сделать. Нужно переориентировать внимание всех — ЦК, МИДа, армии — на Восток. Тогда — вопрос этот решится сам по себе. Автоматически так сказать. Ну а пока — надо подбирать кадры. Хорошо подбирать…

* * *

Пожилой, седой, благообразного вида старик с тонкими длинными пальцами пианиста и густыми седым бровями на типично кавказском, в резкими чертами и орлиным носом лице спокойно и уверенно, опираясь на дорогую палку из черного дерева вошел в номер одного из санаториев ЦК КПСС под Москвой, расположенный на последнем этаже. Весь этаж уже перекрыли. Посмотрел на ожидающего его в кресле человека, старик мрачно усмехнулся и без приглашения уселся в кресло, отставив чуть в сторону давно поврежденную ногу.

Они просто сидели и смотрели друг на друга. Не два человека — два волка-оборотня, равные по силе и давно заложившие свои души. Один родился в Нахичевани, в семье железнодорожного рабочего, и всю жизнь пробивался наверх сам, грыз зубами, рвал — но пробивался. Второй родился в семье шайха, потомка правителей этой земли еще до прихода русских и советской власти и стал судьей Верховного суда республики. Председателем Верховного суда Азербайджана был другой человек — но все знали, народ знал, что как сказал Ахмад-кади, так оно и будет. Он был судьей азербайджанского народа не по назначению, а по праву и только он хозяин этого номера и гость знали, что было в прошлом между ними. В лифте, в доме, где жили Алиевы — охраняемом днем и ночью! — нашли мощное взрывное устройство — только чудом председатель КГБ Азербайджана тогда избежал смерти. Второй раз его пытались достать прямо перед назначением в Москву — двоих залетных взяли до того как они вышли на цель, совершенно случайно. Знал и гость этого номера — тайну гибели министра внутренних дел Азербайджана, своего давнего и верного человека. Несмотря на то что Алиев знал Ахмада-кади — он так и не посмел тронуть его лично, потому что знал: за такое не простит народ, а это страшнее, чем разнос в Политбюро. Отца Ахмада-кади расстреляли вместе с Мир-Джафар Багировым, и он помнил это…

Наверное — и последняя опала не обошлась без светлоглазого азербайджанского кади. Горбачев никогда не бросался на своих врагов один, он никогда не рисковал — он всегда любил, когда набрасывались сворой, он же — нападал последним. А то и вовсе — возвышался над схваткой этаким судьей.

И те документы Горбачу Ахмад-кади передал, наверняка…

И как держится…

Они просто сидели и смотрели друг на друга, и воздух в комнате сгустился до невозможности, так сгустился, что стало трудно дышать, и хоть была зима — но казалось что в воздухе звенит на невыносимо высокой ноте неизвестно откуда взявшийся к зиме комар…

— Саламын хардадир[41], Ахмад-кади? — наконец спросил старика Алиев, глядя ему в глаза — или ты забыл слова приветствия.

— Салам алейкум, Гейдарь-мюдюрь[42]… — отозвался старик чистым, негромким голосом, типично судейским, немного нудным и учительским, привычным к зачитыванию длинных приговоров — разве ты забыл, что по нашим обычаям первым должен произнести приветствие младший, а потом уже и старший? Или ты так постарел в Москве, что стал старше меня?

— Мои годы летят не быстрее твоих, Ахмад-кади, но ты мой гость…

— Гость? — перебил старик — это радует. Есть надежда выйти отсюда живым, если ты не забыл наши традиции. Или ты подождешь, пока я выйду из этого дома и лишь потом прикажешь свои нукерам выстрелить мне в спину?

Алиев принужденно рассмеялся

— К чему вспоминать старое Ахмад-кади? Злобная бумага в моем положении может причинить куда больше вреда, чем злобный человек. А вы ас в бумагах.

— Что ты хочешь, Гейдар? — в лоб спросил судья — я старый человек, и нить моего терпения, раньше надежно державшая на поводке мой гнев, сильно истончилась. Если ты позвал меня сюда не для того, чтобы расправиться со своим старым врагом — для чего ты меня позвал?

— Я хочу, чтобы ты возглавил разведку, Ахмад-кади — сказал Алиев обыденным тоном, будто предлагал собеседнику стакан чая.

Русский человек на это рассмеялся бы или изумился — но на то он и русский. Азербайджанский кади, много его повидавший на своем веку, не один десяток человек отправивший в расстрельную камеру Баиловской тюрьмы не повел даже глазом.

— Какую разведку, Гейдар-эфенди? — спросил он, так же не отрывая взгляда от собеседника, но изменив обращение к собеседнику

— Нашу. Советскую разведку.

Кади сделал неопределенный жест рукой.

— Это необычное предложение. Ты понимаешь, чем оно грозит лично тебе Гейдар?

— Мне оно грозит тем, что работа будет делаться как надо — впервые за долгое время. В одиночку я их не сломаю, тут целая система.

— Почему ты не возьмешь кого-нибудь из системы? Возвысь его, и будешь для него мюдюрем…

— Возвысь… Кого?!

Судья заинтересовался — в последнем вопросе Алиева было что-то такое, что он не смог сразу определить. Какая то… боль, причину которой он не мог пока разобрать.

Один из первых людей в государстве тем временем открыл стоящий рядом дипломат, достал оттуда стопку стандартных картонных папок с непонятными пометками на обложках, неподшитых и кинул на столик перед судьей. Хлопок папок о полированную поверхность стола грохнул в тишине номера как выстрел.

— Кого из этих ограшей[43] я должен приблизить к себе, Ахмад-кади?

Судья привычно подвинул к себе папки с делами, начал просматривать их одну за одной, как он делал это долгие годы работы в суде. Шелестели под тонкими пальцами музыканта серые, тонкие страницы, хрустела, перелистываясь, чья-то судьба, сведенная в строгий канцелярит граф. Алиев молча ждал — тот того, что скажет ему сейчас этот, без преувеличения смертельно опасный человек, крестный отец Азербайджана — зависело очень многое.

— Если ты волк — стоит ли опасаться волчьей стаи? — несколько неопределенно сказал судья

Но все же это было оскорблением.

— Это не волки. Это даже не бешеные псы. Это беспородные шавки. Иногда я задаюсь вопросом, на который не могу найти ответа. Когда твоих людей, Ахмад-кади, взял КГБ — ни один из них не назвал твоего имени, ни тот, кто тебя знал, ни тот, кто тебя не знал. А их хорошо спрашивали, и кого-то из них я спрашивал лично. Когда-то давно такие люди работали на страну. Теперь такие люди работают на тебя. Почему так происходит, Ахмад-кади?

— Почему так происходит? — на тонких губах судьи мелькнула усмешка — неужели ты до сих пор не нашел ответа на свой вопрос?

— Нет — просто ответил Алиев

— Волков, которые работали на страну, страна обманула и предала. А многих — и расстреляла. Стоит ли удивляться тому, что место волков заняли беспородные шавки, как ты их называешь? Страна преходяща — я же вечен.

— Но кого ты будешь грабить, если не будет страны? — в лоб грубо спросил Алиев

— Чего ты хочешь? — снова спросил старик

— Чтобы ты возглавил разведку. Мне нужно закрыть два направления. Первое — внешняя разведка, с особым вниманием к Востоку, где у тебя, Ахмад-кади, есть далеко идущие связи. Хотя бы потому, что ты шейх по происхождению. Второе — это внутренняя контрразведка. И то и другое — кроме тебя некому Ахмад-кади.

— Возьми кого-нибудь из своих людей. Того же Багирова.

— Он возглавит КГБ. Мне нужен тот, кто будет работать в КГБ — сказал Алиев и, предвосхищая возможные возражения, продолжил — передо мной заслуженный работник юстиции СССР, член партии с шестьдесят восьмого года, Депутат Верховного совета СССР трех созывов. Такому человеку как вы, Ахмад-кади, должность начальника Первого главного управления КГБ СССР будет в самый раз — уважаемый человек на уважаемой должности.

Впервые за все время разговора судья позволил себе улыбку — та мелькнула у него на губах и снова пропала

— Я не гезель-кызы[44], дорогой, а ты не добрый молодец-храбрый аскер, чтобы сладкими словами строить прочную клетку для моего сердца. Если в КГБ такие ограши развелись — там надо что-то вроде товарища Сталина — в самый раз им будет.

— Ограши — моя забота. Разберемся со всеми. С кем уже не разобрались. Твоя — та работа, какую назвал.

— А не опасаешься?

А вот теперь улыбнулся Алиев

— Нет, Ахмад-кади. Не опасаюсь. И умения у вас хватит — недаром в школе милиции учились и в уголовном розыске начинали. Что вам еще надо от жизни, Ахмад-кади? Мудрые люди говорят, что для того, чтобы был добрым молодцем, надо посадить дерево, вырастить сына и построить дом. А чтобы быть храбрым аскером — надо убить своих врагов, и всех врагов своего рода, и тогда ты будешь пользоваться уважением и доживешь до старости, потому что некому будет убить тебя. А вам, Ахмад-кади и радости в жизни не осталось. Дерево вы посадили, да не дерево, целый лимонный сад, да не только здесь, и в Бейруте к примеру, плодоносят его деревья. Сыновей вы вырастили, да не одного, а трех, и двое из них, раз я запретил им быть судьями в Азербайджане — работают судьями в Москве. И дом вы построили. На весь Азербайджан легла тень от его крыши. А про врагов ваших — уж и не слыхать давно. И неужели вам не будет в радость, Ахмад-кади, что когда Аллах решит призвать вас к себе — соберутся люди и скажут: вот ушел от нас человек, который победил американскую разведку. Ведь каждый художник мечтает нарисовать в конце жизни последнюю картину для души.

— А знаешь, почему на вас работают шавки? — спросил судья.

— Так почему же?

— Врете много. Врете и сами не верите в то что говорите. Говорите, громыхаете словами с трибун — а веры то и нету. А волки, Гейдар-эфенди, они чуют, каждую секунду внюхиваются — как в ветер с дымком. Вот они и не верят вам. Ты и сейчас врешь. Думаешь, что если что — так меня и в снос по «вновь открывшимся обстоятельствам». И не предам я тебя — потому что знаем много друг про друга. До чего же страну довели, что на такую работу — как Абвер[45] вербуешь.

Алиев молча ждал ответа — хотя сейчас он его знал. Не для того, он отработал столько в КГБ — чувствовал людей, не хуже сидящего перед ним старика.

Судья поднялся, опираясь на палку, пошел к двери. Перед дверью остановился, бросил, не оборачиваясь

— Через несколько дней. Найдешь меня.

— Нескольких дней может не быть.

— Найдутся. Мне тоже надо кое-какие деревья в своем саду лимонном пересадить. Хотя бы то, что растет в Бейруте….

* * *

Вальяжный ЗИЛ вкатился в Боровицкие ворота, сбавляя ход, повернул направо, к главному корпусу. Там, на втором этаже, рядом со сталинским кабинетом свил себе гнездо «Михаил Сергеевич Второй», как его уже успела окрестить злоязыкая людская молва. Оставалась надежда только на то, что он не кончит, как второй Николай — анекдоты ходили уже и про это…

Предъявив, как и положено пропуск и партийный билет, Алиев поднялся на второй этаж на лифте, который был построен тут еще несколько лет назад, но пользовался им раньше только Брежнев. Теперь — новый Генсек открыл его для общего пользования, и подниматься стало не то что удобнее — быстрее как-то.

В приемной пришлось немного подождать, все-таки у генсека ждали все, хоть немного. А он всего лишь член Политбюро… и без предварительной записи. Все как обычно — вот только теперь в приемной постоянно торчал безликий, в сером костюме человек, чего раньше было не принято. Так же как и у Горбачева — у Соломенцева было два секретаря, одну он оставил с горбачевских времен, другую поменял, и референт которого сейчас на месте не было.

Соломенцев был не один. Слева от него за приставным столом сидел Громыко и что-то читал, справа — Воротников, этот просто видел. Алиев отметил про себя — что похоже застал какую-то тайную вечерю, вот и делает сейчас Михаил Сергеевич два постное, монашеское лицо, да не слишком то это у него получается.

— Не помешал? — с порога спросил он

— Проходи, товарищ Алиев, дорогой ты наш… — своим слабым, спокойным голосом проговорил Громыко — мы как раз о тебе говорили.

— Доброе или не очень… — спросил Алиев, присаживаясь рядом с Воротниковым и напротив Громыко

— Да как сказать… — вступил в разговор новый генсек — преступность в стране выросла. Маньяки какие то… чем дальше тем больше. Профессия новая в стране появилась — профессиональный убийца. Нехорошо…

— Ну…эти авгиевы конюшни давно пора чистить — неопределенно выразился Гейдар Реза-оглы, все таки не понимая, к чему идет разговор.

— Пора. Пора, да только некому…

Промелькнула мысль — уж не мне ли, и от этого бросило в жар. Алиев, контрразведчик и бывший председатель КГБ одной из союзных республик отлично понимал, как его встретят в здании на Житной. Если его собираются бросить туда — это значит, Соломенцев прорвался к власти и теперь его сжирает.

— Что значит — некому? — подбавив возмущения в голос сказал Алиев — вон сколько генералов там наплодили, целое здание!

— Некому… Вот я у них был сегодня (Алиев отметил, что про это он ничего не знал), и все жалуются на нехватку людей.

— Лучше бы работать научились. Как следует. Как говорится — плохому танцору всегда что-нибудь да мешает.

— Надо людей, надо — снова заговорил Громыко — надо Гейдар. Прошлый раз Андропов большую ошибку сделал — комсомольский набор объявил. Пришли — ни в зуб ногой, учить некому и некогда, а работа не ждет. А у тебя во Втором главном управлении — что люди делают?

— Работы хватает. Диссида, антисоветчики, иноки… — привычно начал перечислять своим боли и горечи Алиев, с которым он сам когда то имел дело.

— Это пятое управление — улыбаясь, поправил Воротников — пятое, а не второе. Диссидентами и антисоветчиками у нас пятое управление занимается. Или не занимается. Расплодили, дальше некуда. А второй управление занимается шпионами — от шпионов уже не продохнуть, где их только нет. Наверстали людей целый штат, на каждом заводе первый отдел, да не по одному человеку, а по несколько, живого шпиона в глаза не видели, а зарплату получают. Поэтому, есть мнение, Гейдар и ты, как коммунист должен его понять. Простому советскому человеку работа сотрудников КГБ не видна, он ее не ощущает. Зато если у простого советского человека обнесли квартиру, или… как в Казани началось — вот тут недовольство и проявляется. А допустить сейчас проявления недовольства мы не имеем права. Поэтому — извини, Гейдар — но люди на усиление МВД как ни крути с тебя. Больше взять неоткуда.

Алиев лихорадочно думал. Если бы это произошло через год — он бы успел выставить достаточно людей, чтобы потом и перевести в МВД и взять под контроль и это министерство. Но сейчас — у него никого там не было. Почти никого…

— Сколько людей надо?

— Тысяч тридцать.

— Много. Кто будет выполнять работу по профилактированию? Пусть эта работа не видна — но ее надо делать, и делать изо дня в день. Знаете, когда работа сотрудника КГБ выполнена наилучшим образом? Когда ничего не произошло. Это милиция раскрывает. Мы — предотвращаем.

— Пусть так. По штату еще посчитаем, на Житной тоже рот широко раскрыли, им дай волю, так они еще под сотню тысяч попросят. Но люди нужны Гейдар.

— Да я понимаю…

Людей то можно найти, это не проблема — он понимал, что штаты раздуты и многие просто просиживают штаны. Но два обстоятельства не позволяли ему в душе смириться с решением, которое как он понял, было уже обговорено и по нему было собрано большинство — без него. Даже три. Первое — он, как генерал госбезопасности и бывший начальник республиканского КГБ считал это заведение своим, и ему просто корежил необходимость сокращать штат. Расширять — это другое дело, тут любой начальник в ладоши похлопает от радости, а вот сокращать… Второе — его передернуло от самой манеры принятия такого решения — собралась тройка и приняла, а теперь его фактически уговаривают на то, что решение принято и нужно смириться. Третье — опора на КГБ, и так сильно пострадавшее при перевороте, была его единственным козырем, и он отчетливо понимал, что МВД усиливают в пику ему. Значит — надо активно работать с армией, в споре КГБ и МВД точку должна поставить армия. Тем более — если реализовать намеченные планы.

Нет, сейчас не время выступать.

— Договорились? — генеральный секретарь по старчески, с прихрипом дышал, чуть мямлил слова, простудился видимо.

— Договорились…

— Вот и хорошо. Тогда мы… на ближайшем Политбюро и оформим.

Сделали перерыв, небольшой, чтобы разрядить обстановку. Подавальщица внесла чай с вареньем, почему-то сейчас в Кремле пили его именно с вареньем. Сегодня были вишневое, густое как желе…

— Простудился — сказал Соломенцев, колдуя над своей чашкой — старость не радость.

— Весна и осень, два врага народа — несколько мрачно пошутил Громыко. Он был у руля еще тогда, когда все помнили, что на самом деле означает — враг народа.

— Какая осень, зима… Только подморозило.

Алиев отхлебнул из своей чашки — он пил просто чай, без варенья — чай с вареньем он ненавидел

— Я вообще то по армейским делам… — решил он перейти к тому, ради чего и пришел.

— По армейским так по армейским. Может… Юрия Дмитриевича пригласить?

— Да нет. Пока не стоит…

— Не стоит, так не стоит. Как я понимаю, он на коллегии был?

Уже знают.

— Да, был. Запороли работу, теперь наверстываем.

Аппаратной техникой выживания Гейдар Алиев владел безукоризненно — если б Маслюков заявил о готовности хоть завтра начать производство, к примеру, боевых лазеров — он и то нашел бы в этом какие-нибудь минусы.

— Запороли. Но и наверстывать надо — вставил Громыко.

— Так или иначе, Михаил Сергеевич — войска к реализации плана М не готовы — сказал, как припечатал Алиев.

Громыко снова переглянулся с генеральным.

— Тогда зачем ты его продвигаешь, Гейдар? — Громыко видимо решил взять роль спикера, если использовать выражения из английского языка. Сам Соломенцев не любил и неумел говорить, и на фоне «Михаила Сергеевича Первого» смотрелся в этом аспекте бледно.

— Для того, чтобы армия, наконец, стала армией! Для того, чтобы СССР стал, наконец, СССР, каким он был. Мы должны раз и навсегда…

— Мы должны раз и навсегда, Гейдар сохранить страну[46] — сказал генеральный — а только потом думать о завоевательных походах. Из Афгана бы выпутаться.

— Мы не выпутаемся из Афгана просто так. Они пойдут за нами. У нас под ногами — кипящий котел. Или мы его перевернем, или грохнемся туда и сваримся заживо.

— Для чего мы столько вбухали в границу?

Алиев сузил глаза, заговорил коротко и зло.

— Граница их не остановит. Граница может остановить человека — но она не остановит мысль. То, что представляет собой ислам сейчас — это коммунизм в двадцатые. Всеобщее братство, только не на основе социальной справедливости, а на основе религии. Это очень опасно, многие хотят на этом сыграть. У нас рождаемость — в три раза ниже чем в странах Востока, люди пьют, как пили, так и пьют, хорошо, что водку разрешили, а то одеколоном да самогоном травились. Мы с американцами сидим, по сути в одной лодке, только ни мы ни они этого не понимают. Будущее столкновение будет происходить не между западом и востоком, а между севером и югом и чем мы раньше будет к нему готовы — тем лучше.

— Прекрасно. Но при чем тут Иран?

— Иран — рассадник шиизма. Это — готовые бандиты, моджахеды.

— И заодно в Иране живет много азербайджанцев — как бы между прочим заметил Громыко.

Алиев прервался, осадил себя как скакун с галопа

— Вы думаете, я из-за этого?!

— Да нет, конечно — сказал Михаил Сергеевич Второй — ничего мы не думаем, Гейдар. Мы на платежный баланс смотрим, и думаем, как свести концы с концами.

— Если мы войдем на Восток — цены на нефть вырастут сразу и капитально.

— Но поможет ли это нам? Может, все же Ульяновского пригласим…

— Не надо Ульяновского, Михаил Сергеевич — вдруг сказал Громыко

— Не надо так не надо — неожиданно легко согласился Михаил Сергеевич — мы тут твое предложение обсчитали, даже кое-кого привлекли… не раскрывая сути, естественно. Возможная выгода с лихвой перекрывается проблемами, которые мы получим, когда войдем в Иран. Армию надо реформировать, надо переоснащать, но не в бою с основным противником, это будет слишком. В общем и целом — нет, Гейдар, на это идти нельзя.

— То есть план М отвергнут?

— Да нет… — на сей раз разговор полностью вел Генеральный — просто то, что мы могли себе позволить в начале восьмидесятых мы не можем позволить себе сейчас. Тогда… американская армия еще не оправилась от Вьетнама, а мы еще не засели, как следует в Афганистане. Сейчас… время прошло, ситуация изменилась и кардинально. План М — это старые, мало пригодные для сегодняшнего времени бумаги и это говорю тебе не я, Гейдар, это говорят специалисты. Но кое-что в этом плане есть хорошее, сказать, что?

— Скажите, Михаил Сергеевич.

— Одна идея. Запасной вариант. Я думаю и удивляюсь, у нас есть ОВД, у американцев есть НАТО. Но американцы, если им надо — довольно быстро собирают международные силы, они не несут все это на себе в одиночку. А вот мы, почему-то тот же Афганистан в одиночку тянем, и никто нам спасибо сказать не скажет, еще и критикуют как этот чау…. как его…

— Чаушеску, Михаил Сергеевич.

— Вот именно! Чаушеску! Для чего у нас штаб ОВД сидит, с целым замминистра во главе? Чем он занимается?

— Ну… в Африке некоторые государства, те же ГДР и Куба оказывают интернациональную помощь. И в Венгрии…

— Нашел что вспоминать. А про Африку… там свои интересы… но дело не в этом. Тот же президент Ирака… Как его…

— Хуссейн, товарищ Генеральный Секретарь. Саддам Хуссейн.

— Он самый. Хусейн. В плане его армии придается вспомогательная роль — а должна быть основная! Нам не нужны союзники, за которых нам приходится то и дело воевать — нам нужны такие союзники. Которые и за себя постоят, и нам еще помогут!

Чтобы придать веса своим словам — Генеральный стукнул кулаком по столу.

— То есть… план необходимо доработать в этом вопросе? — осведомился Алиев

— План необходимо кардинально переработать. У нас на Востоке есть друзья. У них есть свои интересы. Есть у нас на Востоке и враги. У так получается, что враги и у нас и у наших друзей — часто общие. Если наши друзья решат разделаться со врагами, мы… — генеральный секретарь замялся, подбирая фразу — окажем им вполне конкретную помощь. Вполне конкретную помощь. Вот так. Теперь давай про армию, слушаем тебя.

В первый раз за долгое время Алиев почувствовал себя не в своей тарелке — его весьма невежливо и жестко сбили с колеи и перековеркали все его расчеты. Армия… Понятно, что армия теперь ключ ко многим замкам.

— Группой генералов, имеющих боевой опыт разработаны несколько вариантов решения афганского конфликта. Если брать женевский план урегулирования, то он отличается в корне от предлагаемых военными. Женевский план — это план почетной капитуляции.

Громыко нахмурился — хоть женевский план и не был его детищем, но он отвечал за иностранные дела, и это был теперь камень в его огород.

— Когда армия не может победить — капитуляция не самый худший из выходов. Афганистан сведет нас в могилу рано или поздно.

— Ничуть. Скорее он сведет в могилу Америку, если посмотреть сколько они тратят на оказание военной помощи, и какими скандалами это для них оборачивается.

— Там льется кровь советских солдат — заметил Генеральный.

— А она будет литься, Михаил Сергеевич! — с вызовом заметил Алиев — нам пустили кровь и от нас уже не отстанут, пойдут по кровавому следу, даже если мы уйдем оттуда. Самый быстрый способ закончить войну — потерпеть в ней поражение! Но нужно ли оно нам, и чем оно обернется в будущем?

— Афганская революция должна сама себя защищать.

— Но не от половины мира! Так или иначе — мы вынуждены будем оказывать помощь, если не хотим, чтобы все это перекинулось на нас. Основных вариантов по сути два. Первый — нанесение полномасштабного удара по Пакистану. Именно там — гнезда бандитов, выжечь их — ничего не останется. Второй вариант — выводим большую часть войск, оставляем несколько крупных, хорошо укрепленных баз, как американцы. Дальше действуем на измор, в основном с воздуха, с нашей территории. Это снизит и потери и затраты на базирование и позволит подготовить афганскую армию к жизни в реальных условиях, потому что с момента частичного вывода, повседневная боевая работа ляжет на них. В этом случае американцы рано или поздно будут вынуждены сделать какой-то шаг — или уйти, или бросит пакистанскую армию на Афганистан. И то и другое будет нам в плюс — мы получим законный повод действовать против Пакистана, в защиту завоеваний афганской революции.

— Афганская революция… — с каким-то странным выражением проговорил Громыко

Воротников раскрыл лежащую перед ним папку, пододвинул ее Алиеву. Видимо, опять что-то, о чем он не имеет ни малейшего представления.

— Только утром получили. По нашим каналам, КГБ не ругай — сказал генеральный — вот тебе и афганская революция…

* * *

КОММУНИСТИЧЕСКАЯ ПАРТИЯ СОВЕТСКОГО СОЮЗА,

ЦЕНТРАЛЬНЫЙ КОМИТЕТ

Совершенно секретно

Особая папка N С1081/93

Не рассылать. Копий не снимать.

Спецсообщение

О ситуации в А

…

26 ноября 1987 года генерал… подошел к своему военному советнику полковнику Р.В. Калыбаеву и на условиях доверительности сообщил, что на протяжении как минимум трех месяцев во Дворце Народа тайно собирается группа в составе Генерального секретаря ЦК НДПА М. Наджибуллы, Г.Ф. Якуби, Ф.А. Маздака и других лиц из руководства НДПА. На данных встречах, которые никак не протоколируются, а информация о принятых решениях не доводится до ЦК НДПА, обсуждается возможность перехода ДРА на капиталистический путь развития, замирения с моджахедами при посредничестве США, изгнании советских военных специалистов и Советской армии с территории ДРА и размещении там на постоянной основе войск США. Генерал… не знает, кто именно установил и поддерживает контакты с американской и пакистанской разведкой — но рабочая группа собирается всякий раз, как один из ее членов выходит на контакт с сотрудниками ЦРУ США. Контакты поддерживаются через Пакистан при активном посредничестве межведомственной разведки Пакистана (ИСИ).

Полковник Калыбаев при опросе сообщил, что словам его подсоветного можно доверять.

Секретариат ЦК

Начальник сектора БУРМИСТРОВ

* * *

— Когда у нас комиссия по Афганистану? — пожевав губами, чтобы справиться с вспышкой гнева, спросил Алиев

— Завтра. Ты хочешь это вынести?

— Нет. Нет… А хотелось бы…

Как и любой восточный человек — Алиев люто ненавидел предателей. Он отлично понимал, почему Сталин вел себя именно так, а не иначе в душе оправдывал его. На Востоке власть всегда персонифицирована, и поэтому, вот такие вот ограши, собирающиеся на свои тайные вечери — они не СССР предают, они предают конкретного человека.

— Послушай Гейдар — наклонился вперед Громыко — я отлично понимаю тебя и то, почему ты так ратуешь за реализацию плана Камнепад, плана М и прочих. Но это можно будет реализовывать только тогда, когда у нас за спиной не будет вот этого г…а. Это не единственный случай, такое теперь — везде. Про американцев можно говорить много и долго — но у них не отнимешь одного — они искренне верят в то, что они делают. А мы — нет. Эту болезнь не вылечить войной. Война нас только убьет.

— Я все понял, Андрей-эфенди… — проговорил Алиев — конечно же, вы правы.

Громыко какое-то время испытующе смотрел на него, потом откинулся назад, на стул и как бы потерял интерес к происходящему.

— Тебе, товарищ Алиев, партийное поручение. Раз уж ты с военными общий язык нашел — тебе и действовать. На комиссию по Афганистану мы это выносить не будем — но меры противодействия начинай готовить прямо сейчас. А предложения по новой стратегии в Афганистане — мы примерно поняли. Обобщи и подай письменно, на мое имя за твоей подписью и подписью Соколова. Будем решать, но идеи мне кажутся вполне здравыми. И армию нашу надо всемерно укреплять… особенно на южных рубежах.

Генеральный помедлил, словно взвешивая — и вдруг рубанул, да так, что никто этого не ожидал.

— План Камнепад в переработанном виде мне на стол. Основу ты понял. Достаточно пока в общем виде, там разблюдуем по исполнителям. Всё!

* * *

Спуститься к своей машине Гейдар Реза-оглы Алиев решил не на лифте. Пешком. Произошедшее требовало осмысления.

Ох, как приложили…

Второй — это не первый. И должность Председателя Президиума Верховного Совета СССР — она может значит много — а может не значить ничего, это все зависит от того кто занимает вторую должность — и кто занимает первую.

В Политбюро теперь была коалиция. И все что сегодня произошло — это ни что иное, как демонстрация силы. Бумажка по Афганистану — ее могли и на Политбюро вынести с сопроводительной, что КГБ и курирующий КГБ тов. Алиев не ловят мышей. В результате чего мы рискуем потерять важное для нас государство с социалистической ориентацией. Ежу понятно, что Афганистан просто так не уйдет, там наши войска — будет столько крови, что захлебнемся. В Йемене раз прошли — а тут хуже Йемена будет, намного хуже. И голова с плеч может полететь его — из-за одной бумажонки.

Он ушел — они остались. Не может быть, чтобы против него уже не готовились. КГБ — это если и не туз — то точно козырь. Значит — против КГБ будут готовить такой же козырь. Усиливать либо прокуратуру, либо МВД, второе — вернее. Вот почему и решили из Второго главного людей забрать — только теперь наоборот будет, не Ментов перекрашивать будут — а менты будут гэбэ в свою веру обращать. Отыграются, так сказать, за начало восьмидесятых.

Но это мы еще посмотрим — кто кого.

Если Эм-Сэ два коалицию сколотил — то и ему можно. Из кого? Да хотя бы из остатков команды Эм-Сэ первого, оставленных в Политбюро. Они как раз сейчас без хозяина… а первый то много людей успел расставить и в ЦК и в министерствах. Люди эти злые, за свое место трясутся — и из-за страха пойдут сейчас на все.

Вот тогда и посмотрим…

* * *

Гейдар Реза-оглы Алиев бы не так уж неправ, полагая, что против него готовится еще что-то. Как раз в тот момент, когда он садился в ожидающий его у парадного входа Зил — в кабинет нового Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Соломенцева, товарищ Воротников Виталий Иванович ввел среднего роста, с любопытством и опаской озирающегося человека в форме полковника милиции. Человека этого он прятал в своем кабинете больше часа — охрану Кремля осуществляло Девятое управление КГБ СССР, и по известным причинам афишировать визит этого человека к Генеральному ни сам генеральный, ни Воротников, его нашедший — не хотели.

Человек этот остался стоять, когда все сели.

— Присаживайтесь Александр Иванович… — добродушно сказал Генеральный секретарь ЦК КПСС — и посмелее, мы не кусаемся. Хоть нас и лечат по высшему разряду — а зубов у меня своих уж половины нет. Вот, товарищ Громыко с зубами тоже не в дружбе. Садитесь.

Имя и звание этого человека было записано у Генерального на перекидном календаре.

Человек осторожно сел стараясь не скрипеть стулом.

— Итак, вы, товарищ Гуров, насколько нам известно, занимаетесь в НИИ МВД проблемами противодействия организованной преступности. До этого работали в УУР МВД СССР. А ушли оттуда вы…

— В семьдесят восьмом, товарищ Генеральный секретарь.

— В семьдесят восьмом. Вовремя ушли, иначе могли бы оказаться на нарах.

Гуров промолчал, потому что не знал, что сказать.

— Почему ушли на научную работу. Только честно?

— Не сработался в коллективе, товарищ Генеральный секретарь

— Можно без приставки, должность свою я помню. Как мне известно, вы не сработались в коллективе по тому, что еще тогда предупреждали о росте организованных преступных проявлений в СССР. Тогда вас убрали от греха подальше на научную работу. В СССР нет организованной преступности, и не может быть, так?

— Так, товарищ… Михаил Сергеевич — со вздохом подтвердил Гуров. Он был растерян, как растерян был бы любой на его месте. Его дернули прямо у дверей института, привезли сюда. Если в институте или в министерстве узнают о том, что его принимал Генеральный секретарь ЦК КПСС — его съедят и очень быстро. На всякий случай.

— А вы? Что вы думаете обо всем об этом?

— Мои мысли изложены в ряде записок, которые я подавал на имя министра, и руководства института.

— То есть вы не отказываетесь от утверждений о том, то в СССР существует мафия?

— Я не могут от них отказаться, хотя бы потому, что она и в самом деле существует.

— А нельзя ли поподробнее? Мне будет интересно, и товарищам тоже.

Громыко и Воротников кивнули.

— Поподробнее. Поподробнее надо с бумагой, с цифрами, но если в самых общих чертах… В начале шестидесятых годах усилиями уголовного розыска и КГБ удалось полностью разгромить старейшую преступную группировку в стране, скорее даже преступное сообщество. Группировку воров в законе, которая существовала еще при царизме. Вопреки распространенному заблуждению расстрелы при Сталине не принесли результата — результаты принесла тщательная и кропотливая работа при строгом следовании требованиям закона. Русская группировка была разгромлена полностью, осталась только частично грузинская группировка, которая неожиданно выдвинулась на первые роли именно из-за образовавшегося вакуума и среднеазиатская группировка. Заметьте, что это удалось сделать при том, что в новом уголовном кодексе отсутствовала ответственность за сам факт принадлежности к сообществу воров в законе, хотя в предыдущей редакции закона она была и активно применялась. Часть воров была расстреляна, часть отошли от дел, часть устроились таксистами, некоторые перешли в каталы… карточные шулеры, что среди воров никогда не считалось престижным. Только в Грузии и Средней Азии эта группировка еще сохраняла какие-то позиции, в основном из-за покровительства на государственном уровне.

В начале семидесятых годов начала развиваться теневая экономика, это было связано с тем, что открылись, пусть и не в таком масштабе как сейчас — каналы по переводу денежных средств из безналичной формы в наличную и обратно, что позволило выпускать неучтенную продукцию и обеспечивать ее сбыт. Ну и… просто началось моральное разложение советских людей, это надо признать. Тайная коммерческая деятельность была бы невозможна и в отсутствие покровительства на все более высоком уровне. Как бы то ни было — впервые за все время своего существования преступный мир получил категорию потенциальных жертв, которые никогда не обратятся в органы правопорядка, чтобы с ними не сделали. У дельцов теневой экономики постоянно были при себе, в квартирах на дачах, крупные суммы денег и ценностей, с одной удачной кражи или грабежа вор мог взять столько, сколько раньше он зарабатывал воровством за всю свою жизнь. Потом дельцы теневой экономики сообразили: для того, чтобы не стать жертвами преступления, нужно нанять себе охрану. Оружия тогда почти не было, даже обрез был редкостью — поэтому первоначально охрану нанимали из числа тех же воров или из спортсменов. Потом эта охрана начала использоваться для решения коммерческих проблем — например, кто-то взял твои деньги и не отдает, но эти деньги нажиты преступным путем и вы не можете обратиться в суд или милицию. Точно так же охрану начали использовать для передела рынков. Потом, в Пятигорске состоялась всесоюзная сходка воров, первая за более чем пятнадцать лет. На ней присутствовали представители теневой экономики, так называемые деловые — на этой сходке было оговорено, что воры не посягают на жизнь и имущество деловых, а деловые сами добровольно отдают часть своих доходов в общую кассу воров — общак. Так общак тоже впервые за все время своего существования начал пополняться огромными, немыслимыми ранее суммами, которые не заработаешь разбоями и грабежами. Это позволило ворам в законе рекрутировать молодежь в местах лишения свободы, агитируя их красивой жизнью и возможностью зарабатывать огромные деньги не трудясь, а также проводить активную работу по разложению персонала мест заключения и оперсостава МВД. Я не длинно рассказываю, товарищ Генеральный секретарь?

— Нет, продолжайте. Интересно.

— Так вот. Совместными усилиями УГРО и прокуратуры эту волну удавалось сдерживать до начала восьмидесятых. Это несмотря на то, что в некоторых регионах страны уже произошла смычка преступных группировок не только с воротилами подпольной, теневой экономики — но и с властью, с милицией. Уже тогда воры предпринимали целенаправленные усилия по проникновению в УГРО, разложению оперсостава но это были единичные случаи. А вот после того, как начались разбирательства в МВД в начале 80-х…

Гуров замялся, ожидая реакции

— Товарищ Гуров — строго сказал Генеральный секретарь — складывающаяся в стране обстановка, резкий, непрекращающийся рост преступности, в том числе в наиболее опасных ее формах заставляют нас критически отнестись к попыткам перестройки в МВД СССР в начале и середине этого десятилетия. Результаты любых изменений оценивают не по громким словам — а по цифрам и конкретным результатам деятельности. Обстановка с преступностью в стране не только заставляет нас думать, что при реформировании МВД были допущены грубейшие ошибки — но и задуматься над тем, по какой причине они были допущены, по какой причине те или иные люди разрушили сложившийся в МВД кадровый костяк, осудили и уволили значительное количество опытных сотрудников и провели партийный призыв, при том что учить новых милиционеров было по сути некому. Это могла быть простая ошибка, и в таком случае люди, сделавшие это не соответствуют занимаемой должности. Но это могла быть и сознательная подрывная акция, имеющая целью дестабилизацию обстановки в стране. Как вам известно, органами прокуратуры и госбезопасности разоблачена и обезврежена крупная группа врагов народа, действовавших с целью уничтожения советского государства. Возможно, что разоблачены не все враги, следствие идет. Возможно так же, что среди врагов окажутся и те, кто увольнял людей из МВД, по крайней мере, прокуратуре уже поручено проверить действия руководящего состава МВД за последние несколько лет на предмет наличия признаков преступлений. Если преступления будут вскрыты — преступников ждет суд. Вам понятна позиция по этому вопросу, товарищ Гуров?

— Так точно, товарищ Генеральный секретарь.

— Тогда продолжим про организованную преступность.

— Так вот — в начале и середине 80-х советская организованная преступность окончательно оформилась как ряд крупных организованных преступных сообществ по типу итальянской мафии. В немалой мере помогло этому попадание в места заключения значительного количества людей, бывших милиционеров с навыками оперативно-розыскной деятельности, работы с агентурой, знающих способы и приемы действий советской милиции. Эти лица, большей часть уволенные из органов МВД за несколько часов, отправленные в тюрьмы по обвинениям, которые они считали несправедливыми, испытывающие злость и обиду стали быстро подниматься вверх по криминальной лестнице, создав свою касту в преступном мире и свое сообщество. Воры их не приняли, потому что они не могли принять в свое сообщество бывших сотрудников милиции — а вот цеховики приняли с радостью, потому что с ними проще было иметь дело, чем с откровенными уголовниками, которые открыто признают что «не могут не воровать». Одновременно, в восьмидесятых же начали зреть еще два криминальных движения. Первое — спортсмены, лица из большого спорта, часто имеющие спортивные звания и награды по силовым видам спорта. После окончания спортивной карьеры — а оно наступает достаточно рано, у них есть выбор: либо тренером на нищенскую зарплату либо в криминальный мир. Второе течение…

Гуров снова замялся

— Второе течение, которое, увы, еще покажет себя, и то что есть сейчас это первые ласточки — это афганцы. Ветераны Афганистана, с психологическими травмами, с опытом применения оружия и очень солидным, спаянные между собой в боевое братство и не находящие себя в мирной жизни. К сожалению, эта группа еще прольет крови и прольет ее немало.

— Товарищ Гуров — негромко сказал Громыко, и Гуров мгновенно замолчал — все что вы рассказываете, конечно, интересно, но все это обычная преступность, бандитизм.

— Товарищ Громыко, это не обычная преступность и не бандитизм. Точнее это и бандитизм тоже — но основой организованной преступности сейчас. Отличие организованной преступности от обычного бандитизма в том, что банда рассчитывает на однократную добычу: вырвал мешок у инкассатора, взломал сейф или кассу — а организованная преступность рассчитывает на длительное извлечение дохода. И таких группировок сейчас очень много.

— Каких конкретно, товарищ Гуров — задал вопрос Генеральный

— Они разные. Есть группировки, формирующиеся по национальному признаку — это грузинское, узбекское, таджикское, армянское, азербайджанское преступные сообщества. Есть возрожденная группировка воров в законе — но сейчас большей частью ее контролируют грузины, а русские больше группируются по признаку совместного отбывания наказания в той или иной местности, нежели по земляческому признаку, хотя и землячества тоже есть. Есть преступные группировки, основанные на источнике извлечения преступного дохода: золотая мафия, алмазная мафия, медицинская мафия,[47] торговая мафия. Есть организованные группировки, занимающиеся тем или иным видом транзита, в том числе наиболее опасным — наркотранзитом. Но все объединяет одно — они действуют на протяжении ряда лет безнаказанно и рассчитывают заниматься преступным промыслом и впредь. Ни один из членов этих группировок не выйдет на улицу, чтобы воровать — они не подчиняются ни советским законам, ни даже воровским. Все заработанные деньги они стремятся вкладывать во что-то легальное, сейчас, с открытием первых кооперативов это стало проще делать. Часть денег вывозится за рубеж, поток в последнее время только нарастает. И все эти группировки прямо заинтересованы не просто в продолжении своей деятельности безнаказанно — они заинтересованы в разложении милиции, органов власти вообще, в запугивании населения, в дестабилизации обстановки в стране. Они могут добиваться таких целей и делают все для этого. Есть водочная преступность — развилась на пустом месте.

— Отменили же — недовольно сказал Генеральный.

— Уже поздно. Первоначальный капитал ими заработан и неплохой. Сейчас они будут переводить все на промышленную основу, чтобы конкурировать с нормальной водкой. Я уверен, кстати, что на каждом втором ликеро-водочном заводе либо есть подпольные, нигде не учтенные линии, либо нелегальная третья смена. Главное — отработан сбыт, хотя бы через таксистов. Они уже не уймутся просто так и если даже снизить цену водки, чтобы стало невыгодно покупать не государственную продукцию — они займутся другим преступным промыслом.

— Товарищ Гуров, а существует какое-то единое руководство всеми этими… сообществами? — поинтересовался Громыко.

— Скорее нет. Существует историческая традиция общих сходок у воров в законе. Но цеховики деловые считаются там вторым сортом и уважают решения этих сходок только до тех пор, пока у воров есть ресурс заставить их уважать. Спортсмены, афганцы, часть промышленной мафии — с развитием этих объединений они все меньше подчиняются власти воров, все меньше признают за ними права руководства преступным миром. У самих воров в каждом городе и в каждой тюрьме есть главный — но общепризнанного лидера для всего Советского союза нет. Это скорее сообщество равных, очень узкое, него трудно вступить и невозможно выйти живым.

Сообщество равных… — задумчиво проговорил товарищ Генеральный секретарь ЦК КПСС, было видно, что эти слова ему понравились.

— И что? Не конфликтуют? — осведомился Воротников.

— Как не конфликтуют — конфликтуют. Это же волчья стая, даже хуже — змеиный клубок. Если произвольно взять двух воров в законе — обязательно найдутся какие-то счеты друг к другу, не за себя так за друзей. На этом их и сломали в свое время, более стойкие перегрызли друг друга, менее стойкие сломались и отошли. У них ведь как — если т публично признал, что ты не вор — значит ты не вор. Подписывали, некуда было деваться…

— А сейчас. Что можно сделать сейчас?

Гуров посмотрел на Генерального.

— Михаил Сергеевич…

— Да, я спрашиваю об этом вас как специалиста. Я считаю нужным спросить именно вас, ответьте пожалуйста.

— Думаю, что стоит действовать с двух сторон. Первое и самое главное — лишить их денежной базы, финансовой подпитки. Все это держится на деньгах, на огромных деньгах. Я не знаю всех подробностей, ни должность ни моя группа допуска к секретной информации не позволяют их знать — но то что я знаю заставляет предположить, что в последнее время открылся очень серьезный канал подпитки криминального мира денежными средствами. Дело в том, что преступники всегда работают с наличностью, грубо говоря, вор не может украсть больше того, что лежит в кошельке. Если там лежит сто рублей — он украдет сто, если тысяча — значит тысячу. И в последнее время по тем немногим делам, по которым удается что-то доказать или изъять — суммы раз от раза всё больше и больше. По некоторым делам они просто космические.

— При Андропове немало изымали.

— Нет, товарищ Громыко, при Андропове больше изымали доллары, золото, драгоценности — здесь же речь идет именно про рубли. Крупные купюры — пятьдесят, сто рублей. Суммы — миллионные, деньги буквально чемоданами.

— Фальшивые?

— Никак нет, есть заключение экспертизы.

Генеральный пододвинул к себе перекидной календарь, что-то записал.

— Мы вас поняли, продолжайте Александр Иванович

— Для того, чтобы отрезать преступников от денег нужно, прежде всего, отделить преступления тяжкие и особо тяжкие от преступлений средней и небольшой тяжести. Если брать организованную преступность — нужно сделать так, чтобы человек, пусть даже и цеховик мог прийти в милицию.

— Это легализовать незаконное предпринимательство, что ли? — удивился Громыко

— Оно уже легализовано, явочным порядком, Андрей Андреевич — со вздохом сказал генеральный — пройдись по улицам, посмотри. Стоят, торгуют. При Сталине артели были разрешены, сейчас за вареные джинсы хотим сажать. Верней хотим то хотим — да не получается. В магазинах — купить нечего, а на складах гниет, это когда ж видано то такое было.

— Наводить порядок.

— Кто наводить будет? Ты? Я?

— Хотя бы Александр Иванович. Милиция.

— Не навести уже порядок. Можно разрешить то, что не приносит вреда. Оттого что кто-то пошил джинсы и продал их — вреда никакого нет. Оттого что кто-то испек чебурек и продал его — тоже вреда никакого нет. Вред начинается тогда, когда кто-то государственное добро гноит. И каждого за руку не схватишь. Не те времена. Вон у Гдляна, сколько обвиняемых. Кстати, Александр Иванович, как вы относитесь к делу Гдляна[48]?

— Никак, товарищ Генеральный секретарь. Я не знаком с этими делами.

— Понятно. Значит, с деньгами разобрались. Или нет?

— Никак нет… не только это. Второе, и более опасное — это система обналичивания денег и переправки их за границу. Она действует с начала 70-х[49], но набрала немалый вес. В эту систему вовлечены работники органов власти высокого ранга, явно сотрудники Госбанка, она — альфа и омега всего. Там делают деньг на деньгах, и она — хребет организованной преступности. Переломить ее — и…

— Ну, вот. А говорили центральных органов нет, Александр Иванович.

— Это не центральный орган. Это обеспечивающая система. И уничтожить ее будет очень сложно, как по причине противодействия, так и по причине того, что это, скорее всего не одна, а несколько систем, работающих по схожим принципам, но возглавляемых разными людьми. И у меня нет ни единой отправной точки, чтобы работать по ней.

— Это дело наживное. А что еще?

— Второе — это усиление МВД. Кадровой структуры. Необходимо признать, наконец, что криминогенная ситуация у нас в стране ухудшается с каждым годом. Что у нас есть организованная преступность. Что у нас преступность выше, чем в США. Вам известна проблема с укрывательством заявлений от регистрации?

— В общих чертах.

— Она вызвана тем, что с милиции требуют девяноста процентов раскрываемости. Такой раскрываемости нет, и никогда не будет.

Последние слова были наглостью, и Гуров это хорошо осознавал. За это мог быть не просто выкиншейн — тюрьма. Но почему то ему вдруг стало все равно — что будет дальше, и он решил высказаться, а дальше — будь что будет.

Хотя бы потому, что его внимательно слушали.

— Нужно разделить милицию на две части. Необязательно организационно, можно оставить в пределах одного министерства — но хотя бы департамент надо создать. Первая милиция — назовем ее общественная милиция — занимается всем тем же, чем обычно занимается милиция: нетяжкие преступления, профилактика, служба участковых. Вторая часть, который следует набирать из наиболее опытных сотрудников, причем только добровольцев, сдавших квалификационный экзамен должна заниматься только одним делом, верней двумя — оперативно-розыскной деятельностью по тяжким и особо тяжким преступлениям, в том числе по организованной преступности и связям ее государственными деятелями, нечистыми на руку. Эти подразделения должны базироваться только в крупных городах, и работать вахтовым методом. Верней даже не вахтовым… в каждом союзном министерстве должна быть создана некая инфраструктура, потому что работать не зная «земли» — невозможно. При необходимости, эта инфраструктура усиливается за счет людей из Москвы, Ленинграда, Свердловска. В союзных республиках на юге в эту службу следует брать только русских, потому что местные заражены кумовством и круговой порукой, только русские, не имеющее корней на этой земле могут докопаться до сути происходящего и раскрыть любое преступление, в том числе совершенное высокопоставленными лицами. Эта служба должна быть обучена на самом высоком уровне, хорошо оснащена и должна иметь дополнительные полномочия.

— Какие именно полномочия?

— Право задерживать на десять суток без санкции прокурора. Право доклада через голову, в том числе на Политбюро, если возникнет такая потребность.

— И все?

— Больше ничего не нужно. Нужно оснащение и люди. Люди с образованием и люди с опытом. Нужны как опытные оперативники, так и эксперты, свои эксперты в области экономики и некоторых других дисциплин. Организованная преступность — это, прежде всего преступность в сфере экономики.

— И сколько человек вы предполагаете в штат?

Гуров задумался

— Несколько тысяч.

— И только?

— Вопрос не в штатных единицах, товарищ Генеральный секретарь, а в их заполнении. Людей мне хватает, и будет не хватать еще очень долгою. Кто уволен, кто спился, а кто извините… сидит.

— А если выпустить? Принять на работу. Прекратить пить?

Полковник посмотрел на Генерального секретаря — и вдруг понял, что он не шутит. Совсем — не шутит.

— Товарищ Генеральный секретарь…

— Я уже говорил. Работает комиссия, действиям лиц, разгромившим министерство внутренних дел и сделавшим возможным такой рост преступных проявлений в советском обществе будет дана надлежащая оценка. Но если будет выявлено, что какие-то люди пострадали… скажем так не за дело, то наш долг, как коммунистов и просто как ответственных людей извиниться перед этими людьми и помочь им, как то компенсировать. И если кто-то был незаконно осужден или уволен, и пожелает восстановиться в МВД — мы, полагаю, не можем и не должны

Генеральный улыбнулся

— Тем более при той ситуации, какую вы нам обрисовали. А вы сами, Александр Иванович, готовы возглавить такую службу.

Гуров задумался. Он был служакой — но он был и увлеченным человеком, искреннее преданным своей профессии. Ни один художник, если он конечно настоящий художник, а не мазила, не откажется от предложения написать картину всей своей жизни, ту что он давно мечтал написать. Но он понимал и то с чем он столкнется, если примет предложение. Бешеное сопротивление на всех уровнях и лютая ненависть к выскочке. Его просто обязаны попытаться сожрать, хотя бы из зависти. Лепту в это внесут и бывшие сотрудники КГБ, переброшенные в МВД на оздоровление и сохранившие связи со своим бывшим ведомством. Партпризыв и чекистский призыв буквально убили МВД.

— При двух условиях, товарищ генеральный секретарь — набрался неслыханной наглости Гуров

— Какие же?

— Право подбирать кадры, в том числе те, которые кому-то не нравятся. И право доклада сюда по особо важным делам.

Генеральный секретарь, не раздумывая, протянул большую, крестьянскую ладонь через стол.

— Договорились.

* * *

Когда Воротников вывел своего гостя из кабинета — они должны были договориться кое-о-чем, на это направление Соломенцев отрядил именно Вороникова — Громыко и Соломенцев сидели какое-то время молча. Потом Соломенцев спросил

— Ну?

Громыко помедлил с ответом

— Безумие — наконец сказал он

— Почему?

— Ты знаешь правила.

Да, правила знали все, и знал и хорошо. Выжившие при Сталине — примитивно, физически выжившие, и даже избавившиеся наконец-то от карающей длани заключили негласное соглашение. Их можно было обвинять в этом — но обвинять мог только тот, кто не жил тога, кто жил — тот бы понял. Соглашение состояло в следующем — своих не трогать[50]. Точка. Если группа, попадая в которую ты становишься более-менее неприкосновенным. Есть группа, попадая в которую ты становишься неприкосновенным абсолютно. Что бы ты не натворил — завалил работу, проворовался, бросил семью и женился на своей секретарше — тебе помогут. Найдут место, если не удалось удержаться на своем, дадут где-то пересидеться. Прикроют, соврут. Они не помнили, как было тогда — слишком малы были. Но бюрократическую науку, преподанную теми, кто был до них — усвоили прекрасно.

— Мы их уже нарушили — сказал Громыко

— В чем?

— Ты знаешь.

Соломенцев внезапно психанул.

— Я кого-то убил?! Нет! Может, это ты кого-то убил?!

— Вы чего Михаил Сергеевич? — испугался Громыко

— Того! Он его убил — он и нас не пожалеет! Надо своих людей везде, нам обязанных, тогда пусть попробует… они ему… в глотку…

Соломенцев белел на глазах, потом начал медленно наваливаться на стол. Громыко вскочил, кинулся к двери в приемную

— Врача! Быстрее!

Час героев. Операция «Магистраль». Афганистан, аэродром Баграм

23 ноября 1987 года

Самое хреновое для солдата — это неизвестность. И мороз, конечно — но мороз это ладно, от мороза спасает палатка с поларисом[51] и старый добрый ватник, который намокает, промерзает — но хоть как-то спасает от стужи. А вот неизвестность…

Несмотря на то что Афганистан от Москвы ох как далеко — слухи дошли уже и досюда. С пришедшим вчера бортом летуны привезли газету Правда — а там — «после тяжелой и непродолжительной болезни». Сразу после этого офицерский состав на полдня собрался в большой палатке ПАБ-60, которая использовалась как штабная и — о чудо! — перед этим ничем не озадачил своих подчиненных. Расходились, судя по наблюдениям, мрачнее тучи, на вопросы личного состава кто отделался дежурным «сообщат» и «не терять бдительность, не распространять слухов, особенно среди афганских военнослужащих», а кто не мудрствуя лукаво послал по матушке. Зато к вечеру «родили» — к палаткам выгнали четыре БТР, установили посменное круглосуточное дежурство, личному составу было приказано иметь при себе в любое время дня и ночи как минимум один БК[52] боевыми. Вернувшийся из Кабула, куда он отлучался по делам, лейтенант Тищук рассказал, что дальше по дороге, где стоят лагерем (или табором, что ближе к истине) зеленые[53] — выставлен усиленный блок-пост с двумя танками Т-60, и танки эти — похоже караулят афганцев. От этого сообщения — а все моментально додумали что если зеленые взбунтуются, переметнутся на сторону духов — что тогда будет вообще и конкретно с ними — все еще больше приуныли.

Отрядили ходоков к замполиту. Замполит — если сравнивать его другими замполитами — был мужиком очень даже ничего, катехизисом сильно не надоедал, зачеты по марксистско-ленинской тории с периодичностью раз в месяц и с проверкой конспектов не требовал, солдатской пищей: перловкой с тушняком — не брезговал. Замполит, сидя в палатке на своей койке что-то быстро писал, увидев пришедших к нему ходоков он ни с того ни с сего сорвался, спустил на них всех собак и каждому персонально объяснил — куда ему идти и что делать.

От этого десантура 345-го полка, того самого 9-я рота которого в свое время брала дворец Амина, совсем приуныла. Поужинав чем Бог послал и выставив пост на входе в палатку — по своей инициативе, при таких раскладах лишним не будет — десантура уже приготовилась совершить команду «отбой». Был еще личный час — но кто-то, матерясь последними словами, приводил в порядок одежду, кто-то пытался на отсыревшем клочке бумаги писать письмо, а кто-то уже и на массу вовсю давил — когда полог откинулся, повинуясь решительной руке и в палатку, пригнувшись, вошел заместитель командира полка по боевой подготовке. Отчего-то недовольно посмотрел на пыхающий зловещим красным огнем поларис в углу — оно, конечно нельзя, да вот ничего другого то и нет.

— Добровольцы — шаг вперед! — сказал он.

— А куда добровольцы, тащ майор? — спросил кто-то.

— Куда-куда… Щас узнаешь…

* * *

Жидкой колонной их вывели за пределы утопающего в грязи городка — ноябрьский Афганистан вообще предельно мерзкое место — прямо к ангарам Баграма, где горели прожектора, и суетились люди. Все как и всегда делалось в последний момент — к Грачам подвешивали гроздья ФАБ-250, самых расходных во время этой кампании бомб, армейские заправщики питали самолеты керосином, а один промчался мимо них, едва не задавив и обдав брызгами грязи. Чуть в стороне, где посветлее у какого-то УАЗика-буханки стоял летный состав, прямо на поле получающий последний инструктаж. От всего этого — явно готовилась какая-то операция и готовилась в спешке — стало еще холоднее, еще мерзопакостнее.

— Стой, кто идет! — окликнули от затемненного ангара.

— Своих не узнаешь? — совершенно не по уставу ответил майор, добавив в конце матерное.

— Виноват, тащ майор.

— Открывай, давай.

Майор обернулся к десантникам.

— Помогайте, что встали?

Вместе открыли ворота какого то ангара — темного, освещаемого только рассеянным светом прожекторов с улицы. Майор чем-то щелкнул, потом еще раз.

— Подолян — где свет?

— Капитан Мухортов сказал — дырчик[54] накрылся, нету света, тащ майор!

— Твою мать… Та-ак… Слушай мою команду! Вон в том углу — мешки и парашюты. Все вытащить сюда, на свет — время пошло!

В углу пустого, холодного и темного ангара действительно были сложены мешки — какие-то полегче, а какие-то — в одиночку не утащишь, напитавшиеся водой, каждый — под сотню килограммов весом. Сначала таскали просто волоча по полу, потом после окрика майора начали таскать вдвоем, выкладывая их в две небольшие кучки на входе, где хоть что-то было видно. Мешков было довольно много, и таскать — запалились изрядно.

— Десантник, он и всадник и лошадь одновременно! — отпустил шутку Сашка по кличке хохол, фазан из Винницы.

— Работай, работай — крикнул кто-то из дедов — болтать все мастера!

Картина эта — деды, работающие рука об руку с фазанами и даже сынками для Советской армии была дикой, деды вообще не приспособлены для работы — но в триста сорок пятом полку ВДВ, в одном из немногих устав действительно соблюдался, не на время проверки, и не пока офицеры смотрят — а все время, двадцать четыре часа в сутки. Добился этого командир полка, гвардии подполковник Валерий Востротин очень просто — в один прекрасный день он выстроил полк на плацу, вызвал дедов и начал издеваться над ними, точно так же, как они издевались по ночам над молодыми, начиная от требования родить сигарету за три минуты и заканчивая «сушкой крокодилов». К тому времени Востротин был Героем Советского Союза, офицером на которого равнялись — и публичная экзекуция на плацу для дедов была настоящим шоком. Но свое действие она поимела — над молодыми по ночам больше не издевались, и если предстояла какая-то работа, то работать шли все.

Постепенно вытаскали все, сложили парашюты рядком, как полагается, мешки — в ровную пирамиду. Для чего все это делается — никто толком не понимал.

— Тащ майор! — вдруг крикнул один.

— Что, Сыроваткин?

— Тащ майор, парашют списанный! На нем метка!

— Это хорошо. Два прыжка враз — первый, и он же последний. Отряд — слушать мою команду! Сейчас, б… берете у меня иголки и суровую нитку, и чтобы б… через час каждый мешок был пришит к лямкам парашюта так, чтобы я с трех шагов от настоящего парашютиста не отличил. Кто не успеет — вместо мешка сам прыгать будет!

* * *

— Куда идем то, тащ майор?

— Куда надо! Радуйся, что не тебе прыгать!

Привычное, дребезжащее нутро АН-12, старой доброй лошадки воздушно-десантных войск на протяжении уже тридцати лет. Дубак в отсеке, и это еще цветочки — забрались бы повыше, на высоту километров десять, там вообще бы в сосульки и превратились — минус сорок. Нечем дышать — отсек негерметизированный. Но самое страшное не это — самое страшное то что они летят на самолете, а парашютов у них нет ни у одного. Для десантника находиться над зоной боевых действий в десантном самолете и без парашюта — смерти подобно.

Дышать было нечем, даже на такой высоте. Или это от холода так дыхание перехватывало?

Из кабины показался бортмеханик, что-то заорал и замахал руками. Понятное дело, хотя из-за рева моторов не слышно ни единого слова — начинаем…

Задача простая, хотя и требующая известной ловкости. Дано — около тридцати мешков, каждый из них пришит к лямкам дуба — парашюта Д-1-5 с принудительным раскрытием купола. Парашют старый совсем — но сойдет, тем более что горевать тут и нечего — не раскроется и хрен с ним. Вот эту всю беду надо поднять и подцепить карабин вытяжного фала к тросу, а потом по команде — выпихнуть наружу, причем кучно. При этом — не вывалиться за борт самому, что при такой операции — вполне даже и возможно.

— Приготовились!

Манекены лежали аккуратным рядком около стен, как будто это были всамделишные парашютисты…

— Сейчас на вираж встанем! — заорал майор — выталкивать по команде выпускающего, самим не выпадать! К тому же тросу цепляйтесь!

Идея здравая. Если прицепиться к тому же тросу, к которому цепляются карабины фалов — не выпадешь точно. Только вот цепляться — нечем.

Из кабины появился бортмеханик, он же выпускающий — типичная роль для бортмеханика, наименее занятого члена экипажа самолета. Широко, как космонавт ступая по полу десантного отсека, он пристегнулся — и нажал кнопку, приводящие в действие створки грузового люка. Смигнул красным фонарь — светофор, пошли в стороны створки грузового люка, впуская в самолет тьму, холод и ревущий, пронизывающий до костей ветер. Внизу — ни единого огонька, как какая-то черная, инфернальная, дышащая холодом пропасть.

— Бегом, что встали! На вираж заходим!

Крик майора сорвал их с места, выбиваясь из сил, они цепляли эти проклятые мешки за трос, подкатывали к самому зеву открытого десантного люка, где бортмеханик, пользуясь какой-то длинной палкой, непонятно откуда взятой выталкивал мешки во тьму. Все — с хрипом, с матом, с качающимся под ногами полом десантного отсека, с мешками которые весят под сотню кэгэ… но они работали. Как проклятые работали.

Первые манекены они вытолкнули в кромешную тьму. Затем на земле что-то загорелось… какие-то маленькие красные точки… а потом — прорвало как плотину. Разом — из двух десятков ДШК, струи трассеров врезались в небо, и каждая — размером с футбольный мяч… они летели вверх, и старались нащупать их самолет… перекрещивались в воздухе, догорали… но на смену догоревшим летели все новые и новые… и все больше и больше пулеметов присоединялись к этой вакханалии…

А они все таскали и таскали. Бояться было просто некогда.

Операция «Магистраль». Афганистан, провинция Хост. Перевал Сатыкандав

23 ноября 1987 года

Одного из пулеметчиков, что сейчас, темной ноябрьской ночью пытался нащупать спускающихся парашютистов, звали Сангар, и это имя подходило ему как нельзя лучше, потому что с пушту оно переводилось как «поле сражения». Более того, он относился к роду мизи, к тому же самому, что и моулави Джелалутдин Хаккани, воин племени джадран и амир всех бандформирований в провинции Хост назначенный на свой пост Советом Семи. Еще большее уважение (и достаток в дом) ему приносило то, что владеть крупнокалиберным пулеметом ДШК его учили шурави-мушаверы в своей школе. В отличие от учения в пакистанских лагерях, откуда приходила молодежь шурави-мушаверы учили вдумчиво и тщательно, не жалея ни сил ни времени, порой занимаясь с курсантами индивидуально. Если в Пакистане мушаверы[55] понимали, что пулеметчик ДШК живет в среднем два захода вертолета, и исходя из этого рассчитывали и время и боеприпас, необходимый для обучения — то шурави-мушаверы занимались с ним три месяца, учили как разбирать своего стального друга и собирать его обратно, как чистить, как переносить с места на место, как устранять самостоятельно мелкие неисправности, как стрелять по всем типам целей: автомобилям, отдельным людям, целям в доме или за дувалом, целям находящимся выше или ниже, как правильно выбирать позицию в разных условиях, маскировать и укреплять ее. Помимо этого мушаверы в армии научили Сангара читать и писать — этим он сильно выделялся из муджахеддинов, и именно поэтому его сделали командующим сектора ПВО, причем сразу, поставив над девятнадцатью (один болел, и его не следовало считать) молодыми муджахеддинами, вставшими на джихад и прошедшими обучение в Пакистане. Помимо этого — ему дали пехлевана[56], который не отходил от него ни на шаг и больше мешал, чем помогал. Семье его — а Сангар, слава Аллаху, был женат — сразу выплатили подъемные в сто тысяч афганей, половину — по курсу в пакистанских рупиях. В общем и целом — в рядах моджахедов Сангар с его навыками и опытом пользовался немалым уважением, несмотря на то, что встал на джихад совсем недавно.

Как он встал на джихад? Да очень просто, точно так же, как и все встают. Сначала его взяли в армию — гребли Афганцев в армию своеобразно, облавами. Он приехал в Хост купить муки и керосина для своей семьи, в это время базар кружили, начали проверять документов. Денег, чтобы откупиться у него не хватило — хотя то что было отобрали — и так Сангар стал защитником революции.

Их привезли в лагерь под Кабулом, где постригли, накормили и выдали одежду. Потом пришли шурави — они все выглядели совсем не страшными, не такими как о них говорили — обычные мужчины, в отличающейся от афганской, более светлой форме, кто-то с усами, кто-то — в дешевых очках от солнца. Они заставляли бегать, прыгать, выполнять какие-то дурацкие упражнения — и в конце концов Сангара и еще нескольких людей, среди которых было четверо его соплеменников выбрали учиться на пулеметчиков — он тогда этого не знал, их просто посадили в крытую машину и повезли.

Один из соплеменников Сангара по имени Фаридун сумел сбежать из лагеря на третий день — а вот Сангар, немного поразмыслив решил этого не делать. В конце концов — ему дали одежду, его здесь трижды в день кормили, ему платили какие-то деньги, пусть и небольшие и его здесь учили забесплатно, хотя в Афганистане никто и никого бесплатно не учил. До того, как его загребли в армию он и его молодая жена жили совсем даже не сытно, денег постоянно не хватало, а их жилище комфортом напоминало постройки, в которых богатые люди держали своих лошадей. Да к тому же в те времена считалось, что будущего у моджахедов нет, и рано или поздно шурави и те, кого они поддерживают — победят душманов и так думали даже шейхи и вожди племен, шедшие на переговоры с народной властью и заключавшие соглашения о перемирии. Возможно — если он честно отслужит в армии и вернется в свой кишлак — новая власть не будет его притеснять и возможно даже даст что-то. Так подумал Сангар — и остался в народной армии.

Шурави учили хорошо, тщательно — Сангар, который до этого из оружия знал только старый британский Ли-Энфильд, доставшийся ему от отца и у которого приклад был полностью покрыт металлическими клепками — теперь досконально знал два типа пулеметов, ДШК и НСВ, мог обслуживать и стрелять из любого из них, умел стрелять из автомата, метать гранаты и перебегать под огнем. Еще его научили читать и писать на родном языке, отчего Сангар сразу возгордился — из грамотных в их кишлаке был лишь мулла, после каждого пятничного намаза мужчины собирались в круг возле него, а мулла рассказывал им о том, что происходит в мире и в Кабуле. Он говорил им, что шурави плохие, что шурави хотят отнять у афганцев земли, женщин и золото, что они хотят уничтожить религию ислам и сделать всех мужчин рабами. Не поверить в это было трудно — особенно после карательной экспедиции Амина, когда многие из соплеменников Сангара были убиты просто за то, что встретились на пути и были людьми Джадран. Сейчас же — Сангар мог написать свое имя, расписаться, мог прочитать газету и даже мог написать целое письмо — хотя писать его было некуда, оставшаяся в кишлаке жена была неграмотной. Он даже подумывал, что когда вернется в кишлак — то на всякий случай, научит и жену читать и писать, хотя знал, что мулла этого не одобрит, что это — против Аллаха. Хотя Сангар больше не верил мулле и не собирался слушать его.

Три года службы прошли довольно быстро, он служил в третьем корпусе и не раз ходил на боевые операции. С самого начала его амер — в звании капитана — разъяснил ему, что вперед рваться не следует, и усердствовать — тоже не следует. Шурави эту войну затеяли — вот пусть сами и воюют. Надо просто делать вид, что воюешь, а чуть что — просить помощи у шурави и они обязательно помогут. Сангару было стыдно, потому что он был пуштуном, был воином Джадран и происходил из рода мизи, из славного рода, давшего Афганистану немало добрых воинов, как и все племя. Но капитан был старше, и капитан был его начальником, амером, его следовало слушаться. Тем не менее — Сангар со своим расчетом воевал хорошо, и один раз на операции точным огнем с предельной дальности уничтожил две пулеметные точки моджахедов. За это большой амер-шурави после боя вызвал его из строя, пожал руку и подарил часы, которые в Афганистане были большой ценностью и были далеко не у каждого. Говорили, что Сангару дадут еще медаль, или даже орден — но почему то не дали.

А потом Сангар, отслужив, вернулся в родной кишлак. Работы там естественно не было — какая работа в кишлаке, многие жители посматривали на него косо, а женщины обижали его жену, потому что он служил на шурави, а у этих женщин мужья воевали, а многие — погибли, воюя в рядах муджахеддинов за ислам.

Пришли к нему довольно скоро, нет, не ночью — белым днем возле его дома остановилась машина и трое мужчин вошли в его дом. Он знал, кто это такие и откуда пришли — но они были гостями, и он не мог не пустить их в свой дом, а еще они пришли без оружия и не сделали ничего дурного. В доме, когда они сели за скудный достархан и выпили чая, один из мужчин — в черной чалме[57], с длинной черной бородой и белыми, бешеными глазами неспешно достал толстую пачку денег и бросил ее перед Сангаром. Он сказал, что братья наслышаны о том, как он воевал а стороне шурави — но все они братья, и они не держат на него зла. Просто если он три года отслужил в народной армии — значит надо чтобы он три года отслужил в армии муджахеддинов, воинов Аллаха. Тем более, что у них есть крупнокалиберные дэшэка[58], но мало братьев, умеющих обращаться с ними и тем более чинить их. Ели он согласится — то уважаемая Марьям-ханум (тут гость допустил бестактность, по пуштунскому кодексу чести Пуштун-Валлай ему вообще следовало делать вид, что кроме Сангара в доме никто не живет) может отправиться в Пакистан, где братья найдут ей работу, и помогут положить деньги в банк для сохранности, или вложить в дело, чтобы они давали рост. А он сам будет получать… для начала восемь тысяч афганей в месяц. Это не считая того, что находится в этой пачке, это так подъемные. Ну и… за каждый сбитый вертолет к примеру пятьдесят тысяч афгани которые в расчете делятся между всеми. Самолет — семьдесят тысяч. Бронетранспортер — двадцать тысяч. Автомашина — десять.

Вот таки и воевали.

Подумал — подумал Сангар и… согласился. А что было делать. Работы — нет что здесь что в городе. Если отказаться — вырежут всю семью, ни это могут, для тех кто приходит по ночам — нет ничего святого. Он в тот момент как-то некстати вспомнил своего капитана — тот говорил, что стрелять по единоверцам грех. Вот тебе и грех…

Ну и… согласился, конечно. Спросил — где бумага, чтобы подписать, потому что в армии он привык расписываться, когда выдают деньги — а бородатый рассмеялся гортанным, клекочущим смехом, и сказал, что слова мужчины достаточно, а Аллах не любит нарушителей клятв.

Так Сангар стал командующим сектором, в первый же день ему приставили молчаливого пехлевана, то ли защищать, то ли убить если он решит изменить джихаду, и дали под начало двадцать пацанов, пришедших из Пакистана, совсем еще бачей. Один был больной и он отправил его лечиться, прикинув, что в случае чего встанет за пулемет сам. А пехлеван будет подавать патроны — должен же он что-то делать, а то молчит… даже имени не назвал.

В первый же день он провел смотр технической части и навыков личного состава. То и другое заставило его вспомнить слова, которые говорили шурави-мушаверы, когда были чем-то недовольны, он не знал, что они означают — но запомнить запомнил. Пулеметов у него было пять, все — Тип-59, китайские ДШК, из них новый только один. Еще один… из него пытались стрелять, но не получалось, Сангар произведя неполную разборку, понял, что перед стрельбой соплеменники даже не удалили консервационную смазку, отчего пулемет то и дело спотыкался. Еще на одном ДШК нерадивый расчет стрелял длинными очередями и наглухо запорол ствол. Короче говоря — матчасть отдельного батальона ПВО моджахедов была далеко не в полном порядке.

Не лучше дело было и с личным составом. Из девятнадцати подчиненных — только семеро хоть как-то знали матчасть пулемета, оказалось, что в Пакистане считали, что вторым и последующим номерам расчета знать матчасть вовсе не обязательно. Проведя контрольные стрельбы, Сангар нашел только двоих, которые хоть что-то смыслили в искусстве стрельбы из крупнокалиберного пулемета с упреждением по воздушным целям, о таблицах поправок же не слышал ни один. Остальные же искреннее считали, что чем больше пуль в минуту они выпустят, тем вернее собьют проклятую летающую шайтан-арбу.

Времени у них было немного, и Сангар понимал это. В сущности, ему не нравилось то, что происходило — моджахеды сразу двумя фронтами заблокировали город Хост, установили позиционный район ПВО на трассе подлета самолетов из Кабула, окопались по обе стороны идущей через перевал дороги и объявили блокаду Хоста. Полной блокады, конечно добиться не удалось — лихие летчики — шурави несмотря на постоянные обстрелы делали свое дело, приземлялись в Хосте и поднимались с постоянно обстреливаемого аэродрома в воздух — но и то что удалось сделать ставило город и провинцию на грань голодной смерти. Целый город не насытишь тем, что привозят самолеты, да кроме того нужна не только еда, нужны боеприпасы и многое другое, чтобы держаться. Лично он, Сангар — доведись кому спросить его мнения о происходящем — сказал бы, что надо оставить в покое шурави, и пусть они уходят, тем более что они уже объявили об этом. Не следует дразнить тигра, даже если он ранен, даже если тебе удалось пустить ему кровь — раненый тигр все равно остается тигром. Но мнения Сангара по политическим вопросам никто не спрашивал — его дальнего родственника моулави Хаккани интересовала только эффективная оборона района от воздушных атак, и только по этому вопросу он и его люди готовы были слушать Сангара. Поэтому он просто делал свою работу, добросовестно, как его научили шурави. На сегодняшний день кое-чего ему удалось добиться — два наиболее изношенных пулемета у него забрали, а взамен прислали два новых, один — слава Аллаху — советский, второй — почему то румынский, но уж по всякому лучше китайского барахла. Удалось ему подтянуть и знание матчасти, а так же — под страхом репрессий — исключить из рациона зенитчиков вечерний косяк с коноплей и заставить их учить поправки.

Сангар и сам не знал — зачем он сегодня ночью поехал на позиции. Время еще было — агентура донесла, что наступление начнется не ранее первого декабря и какое-то время можно провести в собственном, опустевшем без жены доме, поспать в нормальных условиях, а не в промерзшем, продуваемом ветром, сыром блиндаже. Однако Сангар, разделив со своим пехлеваном вечернюю трапезу вдруг приказал вести его на позиции. Пехлеван удивился — но пока что слово амера было для него законом, и он вышел из теплого, гостеприимного дома, чтобы завести мотоцикл.

Прибыв на позиции — Сангар обнаружил, что часовые несут службу не пойми как, вместо того, чтобы вести наблюдение, оставаясь при этом невидимыми — они разожгли небольшой костерок и посадили свое ночное зрение. Сангар вставил им по первое число, он знал новую тактику атаки укрепленных районов, разработанную шурави — передовые группы спецназа выдвигаются не на вертолетах — а по земле, имея заданием по возможности тихо нейтрализовать один или несколько секторов ПВО обреченной базы. Затем, как только ПВО будет уничтожена или ослаблена — к базе прорываются уже основные силы, нанося бомбовые удары и высаживая десант. Сангар защитил свои позиции как мог — минами, брошенной колючкой, танками из-под тушенки с камешками внутри, которые гремели, если ночью их потревожить. Да и позиции его расположены так, что перед ними обрыв, чтобы добраться до него — надо подниматься метров пятьдесят по отвесной стене. Дав нагоняя нерадивым подчиненным, Сангар устроился спать в блиндаже…

Растолкал его через час его подчиненный, с дрожью в голосе сообщив, что они слышат в воздухе шум моторов самолета. Единственным средством ВНОС[59] в позиционном районе ПВО были глаза и уши моджахедов — поэтому Сангар поверил ему и выскочил из бункера, побежал по траншее. Следом за ним молча, сопя бежал верный пехлеван.

— К бою!

На ходу он выхватил ракетницу — и плюнул в воздух сгустком огня.

Ракету кто-то воспринял буквально — открыл нервный, слишком плотный огонь по неясно видимой цели. Ракета качалась с воздухе на парашютике, потом кто-то выстрелил осветительную, потом еще одну — и в неверном свете магния моджахеды увидели качающихся под куполами парашютистов…

— Вражеский десант! Заградительный огонь, короткими! Направление шестьдесят! Возвышение ствола шестьдесят! Огонь!

Пулемет привычно дрогнул, выпустив короткую очередь, отдача ткнулась в руки, прошла через все тело. Целясь по ракурсному прицелу Санвар ставил заградительный огонь, окончательно намереваясь расстрелять выживших десантников на земле. Его не покидала мысль, что что-то здесь неправильно… он никогда не видел десанта шурави с парашютами, тем более — ночью[60]. Шурави никогда не станут так подставляться…

Ответом на опасения Санвара стала вспышка САБа[61], ослепившая их и заставившая на мгновение прекратить огонь.

— Ложись! — заорал Сангар, понимая, что они совершили… да какого дьявола, он совершил самую большую глупость в своей жизни. Открыв огонь, они полностью раскрыли систему обороны, все позиции пулеметов — а сами пулеметы сейчас надо перезаряжать. САБ — это только цветочки, потом будет…

В воздухе траурно завыло — и сплошная стена разрывов покатилась по горному склону, взметая комья мерзлой земли и пронзая воздух огнем и раскаленной сталью. Ан-12, с которого сбросили приманки — напоследок сбросил САБ, подсветив для штурмовиков, заходящих на цель. На штурмовиках было смешанное вооружение — бомбы ОФАБ-250, тяжелые ракеты С-24 и более легкие С-8. Волна за волной штурмовики СУ-25 заходили в пике, расклевывая огнем и сталью выдавшую себя с головой оборону перевала Сатыкандав. Захлебываясь от ярости им отвечали уцелевшие пулеметы и установки Эрликон — но их становилось все меньше и меньше. Головная часть части ракет С-8 была начинена игольчатыми поражающими элементами — и после подрыва такой боеголовки зенитный расчет больше походил на кусок размороженного на котлеты заботливой хозяйкой фарша.

Американцы считали, что Су-25 не способны осуществлять ночные полеты, тем более массовые. История перевала Сатыкандав показала обратное — не потеряв ни одного человека и ни одной машины советские штурмовики всего за час работы пробили в противовоздушной обороне Хоста огромную дыру, которую невозможно было закрыть даже за неделю. Тем самым они создали предпосылки к успешному продолжению операции «Магистраль».

* * *

Почти одновременно со штурмовиками, свое слово сказали и артиллеристы. Обеспечивая выход подразделений ОКСВ на господствующие высоты, они вели огонь более четырех часов, поражая разведанные цели. Огонь на сложных участках корректировался летчиками-наблюдателями с вертолетов. Этим самым они обеспечил довольно быстрое падение считавшегося неприступным перевала Сатыкандав…

Операция «Магистраль». Афганистан, перевал Сатыкандав

29 ноября 1987 года. 191 ОМСП

— Начал, начал движение! Начал, говорю!

Рация снова отозвалась помехами.

Потом, наиболее спорным, и даже в чем-то неудачным решением операции Магистраль назовут приказ сто девяносто первому мотострелковому полку выдвигаться на «обработанные» артиллерией и авиацией склоны перевала Сатыкандав, ключевого узла душманской обороны. Мол проще было бы забросить десантников вертолетами. Проще то оно конечно проще, если только не учитывать того, что это на самой границе с Пакистаном, вертолеты могут сбить не только душманы, но и пакистанские ВВС, которые разбойничали в афганском воздушном пространстве и не раз, да и информации о том, полностью ли подавлена система ПВО моджахедов — не было. Да и погодка в Афганистане, особенно в осенне-зимний период, не сказать чтобы летная. Поэтому — сто девяносто первому мотострелковому полку (без батальона) была поставлена задача: пешим порядком выдвинуться на перевал, выставить сторожевые заставы, укрепить их и во взаимодействии с артиллерией группировки воспрепятствовать подходу новых бандформирований в зону боев с территории Пакистана, особенно — с Парачинарского выступа.

При этом, дежурство авиации, боевых вертолетов в районе обеспечено не было, решили что удара, который нанесли по боевикам ночью, должно было хватить.

Оказалось — не хватило.

Вместе с бойцами полка, навьюченными как тягловые лошади, на высоту выдвигался майор Смирнов Василий Михайлович, тот самый, что сейчас безуспешно сражался с рацией. Связь всегда была проблемой — но проблемы со связью, когда ты действуешь в боевой обстановке — это не шутки. Возможно, что со стороны Пакистана включили глушение радиосвязи (как потом выяснили — было и такое).

Оставив радиста сражаться со своим железом, майор мрачно взглянул вперед. Голые склоны — внизу снег, на котором они выделяются, как насосавшиеся крови вши, вверху — снега нет, гола вылизана до черноты студеным афганским зимним ветром. Ни единой возможности укрыться — горы совершенно голые, ни валунов, ни деревьев, ничего. Мерзлая земля… если ставить заставы — придется либо занимать позиции, которые раньше занимали моджахеды… должна же у них там быть какая-то налаженная система укреплений, либо делать свои, но землю нельзя копать, ее придется взрывать. А взрывчатки у них было немного.

Чтобы втянуться в ритм тягла, тяжелой и неторопливой ходьбы в гору, когда от недостатка кислорода и тяжелой нагрузки горят легкие, майор начал напевать под нос примитивную песенку про Винни-пуха, стараясь ни о чем не думать. Это помогало.

Бандиты отсиживались недолго — заунывный вой минометных мин заставил всех броситься за землю. На мерзлой земле в нескольких местах встали черные султаны разрывов.

По крайней мере один — лег аккурат по колонне.

— Ложись!

Команда была запоздалой — все уже легли. Пригибаясь, куда то в голову колонны побежал санитар.

Майор, перебрался, не вставая с земли, ближе к рации, впереди уже стучал пулемет — то ли корректировщика нашли, то ли еще что.

— Починил?

— Нет! — солдат, черт знает как выдерживающий на своем горбу тяжесть рации, судорожно хватал ртом воздух — нет связи, тащ майор.

— Как хочешь, но чтобы связь была!

В воздухе снова траурно завыло.

Под минометным обстрелом, они попытались продвинуться дальше — но попали и под пулеметный огонь. Душманы, подтянув два крупнокалиберных пулемета и быстро перемещая их, вели огонь снизу вверх, подавить пулеметы никак не удавалось. Почти не видно было даже и самих душманов — они находились не на горном склоне, а на каких то заранее отрытых позициях.

Подниматься в атаку в таких условиях было бы безумием.

Удалось только одно — выйти на связь с командованием операции и запросить поддержку. Погода была как назло нелетной — поэтому опять работала только артиллерия. В полку было сразу несколько приданных корректировщиков огня, их совместными усилиями удалось загнать духов в норы, но при попытке продвинуться дальше — по позициям мотострелков снова открыли огонь. Стало ясно, что ни о каком выходе на перевал сегодня не может идти и речи.

Операция «Магистраль». Афганистан, перевал Сатыкандав

02 декабря 1987 года. 103 ВДД

Прапорщик воздушно десантных войск Вячеслав Иванович Ткач, замерзший, голодный и очень злой плюхнулся за валун, большой валун, который лежал тут уже несколько веков, и еще столько же пролежит, если никто не своротит его выстрелом РПГ или зарядом взрывчатки, на мгновение закрыл глаза, задержал дыхание — хоть минуту, хоть несколько секунд передышки. Раскатистый треск пулемета духов, того самого что запирал их роте выход к перевалу, вернул его в беспощадную, вымороженную ледяным ветром реальность. Это был Афганистан. Была провинция Хост. Был четвертый день боев, в ходе которых он потерял в роте двоих убитыми и продвинулся вперед на три километра. Осталось немного — но путь преграждал этот самый пулемет…

Кстати, оттуда, с позиции на него могут просто сбросить гранату. И если им повезет, если метателя гранаты не снимет снайпер, то граната может упасть прямо ему на темечко.

Ну и хрен с ним. Хоть отдохну…

Слезящимися от ветра и недосыпа глазами осатаневший прапорщик посмотрел на часы — четырнадцать часов, восемнадцать минут. Время еще есть. С этой мыслью он достал пачку патронов, распотрошил ее и, отогрев во рту пальцы начал снаряжать расстрелянные магазины к своему РПК. Он сам не знал, зачем он это делает — просто впереди могло быть всякое, и магазины лучше держать снаряженными. Черт знает, когда еще возможность выпадет…

Их рота, от которой он оторвался в ходе своего рискованного броска вверх по склону под градом пуль метров на пятьдесят — сейчас залегла на каменной, продуваемой всеми ветрами осыпи, остановленная точным пулеметным огнем из гнезда, с господствующей высоты. Там было построено что-то типа позиции, защищенной камнями, с проделанными бойницами для стрельбы. Хуже всего было то, что позиция эта прилепилась к горному склону, и была защищена от минометного обстрела нависающим над ней скальным карнизом — одна мина уже попала прямиком в этот карниз, но обрушить его не смогла. Не дал ничего и двухчасовой снайперский обстрел — только один из снайперов, сержант Нефедов заявил, что он возможно в кого-то и попал. А вот духам во время этого обстрела удалось записать в свой актив лейтенанта Татарских — пуля БУРа, возможно с оптическим прицелом развалила голову лейтенанта пополам, стоило ему чуть высунуться из-за своего укрытия и попытаться воспользоваться биноклем. Командование принял на себя старший прапорщик Биденко, он предложил единственный разумный выход в такой ситуации — подобраться поближе и забросать гранатами. Но поднявшаяся в атаку рота была остановлена пулеметным огнем, потеряв еще одного двухсотым и четверых — трехсотыми. Только Ткачу удалось проскочить под пулями дальше, чем остальным — но на дальность броска гранаты он так и не вышел. Для того, чтобы забросать укрепление гранатами — ему надо пройти еще метров семьдесят, а это, плод огнем как минимум двух пулеметов, и одного снайпера — нереально.

Пуля щелкнула по валуну, потом еще одна. Духи пристреливаются. А вот это уже похуже — граната! Граната грохнула выше, валун задерживал направленные в него осколки — но его осыпало камнями. Если он не прорвется вперед, прорвется под пулями — рано или поздно они либо сбросят-таки на него гранату, либо — ударят по валуну из РПГ, и будут бить, пока валун не сдвинется и не раздавит его. Мало ли, как он держится — может, на соплях?

Надо было что-то делать, прямо сейчас.

Под пулями…

В стрелков не попадешь — малы амбразуры. Ему не дадут лежать и выцеливать их через эти амбразуры — при такой попытке его порвет снайпер.

Под пулями. Под ливнем пуль.

Он должен поразить стрелков.

Снова визгнул рикошет, противно визгнул, как стеклом по стеклу, до души проняло.

И тут он понял — рикошеты!

Если рикошеты опасны для него — они опасны и дли них тоже!

С этой мыслью прапорщик, высунулся из-за валуна и начал стрелять по скальному балкону, нависающему над позицией пулеметчика, выбивая искры из бурого прочного камня — раз, другой третий. Должен же он заткнуться тот проклятый пулемет…

И он замолчал.

— Ура… — заорали сзади

Прапорщик не успел даже сориентироваться. Молодежь, новый призыв, пороху не нюхали…

— Стоять!

Было уже поздно — один пацан — белобрысый, длинный, из Прибалтики родом вдруг как бы споткнулся, из земли, из каменной осыпи брызнуло красным — и пацан, он даже не вспомнил потом его имени, свалился на камни, окропляя их кровью и размахивая беспомощно руками.

Уже без ноги. ПМН[62]. Помяни мою ногу…

* * *

Саперам понадобилось минут десять, чтобы пробить проход, к этому времени пацану уже обмотали культю, обдолбили его промедолом, и чувствовал он себя сносно, даже пытался встать. Отправлять вниз его не стали — духи могли быть и за спиной, чтобы защитить одного раненого, надо было бы привлекать полроты. Потом снимут медицинским вертолетом.

Наверху один из душков был еще жив, когда они поднялись, пацаны, поднявшиеся в «гнездо» первыми выместили на нем всю злость, добили прикладами и штыками, выместили на нем всю злость, весь страх перед высотой. Досталось и мертвым — покуражившись, их выкинули из гнезда, чтобы не воняли. У бруствера стоял пулемет — наш СПГМ[63], времен войны, которые мы вначале кампании тысячами доставали со складов длительного хранения и передавали афганской армии. Теперь это все стреляло в нас. Добычей десантников стали также китайский АКМ, из которого моментально выгребли все патроны[64], и китайский же РПК.

Прапорщик Ткач как доложили о захвате высоты, отошел в сторону, сел, прислонился спиной к большому валуну. Есть уже не хотелось, ничего не хотелось. Только тупо и нудно сверлило в висках, болела голова.

Перелом в бою за перевал Сатыкандав обеспечили именно десантники, совместно с батальоном афганских коммандос. Под огнем пулеметов и минометов они прорвались на хребет и открыли огонь по видимым огневым точкам душманов, обеспечивая выход на хребет и других подразделений. Вызвав артиллерийский огонь, они не допустили подхода к боевикам подкреплений, в то же время майор Петров, командовавший на этом направлении десантниками, совершил маневр и ударил противнику во фланг и в тыл. Не ожидавшие этого душманы окончательно дрогнули и отступили с перевала. При этом, значительное количество вооружения, боеприпасов, продовольствия были брошены прямо на перевале, на огневых позициях, занятых десантниками. Так закончился первый этап операции Магистраль.

И те кто здесь воевал, не знали, что происходит в Москве — да и не хотели знать, если честно. Ведь воевали они не за Москву, воевали — за родину.

Афганистан, перевал Сатыкандав. Операция «Магистраль». 9-я рота

07 января 1988 года 15.30

Когда ты слышишь, что летит снаряд — хочется одного — исчезнуть. Раствориться, слиться с землей, пропасть. Нарастающий свист рвет душу, и когда наконец происходит долгожданный разрыв— ты вздыхаешь с облегчением — пронесло. Пока — пронесло, на смену разорвавшемуся уже летит следующий. Говорят, что свой снаряд, как и свою пулю не слышишь. Неправда — слышишь, и еще как. Пулю и в самом деле часто не слышишь, потому что пуля летит на сверхзвуке и сначала прилетает она, а потом уже и звук выстрела. Если ты услышал пулю — значит, ты еще жив, значит она не попала в тебя. А снаряд…

Прошляпили…

Бум-бум-бум-бум!

Четыре разрыва сливаются почти в унисон — духи запускают по четыре ракеты враз. Это пусковая установка такая — она полусамодельная, ракеты запускаются со сваренной в Пакистане станины при помощи автомобильного аккумулятора. Наши ракеты, от БМ-21 Град, других взять неоткуда. Их у духов— полно, в каждом втором тайнике есть. Откуда? От партнеров… понятно откуда, что мы передаем — половина сразу у духов оказывается. Вот такие партнеры…

Собственно говоря — никто ничего хорошего от этой высадки и не ждал. Их высадили недалеко от границы Пакистана и Афганистана — в их задачу входило занять стратегически важную высоту, откуда окружающая местность просматривалась на километры. Они должны были и не допустить как подхода подкреплений к боевикам — так и прорыва крупных сил боевиков в Пакистан. Их было тридцать девять человек — знаменитая девятая рота триста сорок пятого парашютно-десантного, под командованием заместителя командира роты, старшего лейтенанта Сергея Борисовича Ткачева. Конечно, сидели в этом районе они не одни, были у них соседи, да и без поддержки не оставили, да и высота господствующая… но все равно рассчитывать, что тридцать девять человек задержат все основное ядро моджахедов, если те пойдут на прорыв — а это до двух тысяч активных штыков — было смешно. Но — надо…

Они успели оседлать высоту — до нее пришлось идти несколько километров по снегу, под безжалостным, секущим лицо ветром, когда сорвались переговоры о сдаче. Духов хотели просто выпустить из провинции, дать им коридор и доставить таки в проклятый Хост продовольствие. Ради этого советской госбезопасности удалось дискредитировать Хаккани — его вызвали в Пакистан по подозрению в предательстве. Действие это произвело обратно — если кто до этого и думал сдаться — сейчас все отчетливо понимали, что ждет их в Пакистане, сдавшихся. И готовы были — стоять до конца.

До сегодняшнего дня было относительно тихо, они успели окопаться, выставить пулеметные точки и наладить нехитрый солдатский быт — в норах, в землянках, на пронизывающем ветру, с снегу. Несколько минометных мин в день, которые залетали в их епархию — не считались даже за обстрел. В основном снаряды летели над головами, как наши, так и их — каждый в свою сторону. А вот сейчас — как прорвало чертей…

Бум-бум-бум-бум!

Еще несколько разрывов и то ли крик то ли вой слева, откуда-то слева — но невозможно даже поднять головы. Надо выжить — просто выжить под этими эрэсами, в конце концов, у духов их не вагон, и рано или поздно они прекратят обстрел. Если к этому моменту на высоте в этом секторе обороны не останется никого живых — вырежут всю роту.

Бум-бум-бум-бум!

Новые разрывы, совсем близко, мерзлая земля вперемешку со снегом валится в окопчик, высохший рот судорожно пытается схватить выбитый из легких воздух.

Рядом, буквально под бок, в окопчик свалился кто-то, гвардии сержант Борисов командир умиравшего на высоте отделения повернулся, выхватил нож.

— Я это! Не стреляйте, товарищ гвардии сержант, это я!

Глаза белые… еще немного и паника начнется.

— Доклад, боец! Что произошло!?

— Товарищ гвардии сержант, Федотов погиб!

— Совсем?! — задал как нельзя более глупый вопрос комод[65]

— Насмерть убило!

— Как?

— Осколками от РСа!

Борисов попытался вспомнить Федотова… и не смог… все выбито было из головы разрывами эрэсов…

— Давай на пост!

Боец замялся, и сержант его понимал — во время перебежки солдат уязвим более всего, если лягут очередные эрэсы — следующим ляжет уже он.

— Оставайся здесь!

И тут Борисов понял, что в отлаженном как кузнечный молот механизме: четыре — сто, четыре — стоп — произошел сбой очередная партия РСов не прилетела вовремя, не вздыбила землю. Значит — начинается.

Сержант поднялся из ячейки на колени — она была не в полный рост, в полный рост выкопать стрелковую ячейку в мерзлой земле можно было только с помощью взрывчатки — плюхнул перед собой автомат, сорванным голосом заорал

— Отделение к бою!

Перед ним были горы — один хребет за другим, засыпанные снегом, выточенные из камня ветром горные пики. Был снег — не такой как в Союзе, перемешанный с ледяной крупой, злобный, бьющий в лицо, поземкой облизывающий камень гор. Была ровно удерживаемая только силой воли — руки подрагивали — мушка автомата, если кто шагнет на нее — он нажмет спусковой крючок Вот только духов не было — ракетные снаряды, пущенные с территории Пакистана перепахали мерзлую землю — а вот сеятели зла, ашрары — следом не пришли.

Никого не было. Только свистел вечно голодный ветер, да успокаивалась, затихала в ледяном оцепенении раненая снарядами земля

Гвардии сержант Борисов поднялся в полный рост и ни о кого не скрываясь, как приманка для снайпера пошел туда, где копошились люди. Он уже давно служил в Афганистане и стал как и многие здесь фаталистом — если суждено умереть здесь и сейчас — значит умрешь здесь и сейчас и ничего тебе не поможет.

Ну а если нет…

Гвардии рядовой Андрей Александрович Федотов лежал на краю своего маленького окопчика, отрытого у низкорослого, окорнанного снарядом дерева. Его еще не успели нарыть и его лицо было спокойным — спокойным и белым — без единой кровинки. Ему было всего двадцать с небольшим лет.

— Убитого… голос комода дрогнул — к боеприпасам. Сообщите Антею[66] — у нас двухсотый.

07 января 1988 года 16.10.

Аллах Акбар!

С этим кличем, с этим призывом к смерти ради чести идут умирать взрослые, бородатые мужики. Они поднимаются с земли под огнем, стреляя в ненавистных шурави, они знают что у шурави — господствующая высота — но все равно идут вперед. Идут — и умирают.

А с какими словами умирали на высоте 32–34 двадцатилетние советские пацаны — солдаты ВДВ? Да ни с какими. Просто они молча вцепились зубами в эту мерзлую, бесплодную, чужую землю — и держались. Держались хотя сил уже не было, а против каждого из них противник бросил по десять озверевших моджахедов. Держались, когда отказывал пулемет и заканчивались боеприпасы. Держались когда от разрывов дрожала земли и пел исполненный свинца воздух — они все равно держались. Когда смертельно ранили младшего сержанта Андрея Цветкова — падая, он так и не выпустил из рук пулемет — он сказал «держитесь, мужики». Вот и все…

Передышки, данной духами — странной надо сказать передышки, сорок минут — хватило чтобы сообщить Антею о двухсотом и доставить на некоторые позиции больше боеприпасов. Антей приказал держаться, при необходимости наводить артиллерию — при роте был корректировщик огня. А через сорок минут — загадка разрешилась…

Один из передовых постов системы обороны девятой роты был вынесен перед и ниже по склону, его занимали гвардии младший сержант Александров Вячеслав Александрович, рядовые Аркадий Копырин и Сергей Объедков. Малочисленность группы уравновешивалась вооружением — это был пулемет НСВ, установленный в укрытии из набранных в окрестностях камней и чуть заглубленный. Именно этот пулемет, который потом отремонтируют, снова расстреляют и выставят в музее, станет причиной гибели младшего сержанта Александрова.

Он как раз сменился — встал наблюдателем у пулемета, когда что-то заметил. Что-то, не духов, не человеческие силуэты — а что-то непонятное на горном склоне, ниже его позиции. Присмотревшись 0– у него не было бинокля и он так ничего и не понял — он чуть шевельнул стволом пулемета, наводя оптический прицел на цель и… понял.

А когда понял — нажал на спусковой крючок.

Это были духи. Они подбирались к нему, к его позиции, позиции крупнокалиберного пулемета, накрывшись с головы до ног какими-то, присыпанными землей дерюгами — типичным маскировочным средством духов, отличишь только если смотреть прямо в эту точку, да желательно с биноклем. Как бы то ни было — пулемет забился, застучал отбойным молотком, выплевывая пулю за пулей — и в сотне метров от него склон вздыбился, полетели кровавые куски…

— Аллах Акбар!

Духи — не меньше двух десятков — появились как из-под земли, они вставали в полный рост с казавшегося ровным места, и исторгая гортанный рев своими глотками шли в атаку густо стреляя из автоматов. На них были открыто одетые бронежилеты, из автомата таких не свалишь. Истошный вой подавлял волю к сопротивлению, вызывал желание бросить все и бежать. Но был пулемет, были боевые товарищи… да и бежать было некуда. Они были одни на этой высоте…

— Аллах Акбар!!!

Рядом застучал автомат, потом еще один. Духи — все черные, в странной, до сих пор не встречавшейся черной униформе мелькали в прицеле — а младшему сержанту оставалось только нажимать на спуск. Пулемет выплевывал очередь — и одним духом становилось меньше…

— А, б… — воюющий рядом Копырин матерился и почти безостановочно лупил по духам — иди сюда! А, б… я твою маму… Иди сюда, лови пулю, б…

Захлебнулась — первая атака закончилась ничем, моджахеды, сколько их было, столько и осталось лежать на склоне. Курился дымком ствол верного стального друга — пулемета, которого они втащили сюда на своем горбу, вместе с боеприпасами, и потом на горбу же таскали и устанавливали вокруг него бруствер. Правильно говорили в учебке — литр пота дешевле грамма крови.

Александров только подумал, что неплохо было бы сменить ленту, повернулся, чтобы взять зеленую тяжелую коробку со звездой — как пуля снайпера щелкнула по камням.

— Аллах акбар!

И снова — как из под земли, никуда они не ушли, залегли в непростреливаемой зоне, скопились — и снова в атаку.

Рядом стреляли из автоматов его сослуживцы — а он в этот момент отчетливо понял одно — в три автомата им не сдержать столько духов. Кому-то придется отходить к остальным.

А кому-то остаться.

— Уходите! — ткнул он в плечо Копырина — быстро!

Копырин не ответил — он часто бил очередями по склону, оскалившись как волк.

— Уходи! Оставь гранаты и уходи!

— Вместе умрем! — ответил Копырин, продолжая стрелять

— Отходи я сказал, это приказ! Александров толкнул Копырина так, что тот чуть не полетел с ног — оставь гранаты и отходи! Я прикрою отход! Занимай следующую линию обороны!

Пуля снайпера ударила по пулемету, с визгом отрикошетила. Еще одна…

— Уходи, сообщи остальным!!!

Рядом шлепнулась одна граната. Потом еще одна…

Это был духовский штрафбат. Самый на стоящий…

Лагерь бандформирований Мирамшах

За день до этого

Их было пятьдесят человек и все они были смертниками. Или почти смертниками — в этих горах пуля не щадит, русские стреляют метко — а кроме как на русских их больше ни на кого не погонят: с сорбозами, зелеными справятся и без них. Они ошиблись — и вину должны были искупить кровью…

Ошибки у всех были разные. Абдалла, высокий, тощий малый, в очках — проходил обучение на оператора ПЗРК Стингер, но в бою бросил оружие и побежал, отчего погибли другие муджахеддины, расстрелянные с советских вертолетов. Огромный, бородатый, похожий на обезьяну Карим изнасиловал пятилетнюю девочку возле того места, где они стояли в ожидании перехода границы. В принципе в этом не было ничего необычного — он увидел гуляющую девочку недалеко от лагеря афганских беженцев, подкрался к ней, ударил по голове камнем и изнасиловал. Он думал, что это маленькая афганка, и что она умерла — но это оказалась пакистанка, далеко ушедшая от родного кишлака, она выжила и сумела опознать насильника. У маленькой пакистанки был большой род, в котором было много мужчин — и теперь для каждого делом чести стало покарать насильника собственной рукой. Если бы это была афганка — все бы закончилось выплатой некоторой суммы денег родственникам, а так пакистанский суд приговорил его к смертной казни через повешенье, но приговор не исполнили а доставили его сюда. Был здесь и Бадр, араб, который не говорил за что его загнали сюда — он вообще ничего не говор ил, возможно даже был немым.

Они жили в отдельных бараках, охраняемых и отгражденных от основной территории лагеря колючей проволокой, каждый день они до одури тренировались на простых силовых тренажерах и бегали по периметру колючей проволоки. Все они знали правила — одно задание, практически безнадежное — но если они все же выживут, верней — кто из ни выживет — тот снова встанет в ряды движения, станет братом среди братьев.

Остальным Аллах дарует шахаду[67]…

* * *

Маленький разведывательный вертолет — французский Алуэтт III, непонятно как оказавшийся на вооружении пакистанской армии, медленно покачиваясь, опускался на выгороженную площадку за лагерем. Вертолет шатало — ветры в горах непредсказуемы, наиболее опасен «провал» — резкий рывок вниз у самой земли — но летчик летал сюда не один раз и знал все коварство здешних ветров. В точно рассчитанный момент он не ослабил — а наоборот дал тягу двигателю — и парировал тем самым опасную игру ветра, посадив вертолет четко и ровно, как на бетонную площадку базы Чахлала, откуда они и вылетели два часа назад…

Пассажиров в вертолете было двое. Один — среднего роста, коренастый, в военной форме без знаков различия. Второй — на голову выше него, с благообразным молодым лицом, длинной седой бородой и в арабской, несколько неуместной здесь галабии, поверх которой для тепла был накинут ватник из зимнего комплекта униформы, которую здесь используют пакистанские горные стрелки. Первый весь полет молчал — или смотрел на проносящиеся совсем рядом горные склоны или делал какие-то записи в небольшой, аккуратный блокнотик, второй тоже молчал и нервно перебирал своим четки, старинные, сделанные из янтаря и по виду очень дорогие. Когда вертолет пошел вниз — он нервно тряхнул четками и поднял вверх глаза, по видимому вознося молитву Аллаху и прося у него удачного приземления.

Когда вертолет приземлился, первый, в военной форме выпрыгнул из винтокрылой машины первым, помог открыть дверь с другой стороны второму, который замешкался — видимо ему не часто приходилось летать.

— Субхана Ллаху[68]! — сказал он

— Аллаху Акбар! — моментально отозвался араб приятным, чуть напевным голосом, проводя руками по лицу в символическом омовении.

Первым был бригадир пакистанской армии Мохаммад Юсеф, один из самых опасных разведчиков региона, доверенное лицо генерала Ахтар Абдул Рахман Хана, начальника пакистанской межведомственной разведки, координатор операции Тигр — проводимой американскими и пакистанскими спецслужбами операции по дестабилизации всего юга СССР и возрождения басмачества. Вторым — был один из питомцев его многочисленных школ, приехавший на джихад из Саудовской Аравии сын мультимиллионера, командир сформированного на его собственные деньги отряда Тор Лаглак[69] — Осама Бен Ладен.

Завтра этому отряду предстояло уйти в бой — впервые в полном составе.

Навстречу гостям уже спешил, неловко придерживая болтающийся на боку германский пистолет — пулемет — подарок разведчиков ЦРУ, посетивших лагерь в прошлом году — полковник пакистанской армии и комендант лагеря Саяф Килани. Он тоже был доверенным лицом генерала Рахмана, командуя полком попался на том, что использовал труд солдат и все деньги забирал себе, ничего не отдавая начальству — но генерал Рахман спас его от расправы разъяренного армейского генералитета и перевел сюда. Раскаявшийся грешник все равно служит вернее… а тут он был нужен чтобы списывать поступающую военную и гуманитарную помощь. В лагере было по меньше й мере триста мертвых душ — на них поступали все виды довольствия, но поступали они сюда лишь на бумаге, на самом же деле они поступали на базар. Тем, кто здесь находился, довольствие доводилось тоже не в полном объеме — это было уже личное воровство самого полковника. Пока это можно было терпеть…

— Аль-Хамду Ллахи,[70] как долетели?

Юсеф уклонился от объятий

— Воздавать славицы Аллаху не время. Все готово?

— Так точно, господин бригадир, все люди готовы и рвутся в бой!

— Можно сто раз говорить «халва» — но от этого во рту не станет сладко. Пойдем и посмотрим, что ты нам покажешь…

* * *

— Выходите!

Все знали голос Али — его все так звали — но никто не знал его истинного имени, Али так Али. Свирепый бородатый надсмотрщик, он потерял ногу и глаз во время боя с шурави, еще давно, в восемьдесят первом. Про него ходили легенды — говорили, что осколок ударил его в голову, когда он был у мечети и глаз вывалился из глазницы и повис на нерве. Тогда он под огнем шурави взял из стены мечети немного глины, размочил ее собственной слюной, рукой оторвал глаз и проложил к кровоточащей ране глину — а потом снова стал убивать шурави и делал это, пока снаряд КПВТ не оторвал ему ногу ниже колена. Сейчас он передвигался на протезе — а протезировали его в ФРГ так, что никто несведущий и не думал, что у него только одна нога. Пустую глазницу закрывала черная повязка, можно было сделать и искусственный глаз — но он отказался, наверное потому, что с черной повязкой было страшнее.

Али был их командиром — и каждый это признавал, потому что в первый же день, когда их привезли сюда, и кто-то осмелился сказать ему дерзость — он достал пистолет и убил дерзнувшего. Больше никто не осмеливался ему перечить.

Выстроив их в некое подобие строя, он прошелся мимо них, словно выбирая кого еще сейчас казнить.

— В лагерь приехали большие эмиры — наконец сказал он — а завтра начнется. Всех, в том числе и вас, перебросят в Афганистан, где вы получите шанс. Многих из вас Аллах заберет к себе — но не стоит бояться этого, ведь шахада — лучшая награда для того, кто идет по пути джихада.

Он помолчал, снова прошелся перед строем.

— Те же из вас, кого Аллах не пожелает забрать к себе, в сад где не иссякает райская пища и где вас ждут семьдесят непорочных…те снова станут моджахедами, одними из нас. Но горе тому кто струсит — пуля все равно найдет его, а Аллах отвернется и плюнет, увидев его. Помните, что сказано — для отступивших приготовлен огонь!

* * *

Они прошли на смотровую площадку, выстроенную на крыше двухэтажного дома, служившего в качестве штаба и госпиталя. Для высоких гостей натянули тент — ветер был просто ужасным, от него нее помогало даже теплое обмундирование

— Полковник — негромко сказал Юсеф — на минуточку…

Вместе с полковником они отошли в сторону, вышли из-за прикрытия плотной парусины — и ветер с воем набросился на них как голодный зверь, сыпанул в лица песком вперемешку с ледяными крупинками…

— Генерал Рахман передает вам привет, полковник. Он помнит вас — негромко сказал Юсеф.

— Да продлит Аллах годы жизни генерала Рахмана, — отозвался комендант.

— Генерал послал меня, чтобы задать вам один вопрос. Генерал помнит про вас — но помните ли вы про генерала?

— Аллах свидетель, я помню добро и до конца жизни буду верным рабом генерала.

Клятвы преданности подхватывал ветер, уносил их прочь, разбивая о выстуженные камни горных склонов — но тот кто надо — все это слышал. И надо сказать — это были не только бригадир Юсеф и полковник Килани.

— Это хорошо. Готовы ли вы верить генералу и тому, что он скажет?

— Слово генерала — закон для меня я всего лишь его раб.

— Это хорошо. Генерал говорит вам моими устами — американцы предатели и те, у кого начальником служит генерал Гуль — тоже предатели. Они предают Пакистан, а американцы ведут тайные переговоры с афганцами и с шурави чтобы предать нас!

Полковник всплеснул руками

— Аллах свидетель, я давно это знал! Нельзя доверять американцам, это те же англизы только еще хуже!

— Говорите тише! Генералу Ахтару нужны сейчас не столько ваша преданность, полковник — сколько ваш ум, хитрость и проницательность.

К сожалению, все это были лишь слова — хоть и приятные, но лишь слова. Если с преданностью у полковника было все в порядке — то вот с умом и проницательностью… Но, тем не менее — он с готовностью сказал:

— Мои глаза и уши в распоряжении генерала, и клянусь не утаить все что мною услышано и увидено, и да покарает меня Аллах, если я нарушу эту клятву.

— Воистину, Аллах скор на расплату, но еще быстрее расправляется с клятвоотступниками генерал. Ты знаешь, кто у тебя в лагере работает на проклятого предателя Гуля?

— Да, знаю, эта проклятая змея давно ползает по лагерю. Это майор Мехшуд, да покарает его Аллах во имя справедливости!

Понять, почему полковник ненавидел майора Мехшуда было несложно — ни в одной армии мира не любят особистов.

— А ты знаешь, кто наушничает Мехшуду?

— Возможно, я не знаю про всех, эфенди, но кое-кого я могу назвать, это…

— Тихо! Не надо произносить вслух то, что могут услышать чужие и недобрые уши. Возьми всех людей, про которых ты знаешь, и пошли из вместе с майором Мехшудом на операцию, которая начнется завтра. На операцию против русских шурави. Пусть шурави избавят нас от предателей. А если… если шурави промахнутся… то мы сделаем вот как. Сейчас перед нами будут те, кто должен своей кровью искупить вину перед Аллахом и перед умой. Ты знаешь что-либо про этих людей?

— Нет, эфенди, но знает Али, только его они боятся, только он для них раис, не считая Аллаха.

— Хорошо. Пусть Али отберет нескольких них и приведет потом ко мне, я желаю поговорить с ними. Пусть Али выберет тех, кто умнее других и еще будет полезен, даже несмотря на то зло, которое они совершили.

— Ваша воля — закон, эфенди бригадир.

— Это хорошо. Теперь пошли, посмотрим, какое представление нам покажут сегодня…

* * *

— Сегодня вы должны биться не в полную силу! Помните, ваши жизни не принадлежат вам, они принадлежат умме и Аллаху! Если же кто-то попытается так расправиться со своим врагом =— того я убью лично!

Али свирепо смотрел на них.

— Лично! А теперь — вперед!

Они выбежали на ринг — место огражденное забором из сетки-рабицы, с бетонными столбами и засыпанное песком и мерзлой ледяной крошкой. На миг замерли друг напротив друга. И — бросили навстречу друг другу как дикие звери…

А люди с крыши штабного здания смотрели на них — их пехлеваны держали над ними зонты, чтобы не так сильно дуло в лицо, они сидели на стульях и пили запрещенные Книгой напитки. Просто они очень любили хмельные напитки, и даже запрет в Книге не мог их заставить отказаться от них.

* * *

— Зияутдин! И ты тоже! Идем со мной!

Зияутдин поднялся, вытер грязной тряпкой кровь с лица. Али посмотрел на него, протянул большой и относительно чистый платок.

— На. Приведи себя в порядок, большой раис желает разговаривать с тобой. Он многое может, он самый главный раис в движении, и те раисы, что думают что они главные, а на деле они всего лишь купцы и ростовщики из Пешавара — всего лишь пешки в их игре. Веди себя умно — и тогда ты снова встанешь рядом с братьями в их святом деле джихада…

Раис пожелавший встретиться с ним, был военным, хотя носил воинскую форму без знаков различия. Он был среднего роста — Зияутддин был выше его больше чем на голову и с глазами черными как галька-голыш на берегу реки. Когда Зияутдин предстал перед ним — он долго стоял напротив и рассматривал его как диковинное животное.

— Ты хочешь есть? — внезапно спросил он

Уж такого вопроса Зияутдин точно не ожидал

— Аллах дарует нам пищу в достаточном количестве — ответил он

— Пищи никогда не бывает достаточно, тем более здесь, в этих горах где лед и песок выедает тебе глаза, а ветер вцепляется в тебя как дикий зверь. Вы храбро сражались сегодня, и я распоряжусь, чтобы сегодня вечером вас накормили досыта.

— Аллах да вознаградит вас за вашу доброту

— Как тебя звать?

— Меня зовут Зияутдин, эфенди…

— Зияутдин… довольно распространенное имя? Ты родился в Афганистане?

Бригадиру Юсефу, который умел очень тонко чувствовать людей — чем-то приглянулся этот малый. Возможно, потому что он фанатичен, и при этом силен даже пребывание здесь, в группе смертников не сломало его. Нет, если он выживет в предстоящем деле — то надо приметить его и забрать с собой. Он будет помнить его доброту, а это важно…

— Нет, эфенди, я родился здесь, в этих горах.

— Почему же тогда ты пошел на джихад?

— Потому что в шариате сказано, эфенди, что лучший из нас — это тот, кто оседлав коня мчится во весь опор, услышав клич или пронзительный крик, ища себе шахады или победы.

— Интересно… Ты служил в армии?

— Нет, эфенди, но первого шурави я убил, когда мне было семнадцать лет.

— А сколько тебе сейчас?

— Двадцать четыре, эфенди…

Зияутдин выглядел на тридцать пять — сорок — мрачный детина с лицом в шрамах и с густой черной бородой.

— Скажи мне, за что ты попал в число тех, кто обречен на скорую смерть?

Глаза Зияутдина полыхнули злобой.

— Я казнил своей рукой своего амира но это только потому эфенди, что он отступил с пути джихада и предал всех мусульман.

— Вот как? Но разве ты кади,[71] чтобы судить, тем более судить своего амира?

— Обязанность каждого из нас — следовать по пути джихада, как бы труден он не был! Наш амир, да сгниет его мясо истерзанное собаками, когда кяфиры пошли на нас в атаку — приказал отходить, бросая без помощи других муджахеддинов и лишая нас возможности получить шахаду! За это я убил его и убил бы всех, которые побежали, если бы смог!

— А потом ты выбрался в Пакистан?

— Да, эфенди

— И все рассказал?

— Да, эфенди.

— Но почему ты это сделал? Разве ты не мог сказать, что твой амир погиб в бою с собаками — шурави, и нашелся ли бы хоть один человек, что опроверг твои слова?

— Эфенди, говоря о том что я сделал, я не думал о себе, я думал об Аллахе, о джихаде и о других братьях. Пусть те, кто делает джихад для вида — но в душе является подлым мунафиком знает, что карающая длань Аллаха настигнет его сразу же, как только он трусливо решит сойти с пути джихада, иншалла.

Бригадир размышлял, смотря сквозь молодого фанатика своим отработанным взглядом сотрудника спецслужбы — мало кто выдерживал, когда бригадир так на них смотрел. Получалось даже лучше, чем он предполагал. В правдивости истории, рассказанной молодым боевиком он не сомневался ни на минуту. Те, кто в семидесятые сражался еще с даудовским режимом в Афганистане, проповедуя скромность и умеренность сейчас сами превратились в настоящих раисов, раисов Пешавара. У каждого из них были свои дела, каждый из них давал деньги в рост и торговал наркотиками, каждый из них разворовывал поступающую в страну гуманитарную помощь и оружие и продавал все это на базарах, а деньги переправлял за границу. Вместо того, чтобы воевать с шурави — боевики из разных движений «Группы семи» все больше и больше занимались тем что вредили друг другу, причем все чаще доходило и до открытых боестолкновений. Немудрено, что вскормленный в Пешаваре амир побежал, когда шурави пошли в наступление и немудрено, что этого молодого боевика приговорили к смерти за содеянное им. Сегодня он грохнул своего амира во время боя — а завтра ему другое не понравится — он кого грохнет? Не дай Аллах — одного из пешаварских раисов. А те, судя по всему, намереваются жить долго…

— Значит, ты не любишь мунафиков. Это хорошо, мне нужны такие люди. А что ты скажешь про тех, кто дал клятву и предал?

— Скажу, что Аллах приготовил для них огонь.

— Воистину, это так. А ты готов поверить мне, если я назову тебе этих людей?

— Ваши слова, эфенди — слова мудрого и правдивого человека…

Бригадир удовлетворенно кивнул

— Твои слова наполнили мою душу радостью. Долгие годы я смотрю на ожиревших пешаварских раисов, и думаю — неужели Аллах столь терпелив, что до сих пор не покарал их? А теперь я вижу, что помимо муртадов и мунафиков, только благодаря которым мусульмане не могут изгнать проклятых шурави с принадлежащей мусульманам земли есть и люди, готовые без раздумья принять шахаду ради установления таухида[72] здесь и в других местах, где он будет установлен рано или поздно волей Аллаха. Когда завтра вы пойдете в бой — Али покажет тебе тех кто предает. Будь осторожен. Мунафики не должны понять, что ты знаешь про них, иначе они убьют тебя, и ты не сможешь свершить трижды заслуженную ими кару. Если их убьют шурави — что ж на то воля Аллаха и не нам противиться ей. Если же нет — позаботься, чтобы ни один из них не вернулся сюда, чтобы продолжать отравлять ядом предательства верную дорогу джихада. Только сделай это так, чтобы никто ничего не заподозрил, пусть все думают, что они пали в бою с шурави. Ты сделаешь это?

— Аллах свидетель, я сделаю это, эфенди.

— Помни свою клятву и не уподобляйся предателям. Если Аллах не дарует тебе шахаду в этот раз — возвращайся, и я заберу тебя с собой…

Когда за окрыленным — он думал что все раисы предатели и предали джихад, но нет, есть оказывается и честные — закрылась дверь — в кабинете, в котором состоялся разговор открылась еще одна дверь, до того неплотно прикрытая и в комнату вошел еще один человек. Тот, которого звали Усама Бен Ладен.

— Аллах свидетель, вы с каждым днем все искуснее толкуете Коран, бригадир, скоро вы станете настоящим моуллави.

— Увы, у меня нет религиозного образования, только военное. Однако… с этими только так и надо. С ними бессмысленно говорить о государственных интересах. Но хорошо то, что они выполняют работу, которую иначе пришлось бы выполнять солдатам нашей армии.

Вертолет UH -1 Huey ВВС Пакистана

День наступления

Когда то давно конгрессмен от Техаса Чарли Уилсон, когда ему сказали, что в Афганистане погибло около четырнадцати тысяч советских солдат, довольно улыбнулся и сказал: во Вьетнаме наших погибло больше пятидесяти тысяч. Так что Советы нам должны еще тысяч сорок солдат.

Интересно, те американские солдаты, которые сейчас воюют в Афганистане — помнят ли они слова конгрессмена от Техаса Чарли Уилсона?

Автор

Хвала Аллаху, милостивому и милосердному, что он создал такие небесные колесницы, на которых можно лететь над землей как на ковре-самолете, покрывая за несколько минут полета такое расстояние, на преодоление которого по земле ушел бы целый день. И хвала Аллаху, мудрому и всевидящему, что два кяффирских государства неверных схлестнулись между собой и теперь правоверные могут лететь к месту боя на вертолете, а не идти пешком.

Вертолет, на котором летел сейчас Зияутдин, приближаясь к никем толком не демаркированной афгано-пакистанской границе, имел долгу и славную историю. Это был UH-1C, он был выпущен в 1968 году компанией Bell Helicopter и стал самым совершенным среди всех однодвигательных вертолетов Белл, мощный двигатель Lycoming T55-L-7C позволял ему развивать скорость до двухсот шестидесяти километров в час и нести до трех тонн груза на внешней подвеске. Первый раз поднявшись в воздух с заводского аэродрома в Форт Уорте он перелетел на базу КМП США Кэмп-Леджун, а потом оттуда, вместе с несколькими другими такими же новичками был переброшен в «Дурную землю» взамен безвозвратно потерянных там машин. В Дурной земле он вошел в состав эскадрильи КМП США VMO-3, базировавшейся на аэродроме Фу Бай — это на самом побережье, рядом с городом Хью, бывшей столицей Вьетнама.

За долгую летную жизнь этот вертолет много раз обстреливался, несколько раз был серьезно поврежден и даже один раз был сбит пулями русского пулемета ДШК — но был вывезен и восстановлен, а экипаж чудом не пострадал. Произошло это во время операции Лам Сон 719, последней крупной операции США ПВО Вьетнаме. Еще и из известного он успел поучаствовать в Апач Сноу, а пару раз перевозил десантников из «Проект Дельта» — так тогда называлось это детище Чарли Беквита.

После ухода из Вьетнама он какое то время отстаивался на одной малоизвестной стоянке летной техники в Южной Корее и даже была мысль разделать его на металлолом. Но от металлолома проку немного, а тут как раз и русские полезли в Афганистан.

И возникла сразу в Вашингтоне коалиция ястребов — сторонников войны. Причудливым образом в ней сплелись, найдя общие интересы польский «советолог» — демократ Збигнев Казимеж Бжезинский и конгрессмен из Техаса, крайне правый республиканец Чарли Уилсон. Все вместе они надавили на президента Картера, который отнюдь не был миротворцем, как потом о нем говорили ястребом и еще каким! А в Пакистане в этом время как раз пытался укрепиться троне, опирающемся на штыки бывший начальник Генерального штаба Мухаммед Зия Уль-Хак, повесивший демократически избранного президента Зульфикара Али Бхутто, который придя к власти сотворил неслыханное — объявил о том что страна пойдет по пути исламского социализма! Кстати, интересно совпадают даты — президент Бхутто был повешен четвертого апреля семьдесят девятого, перед этим уль-Хак больше года держал его в тюрьме, чего то боялся — а двадцать седьмого апреля в тот же месяц, неожиданно для все и в первую очередь для советских властей состоялся государственный переворот в Афганистане. Как будто кто-то выстраивал декорации для кровавой катастрофы, которая произойдет потом — и в них не было место ни исламскому социалисту Бхутто, ни хитрому и властному, вполне устраивающему Советский Союз Дауду.

И полетел вертолет, уже успевший позабыть что такое небо на север, в Пакистан. Пакистан спешно перевооружался, готовясь противостоять в первую очередь не Индии, и даже не Советскому союзу — собственному народу он готовился противостоять, и вертолет там был нужен.

А сейчас вертолет, приписанный к юридически не существующей эскадрилье особого назначения, не имея на своем фюзеляже познавательных знаков Пакистана вез, как и несколько его собратьев, отборный отряд воинов Аллаха через границу, на афганскую территорию. Примерно то же самое, что когда то делали американцы во Вьетнаме — Эйр Америка, припоминаете?

Границу прошли на предельно низкой — еще не хватало нарваться на советские истребители, было получено агентурное сообщение что русским пилотам приказано любой ценой перехватить пакистанский летательный аппарат и посадить его на одном из афганских аэродромов, чтобы потом обвинить Пакистан во вмешательстве во внутренние дела Афганистана и сорвать женевский процесс*. На самом деле это было ложью, сообщение состряпали сотрудники ИСИ по согласованию с лидерами моджахедов, чтобы получить из армейской авиации в частные руки эскадрилью вертолетов и использовать ее для транспортировки наркотиков. Знал об этом и президент Уль-хак, ведь именно его жене Шафике Зия в конечном итоге поступала «доля» от наркобизнеса.

Вертолет летел, едва не задевая полозьями промерзшую землю приграничья, поднимая снежную пыль, но Зияутддин смотрел не в окно. Он смотрел на тех, кто летел вместе с ним, таких же по сути смертников как и он. И размышлял о том, кому Аллах дарует шахаду, а кто останется в живых. Он знал, что шахада будет не его, ведь это дар достойнейшим.

А он недостоин.

Вертолеты зависли над каким-то склоном, более-менее расчищенным, в десантных отсеках замигали красные лампы — выброска. Раскрылись широкие сдвижные двери — и воины Аллаха один за другим начали выпрыгивать на промерзшие склоны гор, это был уже Афганистан, провинция Хост. Кто замешкался — тех буквально выталкивали инструкторы, которые летели вместе с ними, по одному на каждую машину.

Вертолеты долго не могли находиться здесь — выгрузка шла одновременно со всех, и как только она была завершена, как только последний из муджахеддинов-штрафников оказался на афганской земле — вертолеты ушли обратно, обдав напоследок боевиков снежной пылью.

Только когда шум вертолетов затих, растворился в горах — боевики услышали и другой звук, далекий, но грозный, некоторым из боевиков он был знаком более чем хорошо. Как будто великан бил по горам, равномерно, ритмично и неотвратимо — бум, бум, бум. Горы накрывали советские установки залпового огня Ураган, самое мощное оружие Советской армии из всего, что было в Афганистане. После него остаются только оплавленные камни.

— В колонну по два — вперед! — приказал инструктор, араб с аккуратными, пышными усиками, становясь в хвост колонны — быстро!

* * *

— Абу-Абдалла[73], они не уходят! Мы выпустили половину из имевшихся у нас мин, а они не уходят!

Человек в пуштунской одежде и накинутом поверх привычной безрукавки теплым кяффирским трофейным ватником внимательно рассматривал позиции окопавшихся на высоте кяффиров в подзорную трубу. Там продолжался ожесточенный бой. Ему приходилось прятаться, что недостойно истинного воина — но таков современный джихад. До позиций русских было примерно полкилометра, и они не могли навести сюда артиллерию, опасаясь задеть своих. Осама Бен Ладен, он же Абу-Абдалла хоть и не был опытным воином сам — но набрал свой отряд Тор Лаглак[74] из лучших, и они подсказали ему, где разместить КП, чтобы не попасть под огонь русских, чтобы артиллерия и самолеты не накрыли их.

Командир Тор Лаглак посмотрел на позицию русских — без того чтобы ее не смять, они не могли пройти вперед, огладил рукой бороду.

— Пришли ко мне Абу Малика.

— Абу Малик стал шахидом, о эфенди…

— Тогда пришли аль-дабита[75].

Через некоторое время на КП появился человек, одетый в такую же пуштунскую одежду как и все но выделявшийся аккуратными усиками, какие носили многие офицеры пакистанской армии, подражая президенту страны.

— Ты сказал, что мы возьмем высоту — спокойно сказал Бен Ладен.

Офицер раздраженно махнул рукой

— Твои люди недостаточно стойкие в бою! Надо продвигаться вперед, пока работают минометы — но они вжимаются в землю, а как только минометный огонь затихает — они поднимаются в атаку со звериными воплями прямо на пулемет русских. Надо повторить. Собрать всех снайперов, какие у нас есть и бросить оставшихся в атаку. Как только пулемет проявит себя — снайперы заставят его замолчать. ННЕ пройдет и получаса, как эта высота будет наша и мы выйдем основной группе шурави во фланг.

Бен Ладен улыбнулся

— Я верю тебе аль-Дабит, потому что будет так, как ты скажешь. Ты лично возглавишь атаку, чтобы своим примером показать братьям, как надо атаковать.

— Что? — не понял офицер

— Ты лично возглавишь эту атаку, и да будет с тобой благословение Аллаха, ты сокрушишь высоту и засевших на ней шурави.

Офицер попятился, но наткнулся на кого-то. Повернулся — у него за спиной стояли моджахеды, чьи чалмы были черными а не белыми, и мрачно смотрели на него.

Отметка 3234

07 января 1988 года 16.30

Младший сержант ВДВ Вячеслав Александров, единственный член пулеметного расчета, оставшийся на позиции озабоченно смотрел на небо, которое на глазах затягивало серой хмарью, космы тумана спускались вниз, плыли ущельями, обтекали колючие склоны гор. Нелетная погода. Моджахеды никогда не упускают возможности атаки в такую погоду — не опасаясь кары с неба от летающих колесниц.

Словно отвечая его мыслям — все его существо пронзила отрывистая трель командирского свистка — моджахеды переняли это у китайцев.

— К бою!

Черные Аисты снова появились как из-под земли — здоровенные, затянутые в бронежилеты, в касках или черных чалмах — моджахедов в касках или бронежилетах было сложно усидеть на афганкой войне, обычно они оставляли все на волю Аллаха. Проклятый, поросший лесом, промерзший насквозь склон[76], прячась за этими деревьями можно подойти к позиции почти вплотную, только огонь НСВ пробивает стволы насквозь.

— Аллах Акбар! Москва, сдавайся!

Застучал НСВ, вырывая из жизни то одного то другого душмана. Александров старался экономить патроны, помня. что он теперь один.

Но духи все равно шли.

Гранатометчики били из гранатометов, огонь был предельно плотный — но они кое-чего не рассчитали. Дистанция, с которой они вели огонь была элементарно меньше дистанции, на которой гранаты взводился — и они просто втыкались в деревья, в каменную кладку перед спешно натасканными камнями, сложенными в бруствер. Потом таких гранат найдут больше десятка.

Александров, выбрав ближе всего подобравшегося моджахеда, перевязанного лентой пулеметчика привычно прицелился по середине фигуры — промахнуться с такого расстояния было невозможно — нажал на спуск и…

Ничего. Пулемет молчал.

* * *

Аль-дабит, майор пакистанской армии из лагеря подготовки боевиков хмуро осмотрел боевиков, с которыми он должен был идти на гремевшую боем высоту. Смертники! Там, в Пакистане когда он готовил их в лагере — он воспринимал их как животных. Опасных — но в клетках. Здесь он впервые увидел их по-настоящему… злые фанатичные глаза, звериная, удушливая вонь, исходящая от них, спутанные бороды. Все они смотрели на майора — чужака среди них — как на волка, но из чужой стаи, словно раздумывая, куда бы вцепиться.

— Кто из вас старший? — нарочито резко и грубо спросил он

— Я, эфенди… — не склонив головы ответил один из боевиков

— Хорошо. Отбери тех, кто умеет очень метко стрелять. Очень меткою. Мне нужно четыре пять человек ты понял меня?

— Да, эфенди…

Через минуту пять метких стрелков были отобраны

— Задача у вас такая. Когда мы пойдем в атаку, вы не должны идти в атаку вместе с нами. Вы должны засесть позади нас и поддерживать нас огнем. Очень метким огнем, вы поняли меня?

— Да, амир, — ответил один из снайперов. Майор надеялся, что они не подведут, потому что новое пополнение, которое приходилось готовить в лагерях сильно отличалось от тех кто начинал эту войну плохой точностью стрельбы

— Стреляйте по пулемету, поняли? Не по шурави, а по пулемету, все вместе стреляйте. Если от ваших выстрелов замолчит пулемет — остальное сделаем мы.

— Все сделаем, амер…

* * *

В числе снайперов, сейчас занимавших позиции, ползущих по перемешанному пулями снегу с камнями был и Горбат — несмотря на свои двадцать лет опытный снайпер. Горбат воевал не потому что ненавидел шурави, шурави ему по сути ничего не сделали. Он воевал потому, что так решило его племя…

Горбат, единственный из всех вооруженный не БУРом, а Ак-47 только русским и тщательно отобранным, полз вперед как ящерица, примеряясь к рельефу местности, заползая за поваленные деревья, большие валуны — он сам был небольшого роста, и спрятаться мог практически везде. В отличие от шурави у него не было бронежилета, его защищал только Аллах, да накидка из грубой верблюжьей шерсти. грязная и присыпанная песком — но этого было достаточно. Он был местным, а шурави были чужими. Он знал эти горы — а они нет. Они сложили бруствер и стреляли сейчас из пулемета, пробивающего насквозь стволы деревьев — но много грохота еще не значит много толка. У самой земли пули не доставали.

Приложившись — у него был специальный китайский магазин на двадцать патронов — Горбат понял, что это и есть его место. Отсюда он убьет шурави.

Когда с криками «Аллах Акбар!» душманы бросились в атаку — Горбат успокоил дыхание, прицелился. Автоматы с позиций шурави изрыгали огонь, в отличие от пулеметного он мог убить и того кто лежит на земле, Горбат мог подстрелить автоматчиков — но он выжидал, не желая раскрывать себя и ждал более подходящую цель. Потом пулемет вдруг замолк, он не знал почему, и шурави стреляли только из автоматов. А потом шурави — он сразу понял, что это пулеметчик — высунулся в пулеметную амбразуру, чтобы оценить обстановку, но Горбату хватило и этого, он нажал спуск и увидел, как пуля попала в шурави. Больше в них никто не стрелял…

* * *

Младший сержант Александров родившийся на Оренбуржье, в сельской местности не знал, что за этот поступок его сделают Героем Советского союза. Да ему в общем то было все равно. Не ради Героя, не ради звездочки он сделал то что сделал. Ему было всего двадцать лет, и он был сержантом, пусть и младшим — а потому отвечал за пацанов. Что Объедков, что Копырин — оба они прибыли в Афганистан совсем недавно, это была первая их крупная, настоящая операция. По сути они были никем — пацанами из учебки без боевого опыта, то есть пушечным мясом здесь. Не было смысла размышлять и над тем, что они сделают с пацанами, когда ворвутся на высоту — а обязательно ворвутся, их человек сто. Поэтому он их и отправил. Просто потому что это правильно.

Гвардии младший сержант Александров всегда старался поступать правильно. И в пионерские времена и когда вступил в комсомол. И когда попросился у военком в ВДВ и тот дал ему направление. когда попал в Афган. Правильно он поступил и сейчас.

Когда замолчал пулемет — разбираться что с ним было некогда — он схватил гранаты, лежазие рядом, его и те, что оставили ему его товарищи, бросил их в духов, одну за другой. Потом взял лежащий рядом автомат, выпустил длинными очередями весь магазин в духов, потом решил бросить в них оставшиеся гранаты, которые у него еще были. Высунулся — всего лишь на мгновение — и упал, сраженный снайперской пулей.

Увы, герои тоже смертны.

* * *

А в ста пятидесяти метрах от бруствера с погибшим но так и не сдавшимся моджахедам пулеметчиком поднялся во весь рост майор пакистанской армии, известный здесь как аль-Дабит. Он вовсе не желал лезть под пули пока шла стрельба, ведь на это есть моджахеды. Они воюют за Аллаха, а он… да если бы не вторая зарплата от ЦРУ США и ускоренное продвижение по службы — ноги бы его здесь не было! Но пулемет молчал план его сработал, и оставалось только подняться наверх и посмотреть, что это был за пулемет такой, что доставил им столько проблем. Майор сделал шаг, потом еще шаг, ничего не боясь — а потом кто-то словно шарахнул его в спину молотков, и вдруг он понял, что лежит на холодной мерзлой земле. Что с ним случилось, он так и не успел понять.

* * *

В сотне метров от него Зияутдин опустил автомат. Задание большого амира из Исламабада он выполнил. Майор Мехшуд, заместитель начальника лагеря подготовки моджахедов, больше не станет никому наушничать и помогать предателям, да покарает их Аллах как пожелает….

Отметка 3234. 07 января 1988 года 17.30

Темнело…

Зимой, в горах вообще темнеет быстро, световой день короток. Только трассеры режут ночь, да крики «Аллах Акбар!» действуют на нервы. Горы — как часовые вокруг. Чужие горы…

— Крупняка нет больше… — сказал кто-то.

Все отчетливо понимали, что это значит. Не было ни АГС ни крупнокалиберного пулемета. Они были отрезаны на этой высоте и кроме нескольких пулеметов, в основном РПК — у них ничего не было. Те, кто поопытнее понимали что будет дальше. Сначала минометный и ракетный обстрел — только мин побольше подтащат. А потом, уже ночью — атака до рукопашной обкуренных моджахедов смертников — если еще кто останется в живых после обстрела.

Вертолетов ночью не будет, корректировщика артогня кажется убили — по крайней мере артиллерии не видно и не слышно. Значит, точно крышка. Хорошо что молодые — а их и в этой гвардейской роте, той самой что брала дворец Тадж-Бек было достаточно — не понимают еще, что их ждет. А старики… а старикам просто холодно лежать среди камней на холодной земле…

— Здоровые… — сказал кто-то, понятно о ком — как звери. В черном все.

— Отставить разговоры! Следить по секторам! — старший на этом направлении, младший сержант Цветков пытался не показать, что страшно и ему — магазины добили?

— Так точно, тащ сержант — ответил из темноты кто-то.

— Не ссать! Наши уже выдвигаются!

А наши действительно уже выдвигались. Вопреки позднее распространенной информации — взвод не был брошен, информация о нем докладывалась командующему 103 дивизией ВДВ генералу Павлу Грачеву и даже командующему сороковой армией генералу Борису Громову. К высоте на усиление был направлен разведвзвод под командованием старшего лейтенанта Смирнова, выделена артиллерия. К сожалению, нелетная погода а затем и ночь не дали возможности поднять авиацию.

Сам Цветков не мог понять, что происходит впереди — Утес уже давно молчал, но молчали и духи, уже более получаса, только по другим секторам вели беспокоящий огонь, а его и вовсе оставили в покое. Он предполагал, что Утес уже захвачен духами и больше всего боялся, что он захвачен исправным или почти исправным, и сейчас ударит по ним. Если ударит — головы не высунешь.

Началось…

Дикий, истошный вой в темноте, похожий на волчий — душманы так парализовывали волю к сопротивлению — и тут же разрыв, тяжелый хлопок снаряда безоткатного орудия Б-10. А потом — на их позиции с трех сторон обрушился огненный шквал.

— К бою! — перекрикивая разрывы заорал Цветков и сам стал стрелять. РПК бил короткими, точными очередями, трассеры уносились в ночь, рикошетировали от камней. Духи были едва видны — только по вспышкам выстрелов, и по темным силуэтам на более светлом фоне посыпанного снегом склона. Эти уже не шли в психическую — поднимались в гору короткими перебежками, под прикрытием огня остальных…

— Слева!

Ствол пулемета разворачивается, очередь, еще одна. Хлопают гранаты, пока что впереди них. Склон не заминирован как это делают духи. Минировать нечем.

Перебежка — очередь. Опять перебежка. Пулеметчик всегда под прицелом. духи отчетливо понимают его опасность и переносят огонь вслед на ним, стараются выцелить. Перебегать приходится под пулями, они летят градом, отражаются от скал, уходят в небо…

В этот момент погибает гвардеец Андрей Кузнецов. Захлебываются пулеметы, рвутся гранаты, их уже почти не остается. Группе душманов почти в двадцать человек удается приблизиться к обороняемой позиции вплотную, рвутся с обеих сторон гранаты.

Уже в самом конце этой части боя, когда выведены из строя почти все пулеметы, погиб и сам пулеметчик Андрей Цветков. К тому моменту он оставался единственным выжившим пулеметчиком, остальных душманам удалось вывести из строя. Он вынужден был перебегать от одной позиции к другой, чтобы поддержать огнем, их атаковали с трех сторон одновременно, духи подошли почти вплотную. Вот тут то и разорвалась граната…

Граната разорвалась, когда Андрей был рядом с гвардии сержантом Борисовым, командиром отделения. Сам Борисов отбивался как мог, мрачно прикидывая, сколько еще осталось снаряженных магазинов. Патроны в принципе были, в Советской армии всегда выдавали на человека больше патронов, чем в любой другой — но они были в пачках. А снаряжаться времени не было, духи лезли уже напропалую. Пацаны бросали гранаты, выкрикивая кто из какого города, чтобы самим не забыть, что они еще живы…

* * *

После того, как взяли высоту, на которой был пулемет, духи взяли себе небольшую передышку. Прямо на этой высоте у пулемета присели, достали вяленое мясо, жесткое как подошва и с солью, но на небольшом куске такого мяса человек может жить целые сутки.

Моджахеды вообще — надо отдать им должное — умели воевать и были истинными сыновьями этих гор. Они обходились малым, как пастухи, как кочевники, как странствующие дервиши. Большое, вытканное из грубой шести, пыльное и грязное одеяло — оно и одеяло, и постель, и маскхалат при необходимости, оно сливается с цветом гор и найти затаившегося под такой маскировкой опытного человека почти невозможно. Ночуют прямо в горах, три человека садятся спинами друг к другу, обертываются этими самыми покрывалами, а в центр живого круга ставят маленькую свечу. Этого хватает на всю ночь даже в двадцатиградусный зимний мороз. Пища — то же вяленое мясо, иногда сухпайки, сухари. Часто использовали кислое козье молоко, потому что в горах могли выжить и найти себе пропитание только козы — а оно в разы полезнее коровьего. Знали все травы, и лекарственные, и ядовитые. Метали гранаты с помощью пращи точно также, как раньше метали пращой камни.

Оружие — самое примитивное, то что есть под рукой. На первом этапе в основном старый британский Ли-Энфильд, потом как начались массовые переходы на сторону душманов (переходили целыми полками) и массовые поставки оружия доброжелателями из Лэнгли — основным стал автомат Калашникова. Чаще всего — нечищеный, ржавый, прицел заклинивали, чтобы стреляя на сто метров, лупили длинными очередями. По воспоминаниям британцев, тренировавших моджахедов — из крупнокалиберного пулемета — дашики — они лупили, даже не целясь и как можно дальше отодвинувшись от него — боялись. Самыми лучшими считались подразделения, которые перешли на сторону душманов от законной власти — их чему то учили, и большей частью — научили.

Почему мы так и не смогли ничего сделать с ними? Серьезный вопрос. В Афганистане по официальным данным погибло тринадцать тысяч восемьсот человек. Если приплюсовать умерших от ран — то будет тысяч двадцать. По данным Красного креста же, за время афганского конфликта 1980-89 годов погибли примерно полтора миллиона афганцев — каждый пятнадцатый! Даже по самым скромным подсчетам (а оружие в руки брали и женщины и дети) — как минимум полмиллиона из них — комбатанты, боевики, взявшие в руки оружие. Из этого числа надо вычесть убитых афганской армией, учитывая при этом что афганская армия везде и во всем старалась подставить армию советскую, но надо учесть и еще один факт. По неписанному закону Советской армии любой, погибший в ОКСВ оформлялся как погибший в ходе боевых действий, для того чтобы семье не пропала пенсия. Это при том, что случаев гибели по другим причинам было масса — начиная от двух случаев массового угорания в тоннеле на перевале Саланг и заканчивая банальными самоубийствами и отравлением некачественным спиртным — спиртное в Афганистане стоило дорого и пили все что не попадя. Вот и получалось, что реальное соотношение потерь в разные периоды конфликта было от 1/20 до 1/50 в пользу Советской армии. Это так, лирическое отступление.

А пока Зияутдин и другие муджахеддины полка смертников наслаждались заслуженной победой — еще одна группа попала в весьма неприятную ситуацию.

Штурм соседней высоты решили провести «тихо», поднявшись по склону на сколько можно, в идеале — на бросок осколочной гранаты. Но моджахеды, которые должны были проводить эту атаку было неопытны и обнаружены были достаточно. Высота ожила огнем.

Среди муджахеддинов — штурмовиков старшим был Зияутдин. Никто не назначал его старшим, старшим стал он сам застрелив пакистанского майора. Те, кто смог это увидеть — увидели, но никто, хоть пытай — об этом никому не скажет. Потому что его и сделали руководителем — безнаказанно застрелив командира он продемонстрировал силу и власть.

Дожевывая мясо, Зияутдин спросил

— Кто разбирается в оружии шурави?

Встал один из моджахедов.

— Я, амир. Я учился этому у шурави, да простит мне Аллах.

Амир ткнул пальцем в искореженный пулемет русских. Утесов у душманов еще не было, два удалось добыть, но их сразу отобрали, один направили в США, другой — в Китай для изучения. Правда китайцы пообещали, что как только изучат — наладят производство и дадут такие же пулеметы им. Но верилось с трудом — особенно после мучений с клинящими китайскими ДШК.

— Починить сможешь?

— Нет эмир. Слишком сильно покорежен пулями братьев, надо запасные части, а их у меня нет.

— Это плохо…

Амир огладил отросшую бороду

— Есть кто-то из этих мест? Кто-то знает местность?

Молчание подтвердило худшие опасения. После гибели пакистанского майора или по сути никто не командовал, и они могли даже сбежать — но они не делали этого, потому что впереди были шурави. И была высота…

— Тогда делаем вот что — амир глянул через плечо на плюющуюся огнем высоту — наступаем только с одной стороны. С этой. Ты — сможешь достать отсюда русских?

— Нет, эфенди… — покачал головой снайпер — слишком темно.

— Но по вспышкам бить сможешь?

— По вспышкам бить смогу, и да направит мою руку Всевидящий.

— Омен. Остальные — атакуем плотной группой. Поднимаемся следом за этими — но поднимаемся осторожно, не стреляем. Потом, как эти дрогнут — идем на прорыв. Только с этой стороны нам важно подавить шурави и ворваться на их позиции. Кто хорошо кидает гранаты?

Трое подняли палец.

— Ты, ты и ты. Вам братья, нужно действовать гранатами. Мы все отдадим вам весь запас, оставив у себя по одной. Как только мы подберемся — остальные открывают огонь и прикрывают вас. А мы — кидаете гранаты. Ни гранат ни патронов не жалеть. Если мы возьмем позицию — смоем вину кровью и вы снова станете муджахеддинами а я вашим эмиром. Все понятно? Аллах с нами!

— Аллах с нами…

Волчьей цепочкой они спустились в распадок, залегли. Там стонали раненые, никто им не помогал — все равно тот кто погиб на пути Аллаха становится шахидом. а шахада — ничуть не менее ценна. чем победа. Если доживут до той поры, пока бой кончится — Аллах так решил, если же нет — тоже такова воля всевышнего.

Оттуда, из распадка они поползли. Это были совсем не фанатичные малолетки, желающие умереть за Аллаха и оказаться в раю — это были опытные, пролившие немало крови боевики, за многими из которых было личное, персональное кладбище. Они ползли — и одного клюнула случайная пуля, вырывая из рядов живых, он ткнулся лицом в снег и замер. Остальные на это не обратили внимания, они продолжали ползти…

* * *

Девятая рота триста сорок пятого полка не была ни брошена ни забыта. Разведвзвод старшего лейтенанта Смирнова, находившийся ближе всего от точки, где сложилась критическая ситуация, выдвинулся на помощь по приказу штаба операции Магистраль. О происходящем на высоте было доложено генерал-полковнику Громову, командующему сороковой армией. Знал об обстановке и генерал Павел Грачев.

* * *

В числе защитников высоты был и Иван Бабенко. Он не относился к составу триста сорок пятого полка, не служил в доблестной девятой роте — он был приданным корректировщиком огня. В последнее время роль артиллерии в обеспечении действий сороковой армии и частей специального назначения, подчиняющихся ГБУ Экран сильно возросла. К восемьдесят восьмому году душманы научились эффективно если и не бороться с вертолетами, то противодействовать им. У каждого пастуха была рация, по которой он сообщал о пролете вертолетов, пастухи вообще были осведомителями боевиков поголовно. За площадками вертолетов, пунктами дислокации советских частей двадцать четыре часа в сутки велось наблюдение. Против вертолетов все более массированно применялись Стингеры. Посылать к обнаруженной разведывательной группой цели пару крокодилов становилось все опаснее и опаснее, душманы начали практиковать засады на вертолеты. В результате — все большее и большее значение приобретала артиллерия, в войсках появились первые управляемые снаряды — Килотов, Краснополь и минометная мина Смельчак, позволяющий поражать цели с небывалой точностью и за горизонтом, по целеуказаниям лазером.

Здесь конечно же ничего такого не было. Была батарея обычных Д-30, старых добрых гаубиц, которые прошли с советской армией считай всю ее послевоенную историю, и из которой опытный человек мог попасть в зев пещеры с десяти километров. Еще был бинокль и свисток.

В качестве второго номера ему был придан Зураб Ментешашвили, стрелок — автоматчик. Его задачей было прикрывать корректировщика, но он так и норовил вырваться вперед, рискуя даже попасть под огонь собственной артиллерии. Снарядов было достаточно, артиллеристов передали непосредственно им в подчинение, целую батарею, и лупили изрядно. Фактически Бабенко вызывал огонь на себя, рассеивание снарядов было в пределах пятидесяти метров, на такое же расстояние, а кое-где и ближе подошли душманы. Но он корректировал огонь — и ни один снаряд не лег на головы наших солдат — а вот духов он выкосил изрядно. По итогам боя корректировщика почти что забудут, ведь корректировщик — не проявляет особого героизма не бросается в атаку с криком «за родину». Но без него, без богов войны, прикрывавших их непрерывным огнем около двух часов — высоту было не сдержать. Слишком неравны были силы.

* * *

По приказу командующего сектором подполковника Востротина к атакуемой высоте выдвинулся резерв — тот, который у него был, больше не было. Не было потому, что людей не хватало и существующими силами, при таком рельефе местности, да еще и в темноте они могли плотно закрыть разве что треть их сектора ответственности. Но последнее, что смог — подполковник выделил, к атакуемой высоте ушел разведывательный взвод под командованием старшего лейтенанта Алексея Смирнова.

Два с лишним десятка человек идут по стылой, каменистой тропе — снег на ней не держался, снег сдувал, смахивал ветер. У каждого в РД, на плече в цинке — боеприпасы, не только для себя, но и для тех, кто сейчас сражается, стоит насмерть там. Грохот выстрелов все ближе, да каких там выстрелов — сплошной треск очередей, прерываемый уханьем артиллерийских разрывов. У всех только одна мысль— успеть, дойти до того как сомнут.

И — страшно.

Духов они увидели внезапно — вышли им во фланг. Сам Смирнов увидел — голый склон, камни, снег — и мирно сидящий десяток душманов, готовящихся вкусит то, что послал им в своей великой милости Аллах. Для душманов встреча была так же неожиданна, как и для десантников. Но десантники очухались все же раньше…

— Взвод! К бою!

Команда потонула в грохоте автоматных очередей.

* * *

— Шурави! Ай, шурави!

Зияутдин, только что раненый, но легко, был вынужден принять на себя командование, после того как погиб Самсор. Самсор был смелым, он почитал Аллаха и никогда не уклонялся от боя с неверными, это был тот амер, за которым Зияутддин пошел бы в огонь и в воду. Но и его вырвали из жизни пули шурави, Аллах даровал ему шахаду — а у Зияутдина впервые в его жизни начали закрадываться сомнения в вере. Если Аллах всемогущ, почему он не дарует им, истинным муджахеддинам, идущим по пути джихада победу? Разве он не волен на всеми вещами, в том числе и над оружием неверных? Почему в таком случае, он не прикажет ему замолчать, чтобы его воины могли бы добыть оружие и захватить высоту? Разве они это делают не во имя Аллаха?

Самсор пошел в атаку и Самсор погиб. Муджахеддины стащили их вниз, Самсор и залитого кровью Самсора, но не так сильно раненого как казалось Зияутдина, и теперь Зияутдин впал в уныние.

Один из сидящих рядом пуштунов начал разводить огонь.

— Нужны шайтан-трубы. Много шайтан-труб — сказал второй — иначе мы все здесь умрем.

— Ты боишься принять шахаду? — спросил Зияутдин?

— Я воин. Я не боюсь смерти, но и не тороплю ее — с достоинством ответил пуштун — если ты желаешь умереть, почему ты сидишь здесь, с нами? Иди и умри, на этой горе, пусть Аллах вознесет твою душу в рай.

Зияутдин не успел ответить — на правом фланге душманов, совсем рядом грохнули очереди, и пуштун, только что отвечавший ему так, как будто Аллаха и в самом деле нет над нами, забулькал горлом и стал падать прямо на Зияутдина, прикрывая его своим телом…

Аллах велик!!!

Аллах, милостью своей, спас его, решив, что еще не время ему для шахады — а вот осквернивший рот свой хулой на всевышнего пуштун мертв. Мертв!

— Шурави!

Стреляли уже со всех сторон, Зияутдин никак не мог выбраться из-под убитого пуштуна, он был ранен и одна рука его была привязана к телу. Зарычав как волк, попавший в капкан, он начал выбираться из-под тела убитого, как вдруг услышал крики. Это был язык шурави, он хорошо знал эту ненавистную речь!

И тут же бой начал смещаться выше. Шурави уходили…

* * *

Когда Смирнов с подмогой и боеприпасами прорвался к высоте — у ее защитников осталось по одному магазину. У кого по два. Следом, по приказу командования на высоту выдвигался еще один разведвзвод, под командованием гвардии старшего лейтенанта Меренкова. Они так же несли на себе двойной боекомплект. Впереди был еще один, решающий штурм.

* * *

Решающий штурм начался примерно в три часа ночи уже восьмого числа — а до этого была артиллерийская подготовка — боевики обрушили на высоту огонь минометов и гранатометов с предельных дистанций, постоянно меняя позиции они уклонялись от ответного огня. Потом поднялись в атаку…

По воспоминаниям очевидцев, тех кто выжил в этом бою, она была наиболее страшной. Приняв наркотики — а они были у каждого муджахеддина, использовались как обезболивающее — боевики рванулись вперед, они шли в атаку волна за волной, дико воя, почти не пытаясь скрыться за камнями, в складках местности, они шли даже через минные поля, подрывались, но упорно шли вперед. С дальней дистанции продолжали бить гранатометчики и снайперы, на высоты были брошены последние резервы — уголовники, смертники, Черные аисты — все.

* * *

Перелом наступил, когда Зияутдин понял, что пулеметчик остался один, хотя их первоначально было двое. Он понял это, когда увидел, как перебегает серая тень там, где засели шурави и там где она падает — огонь усиливается. Поймав момент. душман взревел во всю глотку

— Аллах акбар!

— Аллах акбар! — громыхнуло на склоне.

Все моджахеды, ядро штурмовой группы открыли со своих шквальный огонь как это им было приказано — а трое избранных принялись швырять осколочные гранаты.

Шурави заметались, это было видно. Заглох пулемет — Зияутдин так и не понял, то ли пулеметчик был еще жив, то ли его удалось убить — но пулемет больше не стрелял. Гранаты продолжали рваться, вздымая комья мерзлой земли и разрывая мир осколками.

— Аллаху Акбар! Москва — смерть!

Боевики бросились вперед, уже предвкушая рукопашную — и напоролись на новую лавину огня…

* * *

Борисов не видел, откуда выстрелили — позади громыхнуло, осколки впились ему в руку и в ногу, сильно обожгло болью. От этих же осколков погиб и Цветков — каска не спасла, осколки угодили аккурат под нее, точнее — один осколок. Хватило — и он повалился, не выпуская из рук пулемета. А пулемет продолжал стрелять, пока не кончились патроны в магазине.

Боевики, потеряв на высоте тридцать два — тридцать четыре больше двухсот только убитыми — отступили. На место ночи — пришел рассвет.

* * *

Те, кто еще оставался жив, перетащили Цветкова к раненым, Борисов, раненый уже трижды из боя не вышел. Сам Цветков был жив и в сознании, все время твердил как заклинание, как мантру — мужики, держитесь. Он проживет еще три дня и врачи скажут, что спасут его.

Увы — не спасли.

Окончательно стемнело.

* * *

После этого боя Андрей Мельников, пулеметчик, погибший первым станет Героем Советского союза. Андрей Цветков будет представлен к ордену Боевого красного знамени — но по какой-то причине его не наградят вообще. И лишь после обращения ветеранов — афганцев к А.В. Руцкому, вице-президенту страны на тот момент, Андрей Цветков будет награжден Орденом Мужества, потому что других уже не останется. Это будет награда не той страны, за которую воевал пулеметчик Цветков… а может быть и той. Ведь Россия — она одна.

Операция «Магистраль». Афганистан, провинция Хост. Командный пункт

11 декабря 1987 года

С самого начала инициатива проведения операции Магистраль принадлежала прежде всего афганцам. Понимая, что Советская армия уходит, они заняли крайне циничную позицию, пытаясь за то время пока шурави еще здесь получить от них максимум. На период 87–88 годов была спланирована целая серия операций, в которых должны были участвовать как советские так и афганские военнослужащие, причем доля советской стороны должна была неуклонно сокращаться, а доля афганской — наоборот увеличиваться. Этакая боевая учеба в реальной обстановке.

Однако, развитие операции Магистраль пошло по тому сценарию которого не ожидал никто. Здесь и сейчас, в захудалой провинции Хост, одной из самых маленьких афганских провинций перед сороковой армией замаячила тень настоящей, без дураков — победы. Благодаря грамотным и умелым действиям штаба и мужеству солдат в этих горах удалось окружить и отрезать от Пакистана целый фронт моджахедов, с огромными запасами, предназначенными для штурма Хоста, в ловушку попали наиболее боеспособные части моджахедов. Дело было в том, что операция по захвату Хоста действительно форсировалась пакистанцами и афганскими моджахедами для того, чтобы захватить полностью хоть одну афганскую провинцию, объявить там свое правительство и потребовать предоставления места на переговорах в Женеве. Под это дело в провинцию были стянуты лучшие силы — и сейчас они оказались в ловушке. Сложно было припомнить за все время компании столь серьезный и неоспоримый успех советской армии, всем было ясно, что если его развить и добить окопавшихся в горах боевиков — это может психологически сломить засевших в Пакистане боевиков и принудить их к тому, чтобы реально идти на примирение — а не заниматься террором и копить силы в предчувствии ухода шурави для предстоящей схватки за власть.

Как этого и следовало ожидать — сразу появились ходоки. Развитие операции стало неприятным сюрпризом и для кое-кого их афганцев, ведь русских просили только деблокировать город, а убивать несколько тысяч душманов и захватывать целый комплекс взаимосвязанных базовых районов с накопленным снаряжением. Многие, ох как многие тайно играли на обе стороны, поэтому большая комиссия на УАЗах и даже Волгах под охраной всего одного БРДМ — не заставила себя ждать.

Гостей конечно же приняли, проводили в командирскую палатку. Спешно собрали стол — чем богаты, как говорится.

С одной стороны стола сидели афганцы, большая их часть входила в Высшую чрезвычайную комиссию по национальному примирению. Данная комиссия была образована в соответствии с Декларацией о национальном примирении в Афганистане, принятой чрезвычайным заседанием Революционного совета ДРА от 03 января 1987 года, в нее входили и много ни мало двести девяносто семь человек, многие из них — из высшего совета улемов и духовенства Афганистана, фактически — легальной крыши экстремистов. Комиссия эта работала на полном ходу, ее представители ездили по частям и соединениям афганской армии, примирения и близко не наблюдалось, а вот результаты работы — были…

Секретно[77]

О фактах предательства и дезертирства в ВС ДРА

…На низком уровне остаются боеготовность и политико-моральное состояние ряда частей и подразделений ВС ДРА, укомплектованность личным составом большинства из них составляет 40–70 %. В провинциях растет дезертирство военнослужащих из афганской армии, которые в одиночку или небольшими группами (зачастую с оружием) переходят на сторону мятежников. Так, по официальным данным, из ВС ДРА дезертировало: в январе — 2350, феврале — 2600, марте — 2900, апреле — свыше 3000 военнослужащих (всего около 11 тыс. чел.).

В качестве примеров можно привести следующие. В ночь на 3 апреля на сторону мятежников перешел батальон 34-го пп из состава 2-го АК (г. Кандагар). По приказу командира батальона офицеры и солдаты, не пожелавшие дезертировать, были расстреляны.

27 апреля 93-й батальон царандоя (110 человек, 2 БРДМ, 3 МНМ, 5 автомашин), дислоцирующийся в Северном Баглане, вместе с техникой перешел на сторону мятежников сразу же после участия в параде, посвященном 9-й годовщине Апрельской революции.

В ночь с 11 на 12 мая командир 72-го полка царандоя Шабон (место дислокации — Центральный Баглан) во главе отряда до 300 чел. (БТР, 2 МНМ, 368 ед. СО) также перешел на сторону мятежников. Его переход резко ухудшил моральное состояние военнослужащих царандоя в районе Баглан и может повлечь к дезертирству другие подразделения царандоя.

План призыва молодежи и резервистов в ВС ДРА выполняется всего лишь на 20–60 % (в зависимости от провинций), что создает серьезные трудности в укомплектовании личным составом афганской армии.

…

Источники информации: МГБ ДРА, ГШ ВС ДРА, штаб 40-й армии, ГРУ ГШВС СССР,

апрель-июнь 1987 г.

* * *

Вот так вот работала комиссия по национальному примирению, вот так вот собирались примиряться моджахеды — но наверху это уже мало кого волновало. Волновали комиссию по национальному примирению окруженные душманы, но главой приехавшей комиссии был человек, не входящий в комиссию, и это было неспроста.

Главным среди приехавших был член ЦК НДПА, министр по делам племен и народнотей Афганистана Сулейман Лаек. Он был одним из старейших членов партии, занимал пост министра по делам народностей и племен, а его старшая сестра Мерхнегор была старшей женой и матерью четырех детей Себгатуллы Моджадидди, руководителя Национального фронта спасения Афганистана, члена «Пешаварской семерки» и одного из самых жестоких командиров бандформирований. Именно его люди открыли огонь по беженцам в лагерях Араволи и Арезай, когда те не выдержали, что там происходит и подняли протест. Лаек был довольно близок к генеральному секретарю ЦК НДПА Мохаммеду Наджибулле, хотя как и все члены ЦК имел собственную группировку из лично преданным ему людей. Кое-кого он взял с собой… как например, зама командующего центральным армейским корпусом, имеющим зону ответственности Кабул. Вообще, комиссия приехала представительная: генералы и представители племен — бородатые, душманистого вида старики, плохо говорящие по-русски. Были, впрочем и «приличные» люди — такие как Мир Аманутдин Амин, крупный кабульский купец и заместитель председателя Совета министров ДРА или Хаджи Мухаммад Цанкани, видный пуштунский авторитет, бывший сенатор при королевском режиме.

Хорошая компания, в общем.

С другой стороны сидели недавно вновь назначенный командующим ОКСВ генерал армии Виктор Дубынин, командующий сто третьей дивизией ВДВ генерал Павел Грачев и несколько других офицеров. Вид был у всех — уставший, у многих — невеселый.

Только что пришли последние данные по операции. Разведка, проведенная с использованием самолетов — разведчиков показала, что в регионе блокировано до двух тысяч боевиков, при них — несколько базовых районов, в них — подготовленное для операции по захвату Хоста снаряжение и боеприпасы, они копились несколько месяцев, по данным перебежчиков только реактивных снарядов там не меньше трех тысяч тонн. У боевиков до сих пор есть значительное количество боеприпасов и снаряжения — а вот с продовольствием они испытывают дефицит и пополнить запасы негде — сами только что до этого блокировали провинцию и морили ее голодом, в кишлаках еды нет ни крошки. Вдобавок у моджахедов не было единого руководителя. Харизматичный Джелалутдин был отозван в Пакистан, чтобы объяснить причины невзятия Хоста, и сумел выскользнуть из кольца до того, как ловушка захлопнулась. Из оставшихся боевиков часть составляли представители воинственного пуштунского племени джадран, одного и крупнейших, его представители издревле составляли костяк афганской армии. Оставшаяся часть — это наемники, бандиты, лица осужденные в различных странах Востока за тяжкие преступления и переброшенные сюда, чтобы встать на джихад и убивать советских солдат. Между разными группировками этого буйного воинства, которые только на словах чтили Аллаха, уже произошло несколько стычек, а пуштунам джадран вообще не нравилось присутствие на их земле откровенных бандитов. Так что еще немного — и дело могло дойти до боестолкновений не с Советской армией, а друг с другом.

Пакистанцы по данным разведки не только обеспокоены судьбой окруженным моджахедов — но и готовят силовую операцию по их деблокированию. Достоверно установлено, что в числе окруженных есть пакистанские военные инструкторы и сотрудники военной разведки, вполне вероятно, что там есть и американские граждане, сотрудники ЦРУ. Их гибель была бы тяжелым ударом для сопротивления — но еще страшнее, если частям советской армии удастся захватить кого-то из них живыми. Пакистанец, или не приведи господь американец, привезенный в Женеву на очередной раунд переговоров, будет живым и неопровержимым доказательством того, что пакистанская и американская стороны не только не выполняют договоренностей по урегулированию — но и сознательно идут на обострение внутриафганского противостояния, забрасывая в зону боев диверсантов и военных советников. В этом случае Советский союз получал абсолютно законный повод прервать переговоры и пойти на эскалацию силового воздействия в Афганистане, а возможно — и совершить агрессию против Пакистана. Чтобы этого не допустить — в зону племен с пакистанской стороны были подтянуты как минимум парашютно-десантный полк, батальон коммандос, крупные силы душманов, в том числе батальон Тор Лаглак в полном составе. Пленные душманы, захваченные на границе дали информацию, что пакистанские спецслужбы спешно освобождают из тюрем уголовников, и вооружают их, чтобы бросить на прорыв. НЕ исключалась так же несанкционированная — приказа отступать моджахедам никто не отдавал — массированная попытка прорыва в Пакистан.

Помимо этого — были там и несколько крупных и авторитетных религиозных деятелей крайне экстремистского толка, приехавших «вести против шурави джихад слова». Эти люди находились там, чтобы подбадривать боевиков, а после падения Хоста — войти в состав независимого исламского правительства Афганистана.

Генералу армии Дубынину совершенно некогда было заниматься проблемами примирения, замиряться с духами — однако же он понимал, что от этого никуда не деться за столом, где сидит член ЦК НДПА должен сидеть с советской стороны только он сам. Не меньше.

Начал говорить Лаек — обманчиво мягкий и дипломатичный человек, среднего роста, лысоватый, бородатый, по национальности пуштун. В афганской политике он был довольно известным игроком, оценивался как игрок хитрый и сильный, в значительной степени расходящийся с советскими представителями в оценке тех или иных проблем, стоящих перед Афганистаном. Лаек пользовался значительной популярностью среди пуштунов, писал стихи.

— Уважаемые товарищи… — Лаек владел русским — прежде всего, позвольте попросить у вас извинений, в связи с тем, что мы отвлекаем вас от нужной и важной работы. Мы понимаем, насколько ценно ваше время, особенно в бою.

— Не стоит благодарности рафик Лаек — ответил Дубынин. Грачев просто сидел и молча смотрел на афганцев, отчего они чувствовали себя весьма неуютно.

— Нас привела сюда нужда в мире, и голос совести, ибо есть ли что-то такое, по чему так исстрадалась земля нашей бедной страны как по миру. Мы надеемся найти понимание в ваших сердцах и в ваших делах.

Лаек действительно умел говорить очень красиво.

— Разве мы не понимаем друг друга, рафик Лаек? — деланно удивился генерал-полковник

— Признаться, я бы рад, рафик генерал, когда вы снова вернулись на нашу землю, потому что вы умеете добиваться побед, что не раз всем доказывали. Но за то время, пока вы отсутствовали на нашей земле — многое поменялось, многое стало другим. Наша партия решила замириться с теми, кто хочет мира и не проливать больше кровь, видит Палах, ее и так пролито болеем чем достаточно. Там, в окружении есть, конечно, и бандиты, но большинство — это несчастные, запутавшиеся мальчишки, бачата по сути. Им сказали — иди и убивай во имя Аллаха, они и пошли. Разве принесет мир на нашу землю их жестокое и бессмысленное убийство?

— Мира это конечно не принесет — рассудительно сказал Дубынин — спокойствие может быть и принесет, рафик Лаек. На какое то время. Что вы предлагаете?

— Мы предлагаем создать комиссию по урегулированию в округе Хост. С участием сидящих здесь людей, ваших представителей и представителей племен. И я прощу вас — дайте мне обратиться к вождям племен, возможно, мне удастся уговорить их сложить оружие.

— Мы обращались к ним несколько раз.

— Рафик, для них вы шурави, я такой же пуштун, как и они, уж не обижайтесь. Моего слова они послушают, если это будет слово разума.

— Мы разрешим вам обратиться к племенам. — сказал Дубынин — попытка не пытка

— На время моего обращения я бы попросил прекратить обстрел.

Дубынин снова кивнул

— Я дам команду стрелять только в ответ. Но ни для кого не секрет, рафик Лаек кто находится там помимо племен. Это бандиты, убийцы, уголовники, наемники. Многие из них заброшены даже не из Пакистана, а из других стран, есть там и китайские наемники. Как быть с ними, они вряд ли вас послушают.

— Мы считаем, рафик генерал, что этим людям нужно просто дать возможность покинуть нашу землю с миром. Дать им коридор, и пусть уходят и оставят нас в покое. Мы афганцы должны между собой решить судьбу нашей земли и власти на ней.

Генерал Дубынин молчал, пережидая гнев. Он не хотел хамить гостю, а иначе ответить не мог — ругательства так и просились на язык.

Афганцев от выслушивания доброй порции русского мата спасло появление офицера связи. Без доклада войдя в палатку, он подошел к генералу Дубынину, наклонился к уху

— Товарищ генерал армии, телефонограмма срочная, шифром.

— У нас переговоры — Дубынин не стал выговаривать майору, чтобы не расплескать копившуюся в душе злобу.

— Товарищ генерал армии. Воздух!

* * *

Министерство обороны СССР

Министр обороны СССР

Командующему 40 ОА

Генералу армии Дубынину

Воздух!

Совершенно секретно.

На ваш N 1118 от 18.12.1987 года.

Учитывая складывающуюся обстановку в зоне проведения операции Магистраль

ПРИКАЗЫВАЮ

1. Принять меры к уничтожению окруженной силами частей советской и афганской армии в районе провинции Хост ДРА бандитской группировки, применяя любые имеющиеся в вашем распоряжении силы и средства.

2. Не допустить деблокирования бандитской группировки со стороны Пакистана, а также прорыва блокированных бандитов в Пакистан.

3. О дополнительной потребности в боеприпасах, вооружении, личном составе донести установленным порядком в течение двадцати четырех часов.

4. На провокации бандитских пособников и паникеров не поддаваться.

5. О ситуации, складывающейся в зоне проведения операции докладывать спецсвязью ежедневно, в двенадцать и двадцать четыре часа.

6. Личному составу частей, осуществивших операцию по десантированию в пограничном районе с целью блокирования бандитских формирований в провинции Хост объявить благодарность.

Министр обороны СССР

Маршал Советского Союза

СОКОЛОВ

* * *

Генерал армии Виктор Петрович Дубынин, по дороге из вагончика, где располагалась аппаратура ЗАС до палатки, где дали афганцы, прочитал совершенно секретный документ дважды. Зайдя в палатку — положил документ на стол перед Грачевым. Грачев ловко поймал, прочитал, многозначительно хмыкнул.

— Давно пора… — сказал Грачев и многозначительно посмотрел на афганцев. Те ощутимо заволновались.

— Что происходит? — спросил Лаек по-русски.

— Ничего рафик Лаек — генерал Дубынин прижал ладонь к сердцу, по-восточному поклонился — прошу нас простить, но поступил приказ из Москвы и у нас много работы. Еще раз прошу простить, дорогие товарищи.

С этими словами генерал армии Дубынин встал и вышел из палатки. Следом за ним вышел из палатки Грачев потянулись другие офицеры, не обращая внимания на ошеломленных такой дерзостью и открытым пренебрежением афганцев.

Сулейман Лаек был опытным, очень опытным политиком. Он выжил в афганской политике, в этой банке со скорпионами, потому что умел чувствовать беду. Он, один из немногих высокопоставленных партийных деятелей современного Афганистана твердо знал, что если даже придут моджахеды, он не пропадет, благо сестра удачно вышла замуж, родственника в беде она не бросит. За срыв операции Магистраль или хотя бы за предоставление блокированным боевикам возможности выйти из окружения на индийский банковский счет Лаека положили двести пятьдесят тысяч индийских рупий, это был не первый раз, и уж явно не последний. Теперь он понял, что деньги придется отдавать.

— Что произошло? — грубо, не называя его обязательным «рафик Сулейман» спросил один из стариков, вождь племени.

— Ничего хорошего… — сказал Лаек, в душе ругая сам себя — ничего хорошего…

* * *

Афганцы предприняли и вторую попытку, иначе бы они не были афганцами. Выйдя из командирской палатки, они не торопились уезжать, не торопились к своим машинам, их глаза шныряли повсюду, ища слабое место у шурави, или хотя бы малейшую возможность для того, чтобы освободить соплеменников. Наконец, один из прибывших переговорщиков в генеральской форме, уловив момент, когда Грачев вышел покурить, подошел к невысокому, крепкому комдиву.

— Прошу прощения, рафик генерал…

Грачев вынул изо рта сигарету, которой дымил как паровоз, чтобы немного отвлечься, недоуменно воззрился на афганца.

— Мы знакомы?

— Так точно. Мы обеспечивали вас в Кандагаре, не помните? Я был у вас на КП, там еще была группа от вашего Розового дома.

Грачев напряг память и вспомнил — да, этот генерал и впрямь там был. Когда душманы попытались прорваться — люди этого генерала почти без сопротивления пропустили их, и крупная банда, даже несколько крупных банд — ушли.

— Что нужно?

— Рафик генерал, возможно, вы не понимаете всей сложности складывающейся сейчас в провинции ситуации.

— Почему же — перебил Грачев — отлично понимаю, только что на карту смотрел.

— Я не про это, рафик генерал, про другое. Решением пленума ЦК НДПА в действие введена политика примирения, ведутся переговоры с колеблющимися племенами. Мы не можем все вопросы решать с позиции силы. Если вы сейчас начнете бомбить провинцию — пострадают невинные люди, там же есть мирные кишлаки. Как мы потом будем вести переговоры, ведь мы потеряем лицо, если не сможем сделать то что обещали.

Грачев заметил, что сигарета погасла, бросил окурок на землю и затоптал для верности сапогом.

— Наверное, никак — сказал он

— Но мы должны…

— Ты кто? — спросил в упор Грачев

— Я генерал-полковник…

Советский генерал досадливо поморщился

— Да я не про это. Ты паникер или бандитский пособник?

— Что, простите, рафик?

— А вот что!

И генерал Павел Сергеевич Грачев, командующий сто третьей дивизии ВДВ от души хрястнул афганца кулаком в лицо.

* * *

Операция Магистраль. Пограничная зона, аэродром Мары-2

12 января 1988 года

С самого начала афганского противостояния массированное применение авиации в нем почти не предполагалось, только разве что вертолетов и устаревших самолетов типа Миг-21 и Су-7[78]. Какое то время этого и впрямь было достаточно, и можно было прочитать в боевых донесениях, как операция по зачистке какого-то кишлака координируется с зависшего над кишлаком вертолета Ми-8. К концу восемьдесят седьмого — этого представить было уже невозможно.

Основную боевую работу к концу войны на себя взяли Ми-24., истребители — бомбардировщики Миг-27 и Грачи, без счета проклятые моджахедами самолеты Су-25, почти не сбиваемые огнем самого распространенного средства ПВО у душманов — пулемета ДШК. Однако — мощности боеприпасов откровенно не хватало — самым «ходовым калибром» для бомбардировщиков была ФАБ-250, далее шла ФАБ-500. Эти бомбы собирали по всему Советскому союзу и бывало так, что привозили бомбы конца сороковых годов выпуска, а то и времен войны. У них были не две дежки, за которые он подвешивались, а три и лишнюю авиационные техники приноровились спиливать, а то и сшибали кувалдой. Вот так и воевали[79].

Тем не менее — нельзя говорить, что разные варианты при вводе войск в Афганистан не прорабатывались — прорабатывались и еще как! В 1979 году началось обратное переоборудование старых мясищевских М50 1096 и 1230 ТБАП из топливозаправщиков в обычные бомбардировщики, только без возможности несения ядерного оружия. Зато каждый такой самолет, переоборудованный под фронтовой бомбардировщик мог нести пятьдесят две ФАБ — 250 или 28 ФАБ 500, в несколько раз больше, чем обычный фронтовой истребитель — бомбардировщик. Готовились приграничные аэродромы — на аэродром Ханабад перебросили полк Ту16 из Орши, а на Семипалатинск — прилетели самолеты из Прилук. Тем не менее — в первые год войны дальнюю авиацию в Афганистане почти не использовали, за исключением одной операции, где требовалось нанести удар по лазуритовым копям в Джарме, которые принадлежали Ахмад Шаху Масуду и на доходы от которых он содержал армию.

Активное использование дальней авиации в Афганистане началось с восемьдесят четвертого года, с одной из Пандшерских операций, и с тех пор уже не прекращалось. С тех же времен началось использование боеприпасов особой мощности — ФАБ 1500, ФАБ — 3000 и даже ФАБ-9000, огромной девятитонной бомбы. Ничего кроме проблем при загрузке — под ФАБ-9000 пришлось делать специальную перегрузочную платформу, а чтобы подвесить бомбу к самолету требовалось участие нескольких десятков человек, всех, кто был в это время на аэродроме — это не принесло. Так, для ФАБ-9000 ради4ус летального поражения взрывной волной составлял всего пятьдесят семь метров — это для огромной то бомбы, весом девять тонн. Те же девять тонн боевой нагрузки, сброшенные в виде серии бомб ФАБ-250 той же массы со штурмовиков — давали несравнимо больший эффект. Тем не менее — за применение «слонов» люди получали ордена Красной звезды, внеочередные звания. Пехота насчет всего этого высказывалась определенно — авиаторы даром свой шоколад едят.

Начиная со второй половины кампании активные действия частей специального назначения Советской армии вынудили душманов полностью изменить логистическую схему обеспечения своей деятельности: караваны с оружием и припасами теперь были не сквозными, а шли от одного укрепленного района до другого, дробясь и разгружаясь по необходимости. Укрепленные районы размещали в труднодоступной местности, там где невозможно применение бронетанковых и затруднено — применение мотострелковых частей и авиации. Теперь от укрепленных районов, от их функционирования зависел ход боевых действий целых провинций и фронтов. Обычно, укрепленный или базовый район строился на базе уже существующей пещеры или сети пещер, которые дополнительно укрепляли, оборудовали подходы для караванов из ослов или мулов, и выставляли сильную цепь передовых постов наблюдения и огневых точек.

В таких условиях — наиболее эффективным средством уничтожения таких вот горных комплексов становилась именно авиация. Но не фронтовая. Фронтовая авиация по условиям применения — высокогорье, разреженный воздух — могла доставить к цели лишь одну — две бомбы — пятисотки, а зенитное противодействие делало сброс бомбового груза очень неточным. Укрытия в базовых районах были прикрыты многометровой толщей скальной породы, часто еще и укреплены бетоном, удар бомбы пятисотки моджахедов мог лишь разозлить.

В таких условиях снова стало эффективным применение дальней авиации и бомб крупных калибров. Было освоено бомбометание по склонам — удар бомбы крупного калибра, трехтысячной, или даже девятитысячной, вызывал растрескивание скального грунта, завалы и обвалы в пещерах, обвалы в ущельях, сели и оползни. Не раз и не два бандиты оказывались просто замурованными в своих каменных норах. Тогда же советские авиаторы впервые подошли к применению того, что по классификации НАТО называется MOP, massive ordnance penetrator. Их советский аналог, пусть пока и несовершенный, назывался ФАБ1500-2600 ТС. Эта бомба несмотря на цифру 1500 в индексе весом была две целых шесть десятых тонны, и отличалась литой головкой толщиной десять сантиметров, которая позволяла сброшенной бомбе при взрыве уходить вглубь скалы. В этой бомбе было 469 килограммов нетипичного для советских бомб взрывчатого вещества ТГАС-5, тротил-гесогена, который был в полтора раза моще обычного тротила, и все это взрывалось не на поверхности, а в толщине скальной породы, нарушая ее структуру. К сожалению, уже были сняты с вооружение противокорабельные бронебойные монстры БРАБ 1000 и БРАБ 2000, которые могли бы пригодиться.

Двадцать восьмого октября восемьдесят седьмого года на замену старым ТУ-16, скорее даже не на замену, а в дополнение на аэродром Мары-2 перелетели две группы по восемь машин Ту-22М3 сто восемьдесят пятого гвардейского тяжелобомбардировочного полка из Прилук. Новые машины имели новейший навигационный комплекс НК-45, прицельно-навигационную аппаратуру, дававшую точный выход на цели и бомбометание (в отличие от старых радиоприцелов Ту-16, вообще не работавших в горах), качественное оборудование связи. Бомбовый отсек нового самолета не давал возможности применять боеприпасы тяжелее трех тонн — но зато ТУ-22М3 давал возможность применять ракеты и управляемые бомбы. Надо сказать, что пока ни о каком высокоточном бомбометании речи не шло — самолеты прилетели на обеспечение вывода ОКСВ и занимались в основном тем, что бомбили местность к северу и западу от Кабула. Оттуда шли обстрелы города неуправляемыми ракетами.

В Мары-2 же полк, верней не полк, а небольшая его часть отметили Новый год — тортом из сгущенки и печенья, водкой и местным самогоном — шампанского не нашлось.

Одиннадцатого января нового восемьдесят восьмого года полк подняли по боевой тревоге. Срочно требовалось принять и разгрузить несколько самолетов Ил-76 вроде как с боезапасом, получить боевые задания, провести предполетную проверку техники — в общем все как перед большим вылетом. Штурманская группа возглавляемая главным штурманом полка подполковником Засадько, уединившись, начали прокладывать маршруты подхода к цели и возврата на базу. Илы с боеприпасами пришли раньше, чем их ждал и — и всех свободных и несвободных людей на базе кинули на разгрузку, тем более что погрузочной техники как всегда не хватало.

Собственно говоря — никто не сомневался, куда их пошлют — на Хост. Было странно, что тянули так долго с этим, до сих пор они по Хосту не работали, хостинская операция обходилась фронтовой авиацией с Кабула и Джелалабада. С Хостом вообще получилось кое-как — когда начинали — началось и в Москве, блокированная группировка все же как то снабжалась, непонятно было то ли ей дадут коридор на отход в Пакистан, то ли будут добивать — вероятно ждали, чем дело закончится в Москве. Шли какие-то переговоры — на Востоке нельзя без переговоров. Потом, вернувшиеся с Афгана — пролетом — офицеры рассказали о том, что идут серьезные бои, это было еще вчера. Значит решили добивать — решение неожиданное, но приятное, все полагали что под вывод то — точно выпустят.

Ил-76, прибывшие прямо с Подмосковья разгружали с великим тщанием и осторожностью — подрыва только одного заряда, находящегося в нем груза было достаточно, чтобы от аэродрома Мары — 2 и всего, что находится на нем и в километре от него — остались лишь воспоминания. Самолеты привезли особый груз — боеприпасы объемного взрыва, объемно-детонирующие авиабомбы ОДАБ-250, производимые в Подмосковье, на заводе звезда. Каждый Ту-22 мог нести до двадцати четырех тонн бомб — но учитывая условия эксплуатации самолета нагрузку всегда рассчитывали за половинную — двенадцать тонн. Но и это — ровно двадцать четыре бомбы.

Ближе к вечеру самолеты начали дозаправлять, те которые не были заправлены и подвешивать бомбы в бомбоотсеки, что одновременно делать было категорически запрещено. К авралу привлекли всех, в том числе и батальон охраны аэродрома — неопытные в делах подвески бомб солдаты едва не уронили одну из бомб на бетонку, один солдат сломал ногу, а другой — обе руки. Пока техники и свободные члены экипажей лихорадочно готовили самолеты, не успевали, бегали, матерились — командиры воздушных кораблей, а самолет весом свыше 40 тонн был уже не самолетом, а воздушным кораблем, собрались на закрытый сбор офицеров полка.

Командующий смешанным полком был немногословен. Предпринята попытка прорыва на территорию Афганистана новой группы моджахедов, был серьезный бой. Разведка не исключает, что готовится удар с территории Пакистана с целью деблокирования окруженной группировки — уже с участием пакистанской армии. Несмотря на попытки решить проблему — она не была решена, моджахеды сдаваться властям Афганистана отказываются, в связи с чем принято решение бандгруппу уничтожить. Для этих целей — привлекаются все машины, какие только можно собрать — с Баграма, с Кабула и с Джелалабада тактическая авиация и стратеги — с Мары и с Ханабада. Задача — выполнить бомбометание ОДАБами, потом пойдут полки фронтовой авиации с фугасками и РБК[80] добивать, что шевелится. Особое внимание — как не попасть по своим частям, для этого Ту-22 выведут на цели старые Ту-16. Бомбометание планируется выполнять ночью, когда боевики не опасаются бомбовых ударов, и поэтому, чтобы не разминуться в ночном афганском небе, и тем паче — чтобы не произошло какого летного происшествия — очень важно подняться в воздух с точностью до секунды и следовать точно по проложенному и выверенному маршрутку полета. Точка сбора была назначена над Джелалабадом — приметное место, город, ночью подсвечен, на центральных улицах там даже фонари горят, все как у людей.

Особую проблему представляло бомбометание — при выполнении бомбометания бомбами ОДАБ-500 экипажи стратегов подвергались значительному риску, ведь максимальная высота бомбометания для этого боеприпаса — одна тысяча сто метров. Это в пределах досягаемости не только зенитных установок — но и пулемета ДШК, против которого у стратегов защиты не было. Поэтому — особое внимание на подход и отход, местность гористая и крайне сложная. Идущие перед ними Су-17 с Джелалабада подсветят ключевые точки САБами, но дальше расчет только на самих себя. Хорошо что Ту22 М3 мог летать едва ли не в режиме автоматического огибания местности за счет современного радиоэлектронного оборудования.

Тем не менее — задача, поставленная перед экипажами стратегов, была сложной и рискованной.

Взлетали уже в ночь, первые машины вышли на взлетку, когда на часах командира стрелки сошлись ровно на цифре двенадцать. Одна за другой, строгой красоты стальные птицы, изрыгая из сопел реактивное, голубое, горелочное пламя, уходили в темные небеса.

Лететь было совсем близко, эти стратеги создавались для рискованных бросков через прикрытый системами ПВО и НАТОвскими истребителями континент, для запусков ракет над Тихим океаном — здесь же цель была рядом, их использовали только как грузовики, способные донеси до цели как можно больше бомбового груза. В ночном афганском небе было тесно, то тут, то там — просверкивали огоньки реактивного выхлопа, светились алые вспышки ходовых и проблесковых огней. Эскадрилья за эскадрильей, полк за полком собирались в афганском небе, чтобы раз и навсегда решить проблему Хоста, чтобы больше никто и думать не смел прийти на эту землю с оружием. Долгие месяцы национального примирения показали, что исламские экстремисты понимают только язык силы.

Старики Ту-16, неторопливо вышли на цель первыми, начали подсвечивать ее САБами, с земли контролировали сброс, чтобы фугаски и ОДАБы легли точно по цели. Вверх, в темное ночное небо, гудящее, присматривающееся — потянулись алые трассы зенитных пулеметов и пушек, полетели Стингеры, те что еще остались. Старые Тушки, специально для таких условий оборудованные учетверенными запасами тепловых ловушек щедро отстреливали их, ало-горячие шары разлетались фейерверком, падали к земле, догорая — и ночь стала уступать, отступать перед феерией света, перед победителями тьмы.

Машины с Мары заходили на цель первыми, ревущие моторами ракетоносцы шли тройками, выходя в обозначенные квадраты. Раскрывали люки — и наружу, в разогнанный светом сумрак валилась смерть.

И горы вскипали. Горы не видели никогда ничего подобного, машины шли конвейером, их потряхивало в потоках раскаленного воздуха, восходившего от гор. Первые машины накрыли цель ковром ОДАБов и они выпили весь воздух, впервые за все время компании ОДАБы применялись столь массово, десятками. Это было повторение британских бомбардировок Германии во время второй мировой — когда тяжелые бомбы «взрыхляли» город, выбивали стекла и срывали крыши, а потом дождь термитных, зажигательных — поджигал его и город пылал, огонь в центре выпивал весь воздух и людей на окраинах, пожарных, пытавшихся что-то спасти, огненные вихри затягивали в огонь. Здесь, вместо устаревших «термиток» использовались бомбы объемного взрыва, создававшие в эпицентре температуру до двух тысяч градусов. И теперь больше сотни таких бомб ковром легли на горы, и их горение моментально не то что расплавило — испарило снег, испарило и деревья. и оружие, и тела тех духов, которые пытались всему этому что-то противопоставить. Огонь расплавил камни, вытянул весь воздух из пещер и укрытий. Он был жаден. этот всепожирающий огонь, ему хотелось жить и питаться, а его единственной пищей был воздух. и там где он властвовал. он не оставлял воздуха совсем, он пожирал его без остатка, но его все равно не хватало, и огонь стал засасывать, поглощать окрестный воздух. Поднялся ветер, ветер настолько ощутимый, что даже в штабе операции, в нескольких километрах от эпицентра великого пожара — он был вполне ощутим, а ближе он просто срывал палатки, выл. ревел, отбирал все то, за что не держался человек и летел, летел на огонь, стремясь слиться с ним в экстазе самоуничтожения. Несмотря на то, что передовые части отвели от зоны бомбометания — больше десятка человек погибли от удушья и ожогов, троих просто унесло в пламя, потому что они проявили неосторожность и не выполнили приказа командования, а около ста человек пострадали: ожоги и удушье.

Следовавшие во второй волне бомбардировщики — они были вооружены фугасками, потому что применять ОДАБы в сплошной зоне огня были вынуждены подняться до двух с половиной тысяч над поверхностью — иначе самолеты не могли стабильно лететь, их бросало из стороны в сторону. В основном применялись мелкие ФАБ — 250 — но их было много, и они накрывали зону поражения сплошным ковром разрывов. Многие из-за жара, из-за пламени взрывались в воздухе, это выглядело как протуберанцы в стене сплошного пламени.

* * *

Солдаты — им запретили на это смотреть, но они не были бы советскими солдатами, если бы нем смотрели, потом рассказывали, что с земли это было похоже на сплошную зону огня, без очагов — просто огонь настолько, насколько ты можешь охватить взглядом и ничего кроме огня.

* * *

Огонь унялся только к утру, сожрав все, что можно было сожрать. Утром, в высокогорье Хоста в окрестностях душманских укрепленных районов было так жарко, что можно было ходить без ватника, земля тоже была теплой. Дул сильный ветер, разнося во все стороны невесомый черный пепел. Похолодало только к вечеру, когда большая часть советских сил направилась в Джелалабад, и свернули штаб. Внутрь зоны бомбометания не заходили и так понятно, что там никто не уцелел — но с вертолетов видели, что земля там спеклась в черную корку, и там не было ничего, кроме этой корки и пепла.

* * *

Пешаварская семерка выпустила меморандум — это произошло на следующий день после завершения операции — где объявила всех погибших шахидами, мучениками за веру, СССР объявила тотальную войну и пообещала перенести боевые действия на территорию самого СССР, убивать советских мирных граждан, чтобы советские люди тоже поняли, что такое война. На самом деле — главари душманов не могли сделать только что укреплявшейся новой власти лучшего подарка. Когда на пороге враг — нет повода для разногласий, надо держаться вместе. Для разногласий — место найдется потом…

* * *

Так завершилась первая Хостинская операция, так начался второй этаж афганской кампании[81].

Вашингтон, округ Колумбия. Белый Дом. Заседание Совета национальной безопасности (расширенный состав)

11 января 1988 года

1988 год, обещал выдаться сложным. Еще совсем недавно, пару месяцем назад дело казалось решенным. Американцы, окончательно оправившись от унижения Вьетнама, вдруг вспомнили, что живут то они — в великой стране, в стране способной диктовать волю всему остальному миру, говорит гордо и прямо с любым врагом и защитить любого друга. Как оно там… неси любую ношу, помоги любому другу, борись с любым врагом. Кажется, так…

Но русские снова все испортили. Повестка дня выборов грозила кардинально поменяться, это было особенно опасно, потому что год одна тысяча девятьсот восемьдесят восьмой — год предвыборный и раскрутить любую платформу, нормально раскрутить было уже невозможно. Оставалось только реагировать по факту и с непредсказуемыми последствиями. Русские вели… а они должны были реагировать. На восьмой год противостояния, когда победа уже готова была свалиться в руки — это было особенно омерзительно.

Чтобы понимать американский политический расклад того времени — следовало учитывать, что год этот предвыборный и это накладывало на действия Соединенных штатов Америки значительные ограничения. Нынешний президент Рональд Рейган дорабатывал второй срок и уходил — поэтому у него были развязаны руки, и он мог отдать любой приказ, вплоть до ядерного удара по Советам. На самом же деле, он не мог уже ничего, потому что команда его была разгромлена жаждущими реванша демократами. Несколько сенаторов и конгрессменов, образовав нечто вроде охотничьей команды, согласованно набрасывались то на одного человека из команды президента, то на другого: Уайнбергер, Миз, Кейси — все ястребы уже были выведены из строя, а Кейси, к примеру — травля свела в могилу. Продолжалось следствие по делу Иран-Контрас, демократы придерживали его, рассчитывая на это дело как на запасной вариант: при очередной победе республиканцев демократы, контролируя обе палаты парламента, начинали очередной виток следствия, который мог привести, в том числе и к импичменту для вновь избранного президента. Никто не верил, что бывший директор ЦРУ Джордж Буш не имел отношения к позорной сделке.

Из двух политических партий, задача выбора кандидатов проще была у республиканцев. Президент уходил, как варианты его замены называли бывшего министра обороны Дональда Рамсфильда, бывшего госсекретаря генерала Александра Хейга, сенатора Роберта Доула, конгрессмена Джека Кемпа. Вопрос стоял в выборе вице-президента: на эту роль хорошо был подошел Боб Доул, имевший популярность на востоке США — но Буш выбрал себе в напарники сенатора от Индианы Дэна Куэйла. Кандидатуру Буша открыто поддержал уходящий президент.

Сложнее было у демократов — в 1987-м они почувствовал запах крови, а в 1988-м — поняли, что у республиканцев что-то не срастается во внешней политике — их коньке. У демократов в партии было традиционно больше сильных и харизматичных кандидатов, но произошла осечка — на старт отказались выйти двое, пожалуй, самых сильных. Сенатор Теодор Кеннеди, которого уговаривали выйти на ринг не раз и не два, и который наотрез отказался в очередной раз и сэр Нью-Йорка Марио Куомо. Но все равно скамейка демократов оставалась сильной: сенаторы Альберт Гор, Джозеф Байден, Пол Саймон, бывший сенатор Гэри Харт, губернаторы Майкл Дукакис и Брюс Раббитт, харизматичный, но абсолютно непроходной Джесси Джексон. Многие ставили на Гэри Харта, но Харт сгорел на сексуальном скандале. Возникла новая кандидатура, предложенная Тедом Кеннеди — губернатор Арканзаса Билл Клинтон — но он отказался сам, сказав, что предпочитает подождать еще четыре или даже восемь лет, прежде чем участвовать в забеге. Из-за неудачного выступления был вынужден завершить забег еще один сильный кандидат — сенатор Джо Байден. Забегая вперед, скажем, что демократы совершили самый неудачный выбор из возможных — они выставили Майкла Дукакиса, губернатора Массачусетса, технократа, добившегося великолепных успехов в экономике штата — но при этом совершенно нехаризматичного, сухого, чем то напоминающего самого Буша. Буш хотя бы обладал своеобразным техасским обаянием придурковатого рубахи — парня, к словам которого не стоит слишком придираться — а вот у Дукакиса харизмы не было. Вообще.

За больше чем месяц, прошедший со дня переворота в Москве основные кандидаты успели высказаться. Джесси Джексон занял левую, почти просоветскую позицию, но на то он и Джесси Джексон, демократы в основном расположились в центре и левее центра, но на самую малость. Гэри Харт открыто заявил о том, что ситуация с обстановкой в Москве и с обстоятельствами смерти Горбачева до сих пор не ясна, и следовало бы прояснить ее до того, как бросать обвинения. Но Харт уже понимал, что ему не избираться и мог говорить все что хотел, а вот Ал Гор и Майкл Дукакис участвовали в гонке и должны были говорить то, что хотят услышать от них избиратели. Оба они заняли привычную для демократов тактику умиротворения: да, Советы это зло, но на то они и Советы, это ни для кого не новость, и нам как-то с ними надо жить на одной планете. Пока Советы не проявляют агрессивности к США, не стоит проявлять агрессивности по отношению к ним, и вообще необходимо разобраться, что мы сделали за восемь лет реализации стратегии отбрасывания, сколько мы потратили на это денег, и к чему это все привело. Снова зловеще зазвучала тема «Иран Контрас» в связи с коррупцией и участием в незаконных сделках с преступными режимами. Очень неприятно звучала тема расходов — на фоне далеко не блестящей ситуации в экономике необходимость тратить какие-то деньги на противоборство с Советами раздражала все большее количество избирателей.

Республиканцы должны были выгодно подать вице-президента, поэтому все их усилия были нацелены на то, чтобы не дать ему скатиться на крайне правые позиции — и в то же время, чтобы он удержался на позициях правых. Бывший главнокомандующий силами НАТО в Европе генерал Александр Хейг выступил с резкой речью, в которых назвал русских убийцами и потребовал их исключения из Совета безопасности ООН. Дональд Рамсфильд подобного не сказал — но сказал, что не верит новому советскому руководству ни на грош, и считает, что мир стоит перед угрозой нового витка глобального противостояния, а возможно и войны, и все это — по вине русских. На этом фоне выступление основного кандидата республиканцев Джорджа Герберта Уокера Буша было образцом разума и корректности: он заявил, что Советский союз в очередной раз проявил себя, как государство где торжествует зло (сказанное перекликалось со словами Рейгана об империи зла), но они ожидали чего-то подобного. Америка готова ко всему и не будет применять силу первой — но готова встать на защиту демократии и, атакуемой Советами в любой точке земного шара.

Первоначально плоды складывающейся ситуации пожинали республиканцы, страх перед русскими все же был силен — но потом ситуация резко поменялась с точностью до наоборот. После выступления Буша, довольно невинного и взвешенного по сути— издерганный фондовый рынок отреагировал жестко. Минус пять процентов за два дня, и это при том, что падение, последовавшее после московского переворота — так и не было отыграно даже наполовину. Инвесторы уносили ноги от возможного противостояния, покупали швейцарский франк и японскую йену, снова росли котировки золота, до этого основательно сбитые Банком Англии. Заговорили о возможной рецессии, а это всегда било по позициям действующей власти и правящей партии. Намечались дебаты, к ним готовились — но какая будет реальная повестка на день дебатов — не знал никто. В худшей ситуации были республиканцы — им надо было наступательно критиковать СССР, но они понимали, что новый залп по русским может отозваться новой биржевой истерикой. Демократам было проще — их не было у власти восемь лет, руки развязаны, и они могли просто критиковать.

Вот в такой вот, нервной и нездоровой обстановке собралось расширенное заседание Совета национальной безопасности. Председательствовал на нем Государственный секретарь Джордж Шульц, не смотря на то, что на нем присутствовал вице-президент Буш. Просто президент был не в силах вести заседание СНБ, а вице-президент был уже не вице-президентом, а кандидатом в президенты и любое неосторожно сказанное слово могло угробить всю кампанию. Расширенным заседание было за счет того, что на нем присутствовало намного больше, чем обычно людей из ЦРУ и Пентагона. Присутствовали на нем и люди, которых до этого на заседание СНБ не допускали, такие как генерал Дэниэл Грэхэм, ярый антикоммунист, отвечавший за программу Звездных войн, и генерал Уильям Одом, директор АНБ, тоже ярый антикоммунист, бывший помощник военного атташе в Москве, черпающий вдохновение в беседах со старым другом еще по Москве Александром Солженицыным.

Перед заседанием СНБ кабинет два раза проверили на подслушивающие устройства — сначала люди из АНБ, потом группа из ЦРУ. Несмотря на протесты Секретной службы — выставили дополнительный армейский караул. Боялись…

Докладывал судья Уэбстер, но доклад ему — все это понимали — писал основной советолог ЦРУ, первый заместитель директора Роберт Гейтс.

— Господа, на сегодняшний день обстановка в Москве в основном прояснилась, как мы и опасались — верх взяли сторонники твердой линии поведения, сталинисты среди которых есть как гражданские лица, так и военные. На сегодняшний день не приходится сомневаться в том, что у них есть большинство в Политбюро ЦК КПСС, позволяющее им проводить в жизнь любые решения. Перестройка фактически свернута, лица ее проводившие либо убиты как Горбачев, либо бежали как Шеварднадзе, либо арестованы как Яковлев, который находится под угрозой вынесения ему смертного приговора.

Генеральным секретарем ЦК КПСС, первым лицом в государстве избран Соломенцев Михаил Сергеевич, один из сторонников жесткой линии в партии, последовательный противник реформ. Соломенцев является чрезвычайно опытным партийным аппаратчиком, занимался в основном законотворческой деятельностью, выполнял определенные миссии в области внешней политики в Европе. Бывший председатель Комиссии партийного контроля, в этой должности работал при Андропове, обладает значительным компрометирующим материалом на своих соратников. По заключению психологов — последователен, догматичен, упорен в достижении поставленной цели, злопамятен, возможно, жесток. Опытный бюрократ. Аналитическая группа считает, что он является настоящим, а не подставным генеральным секретарем ЦК КПСС и в будущем его влияние может только нарастать.

На должность Председателя президиума Верховного совета СССР избран член ЦК КПСС Гейдар Алиев, генерал — майор госбезопасности, бывший председатель ЦК Азербайджанской компартии. Мы считаем, что именно он являлся если не стратегическим, то тактическим организатором и координатором государственного переворота и убийства Горбачева. Опасения относительно Гейдара Алиева высказывались еще при личной встрече Горбачева и Маргарет Тэтчер.

По заключениям психологов Алиев эгоцентричен, властен, честолюбив, чрезвычайно хитер, жесток. Обладает значительным опытом как аппаратной работы, так и контрразведывательной деятельности. Связан с тайными группировками в КГБ и Министерстве внешней торговли, оставшимися со времен Андропова, обладает значительными связями в партийном и государственном аппарате особенно среднеазиатских и закавказских республик. Может рассматриваться как кандидат на роль военного диктатора всего Советского союза, в этом случае он будет противостоять группировке Соломенцева.

Председателем Совета министров СССР, что соответствует должности премьер министра в демократических странах избран Громыко Андрей Андреевич, перешедший на эту должность с должности Председателя Президиума Верховного совета, на которую назначен Алиев.

Громыко Андрей Андреевич — бывший посол СССР в США, потом министр иностранных дел СССР в течение длительного времени. Придерживается сталинистских взглядов, крайний консерватор. Противник реформ. По заключению психологов — догматичен, упорен в достижении цели, властен, хитер. Предпочитает долгосрочные решения сиюминутным.

Министром обороны СССР назначен маршал Советского союза Соколов Сергей Леонидович, бывший министр обороны СССР, он же введен в состав Политбюро ЦК КПСС. Совместно с Секретной разведывательной службой Великобритании мы в течение трех лет вели глобальную дезинформационную операцию Снег, целью которой было опорочить и отстранить от должности наиболее опасных для нас советских государственных, партийных и военных деятелей, маршал Соколов был одной из основных целей. Дискредитировать его удалось лишь в восемьдесят седьмом, после реализации проекта Бабочка — полет воздушного хулигана до Кремля. По согласованию с нами с советской стороны были заранее подготовлены меры, благодаря принятым мерам удалось уволить значительное количество офицеров среднего и высшего звена, ослабив Советскую армию и, как мы считали — угрозу государственного переворота. Теперь приходится предполагать, что операция Бабочка возможно и послужила основной для консолидации реакционеров в военных и партийных кругах и послужила спусковым крючком последующих событий.

Маршал Соколов Сергей Леонидович является одним из наиболее известных военачальников Советской армии, пользуется значительным авторитетом в армии. В течение длительного времени работал заместителем министра обороны, потом первым заместителем министра обороны, во время нахождения Устинова на посту министра обороны отвечал за боевую работу войск, в то время как министр занимался вопросами перевооружения. Обладает значительным личным опытом руководства войсками, председатель Оперативной группы министерства обороны по Афганистану, провел в Афганистане больше года. Придерживается консервативно — сталинистских взглядов, противник реформ. По заключению психологов властен, жесток, эгоцентричен, нетерпим к инакомыслию. Мы считаем, что Соколов был одним из тех, кто организовал переворот с целью убийства Горбачева и остановки демократических реформ.

Министром внутренних дел СССР назначен работавший до этого на прежней должности Власов Александр Владимирович, советский партийный деятель, до назначения на эту должность делавший партийную карьеру. Мы считаем, что Власов является одним из лиц, поддержавших заговор и не допустивших народных выступлений в Москве после гибели Горбачева. Он же, по приказу Политбюро ЦК КПСС силами министерства развернул компанию по массовым арестам инакомыслящих и неугодных новому режиму. Консерватор, придерживается сталинистских[82] взглядов. Проводит политику по вооружению милиции боевым оружием и усилении отрядов по борьбе с массовыми беспорядками, так называемого ОМОН. На данный момент отряды ОМОН созданы уже в двенадцати городах СССР, ведется работа еще не менее чем в двадцати городах, на должности в таких отрядах приглашаются лица, проходившие службу в Афганистане и имеющие опыт вооруженных расправ с местным населением. После переворота, по предложению Политбюро ЦК КПСС первым заместителем министра — командующим внутренними войсками СССР стал генерал-полковник Шаталин Юрий Васильевич, проходивший службу в качестве командующего дивизией, потом переведенный в милицию на усиление, так же имеющий значительный опыт подавления выступлений протестующих и расправ с мирным населением в Афганистане. По предложению Шаталина, принятому Политбюро, на всей территории страны создаются усиленные мобильные отряды специального назначения внутренних войск, официально имеющие целью борьбу с терроризмом, особо опасными уголовными преступниками, выступлениями заключенных в местах лишения свободы. Эти отряды проходят специальную подготовку по армейским нормативам, им выделяется боевое стрелковое оружие, легкая бронетехника и вертолеты. Резидентурой в ФРГ отслежена попытка посредников, часто работающих с СССР закупить очень значительную партию полицейского оружия специального назначения — пистолетов-пулеметов и снайперских винтовок, мы полагаем, что это вооружение закупается для вооружения специальных отрядов советской милиции и внутренних войск, а истинная цель их создания — борьба с массовыми выступлениями инакомыслящих и подавление народных волнений.

Председателем КГБ СССР назначен Гасан Гасанов, советский партийный деятель, бывший первый секретарь ЦК Компартии Азербайджанской ССР, ученик и доверенное лицо Гейдара Алиева. Таким образом — нам приходится считать, что в должности Председателя КГБ нам придется иметь дело с самим Гейдаром Алиевым. Одновременно подтвердилась информация о том, что председатель КГБ СССР Чебриков, начальник первого управления КГБ, советской разведывательной службы Крючков, и практически все руководители служб КГБ были убиты в ходе государственного переворота. Таким образом, Алиев волей-неволей получил карт-бланш на реформирование советских спецслужб и на заполнение образовавшихся вакансий своими людьми. Серьезные опасения вызывают уже первые назначения. Так, директором[83] советской разведки, преемником Крючкова назначен Ахмад Хасанов, бывший судья Верховного суда Республики Азербайджан. По нашим данным Хасанов, происходящий из рода Хасанов, правителей докоммунистического Азербайджана является одновременно криминальным авторитетом, руководителем азербайджанского этнического преступного сообщества, злейшим врагом Алиева. Назначение на должность этого человека могло быть предпринято либо в пику Алиеву с тем, чтобы он не мог полностью контролировать КГБ, либо по сговору Алиева и Хасанова. В любом случае, Хасанов имеет значительные связи на Ближнем и Среднем Востоке, занимает высокопоставленное положение в одном из суфийских орденов, имеет контакты в криминальных сообществах Востока. Активная деятельность этого человека на должности руководителя советской разведки — если он назначен не с целью мешать Алиеву — будет представлять серьезную опасность для американских интересов в этом регионе мира.

Произошли так же перестановки в командовании оккупационным контингентом советских войск в Афганистане, на должность командующего возвращен один из наиболее опытных генералов советской армии, Виктор Дубынин, повышенный в звании до пятизвездного генерала[84]. Так же произведены ряд перестановок в штабе, проведено решение Политбюро ЦК КПСС о создании единого оперативного командования в Афганистане, которому будут подчиняться все советские силы, находящиеся в Афганистане без исключения[85]. Последние действия, предпринятые советским правительством на этом направлении, внимание, какое уделяется афганской проблематике, недвусмысленно указывает на то, что русские отказались от начатого процесса урегулирования и взяли курс на дальнейшее обострение конфликта.

После завершения активной фазы переворота советское правительство — а точнее министерство внутренних дел, так как КГБ выведено из строя приступило к массовым арестам неугодных. В числе прочих были арестованы академик Сахаров, его супруга Елена Боннэр, Лариса Богораз, Сергей Ковалев, Вячеслав Бахмин, Алексей Смирнов, Лев Тимофеев, Борис Золотухин, Юрий Орлов, Людмила Алексеева, Кронид Любарский, Галтна Старовойтова, Звиад Гамсахурдиа и некоторые другие. По непроверенным данным арестовано до полутора тысяч человек, всем им предъявлены различные уголовные обвинения. Так, Людмиле Алексеевой предъявлено обвинение в незаконных валютных операциях, Елене Боннэр — в спекуляции, Звиаду Гамсахурдиа и некоторым другим лицам, входящим в состав тбилисской группы — в мужеложстве.

Вице-президент наклонился к сидящему рядом генералу Одому, Буш сидел не во главе стола, это место было пустым.

— Уилл, что такое мужеложство? — спросил он

— Половые сношения с мужчинами, сэр — тихо ответил бывший помощник военного атташе в Москве — у русских за это предъявляют уголовное обвинение.

Буш скривился

— Это на самом деле так?

— Не знаю, сэр. Вполне возможно, в кругах сторонников реформ эта практика широко распространена, сэр. Это одна из форм протеста против советской власти.

Вице-президент скривился еще больше. Он понимал, что это одна из форм свободы, свобода сексуальных отношений, и никто не вправе лезть в личную жизнь людей — но он был техасцем, примерным христианином и участником войны на Тихом океане. Он помнил Библию, и помнил, что полагается за это по Ветхому завету — смертная казнь. В душе он был согласен с таким наказанием для этих… но никогда не признался бы в этом публично.

— В настоящее время наши возможности активной работы с советской оппозицией из-за этих арестов сведены почти до нуля. Мы не можем поставлять и распространять литературу, остается только Радио Свобода как инструмент информирования советских граждан о том, что действительно происходит в их стране. Мы считаем, что следует выделить дополнительные средства на увеличение числа и мощности передатчиков, работающих на Советский союз, как временный вариант предлагаем вести передачи с воздушных самолетов — ретрансляторов и судов, находящихся в международных территориальных водах.

Так же серьезный урон потерпела наша разведывательная сеть. На сегодняшний день достоверно известно о том, что как минимум шесть высокопоставленных агентов, поставлявших нам достоверную информацию о происходящем в СССР, арестованы КГБ по обвинению в шпионаже, им грозит смертная казнь. Также советским министерством иностранных дел через посла СССР в США передан список из двадцати трех дипломатов, которым предложено немедленно покинуть СССР. Аналогичный список с нашей стороны сейчас подготавливается.

Прошли аресты и в среде партийных и государственных деятелей Советского союза, обвинение — измена Родине. Самый высокопоставленный из арестованных партийных деятелей — Яковлев Александр Николаевич, член ЦК КПСС, заведующий идеологическим отделом ЦК КПСС. Арестовано значительное количество научных деятелей, прежде всего в институте марксизма-ленинизма и в институте США и Канады. Арестован так же академик Мингазов, начальник специального управления министерства здравоохранения, которое лечило высокопоставленных советских граждан, ему предъявлено обвинение в заговоре и убийствах. Средствами массовой информации, которые принадлежат государству, нагнетается истерия, в ходу снова появился термин враг народа — то есть враг всех советских граждан, такой термин использовался при жизни Сталина. Подобные аресты — аресты врачей, обвиняемых в неправильном лечении — проводились в последние дни жизни Сталина.

* * *

Американская разведка ничего не знала о врачах — убийцах, и полагала что это не более чем поиски врага, на которых можно спихнуть жизненные трудности. Она и в самом деле не была причастна к делу врачей — ни к тому, ни к нынешнему. Зато обычай травить руководство России плотно укоренился в практике разведывательных служб другой страны — Великобритании! Первым, англичане отравили Ивана Грозного. Долгие годы его придворный лекарь Елисей Бомелия, связанный с британской разведкой через купца Ричарда Ченслора травил царя ртутью. Ртуть вызывает т. н. «болезнь сумасшедшего шляпника», хорошо известную в Европе, но неизвестную у нас, потому что у нас не носили фетровых шляп, а при выделке фетра использовалась ртуть. Вот почему Иван, в молодости совершенно разумный и нормальный царь, дошел до того, что к концу жизни в припадке бешенства убил родного сына! Елисей Бомелия, которого схватили люди Малюты Скуратова под пыткой признался во всём и был зажарен заживо на сковороде с кипящим маслом — но было поздно, все дети Ивана кроме младшего, которого он убил в припадке безумия — были неспособны управлять государством, отравление ртутью действует в поколениях. Так прервался род Рюриковичей, а смерть Бориса Годунова — тоже от британского яда — открыла дверь в Смутное время, к фактическому распаду России. Это был первый, но не последний царь, убитый британской разведкой: отравленный во время Крымской войны Николай Первый, убитый спонсируемыми из Лондона террористами Александр Второй, получивший травмы при крушении поезда и так и не оправившийся Александр Третий, расстрелянный по приказу Якова Свердлова, у которого один брат французский офицер, а второй американский банкир Николай Второй… Да и дальше — если посмотреть на внезапно разбитого параличом Ленина, угасшего меньше чем за год Сталина, внезапно умершего, хотя за день до этого стрелявшего на охоте Брежнева, занявшего трон и тут же скончавшегося Андропова, отравившегося рыбой, которую ели все, а отравился почему-то он один Черненко. Скоропостижно скончавшийся Кулаков, освободивший место для Горбачева, умерший после медицинского обследования маршал Гречко. Много, ох много вопросов…

* * *

Одновременно с Советским союзом, начались массовые репрессии и в странах Восточной Европы. Так, по нашим данным, в Румынии схвачено больше ста человек из числа диссидентов и инакомыслящих, около тридцати в тот же день расстреляны. Идут аресты в ГДР, в том числе среди военных и функционеров Штази. В других странах Варшавского договора относительно спокойно за исключением Чехии — там тоже начались аресты, но уровень их незначителен, арестовано около тридцати инакомыслящих, чешское правительство обратилось к представителям ФРГ с неофициальным предложением принять их в своей стране. Характер событий в указанных странах ОВД, начало арестов по единому сигналу, жестокость расправы говорит о том, что все эти события режиссированы и управляются из единого центра.

В политическом плане Советский союз взял явный курс на активизацию усилий на восточном направлении. Так, отмечено прибытие в Багдад спецрейса из СССР, им прибыли несколько высокопоставленных советских партийных деятелей, гражданскую часть делегации возглавляет Юрий Грядунов начальник иракского сектора международного отдела ЦК КПСС и председатель общества советско-иракской дружбы, военную — генерал Анатолий Мокроус, бывший военный советник в Ираке от СССР, имеющий значительные связи в стране. Мы считаем, что данная делегация прибыла с целью подготовки некоего крупного соглашения между СССР и режимом Саддама Хуссейна, скорее всего как по военным, так и по гражданским вопросам. Это представляет опасность для наших интересов, так как Ирак является единственной страной — крупным нефтеэкспортером, страной ориентирующейся во внешней политике на СССР и одновременно обладающий одной из самых мощных армией региона, имеющей значительный боевой опыт. Отмечена и резкая активизация советской дипломатической активности в Ливии, Сирии, Иордании и других странах мира. Все это представляет опасность, так как Ирак выступал с недвусмысленными угрозами по отношению к соседним странам региона, требуя увеличить добычу нефти. Операция, которую мы проводим против СССР, имея целью его экономическое удушение, косвенно ударила и по Ираку, так как на данный момент его международная задолженность составляет уже сорок миллиардов долларов, и продолжает расти[86]. В то же время Ирак затеял не только масштабную программу перевооружения — но и масштабную программу модернизации промышленности, намереваясь стать технологическим лидером арабского мира и овладеть самыми современными технологиями, включая космические. Все это тоже требует денег, которых у него нет, и которых он не получит, если только не добьется резкого и быстрого роста цены на нефть. Одновременно, Советскому союзу так же крайне выгоден резкий рост цен на нефть, не менее выгоден он и признанному лидеру и спонсору всех террористических движений мира, полковнику Муаммару Каддафи. Таким образом, у нас возникает чрезвычайно опасный альянс, противостоящий нам на Ближнем Востоке, в котором Каддафи с помощью советского КГБ может взять на себя роль координатора террористических действий, Саддам Хуссейн, имеющий миллионную, обкатанную в боях армию — роль агрессора, совершающего агрессивные действия уровня от вооруженной провокации на границе до локальной войны, Советский Союз — роль координатора и спонсора этой активности. Имея статус постоянного члена Совета безопасности ООН Советский союз без труда извратит или заблокирует любые предлагаемые нами резолюции по наказанию или обузданию агрессоров, вынудив нас действовать вне норм международного права.

В случае гипотетического вооруженного конфликта нам придется иметь дело одновременно с несколькими угрозами. Первая — террористическая активность режима Каддафи, проявляемая на международном уровне, причем она может значительно активизироваться в предвоенный период, делая невозможным сосредоточение наших сил на главной задаче. Вторым уровнем вооруженной агрессии может стать разжигание агрессии на Ближнем Востоке. Основной ударной силой может стать армия Хусейна, имеющая не менее чем один с четвертью миллиона человек живой силы, до шести тысяч танков, более семи тысяч артиллерийских орудий, включая оперативно-тактические ракетные комплексы, до семисот боевых самолетов. Режим Саддама Хусейна уже продемонстрировал свою способность и готовность в критической ситуации выходить ради достижения своих целей далеко за пределы приемлемого. Так, в период ирано-иракской войны иракские самолеты и вертолеты неоднократно атаковали танкеры третьих стран ракетами воздух-корабль, есть неоспоримые свидетельства того, что и в войне с Ираном и против собственных недовольных Саддам Хусейн применял химическое оружие, и неоднократно. Мы не можем исключать того, что в новой войне в руках иракского диктатора окажется не только химическое оружие, но и ядерное.

— Откуда он его возьмет? — резко перебил судью министр обороны — у него его нет, иначе бы он его уже применил.

— Фрэнк, к власти в Москве пришли последователи Сталина, я говорю об этом уже двадцать минут. У них — больше десяти тысяч ядерных зарядов с современными средствами доставки. Это не Горбачев, они ненавидят нас. Если они снюхаются с Хуссейном и решат нанести удар — им не составит никакого труда одолжить своему багдадскому другу несколько.

— Тогда Хусейн станет неуправляемым. Им это нужно меньше чем нам, в конце концов, мы от него куда дальше, чем они.

— Фрэнк, это сталинисты. С ними невозможно договориться, они не такие как мы и не хотят внимать гласу разума, они живут в собственном жутковатом мирке.

— Откуда…

Вице-президент поднял руку

— Достаточно. Мистер Карлуччи, мы вас выслушаем… выступят все.

— Далее. Вектор агрессии Хусейна может быть направлен на север — но это маловероятно, и на юг — а вот это вероятнее всего. Если будет поставлена задача поднять цены на нефть — самым вероятным вектором агрессии будет являться север, удар по Кувейту, независимости которого Ирак никогда не признавал, по ОАЭ и Саудовской Аравии. Отреагировать быстро мы не сможем — даже если мы направим туда авианосцы, все что они смогут сделать — это оказать помощь довольно слабым арабским наземным войскам с воздуха, нанести удары по войскам агрессора и по самому агрессору. Если русские не вмешаются — у нас есть все шансы перебросить экспедиционный корпус и успеть высадить его, чтобы отстоять арабский полуостров. Но даже в этом случае цены на нефть могут очень быстро подняться до шестидесяти и даже выше долларов США за баррель и оставаться на этом уровне длительное время, потому что при такой войне инфраструктура нефтедобычи и нефтепереработки будет разрушена и восстановится нескоро. Более того — на прежний уровень, при котором Советы будут испытывать нехватку валютных поступлений, нам уже не удастся вернуть их никогда, потому что в цене на нефть всегда будет заложена военная премия, премия за риск, которая будет высокой и с течением времени не снизится — слишком наглядным будет урок. Но гораздо хуже будет ситуация, если русские решат вмешаться в конфликт — а сталинисты могут решиться на это. Если брать за основу вьетнамский уровень — то это будет поставка оружия, военной техники, оказание советнической помощи, разведка, в том числе космическая и немедленная передача данных. В этом случае наши шансы отстоять аравийский полуостров падают примерно до пятидесяти процентов, а потери в войне могут превысить вьетнамские, причем в течение более короткого периода времени. Если же русские решат прямо вступить в войну на стороне Ирака и начнут переброску туда воинских частей своей регулярной армии… хотя бы через Иран, который нас ненавидит — то ситуация может сложиться так, что мы не сможем победить без применения ядерного оружия.

Помимо этого, мы разработали ряд альтернативных, асимметричных стратегий, которые могут применить русские в случае возникновения вооруженного конфликта. Наиболее вероятным мы считаем следующее: после крупной провокации, в которую мы вынуждены будем втянуться и сконцентрировать там все свои мобильные силы — Советская армия нанесет масштабный удар по Пакистану с севера и запада, а индийская — с юга. В этом случае все, что мы сможем сделать — это наблюдать за происходящим, не приходится сомневаться, что Пакистан падет в течение нескольких дней. Второй вариант, не мене вероятный — одновременно с провокацией в зоне Персидского залива — Сирия и Иордания при поддержке просоветски настроенных палестинских террористических организаций начнут боевую операцию против Израиля с целью его уничтожения. В этом случае мы одновременно должны будем вести войну на два фронта, при этом, защищая Израиль, мы оттолкнем от себя все арабские страны, страны севера Африки, создадим против себя единый арабский фронт. Не защищая Израиль, мы получим ядерную войну на Ближнем Востоке, в которую сразу будем втянуты и мы и Советский союз. В случае, если же Израиль удастся уничтожить — мы лишимся нашего ключевого союзника в регионе, обрушим всю систему региональной безопасности и получим на месте Израиля агрессивное просоветское государство Палестина. Третий вариант — после начала Ираком военной операции на Арабском полуострове Советская армия начнет вторжение в Иран одновременно с севера и с востока, из Афганистана. В этом случае русские будут воевать у самой своей границы, используя подвижные танковые соединения, прикрытые авиацией, а выйдя к берегам Персидского залива они создадут серьезную угрозу боевым кораблям Шестого флота. Противостоять русским ослабленный восьмилетней войной, с изношенной техникой Иран не сможет, оружия массового поражения у них нет — Советская армия пройдет по ним как асфальтовый каток. Мы же окажемся в очень щекотливом положении. У нас настолько плохие отношения с Ираном, что мы не сможем оказать ему никакой помощи, да они и не примут нашу помощь, они ненавидят нас. А использование американской армии в Иране наткнется на жесткое сопротивление Конгресса, попытки же усилить его, продав современные вооружения, на официальном уровне будут заблокированы, а на неофициальном — могут привести к намного более серьезному скандалу, чем Иран-Контрас. Вспомогательный удар по Ирану может нанести и Ирак особенно если русские пообещают ему территориальные приобретения. При таком развитии событий у русских оказывается в безраздельном владении едва ли не половина береговой линии Персидского залива, они смогут в любой момент перекрыть нам кислород, блокировав Ормузский пролив. Это будет удавка, надетая нам на шею — но никто не будет видеть этого и никто не поддержит идею помочь Ирану против СССР, пока не станет слишком поздно.

Таким образом, господа, следует признать, что к власти в СССР пришли реваншистские, антидемократические, сталинистские силы, и уже первые их шаги на поле внешней политики говорят о том, что их замыслы простираются далеко за пределы их собственной страны и являются серьезной угрозой национальной безопасности и национальным интересам Соединенных штатов Америки.

Что касается экономического блока и первых экономических решений нового советского правительства — они так же внушают опасения. Вся группа, разрабатывавшая планы экономических реформ и контактировавшая с Гарвардским университетом арестована по обвинению в государственной измене и других уголовных преступлениях, работы свернуты. Одновременно русские начали отказываться от уже заключенных контрактов на поставку товаров народного потребления за валюту и предлагают перезаключить их за рубли, это значит, что те кто хочет что либо продать Советам — должен у них что-то купить, чтобы продать это у нас. Напомню, что подобная политика проводилась Третьим рейхом и все помнят, к чему она привела[87]. Если американские фирмы мы сможем удержать от подобных операций — то европейские и японские — скорее всего, нет. Напомню, что фирма Коматсу вопреки нашим настоятельным просьбам поставила Советам самую современную технику, благодаря которой они смогли проложить трубопровод в Европу, а фирма Мицубиши втридорога продала им станки для обработки больших деталей по сверхвысокому классу точности, и русские теперь на них изготавливают гребные валы для новейших подводных лодок. Проявляют склонность к сотрудничеству с Советами и Франция с Германией.

Аналитический отдел на данный момент подвел итоги по одна тысяча девятьсот восемьдесят седьмому финансовому году у русских, данные вам розданы, господа в красных папках, все изложенные в этих папках данные являются совершенно секретными. Отмечу, что несмотря на падение валютных поступлений и весьма резкое — Советский союз довольно хорошо справляется с этой ситуацией, а уровень внешней задолженности в целом по экономике на два порядка ниже, чем у развитых стран[88]. Если они до сих пор продержались с таким низким уровнем задолженности — они могут его постепенно наращивать и держаться так долгое, очень долгое время, как минимум десятилетий, если не больше.

— У нас нет десятилетия, джентльмены — сказал Буш — если мы не выиграем у Советов в течение ближайших пяти лет, то мы не выиграем никогда. Мы проиграем. А они — выиграют. У вас все, мистер Уэбстер?

— Да, сэр.

— Хорошо. Мистер Карлуччи, желаете сказать?

— Да, безусловною. Нас здесь пугают апокалипсическими прогнозами, реальность же такова. У русских нет ни одного нормального авианосца, у нас их двенадцать, и это не считая десантных кораблей, на которых могут базироваться самолеты типа Харриер. Мы сотрем ими русских в порошок.

— Эти самолеты… они смогут не дать нефти подняться до уровня, указанного мистером Уэбстером, мистер Карлуччи? — спросил Буш, и в голосе был отчетливо слышен сарказм

— Сэр… у нас будут гарантированные поставки нефти, — ответил первое пришедшее на ум министр, и понял что сморозил глупость. Сам это понял, он был бизнесменом, а среди бизнесменов процент глупцов стремится к нулю.

— Вопрос не в том, сколько нефть будет стоить для нас. Вопрос в том, по какой цене смогут продать ее русские.

Вице-президент уничижающее посмотрел на министра

— Да, сэр, — только и смог сказать он

Не та гвардия… не та. Труба пониже и дым пожиже.

— Хорошо, — подвел итог вице-президент, — по экономике, кто хочет выступить?

На СНБ в очередной раз был приглашен глава ФРС, более того — об этом никому ничего не сообщали. Глава ФРС, формально частное лицо не имел права присутствовать на заседаниях одного из высших органов управления страной, тем более выступать на них. Максимум — в качестве эксперта. Тем — не менее — Алана Гринспена пригласили, потому что все они были в одной лодке, и от денег зависело многое, если не все.

— Сэр, мои прогнозы остаются неизменными с предыдущего выступления — коротко подытожил маленький человечек, которому еще не присвоили титул «финансового кудесника».

— Я помню ваше предыдущее выступление — с трудом сдерживая себя, сказал Буш — меня интересует, что вы предлагаете, чтобы изменить состояние дел.

— Сэр, мы можем пойти двумя путями. Первый вариант — балансировать на краю пропасти до конца зная, что рано или поздно мы все равно упадем. Мы можем начать финансировать дефицит бюджета за счет эмиссии, но для того нам нужно будет нечто, чтобы впитывало излишнюю денежную массу, некие адсорберы, вы понимаете о чем я?

— Пока нет.

— Нужно связать лишние деньги. Деньги должны быть вложены во что-то, они не должны гулять по рынку, потому что в противном случае они дадут резкий и сильный инфляционный эффект, который будет подпитывать сам себя просто на ожиданиях. Американский доллар — сильная валюта, но она сильна прежде всего своим реноме, мы уже здорово подмочили его в семидесятые, вызвав возврат в фунту, бегство в йену, переход к расчетам в ЭКЮ и разговоры о единой европейской валюте, и даже попытки организовать некий новый золотой стандарт.

Варианта может быть два, учитывая объем и сложность стоящей перед нами задачи — оба придется проводить в жизнь параллельно[89]. Для начала нам нужно вызвать искусственную дефляцию, при этом не убив экономическую активность. Для этого нам надо критически снизить издержки по выпускаемой продукции, мы уже не сможем позволить себе ни экологических требований, ни требований профсоюзов. Все должно быть максимально сурово.

— Тогда начнется бунт — сказал госсекретарь США

— Не факт, сэр. Можно перенести производство в страны со значительно меньшими издержками, чем у нас есть сейчас. Распределение же общественного богатства придется вести в несколько другой форме, не связанной с трудом. Сейчас у нас основой благосостояния обычной американской семьи является чек с жалованием, который глава семьи получает каждую неделю. В новой экономике основным источником благосостояния должен служить портфель активов. Схема такая: простые американцы дают деньги бизнесу, бизнес на эти деньги организует производства в странах с минимальными издержками и получает сверхприбыли, эти сверхприбыли получают акционеры, держатели акций этих предприятий, деньги эти они пускают в оборот, тем самым растет потребление. Но самое главное — растет капитализация компаний, то есть у населения становится все больше и больше активов, и оно может потреблять все больше и больше. А цены на товары, в отличие от активов — не растут, потому что издержки низки. Если мы превратим инфляцию товаров в инфляцию активов — мы сможем связывать в активах огромные суммы, мы просто вынуждены будем выпускать в оборот все больше и больше денежных средств, чтобы обслуживать экономические процессы.

* * *

Комментарий автора. — Примерно это и было сделано. Массовость рынка активов сделала среднего американца очень зависимым от него. Но в итоге получилось нечто вроде социалистической экономики, когда большая часть экономики страны принадлежит не предпринимателям, а пенсионным и взаимным фондам. Как и в любой социалистической экономике пошла раскручиваться модель неэффективности, коррупции и авралов. Когда есть владелец и есть наемный руководитель — владелец следит за эффективностью наемного руководителя, он лично заинтересован в его эффективности и в эффективности собственного предприятия. Когда владельцем является фонд — то владельцем по сути является никто, все — и топ-менеджмент компании, и менеджеры взаимного фонда и члены совета директоров, которые в теории должны защищать интересы акционеров, все они — наемные менеджеры и интерес у них по сути один — откусить от пирога, да побольше. Только владелец в этом не заинтересован, потомку что пирог и так принадлежит ему. Начиная с этого — пошли основные проблемы нынешнего корпоративного мира: раздутые до предела и не связанные с финансовыми результатами вознаграждения топ-менеджеров, жуткий разрыв между зарплатами рабочих и топ-менеджеров, откаты, подделка отчетности с подкупом аудиторов, короткий горизонт планирования, принятие совершенно безумных и безответственных решений. Возможно, кто-то скажет, что этого в книге не должно быть, что книга не про это. Наоборот — это книга именно про это, эта книга про судьбу великих держав, про их прошлое, настоящее и будущее. А от экономики зависит многое. Если не все.

* * *

— А второе, сэр? — спросил Буш, он был совершенно очарован планом, потому что сам не был силен в экономике

— Здесь и первое и второе. Первое — сдержать эмиссионную инфляцию за счет снижения издержек и увеличения потребления, второе — превратить товарную инфляцию в инфляцию активов.

— А в чем здесь тогда проблема? Почему мы не сделали это раньше?

— Проблема в том, сэр, что это нельзя длить вечно, рано или поздно наступит жестокая расплата. Для того, чтобы понимать это — нужно понимать, что такое актив. Актив — это нечто такое, что обладает ценностью в глазах большинства людей и может быть легко и с минимальными издержками оценено и продано. Давайте договоримся, что под термином активы мы понимаем только биржевые товары. Но любой товар имеет ценность в глазах людей не просто так, а потому что он им нужен для какой-то цели. Например, нефть является активом, потому что мы каждый день ездим на работу и нам нужно заправлять чем-то свою машину, а зимой нам нужно чем-то отапливать свои дома, и для этого для всего нужна нефть. Активом является зерно, потому что каждый день мы должны чем-то питаться. Но это активы… я бы назвал их неполноценными активами, активами второго уровня. Они нам нужны для удовлетворения каких-то потребностей, но сами по себе они не могут гарантировать доход — галлон бензина мы просто заправим в бензобак и на этом все. Но есть активы, которые в какой-то мере могут класть деньги в наш карман, это все виды ценных бумаг, и, наверное… жилые и производственные здания. Их бы я назвал активами первого порядка, потому что ни способны зарабатывать для вас деньги. По каждой акции существует дивиденд, дом можно сдать и получать рентный доход.

Если мы хотим максимально отсрочить момент, когда инфляция ударит по нам — нам надо сперва раскручивать вложения в истинные активы, и только потом, если этого будет недостаточно — подключать активы второго уровня, они хоть и опосредованно, с временным лагом, но все же воздействуют на инфляцию. Но стоимость актива нельзя увеличивать до бесконечности, когда-то наступает предел. Это как пружина, вы ее сжимаете, сжимаете — но можете сжать только до какого то предела, дальше сжать будет нельзя, и чем сильнее вы ее сжимаете, тем больше шансов, что она вырвется из рук и ударит вам в лоб. В биржевой торговле ценными бумагами существует великолепный термин ROE return on investments, возврат инвестиций, он показывает, за сколько лет вы вернете вложенные в ту или иную акцию деньги исходя из среднего выплачиваемого по ней дивиденда. Если этот показатель равен двенадцати — значит, возврата своих средств вам придется ждать двенадцать лет. Если биржевая цена акции растет — вы зарабатываете на этом, и зарабатываете быстро, но при этом коэффициент ROE падает, если экономика не генерирует больше прибыли, чтобы увеличить отдачу на акции. А мы с вами условились, что цены на акции растут искусственно. Так вот — рано или поздно, когда ROE достигнет уровня… скажем пятидесяти, пятидесяти лет — люди, критическая масса людей встанет утром и скажет — боже, что мы делаем! И бросится на биржу обменивать акции на деньги. В этом случае, джентльмены, черный понедельник покажется нам детской забавой.

— Но деньги же будут… — озадаченно сказал генеральный атторней Ричард Торнбург, который тоже не был силен в финансах.

— Да, но по нам ударит сразу два фактора. Первый — люди получат намного меньше, чем рассчитывали, а разы меньше, причем это будут не богатеи, а самые простые американцы, которые будут стоять и смотреть, как исчезают их кровные, деньги, которые они уже считали своими. Второе — те деньги, которые они все же вынесут с рынка — скорее те, которые мы позволим им вынести с рынка — они пойдут тратить их, а тратить будет не на что, товарная масса то не увеличилась. И вот тогда нас ждет второй удар — на нас обрушится весь совокупный потенциал инфляции, которую мы накапливали в этих бумагах.

Гринспэн оглядел зал — и понял, что из его выкладок мало кто что понял

— Алан… — снова начал вице-президент — а нельзя это как то… сделать так, чтобы американцы… не пострадали?

— В каком то смысле можно. Но лишь частично. Это можно сделать, если наши ценные бумаги будут покупать не американцы. Неважно кто… скажем, китайцы. Или европейцы. Или британцы. Но тут есть два «но». Первое «но» — то, что я сказал, все равно произойдет. Просто в этом случае — пострадают все без исключения. Второе — за счет этого мы получим шанс продержаться какое-то время. Но… если это же время продержится и Советский союз — при крахе нам придет конец, причем без вариантов, а русские на этом невероятно обогатятся.

— Почему?

— Потому что они не играют в такие игры. Если мы не заставим русских в них играть — настанет момент, когда они будут чистенькими, когда все вокруг будут в дерьме. А капитал не любит, когда его обманывают. И всегда ищет тихую гавань. Когда все побегут от нас как от прокаженных — все будут искать точку приложения своих капиталов. Бизнесу нужны будут производственные площадки, где нет инфляции, и есть платежеспособный, не подорванный инфляцией и паникой спрос. Люди тоже заходят жить в стране, где активы стоят нормальных денег, именно тех, которых они стоят, а не тех, какие назначили спекулянты. Такой страной будет СССР.

— И сколько нам даст времени… такая политика?

— Будет зависеть от многих факторов. Например, от поведения русских, от поведения некоторых других стран. Наши долговые обязательства кто-то должен скупать, и если это не будут третьи страны, это должны будут делать наши граждане и корпорации. Но в целом… от пяти до пятнадцати лет, джентльмены. Не больше.

Все подумали об одном и том же. Председатель ФРС не был искушенным политиком, а многие присутствующие здесь — были. В американской политике существует лишь один горизонт планирования четыре года, потому что если тебя переизберут на второй срок, то дальше можно ничего и не планировать. Многие, очень многие президенты действовали по принципу французских королей — после меня хоть потоп.

— Мы примем ваш план к рассмотрению мистер Гриспен — подытожил Буш — я попрошу соответствующие департаменты дать заключение. Теперь я хочу услышать, что мы собираемся еще сделать против Советов. Принимаются любые предложения, что можно сделать быстро и не приведет к военной конфронтации.

— Как насчет поставок зерна? — просил генерал Одом

Взоры собравшихся устремились к еще одному приглашенному на заседание специалисту, но это был не министр земледелия Ричард Линг. Это был сам Дэвид Вебб[90], экономист ЦРУ, почти в одиночку составивший план экономического разрушения советской империи.

Тот медленно встал со второго ряда стульев.

— Сэр, мы изучали эту проблему, наши специалисты консультировались даже у русских, под надуманными, естественно, предлогами. Мы считаем, что проблема нехватки хлеба у русских в основном надуманна. Здесь целый комплекс проблем. Первая из них — у русских не столько нехватка хлеба, сколько избыток его потребления, русские потребляют хлеба даже больше чем мы. Это происходит потому, что у них хлеб считается социальным продуктом и цена на него установлена нерыночная, а очень низкая, предельно низкая, не имеющая ничего общего с рынком. Эта цена настолько низкая, что фермеры, занимающиеся частным подсобным хозяйством в значительном количестве скупают хлеб и скармливают его скоту и птице для того, чтобы добиться больших привесов, таким образом, расход хлеба на семью порой достигает нескольких килограммов в день, это совершенно безумная цифра[91]. У русских есть даже статья в уголовном законодательстве, предусматривающая ответственность за такое использованье хлеба. Если поднять цену на хлеб, чтобы сделать невыгодным его такое использование — то часть проблемы снимется сразу. Возможно, для этого и усиливается милиция — для того, чтобы избежать беспорядков при повышении цен на хлеб. Еще большее количество зерна уходит на производство питьевого спирта, для того чтобы сберечь зерно нужно просто перейти на другую технологию.

Второе решение проблемы заключается в том, чтобы заменить хлеб как продукт питания чем-то другим, какими-то другими продуктами. Так, по нашим данным советское правительство собирается разрешить советским гражданам за незначительную плату приобретать для своих нужд рядом с городами наделы земли площадью примерно в половину акра[92], эта земля предназначается для постройки небольших домов и сельскохозяйственного возделывания в свободное время. До этого в собственности горожанам разрешалось иметь не более шестой части акра, то есть русские готовятся к трудным временам. На таких земельных участках русские выращивают различные ягоды и овощи, а земельный участок в половину акра пригоден и для выращивания картофеля. До этого советское правительство опасалось давать горожанам такие наделы земли, поскольку опасалось, что они начнут торговать полученным урожаем и получать спекулятивные доходы от этого, а не работать на государство. По нашим расчетам урожая картофеля, собираемого с такого участка, средней семье должно будет хватать примерно на треть, а то и на половину года, а это уже солидное подспорье в обеспечении питания, не стоит забывать и про овощи, так же выращиваемые на таких участках. В отличие от неэффективного общественного хозяйствования, выращивание сельскохозяйственных культур лично для себя на таких вот больших участках земли по нашим данным отличается предельной эффективностью, потому что люди работают для себя, а не для государства. Если ситуация с продовольственной безопасностью продолжит ухудшаться — государство может раздать населению еще большие участки земли и даже обязать коллективные хозяйства оказывать помощь работающим на них людям. Таким образом, вопрос подорожания хлеба и каких то других продуктов питания может быть значительно сглажен за счет разрешения выращивать продукты для себя, которые будут почти бесплатными.

В третьих — вопрос с обеспечением зерном может быть решен за счет повышения эффективности выращивания зерна и его переработки. Нами установлено, что русские теряют по различным причинам едва ли не больше зерна, чем они закупают у нас. Если им невыгодно будет продавать нефть и газ — они могут начать перегонять газ на удобрения и вносить их в почву[93], что увеличит урожайность и позволить им не тратить на закупку продовольствия те деньги, которые они выручают от продажи нефти и газа. В таком случае проигравшими окажемся уже мы сами.

В целом — я не думаю, что мы сможем, сорвав обеспечение русских зерном из-за границы, создать у них критическую ситуацию. Скорее наоборот, я бы поставлял русским как можно больше зерна и других продуктов питания и по как можно более низким ценам?

— И какой в этом смысл? — мрачно спросил Одом

— Смысл в том, сэр, что если вы хотите, чтобы человек снял свой плащ, не обязательно дуть на него изо всей силы. Во-первых, мы создадим рабочие места в своем сельском хозяйстве, тем самым улучшив у себя экономическую ситуацию. Во-вторых — мы исключим ситуацию, когда русские начнут что-то делать со своим сельским хозяйством, когда проще будет купить у нас. В третьих — мы заставим русских тратить свои валютные ресурсы на продукты питания, а не на современные станки, к примеру. В четвертых… сэр, можете смеяться, но наличие в магазинах американских продуктов питания действует на подсознание русских.

— Это как? — заинтересовался министр обороны Карлуччи

— Очень просто, сэр. У нас уже два десятилетия действует специальная программа, по ней мы опрашиваем эмигрантов из СССР по специальному вопроснику. Так вот — мы узнали, что некоторые русские коллекционируют иностранные пивные бутылки и банки.

Вебб сделал эффектную паузу

— Пустые.

Сообщение явно заинтересовало присутствующих.

— То есть как — пустые? — недоуменно спросил советник президента по вопросам национальной безопасности.

— Именно пустые, сэр. Такие, в которых ничего нет.

— Современное искусство? — пошутил кто-то

— Нет, сэр. Для них, для русских это нечто большее, чем просто кусок стекла с наклейкой. Или жестянка. Это символ, понимаете? Символ той жизни, которая есть у нас, и которой их лишают коммунисты. Они живут очень бедно, господа. Многие из них не могут позволить себе полную бутылку нашего американского пива, но нельзя отнять у людей мечту. Давайте дадим им эту бутылку пива, она стоит совсем недорого, и на ней мы неплохо заработаем. Бутылка американского пива, которую они выпьют, напомнит им об Америке, им захочется еще и еще. И они пойдут, и будут требовать этого — американского пива, американских джинсов. Давайте откроем в СССР Макдональдс, много Макдональдсов. Пусть русские ходят туда, а те, кто не смогут — они будут видеть это каждый день. И ненавидеть тех, кто туда ходит. Потом они пойдут, и будут требовать у властей ни чего-то другого — а Макдональдсов, чипсов, пива и джинсов. В тот день, когда это произойдет — мы победим.

— Бред… — мрачно сказал Карлуччи — воевать с русскими джинсами и пивом, чипсами и Макдональдсом.

— Сэр, ракета Минитмен не самое привлекательное, что есть в американском образе жизни — резко ответил Вэбб.

— Зато благодаря ей всякие умники спокойно спят по ночам! — не менее резко отреагировал Карлуччи

— Довольно! Джентльмены, достаточно.

Присутствовавший здесь же заместитель директора ЦРУ Роберт Гейтс заметил, что обстановку на СНБ новый почти что президент не контролирует. Команды уже нет, каждый тянет в свою сторону. Карлуччи явно идет ва-банк, ему нужны новые заказы для своих контор любой ценой. Пусть и ценой краха экономики.

Карлуччи замолчал, всем своим видом показывая раздражение

— А что еще можно предложить мистер Вэбб? — контролируя голос, спросил Буш

— Можно попытаться раскачать экономику. Создать искусственный инфляционный вал. Но боюсь, просто так этого не сделаешь. Для того, чтобы реализовать план, мы должны одномоментно вбросить в систему большое количество рублей. Сделать это проще всего, скупив большое количество товаров и вывезя их за пределы СССР — продать. Тем самым операция не только окупает себя, но и приносит прибыль. Мы не можем просто взять и разбросать деньги на улице. Но у нас, как я понимаю, резко сократились оперативные возможности.

Все взоры устремились на судью Уэбстера, тот не понял глаз на своего подчиненного, но про себя решил, что сделает так, чтобы этот человеку был его бывшим подчиненным. Так подставить перед всеми, поставить вопрос ребром — надо уметь.

— Уилл, что у нас с агентурой? — как то весело спросил вице-президент.

— Связь потеряна.

— Это понятно. С кем?

— Сэр, это не тема для Совета. Доложу лично.

* * *

В этот момент начальник отдела внутренней контрразведки ЦРУ Олдридж Эймс получил очередную партию материалов о работе советского отдела ЦРУ — потому что именно ему поручили проверить работу и найти причину провала — а кому как не ему? Уже к вечеру эти материалы окажутся на «почтовом ящике» — несмотря на то, что Олдридж Эймс точно знало, что в советском посольстве нет агентуры ЦРУ он не рисковал держать связь через советское посольство, нельзя было исключать риск ухода[94]. Выемку из «почтового ящика» дважды в месяц делал один и тот же человек в чине полковника КГБ. Личная встреча с агентом у КГБ была только один раз, проводил ее лично генерал Дроздов. Личное дело Олдриджа Эймса лежало в сейфе начальника первого главного управления КГБ СССР. Как раз в этот момент в Ясенево, в бывшем кабинете Крючкова его рассматривал седой, благообразного вида человек с пальцами музыканта и странным старинным перстнем на одном из пальцев.

* * *

— Господа, почему эта тема замалчивается на заседании СНБ? — заговорил генерал Одом, оно и понятно, высокопоставленный офицер АНБ уловил запах крови, конкуренты, ЦРУ, слоны в посудной лавке со своими средневековыми методами целое здание бездельников — мы что, потеряли агентуру в стране Советов?

— Сэр, у нас идет всеобъемлющая проверка службы безопасности! — резко отреагировал судья Уэбстер — я привлек к делу ФБР, чтобы не было замыленности глаза, чтобы нас проверили независимо и объективно. Как только пройдет проверка — я буду готов говорить об этом. Но сейчас я не желаю, черт побери. вываливать из корзины грязное белье, чтобы кто-то топтался вокруг этой кучи в благоразумных башмачках и делал глубокомысленые заключения!

Все были уже на взводе

— Между прочим, СНБ предназначен для обмена информацией и оказания помощи друг другу — впроброс заметил Карлуччи, умело подливая масло в огонь.

— Прекратите! — снова сказал Буш — немедленно. Я выслушаю мистера Уэбстера после окончания заседания. Мистер Вебб, у вас — все?

— Приблизительно — да, сэр, если у кого-то не будет ко мне вопросов.

Вопросов особых не было — здесь собрались в основном оборонщики, в экономике они мало что понимали, вопросов не было.

— Что мы можем сделать на дипломатическом фронте? Вы, Уоррен?

Государственный секретарь Уоррен Кристофер, в США именно государственный секретарь исполнял функции министра иностранных дел — поднялся со своего места, предпочитая докладывать стоя.

— Откровенно говоря, сэр — немногое. Мы отбиваемся от русских атак по поводу бежавшего члена Политбюро и атакуем в свою очередь, используя в качестве основного аргумента срыв переговоров по Афганистану и новую эскалацию напряженности. По поводу Афганистана СССР оказался в дипломатической изоляции, нам удалось перетянуть на свою сторону движение неприсоединившихся стран, кроме некоторых. Однозначно не поддерживает позиции СССР Югославия, они боятся экспансионизма русских. Мы вынесли на рассмотрение Совета безопасности ООН новую резолюцию по Афганистану и затягиваем ее обсуждение. Понятно, что русские используют право вето, как только дело дойдет до голосования, оно у них есть, и они его используют. Тем не менее — польза от этого есть, ООН — хорошая трибуна, чтобы напомнить о себе.

— Мы не должны напоминать о себе. Мы должны их дестабилизировать. Это все?

— Да, сэр.

— А как насчет того, что их власть узурпирована?

Кристофер сначала не понял

— То есть, сэр?

— Они убили лидера своего государства, вот о чем идет речь, По-моему, это достаточно серьезный повод для обсуждения в ООН. Правомочно ли новое правительство заседать в ООН, тем более накладывать какие то вето?

— Но сэр, они избрали новое правительство

— После того, как убили старое. Просто великолепно. Уоррен, я не прошу вас протащить решение об исключении СССР из ООН, я просто предлагаю поставить вопрос на обсуждение. Тем самым мы поставим русских в непростое положение. Если они будут всеми силами сопротивляться обсуждению этого вопроса — все поймут, что тут что-то нечисто. Тем более — если мы подбросим информацию в газеты. Если же они согласятся на обсуждение — мы атакуем их по всем направлениям. Статьи в газетах, эксперты, утечки разведывательной информации. Черт, да мы вытащим на трибуну ООН их перебежчика, чтобы он назвал их так, как они того заслуживают — убийцами.

Кристофер обдумал и кивнул

— Возможно, это имеет смысл, сэр.

— Это имеет чертовски большой смысл! Мы должны играть в игру, где они защищаются, а мы нападаем! Только в этом случае — игра имеет смысл, господа!

— Да, сэр

— Что еще? Что мы можем еще сделать?

— Радио свободы, сэр — сказал Одом

— Они его глушат.

— Не везде и не всегда. У них общество лишено достоверной информации, нужно распространять слухи. Самые дикие, чем страшнее ложь, тем проще в нее поверить Нужно распространять слухи относительно того, что скоро всех арестуют, что в КГБ пытают людей, что Горбачев жив и содержится в Лефортово, что из реактора Чернобыльской АЭС идет утечка и скоро вымрет вся Украина, что… Да много разных слухов можно придумать, нужно только этим заниматься.

— Кто этим займется?

— Я бы предпочел создать смешанную группу. Армейские PSYOPS и наши сотрудники. Плюс люди из Госдепа, знакомые с проблематикой и надо нанять эмигрантов. Они ненавидят Советы и с радостью нам помогут за скромную плату.

— Для подобных вещей есть отдел по борьбу с коммунистической угрозой и межведомственная комиссия с британцами — сказал директор ЦРУ

— И еще у вас есть утечка. Джентльмены, я нисколько не ставлю под сомнение деятельность ЦРУ — но почему-то так получилось, что все, что произошло в СССР, стало нам как ледяная глыба на голову, по-моему…

— По-моему каждый должен заниматься своим делом!

— А по моему…

— Генерал Одом, вы можете это изложить на бумаге и представить в виде плана?

— Да, сэр, могу. Мне потребуется для этого три дня, выключенный телефон и много кофе.

— Отлично. Продолжим. Что еще мы можем сделать?

— Нефть, сэр? — предложил кто-то

— Что у нас с нефтью? Что с запасами?

— На максимальном уровне, сэр — отчитался министр торговли — но ниже цены мы опустить уже не можем.

— Можем… Только вот наши арабские друзья уже проявляют недовольство. Это фактор, играющий против нас. Мы можем каким-то образом воздействовать на европейские страны, чтобы они перестали покупать у русских газ?

— Это зимой, сэр? — скептически сказал госсекретарь — вряд ли?

— А если мы предложим им что-то взамен. Нефть, например?

— А смысл? — спросил министр торговли — они и так добились от советов минимальных цен. для чего им обесценивать деньги, вложенные в газовую инфраструктуру?

— Хорошо. Если не газ, то что? Возможно, кредиты?

— Сэр, у них не так много кредитов, чтобы они не смогли их отдать — снова сказал министр торговли — более того, если мы потребуем досрочного их возврата, это негативно скажется на нашем имидже. Мы покажем себя страной, которая подчиняет политике экономику, а с такими мало кто хочет иметь дело.

Теперь уже вскипел и Буш. Это заседание, вязкое, без единого мнения, без единых взглядов, без желания решить проблему, с постоянным подкусыванием друг друга напомнило ему одну печальную истину. У них больше нет команды. Их просто растерзали… конечно. гораздо проще накопать на человека компромат, когда он занят делом, а не говорильней с высокой трибуны, где говорятся правильные, но падающие в пустоту слова. Их растерзали, разогнали, затравили, господи, кто и как должен бороться с русскими и надо ли это вообще кому-то в этой стране? Почему о победах так быстро забывают, а промахи — смакуют и добивают оступившегося? Неужели так и в СССР? Кому кроме них самых нужно то, что они делают?

— Конечно, всех испугал Иран-Контрас, сейчас наступила эра озлобленности и взаимных обвинений, сейчас каждый пытается выглядеть белее снега. Никто не осмелится взять и сказать — да, черт возьми, мы это сделали, и сделали это потому, что считали это правильным. Мы это сделали и не намереваемся ни перед кем отчитываться, потому что мы находились на таких постах, которые требовали от нас предпринять хоть что-то, когда американских граждан поставили на колени в чужой стране и приставили им нож к горлу. И мы не намерены выслушивать нравоучения по этому поводу от тех, кто в это время занимался словоблудием в Сенате!

— А он?

— И он это не скажет. Потому что он больше не человек — он Кандидат в Президенты Соединенных Штатов Америки. Именно так, с большой буквы.

Но кое-что он все-таки скажет.

— Да, черт возьми, мы из тех, кто ставит на первое место политику. а на второе экономику! Мы, черт возьми, делаем это, и делаем потому, что отвечаем за весь свободный мир! И нас не интересует мнение тех, кто хочет отсидеться в стороне или согреться советским газом или заработать на АнтиКОКОМ. Мы будем делать то, что считаем нужно, вот и все. Предложений по противодействию Советам я жду от каждого из вас в письменном виде в течение семи суток. Совет национальной безопасности, джентльмены — это не Сенат и не Конгресс, здесь принимают решения и отдают приказы их исполнять. Не забывайте об этом. Все!

Пленум Верховного суда СССР

Постановление

От 04 мая 1989 года

Дело Яковлева А.Н., Минаева А.И., Шеварднадзе Э.А. (заочно) Птицына В.А. (заочно), Терещенко Р.И.(заочно), Пасечника О.М., Полякова Д.И., Чернышова П.А. (дело прекращено) Хабеишвили С.И. (заочно) и иных лиц

Приговором Военной коллегии Верховного суда СССР Яковлев А.Н., бывший член Политбюро ЦК КПСС, секретарь ЦК КПСС, Минаев А.И., бывший член Политбюро ЦК КПСС, начальник Четвертого управления Минздрава СССР, Шеварднадзе Э.А., министр иностранных дел СССР, бывший член Политбюро ЦК КПСС, Птицын В.А., Генеральный штаб МО СССР, начальник отдела, Терещенко О.И., генеральный штаб МО СССР, начальник сектора, Пасечник О.М., Генеральный штаб МО ССР, заместитель начальника управления по кадровой и идеологической работе, Поляков Д.И., Генеральный штаб МЛО СССР, Военно-дипломатическая академия МО СССР, преподаватель, заведующий кафедрой, Чернышов П.А., МВД СССР, начальник управления, Хаибеишвили С.И., бывший первый секретарь ЦК Компартии ГрузАССР и ряд других лиц, на основании ст. ст. 64 /измена Родине/, 66 /террористический акт/, 69 /вредительство/, 72 /Организационная деятельность, направленная к совершению особо опасных государственных преступлений, а равно участие в антисоветской организации/, 76.1 /Передача иностранным организациям сведений, составляющих служебную тайну/, 78 /контрабанда/ 102 п. «в», «д», «е», «з», «н» /умышленное убийство лица в связи с выполнением им своего служебного либо общественного долга или его близких родственников, а также иных лиц, убийство которых совершено с целью воспрепятствовать законной деятельности указанного должностного лица, совершенное способом, опасным для жизни многих людей, с целью скрыть другое преступление или облегчить его, двух или более лиц, совершенное по предварительному сговору группой лиц/, 170 /Злоупотребление властью или служебным положением/, 224 /Незаконное изготовление, приобретение, хранение, перевозка или сбыт наркотических средств/ — приговорены каждый к смертной казни с конфискацией имущества. При этом дело в отношении Чернышова П.А. прекращено в судебном заседании в связи со смертью обвиняемого.

По данному делу Яковлев А.Н., Минаев А.И., Шеварднадзе Э.А. (заочно) Птицын В.А. (заочно), Терещенко Р.И. (заочно), Пасечник О.М., Поляков Д.И., Хабеишвили С.И. (заочно) и ряд иных лиц, не установленных следствием признаны виновными в том, что в период с 1968 по 1987 годы по заданию враждебных СССР иностранных государств и по собственной инициативе организовали преступную группу, имея целью ликвидацию СССР как государства, ликвидацию существующего в СССР государственного и общественного строя, подрыв обороноспособности и создание предпосылок к успешной вооруженной агрессии враждебных иностранных государств против СССР, к отторжению значительной части территории СССР в пользу иностранных государств. Достичь этих целей планировалось путем сотрудничества с разведывательными органами враждебных СССР государств, выполнения их преступных указаний, совершению вредительских, диверсионных и террористических действий, в том числе против ответственных должностных лиц СССР.

Яковлев А.Н., будучи направленным на стажировку в Колумбийский университет США вступил там в антисоветскую группу, организованную рядом лиц, в том числе преподавателями университета и активно участвовал в ее деятельности. Там же он, основываясь на общности взглядов, вступил в дружеские отношения с Калугиным О.Д, позднее осужденным ВС СССР по ст. 64 УК РСФСР и рядом иных лиц. Вернувшись в СССР Яковлев стал собирать вокруг себя группу лиц, негативно настроенных по отношению к СССР с целью организации устойчивой преступной антисоветской группы, а в 1974 году, будучи назначенным чрезвычайным и полномочным послом СССР в Канаде по собственной инициативе вступил в связь с британской разведкой и поддерживал ее все время до своего разоблачения, передавая ей данные о состоянии экономики СССР, а позднее — и данные об обороноспособности СССР.

Действуя по заданию британской разведки и по своей собственной инициативе все время предательской деятельности Яковлев собирал вокруг себя лиц, негативно настроенных по отношению к СССР, желающих ликвидации СССР как государства и изменения государственного и общественного строя СССР. Пользуясь своим служебным положением и дружескими связями Яковлев устраивал таких людей на работу в различные соворганы и давал им задания на осуществление шпионской, вредительской деятельности и на выявление и вербовку новых членов в антисоветскую организацию.

Втершись в доверие к генеральному секретарю ЦК КПСС М.С. Горбачеву и получив назначение на должность Секретаря ЦК КПСС Яковлев получил доступ к ряду материалов, относящихся к категориям «совершенно секретно» и «особая папка» и часть из них передал в распоряжение британской разведки. Так же, занимая эту должность Яковлев А.Н. способствовал незаконному преследованию и снятию с должностей лиц, не разделяющих его антисоветских убеждений, в том числе в Министерстве обороны СССР.

Пользуясь связями и знакомствами в академических кругах СССР, пользуясь потерей бдительности со стороны как ряда научных работников, так и сотрудников КГБ СССР, осуществляющих оперативное обслуживание научных институтов Яковлев и завербованная им группа антисоветчиков, дело в отношении которых выделено на этапе следствия в отдельное производство, разработали программу по разрушению социалистического хозяйства СССР за счет спланированных и скоординированных вредительских действий, осуществляемых на разных уровнях, в частности за счет разбазаривания государственных средств, заключения явно невыгодных для государства внешнеэкономических контрактов, выдачи незаконных лицензий на экспорт товаров народного хозяйства, планируя тем самым вызвать экономические трудности, подорвать систему хозяйственных взаимоотношений между предприятиями народного хозяйства СССР, добиться паралича системы кредитования и денежных расчетов в народном хозяйстве — и пользуясь этим вызвать недовольство советских граждан, массовые акции протеста и беспорядки и, в конечном итоге, прийти к власти.

В сентябре 1987 года Яковлев А.Н. вместе с другими лицами, входящими в разветвленную преступную группу, находящуюся под контролем враждебных СССР государств, получив от сотрудников британской разведки приказ способствовать организации государственного переворота в СССР и убийству ряда государственных и общественных деятелей, в том числе Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева активно способствовал претворению в жизнь этого плана. Позже, когда органами милиции и государственной безопасности ССР обстановка в г. Москве была взята под контроль, Яковлев А.Н., воспользовавшись переданными ему сотрудниками британского посольства в Москве поддельными документами попытался бежать и был задержан сотрудниками КГБ СССР в аэропорту Шереметьево — 2 при прохождении таможенного контроля.

Минаев А.И., будучи завербован неустановленным следствием лицом в 1974 году и имея по роду своей деятельности и должности полную информацию о состоянии здоровья членов Политбюро ЦК КПСС, других высокопоставленных советских государственных и общественных деятелей, прикрепленных на медицинское обслуживание к Четвертому управлении Минздрава СССР регулярно, за плату, передавал ЦРУ США данные о состоянии их здоровья, нарушая тем самым врачебную тайну.

Так же, в период с 1976 по 1985 год Минаев А.И. по заданию ЦРУ США, действуя умышленно, и осознавая исключительную общественную опасность своих действий, причинил смерть ряду советских государственных и общественных деятелей.

В 1976 году, применив при прохождении внепланового медицинского осмотра препарат, переданный ему через посредников сотрудниками ЦРУ США, Минаев А.И. совершил убийство члена Политбюро ЦК КПСС, министра обороны СССР А.А. Гречко

В период с 1977 по 1982 годы, сознательно назначая неправильное лечение, заставляя подчиненных ему по службе лиц применять при лечении препараты, ухудшающие здоровье пациента Минаев А.И. умышленно довел до смерти генерального секретаря ЦК КПСС Л.И. Брежнева

В период с 1977 по 1982 годы, сознательно назначая неправильное лечение, заставляя подчиненных ему по службе лиц применять при лечении препараты, ухудшающие здоровье пациента Минаев А.И. умышленно довел до смерти члена Политбюро ЦК КПСС, Секретаря ЦК КПСС М.А. Суслова

В 1978 году, применив при лечении препарат, переданный ему через посредников сотрудниками ЦРУ США, Минаев А.И. совершил убийство члена Политбюро ЦК КПСС, Секретаря ЦК КПСС Ф.Д. Кулакова

В период 1983 по 1984 годы сознательно назначая неправильное лечение, заставляя подчиненных ему по службе лиц применять при лечении препараты, ухудшающие здоровье пациента Минаев А.И. умышленно довел до смерти генерального секретаря ЦК КПСС. Ю.В. Андропова

В 1985 году, применив при лечении препарат, переданный ему через посредников сотрудниками ЦРУ США, Минаев А.И. совершил убийство генерального секретаря ЦК КПСС К.У. Черненко.

В период с 1981 по 1987 годы Минаев А.И., сознательно назначая противопоказанные пациентам препараты, добавляя в лекарственные препараты вещества, передаваемые ему сотрудниками ЦРУ США, предпринял попытки сократить жизнь ряда других советских государственных и партийных деятелей, в частности членов Политбюро ЦК КПСС Чебрикова В.М., Громыко А.А., Алиева Г.А., генерального секретаря ЦК КПСС Горбачева М.С.

За время своей преступной деятельности Минаев А.И. создал в четвертом управлении Министерства здравоохранения СССР преступную группу, состоящую из антисоветски настроенных лиц, выполнявших все указания Минаева, в том числе заведомо преступные. Дело по обвинению указанных лиц в террористической и подрывной деятельности, измене Родине выделено Прокуратурой союза СССР в отдельное производство.

Минаев Г.А. был связан с остальными членами преступной группы, лично контактировал с Шеварднадзе Э.А. и Яковлевым А.Н., знал о подготовке государственного переворота, и хотя никак в нем не участвовал — готовился в случае провала переворота продолжать свою преступную деятельность.

Шеварднадзе Э.А., будучи назначенным министром внутренних дел ГрузССР вступил в контакты с представителями теневой экономики и лицами, авторитетными в уголовной среде и все время до своего разоблачения регулярно получал от них крупные суммы в рублях и иностранной валюте, как за общее покровительство, так и за решение конкретных вопросов, как то невозбуждение уголовных дел по выявленным фактам преступлений, выход с ходатайствами о смягчении мер наказания, переквалификация преступных деяний на менее тяжкие статьи, выход с ходатайствами в ГУИТУ МВД СССР о переводе лиц грузинской национальности — крупных преступных авторитетов для отбывания назначенного им советским судом уголовного наказания в ГрузССР. Будучи назначенным на должность первого секретаря ЦК Компартии Грузии Шеварднадзе не прервал своих связей с представителями теневой экономики и лицами, авторитетными в уголовной среде и продолжил получать от них крупные суммы в качестве взяток.

В 1983 году информация о преступной деятельности Шеварднадзе попала в ЦРУ США посредством турецкой резидентуры ЦРУ США, и к Шеварднадзе был направлен агент ЦРУ Птицын В.А., ранее завербованный Пасечником О.М. с целевым заданием провести вербовочную беседу. В беседе Птицын, угрожая Шеварднадзе разоблачением и уголовным преследованием, потребовал от последнего вступить в организованную в Москве преступную антисоветскую группу, на что Шеварднадзе дал свое согласие. Так же Птицын по собственной инициативе предложил использовать ГрузССР для размещения на ее территории склада и лаборатории про производству наркотических веществ из ингредиентов, поступающих из Турции и Афганистана, причем поставки наркотических веществ и прекурсоров из Афганистана, а так же реализацию произведенных наркотических веществ Птицын брал на себя, от Шеварднадзе требовалось только обеспечение материально-техническими и людскими ресурсами, а так же общее покровительство. Шеварднадзе согласился с предложение Птицына разместить на территории и ГрузССР склад и лабораторию по производству наркотических веществ. Вернувшись в Москву, Птицын сообщил об успешно проведенной вербовочной беседе, после чего он и другие члены антисоветской преступной группы получили указание добиться перевода Шеварднадзе в Москву и максимально содействовать его продвижению по службе.

Шеварднадзе, пользуясь помощью Яковлева А.Н., втерся в доверие к члену Политбюро ЦК КПСС М.С. Горбачеву и после избрания М.С. Горбачева Генеральным секретарем ЦК КПСС в 1985 году был переведен в Москву, введен в состав Политбюро ЦК КПСС и получив назначение на должность министра иностранных дел СССР, приступил к активной антисоветской и предательской деятельности.

Имея доступ к секретным и совершенно секретным документам, пользуясь потерей бдительности рядом сотрудников ЦК КПСС, имея возможность влиять на принимаемые в ЦК КПСС решения и руководствуясь мотивом корысти, а так же ненависти к советскому государственному и общественному строю Шеварднадзе Э.А. в течение 1985–1987 годов активно способствовал поражению СССР в Афганистане. Так, внеся в Политбюро ЦК КПСС предложение о налаживании контактов с представителями США по вопросам Афганистана Шеварднадзе выехал в Швейцарию и там передал сотрудникам неофициальной американской делегации, в числе которых были сотрудники ЦРУ США пакет документов, в том числе секретных и совершенно секретных, полностью раскрывающих позицию СССР по вопросу строительства социалистического общества в Демократической Республике Афганистан и оказания другими социалистическими странами интернациональной помощи в этом, а так же раскрыл позицию межведомственной комиссии по Афганистану, организованной в ЦК КПСС и передал ряд принятых ею документов. В сочетании яс рядом документов о военных аспектах оказания интернациональной помощи ДРА, ранее переданных ЦРУ США его агентами Птицыным, Пасечником и Поляковым руководство США приняло решение о расширении помощи окопавшимся в Пакистан силам реакции и об оказании дополнительного давления на СССР с целью сворачивания программ оказания помощи Демократической республике Афганистан в деле построения справедливого социалистического общества.

Шеварднадзе Э.А, будучи в дружеских отношениях с Яковлевым АН., основанных на общности взглядов и преступных замыслов, активно участвовал в разработке и реализации программы подрыва советской экономики и уничтожения народно-хозяйственного комплекса. Так, пользуясь дружескими связями и служебными взаимоотношениями, Шеварднадзе за время своего пребывания на должности министра иностранных дел СССР, направил за границу в качестве советских дипломатических работников ряд указанных ему Яковлевым лиц, в задачу которых входило установление деловых связей с иностранными промышленниками и спекулянтами, разработка и приведение в действие схем разворовывания, разбазаривания, незаконного экспорта различных товаров и ценностей из СССР, а также схемы прямых хищений советского государственного имущества, в частности активов совзагранбанков, с переводом похищенного на тайные счета, принадлежащие лично им и другим членам антисоветской преступной группы. От назначенных им лиц Шеварднадзе регулярно требовал и получал крупные суммы в валюте и ценностях как за общее покровительство и попустительство по службе, так и за сокрытие конкретных преступных деяний указанных лиц.

Получив от Яковлева А.Н. предложение участвовать с заговоре с целью захвата власти и убийстве ряда советских государственных и общественных деятелей Шеварднадзе Э.А. дал свое согласие, рассчитывая в будущем занять пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР или Генерального секретаря ЦК КПСС. Выполняя общий с другими членами антисоветской преступной группы преступный замысел Шеварднадзе Э.А. уговорил Горбачева М.С. предпринять срочную зарубежную поездку и передал членам преступной группы информацию о времени и месте отлета самолета Генерального секретаря ЦК КПСС, что позволило довести до исполнения план убийства генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева.

Опасаясь провала плана захвата власти, Шеварднадзе Э.А. за день до приведения в действие плана захвата власти вылетел в ГрузССР, где у него остались преступные связи. Будучи предупрежденным неустановленными следствием лицами о том, что план государственного переворота провалился и органы милиции и госбезопасности контролируют обстановку в г. Москва, Шеварднадзе Э.А. вместе с Хабеишвили С. прибыли на нескольких автомашинах в г. Сухуми. Оттуда Шеварднадзе Э.А. и Хабеишвили С. позвонили членам своих семей и приказали им прибыть в г. Сухуми, взяв в собой все имевшиеся у них на тот момент в наличии деньги, валютные и иные ценности, нажитые в основном преступным путем. После чего Шеварднадзе, Хабеишвили и несколько других лиц, угрожая оружием захватили речной пассажирский скоростной теплоход на подводных крыльях типа Ракета и приказали капитану судна следовать по направлению к турецким территориальным водам. Пользуясь плохой видимостью, ночным временем суток, плохими погодными условиями и просчетами в организации охраны этого участка государственной границы, им удалось добраться до турецких территориальных вод, где они сдались представителям турецкой пограничной охраны и попросили политического убежища в США.

Птицын В.А., поступив на работу в ГРУ ГШ МО СССР в 1973 году, руководствуясь соображения карьерного роста и корыстными соображениями в 1973 году принял предложение вступить в антисоветскую преступную группу, поступившее ему от заместителя начальника ГРУ ГШ, начальника сектора идеологической и кадровой работы, генерал-лейтенанта Пасечника О.М. Будучи завербованным в преступную антисоветскую группу, Птицын В.А. первоначально получил задание присмотреться к своему окружению и выявить лиц, имеющих схожие антисоветские взгляды, а затем вовлечь их в деятельность антисоветской группы и принять на работу в ГРУ ГШ, пользуясь покровительством генерал-лейтенанта Пасечника. Птицын В.А. выполнил это задание, завербовав и приняв на работу в ГРУ нескольких антисоветски настроенных лиц, в том числе Терещенко, Баранова и иных, образовав тем самым подчиняющуюся только ему антисоветскую группу. Далее Птицын вместе с другими лицами регулярно собирал и передавал Пасечнику секретную и совершенно секретную информацию, предполагая, что данная информация будет передана в заграничные антисоветские центры, а затем попадет в разведывательные службы капиталистических государств.

После ввода советских войск в Афганистан и начала оказания интернациональной помощи, уже получив звание «полковник» Птицын при протекции своего покровителя, генерал-лейтенанта Пасечника был назначен в состав рабочей комиссии Министерства обороны СССР по Афганистану. Получив это назначение Птицын начал передавать через Пасечника секретную и совершенно секретную информацию, касающуюся планов борьбы с силами реакции в Афганистане.

В 1983 году будучи направленным в служебную командировку в ДРА Птицын установил контакты с рядом преступных и реакционных элементов в ДРА, о через них — и с ЦРУ США и заявил о желании сотрудничать. Получив согласие ЦРУ США платить за информацию, Птицын лично, а также посредством завербованных им лиц, направляемых в служебные командировки в ДРА передал ЦРУ США более десяти тысяч листов секретных и совершенно секретных документов, раскрывающих планы командования ОКСВ о проведении боевых операций против реакционных элементов в Афганистане, о системе безопасности мест временной дислокации советских частей в ДРА, чем нанес существенный вред делу установления мира в Афганистане и сделал возможными более эффективные действия бандитских и контрреволюционных элементов, что привело к значительным потерям в материальной части и личном составе ОКСВ.

Кроме того, Птицын предложил своим контактерам из числа лиц принадлежащих к бандподполью, используя возможности ОКСВ и ГРУ наладить поставки в СССР и далее в страны Западной Европы сильнодействующих наркотических веществ и сырья для их изготовления. Получив согласие представителей бандподполья, Птицын добился при участии Пасечника создания в структуре ГРУ ГШ специального отдела, в задачи которого входила борьба с транспортировкой наркотиков с территории Афганистана на территорию СССР и выделения для функционирования этого отдела материальных и людских ресурсов. После этого, укомплектовав отдел ранее завербованными им в антисоветскую организацию лицами, Птицын начал переправлять на регулярной основе крупные партии наркотических веществ в СССР и далее в страны Западной Европы, используя при этом самолеты и вертолеты военно-транспортной авиации СССР. Желая увеличить прибыль от преступной деятельности, Птицын настоял на том, чтобы за передаваемую им секретную и совершенно секретную информацию члены банподполья расплачивались с ним не деньгами — а наркотическими веществами для дальнейшей их перепродажи со значительной прибылью.

Получив в сентябре 1987 года при пребывании в командировке в Афганистане приказ от сотрудников ЦРУ США принять участие в разработанной группой Яковлева-Шеварднадзе планом захвата власти в СССР Птицын дал свое согласие и, вместе с Чернышевым П.А., дело в отношении которого прекращено в связи со смертью, принял участие в разработке военной части переворота, в частности плана ликвидации «неугодных» советских государственных и общественных деятелей. Используя свои связи с бандподпольем Кабула и с ЦРУ США Птицын добился выделения для целей осуществления государственного переворота особо подготовленного в Пакистане полка так называемых «непримиримых». Снабдив этих лиц советской военной формой, документами советских военнослужащих и советским оружием Птицын, используя свое служебное положение и доступом к организации рейсов военно-транспортной авиации, четырьмя рейсами перебросил силы бандитов на аэродром Кубинка, осознавая что данные лица будут использованы в г. Москва для убийства рядка советских государственных и общественных деятелей и желая этого. При этом, опасаясь разоблачения и ареста, сам Птицын вместе с доверенными ему лицами остался в г. Кабул наблюдать за развитием ситуации.

Поняв, что преступный план захвата власти в СССР провалился, Птицын вместе со своими сообщниками решил перейти в Пакистан и сдаться там представителям американских военных властей и разведывательных служб. С этой целью он вместе с завербованными им ранее в антисоветскую группу лицами явился на аэродром г. Кабула и, пользуясь своим служебным положением, получил рейс вертолета Ми-17, назвав целью полета город Джелалабад. Когда вертолет поднялся в воздух — Птицын вместе с иными поднявшимися на борт лицами убил экипаж вертолета и взял курс на пакистанскую границу. Предпринятые меры перехвата хоть и повредили вертолет, захваченный преступниками — но полного успеха не дали, и вертолет перелетел в Пакистан.

Пасечник О.М., испытывая чувство ненависти к советскому строю и советскому государству, принял решение заняться вредительской и подрывной деятельностью. С этой целью он, будучи ответственным сотрудником ЦК КПСС, добился своего перевода в ГРУ ГШ на должность заместителя начальника — начальника сектора по идеологической и кадровой работе, с зачислением партийного стажа в качестве срока службы и присвоением звания генерал-лейтенанта. Добившись перевода, Пасечник О.М. сознательно, желая причинить ущерб государственной безопасности начал проводить разлагающую работу в ГРУ, подбирая на ответственные должности лиц со схожими взглядами, склонных к предательству, преследуя ответственных и честно служащих Родине товарищей, покровительствуя лицам, ненадлежащим образом выполняющим свои должностные обязанности и принимая от них дорогие подарки в основном золотыми и серебряными украшениями за покровительство и попустительство по службе. В 1982 году Пасечник, узнав, что один из ответственных сотрудников ГРУ ГШ Поляков работает на американскую разведку, не только не разоблачил предателя — но и сам, посредством Полякова выразил желание работать на ЦРУ США и передавать секретные и совершенно секретные документы, совершая тем самым измену Родине. В 1970 году, еще будучи сотрудником ЦК КПСС Пасечник познакомился с Яковлевым А.Н. и вступил в антисоветскую группу по причине схожести взглядов. С 1985 года Пасечник, пользуясь покровительством Яковлева, совместно с генерал-лейтенантом Птицыным, которому он так же оказывал покровительство по службе начал прорабатывать план захвата власти в СССР, причем генерал Пасечник разрабатывал вариант подрыва обороноспособности страны, с целью ее последующего расчленения и возможной оккупации врагом. С этой целью Пасечник, совместно с рядом экспертов разработал программу сдачи СССР позиций в Европе и на Востоке, предательства стран идущих по пути социализма с выдачей их врагу, разжигания межнациональной розни в самом СССР, в частности возрождения басмачества с заброской бандитских и террористических групп с территории Пакистана. Все планы, разработанные Пасечником и иными лицами, детально обсуждались на заседаниях антисоветской группы и были приняты к исполнению.

После того, как Пасечник узнал о планирующемся в СССР захвате власти — он не только воспрепятствовал преступным и антигосударственным действиям — но и активно участвовал в разработке плана захвата власти, а поняв, что план провалился — попытался скрыться, но был задержан сотрудниками КГБ СССР.

Терещенко Р.И., поступив на службу в ГРУ ГШ МО СССР оказался под влиянием Птицына В.А. и будучи человеком морально неустойчивым вошел в состав антисоветской преступной группы. Пользуясь покровительством Птицына, а через его посредничество — и Пасечника — Терещенко Р.И. быстро продвинулся по службе и был назначен начальником отдела, занимающегося проблемами недопущения ввоза наркотических веществ и иных контрабандных грузов с территории Демократической Республики Афганистан. Будучи всецело преданным генералу Птицыну и исполняя его указания, при этом заведомо сознавая их преступность, Терещенко вышел на связь с бандитским подпольем Кабула и предложил сотрудничество по передаче опиума и героина в обмен вначале на деньги, а потом — на деньги и секретную информацию. Воспользовавшись контактами кабульского банподполья с находящимися в Пакистане резидентурами ЦРУ США, Терещенко установил контакты и с ними и от имени генерала Птицына предложил сотрудничество в вопросах поставки наркотического вещества героин в СССР. Используя свое служебное положение Терещенко длительное время проводил в Афганистане, и все это время он не только выполнял свои должностные обязанности — но и передавал бандитам секретную информацию, позволявшую им проводить результативные операции против афганских войск и советских интернационалистов, и получая за это от них деньги и наркотики. По прямому указанию генерала Птицына и пользуясь переданными им документами прикрытия оперативного сотрудника КГБ СССР, Терещенко, шантажом и корыстной заинтересованностью завербовал нескольких неустойчивых лиц, которых использовал в преступных целях, как личных, так и тех которые указывал генерал Птицын, в том числе для организации умышленных убийств советских и афганских граждан, дела по которым выделены в отдельное производство.

После провала попытки захвата власти Терещенко Р.И., вместе с Птицыным В.А. и иными лицами, опасаясь разоблачения и справедливого возмездия, прибыл к месту дислокации советской вертолетной воинской части временно дислоцированной в г. Кабул, где принял активное участие в захвате вертолета, убийстве экипажа и угоне воздушного судна за рубеж.

Чернышов П.А., испытывая ненависть к советскому строю и советскому государству, принял решение заняться подрывной и террористической деятельностью. Занимая должность заместителя начальника, а потом и начальника отдела в МВД СССР, он втерся в доверие к руководству МВД СССР, а также неустановленным следствием путем вышел на контакт с антисоветской преступной группой и выразил желание вступить в нее по причине схожести взглядов. Вступив в антисоветскую группу, Чернышов получил задание установить тесные связи с преступным миром, выявить в руководстве МВД СССР лиц, имеющих антисоветские взгляды и привлечь их к участию в антисоветской преступной группе. В течение ряда лет Чернышов, имея доступ к секретной информации и значительные полномочия по должности, завербовал ряд ответственных работников различных министерств и ведомств, в том числе МО СССР и КГБ СССР, используя в качестве основы для установления отношений шантаж актами совершения этими лицами реальных или сфабрикованных Чернышовым преступлений. Так же Чернышов установил доверительные отношения с рядом лиц, имеющих значительный авторитет в преступном мире, рассчитывая впоследствии использовать их для ведения подрывной деятельности.

После возбуждения ряда уголовных дел на руководство МВД СССР, в частности на министра внутренних дел Щелокова и заместителя министра внутренних дел Крылова, опасаясь разоблачения, Чернышов решил скрыться. С этой цель он, воспользовавшись своим служебным положением, получил ранее сфабрикованный комплект подлинных документов на имя полковника милиции Черезова П.А., сфабриковал личное дело и добился перевода из МВД СССР в ОВД по Владимирской области на должность начальника ХОЗУ, после чего уничтожил документы о переводе. На этой должности Чернышов оставался до 1987 года, пока не был вызван в Москву Яковлевым А.Н. и в составе антисоветской преступной группы приступил к разработке и реализации плана захвата власти.

С целью захвата власти Чернышов П.А. предложил совершить террористический акт, направленный на убийство Генерального секретаря ЦК КПСС М.С. Горбачева, используя свои старые преступные связи. Но его предложение было отвергнуто другими членами преступной группы и было принято предложение Птицына В.А. сбить самолет с советской делегацией на борту, используя американскую ракетную установку Стингер. Учитывая, что Птицын В.А., опасаясь разоблачения заявил, что не может лично возглавить бандгруппу, перебрасываемую для действий в г. Москва возглавить группу было предложено Птицыну, на что было получено его согласие. Используя свои должностные полномочия начальника ХОЗУ областного УВД, свои старые преступные связи, а также воспользовавшись преступной халатностью ряда должностных лиц, Чернышову удалось поучить более пятисот комплектов советской военной формы, документы и пропуска в закрытые зоны г. Москва, а так же несколько десятков единиц автотранспорта. Так же, Чернышов П.А. привлек ряд лиц, проходивших службу в рядах советской армии и советской милиции, имеющих специальные знания и навыки, для руководства прибывающими бандитами. Дело в отношении указанных лиц прекращено в связи со смертью. По прибытии переброшенного из ДРА «исламского полка особого назначения» Чернышов и привлеченные им лица приняли его под свое командование, и приступил к выполнению преступного замысла государственного переворота. Сам Чернышов, во главе крупной бандгруппы, насчитывающей около восьмидесяти человек направился в центр г. Москвы, но был остановлен замаскированным патрулем КГБ СССР, униформированным под сотрудников ГАИ. Зная по своему должностному положению особенности службы ГАИ и скрытых патрулей КГБ, порядок проведения мероприятий прикрытия центра г. Москва и особо важных правительственных объектов, Чернышов усыпил бдительность сотрудников КГБ и воспользовавшись этим убил их обоих. После чего, прибыв к зданию центрального аппарата КГБ СССР на Лубянской площади Чернышов приказал банде идти на штурм здания, а сам, зная порядок эвакуации из здания в чрезвычайной ситуации, организовал засаду на пути эвакуации и лично убил члена Политбюро ЦК УПСС, Председателя КГБ ССР В.М. Чебрикова и сопровождавших его лиц, но и сам в перестрелке был тяжело ранен.

В это же время преступная группа, вооруженная автоматическим оружием и прошедшая специальную подготовку под руководством американских военных инструкторов ворвалась в здание по адресу г. Москва, Лубянская площадь д. 2 и убила там более двухсот пятидесяти человек, в том числе членов Коллегии КГБ СССР. После чего, оставшись без руководств и выполнив поставленную Чернышовым задачу группа решила отходить из г. Москвы на точку сбора, оговоренную заранее. Прибывшие на точку сбора силы, частично реализовавшие преступные замыслы по захвату власти были окружены частями внутренних войск и ОМСДОН и, несмотря на предложение сдаться пошли на прорыв, рассчитывая рассеяться и скрыться. При прорыве Чернышов получил еще одно ранение и скончался, бандиты оказали отчаянное вооруженное сопротивление и были уничтожены.

Хабеишвили С.И. был завербован в преступную антисоветскую группу лично Шеварднадзе Э.А. и исполнял все его указания, в том числе заведомо преступные. Когда Шеварднадзе Э.А. был переведен на работу в г. Москва — Хабеишвили остался в Грузинской АССР исполнять указания Шеварднадзе, поддерживая связь с преступными группировками и получать денежные средства и подарки для Шеварднадзе за «решение вопросов», которые он мог решить как член Политбюро ЦК КПСС. В частности, Хабеишвили в отсутствие Шеварднадзе поддерживал контакты с лицами, обладающими значительным авторитетом в криминальном мире и имеющими криминальный титул «вор в законе», получал от них деньги з покровительство, содействовал условно-досрочному освобождению лиц отбывающих наказание из тюрьмы, переводу их на поселение, а также покровительствовал приему наркотических и наркосодержащих веществ, прибывающих с территории ДРА и распространению их в Грузии, а также дальнейшей их переправке в другие регионы СССР.

После того, как Шеварднадзе Э.А. прибыл в Грузию и сообщил Хабеишвили о том, что он являлся организатором активным участником попытки захвата власти в СССР, предложил перейти границу и попросить политического убежища в США — Хабеишвили согласился и, при быв вместе с Шеварднадзе в г. Сухуми он приказал своей семье прибыть в г. Сухуми, взяв с собой все ценности, нажитые преступным путем. После прибытия семьи в г. Сухуми Хабеишвили С.И., совместно с Шеварднадзе Э.А. угрожая оружием, захватили речной пассажирский скоростной теплоход на подводных крыльях типа Ракета и приказали капитану судна следовать по направлению к турецким территориальным водам. Пользуясь плохой видимостью, ночным временем суток, плохими погодными условиями и просчетами в организации охраны этого участка государственной границы, им удалось добраться до турецких территориальных вод, где они сдались представителям турецкой пограничной охраны и попросили политического убежища в США.

Поляков Д.Ф. будучи назначенным на должность заместителя резидента ГРУ в США под дипломатическим прикрытием, в ноябре 1961 года по собственной инициативе вступил в контакт с сотрудниками контрразведки ФБР, дав согласие работать на американскую разведку. При этом, причиной, по которой Поляков решил сотрудничать с ЦРУ США, было идейное и политическое перерождение, а так же мотивы личной корысти.

При первых же встречах с сотрудниками ЦРУ США Поляков выдал всех известных ему лиц, работавших на советскую разведку под прикрытием, и в дальнейшем, получая новые назначения, он передавал сотрудникам американской разведки сведения обо всех лицах, сотрудничающих с советской разведкой, о которых ему становилось известно.

В период с 1961 по 1987 годы Д.Поляков выдал сотрудникам американских разведывательных органов 19 советских разведчиков-нелегалов, более 150 иностранных граждан, сотрудничающих с советской разведкой, раскрыл принадлежность к ГРУ и КГБ около полутора тысяч действующих офицеров разведки. Будучи назначенным на должность начальника китайского отдела, а впоследствии, в 1970 году военным атташе и резидентом ГРУ в Индии, Поляков выдал значительное количество совершенно секретных документов, к которым он имел доступ по службе, чем нанес непоправимый вред международным отношениям СССР. Впоследствии, получив звание генерал-майора и назначение в центральный аппарат ГРУ и пользуясь халатным отношением некоторых офицеров ГРУ к исполнению своих должностных обязанностей, а также прямой поддержкой других лиц, вставших на путь предательства, Поляков получил доступ к широкому спектру секретных и совершенно — секретных документов, касающихся тактико-технических характеристик принятого на вооружение и разрабатывающегося вооружения, планам боевого развертывания Советской армии, информации о деятельности научно-технической разведки СССР в зарубежных странах. Всю ставшую ему известной секретную информацию Поляков так же передал американской разведке.

Опасаясь разоблачения, Поляков Д.М. имел контакты с другими членами антисоветской преступной группы только посредством генерал-полковника ГРУ Пасечника О.М. Пользуясь неразберихой, возникшей после провала государственного переворота, Поляков попытался скрыться, но был задержан сотрудниками КГБ СССР на выезде из г. Москва.

Исследовав материалы дела, заслушав представителей государственного обвинения, полагавших приговор законным и обоснованным и защиты, поддержавших доводы кассационных жалоб Пленум Верховного Суда СССР

УСТАНОВИЛ

Утверждения подсудимых о том, что на этапе следствия органы советской прокуратуры и советской государственной безопасности, применяя противоправные методы ведения следствия заставили их оговорить себя и иных лиц, так же не находят подтверждения, поскольку следственной комиссией, в связи с исключительным общественным значением дела было принято решение о документальной фиксации всех без исключения следственных действий посредством аудиозаписи киносъемки. Президиумом Верховного суда СССР не установлено фактов нарушения уголовно-процессуального законодательства на этапе следствия, кроме того приговор подсудимым постановлен на основании не только их показаний, но и на основании свидетельских показаний иных лиц, а также других вещественных доказательствах.

Однако, при рассмотрении дела по существу Военной коллегией Верховного Суда был допущен ряд нарушений советского законодательства, а именно:

— При рассмотрении преступных деяний Минаева А.И. судом не установлена причастность Минаева к попытке захвата власти, имевшей место 22–23 ноября 1987 года, степень осведомленности Минаева о конкретном плане захвата власти, а так же не установлено, какие именно действия совершил Минаев в рамках общего умысла на захват власти. Кроме того, в материалах дела суд не усматривает доказательств того, что Минаев, претворяя в жизнь свои преступные замыслы, действовал совместно и согласованно с Яковлевым, Шеварднадзе и другими осужденными в рамках общего умысла.

— При рассмотрении преступных деяний Шеварднадзе Э.А. судом в недостаточной степени исследована степень личной причастности Шеварднадзе к попытке захвата власти, имевшей место 22–23 ноября 1987 года, степень осведомленности Шеварднадзе о конкретном плане захвата власти, а так же не установлено, какие именно действия совершил Шеварднадзе Э.А. в рамках общего умысла на захват власти.

— При рассмотрении преступных действий Яковлева А.И. Военная коллегия Верховного суда СССР не установила причин и обстоятельств, способствовавших совершению Яковлевым А.И. инкриминируемых ему преступлений, не вынесла представлений об устранении условий, способствовавших их совершению.

— При рассмотрении преступных деяний Хабеишвили С.И. судом в недостаточной степени исследована степень личной причастности Хабеишвили к попытке захвата власти, имевшей место 22–23 ноября 1987 года, степень осведомленности Хабеишвили о конкретном плане захвата власти, а так же не установлено, какие именно действия совершил Хабеишвили в рамках общего умысла на захват власти. Кроме того, из материалов дела суд не усматривает, что Хабеишвили был осведомлен о планах преступной антисоветской группы до претворения их в жизнь.

— При рассмотрении преступных деяний Пасечника О.М. судом недостаточно исследована степень причастности Пасечника к реализации попытки захвата власти, имевшей место 22–23 ноября 1987 года, не установлено, охватывались ли действия Пасечника общим умыслом на захват власти, на этапе следствия не проведена достаточная работа по выявлению возможных сообщников Пасечника.

— При рассмотрении преступных деяний Полякова Д.М. судом недостаточно исследована степень причастности Полякова к реализации попытки захвата власти, имевшей место 22–23 ноября 1987 года, не установлено, охватывались ли действия Пасечника общим умыслом на захват власти, на этапе следствия не проведена достаточная работа по выявлению возможных сообщников Полякова.

Принимая во внимание указанные выше обстоятельства, руководствуясь ст. 378 УПК РСФСР Пленум Верховного суда СССР

Постановил

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР в отношении Яковлева, Шеварднадзе, Хабеишвили отменить, передать дело по обвинению Яковлева, Шеварднадзе, Хабеишвили на повторное рассмотрение

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР в отношении Минаева отменить, выделить дело по обвинению Минаева в отдельное производства, передать дело по обвинению Минаева на повторное рассмотрение

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР в отношении Пасечника отменить, выделить дело по обвинении. Пасечника в отдельное производства, передать его в следственные органы для проведения дополнительного следствия по делу

Приговор Военной коллегии Верховного суда СССР в отношении Полякова отменить, выделить дело по обвинении. Полякова в отдельное производства, передать его в следственные органы для проведения дополнительного следствия по делу

Председатель Верховного суда СССР Теребилов

Секретарь, член Верховного суда СССР Белов

* * *

Поистине эти мученики вырвались на свободу из оков этой материи, чтобы достигнуть богатства и счастья, и они прибыли на землю Афганистана, живя в горах Афганистана, пока Аллах не удостаивал их мученичеством.

Мы просим Аллаха, присоединиться к ним в самой высокой степени Рая, с Пророками, праведниками, мучениками и правдивыми, и что бы Он благословил нас мученичеством на Его Пути, и чтобы Он запечатал нас Печатью Счастья, O Благородный.

Так что, O носители идеи, и O носители призыва, не будьте скупы с вашей кровью для этой религии. Если вы действительно являетесь серьезными и искренними, то положите вашу кровь и души перед Господом Миров, который дал их вам изначально, а затем купил их у вас:

«Воистину, Аллах купил у верующих их жизнь и имущество в обмен на Рай. Они сражаются на пути Аллаха, убивая и погибая…»

O молодежь! O сыны Ислама! Что очистит наши грехи? Что очистит наши ошибки? И что очистит нашу скверну? Она не будет смыта, кроме как кровью мученичества, и знайте, что нет никакого пути, кроме этого Пути. В противном случае — Расчет будет труден, Весы ждут, Мост готов, и ваше время заканчивается, так что учтите это…

И мир и благословения нашему Пророку Мухаммеду, и его семье и сподвижникам.

Из лекций Шейха Абдуллаха Аззама

под названием: «Завещание Шахида» и «Послание от Шейха Шахида Ученым».

Часть 2.

Подмосковье, Струнино. 28 ноября 1987 года

Короткий, почти зимний день подходил к концу, унылый и тусклый, как и сама осень. Рано выпал снег, занеся белым покрывалом черную слякоть оттепелей, изжившие себя, гниющие в лужах желтые листья, упавшие с деревьев, уравнял в непостижимом каком то равенстве всю природу, оставив только два цвета — черный цвет деревьев и белый цвет снега. Как было бы хорошо, если бы вот так, белым, еще не тронутым грязью оттепели покрывалом можно было укрыть всю страну, разом отрешившись от содеянного, и начав новую жизнь с чистого, морозно белого листа.

Темнело. В ожидании последней электрички на Москву — на этом направлении она идет из Александрова, Струнино — следующая, десять минут до нее — на перрон толпился, притопывая, прихлопывая, бдительно смотря за сумками и баулами вещей народ. Была осень, коварное с точки зрения климата время года — и студент, вероятно приезжавший погостить, едва ли не казачка плясал, стараясь согреться. Люди не обращали на него внимания — хмурые, сосредоточенные, погруженные в себя, они хотели только одного — быстрее промотать эту ленту дороги, выйти на своей станции, оттолкаться положенное в грязном, драно-дермантиновом кузове желтого Лиаза-скотовоза и, с облегчением, отпереть до щербинки знакомую дверь, отомкнуть чуть заедающий замок — и окунуться в привычную заводь своего угла. Вечернее путешествие по пригородному пути Московской железной дороги эти люди рассматривали как неизбежное зло на пути домой, с хамством, переполненными вагонами, жесткими, изрезанными ножами деревянными лавками общего вагона и удушливым амбре соседа.

Электропоезд не заставил себя долго ждать — длинная, темно-зеленая, мрачная змея выползла из тьмы, разрезая ее ножом прожектора головного вагона, вздохнула с облегчением, раскрывая свои расшатанные двери, поглотила очередную порцию уставшего, едущего домой люда. В вагонах было не протолкнуться, мест, конечно же, не хватало — натолкались уже в Александрове, в Струнно никто не вышел — ехали в основном до Москвы.

Вместе со всеми во второй вагон от хвоста вошел военный — но военный совсем не такой, каким обычно представляют советского военного. Скорее вольнонаемный — замызганное теплое обмундирование без погон и знаков различия, неуставная шапка — позднее ее стали называть «пидорка», но пока это была просто шапка, какой-то потухший взгляд. От военного отчетливо пахло перегаром — не спиртным, а именно перегаром, особый, затхло-противный запах, он появляется, только если пить долго и мощно.

Военный этот не стал толкаться, локтями высвобождая себе место, он так и остался стоять в тамбуре, чуть отодвинувшись в стороне от двери — чтобы не дуло. Поезд тронулся, он не держался руками, но сохранял равновесие, что было нелегко даже для трезвого человека, не говоря уж о запойном пьянице. Стальная змея упорно ползла через мрак, приближаясь к столице нашей родины — Москве, прокуренный голос хрипло объявлял остановки, с стоном и недовольным шипением открывались двери, входили и выходили люди — а ему, этому военному не было до происходящего никакого дела.

Зато было дело наряду милиции. Не так давно в электропоезде произошло убийство — милиционера, решившего пройтись в одиночку по ночному электропоезду, убили, причем не просто убили — а застрелили из пистолета, еще и забрали ПМ милиционера. Теперь милиционеры опасались ходить в одиночку — ходили нарядами по трое, но и спуску теперь ни в чем не давали. Шухер, в общем — вагонные воришки, умудрявшиеся в вагонной толчее за день наколошматить на зарплату среднего советского инженера, кляня беспредельщиков, отсиживались по катранам, гоняя буру уже на спички (денег не было), и прикидывая, когда же спадет волна.

Вот и ту — патруль из одного мента и двух курсантов школы милиции, героически протиснувшись сквозь плотные ряды советских трудящихся в жестко подрагивающем на стыках вагоне — милиционер в это время придерживал рукой кобуру с пистолетом, единственным на троих, в такой толчее и лишиться недолго — вышел в тамбур, с облегчением вдохнул полной грудью пропитанный запахами мочи хлорки и сигаретного дыма воздух. Курильщики — их было трое, под грозными взглядами стражей порядкам потушили свои наполовину докуренные сигареты, менты уже собирались переходить в другой вагон — как вдруг один и курсантов в тусклом свете плафона заметил еще одного пассажира. Потом, вспоминая, он готов был поклясться, что когда они выходили в тамбур — этого человека тут не было. Однако же он тут был — и внимание курсанта привлекло то, что он очень необычно стоял. Люди в тамбуре либо смотрят в окно, либо друг на друга, либо просто стоят спиной к стенке и смотрят на соседнюю. Этот же — стоял лицом к стене, опираясь лбом о подрагивающую зеленую панель.

Курсант остановился. Потом шагнул к гражданину. В конце концов, он был только курсантом, его еще не научили, не искать неприятностей на свою пятую точку, укрывать и подделывать заявления от потерпевших — короче говоря, он еще не стал циником и действительно хотел помогать людям. И потому — он решил вмешаться.

— Гражданин. С вами все в порядке?

Человек не ответил. Будущий милиционер трону подозрительного гражданина за рукав куртки, автоматически отметив запах спиртного. Позавчера отменили «сухой закон», водка появилась, но втрое дороже. Как шутили вездесущие «синяки» — передайте Горбачу — нам и десять по плечу. Ну, а если будет больше — будет то, что было в Польше. Только Горбачу было уже ничего не передать, третьего дняпохоронили, как-то неожиданно буднично и суетно, их тогда дернули на Москву, на каждой улице стояли. Слухи ползли…

Тем не менее — нахождение в электричке в пьяном виде повод для задержания. Пятнадцать суток как с куста, а то возрадовались…

— Гражданин. Попрошу документы.

— Не надо документы, дорогой.

Милиционер резко обернулся — в тамбуре стоял военный, с красной повязкой на рукаве, пожилой. Выражение «дорогой» — типично для кавказцев — но военный говорил совершено без акцента.

— В чем дело?

Милиционер, в кильватере которого следовали курсанты, только в соседнем вагоне, уже окунувшись в толпу, заметил что второго курсанта нет — и матерясь про себя рванул назад. Оружия нет, а форма есть… какой дурак придумал… сосунки желторотые, им учиться и учиться еще. Подрежут — поминай, как звали.

— Ковальчук, что тут у тебя?

— Виктор Петрович… — желторотый назвал своего первого наставника на тернистом милицейском пути по имени-отчеству, а не товарищ-капитан как положено — вот этот гражданин документы предъявлять не хочет. И пахнет от него… водкой.

— Не надо документы — уверенно сказал военный с красной повязкой на рукаве — забираю. Мой контингент, на губе проспится. Благодарю за бдительность.

Капитан посмотрел на военного, потом на этого подозрительного мужика. Не нравился он ему — лицо почему-то серое, как на фотографии, не белое — а именно серое. И одежда у него… как с чужого плеча. Но…

Не ищи приключений на свою ж…

— Вы его забираете? — осведомился капитан, затягивая время.

— Да, забираем. Он под дисбат пойдет, не первый раз пьяный, да в самоволку.

Капитан не верил военному. Но и связываться с ним — не хотел.

— Помочь?

— Не нужно.

— Хорошо. Забирайте его. Ковальчук, пошли.

Молодой курсант обошел странного военного бочком, протиснулся в гремящий на стыках переход, чавкнули двери. Электричка, теряя скорость, подползала к следующей станции — это было уже ближнее Подмосковье.

Полковник Цагоев снял повязку, сунул ее небрежно в карман. Посмотрел на часы.

— Пошли.

* * *

Они вышли на перрон — здесь было людно, торговали семечками, чуть дальше был переход на конечную автобусов, идущих их Москвы — круговое движение, желтые туши Икарусов, дизельная вонь. Полковник купил у бабки кулек семеек, ссыпал в карман. Задержанного он не держал, просто пошел к спуску с платформы и задержанный последовал за ним. Бежать смысла не было — понятно, что военный патруль — надводная часть айсберга.

Внизу, у чугунной, колокольного вида урны, в тени платформы, полковник остановился, достал жменю семечек, принялся их лузгать, как ни в чем не бывало, бросая шелуху в урну. Люди проходили по тротуару, торопясь или попасть на платформу, или уйти с нее, не обращая внимания на двух стоящих военных никакого внимания.

— Пьешь? — коротко спросил он замызганного.

— Есть немного…

— Пока деньги не кончатся?

— Или пока под электричку не попаду.

Последние дни мельтешили в памяти Скворцова мутной пеленой воспоминаний. Деньги у него пока были… покупал ночью… пил прямо из горлышка. Мутная брага памяти вдруг вскипала, прорываясь безумно четкими, кинематографическими сценами — взлетающий над заснеженным лесом стремительный серебристый самолет, решетка системы наведения Стингера, басовитый сигнал в наушнике — цель захвачена, она даже не подозревает об этом, обычный, не защищенный самолет, резкий толчок, лисий хвост реактивного двигателя, полосующего морозный воздух клинками пламени, вспышка в небе. Крик «уходим» — и осознание страшного, немыслимого, что они сделали, и что теперь должно быть за это. Из-за этого осознания он купил первую бутылку, купил из под полы, у перекупщика, разведенную — навострились. Отойдя, крадучись шуганулся во двор, свернул жестяную кепку, опрокинул в рот воняющую сивухой кристальную струю, дарующую забвение и неведение. Это большая роскошь — забвение и неведение, вот только стоят они раз от раза все дороже и дороже.

— На службу возвращаться собираешься? — поинтересовался полковник

— А зачем? — устало поинтересовался молодой. — Дело-то решенное. Раз нашли — давайте, сам, чтобы…

— Ты совсем охренел или как?

В голосе полковника лязгнул металл

— Я тебя спрашиваю — ты совсем охренел или как, Скворцов? Тебя отправили на переподготовку на Курсы усовершенствования офицерского состава, для тебя сам командующий место выбивал. Ты до места не доехал, ушел в самоход, ездишь в электричках без билета, воняет от тебя как от последнего забулдыги. И кто ты есть, Скворцов? По тебе не дизель[95] — зона за такое плачет.

— У меня есть билет, товарищ подполковник… — после долгого молчания сказал Скворцов — вот, смотрите…

Цагоев посмотрел на мятый билет

— Молодец. Блюдешь советское законодательство, не допускаешь безбилетного проезда. Только я теперь не подполковник, а полковник. А вот тебе — лейтенантом бы остаться за такое.

— А где Шило, товарищ… полковник.

— Шило то? Его раньше тебя нашли, ничего лучше не придумал, как на ридну неньку Украину податься. И заметь — тоже забухал. Что же вы за люди то такие…

— Какие есть, тащ полковник.

— Я тебе не «тащ» — вдруг окрысился Цагоев — я тебе не «тащ»! Меня из за вас целую неделю имеют! Вы у меня еще на пузе поползаете, голубчики. За мной!

* * *

До Балашихи они доехали на автобусе — там было большое здание, где изучали способы строительства дорог в разных климатических и временных поясах Земли, само оно находилось на двадцать пятом километре дороги М-7. Ради того, что бы иметь точную информацию о состоянии грунтов в зоне предполагаемого строительства, и прочую информацию, необходимую для строительства — отсюда в разные части света посылали людей. Возвращались — не все.

Среди людей здание — обычную бетонную коробку с большой территорией, огражденной забором из колючей проволоки звали просто — ДорНИИ.

На проходной им пришлось ждать, пока оформят пропуск, вахтер ВОХР подозрительно косился на пьяного забулдыгу, да и форма, в которую был одет полковник Цагоев здесь тоже не приветствовалась по соображениям конспирации. Правда сам полковник работал в первом отделе, поэтому ему — можно было и в форме.

В кабинете на втором этаже, маленьком и обшарпанном полковник молча поставил на стол бутылку Боржоми и вышел. Скворцову Боржоми был весьма кстати — он чувствовал себя убитым и виноватым.

Вернулся полковник скоро, вместе с ним цел Шило в какой-то гражданской телогрейке, понурый и небритый. Увидев Скворцова, он не сдержался

— Братуха!

Есть ли что-то более крепкое на этом свете, чем фронтовое братство? Настоящее, когда вместе — всего хлебнули и под пулями полежали, и на ту сторону сходили, и такое сделали, что не расскажешь — и все вместе. Фронтовой братуха — он тебе роднее всех будет, роднее мамы с папой, хоть и кощунственно так говорить.

Полковник дождался конца неуставных приветствий, солидно откашлялся.

— Товарищ полковник! — двое друзей попытались встать по стойке смирно.

— Значит так… архаровцы. Довожу до вашего сведения… учитывая сложную международную обстановку, непрекращающиеся провокации на рубежах нашей родины, возможность дальнейшего обострения обстановки, министром обороны СССР отдано распоряжение о формировании на базу курсов усовершенствования офицерского состава и частей особого назначения, находящихся в оперативном подчинении у ГБУ Экран[96] отдельного полка особого назначения центрального подчинения «Град». Переводится как «Группы активных действий», сведенные в полк. Полк будет находиться в прямом подчинении министра обороны СССР. В личный состав полка зачисляются опытные кадры рядового, сержантского и офицерского состава, прошедшие службу в составе Ограниченного контингента Советских войск в Демократической республике Афганистан, владеющие как минимум одним иностранным языком, предпочтение отдается владеющим английским языком и языками стран Востока.

Цагоев оторвался от чтения по памяти.

— Ты сколько языков знаешь, Скворцов?

— Три, товарищ полковник. Английский, немецкий и пушту. На дари… понимаю, но шлифовать надо.

— Ну вот. Полиглот! А ты, прапорщик Шило?

— Один только, товарищ полковник — мрачно сказал Шило — пушту.

— А что так плохо?

— Не даются мне языки, товарищ полковник. В школе немецкий учил тильки не помню ничего…

— Ну, вот… боевой товарищ тебе поможет язык освоить. Через полгода ты хоть еще один язык, но должен знать так, чтобы от зубов отскакивало!

— Есть…

— Далее… основными задачами полка будет являться обобщение афганского опыта и совместно с соответствующими службами министерства обороны внедрение его в части Советской армии путем проведения теоретических и практических занятий с личным составом частей и контрольных учений, активные действия в странах ближнего и дальнего зарубежья в условиях особого периода[97], нанесение ударов по противостоящим нам силам в странах капиталистического лагеря. Далее… при наличии положительного опыта от использования полка предусматривается его переформирование в дивизию особого назначения, с приданием сил и средств усиления. Так что любой солдат должен учиться так, чтобы в любой момент быть способным к исполнению обязанностей офицера взводно-ротного звена. Это — как минимум.

Полковник снова прервал чтение.

— Все поняли?

Пакистан…

— Так точно.

— Вот и отлично. Далее. Информация о полке, его численности, вооружении, методиках подготовки, ставящихся боевых задачах и результатах их выполнения является государственной тайной, ее раскрытие будет расцениваться как измена Родине с соответствующими последствиями. За контрразведку в полку отвечаю я, так что болтать и в самом деле не советую.

— Так точно.

— Служить в полку будут только кадровые военнослужащие, званием не ниже лейтенанта и прапорщики. Контракт подписывается не менее, чем на десять лет, выслуга идет год за полтора, в боевых условиях — год за три. При этом — в полк принимаются только добровольцы. Добровольцы — рыкнул полковник — шаг вперед!

Оба друга, Скворцов и Шило шагнули вперед, насколько это позволяли размеры кабинета.

— Вот и хорошо — сказал Цагоев, садись за обшарпанный стол и громыхая сейфовой дверцей — тогда будем оформляться.

* * *

Вечером огласили приказ — за длительную самовольную отлучку из части старший лейтенант Скворцов понижается в звании до лейтенанта, Шило — получает взыскание в виде выговора с занесением в личное дело. Понижать Шило было некуда — прапор он и есть прапор.

Оружейники 1. Ташкент. 1987 год

Когда то давно, война была намного проще, чем она есть сейчас. Два вида вооруженных сил: пехота и конница. Ну… еще осадные орудия, колесницы, потом пушки появились. Экзотика, типа боевых слонов у Ганнибала. Но суть войны оставалась та же самая: одна армия вторгалась в какую-то страну, другая должна была ее защитить. Где-то они встречались — две армии, на удобном для битвы месте и происходило сражение, в котором одна из армий побеждала, а другая проигрывала. Огромное значение имело мастерство полководца, и намного меньшую, чем сейчас — мастерство индивидуально каждого солдата. Нет, не храбрость, храбрость всегда была нужна на поле боя — а именно мастерство.

Первыми ласточками нового типа войн стали войны в двух странах, находящихся на разных краях европейского континента. И там и там — в России и в Испании — народ не захотел покориться завоевателю и поднял дубину народной войны. И в том и в другом случае — против Наполеона Бонапарта. Испания была оккупирована полностью, в России Наполеон оккупировал один из крупнейших городов — Москву, но ни там ни там удержаться не смог, и закончилось все тем, что казаки вступили в Париж, армия Наполеона была разгромлена полностью, Франция — оккупирована. Сейчас это выглядит смешным — но в те времена Наполеон Бонапарт обратился к Императору Российскому Александру Первому с жалобой на незаконные методы ведения войны, на то что некомбатанты — простые крестьяне, нападают на его фуражиров и убивают их. События 1812 года, вошедшие в историю под названием «Отечественная война[98]«стали первым грозным предупреждением всем, кто вынашивал планы посягнуть на Россию. Посягая на Россию, завоеватели имели дело не с государством и его армией как раньше — а с целым народом. Для Европы это было дико — земли переходили из рук в руки, менялись короли и государства, но никто не начинал против чужого короля войну на тотальное уничтожение. Даже когда начиналось народное сопротивление (например, сопротивление голландцев испанской короне) — оно начиналось как сопротивление против угнетения, а не как сопротивление самому факту оккупации той или иной территории. Россия же всегда жила «не так как все» — и возможно, поэтому в Крымскую, ставшую фактически войной всей Европы против России иноземные захватчики так и не рискнули идти вглубь страны, какой бы слабой она в тот момент не казалась. Остановились — наверное, вовремя, иначе бы вторая отечественная прошла бы тогда, и нет сомнений, чем именно она бы закончилась.

Первая мировая, она же вторая отечественная война выбилась из общей канвы войн тем, что это была единственная в истории человечества позиционная война: все остальные крупные вооруженные конфликты, как до так и после первой мировой были маневренными.

То, что успела забыть Европа за полтора столетия, напомнила ей Россия в сорок пятом — третья или Великая отечественная война закончилась тем же, чем и первая — штурмом вражеской столицы и полной оккупацией государства-агрессора. Вопреки общепринятой трактовке это была не война Германии против СССР (той же России), и не война стран Оси против СССР — это была война всей Европы против СССР. Вся Европа, включая и примкнувшую в последний момент к когорте победителей Францию работала на Третий Рейх, и работала отнюдь не из-под палки. Вся Европа был представлена в ваффен-СС[99] или «зеленых СС», там были национальные полки и целые дивизии. Фактически корпус ваффен-СС стал прообразом, предтечей войск Европейского союза, объединенной Европы. Вообще, первая и третья отечественные войны похожи очень во многом, несмотря на то что их разделяют сто тридцать лет. Ведь и нашествие Наполеона называли «нашествие двунадесяти языков».

Вторая мировая война впервые отличалась широким распространением партизанской войны, прежде всего в тылу стран Оси. Маки во Франции, партизаны в России, четники и титовцы в Югославии — партизанская война внесла неоценимый вклад в разгром фашизма, но в то же время глупо было бы говорить, что партизанщина внесла решающий вклад в разгром фашизма. Если бы не классические боевые действия, ведущиеся фронтами и армиями — партизанское и повстанческое движение в тылу было бы жестоко подавлено.

Кстати, апелляции Наполеона Бонапарта к варварским методам ведения войны почти в точности совпадают с апелляциями западных историков, причем не только немецких в последнее время — что И.В. Сталин, призывая уничтожить всех немцев до последнего все таки поступил нецивилизованно.

Афганская война, та которую вел Советский Союз, стала новым словом в истории войн, по каким-то параметрам ее нельзя сравнивать ни с одной из ведшихся до этого. Ближе всего к этой войне — история ухода Франции из Алжира. И тут и там основными противниками стали исповедующие агрессивный ислам партизаны. И тут и там основным способом ведения войны были диверсии и террористические акты. И тут и там партизаны готовились на территории соседнего государства и получали поддержку извне. И тут и там страна, ведущая войну, попыталась пресечь проникновение террористических групп через границу, создав запретную линию, в Афганистане это была «Завеса», зона минирования и активных действий спецназа, в Алжире это была линия Мориса, зона сплошных укреплений на границе, постоянно патрулируемая.

Разница была только одна — но существенная.

Если посмотреть на Францию и на Алжир — становится понятно, что метрополия просто физически не могла контролировать столь крупную территорию, осаждаемую агрессивными исламистами, Алжир был слишком многолюден и велик территориально. Если же оценить размеры и мощь Союза Советских Социалистических Республик и территорию, которую предстояло контролировать — то возникал только один вопрос: почему мы так долго возимся?

Немалую роль в том что «слишком долго возимся» играла сама местность Афганистана — в отличие от Алжира с его пустынями и плоскогорьем, здесь рельеф местности был настолько сложен, а климатические условия настолько экстремальные, что на большинстве территории страны использовать бронетехнику не представлялось возможным. Тем самым советская военная мощь сразу ставилась в непривычные ей рамки, действия без прикрытия броней и без возможности маневра. Фактически получался замкнутый круг — тяжелейшие потери повстанцев компенсировались постоянным притоком добровольцев «на джихад». В стране существовали десятки укрепленных районов, не контролируемых ни советской армией, и национальными афганскими властями, периодически спецназ их штурмовал, но через месяц их снова занимали душманы, а бомбить было сложно и бессмысленно: обычные бомбы не могли вскрыть пещеры, а применять стратегическую авиацию почему-то было нельзя. Через границу просачивались караваны: благодаря действиям спецназа в рамках операции «Завеса» проходил сначала один караван из двух, потом один из трех — но проходил же! Пустыня Регистан — одни направления, только езди, спецназ постоянно выставлял в ней засады, но в сеть попадалась в лучшем случае половина грузов. Вертолеты и самолеты теперь использовались с опаской: на вооружении душманов появились Стингеры, самонаводящиеся зенитные ракеты, выстреливаемые с плеча. К шестому году войны стало ясно, что противник перехватил и плотно удерживает инициативу, обычными методами действий инициативу себе не вернешь, и даже ввод дополнительного контингента бессмысленен. А новый генеральный секретарь, который очень любил говорить — дал два года на то, чтобы побеждать. Только два — не больше.

На сей раз, это была не просто война. Это была война, словно поднявшаяся из глубины веков, война жестокая, грязная, тотальная. Солдатам сверхдержавы противостояли голодные, завшивленные, жестокие, неграмотные, но фанатично верящие в Аллах боевики. К восемьдесят шестому афганцы, пуштуны среди них составляли меньшинство — большинство составляли наемники, уголовники, переброшенные со всех стран арабского Востока и северной Африки, китайские и пакистанские военнослужащие и сотрудники спецслужб. Те, кто говорит, что это была война афганского народа — заблуждается и сильно, начинавшаяся действительно как война ЧАСТИ афганского народа, к тому времени это была совсем другая война.

По сути это была война средневековья против современности, и самое страшное — средневековье пока побеждало.

Но это было неправильно — средневековье никак не может победить современность. За солдатами ОКСВ, посланниками современности в мире дикости стояла огромная страна. Там дети ходили в бесплатную и превосходную по качеству даваемых знаний школу, потом поступали в институты, и тоже бесплатно, они ходили в кружки в Доме Пионеров и занимались в различных секциях. Советские дети были сильнее тех, кто знал только то, что втемяшит им в голову в медресе полуграмотный, недобрый и фанатичный мулла. Они должны были победить — и, забегая вперед, скажу, что они и победили.

Неправильно будет сказать «войну выиграл один человек», несправедливо хотя бы по отношению к тем, кто навсегда остался в этой проклятой земле. Но в данном случае это было близко к истине — значительный, очень значительный вклад в победу внес всего лишь один человек. Это был очень молодой человек, он не служил в армии по причине сначала учебы в институте, а потом брони, он никогда не ступал на землю Афганистана и никогда не видел живьем ни единого душмана. Однако, его вклад в окончание афганской войны — сложно переоценить.

Молодого человека звали Рамиль Галеев, он был наполовину русским, а наполовину татарином, и родился он в Казани, в большом городе в самом центре огромной страны, в большой и дружной семье. Мужчин в семье было двое, он сам да отец, ведущий конструктор на Казанском вертолетостроительном заводе, одном из пяти[100], что производил винтокрылые машины, боевые и гражданские. У него было целых три сестры и мать, учительница английского языка в самой обычной казанской средней школе. Поскольку у матери-учительницы английского языка сын просто не может не быть отличником по этому предмету — Рамиль вместе с сестрами учился английскому, считай с детского сада и говорил по-английски уже к первому классу. А поскольку отец работал конструктором на заводе — Рамиль нередко бывал на самом заводе. Предприятие считалось режимным, с ограниченным допуском — но в Советском Союзе считалось нормальным и правильным, если образовывались рабочие династии и сын начинал работать там же где отец — да и какой вред может принести обычный школьник? Потому сотрудники ВОХР, стоящие на проходной, когда видели Рамиля — улыбались и пускали его на завод.

В Казани, в отличие от Арсеньевска, Москвы и Ростова-на-Дону не было собственного КБ, производили и ремонтировали они вертолеты конструкции Михаила Леонтьевича Миля, конструктора вертолетов, не уступавшего знаменитому Игорю Сикорскому. Милевцы сидели в Москве и Ростове, а их заклятые друзья, КБ Камова, которое отняло у них победу на последнем конкурсе по созданию перспективного боевого вертолета — на другом конце страны, в Арсеньевске. Заводы в Улан-Удэ и Казани были предназначены для того, чтобы производить уже разработанную в других местах продукцию — но КБ в Казани все-таки было. Все дело было в том, что при производстве вертолетов поступали замечания и предложения от потребителей, надо было осваивать новые конструкции, часто приходившие из головных КБ сырыми, надо было оказывать помощь смежникам. Поэтому, часть конструкторов в Казани была из Москвы и Ростова, здесь они были в командировках, а часть — все таки своя, местная. Завод большой, без конструкторов нельзя. Местные, кто работал здесь были больше технологами, чем конструкторами, они больше внедряли и улучшали, а не придумывали новое.

На КБ выписывали большое количество журналов авиационной тематики, некоторые — такие как Helicopters и Flight International Рамиль брал домой и читал от корки до корки, постепенно постигая специфическую техническую терминологию на чужом языке. Работа отца оказала большое влияние и на хобби Рамиля — он ходил во дворец пионеров, в кружок авиамоделизма. Его возможности ходить на авиационный завод, спрашивать каких-то советов у настоящих конструкторов, а также пробитая «шефская помощь» от завода Дворцу Пионеров сделали Рамиля неофициальным лидером и главным конструктором в авиамодельном кружке, там он привыкал работать с разными материалами, просчитывать жесткость конструкций, и самое главное — он понял, что нет ничего недостижимого. Все можно сделать своими руками, а мешает в таком случае — обыкновенная лень.

Естественно, когда он подрос и окончил школу, вопроса «куда поступать» не было — только «Туполевка», Казанский авиационный институт имени А.Н. Туполева. Он располагался на одной из главных улиц Казани в большом, построенном в тридцатые здании. В свое время, в Казань эвакуировали МАИ — московский авиационный институт, и теперь Казань стала одним из центров авиастроения огромной страны. Все-таки во всем можно найти что-то хорошее, и даже в такой жуткой, как тогда была, войне.

Первый раз он задумался над этим в середине семидесятых, когда он еще был простым казанским пацаном, ходящим в школу. Читая очередной номер Flight International, он наткнулся на заметку об американской авиационной технике, применяемой во Вьетнаме. Больше всего его поразил огромный черный самолет, который назывался штурмовиком, но по размерам он никак не напоминал штурмовик, скорее грузовой самолет. Если верить его краткому описанию — то самолет имел несколько пушек и пулеметов и стрелял не вперед, как положено — а вбок, на вираже. Информации про него было мало — но Рамиля это заинтересовало, как любого подростка его интересовали необычные, и выделяющиеся из ряда вещи. Правда, заинтересовало это его в сугубо утилитарном плане — он искал, какую бы модель ему построить.

Вечером он поговорил с отцом — отец как раз занимался в этот момент схожей проблемой. Первоначально вертолет Ми-8 разрабатывался вообще без вооружения, это был чисто десантный вертолет с ограниченной задачей — доставить десант в нужную точку и высадить его. Прикрывать десант должны были другими силами и средствами, в частности для этого был разработан и уже поставлен «на поток» вертолет Ми-24А, так называемая «веранда» и уже разрабатывался новый — Ми-24В, которому в будущем суждено будет прославиться в Афганистане. Надо сказать, что разработка вооружений в СССР происходила не так, как в США, инициативных работ было очень мало, армия сама ставила конструкторов в жесткие рамки, на «инициативки» не выделяли средств. Но Америка, в данном случае воюющая во Вьетнаме оказывала благоприятное воздействие на советскую военную и военно-техническую мысль. Появились во Вьетнаме подствольные гранатометы — значит, и у советского солдата они должны быть, спешно надо поднять тему «Искра», благополучно запоротую несколько лет назад. Автоматические гранатометы — сначала вспомнили запоротый в тридцатых автоматический гранатомет Таубина, которым, если бы ума тогда хватило, можно было бы рассеять толпы прущих на страну фашистов, а нужный гранатомет срочно сделал опытный Нудельман. Если на американских транспортных вертолетах обязательно есть пулеметы — значит, и на наших они также должны быть. Потому, после того, как первые из захваченных вьетнамцами UH-1 прибыли в СССР — в конструкторских бюро закипела работа.

Рамиль тогда назадавал отцу кучу вопросов, отец ответил как мог. Исходя из чего Рамиль понял, что вооружение на летательном аппарате должно в принципе стрелять вперед, потому что отдача компенсируется силами, возникающими при движении летательного аппарата, а при стрельбе вбок невозможно нормально прицелиться, да и отдача, по вектору действующая перпендикулярно вектору движения самолета, на стабильность полета влияет весьма скверно. Все-таки авиаконструкторы мыслили достаточно консервативными категориями и не могли понять, что на огромный и тяжелый транспортный самолет эти силы хоть и будут действовать, но весьма слабо. А на круговом вираже эти силы примерно будут соответствовать центробежным силам, действующим на самолет и легко парируются управлением…

Рамиль нашел еще немало информации, сделал модель, и получил втык за то, что сделал самолет американских империалистов, долгими годами гнобивших и убивавших народ Вьетнама. Увы, но в те годы воспитание детей, равно как и воспитание всего народа отличалось непробиваемой махровой дубовостью. Впрочем — то, что пришло на смену оказалось ничуть не лучше.

Казанский авиационный. Учили там весьма изрядно, как впрочем, и во всем СССР. Сдал сопромат — можно жениться, так тогда говорили. Здесь, в институте, Рамиль уже имеющий немалый опыт работы своими руками, постройки статических и летающих моделей, включился в учебу довольно быстро — но почему-то самолеты ему нравились куда больше, чем вертолеты.

Снова к теме тяжелого боевого штурмовика Рамиль вернулся уже на четвертом курсе, во время производственной практики. Тогда практикантов, равно как молодых специалистов распределяли, можно было договориться с комиссией по распределению, но Рамиль решил, что делать этого не будет, и на Казанский вертолетный не пойдет. Во-первых, чтобы раз и навсегда отвести обвинения в том, что пробивается за счет своего отца, во-вторых — чтобы работать с самолетами, а не с вертолетами. Его распределили в Ташкент, один из авиационных центров страны, на Ташкентское производственное объединение имени В.П. Чкалова.

Тогда Ташкент был настоящей жемчужиной Востока, и не узбекским, а в основном русским городом. Он и раньше то был одним из центров русской экспансии в Среднюю Азию — а в сороковом сюда эвакуировали немалое количество русских из западных регионов страны, и немалое количество предприятий, в том числе и авиационный завод. Здесь была железная дорога, был довольно приемлемый для Востока климат — и город разросся, быстро стал миллионником, обзавелся собственным метро. Ташкент в те годы был истинно многонациональным городом, современным Вавилоном, с широкими, утопающими в зелени улицами, фонтанами, быстро строящимися новыми микрорайонами. В городе было много военных, потому что там располагался штаб Туркестанского военного округа, как и везде на Востоке в городе было много самого разного продовольствия, здесь никогда не знали слова «дефицит». В общем — жить в Ташкенте, в основном отстроенным русскими и для русских, в те годы было ничуть не хуже, чем в Москве.

В Ташкенте Рамиль зарекомендовал себя с самой лучшей стороны, в отличие от многих других «конструкторов» он изначально с уважением относился к производственникам и технологам, умел работать не только на кульмане, но и руками, умел сходиться с людьми. Поэтому — стоит ли удивляться тому, что после выпуска его курса завод прислал в Казань вызов для него, сразу обещая малосемейку в новом районе Ташкента. Квартир в Советском союзе не хватало, жили и в коммуналках и в общагах, поэтому условия, предложенные молодому специалисту, можно было считать сказочными.

Но вот тогда молодой конструктор уже имел цель и мечту, которая родилась у него именно в Ташкенте. Помимо производства самолетов, в Ташкенте проводили их ремонт всех видов и модернизацию, туда направляли самолеты из Афганистана и Рамиль часто проводил около них время. На самолеты эти, которые невозможно было восстановить в полевых условиях, было страшно смотреть: иссеченные пулями плоскости, дыры в фюзеляже, часто залитая кровью кабина. Советские летчики в Афганистане заходили на цель с малых высот, чтобы бить наверняка и им здорово перепадало, хуже всего были ДШК, одиночные и спаренные, которых у моджахедов было все больше и больше. Старые Су-7 и Су-17, Миг-21 которые использовали в совершенно непривычной для него роли истребителя-бомбардировщика ДШК просто рвал на куски. Тогда то Рамиль — а ему, как будущему авиационному конструктору было противно и дико видеть самолеты в таком виде — задумался над тем, а нельзя ли сделать такой самолет, который будет наносить точные удары по бандитам, находясь вне зоны поражения их основных зенитных средств? Возможно, если бы он знал про Стингеры, он бы плюнул на свою идею, в принципе верную — но про Стингеры он не знал, да и не было в те времена Стингеров в Афганистане, они появились позже, в восемьдесят пятом — восемьдесят шестом. Тогда-то он и вспомнил об американском АС-130, за модель которого ему нагорело в казанском Дворце пионеров. А поскольку рядом стояли огромные Ан-12 и Ил-76 — он машинально начал прикидывать, где и что поставить.

Распределение же окончательно решило его судьбу — Ташкент и только Ташкент.

Прибыв в Ташкент, Рамиль, почти в одиночку и в свое свободное время, засиживаясь за кульманом до глубокой ночи, принялся за дело.

В качестве основы для задуманного им самолета он решил взять Ил-76, новейший четырехдвигательный оперативно-тактический транспортный самолет, способный перебрасывать по воздуху основной боевой танк. Иного выхода у него не было, потому что другие самолеты на этом заводе сейчас не производились. Возможно, стоило бы взять за основу почти соответствующий по основным характеристикам американскому С-130 антоновский Ан-12, тоже широко применяемый в Афганистане и способный садиться на аэродромы, непригодные для посадки Ил-76 — но в Ташкенте производили именно Ил-76. Потом кстати подтвердилась правильность такого решения: Ан-12 больше не выпускались, а нагрузки, которые должна была испытывать конструкция тяжелого штурмовика при маневрах и ведении огня вызвали бы сильный износ и в конечном итоге разрушение конструкции. Кроме того Ил-76 был оснащен не в пример более совершенным навигационным и десантным оборудованием, системами РЭБ, чем сильно устаревший (пусть и более маневренный) Антонов, и при конструировании принципиально новой для СССР машины оказалось, что почти все для этого самолета уже разработано, оставалось только грамотно скомпоновать. Да и потолок у Ил — двенадцать тысяч метров — был на четверть больше чем у Антонова, что для условий Афганистана, учитывая рельеф местности и постоянную угрозу поражения летательных аппаратов ПЗРК было немаловажно.

Конструирование тяжелого штурмовка Рамиль инстинктивно решил начать от обратного — от систем оружия, которые на нем предполагалось установить. Это было совершенно верное решение — потому что от того зависели требования к десантному отсеку, его размерам, грузоподъемности, жесткости всей конструкции и необходимости ее усиления. От этого же зависела номенклатура систем, какими должен был быть оснащен самолет.

Вопреки общепринятой тенденции, советские транспортные самолеты были вооружены — помнился опыт войны с фашистской Германией, опыт господства Люфтваффе в воздухе, когда мессеры могли появиться в любой момент, и самолет не способный защищаться был бы обречен. У Ил-76 в его военных версиях, в корме находилась кабина с установленной там спаренной автоматической пушкой ГШ-23 калибра 23 миллиметра. И самое главное — если раньше там был стрелок, то сейчас, после модернизации, это была автоматическая, дистанционно управляемая установка, которая управлялась из пилотской кабины. Эти установки и аппаратура из управления была на заводе и в чертежах, и в реальности — значит, у Рамиля уже была одна из основополагающих систем нового самолета, одна из стрелковых установок и система дистанционного управления ею. Нужно было только разработать новую систему крепления и более солидную систему питания. Эта пушка, по-видимому, будет основной, и ее боезапас нужно будет увеличивать в пять, а еще лучше — в десять раз, потому что она будет стрелять не в целях обороны, чтобы отогнать пристроившийся в хвост истребитель — а в целях нападения. Что-то надо было делать и со стволами, увеличивать их ресурс хотя бы до десяти тысяч выстрелов.

Сначала, он хотел поставить две такие системы — но потом передумал. Дело было в том, что оборонительная стрелковая установка была сконструирована на базе очень слабого снаряда: в гильзу снаряда от КПВТ с развальцованным дульцем вставили пулю от двадцатитрехмиллимеровой зенитки. Для самообороны такого вполне хватало, для нападения — нет. Поэтому, вспомнив о том, что на американском самолете было не два, а три калибра — Рамиль решил оставить только одну такую установку.

Можно было установить пулемет ЯКБ-12,7 в качестве основного оружия — но смысла в этом Рамиль не видел. Во-первых — пулемета у него под руками не было, в то время как авиапушка — была. Во-вторых — пулемет ЯКБ конструктивно сложнее и, насколько он знал — отличается капризностью, у него были проблемы с питанием. Третье — молодой конструктор знал об условиях применения боевых и транспортных самолетов в Афганистане, знал про Стингеры и изначально решил рассчитывать только на такое вооружение, которое позволить действовать с предельных высот. По его расчетам, самолет вообще не должен был подвергаться воздействию переносных ЗРК, нанося удары со значительной высоты или ночью. Тогда нужно было соответствующее оружие, даже учитывая то, что пуля или снаряд будет лететь в разреженном воздухе и сверху вниз.

По второй он пока не решил. Вариантов было несколько, средний калибр на советском самолете должен был примерно соответствовать американскому сорокамиллиметровому Бофорс. Это зенитное орудие, широко применявшееся еще во Второй мировой войне, было устаревшим и заряжалось обоймами сверху. В СССР такого орудия не было — но имелись орудия калибра пятьдесят семь миллиметров, точно так же заряжающиеся и точно такие же устаревшие. Зенитная установка калибра тридцать семь миллиметров была еще хуже и вдобавок сильно уступала по мощности. К тому же, закладывать в самолет изначально устаревшие технические решения не годилось, и Рамиль отложил этот вариант как запасной. Оставались только пушечные установки калибра тридцать миллиметров, одноствольные и двуствольные, в основном авиационные, самые разные. По мощности они тоже отличались: у одних систем снаряд весом не доходил до четырехсот грамм, у вторых был около девятисот. Скорострельное оружие, способное заливать огнем пространство у него уже было, требовалось мощное, довольно скорострельное орудие, позволяющее вывести целью из строя короткими очередями с большой высоты. Таким требованиям как нельзя лучше отвечала новая пушка 2А42 конструкции Грязева — Шипунова от боевой машины пехоты. Эта пушка по мощности едва ли уступала сорокамиллиметровому Бофорсу, но в отличие от него она питалась из ленты, даже из двух, и могла переключаться на стрельбу другим типом боеприпасов. Лучшего и желать было нельзя, оставалось только вписать мощнейшее пехотное скорострельное орудие в десантный отсек самолета, так чтобы оно не развалилось при стрельбе само и не развалило самолет. Этого было сложно добиться, при том, что отдача орудия при стрельбе очередями составляла пять тонн, но конструктор полагал, что это возможно. Он достоверно знал том, что именно такое орудие установлено на победителе конкурса на перспективный боевой вертолет, проходящего последние испытания здесь, в горах — вертолете Ка-50.

Можно было рискнуть, и установить на самолет еще одно, более мощное орудие — но Рамиль не рискнул и правильно сделал. ГШ-30-6, авиапушка предельной мощности, посылавшая в цель тридцатимиллиметровые снаряды со скоростью до пяти тысяч выстрелов в минуту обладала отдачей в пять с половиной тонн. Как потом оказалось — отдача ее не слишком превышала отдачу 2А42 — но тут возникла другая проблема. Конструктор просто опасался, что не сможет обеспечить питание этого чудовища. 2А42, имеющая еще и два темпа стрельбы, с максимальным семьсот пятьдесят выстрелов в минуту, казалась ему более подходящей

Первые варианты АС-130, конкурента будущего советского тяжелого штурмовика, еще пребывающего на кульмане, не предусматривали тяжелого вооружения, первый самолет вообще был вооружен четырьмя скорострелками калибра двадцать миллиметров и четырьмя вертолетными Миниганами — но сейчас, на последних моделях Спектра пушка была. А поскольку советское вооружение должно было априори превосходить американское — Рамиль задумать сделать то, что до него никто не делал.

Он задумал установить на советский вариант тяжелого штурмовика пятидюймовую гаубицу.

Огромным успехом в Афганистане пользовалась советская буксируемая гаубица Д-30 калибра 122 миллиметра. Она была необычна тем, что в стационарном положении устанавливалась на трехногую станину, и могла свободно вращаться на триста шестьдесят градусов. Точность этой гаубицы была такова, что один старлей на спор с генерал-полковником Дубыниным попал со второго выстрела в зев пещеры высотой примерно метра три, располагавшейся за десять километров от огневой позиции. Душманы тоже боялись таких вот сторожевых застав с пушками, практически никогда не нападали на них, только обстреливали из минометов. Просто 2А42 крепится жестко, отдача гасится в ней дульным тормозом и корпусом машины, а у гаубицы есть, как и у любой артиллерийской установки системы компенсации отдачи. Значит, если удастся установить в самолет 2А42 — удастся установить и гаубицу[101].

Один снаряд к такой гаубице весил двадцать один с половиной килограмм — в то время как снаряд к американской пушке — четырнадцать. Удар такого снаряда — причем сверху — не могла выдержать ни одна постройка, в том числе укрепленная, и ни один класс бронетехники, даже основной боевой танк. Никто просто не ожидает такого удара сверху… причем в данном случае траектория снаряда будет совсем иной, чем если стрелять с земли. Снаряд будет лететь ответно вниз… по сути можно будет сделать так, за счет соответствующей установки самой гаубицы и наклона самолета при стрельбе, что выстрел будет почти что прямой наводкой. Значит, можно будет добиться особо точного попадания, скажем, разрушить душманский пост с ДШК или ракетной установкой, такие посты очень сложно бить с земли, и куда проще — с воздуха. Можно будет осколочно-фугасным снарядом за пару выстрелов разметать караван. По идее можно будет даже попасть в дом в городе или кишлаке, откуда ведут огонь душманы, не опасаясь задеть остальных.

Конечно, систему тонкого наведения такого орудия, а тем более полуавтоматического заряжания не сделаешь — но она тут и не нужна, по сути.

Второй проблемой была стабилизация и наведение вооружения. По идее, грубая наводка всех систем вооружения должна была осуществляться маневром самолета, но требовалась еще и наводка тонкая, путем поворота стволов. Эта проблема не касалась гаубицы, у нее слишком мощный снаряд, чтобы морочить голову подобными проблемами, а вот остального оно касалось и очень. У 2А42 должна была быть какая-то система стабилизации на цели, такая пушка не могла наводиться вручную, тем более что Рамиль знал о том, что уже существует ее авиационный вариант. Наверное, все это можно было как-то интегрировать в бортовые системы самолета. Тоже самое можно было сделать и с двадцатитрехмиллиметровкой. Вопрос был в том, куда интегрировать. Что должно стать основой системы управления огнем самолета?

Тут Рамилю снова повезло. Вообще, при первоначальной разработке этого проекта ему везло практически во всем, иначе бы он в одиночку не поднял бы то, что не смогли сделать огромные конструкторские коллективы, если бы он изначально взял за основу планер Ан-12, то уткнулся бы в тупики уже трижды. В стандартную комплектацию Ил-76 входила радиолокационный прицельный комплекс «Купол-2», обеспечивающий аэронавигацию и точное сбрасывание грузов. Это и был готовый прообраз системы управления огнем, только он решил на всякий случай его дублировать, поставить еще один комплекс непосредственно для управления огнем. Потом, когда его расчеты перепроверяли — опытные конструкторы ударных самолетов сказали, что он ошибся и технических характеристик этого прицельного комплекса явно недостаточно, чтобы управлять огнем бортовых орудий. Но тогда делом уже занимались всерьез, и ошибку исправили.

Примерно прикинув, каким должен быть комплекс управления огнем, Рамиль принялся просчитывать жесткость конструкции и места установки вооружения. Здесь были проблемы — чтобы обеспечить максимальную точность нужно было жестко закрепить вооружение, а для того чтобы сократить ударные воздействия вооружения на самолет — нужно было придумать какую-либо компенсирующую нагрузки систему. В общем — замкнутый круг получается.

Вот тут то его и дернули к начальству — точнее к главному конструктору Ташкентского авиационного производственного объединения им. В.П. Чкалова, тов. Сидорчуку В.И. Тов. Сидорчук поначалу весьма вежливо поинтересовался, что это молодой специалист сидит до ночи за кульманом, вместо того, чтобы по Ташкенту гулять, девушек искать. Опять таки предприятие режимное, охрана жалуется, что человек то и дело в неустановленное время завод покидает. Время было не тридцатые годы, стахановское движение нынче не в моде, сейчас пять часов — и свободен, гуляй, Вася.

Рамиль особо скрывать ничего не стал, показал расчеты, наброски, открыл, скажем так, мечту своего детства.

А что касается товарища Сидорчука — он был обычным советским инженером, даже… совслужащим, так будет правильно, это целая каста тогда образовалась, до сих пор ее не вытравить. Как и все он был довольно трусливым, ни во что не верящим, безынициативным, потому что инициатива всегда имеет инициатора, умело поддакивающим начальству и не дураком выпить. Просмотрев чертежи, он первым делом хотел выругать молодого человека за расход на всякую ерунду дефицитных чертежных материалов — тогда начал появляться дефицит, то одно пропадало, то другое. Но тут взгляд главного конструктора упал на план-график работы на 1986 год, над которым он бился почитай целую неделю, взглянул на белеющую пустоту в графах, и понял, что если туда что-то срочно не вписать, пусть хоть и глупую инициативку — поимеют уже не инициатора, поимеют его. Дело в том, что последним «громким» конструктором в Ташкентском ПО им. Чкалова был небезызвестный Поликарпов, а потом получилось так, что завод гнал большими сериями чужие разработки, в том числе и Ан-12 там делали. В СССР такое часто бывало — конструкторское бюро есть, а конструктора нет, просто должно быть КБ — значит, есть КБ. А так — можно и неполное служебное схлопотать, а то и вовсе выкинштейн. А тут… затея глупая, Минобороны такое чудо-юдо с артиллерийским орудием на борту не заказывало. Но какой простор для имитации бурной деятельности!

Да к тому же директора недавно вызывали в министерство авиационной промышленности, и там жарили, не только его жарили, всех жарили за пассивность и безынициативность. Директор, вернувшись из Москвы, и отпоив себя коньяком, естественно отжарил Сидорчука, намекнув тому, что если ситуация не изменится, то можно и заявление на стол положить, а если что-то будет… то можно ВТК оформить. Нет, не врачебно-трудовую комиссию — а временный творческий коллектив, была такая форма «неполноценного хозрасчета», первых ласточек новых времен. Собирали, разрабатывали, внедряли, экономисты заковыристым образом считали экономический эффект от внедрений, и часть от него клалась в карман инициаторам. Уже сами эти процедуры свидетельствами о том, что неладно что-то в нашем королевстве, ведь в те же тридцатые, да и в пятидесятые тоже, люди сами улучшали, несли предложения, готовы были домой не уходить только бы сделать, и никаких денег за это не требовали. А сейчас… нет, в самой идее временного творческого коллектива нет ничего плохого, наоборот — это нормально, когда люди продают свои знании и умения за деньги, ненормально только то, что они и зарплату постоянную еще при этом получать хотят. Рискуешь — так рискуй, как при нормальном капитализме. А то и рыбу съесть и…

Нехорошо, в общем.

Сидорчук примерно прикинул в голове контуры ВТК, примерно просчитал, как ему ко всему этому примазаться, и решил, что дело стоит того.

Так Рамиль прямо в кабинете «генерального конструктора» — он еще не был знаком с тонкостями советской научной и внедренческой деятельности, хотя работа тянула на Ленинскую премию в случае успеха — написал служебку на имя своего непосредственного начальника, и делу был дан ход.

Тут Рамилю повезло в который раз. Заместитель генерального конструктора Петр Иванович Ткачев, который еще пацаном в голодных годы уехал в «Ташкент-город хлебный» из Ивановской области да так тут и остался, и на работе которого выезжал Сидорчук, был человеком неравнодушным, и думающим, прежде всего о деле. И так получилось, что именно ему отписал Сидорчук — разобраться проверить расчеты и доложить.

Второй раз повезло в том, что на заводе была целая конструкторская группа из КБ Ильюшина, из Москвы, которая занималась проблемой повышения выживаемости самолета Ил-76 в условиях его применения в Афганистане. Здесь, в Ташкенте, заниматься этим было как нельзя кстати, потому что и целое авиационное объединение под рукой, с вычислительным центром, с каким-никаким КБ, с опытным производством, и Афганистан под рукой, если что-то нужно — слетал и разобрался на месте. Сюда, на заводское поле пригоняли поврежденные в Афганистане самолеты, и целая группа изучала характер повреждений, пытаясь прикинуть контрмеры. Делался «афганский вариант» самолета.

Группа эта — верней ее часть — только недавно побывала в Афганистане и на обратном пути попали в переделку. Считалось, что Стингер не может достать самолет, идущий на предельной высоте — но жизнь опровергла расчеты. В горах сильно разреженный воздух, и поэтому что пуля, что снаряд испытывают куда меньшее сопротивление и летят дальше. По идущему почти на предельной самолету засандалили Стингером, отстрел тепловых ловушек начали поздно, и ракета хоть и не попадала в двигатель, но рванула у хвостовой аппарели, вырвав кусок обшивки. В десантном отсеке началась разгерметизация, пришлось снижаться, пользоваться аварийным кислородным оборудованием и потом отогревать душу большой дозой авиационного спирта. Естественно, большой любви к моджахедам это не прибавило, зато подтолкнуло конструкторскую мысль в нужном направлении.

Самолет решили делать всесуточным, дневные перевозки из-за Стингеров и прочей дряни были уже опасными. Уже были готовы кое-какие нововведения, такие как увеличенные протектированные баки, локальное бронирование кабины, увеличенные в четыре раза кассеты для отстрела инфракрасных ловушек, но теперь решили сделать ход конем. Одно дело, когда самолет днем летит, и ты его видишь — а другое дело, когда он у тебя над башкой гудит где-то, а может это у тебя от излишне выпитого башка гудит. Тут не то что ракетой запулить — тут самолет и обнаружить то сложно.

Поступившие, надо сказать довольно наивные чертежи конструкторов не впечатлили, но после коллизии над Салангом душманам все желали только самой лютой смерти, и предложение оснастить самолет вооружением для нанесения ударов по духам легло на благодатную почву. Тем более, что по слухам КБ Антонова занималось чем-то подобным по заказу пограничников[102] и отставать было нельзя.

Первым делом — за основу взяли не серийный Ил-76, а усовершенствованный, существующий только пока в проекте и в единственно экземпляре на стапелях опытно-конструкторского производства Ил-76МА, то есть модернизированный афганский. Этот самолет отличался повышенной стойкостью к обстрелам и попаданиям ракет, а также новейшей, полностью автоматизированной системой РЭБ с автоматическим же отстрелом помех-ловушек. Это все против Стингеров и обстрела с земли при взлете-посадке, Ан-12 от этого же теряли.

Довольно быстро сконструировали три ложемента для орудий, двадцати трех и тридцатимиллиметровку решили разместить перед задней стойкой шасси и бензобаком, а гаубицу — за ним, у самого хвоста. Для этого даже пришлось немного изменить форму бака.

Как ни странно — многие расчеты Рамиля по определению прочности фюзеляжа и стойкости его к ударным нагрузкам от стрельбы, оказались верными.

Затем начали думать над системой прицеливания. Купол сразу забраковали, система десантирования не годилась для системы управления огнем. Но Афганистан был рядом, и ближе всего к нему оказался Ташкент — а значит, через заводскую гостиницу проходили представители многих авиационных КБ и сопутствующих предприятий — смежников, Ташкент был своего рода перевалочной базой для них. Коллективными усилиями выбрали два новейших, только что появившихся прицельных комплекса которые обеспечивали бомбометание, но их можно было переделать под управление артиллерийским огнем. Либо дневной оптическо-телевизионный прицельный комплекс Кайра с самолета Миг-27, но тогда новый штурмовик сразу лишался всесуточности, либо еще более новый автоматизированный всесуточный прицельный комплекс типа И-251 Шквал, только в прошлом году пошедший в серию.

Особенно впечатлил Шквал. Дневной и ночной каналы, автоматический режим сканирования местности с максимальной шириной полосы сканирования в два километра, автосопровождение выбранной цели, распознавание цели типа «дом» на расстоянии до пятнадцати километров, а типа «танк» — на расстоянии десяти километров. Автоматическое сопровождение цели с постоянным измерением расстояния до нее, телевизионный автомат запоминает образ цели и при промахе самолет может совершить повторный заход на нее без вмешательства пилота. В принципе, мощность Шквала можно было даже увеличить, учитывая, что ставить его нужно было не на Су-25 — а на огромный Ильюшин. Немаловажно было и то, что система могла работать с наземными авианаводчиками, принимая от них целеуказания при помощи наземного лазерного комплекса. Это был уже огромный задел на будущее, к которому только приходили американцы — наведение летательных аппаратом на цель при помощи лагерных целеуказателей, которые несут с собой разведывательные группы и передовые авианаводчики. Проблема была в том, что комплекс Шквал был очень дорогой, и производился исключительно для вооружения Су-25, но в Афганистане, который был совсем рядом, достать можно было все что угодно. Да и московские гости обещали помочь.

Тогда же, в опытном цеху завода, взяв фюзеляж самолета, предназначенный для статических испытаний на прочность, инициативная группа конструкторов взялась за дело уже в металле.

Почти сразу удалось достать и вооружение — гаубицу и пушку от БМП-2, сделано было все по официальному запросу завода, как было указано — в целях проведения испытаний. Запрос был отравлен на командование сороковой армии, там сильно удивились, для чего авиационному заводу нужна гаубица, но завод немало помогал группировке, и поэтому требуемое выдали. И то и другое находилось в несколько разбитом виде на складе трофеев: взяли, когда целый полк афганской армии со всем штатным вооружением перешел на сторону бандитов. Вот такие вот у нас были союзнички, мать их так.

Довольно быстро в фюзеляже прорезали порты для установки систем вооружения, за неделю сварили что-то вроде оружейных тумб для установки. Потом всю эту беду вывезли на полигон Туркестанского военного округа на танковом тягаче и начали из всего этого стрелять, изучая и замеряя нагрузки, приходящиеся на конструкцию. Почти сразу стало понятно, что основные проблемы приносит не гаубица, а тридцатимиллиметровая пушка, у нее было две скорости ведения огня, и если «на малом газу» все было в норме, то «на большом» начинались проблемы, связанные с быстрым усталостным деформированием металла фюзеляжа в месте крепления. Тогда же родилась идея создать не три отдельные установки под каждое орудие в отдельности — а что-то типа единой силовой схемы для всего десантного отсека самолета, принимающей на себя нагрузку при стрельбе и распределяющую ее по большей площади. Как оказалось, решение опять было верным, потом, при производстве первого специализированного Ил-76Ш (штурмовой) эту обвеску даже интегрировали в конструкцию самолета.

Проблемы с тридцатимиллиметровой пушкой привели к тому, что Рамилю выбили командировку — в Тулу. Там то он встретился с человеком, который стал почти соавтором нового самолета.

В Тулу Рамиль приехал пригородным поездом, как всегда поезда не ходили. В засекреченном Конструкторском бюро приборостроения ему предложили подождать, потому что ни одного из генеральных конструкторов нет на месте. Но тут Рамиль проявил свойственную молодым напористость, и, потрясая комсомольским билетом, угрожая написать о волоките в ЦК Комсомола (он уже освоил подобные приемы, и прекрасно знал, как нужно выбивать) выяснил, что Грязев на больничном, а Шипунов — в Коврове, совсем недалеко отсюда, на заводе имени Дегтярева. Почему то авиапушки разрабатывались в Туле, а ставились на производство в Коврове и даже в Ижевске. В Советском союзе это было не редкостью и точно так же разработанный в Ижевске АКС-74У был поставлен на производство в Туле.

Потратив полтора дня, рискуя тем, что ему не отметят командировочное — ведь оно было выписано на Тулу, а не на Ковров — Рамиль добрался до Коврова.

Аркадий Иванович Шипунов, генеральный конструктор, совместно с В.П. Грязевым являющийся автором лучших в мире скорострельных автоматических пушек, к этому времени полностью заменивших пушки всех других конструкторов, доктор технических наук, Герой социалистического труда и лауреат Ленинской премии тоже был первопроходцем и человеком, смело ломающим стереотипы. После войны он пришел в тульское КБП простым инженером и сразу сцепился с асами. Тогда, после прошедшей великой войны, большую часть пушечного вооружения Советской армии составляли конструкции Нудельмана-Суранова, в том числе знаменитые НС-37 и НС-45, на этой теме работало целое КБ Шпитального, работали Макаров и Рихтер. Шипунов и Грязев начали работать в совершенно неожиданном для конкурентов направлении, они начали максимально облегчать пушки. Как говаривал Виктор Петрович Грязев — тяжелая пушка сама себя ломает. Постепенно, с освоением советской металлургией новых марок стали, легкие пушки становились все более надежными, и к концу семидесятых оказалось — что мелкокалиберная артиллерия Советского союза при схожей мощности в два, в три, а то и более раз легче американских образцов.

Шипунова на заводе Рамиль нашел в камере, где производился отстрел новой скорострельной пушки, чуть робея он представился среднего роста человеку со звездой Героя соцтруда на аккуратном сером костюме. Аркадий Иванович кивнул и предложил подождать, пока они закончат испытания, а заодно и кое на что посмотреть.

Рамиль не знал — что именно находится на испытательном стенде, наверное, если бы знал — поберег бы уши. На стенде стояла новейшая скорострельная пушка ГШ-30-6, шестиствольный монстр с темпом стрельбы до шести тысяч выстрелов в минуту. Эта пушка на данный момент стояла только на одном образце советской техники — истребителе-бомбардировщике Миг-27 и предназначалась для борьбы с танками. Мощнее ее была только американская Gau-8, аналогичного назначения пушка, специально под которую был разработан штурмовик А10 — вот только размерами она была с небольшой автомобиль, а советская пушка была легче в разы. На стенде стоял морской вариант ГШ-30, предназначенный для борьбы с противокорабельными крылатыми ракетами вероятного противника.

Пушечный залп, даже при том, что стенд для испытаний был закрытым Рамиля ошеломил, конструкторы то уже были привычными к этому, а вот для него это было шоком. Отдельных выстрелом слышно не было — просто стоящая на стенде пушка вдруг окуталась дымом и пламенем, и раздался даже не рев, а жуткий, бьющий по ушам гул, примерно такой, какой издает работающий реактивный двигатель. Почти сразу же наступила тишина, оглушительная тишина, но Рамиль с трудом подавил желание выбежать из помещения.

Басовито завыла система продувки помещения, конструкторы и производственники, оживленно переговариваясь, пошли в камеру к орудию. Там они пробыли недолго, что-то осматривая — потом одни остались снимать орудие с испытательного стенда, его еще ждала разборка и анализ некоторых деталей — а остальные, в их числе и Шипунов вышли из камеры, и конструктор махнул Рамилю рукой, предлагая идти за ним.

В кабинете, в отделе главного конструктора, Аркадий Шипунов быстро ознакомился с чертежами, взмахом руки прервав пояснения Рамиля. В отличие от некоторых быстро «бронзовеющих» конструкторов и Шипунов и Грязев до сих пор работали сами, стояли и у кульмана, и у испытательного стенда, общались с молодыми, натаскивали их. Потом они изобретут лучший в мире пистолет по соотношению вес/мощность/надежность, это будет ГШ-18[103], который примет на вооружение Советская армия, притом, что Грязеву что Шипунову будет уже за семьдесят.

Как ни странно — сама идея молодого конструктора маститому оружейнику понравилась, хотя в смысле установленных систем вооружения она была достаточно наивной. Но сама идея— тяжелый самолет с набором пушечного вооружения, была свежей и перспективной.

— Вооружение по какому принципу отбирали? — спросил Шипунов

— Ну… двадцать три миллиметра что на заводе было. Тридцать и сто двадцать два — навскидку, исходя из условий применения.

— Я бы выбрал другое. Прежде всего, 2А42 — какие у нее будут цели?

— Скорее всего, одиночные, защищенные. Я прикидывал, что двадцать три миллиметра для групповых, тридцать для одиночных.

— Понятно. А почему не хотите изначально поставить нормальное авиационное вооружение? Вы видели сейчас испытания?

— Да…

— Тридцатимиллиметровая пушка для штурмовиков — истребителей танков. Пока ее установили на Миг-27, но это временная мера. Вероятно, американцы правильно поступили, разработав не вооружение под самолет, а самолет под вооружение. Такая мощная пушка на планере фактически истребителя не дело. Вписать то ее вписали — но теперь при залпе то отказы оборудования, то деформация, то еще похлеще чего. Был случай, когда пилот дал очередь — и потом садился с приборной доской на коленях[104]. В вашем случае, молодой человек, ее можно будет вписать в систему вооружения, тем более я смотрю, вы приняли немалые меры к тому, чтобы ослабить влияние отдачи от вооружения на корпус самолета. Я бы только еще в нескольких местах поставить что-то типа распорок, чтобы укрепить конструкцию.

— А как быть с отдачей?

— Она ненамного больше 2А42, если вы сумели вписать пушку от БМП-2 в самолет — впишется и эта. Проблема, с которой вы столкнетесь при летных испытаниях, будет в невысокой точности пехотной по сути пушки. Нужен именно авиационный вариант. Я бы даже посоветовал морской, потому что на авиационном варианте пушка крепится жестко на конструкции, а на морском она изначально приспособлена под приводы и стабилизатор, ведь приходится вести огонь по высокоскоростным целям. И двадцать три миллиметра я бы тоже посоветовал поставить авиационную, ГШ-23-6. Приводы встанут и под нее тоже. В этом случае у вас получится… скажем при 40-патронной очереди в цель уйдут сорок снарядов общим весом 16 кг и всё это за секунду. Учитывая неизбежное рассеивание, тем более при стрельбе с большой высоты получится компактное накрытие… примерно с два кабинета, таких как тот в котором мы сидим. Если применять осколочные снаряды — в зоне поражения не выжить и мыши.

— А как быть с питанием?

— С питанием… На самом деле эти пушки расходуют не так уж и много боеприпасов, просто стрельба идет в сверхвысоком темпе. Если мы говорим про ваш проект — то тут опять таки надо брать морской вариант. Обе пушки нами переделаны не под лентовое, а под бункерное питание. Если в истребителе бункер просто некуда поместить — то тут места хватит вполне, целый десантный отсек самолета. Можно будет взять стандартный морской бункер, а можно будет сделать специальный, еще большей вместимости. Таким образом, у вас отпадет нужда перезарядки в воздухе. Вообще, интересная задача, можно сказать, что вы мне бросили вызов. Оставите чертежи у меня, я надеюсь, они не в единственном экземпляре?

— Нет, конечно…

— Значит, в доле — подвел итог Генеральный конструктор — если нужно, звоните, не стесняйтесь, приезжайте. Верней, прилетайте, в вашем случае так будет точнее. Поможем.

* * *

К зиме восемьдесят шестого года удалось достать целых два прицельных комплекса Шквал и установить их на макете самолета. Тульское КБП проработало схему установки боевых систем, для приводов пришлось установить в самолете дополнительный генератор, и усилить всю электрику. Полностью изменили схему установки боевых систем на самолете — крупный и средний калибр перенесли в геометрический центр самолета ближе к пилотской кабине, двадцать три миллиметра отселили к самой аппарели. Продумали схему установки дополнительных баков на самолет и протектирования существующих, чтобы добиться двенадцатичасового патрулирования. Разработали схему дополнительного бронирования кабины и всего фюзеляжа самолета, поставили титановые щитки на открыто расположенные двигатели. Продумали гильзоотвод и принудительный продув салона от пороховых газов. Организовали два дополнительных рабочих места для операторов систем вооружения, и два — для группы перезарядки.

Закончилось это тем, чем в Советском союзе того времени заканчивалась инициатива — наказанием. Дело было весной восемьдесят седьмого года, когда работающая на заводе комиссия (искали где можно компру на среднеазиатских партийных работников, почему то решили прищучить именно их, хотя в других местах еще похлеще чего творилось) выявила значительные нецелевые расходования средств на никем толком не санкционированные (ни заказа от Минобороны, ни разрешения профильного министерства) работы. В итоге: работы законсервировали, кого сняли, кого на строгий выговор. Буквально чудом Рамилю удалось добиться, чтобы пока не резали готовый полноразмерный макет без двигателей, но с полностью готовыми системами вооружений и управления огнем.

Потом в стране все поменялось — на этот раз быстро и круто, без каких-либо предупреждений, и на сей раз без «тяжелых и продолжительных болезней». Слухи шли уже по всей стране, когда вдруг директора ПО им. Чкалова вызвали в Москву. В ЦК партии. И не просто так — а с наработками по тяжелому штурмовику. Собрав за несколько часов все, что можно было собрать, и кого можно было собрать — загрузили все в заводской Ил-18 и полетели…

Первый раз Рамиль, которому тогда не было и тридцати лет оказался в ЦК Партии. Естественно, он здесь никого не знал, их встретили внизу и провели в кабинет в одном из секторов ЦК. Там их встретил среднего роста, полноватый и лысоватый дяденька в очках, довольно приветливый. В его кабинете почему то стояла стандартная для конструкторских бюро большая доска с прицепками сверху для чертежей и большой стол, накрытый клеенкой — для наглядных демонстраций. В кабинете кроме этого дяденьки сидели двое военных, один пожилой в форме с погонами генерала армии, второй поджарый, лет сорока, с аккуратными усиками, ранней проседью в волосах, въевшимся в кожу загаром и глазами, в которых даже здесь, в кабинете заведующего отделом ЦК отражалось пламя наливников, горящих на Каракамарском перевале. Первым был генерал армии Дубынин, новый-старый командующий ОКСВ, вторым — Герой советского союза, полковник ВДВ Валерий Востротин, будущий командующий войсками специального назначения (спецназ) всей Советской армии. Еще там сидели несколько человек, которых Рамиль не знал — люди из КБ Ильюшина.

«Тему» из небытия поднял сам Аркадий Иванович Шипунов, находящийся в хороших отношениях с Юрием Дмитриевичем Маслюковым. После того, как из ЦК поступило распоряжение максимально усилить армию за короткий срок и дать предложения, что можно сделать в Афганистане — Маслюков решил встретиться не с директорами заводов — а с генеральными конструкторами КБ, чтобы выяснить, что они могут предложить. Опытный Маслюков не первый день жил, и не первый день работал в промышленности, и знал, что обычного директора оборонного завода, настроенного «давать план» предложение от отдела генерального конструктора внедрить что либо новое вызывает глубокое уныние от предстоящей переналадки производства, переобучения персонала, внедрения новых технологий. Да и министерство оборонной промышленности не в восторге от всяческих нововведений, ведь опять таки новые курсы в военных ВУЗах, куча новых документов по эксплуатации… в общем, чтобы быстро сделать что-то новое требовался пинок с самого верха.

Рамиль развесил чертежи, коротко рассказал о проделанной работе. Его выслушали, потом хозяин кабинета — он не знал что это Юрий Дмитриевич Маслюков — спросил, есть ли готовые образцы для испытаний. Рамиль ответил, что есть фюзеляж без моторов с полностью установленными системами разведки, вооружения и защиты, в воздух его не поднимали, и разрезать на металлолом не успели. Маслюков кивнул, поднимая трубку, Рамиля попросили подождать в приемной. Потом в кабинет зашел еще один человек, сильно запыхавшийся, а потом все вышли, белые как мел, особенно ильюшинцы. Они, оказывается, работали над этой темой уже три года, и все что они смогли наработать — это конвейер для сброса бомб в десантном отсеке и два боковых контейнера с двадцатитрехмиллиметровыми пушками, стреляющими почему то вперед — видимо, самолет должен был их применять с полого пикирования. Как потом стало известно, Маслюков сказал: поувольнять бы вас всех, паразитов, да если есть образец — работайте дальше. Если бы порезали на металлолом — отдал бы на…, под суд за то, что сначала деньги потратили, а потом в сортир все спустили. Что он сказал ильюшинцам — история умалчивает, им он устроил разнос приватно.

На следующий день закрытым постановлением ЦК был определен срок для финальной отработки машины — месяц. Как во времена войны — впрочем, война шла уже полным ходом[105], хотя были дураки, которые этого не понимали.

Макет был полностью рабочий, устанавливали только двигатели, общесамолетные системы и дополнительное бронирование. Тульское КБП уже установило все системы вооружения, включая новейшую бункерную систему питания. Самолет был готов за десять суток, еще примерно полтора месяца шли ускоренные испытания на полигонах Туркестанского военного округа. Пользуясь поддержкой ЦК и выделенными ресурсами, на самолет установили сразу две системы, на базе переделанного комплекса Шквал — одна отвечала за разведку целей, вторая — принимала разведанные цели на сопровождение, получалось, что одна система вела разведку по курсу самолета, смотрела как-бы вперед, вторая — влево, сопровождала цель при ведении по ней огня. Новосибирск и Екатеринбург к девяностому году обещали еще более совершенные системы, но это было лишь к девяностому году.

А ждать было некогда.

Демократическая республика Афганистан. Провинция Кандагар, пустыня Регистан

Ночь на 08 января 1988 года

К девятому году жестокой, становящейся с каждым годом все изощреннее и изощреннее войны обе стороны начали понимать, что попадают в стратегический тупик.

Советский союз не мог сделать двух вещей: прекратить поток оружия, боеприпасов и моджахедов через границу и уничтожить раз и навсегда укрепленные базы боевиков в самом Афганистане. Только эти две задачи! Вся чушь по «завоеванию сердец», по «политике национального примирения» — все это не более чем от безысходности. Любому, кто ведет боевые действия на Востоке нужно понимать, что на Востоке признают силу, силу и еще раз силу. Афганистан брали дважды, один раз монголы, второй раз — Александр Македонский. И в том и в другом случае страна почти обезлюдела.

Политика же национального примирения, объявленная тогда, когда меры принятые командующим ОКСВ Дубыниным начали давать результат, и кривая наших потерь резко пошла вниз, а кривая потерь духов — вверх, имела просто чудовищные последствия. Лидеры боевиков восприняли попытку примириться как слабость, афганские коммунисты, а такие были, и таких было немало — как предательство. Начавшее затухать сопротивление активизировалось, вожди племен, уже перешедшие на сторону новой власти начали играть в свою игру. В восемьдесят седьмом году в Кабуле произошел первый за всю историю войны полноценный террористический акт — взрыв бомбы, подложенной в кинотеатр. Советская армия готовилась уходить, а афганцы не был готовы принять страну, хотя бы и потому что мы вместо того, чтобы учить и заставлять делали все сами, воевали за афганцев. Теперь армия, пусть и в сокращенном варианте оставалась, лидеры моджахедов почувствовали запах крови, а руководство НДПА вело непонятные интриги, в том числе и против Советского союза. Провал попытки захвата Хоста не остановил, а только разозлил боевиков, а в Пакистане их оставалось немало и, что самое странное — начали подрастать дети беженцев, те которые никогда не знали мира и не жили на родной земле в мире. Эти — взращенные на «стихах меча», на проповедях саудовских проповедников — ваххабитов, вооруженные современным оружием были наиболее опасными.

Но и в движении моджахедов зрел кризис и раскол.

Пешаварская семерка — те, кто выехал из Афганистана беженцами — за долгие годы войны стали богатыми людьми и отдалились от рядовых моджахедов. Каждый из них успел скопить небольшое состояние, вложенное в заграничные банки, каждый из них имел собственный налаженный бизнес, в последнее время начали осваивать дававшую сказочные барыши торговлю наркотиками. Им не нужна была война, верней нужна, но только для того, чтобы по-прежнему получать помощь, большую часть толкать на базаре и класть деньги в свой карман. Пешаварские раисы[106] становились все более богатыми и жадными, все сильнее обострялись противоречия между ними, теперь вызванные не разной трактовкой норм ислама и обвинениями друг друга в предательстве — а контролем за поступающей в страну помощью и сферами бизнеса.

В то же время, война, девятилетняя жестокая война выдвинула новый тип руководителей. Они не были ни пирами суфийских орденов, ни профессорами богословия, ни богатыми людьми — просто они были опытными полевыми командирами, научившимися войне на собственной крови и крови своих людей. Был, например такой человек, который стрелял в шурави, и осколком от гранаты ему вырвало глаз, он повис на нерве. Тогда он оторвал глаз, пожевал глину, взятую со стены мечети, залепил рану и продолжил стрелять в шурави[107]. Все эти люди были гораздо ближе и к беженцам и к моджахедам, они с возмущение воспринимали все новые и новые факты разворовывания помощи, но в душе просто хотели отобрать у пешаварских раисов их доходы и получать их сами. Эти люди были намного опаснее прежних руководителей сопротивления, потому что они призывали воевать не за Афганистан, а за ислам, и отчетливо провозглашали, что даже с выводом советских войск из Афганистана война не кончится, они войдут в Афганистан, сделают его исламским государством, а потом пойдут на север. Ваххабитская пропаганда, щедро разбрасываемая в Пакистане годами, давала свои ядовитые всходы, причем такие, которые пугали и сами пакистанские власти.

В свою очередь ни моджахеды, ни их лидеры не могли сделать ничего, чтобы сократить потери. По-прежнему, в лучшем случае до цели доходил один караван из двух, по-прежнему самолеты сеяли ужас и смерть. Русские применяли новое, еще более страшное оружие — огнемет Шмель. Это оружие было впервые применено в начале восемьдесят восьмого в провинции Нангархар, и моджахеды смертельно боялись его. Это был не привычный гранатомет: один выстрел — и все кто в помещении и в соседних — шахиды. Выживших не бывало вообще, а те кто был в помещении, куда попал снаряд Шмеля сгорали дотла, и похоронить их по обряду не было никакой возможности.

И все равно — караваны шли, и кровавый маховик войны крутился, перемалывая все новые и новые жертвы. Конца этому не было видно: караваны означали смерть, не будет караванов — не будет и смертей.

* * *

В один из январских дней восемьдесят восьмого года, ближе к вечеру заместитель командира сто семьдесят третьего отряда специального назначения Игорь Швец спокойно сидел в своем блиндаже — расположение отряда часто обстреливали из минометов — курил купленную в дукане «мальборину» и составлял план боевой работы на январь месяц 1988 года. План боевой работы он должен был сдать несколько дней назад — но не успел, и «батя» крепко взгрел его за это, как его самого до этого взгрели в Экране. Война войной — а бумаги оформлять надо, бюрократия в Советской армии всегда была мощной. Потому то капитан Швец сидел перед большим листом бумаги, над головой на крючке висел фонарь «летучая мышь», и в его свете капитан, матерясь вполголоса, придумывал и вписывал в аккуратные клеточки задания себе на текущий месяц. Любому мало-мальски сведущему в этих делах было понятно, что все написанное — липа. Спецназ действует по наводке: поступила развединформация — проверили, сходили и реализовали, не поступила — можно просто выставиться на вероятном караванном пути, но толку от таких засад чаще всего не было. Но приказ есть приказ, и бумага есть бумага — поэтому старлей вместо того, чтобы учить личный состав или самому сидеть в засаде и ждать духовского каравана — сидел и морщил свой контуженный мозг, пытаясь выдумать что-то, что бы не выглядело полным бредом.

Кто-то, тяжко топая сапогами, спустился по степеням, ведущим в блиндаж и Швец оторвался от писанины, чтобы выматерить вошедшего — он приказал до ужина его не беспокоить, чтобы не спугнуть вдохновение. Но увидел вошедшего — и матерное ругательство, уже вертевшееся на языке на нем и осталось.

— Товарищ майор…

— Потом представления — майор Вахид Сапаров, ранее служивший в этом подразделении замом по боевой, а теперь пошедший на повышение в Кабул, тяжело ступая по полу блиндажа, сделанному из досок от снарядных ящиков прошел к столу, машинально погрел руки над «поларисом», который здесь был скорее от сырости, нежели для тепла, сел напротив старлея — у тебя сколько групп в поле?

— Две, тащ майор. Ефимова и Зинченко.

— Пешие?

— Да…

Помимо пеших были и моторизованные группы — часть работали на Уралах с пулеметами и БМП, часть — на трофейных духовских машинах, вооруженных пулеметами.

— Возвращай. Немедленно. К двадцати двум ни одной души в пустыне быть не должно.

— Дайте вертолеты — автоматически попросил старлей, потому что с вертолетами всегда была большая напряженка, у спецназа отдельных не было и приходилось либо вставать в общую очередь, либо подмазывать спиртом и вещами разгромленных караванов

— Называй точки. Сейчас выходи с ними на связь, сообщай в срочной эвакуации.

Старлей положил ручку на стол — план никак не давался и он был рад отвлечься от этой всей нудятины.

— А что произошло, тащ майор? — спросил старлей, когда они уже шли к КУНГу связи — пакистанцы что ли прорываться будут? Зинченко информация реализует, верняк должен быть.

— Бомбить будут — коротко сказал майор

— Бомбить?! Это ночью то?

— Ночью, ночью. Поговорку знаешь — меньше будешь знать, проще будет спать. Короче — всех убрать оттуда и точка.

* * *

Ударный самолет — он получил неофициальное название Скорпион, потому что именно такой позывной ему присвоили — вылетел с аэродрома в Мары примерно в двадцать один ноль-ноль по местному времени. Там он простоял целый день, его загнали в ангар от любопытных глаз — но слухи уже поползли. Тяжелый самолет, едва взлетев — развернулся и взял курс на юг, забираясь все выше и выше и держа минимально возможную скорость для экономии топлива. Через несколько часов вслед ему должен был вылететь заправщик типа Ил-78, в качестве запасного варианта предусматривалась посадка на аэродромах Кандагара или Кабула. Ночная дозаправка в воздухе была делом рискованным, но до поры до времени светить экспериментальный самолет на афганских аэродромах не хотели. Там предатель каждый второй, и получить магнитную мину на крыло можно запросто.

В кромешной тьме ударный самолет пересек границу, без сирен и тостов — ставших уже традицией для советской авиации. До зоны наблюдения было чуть больше часа полета.

Рамиль сидел в откидном кресле в небольшом салоне за пилотской кабиной, переделанной под управление огнем. Два рабочих места, несколько дисплеев, передающих картинку уже с ночного канала. На трех мониторах — прицельная сетка для каждого из орудий самолета и цифры, отражающие его характеристики. Глухо гудели моторы, закладывало уши от большой высоты, от повышенного содержания кислорода в кабине чуть кружилась голова.

Мечты воплощались в реальность.

* * *

А в это же самое время, в сгустившейся тьме караван вышел из своего укрытия посреди пустыни Регистан и двинулся направлением на Гильменд. Караван был большим по современным меркам — целых семь машин груженых выстрелами к гранатомету РПГ и ракетами калибра сто семь миллиметров к китайским шестиствольным ракетным установкам. Все это должно было обрушиться на головы неверных через несколько дней, самое главное было — дойти до кишлачной зоны.

Караван вел Гульбеддин, молодой, но опытный караванщик, проведший уже восьмой караван без потерь. За этот караван ему заплатили десять тысяч афгани и в два раза больше посулили, если он его приведет. Пакистанская разведка вообще щедро платила афганями, потому что наладила их подпольное производство, чтобы вручать их идущим на джихад муджахеддинам, да и вообще пускать в оборот, вызывая у соседей инфляцию. Как ни странно — соседям в голову не приходило так же печатать пакистанскую рупию, хотя проблем бы не возникло.

Гульбеддин, учившийся у других караванщиков знал все секреты ремесла, что до сего дня позволяло избегать беды. Шурави за время войны много чего поняли, и много чему научились. Теперь в первую очередь боялись ночных вертолетов — охотников шурави, они научились прятаться за горами, за складками местности и подкрадываться с подветренной стороны, чтобы создать иллюзию что вертолет далеко. Охотились обычно тройками, найдя караван, бросали САБы, вставали в круг и глушили. Говорили, что у шурави появились вертолеты с восемью пулеметами в салоне, специально для ночной охоты — но Гульбеддин этому не верил. Хвала Аллаху, у вертолетов шурави ограниченный запас топлива, они не могут летать всю ночь и летать далеко от аэродромов — а на попытки шурави устраивать полевые аэродромы с запасами топлива в пустыне моджахеды реагировали жестко: налетали и обстреливали, пока все не загорится. Местоположение стационарных аэродромов знали и обходили такие места десятой дорогой, знали и радиус действия вертолетов, их обычные маршруты патрулирования. Хвала Аллаху, в пустыне легко заблудиться и шурави летали только по хорошо знакомым маршрутам.

На втором месте по опасности был спецназ. Спецназ либо выставлял засады на путях прохождения караванов, либо, что было еще опаснее, маскировался под караванщиков. Все муджахеддины Кветты хорошо знали, что у шурави-иблисов есть несколько машин, таких же как у муджахеддинов, и есть афганская одежда. Хитрые шурави выезжают из своих баз охотиться и убивать, ты видишь встречный караван и готовишься встретить своих братьев по джихаду — а вместо этого на тебя обрушивается шквальный огонь в упор. За базой специальных войск, шурави-иблисов в Кандагаре постоянно следили, и машины перестали выезжать — но шурави-иблисы продолжали сеть страх и смерть на караванных путях, заставляя все время быть настороже. Моджахеды не знали, что теперь иностранные машины — а их было девять — вывозили из расположения в кузовах больших КРАЗов, а потом, уже в пустыне сгружали на землю и помощи сходен, заводили — и очередной караван растворялся в пустыне.

Для того, что сохранить себя и своих муджахеддинов от встречи со смертью, Гульбеддин выслал головной дозор на двух пикапах Тойота, вооруженных ДШК и два скоростных мотоцикла с автоматчиками в качестве дозоров боковых. Хвала Аллаху, у шурави плохая связь, а у них новенькие японские рации, в пустыне они запросто на двадцать километров берут.

Ночное движение через пустыню — дело нелегкое. Есть тут и зыбучие пески, есть и вади, засохшие русла рек, мгновенно наполняющиеся водой во время очень редких, но сильных дождей. Есть мины, есть змеи. Поэтому — караван строго шел по тропе, которую торил головной дозор, отставая от него на три километра, чтобы в случае чего можно было быстро исчезнуть. Гульбеддин сидел в первой машине из небольшого каравана грузовиков — он никогда не садился в машины охранения, понимая, что они будут первыми целями. Сейчас он ехал в старом индийском Мерседесе, загруженном ящиками со снарядами вровень с бортами, а поверх еще и мешками с тканями, на коленях у него лежала карта, составленная пакистанской разведкой при помощи американских спутниковых снимков, а в бок ему толкался автомат. Настоящий советский, не китайский и не египетский, он за него две тысячи афганей на базаре отдал. Поскольку автомат был советский — можно было говорить, что он снял его с шурави в бою, но он этого не говорил. Трижды его караван натыкался нас засады, дважды в них попадал головной дозор и один раз они все — но тогда Аллах уберег, у шурави что-то не срослось, и они успели выскочить из зоны обстрела до того, как заработал АГС. Он был просто караванщиком, не душманом и не моджахедом, он не искал шахады на пути джихада и просто зарабатывал деньги на то, чтобы открыть лавку. По его прикидкам, половина уже была.

Сейчас он оторвался от карты, достал из внутреннего кармана куртки японскую рацию Алинко и начал настраивать ее на защищенный канал. Он знал, что шурави его могут слушать, и потому никогда не называл по связи не имен, ни маршрутов.

Темень была кромешная, лучи фар прыгали, то упираясь столбами в черное, звездное небо, то высвечивая бурый песок впереди машины. Без света ехать было нельзя, хотя свет их и демаскировал. Без света заедешь в пасть самому шайтану.

— Лис, лис, как слышишь? — забормотал Гульбеддин в рацию.

— Аллах Акбар, брат! — отозвалась рация голосом Саутдина, старшего головного дозора, свирепого фанатика, недавно раненого, и поэтому вынужденного подрабатывать караванщиком. Аллах Акбар — значит все в порядке, у них была целая система условных ответов и сигналов.

Точно так же он опросил боковые патрули, которые на скоростных мотоциклах то вырывались вперед, то уходили в сторону — торили дорогу, в общем. У них тоже все было — Аллах Акбар.

* * *

Пройдя Саланг, Скорпион снизился, занял эшелон восемь тысяч. Летуны привычно отметились у кабульского диспетчера, потом взяли чуть севернее, выходя на широкую дугу, чтобы пройти над пограничной зоной. К югу местность из горной становилась все более пустынной, самолет снизился до рабочих пяти с половиной тысяч метров. Системы сканирования местности были включены и показывали много чего интересного, но стрелять было категорически запрещено. На будущее — а никто не сомневался, что будущее у этого самолета есть — нужно было придумать схемы опознания «я свой» в кромешной тьме и порядок целеуказания. Вероятно, нужно было что-то типа маяков — вспышек, работающих в инфракрасном спектре или каких-то лазерных приборов.

По самолету никто и не думал стрелять. Ночью душманы спят, потому что спать велел сам Аллах, а русские ночью почти что не летают, их техника ночью слепа. Самолет скользил над разрушенной годами войны страной, в телеобъективах систем слежения плыли дороги, кишлаки, жилые и разрушенные, блок-посты советской и афганской армии. Прошли над знаменитой «кандагарской зеленкой», отнявшей немало жизней — зеленка была жива, в зеленке было движение, но и по зеленке стрелять было категорически запрещено.

Кандагар стоит как бы на языке между двумя реками, отсюда и зеленка, отсюда и пустыня дальше, если идти в сторону афгано-пакистанской границы. От Кандагара на Кветту и далее на Карачи вела приличная дорога, проложенная прямо через пустыню — ее звали американкой. Почему… может потому, что тем, кто хотел в Америку, надо было пройти по ней. А может, потому что ее построили американцы, когда еще был король, и не было войны.

Кто знает…

— Внимание! Входим в зону свободного огня!

Сигнал подал штурман — он находился как бы под ногами у пилотов, в остекленной кабинке в носу самолета. Сделано было так для того, чтобы можно было сажать машину на необорудованные для посадки площадки, ведь машина эта должна была доставлять грузы к самой линии фронта. Сейчас штурман одновременно выполнял роль и передового артиллерийского наблюдателя. Естественно, наблюдение он вел не невооруженным глазом — перед ним был свой дисплей и своя система разведки.

— Я командир, объявляю контроль функционирования!

Команда примерно соответствовала тем, какие отдаются на подводных лодках. Но это и был воздушный линкор специального назначения, чем-то похожий по назначению на артиллерийские корабли Второй Мировой. Еще никогда в истории авиации такое мощное оружие не устанавливалось на самолет.

— Сектор разведки — готов!

На экранах замелькали цифры, изображение задергалось — система проверяла приводы скорострельных пушек.

— Группа наведения готова, питание к орудиям подано!

Хуже всего работать приходилось группе перезарядки. Два человека в дыхательных аппаратах, их единственная задача заключалась в перезарядке гаубицы и устранении неполадок в оружейных системах, если такие отыщутся. Поскольку это был во многом испытательный полет — в группу включили опытного специалиста из ковровского ЗИД, способного разобрать и собрать любую из скорострельных пушек, выпускаемых заводом с завязанными глазами.

Сами пушечные установки и бункеры для их питания закрыть было невозможно, а если бы и закрыли — все равно уши тех, кто находился в десантном отсеке, это бы не спасло. На большой высоте в десантном отсеке царил холод, поэтому в нем установили тепловую пушку, а группа перезарядки была одета как экспедиция на Северный полюс. Пришлось все стенки десантного отсека обивать сначала поролоном, а потом специальной негорючей тканью, потому что в первых полетах все изрядно набили себе шишек, а один человек из группы перезарядки даже сломал ногу. Везде сделали поручни, две пушечные установки среднего и малого калибра оградили решеткой примерно по пояс человеку. Снаряды — а их было ни много, ни мало сто пятьдесят штук — лежали в специальных стеллажах, зафиксированные, чтобы при стрельбе и при перезарядке все не посыпалось в разные стороны, и тем более не взорвалось. Сделали продув отсека и гильзоотводные каналы, причем построенные так, что летящие гильзы не дай Бог не засосало в турбину.

Одно было хорошо — при полете на таком холоде проблемы с охлаждением стволов при интенсивной стрельбе не наблюдались.

Сейчас группа уже зарядила универсальный, осколочно-фугасный снаряд и вывела все системы в режим ожидания. У каждой из систем сделали пускатель как на станках — стойка, на стойке красная кнопка под крышкой от случайного нажатия. Случайный выстрел на таком самолете мог обойтись очень и очень дорого.

— Группа перезарядки готова, орудия в режиме ожидания.

Индикаторы у каждой из артсистем светились желтым. Что-то типа светофора: красный — нет питания или отказ системы, желтый — есть питание, но нет разрешения, зеленый — есть питание и разрешение, можно вести огонь.

— Принято, разведка — норма, наведение — норма, боевая часть — норма.

Первый пилот самолета, командир первого в СССР воздушного линкора майор Меленчук был награжден орденом Красной звезды, и награжден им вполне заслуженно. Как раз из Кандагарского аэропорта он взлетал, когда навстречу самолету пошла из зеленки ракета. Во взлетном режиме, с горящим двигателем и остальными, работающими за пределом возможного он сумел развернуть машину над огрызающейся огнем зеленкой и посадить ее, вместе с сотней дембелей на борту. Пацаны улетали домой — и было бы совсем несправедливо, если бы им, выжившим в одном из самых жутких мест на земле, пришлось бы погибнуть вот так, в нескольких часах лета от дома. А потом он потерял второго пилота. Сашку Вараву — достал ДШК с горного склона. Сам майор остался жив, но с тех пор имел счеты к духам, и искал возможности поквитаться. Закладывая широкий вираж над пустыней, он искренне желал того, чтобы они не остались сегодня без добычи…

* * *

Сейчас основная работа была у штурмана, который одновременно должен был и следить за курсом и искать цели. Первое, что он сделал — это отключил ночной канал, надеясь, что свет фар душманского каравана на черном фоне ночной пустыни сразу будет виден на экране. Так оно и произошло — серая рябь телевизионного экрана внезапно сменилась яркими проблесками света фар.

— Внимание… Разведка — цель по фронту, на десять левее.

— Выполняю, на десять левее…. Выполнено.

— Наведение, мы их видим.

— Разведка, это головной дозор! Две машины! Дальше по курсу!

Штурман тоже немало повидал на своем веку, обучал афганцев, сам немало полетал на спарках[108] и знал, о чем говорит. Две машины — это не добыча, но они предупреждают о том, что добыча рядом.

— Разведка, вижу караван семь единиц.

— Наведение, подтверждаю, караван, семь мобильных единиц, направление двести шестьдесят, дальность семь. Это грузовики!

Одной из проблем — с подобной столкнулись на флоте, когда в его состав вошли противолодочные вертолеты с буксируемой ГСН[109] — кто в вертолете главный. В кабине — пилот, он же командир корабля, но в десантном отсеке — акустики. Цель вертолета — обнаружить подлодку и сбросить торпеды, поэтому по идее главным должен быть акустик, старший акустической группы. Но как его сделать главным, если выживание всего вертолета и всего экипажа зависит от пилота? В США и в Англии поступили по-разному. В американском флоте главный на противолодочном вертолете первый пилот, в британском флоте главный — старший акустик. В советской армейской авиации — а эта махина должна была числиться за ней — главным все-таки сделали старшего оператора наведения, но оговорили при этом, что в случае атаки самолета средствами ПВО право принятия решений автоматически переходит к первому пилоту. Потерять такой самолет от ракеты — последнее дело.

Но тут никто и не собирался стрелять в них ракетами.

— Наведение, наблюдаю семь машин, в кузовах наблюдатели ВНОС[110]! Машины идут под конвоем, головные и замыкающие — легкие автомобили с пулеметами. Колонна вошла в зону поражения!

Переговоры всего экипажа записывались. На всякий случай… если потом придется разбираться, почему забили мирный караван. И такое тоже бывало, и наказывали. А духи специально и гражданские грузы брали в караван, и гражданских — чтобы потом поднять визг о том, что Советская армия убивает мирных жителей. Не было здесь мирняка! И не могло быть — как не может быть непричастного, если в стране идет гражданская война. Только это все никак не хотели понять, даже в Москве.

— Разведка, информацию подтверждаю.

— Наведение, принял решение открыть огонь! Синхронизация… есть синхронизация. Захват и сопровождение головной машины… есть захват головной, есть сопровождение. Управление, прошу вираж для ведения огня

Самолет начал крениться, заходя в вираж. Рамиль смотрел во все глаза, и его душу переполняло чувство какого-то чистого, детского восторга. То, про что он читал, что рождалось на его кульмане — теперь воплощалось в жизнь.

— Наведение — орудия один и два в боевое.

— Перезарядка — один в боевом, два в боевом, отказов нет. Синхрон подтверждаю.

— Управление — принял. Подтверждаю, индикаторы зеленые, отказов систем нет.

— Наведение, принял, один и два в боевом, жду маневра.

— Управление — захожу на маневр.

— Наведение, есть цель, есть зона, есть захват, есть готовность, есть разрешение, обратный отсчет! Пять-четыре…

* * *

Опасаясь неприятностей, Гульбеддин никогда не пренебрегал наблюдателями. Острый глаз и привычное к пустынным звукам ухо даже через шум мотора услышит то, чего не должно здесь быть. Шум мотора, например или рокот винтов подкрадывающегося вертолета.

Гульбеддина начало уже клонить в сон, тем более что в кабине на полную мощь работал отопитель — как вдруг наблюдатель в его машине заколотил прикладом по крыше кабины, предупреждая об опасности. Сон как рукой сняло, палец привычно отщелкнул предохранитель автомата в среднее положение, чтобы огрызнуться очередь по плюющимся огнем барханам.

Но по ним никто не стрелял.

— Стоп! — сказал Гульбеддин в рацию и выскочил из машины. Этим он подписал себе смертный приговор, потому что по остановившейся колонне попасть — проще простого.

Силуэт наблюдателя едва выделялся — серая тень на фоне темного звездного неба.

— Что ты увидел? — спросил Гульбеддин

— Прислушайтесь, эфенди!

Гульбеддин прислушался. Он ждал зловещего шелеста винтов вертолета — но вместо этого услышал какой-то далекий, ровный гул.

— Что это?

— Это самолет, эфенди…

— Самолет? И что? — разозлился Гульбеддин — какое мне дело до какого то самолета?! Пусть летит по своим делам?

— Братья говорили, что эти самолеты могут видеть нас и наводить шурави.

— Это днем! О Аллах, за что ты мне послал таких тупых ишаков! Это днем, а сейчас ночь, тупой ты ишак!

Ровный гул прервался каким-то непонятным едва слышным хлопком, самые востроглазые даже увидели вспышку в небе, как будто что-то мигнуло.

— Следующий раз останавливай нас только тогда, когда ты…

В последнюю секунду своей жизни Гульбеддин почувствовал, что что-то не то, он замолчал, чтобы лучше слышать, но услышать уже ничего не успел. Снаряд от тяжелой гаубицы ударил точно в кузов машины, разорвав пополам внимательного наблюдателя, и взорвался. А через долю секунды сдетонировали и ракетные снаряды, которые вез этот грузовик — их был почти что полный кузов. Вспышка — и словно вулкан дохнул адским пламенем, пожирая все, до чего он мог дотянуться.

* * *

— Ноль!

Снаряды, для того чтобы долететь до машины потребовалась пара секунд — и машина, захваченная комплексом наведения Шквал, исчезла, а на ее месте появилось светлое облако, которое через мгновение сменилось жуткой яркой вспышкой, от которой потемнела половина экрана.

— О как! — крикнул младший оператор, забыв про дисциплину и про то что все разговоры пишут — снаряды везли, гады!

На экране разгорался пожар, на месте головной машины вообще ничего не осталось, следующие две за ней тоже словно испарились, остальные разбросало как игрушки по ковру.

— Разведка, попадание подтверждаю, головная часть колонны уничтожена, техника горит

В этот момент на экране полыхнул вспышкой взрыва еще один грузовик

— Управление — из виража вышел.

В десантном отсеке надсадно загудела вентиляция, двое заряжающих извлекли гильзу из орудия и бросили ее в специальный приемник, нажали педаль — и она провалилась куда-то вниз. Затем со всеми предосторожностями, чудом удерживаясь на шатающемся полу, взяли из держателя новый снаряд, дослали его — для этой пушки помимо откатной системы, сваренной из титана, придумали и специальный досылатель, большим рычагом — закрыли затвор.

— Перезарядка — орудие один готово.

* * *

Головной дозор на двух внедорожниках с пулеметами в это время спокойно ехал вперед, торя дорогу каравану. В каждой машин было по четыре человека — два стрелка в кузове у дашики, крупнокалиберного пулемета и два человека в кабине. Пикапы были совершенно новенькими Тойотами, неприхотливыми, проходимыми, с дизельными моторами. Они как нельзя лучше подходили для перемещений по пустыне и по ухабистым афганским дорогам, их дизель, большого объема и нефорсированный имеющий в основе дизель от небольшого трактора, мог запросто пройти миллион километров, с ремонтом, конечно. Подвеска была дубовой, рессорной, салон простым. Единственное усовершенствование, какое внесли в конструкцию моджахеды — это поставили турель с дашикой, крупнокалиберным пулеметом в кузов и поручни, чтобы братья, пулеметчик и его помощник могли за них держаться. Да еще повесили бронежилеты на дверцы, чтобы спастись от пуль шурави. При встрече с шурави надежда была одна — на скорость и огонь ДШК. Шурави боялись ДШК, потому что такая пуля с близкого расстояния разрывает человека напополам. Но если у шурави будет хороший гранатометчик — то им уже не уйти. В головной дозор обычно назначали тех, кому нечего было уже терять, кто провинился перед моджахедами и мог только кровью искупить свою вину, или фанатиков, которые только и ждали случая встретиться в бою с шурави. К таким фанатикам относился Шах.

Шах — это было не его настоящее имя, но еще два года его не хвали по другому — был всего лишь двадцати лет от роду, но его безропотно слушались и признавали его старшинство муджахеддины вдвое старше. Он был из худших — это для щурави худших — идейным, фанатиком, готовым без счета убивать и лить кровь, только чтобы в Афганистане и потом по всей земле свершилось совершенство таухида. Его отца убили в семьдесят девятом по приказу Амина, живым сбросили в шахту и сделал это родной дядя Амина, который за несколько месяцев собрал зондеркоманду и моровой язвой прошелся по всему Афганистану. Мать вынуждена была бежать в Пакистан, и на руках у нее были пять детей, причем все как на подбор мальчики, услада глаз отца. Шах был самым старшим — притом, что никого из братьев уже не было в живых.

Али погиб в восемьдесят первом, под Джелалабадом. Он прицелился из гранатомета в наливник муртадов, но выстрелить не успел — пуля советского снайпера сделала его шахидом. В восемьдесят втором, при штурме армией шурави Пандшерского ущелья стал шахидом и Тахер.

Мохаммед погиб в восемьдесят шестом — караван, в котором он шел не дошел до места назначения, и скорее всего их предали, шурави точно знали, где будет идти караван. А в конце восемьдесят шестого года, во время бомбежки шахидом стал и Гаффар.

Согласно нормам и правилам ислама Шах не должен был бросать свою мать и идти на Джихад, тем более что в шариате написано, что младший сын должен оставаться с родителями и заботиться о них — но он пошел. Потому что пока братья воевали — он ходил в медресе, устроенном прямо в лагере беженцев на деньги саудовского короля. Там мулла в черной чалме разъяснил ему и другим пацанам, кто враг и что нужно делать для победы. Враги — это не только шурави, враги все многобожники и безбожники, причем безбожники-коммунисты не так опасны как многобожники. Многобожники — это те, кто поклоняется и подчиняется кому-то, помимо Аллаха. Если ты ходишь на выборы, принимаешь помощь от государства, идешь в суд за правдой, подчиняешься его законам — значит ты многобожник. Если ты приемлешь любые законы кроме шариата, если ты просто общаешься с многобожниками — значит ты сам многобожник. Если ты многобожник — значит ты враг, твое имущество разрешено и твоя жизнь разрешена. Власть, основанная на нормах и правилах шариата должна быть установлена по всей земле, и только когда последний ее клочок будет осенен зеленым знаменем ислама — только тогда спустится черное знамя джихада, и только тогда прекратится война. Пока же на свете существуют многобожники и безбожники — надо убивать.

Шах тогда спросил муллу — а как быть с тем, что мы принимаем помощь от многобожников? Как быть с тем, что мы живем в государстве многобожников. Он спросил это — и сжался, думая, что мулла рассердится. Но он только улыбнулся и сказал: воины джихада еще слабы. Но даже когда они будут сильны — им все равно будет разрешено хитрить, ибо хитрят не они, а хитрит Аллах, а Аллах лучший из хитрецов. Разрешено принимать нусру[111] и от многобожников и от безбожников, но только для того, чтобы обратить ее против них самих же. Если безбожник даст тебе автомат — возьми его, но выстрели ему в спину во имя Аллаха, когда он отвернется. Если многобожники дают тебе оружие против безбожников — обрати же его против безбожных и противных Аллаху коммунистов, ибо одни ничем не лучше других. Победи, установи на многострадальной афганской земле таухид — а потом обрати оружие против неверных, которые тебе помогали, потому что они неверные и значит — должны умереть. Все просто!

Так говорил мулла. А Шах верил мулле.

В нескольких операциях, которых он уже участвовал, он проявил себя как воин до отчаянности храбрый. Когда шурави прижали их огнем из дашики — он один взял две гранаты и пополз навстречу изрыгающему смерть чудовищу. И дополз, и бросил и убил шурави! Он же отрезал головы пленным, которых они взяли, потому что это надо было сделать для устрашения тех, кто приходил с войной на землю, принадлежащую мусульманам.

В последней операции он был сильно ранен — но окреп, поправился. Врач запретил муджахеддинам брать его в отряд, потому что он не вынес бы долгой дороги. Но он все равно нашел себе занятие — стал караванщиком на то время, пока не оправится окончательно. Когда его спросили — а он был уже известным и уважаемым человеком среди муджахеддинов — на какой машине, где он желает ехать, он ответил — там, где я первым увижу шурави.

Схема продвижения машин головного дозора была интересной — они шли рывками. Сначала одна машина под прикрытием пулемета другой быстро ехала вперед, поднималась на какую-нибудь возвышенность и с нее осматривалась. Потом подтягивалась вторая машина, но она на возвышенность не поднималась, она торила колею. Первая же срывалась с места и ехала дальше.

Сейчас головная машина с едва удерживающимся у пулемета пулеметчиком, надрывно завывая мотором, проскочила между двумя барханами, потом попыталась входу въехать на третий. Поначалу все было хорошо — развитые грунтозацепы колес, из которых была предусмотрительно спущена часть воздуха бодро гребли песок, завывал мотор, из-под задних колес вырывались бурые фонтаны. Но уже на самой вершине машина вдруг просела на брюхо, мотор беспомощно взвыл и… заглох.

Сидевший за рулем моджахед беспомощно посмотрел на шаха

— Сын осла! Тебе бы только на осле ездить. Как мы теперь поедем?

— Простите, амер. Во имя Аллаха, ведь он всепрощающий

— Но я не такой! Вылезай.

Вылезли. Полумесяц — символ ислама — мертво светил над ними нереальным белым светом, заливая серебром барханы.

— И вы тоже вылезайте! Будете толкать!

Моджахеды, составлявшие пулеметный расчет послушно полезли из кузова и в этот момент вдалеке глухо громыхнуло — раз, а через секунду еще раз.

Зарево страшного пожара медленно вставало на горизонте.

— Шайтан — Шах бросился в машину, достал из перчаточного ящика рацию, переключил на вызов — Брат, Брат, это Лис! Брат, отзовись!

Рация шуршала помехами.

— Аллах…

В тот момент с темного неба что-то ударило — как будто струя огня, как молния, только не желтая, а красная — и в полукилометре от них раздался еще один взрыв. На сей раз они все видели — как идущая к ним машина вдруг в одно мгновение исчезла во вспышках разрывов.

— Аллах всемогущий! — выкрикнул кто-то

— Шурави! Шайтан-арба[112]! Шурави!

Кто-то бросился бежать, бросив автомат, и Шах выстрелил ему в спину, трусливый моджахед покатился по земле.

— Ракету! Ракету, быстрее!

Больше ничего никому сделать не удалось — осколочно-фугасный снаряд пятидюймовой гаубицы ударил точно в цель, свернуло пламя, и там, где только что была боевая колесница моджахедов, вооруженная пулеметом — остались лишь ее искореженные обломки…

* * *

В тот день из Кветты в Кандагар были направлены целых четыре каравана, из них два ложных. Ни один из них до места назначения не дошел…

* * *

Над пустыней занимался рассвет…

Духи пустыни, метавшие ночью стрелы и молнии с неба — успокоились, ушли вслед за ночью, исчезли — и на место непроглядной тьме вставал рассвет, розово-красный, тихий, мимолетный. Скоро Солнце пойдет в наступление и захватит все небо, чтобы начался еще один день. И те, кто пережил ночь, опасную, когда вокруг шайтаны с их злыми кознями и лукавыми наущениями — возносят хвалу Аллаху, милостивому и милосердному. А те, кто ночь не пережил — вознести хвалу Господу всех миров не могут, потому что они мертвы и обгорелые куски человеческого мяса, уже привлекшие шакалов — лежат рядом с догорающими обломками караванов. Завтра здесь их уже не будет — в пустыне ничего не пропадает даром, всуе, а мясо, человеческое мясо — лакомая пища для зверья.

Нарастающий с запада рокот заставил шакала, лакомившегося куском мяса недовольно поднять свою острую мордочку и навострить уши. Он был смелым, этот шакал, потому что он был голоден, и несколько дней ему не попадалось никакой пищи, достойной внимания. И он был мудр, этот шакал, потому что, ослабевший от недостатка пищи, услышав в ночи молнию и гром, он понял, что сюда пришли люди. Смешные двуногие великаны, ходящие по его земле и мечущие друг в друга гром и молнии, ездящие на гремящих и дурно воняющих колесницах и летающие на гремящих на все небо птицах. Эти великаны снова истребляли друг друга, и он знал, что там, где эти великаны истребляют друг друга — там всегда остается что-то, чем можно поживиться. Он знал, что великаны бывают опасны, что иногда они злы и могут метать гром и молнии в него — но нужно просто не попадаться им на глаза до тех пор, пока они не уйдут, ведь они всегда уходят, оставляя ему его землю. И он потрусил на грохот, шатаясь от голода, а уже к утру он был настолько сыт, что его теперь шатало от количества съеденного им мяса. Он был сыт на много дней — но, заслышав гремящих птиц, понял, что надо уходить, нельзя брать больше того, чем ты можешь съесть, природа наказывает жадных. Поэтому — старый шакал сыто рыгнул и потрусил в пустыню.

* * *

— Зенит, я ноль-полсотни третий, в квадрате двадцать два — одиннадцать, севернее сухого русла подтверждаю наличие каравана. Караван семь единиц, полностью уничтожен, как поняли, прием?

— Ноль полсотни третий, тебя понял. Сообщи, о наличии противника и оказываемом сопротивлении, прием.

— Зенит, противника не наблюдаю, сопротивления нет. Принял решение высадить досмотровую группу, прием.

— Ноль полсотни третий, высадку разрешаю! Приказываю соблюдать осторожность, конец связи!

Майор советских ВВС, уже не раз вывозивший кандагарский спецназ и эвакуировавший его заложил еще один широкий вираж. Иногда духи с забитого каравана разбегаются по окрестностям и могут врезать по садящемуся вертолету, с них станется. Пока он облетал местность — спецназовцы, отлично знавшие, что делать в таком случае, смотрели во все глаза, пытаясь заметить внизу духов.

Но духов не было.

Майор аккуратно притер «восьмерку» на относительно ровную и показавшуюся ему твердой площадку, из вертолета посыпались спецназовцы, разбегаясь в стороны и занимая позиции, чтобы обезопасить посадочную площадку. Следом начали высаживаться пиджаки, у одного из них была иностранная видеокамера.

— Соблюдать осторожность, здесь неразорвавшиеся боеприпасы! — крикнул вслед один из офицеров.

Пиджаки, смотря себе под ноги, чтобы не наступить на что, подошли ближе к большой воронке, которую пока так и не засыпало, не заровняло песком. Вокруг воронки земля была мягкой, ступни проваливались в нее по щиколотку. Везде валялись обгорелые обломки, пахло горелым мясом. Дальше лежали, словно разбросанные карапузом надоевшие игрушки, остовы несколько машин, тоже обгоревших. Было непонятно — чем это тут так поработали, остовы машин даже не давали возможность понять, что это были за машины, настолько все было искорежено.

В небе парили потревоженные вертолетом грифы. Они тоже хотели есть, как и шакал.

Оператор начал снимать…

— Похоже, снаряды везли, Иван Макарович… — негромко сказал один из пиджаков.

— Наверное. Захватили по головной и врезали — а там снаряды оказались. Видите, как все разбросало?

— Немало было снарядов.

— Да, немало. Как замирились, вертолеты-охотники здесь перестали летать совсем. Вот и гонят… караван за караваном…

— Скоро перестанут. Саша, все снял?

— Так точно.

— Тогда по коням. У нас еще одна точка, нам вертолет на два часа дали. Надо успеть…

Пиджаки пошли к вертолету, следом к вертолету побежали, прикрывая друг друга спецназовцы. Ни один из них так и не понял, чем это били здесь, не было ни следов гусениц, ни стрелянных гильз — а тут, похоже били не меньше, чем из танка. Вот только непонятно, откуда взяли танк, но… они уже знали, что этой ночью в пустыне забили четыре каравана, и если каждый забили так как этот… тогда скоро сопротивлению придет конец: душманам будет просто нечем воевать.

И тогда они тоже смогут вернуться домой.

Пакистан, Зона племен. Южнее города Рамзак. 14 декабря 1987 года

Объект особого назначения, который строили больше полугода в племенной зоне, назвали Зульфикар. Это название имело сразу два смысла — первое означало имя бывшего премьер-министра страны, повешенного по приказу нынешнего Президента, второе — так, в канонической традиции называют меч, принадлежавший самому пророку Мохаммеду. И то и другое название имело свой потаенный смысл.

Атомная программа Пакистана была неразрывно связана с двумя именами. Зульфикар Али Бхутто, президент Пакистана в тысяча девятьсот семьдесят втором году подписал распоряжение о создании в стране Министерства науки и технологии и расширении деятельности Комиссии по атомной энергии. Сделано это было в свете позорно проигранной третьей индо-пакистанской войны, по ее итогам был утерян восточный Пакистан, старший независимой страной Бангладеш. В третьей войне Индии открыто помогал Советский союз, а по итогам войны Индия приняла решение о развертывании масштабного военно-технического сотрудничества с СССР и не только о закупке вооружения — но и о сборке его на своих заводах. Фактически, с помощью советских военных специалистов Индия создавала современную военную промышленность. Так же, Индия взяла курс на создание национального ядерного оружия, как реакторов, так и бомбы. Насколько к этому делу был причастен СССР — неизвестно, но по некоторым данным первое ядерное испытание Индия провела уже в семьдесят четвертом году — и над Пакистаном нависла уже смертельная угроза.

Вторым человеком, приложившим руку к пакистанскому ядерному проекту, стал доктор Абдул Кадыр Хан, имеющий с определенного времени полуофициальное название — кличку «отец пакистанской ядерной бомбы». По национальности он был пуштун, родился в Индии, но в сорок седьмом году, во время отделения Индии и большой резни перебрался вместе со всей семьей в Пакистан. Резня, которая имела место на территории всей северной Индии, и в которой погибли до миллиона человек произвела на одиннадцатилетнего Абдул Кадыра чрезвычайно тяжелое впечатление, и с тех пор он всеми фибрами души ненавидел Индию.

В шестидесятом году Абдул заканчивает университет Карачи по классу металловедение и с дипломом инженера уезжает в Германию для продолжения обучения. В шестьдесят седьмом году молодой, но одаренный ученый получает немецкий диплом, а уже в семьдесят втором становится доктором наук.

Было ли это внедрение? Да конечно, было. Ориентация Пакистана на американцев была хорошо известна, но после серьезного скандала с израильским атомным проектом старые отмазки уже не проходили, никто в них не верил. А ядерное оружие Пакистану было нужно, нужно было и американцам ядерное оружие в Пакистане, потому что иначе судьба Пакистана могла быть решена в один момент и полчищам Красной армии откроется прямой путь к индийскому океану. Вспомним геополитическую ситуацию того времени: в Афганистане к власти приходит лукавый Мухаммед Дауд, в стране появляются советские военные советники, Индия на волне эйфории от блестящей победы над Пакистаном — «хинди русси бхай-бхай». Что с Китаем — непонятно — Никсон «открыл» его, но что из этого получится неизвестно, хотя уже понятно, что Китай ненавидит СССР как ревизионистов. Сама Америка все страшнее увязает во Вьетнаме, бюджет трещит по швам и становится ясно, что если русские ринутся на север, а индусы навстречу, на юг — то возникнет огромная зона антиамериканского действия, Индия, объединенная с Пакистаном, будет посильнее Китая, СССР сможет представить неисчерпаемые ресурсы, а взамен — получит выход в Индийский океан. Если Черноморский флот СССР будет отстаиваться не в запечатанном пробкой Босфора Черном море — а на индийских базах — он станет кратно опаснее. Он сможет угрожать и шестому и седьмому флотам США, сможет отрезать поставки нефти на тихоокеанское побережье США, сможет поставить под угрозу поставки нефти в Японию, непотопляемый авианосец США у советских берегов. Не допустить создания просоветской оси нужно было любой ценой — поэтому американская разведка и «расчистила» путь перед Абдул Кадыр Ханом. Иначе не объяснить, как пакистанский металлург попал на одну из руководящих должностей в URENKO, германо-франко-голландский концерн, занимающийся обогащением урана.

На то, чтобы подняться до такого уровня, чтобы получить высокий уровень допуска, украсть секретную документацию и с триумфом возвратиться в Пакистан Хану потребовалось три года! В семьдесят втором он пишет докторскую диссертацию — а в семьдесят пятом уже бежит из Голландии на родину со всеми ядерными секретами! На родине его встречают, и сразу дают лабораторию, где ни начинает работу по созданию атомной бомбы на основе обогащенного урана. Параллельно Комиссия по атомной энергии во главе с Муниром Ахмад Ханом ведет работы по бомбе на основе плутония[113].

В 1982 году начал работать завод в Кахуле, он не находился под гарантиями МАГАТЭ и мог производить до сорока пяти килограммов обогащенного урана в год. Были построены исследовательские ядерные реакторы (США и Канадой), которые, вероятно, вырабатывали плутоний (с нарушением гарантий МАГАТЭ). США и Канада поставили в Пакистан ядерное топливо и тяжелую воду. По заявлению бывшего начальника штаба сухопутных войск генерала Аслама Бега работы по сборке прототипа ядерного взрывного устройства началось в 1986 году…

* * *

Усиление режима безопасности началось еще несколько дней назад — хотя тайная работа началась несколько месяцев назад. Сотрудники специальных служб Пакистана работали по всем племенам приграничья, собирали информацию, несколько племенных лидеров погибли при загадочных обстоятельствах. Власть здесь всегда не любили — а когда президент приказал подавить мятеж племен африди и шинвари с помощью химического оружия — рассчитывать на любовь и вовсе не приходилось. На Востоке обиды помнят долго, очень долго, а среди пуштунов ходит легенда, как один человек отомстил обидчику через сто лет и отомстив сказал — я поспешил. Поэтому служба безопасности ИСИ, и особая группа охраны президента, составленная целиком из тех, с кем он когда то служил — провела полномасштабную зачистку нескольких особо подозрительных селений. В некоторых были взяты заложники.

Президент прилетел на военно-транспортном самолете в последний момент. Боялся…

* * *

Моторы военно-транспортного С130, в который американскими специалистами была встроена специальная капсула, примерно такая же, какая встроена в самолет для встречи астронавтов с околоземной орбиты все же были слышны, специальные маты, которые были призваны не только защитить салон от огня с земли, но и глушить издаваемые двигателями звуки — со своей работой не справлялись. Этот звук вызывал у президента нудную и мерзкую боль, такую, от которой хочется рвать и метать, только бы вырвать сидящую в голове занозу.

Президент летел в Рамзак, чтобы насладиться величием сотворенного им. Он смаковал этот момент, думал о нем с тех самых пор, как задумал то, что задумал. Он думал, что пещерный змей, рукотворное солнце, подвластное его рукам избавит его от страха. Но вместо этого — страх только усиливался.

Генерал Мухаммед Зия Уль-Хак чувствовал, что теряет контроль.

Страны подобные Пакистану — маленькие, нищие, удерживаемые только военной силой — нуждаются в некоей простоте понятности, сложность и запутанность им противопоказана. Вот есть страна, пусть маленькая, но своя. Вот есть враг, один, простой и понятный — в данном случае Индия. Вот есть враг внутренний — коммунизм, этот враг позволяет проводить репрессии, держать страну в узде одновременно держать в узде саму армию держать ее страхом перед возмездием за свершенное, которое, безусловно, наступит при размежевании.

Удивительно, но когда генерал уль-Хак планировал свою ядерную программу — им двигала не жажда завоеваний, им двигал страх. Простой банальный страх, от которого ядерное оружие казалось этакой панацеей.

Не стало.

Американцы играли какую-то свою игру. Соединенные штаты Америки, страна, которую Пакистан слепо поддерживал все время своего существования — ни разу даже разговора не шло о том, чтобы взять кредит у СССР, купить оружие или пригласить военных советников — теперь играло в какие-то игры, в которых Пакистану не было места. Еще когда Никсон «открыл» Китай — тогдашний премьер Бхутто понял, что пора переходит в другую весовую категорию, иначе будешь просто не нужен. А теперь — верный Ахтар принес папку, от содержимого которой похолодело на сердце. Агент, внедренный в индийскую разведывательную службу РАВ, доносил — американцы ведут переговоры с законным, коммунистическим афганским правительством, на самом верху афганской правительственной машины существует какая-то группа, которая вошла в контакт с американцами и поддерживает его. Суть обсуждаемых вопросов неизвестна — но какие вообще могут быть разговоры у американцев с коммунистами?

А и правда — какие? Генерал уль-Хак знал пословицу американцев — пусть сукин сын — но он наш сукин сын. Запросто могут и переиграть — так что Пакистану при новой раздаче не достанется не только карт, но и места за карточным столом.

Выходили из-под контроля экстремисты. Генерал уль-Хак, хоть и соблюдал демонстративно некоторые нормы шариата, в мусульманской стране иначе нельзя на самом деле был глубок атеистичен и верил в силу приказа, но не в волю Аллаха.

Пакистан всегда служил приютом изгнанником из Афганистана — а бегали еще от короля, проворовавшись, да и сколько переворотов было в этой нищей стране за двадцатый век, сколько крови пролилось — разительный контраст с Пакистаном, где британцы, уходя, оставили общество, где жестко поддерживается порядок. Беглые афганцы нужны были пакистанскому правительству для постоянного поддержания некоего градуса напряженности, неопределенности, для создания постоянной опасности внутренней смуты у соседа, ведь если е не создавать, если афганцы объединятся — быть может, они забудут про разногласия и попробуют силой вернуть отнятую британцами территорию, известную как «зона племен». Когда к власти пришел Хафизулла Амин — генерал уль-Хак, пришедший к власти чуть раньше его вздрогнул — уж слишком опасным, опасно похожим на него казался этот кабульский учитель, прошедший стажировку в США. Именно поэтому — он распорядился пошире распахнуть двери всем, кто бежит от террора и репрессий, создавая новую армию. Поток из Афганистана все нарастал, и генерал уже подумывал над тем, чтобы закрыть границы — но как раз вовремя появились американцы, и генерал нашел отличный способ зарабатывать на беженцах — за счет гуманитарной помощи и требований помощи военной под предлогом наличия советской угрозы. Он же с удовольствием «упал в долю», когда ему предложили крышевать торговлю наркотиками, которую развернул Хекматьяр и другие. Но потом стало происходить то, чего он не хотел и не желал.

Родилось новое поколение беженцев — те, кто пришел в лагерь еще совсем маленьким, тот, кто рос в лагере и никогда толком не видел Афганистан, а только слышал о нем по страшным рассказам старших. Они были одновременно и пакистанцами и нет, они росли на пакистанской земле, но в них не было страха. Они не боялись ни полиции, ни армии, ни бомбежек, не удушающих газов, которыми в свое время генерал угостил пуштунов — они ничего не боялись. Наоборот — муллы из Саудовской Аравии внушали им на своих лекциях ненависть к государству, к армии, к любому порядку, который выстроен не на шариате — а на шариате ли выстроен Пакистан и пакистанский порядок? Они готовились нелегально проникать, бандитствовать, взрывать, убивать — кого?! Да всех! Всех, на кого укажет полуграмотный фанатичный мулла в черной чалме, всех, про кого этот мулла скажет, что он действует не по воле Аллаха! И его тоже да, и его, и генералов, и армию, и государство Пакистан — всех, абсолютно всех. Последних из тех, кто родился без страха — генерал уничтожил в восемьдесят шестом во время подавления восстания африди и шинвари — но сейчас получалось, что взращивая врагов для соседей, он взрастил их и для себя тоже.

Старые главари — Хекматьяр, Халес — уходят, на их месте появляются новые — волки, чьи клыки знают вкус крови. В медресе проповедуют такое, что любой разумный правитель сожжет это медресе вместе со всеми, кто там будет, потому что то, что там говорят, направлено против ЛЮБОГО государства на земле. Но он не может этого сделать, не может приказать — потому что теперь не уверен ни в чьей верности. Слишком много офицеров его армии и разведки прошли через эти лагеря в качестве инструкторов и советников, участвовали в боях в Афганистане — за кого они воевали? За государств Афганистан или за Аллаха?

Пугали собственные генералы. Впервые за все время существования государства Пакистан, он что-то стал значит в международном масштабен, до этого про него упоминали лишь когда они вели войны с Индией и западному миру было глубоко наплевать на все происходящее в Пакистане. Генералы — когда это все только начиналось — были такие же, как и он, грубые, жестокие, атеистичные, антикоммунистичные. Но самое главное — они знали только одну руку. Только одна рука могла их и миловать и карать — это была его рука. Это очень важно, чтобы в стае всегда был один вожак, и он был сильнее всех в этой стае.

А что же было сейчас?

Кто-то — как Рахман — имеет выходы на Ближний Восток, на север Африки, на арабских шейхов, которые за месяц тратят денег больше, чем он зарабатывает за год, и легально и нелегально. На него завязаны поставки оружия, сделки с наркотиками, нелегальные сделки с обогащенным ураном. Его собственные счета за границей, наконец — он их тоже знает, президент не может заявиться в банк как рядовой вкладчик, все равно кому-то придется доверяться. Рахимутдин-хан, еще один человек, которому он раньше доверял почти безгранично — имеет выходы на наркосети, на радикальных исламистов — да на кого он только не имеет выхода. Генерал Хамид Гуль, начальник еще одной разведывательной службы — имеет дела с американцами, дела настолько тесные, что остается только догадываться — а не решена ли уже и его судьба. Все, все они — теперь уже не только его люди. А это опасно. Смертельно опасно.

Но самое страшное происходило на севере.

Обостренным чутьем загнанного зверя генерал уль-Хак понял — конец. Через несколько дней после произошедшего у русских переворота генерал Ахтар лично положил ему на стол справку о новых властителях страны Советов — там была какая-то странная система правления, коллегиально-единоличная, генерал так до конца и не понимал ее суть. Но то, что удалось достать генералу Ахтару, то что к этому присовокупил генерал Гуль, имеющий шашни с американцами и черпающий из этого источника, американцы должны были подкидывать информацию своему агенту — все это услужливо подсказало — все. Конец. Два человека на самом верху. Генерал госбезопасности Алиев и председатель советской разведки Багиров. Оба мусульмане— ни один ни другой не будут принимать как должное то, что происходит в Афганистане, ни одного из них не остановят «нормы международного права» — на Востоке принимают решения совсем по-другому и рассуждают другими категориями. Мусульмане у руля советской правительственной машины — мало кто понял, чем это светит в самом ближайшем будущем кроме генерала Уль-Хака. У себя достаточно насмотрелся. Если они и в самом деле управляют государством — им всем скоро придет конец.

Поглощенный своими невеселыми мыслями, президент страны и не заметил, как самолет совершил посадку — опытный летчик ювелирно притер машину к высокогорной полосе, этот аэродром был одним из самых высокогорных в мире. Он пришел в себя только тогда, когда услышал, как открывается грузовой люк самолета.

Самолет, едва только приземлившись, был окружен специальным отрядом охраны, они окружили самолет со всех стороны, выставив пулеметы. Только потом к машине подъехали несколько черных бронированных внедорожников, в которых было место для президента и его свиты. Из двух машин вышли встречающие — генерал Ахтар Абдул Рахман, начальник ИСИ и начальник генерального штаба генерал армии Рахимутдин-хан.

Уль-Хак шагнул им навстречу, сухо поздоровался. Подозрительно глянул в лицо Рахимутдин — хану.

— Где генерал Гуль?

— Генерал Гуль находится в одном из лагерей, господин президент, у него там встреча с американцами.

— Разве то, что должно произойти не важнее встречи с американцами?

Рахимутдин — хан пожал плечами. Американцы были друзьями, с ними вполне можно было встречаться. Хотя ему и показалось, что Гуль что-то темнит — когда он говорил, что не сможет прибыть в Рамзак как это намечалось.

— Это, безусловно, важно для безопасности нашей страны, но если генерал Гуль не сможет насладиться зрелищем нашей мощи — он сам потом будет жалеть об этом.

Внезапно уль-Хаку пришла в голову мысль, что генерал Гуль не появился на ядерном испытании совсем не случайно. Может быть, он договорился с американцами? Может, он знает что-то, что не знают другие? Может быть — эта бомба такой мощности, что, взорвавшись, она уничтожит их всех?!

— Генерал Гуль должен прибыть на испытание — сказал президент — пока он не прибудет, испытание не начнется.

За день до этого

Белый внедорожник Мицубиши медленно пробирался горной тропой, подгазовывая, гребя колесами по обманчивой тверди скалы — скалы здесь был особенно коварными — старые, испытывающие чудовищные перепады температур, они в одном месте были твердыми, как и подобает камню, в другом же — могли раскрошиться в руках, не то что под весом внедорожника. Машина могла улететь в пропасть от одного неосторожного действия водителя, да и если водитель все будет делать правильно — она тоже могла упасть в пропасть. Но машина методично и упорно пробиралась вперед, туда, где ничего никогда не было.

В горы.

В машине было двое. Два человека, одетые не в военную форму — а в нечто среднее между обмундированием американского военного снайпера и костюмом местного жителя. Оба они были бородатыми и загорелыми, причем у одного борода была аккуратно подстрижена, у второго же — просто отпущена, и потому один был похож на пакистанского офицера, второй же — на переодетого моджахеда. Оба эти человека свободно говорили на пушту, и тех пор, как они прибыли сюда — они не говорили ни на каком другом языке, кроме пушту.

Наконец дорога, карабкавшаяся раньше упорно вверх, резко переломилась и пошла вниз, теперь стало видно, что впереди, а до этого водитель ехал почти что на ощупь.

— Долго еще? — спросил пассажир?

— Скоро… — коротко ответил водитель.

Это были первые слова, сказанные ими больше, чем за час времени. Пушту не был их родным языком, они не любили его и старались не говорить на нем без насущной на то необходимости. Им просто надо было добраться до места.

Место, которое должно было стать исходной точкой, нашли путем долгих поисков по карте, составленной на основе спутниковых снимков. В государстве, откуда прибыли эти двое, долгие годы упорно строилась непробиваемая стена идиотизма. Это государство запускало на космическую орбиту спутники, спутники делали спутниковые снимки, после чего эти снимки ложились в папочку с грифом «Совершенно секретно», а папочка убиралась в сейф. Потому что секретно. Для того, чтобы получить эти снимки требовалось вмешательство офицера рангом не ниже генерала Оперативной группы министерства обороны по Афганистану, иначе приходилось выдерживать такой бой с бюрократией, что проще было плюнуть на все. Одной из непререкаемых ценностей в Афганистане была «поднятая» карта зоны ответственности с нанесенной на ней обстановкой — эти карты любовно делались месяцами, а то и годами, передавались по наследству прибывающим на замену офицерам, в каждом ведомстве была своя карта, которую берегли от «конкурентов» как зеницу ока — хотя ушлые офицеры договаривались на своем уровне за пару литров спирта. Здесь им предоставили с самого начала возможность ознакомиться не с картой тысяча девятьсот лохматого года издания — а со спутниковыми снимками региона, но для этого потребовался личный звонок министра обороны. Все-таки то, что «Вымпел» находился в его прямом подчинении — было очень даже неплохо.

Это место представляло собой небольшую площадку основной ценностью которой было то что на ней можно было оставить машину, замаскированную масксетью и заметить ее можно будет только тогда, когда вертолет зависнет над ней на небольшой высоте. Впрочем, если даже машину найдут — не будет ничего страшного, они ее взяли в аренду на несколько дней в Пешаваре за бешеные деньги, расплатились пакистанскими рупиями.

Автомобиль остановился в тени каких-то невысоких, колченогих деревьев — никто из них не знал, как называются эти деревья, и не хотел это знать, достаточно было, что они давали тень, и кроме как таких — других деревьев тут не было.

Двое вышли из машины, один начал делать короткий комплекс упражнений на растяжку, второй — доставать из багажника необходимые им веши. Все-таки, несколько часов езды на не самом комфортном автомобиле по не самой комфортной дороге дают о себе знать. Пока первый вставал на шпагат — второй достал из багажника свернутую в длинный рулон «объемную» маскировочную сеть, два рюкзака и оружие. Оружие было американским — М16 с оптическим прицелом и глушителем SIONICS и М 21 в том же оснащении. Ни у первого, ни у второго не было ничего советского — одежда, рюкзаки, оружие — все точно такое же, какое имеют в арсенале наиболее опытные и спонсируемые американцами подразделения моджахедов, типа печально известного Тор Лаглак. Американское, германское, крайний случай — пакистанское.

Легенда этих двоих на случай поимки — хотя в плен ни один, ни второй живыми не сдались бы — имело не один, а два уровня. Первый уровень — у них были документы пакистанской службы безопасности, даже проходящие по базе данных. Только серьезная проверка могла бы выявить тщательно сварганенную легенду. Но, пройдя этот уровень легенды, ищущий сразу наталкивался на другой. Эти люди, прибыв две недели назад в Пешавар, умудрились вступить в Исламскую партию Афганистана Гульбеддина Хекматьяра и получить подлинные карточки членов этой партии. А третий уровень легенды — это оружие, такое, каким пользуется ЦРУ. Третий и второй уровень легенды — если даже пакистанские силы безопасности возьмут их мертвыми — свивается в один зловещий узел: ЦРУ, совместно с Исламской партией Афганистана Хекматьяра послала двух опытных и хорошо подготовленных моджахедов со снайперскими винтовками туда, где должен бы быть президент Пакистана. Сразу возникает много вопросов. Что делают два снайпера Хекматьяра там, где президент, не хотят ли они отомстить — ведь уже были столкновения боевиков Хекматьяра и сил пакистанской регулярной армии. Возможно, командир крупнейшей бандитской группировки просто хочет отомстить? Какие отношения у ЦРУ с Хекматьяром — ЦРУ в последнее время вело все более и более агрессивную политику в Пакистане, поставляло оружие и материальное обеспечение напрямую группировкам, а не распределяло через пакистанские каналы, вело слежку в Исламабаде и Равалпинди, в американское посольство зачастили некоторые пакистанские генералы. Начались разговоры о том, что в Пакистане вовсю торгуют наркотиками, к этому причастен президент. Может быть, ЦРУ решило сменить власть в Пакистане? Может быть, Хекматьяр так нагло ведет себя, потому что имеет какие то гарантии от американского ЦРУ?

Вопросы, вопросы. Вопросы, не способствующие духу сотрудничества и взаимопонимания в рядах тех, кто воюет с Советской армией, исполняющей свой интернациональный долг в Афганистане, скорее наоборот. Таким образом — даже своей смертью эти отважные люди выполнят задачу, просто другую.

Но умирать здесь никто не собирался.

— Хорош кочевряжиться! — внезапно сказал по-русски с отчаянным украинским акцентом один из двоих, «моджахед» — помоги лучше.

— Даже у гор есть уши, и всевидящий Аллах слышит каждое сказанное нами слово, брат мой — предостерег второй офицер.

— Аллах не выдаст, свинья не съест. Пошли.

Вместе они натянули маскировочную сеть на автомобиль, разобрали оружие и скрылись в сгущающихся сумерках.

* * *

Конечно, никто не ставил им задачи подобраться к месту проведения испытаний настолько, чтобы иметь возможность выстрелить и убить президента или кого-либо еще. Это было бы глупо, такие задачи имеют лишь один шанс из ста на успех, а вот в остальных девяноста девяти случаях будут серьезные осложнения. Решение о ликвидации президента Пакистана на Старой площади еще не было принято, хотя такое предложение было внесено — в целях устрашения и для скорейшего завершения конфликта на советских условиях. Несмотря на жесткие меры, предпринятые в конце этого года по отношению к хостинской группировке моджахедов, несмотря на активизацию боевых действий против духов с применением самого современного вооружения, в том числе и того, которое раньше не применялось — все понимали, что войну в Афганистане надо было заканчивать. Эта война не приносила СССР никакой геополитической выгоды, просто оборачивалась проблемами и отнимала жизни светских граждан… да каких ко всем чертям граждан!? Пацанов она убивала! Просто пацанов, которые только что закончили школу, призвались в армию, чтобы отслужить, а потом пойти работать, обзавестись семьей, детьми… вместо этого их привозил в закрытых гробах Черный тюльпан и это было категорически неправильно и несправедливо.

Надо было заканчивать войну, и сейчас рассматривались разные варианты. Но в отличие от предыдущего Советского правительства все отчетливо понимали одну прописную истину: самый быстрый и надежный способ закончить войну — это потерпеть в ней поражение. Просто уйти оттуда, отдать все на откуп американцам и пакистанцам, заодно и Китаю, настроенному против СССР крайне агрессивно. Пусть в Пакистане будет создано государство исламского фашизма, пусть будет захвачен дружественный нам Афганистан, политый кровью советских воинов, пусть весь регион превратится в рассадник агрессивной исламской заразы. Пусть Индия увидит, что СССР не может ничего сделать и начнет искать других друзей, пусть Турция увидит и вспомнит про Великую Османскую империю, пусть видит весь Ближний Восток. Пусть тайными тропами через границу в СССР везут наркотики, травя этим ядом пацанов, пусть идут проповедники, чтобы разжигать тлеющие угли междоусобицы. Пусть нам потом придется отбивать врагов от Амударьи, а если не поумнеем — так и от Волги, пусть! Зато мы выполним свои международные обязательства будем чистенькими и закончим всем надоевшую войну, войну нового времени, так и не научившись в ней побеждать.

А раз не научимся — будет и другая война, и третья.

Так, твою мать!

Нет, товарищи, и господа, если кто считает себя таковыми. Не все так просто. Варианты могут быть самыми разными, и руки у СССР — пока что развязаны. Никто с нами не смеет говорить языком угроз. И никто не смеет нарушать достигнутые договоренности. Прошедший год «национального примирения» показал — кто есть кто, who is who. Если кто не хочет по-хорошему — тот получит по-плохому, вот и все. Хост — это только первая ласточка, уже немало озадачившая тех, кто играет по ту сторону. Дальше будут еще.

Информация о пакистанской ядерной угрозе требовала проверки, по данным разведки Пакистан не смог наработать сто двадцать килограммов обогащенного урана, а именно столько нужно — с учетом неизбежных потерь — для наличия хотя бы минимальных ядерных сил. Одна бомба на испытания и две — в закрома. В Пакистане было недостаточно мощностей для обогащения урана в принципе, не было ни центрифуг, ни месторождений, ничего. Обогащенный уран, из которого предположительно сделали бомбу, мог поступить либо из Китая, либо из ЮАР, наличие у Пакистана ядерных зарядов кардинально корректировало план Камнепад. Но для того, чтобы принимать решения — надо было подобраться к атомному центру и снять характеристики испытательного взрыва, установив аппаратуру с высокой точностью фиксирующие колебания земли, а так же приборы, фиксирующие электромагнитную вспышку, неизбежную при подрыве устройства. Только так можно было понять, что подорвали, атомную бомбу или несколько вагонов тротила, и если атомную бомбу — то какой мощности.

Всю ночь двое офицеров шли по горам, молча, спокойно, так, как могут ходить только местные. Если на это посмотреть со стороны — то кажется, человек издевается, можно идти и вдвое быстрее. Но это только так кажется, идя вдвое быстрее ты свалишься с ног максимум через пару часов, а вот так как ходят местные — можно идти много дней, преодолевая километр за километром узкой, нетореной, почти невидимой тропы. Несколько раз они наталкивались на кого-то… здесь у каждого племени были счеты друг с другом, правительство этим умело пользовалось, место подрыва могли охранять малиши из других племен… они же ничего не знают про радиацию, полезут в самую атомную топку, и ничего не поймут, пока не начнут умирать. Ни одного человека они не убили — подготовка двух советских офицеров спецназа, усовершенствованная несколькими месяцами пребывания среди моджахедов давала о себе знать. Обоих они почувствовали — именно почувствовали, прежде чем те почувствовали и — обошли. Сказывалось то, что у местных племен не было собак, собаку так просто не обойти.

Под утро они поняли, что дальше идти нельзя — тут было уже армейское оцепление, считалось, что если накрыться маскировочной сетью, то будет незаметно, они же заметили сразу, в горах надо уметь прятаться. Выбрав место — там было что-то вроде ложбины, как будто огромный камень упал с неба, пропахав ее, а может так оно и было — они поползли туда, медленно и спокойно, как змеи, накрывшись пуштунскими, ткаными из грубой шерсти одеялами, с которыми по маскирующим свойствам именно в этих горах не мог сравниться ни один маскхалат. На полпути им пришлось остановиться, затаиться — вертолет, легкокрылая французская стрекоза Алуэтт неспешно летела над склоном, пулеметчик, оставив пока в покое грозное оружие, высунулся, чуть ли не по пояс, ища малейшие признаки присутствия посторонних, чужих на склонах. Что русские, что американцы уже были бы обнаружены — но они были не русскими, не американцами, после школы в масудовском лагере, школы старых контрабандистов, издревле доставляющий товар через Пандшер, они были пуштунами-лазутчиками способными обмануть и вертолет и востроглазого наблюдателя-пулеметчика на нем.

Вертолет улетел, но они лежали под одеялами и ждали еще долго, больше часа, в горах торопится только тот, кто не желает дожить до следующего утра.

Расселина встретила их змеей, недовольно зашипевшей, непонятно как тут оказавшейся — и мгновенно убитой чем-то вроде копья на толстой, но легкой зачерненной палке. Тот, кто сделал это — подтянул обезглавленное, еще дергающееся тело змеи к себе, запрокинул в рот, ловя последние капли живительной черной крови — а расселине это уже можно было сделать.

— Помнишь? — шепнули на ухо.

Еще бы… Это тогда они сдуру пошли «на большой караван», и тогда так же змеюку уработал Гусь. Или Балу? Нет, точно Гусь. Он так же пил ее кровь, а потом они пошли дальше, забили караван и… хапнули неприятностей расхлебывать которые приходилось до сих пор. А может, это были и не неприятности… как судить. Но все равно историю со змеюкой помнили оба… интересно, где тот же самый Гусь? Дембельнулся? Или все же остался… может и вовсе где то рядом, информация о бойцах спецназа является государственной тайной, узнать о том, где сейчас твой сослуживец можно лишь встретившись с ним… и то если расскажет и не солжет.

— Здесь.

Здесь так здесь.

Развернули оборудование, самая большая проблема была со штырем, его полагалось вогнать в землю, а он хоть и титановый, да и земля тут каменная. И как прикажете это сделать, это ученым кажется, что все так просто — пару раз сверху ударил и все. А если ты на склоне, а на склон смотрит снайпер, пытаясь засечь любое резкое движение, чтобы нанести свой смертельный удар.

Додумались — сначала выкопали что-то типа ямы, не такой и большой, а рук до крови стерли, только потом, уже в дно ямы начали вбивать штырь. Хоть и титановый, заостренный — а все равно ушел на это час, не меньше. Н вбили. Потом, подключив провода, установили аппаратуру в режим записи, накрыли все это еще одним одеялом и замерли.

Им предстояло так лежать больше суток. На холоде, обернувшись одеялом — но все равно пробирает до костей, неподвижность и холод, хотя сейчас всего то градусов пять тепла, для Пакистана это холодно — но все равно неподвижность и холодные, выстуженные ветром камни, дают о себе знать. Для того, чтобы не замерзнуть — делаешь статическую гимнастику, поочередно напрягая и расслабляя мышцы. Но это помогает несильно. Ни про какой костер речи быть не может, если совсем прижмет, можно сжевать сухого спирта — но это самый крайний случай. Два человека неподвижно лежали на холодном склоне пакистанских гор, и небо над ними было такого же цвета, как одеяла, которыми они укрывались.

Только вечером, когда стемнело — они начали шевелиться. Съели по две плитки белковой массы — все, что нужно человеческому организму, ударная доза белка, витамины, сахар. Потом проверили аппаратуру — на ничего не показывала. Примерная дата испытания была неизвестна, не исключено, что им придется сидеть тут несколько дней.

Огня разжечь — никто и не подумал.

Внезапно Скворцов прижал палец к губам, оба замерли.

Движение…

Они не увидели его, да и не могли видеть — никто не рискнул бы наблюдать, высунувшись за край расселины, срисуют сразу. Но движение они почувствовали… нужно быть своим, чтобы выделить из привычного звукового фона гор те самые звуки, звуки крадущегося человека, услышать его дыхание, почувствовать его сердцебиение, услышать звук стронутого камня. Когда Скворцов еще служил в Джелалабаде, он немало удивлялся рассказам старших о том, что к опытным духам, не наемникам и бандитам, а настоящим пуштунам-охотникам невозможно подкрасться незаметно, они тебя чуют, даже если не видят.

Находясь у Масуда — он понял, что это и в самом деле так. Надо чувствовать, а не видеть — тогда опередишь врага.

С одним ножом, оставив винтовку, Старшой скользнул во мрак.

Неизвестный был где-то левее, он не мог понять кто это — звуки были какими-то не такими, они были какими-то… легковесными, что ли. Он отчетливо слышал едва слышные звуки, сопровождающие перемещение тела по камням, шорох и мог примерно определить размер и вес противника — ни были меньше, чем у взрослого мужчины.

Неужели ребенок?

Решившись, Скворцов пополз на перехват, срезая угол.

Сам не зная почему — он не взял в руку нож. Мудрость гор и полученный приказ диктовали одно и то же решение — убивай или будешь убит. Ни при каких обстоятельствах нельзя было допустить расшифровки группы и задания. Уничтожению подлежал каждый, пусть даже и ребенок. Но он не взял в руку нож, намертво зажатый в зубах — вместо этого он неслышно подобрал камень — и с силой ударил рукой с зажатым в ней камнем, по более темному, живому куску ночи, когда тот оказался рядом.

Он навалился на врага сверху, чтобы не жать ему встать и закричать, если удара камнем будет недостаточно, пальцы нащупали жесткие, сальные волосы, которые были в чем-то липком. Кровь! Неужели насмерть убил?!

Моджахед, которого он прибил, пошевелился, слабо застонал. Жив…

Чуть ниже по склону, насколько он помнил — было несколько кустов, растущих этаким гуртом — видимо ветер занес сюда немного земли и Аллах дал жизнь этим кустам. Наскоро связав душмана — он не видел, но ему показалось, что душман очень молод — Скворцов потащил душмана к кустам.

* * *

Кодекс Пуштун-Валлай

Принцип нанга: Защищая себя, ты защищаешь свой род. Защищая свое племя, ты защищаешь себя и своих детей. На пуштунском подлец — это бинанга, то есть человек, лишенный чувства принадлежности к племени, не защищающие свое племя. Бен Ладен, которого пуштуны защищают — получает защиту именно в соответствии с этим принципом.

Принцип тура: Если ты не любишь оружие, — ты не пуштуно. Есть поговорка среди пуштунов, емко выражающая этот принцип — «не вынимай кинжал без нужды, но если вынул, вложи его в ножны красным от крови»

Принцип бадал: принцип обязательного воздаяния за добро и зло. Во время войны произошло случай: старик-пуштун сотню километров вез на ишаке тело убитого шурави. Привез и отдал в тот советский гарнизон, где ему — пуштуну — когда-то вырезали грыжу. Рассчитался за добро советских врачей. Точно так же рассчитаться могут и за зло: пуштун отомстил обидчику через сто лет и при этом сказал: я поспешил.

Принцип намус — Честь, общение с женщинами, построение семьи. Жена у пуштуна, у простого пуштуна, не шейха обычно одна — больше не прокормить. По-пуштунски «импотент» — «бинамус», тот, кто не может. То есть — не следит за женой, не удовлетворяет ее разносторонние потребности, сексуальные и прочие, не содержит в благонравии и сытости и не дарит украшений. С другой стороны — если о «позоре» никто не знает, значит, о нем не знает и Аллах.

Отношения с женщинами, старшими по возрасту, строятся по принципу машер. С младшими — по принципу намус. Если женщина (а женщинами считаются с 12–13 лет) свободна и ты ее тронул, или просто что-то подглядел — женись. Если несвободна — смотри принципы «тура» и особенно «бадал».

Принцип машер — Уважение старших и беспрекословное повиновение им. Именно этот принцип решает проблему единоначалия на поле боя. При этом старики обычно далеко от схватки: пусть себя проявит молодежь. Высшая награда пуштуну — когда его доблесть в бою отметил не просто на три года старший, а заслуженный аксакал лет пятидесяти (редко кто из мужчин переживает этот возраст).

Принцип меранэ — Противопоставление силы духа силе богатства. Если впал в бедность, не унывай. Помни, что главное — это нанга и тура: тебе поможет твой род из общинного имущества или заберешь утраченное у врага. Но не принимай от врага подачек.

Принцип мусават — Принцип равенства. С любым сверстником, кто не является врагом твоего племени, веди себя, как равный с равным, не жалуйся на невзгоды и усталость, не выпячивай свои заслуги. И здесь же самое главное для воина: смотри на жизнь и на смерть с одинаковым достоинством и спокойствием.

Принцип мелмастия: Гостеприимство, способность к щедрости и великодушию. На врагов, тем более, кровников не распространяется. Впрочем, кто ты такой, определит старший. Для него важно, что ты не являешься врагом данного рода. Если ты на территории племени — тебя приютят, сопроводят по территории племени, но не дальше. Со следующим племенем разбирайся сам. По большому счету, это единственное, на что может рассчитывать пленный, если, например, его самолет не причинил вреда конкретному племени. Во время одной из специальных операций единственного выжившего подобрал пуштун, выходил и передал официальным властям. Награду взять отказался

Принцип гайрат. Им объединены такие разнопорядковые требования к пуштуну, как усердие в работе и боевой пыл, терпение и немногословность, обязательность и непоказная верность кодексу чести пуштуна и Аллаху. Стоическое начало, особенно присущее пуштуну, пожалуй, главное, что воспитывает в нем воина.

Десять принципов жизни, которые должен знать каждый пуштун, и которым он должен следовать, если хочет оставаться пуштуном и пользоваться уважение рода и племени в целом. Каждый из них определяет один из аспектов жизни пуштуна, а все они дают ему путеводную дорогу. Нет ни одного из них, отступление от которого не каралось бы.

Месть…

В кодексе чести пуштуна — пуштун-валлай — есть сразу два принципа, тура и бадал, посвященные мести. Любой из тех, кто имеет дело с пуштунами — должен их знать, чтобы не рисковать лишний раз, потому что пуштуны воспринимают все очень серьезно.

* * *

Его звали Зардад и он был пуштуном племени африди, одного из четырех патанских племен, отличающихся от всех остальных тем, что настоящие африди рыжеволосые и голубоглазые. Возможно из-за этого Лейла, дочь шейха соседнего племени вытирала об него ноги, хотя он готов был примириться с тем, что его будущая супруга учится в университете и не любит носить паранджу. А возможно Лейла не хотела отвечать на его чувства — видит Аллах, они были искренними — потому что Зардад, один и немногих оставшихся в живых представителей некогда знатного рода, среди которых были даже хожд-уль-ислам[114], был теперь почт что сиротой, у него не было родственников. Его родственников задушил газами, выпущенными с самолетов человек по имени Мухаммед Зия уль-Хак. Этот человек был генералом и президентом страны, в которой Зардад вырос, но ему не было никакого дела до этого. Президент убил всю его семью за то, что они подняли мятеж, а мятеж ни подняли потому, что не желали больше жить в чужой им стране, разделенные границей со своими собратьями. Люди, которые пришли с севера объяснили им, что если они восстанут, то получат поддержку, в том числе и от своих братьев по ту сторону границы, что негоже стрелять друг в друга, у всех пуштунов есть только один враг — государство Пакистан, оккупировавшее исконные земли пуштунов и не желающее отдавать эти земли. Они поверили и восстали — но люди с севера им не помогли. За это он ненавидел людей с севера, но ненависть к ним не шла ни в какое сравнение с ненавистью, которую он испытывал к президенту Уль-Хаку, загрузившему транспортные самолеты контейнерами с хлором и пустившими удушливый газ туда, где всегда жили пуштуны. Принцип воздаяния требовал от него убить президента, и сегодня он собирался это сделать.

Два года он копил на винтовку. Это должна была быть лучшая винтовка в мире, такая, из которой можно попасть в глаз горному барану с километрового расстояния. Чтобы накопить деньги, он брался за все работы, какие только подворачивались ему, отказывал себе во всем, жил не как старший мужчина в роду, а как раб — но добился своего. Деньги он менял на доллары у уличных менял и откладывал каждый доллар в место, о котором только он и знал. Два года потребовалось, но он накопил нужную сумму и пошел к дяде Редаю, который не только делал оружие сам, но и брал на него заказы и привозил его из дальних стран. Дядя Редай был ему, в какой то степени родственником, но дальним, через два колена. Несмотря на молодость Зардад — дядя почтительно и внимательно выслушал его, потому что Зардад был старшим мужчиной в своем роде, больше никого не осталось, а кровная месть за погибших родственников — совсем не то дело, которое нуждается в юморе. Он взял деньги, в основном десятки и пятерки, толстую пачку денег, собравшихся в одном месте, чтобы исполнить мечту своего обладателя и сказал, что понял просьбу Зардад и попытается ее выполнить.

Через два месяца, Зардад держал в руках винтовку. Он не знал, что дядя Редай его обманул, он купил эту винтовку за четверть того, что дал ему Зардад. Это была старая, но находящаяся в хорошем состоянии M1D, американская полуавтоматическая снайперская винтовка времен второй мировой войны, которую вообще купили на распродаже армейского оружия по дешевке. Тем не менее — дядя Редай расхваливал эту винтовку, говорил, что ее механизм стреляет сам по себе, не нужно передергивать затвор — и это само по себе признак хорошего оружия, оружия какое есть у сахибов. Взяв винтовку и двести патронов к ней не самого лучшего качества — но и не самых худших, американских, поблагодарив дядю Редая небольшим бакшишем, Зардад вышел из его лавки, сел вместе со свертком на попутную машину и уехал в горы.

Там он, уходя далеко, чтобы никто не видел его — сделал несколько выстрелов. Винтовка, к его разочарованию, оказалась по точности ничуть не лучше, чем некоторые БУРы — но и не хуже их, а полуавтоматический механизм действительно позволял стрелять очень быстро и не передергивать затвор. Молодой пуштун как смог отрегулировал прицел на винтовке, пристрелял ее, завернул в мешковину и спустился обратно в кишлак. Про себя он решил, что свои выстрелы он обязательно сделает, только надо подобраться поближе.

О том, где и когда в горах будет президент — не составило туда узнать. Долгие годы жизни в угнетении заставили пуштунов выработать собственную систему обмена информацией и предупреждения об опасности: слухи о прочесывании боевиками из преданных президенту частей безопасности и сто одиннадцатой парашютной бригады[115] горных селений в том самом месте, где садятся самолеты и где построены какие-то помещения в горах — Зардад понял, что пришло время действовать.

Для того, чтобы никто не пытался его проверить — он взял спутника, нескольких ослов и пошел с ними якобы с хворостом в город, на продажу. В одной из вязанок хвороста завернутая в большое одеяло, лежала винтовка с патронами.

В том месте, где дорога делает большой поворот, Зардад попрощался со спутником. Дальше он пошел один.

На второй день — он подошел совсем уже близко — он начал беспокоиться о вертолетах Вертолеты летали совсем низко, от вертолетов он мог еще скрыться — а вот от стрелков, которые, несомненно, засели впереди — нет. Потому он отсиживался весь день — а потом решил ползти.

Он даже не понял, что произошло — ведь он считал себя искусным следопытом и проводником, эту ремеслу, важному для жизни любого пуштуна его учили отец и брат, которых убил президент. Он полз как змея, неотвратимо и бесшумно, винтовка была на удобном ремне за спиной. Он почувствовал, как неосторожно шаркнула нога, и щелкнул о склон камень. Поморщился, выругав себя — такого нельзя допускать. Потом пополз дальше и только в последний момент почувствовал, что выше на склоне кто-то есть. Рука метнулась к кинжалу — но выхватить он его не успел.

Придя в себя, он понял, что не лежит, а сидит, что руки его связаны и во рту что-то вроде кляпа. Очень сильно болела голова, почему-то саднило глотку. Перед ним была темнота.

— Пашта поежи? — спросила темнота

Пресвятой Аллах!

Рот его был заткнут чем-то, и потому он закивал — в голове снова взыграла как необъезженный от этого боль.

— Я такой же пуштун, как и ты — ответила темнота на пушту — сейчас я развяжу тебя, а ты не будешь кричать и выслушаешь меня. Если согласен — кивни.

Зардад осторожно кивнул.

Кляп изо рта исчез, его едва не вырвало от этого, но он сдержался. Нельзя показывать свою слабость, хоть ты и пуштун.

— Кто ты? — тихо спросил Зардад на пушту

— Я пуштун. Такой же, как и ты. Только старше тебя.

Последнее было немаловажным замечанием — принцип машер действовал всегда, уважать следовало всех старших, а не только знакомых.

— Я тебя не знаю.

— Лишь Аллах знает каждого из живущих на земле — ответила темнота, и Зардаду стало жутковато…

— Почему ты ударил меня? Разве я сделал что-то плохое тебе?

— Я не знал, что встречу брата и подумал, что услышал лазутчика.

— Но раз ты знаешь, что перед тобой брат, почему же ты не развяжешь мне руки и не отпустишь меня с миром.

— Потому что эти руки сделают то, что будет глупо и бессмысленно.

Зардад помолчал. То, что он собирался сделать для него не было ни глупым ни бессмысленным, и если бы он был свободен — он бы нашел способ доказать это незнакомцу. Но он не был свободен.

— Разве тебе решать, что глупо, а что нет?

— Мне, ибо я старше тебя и видел в жизни много больше, чем видел ты. Ты желаешь убить сына свиньи и собаки в генеральской форме, который пролил несчетно крови и собирается пролить еще больше. Но тем самым ты только навлечешь новые беды и несчастья на наш народ. Разумно ли это — ты не сможешь повергнуть тирана, но твои руки сотворят еще больше сирот и вдов среди многострадального пуштунского народа.

— Я убью диктатора или умру сам.

— Тебе не дадут даже подойти к нему, ты умрешь, а он только посмеется над тобой, поставив ногу на твою бездыханную грудь. Вот что будет, Аллах свидетель.

Зардад заскрипел зубами от бессилия

— Отпусти меня, и я докажу что твоя мудрость ничто перед моей храбростью!

— Я, Змарай[116], пуштун и воин людей Шинвари приговорил подлую собаку Уль-Хака к смерти, да будет Всевидящий верным свидетелем моим словам. Не позднее чем через год подлый каратель пуштунского народа умрет, и смерть его будет страшна.

— Этот человек убил мою семью. Я должен убить его.

— В таком случае мне придется убить тебя прямо сейчас, потому что ты не ведаешь что творишь, ты не убьешь подлого пса, но навлечешь смерть на всех пуштунов и возможно, на меня. Я не могу рисковать…

Темнота говорила спокойно и страшно на пушту, если бы это был боец пакистанской армии, полицейский — Зардад скорее всего принял бы смерть с гордо поднятой головой. Но тут оцепеневший от ужаса мозг подсказал выход — стоит ли вообще умирать на пути своей мести от рук другого пуштуна, судя по всему искусного воина.

— Стоит ли тебе багрить руки кровью брата своего, пока жива подлая собака уль-Хак? — проговорил с трудом Зардад

— Это будет страшный грех, но я возьму его на себя, ибо нет ничего такого, что я не сделал бы на пути своей мести. Если же ты хочешь мне помочь — помоги, и клянусь, мы вместе расправимся с подлым убийцей.

— Как я могу верить тебе?

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что тиран умрет, и умрет он от рук мстителей — пуштунов.

Это была клятва, которую не предавали.

— Поклянись же и ты, что оставишь все произошедшее в тайне, и ничего не скажешь и не сделаешь, пока тебе не дадут знак.

Делать было нечего

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что оставлю все происходящее в тайне и сделаю все, чтобы убить тирана.

— И что не сделаешь ничего, пока тебе не дадут знать. Тиран знает что умрет, и делает все, чтобы отдалить час расплаты, если ты пойдешь на войну один, то погибнешь без смысла.

— Клянусь, что не сделаю ничего, пока мне не дадут знать.

— Клянись, как положено.

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что не сделаю ничего, пока мне не дадут знать.

— Пусть Аллах будет свидетелем твоим и моим словам. Дай, я развяжу тебя.

Неизвестный пуштун развязал его, от него пахло тем, чем и должно пахнуть от пуштуна — шерстью и жиром животных. От солдат и полицейских пахнет не так.

— За то время, которое Аллах отвел тьме — ты должен скрыться. Так, чтобы шакалы Тирана не нашли тебя.

— Но как я найду тебя и пойму, что нужно сделать? — спросил Зардад

— Я сам найду тебя. Я и те люди, которые хотят смерти Тирана не меньше твоего. Они скажут, что пришли от меня, брата Змарая и ты должен делать все, что они скажут. А возможно — приду и я сам, потому что покарать злодея своей рукой — великая честь для любого мужчины. Да, наверное, я так и сделаю. Назови свое имя?

— Я Зардад, из племени Африди… — Зардад назвал свой клан и род.

— Тогда я найду тебя. Помни про свою клятву. И не забудь свое оружие, это хорошее оружие и оно еще сослужит тебе достойную службу.

* * *

Скворцов перевалился через край и ввалился во впадину так неожиданно, что Шило выхватил нож…

— Тихо. Это я, брат.

— Что там?

— Какой-то пуштун. С винтовкой.

— На первого?

— А сам как?

Шило помолчал.

— Птицы слетятся. Нехорошо, заметят.

— Ты прав, брат. Поэтому я его отпустил.

— Ты… что сделал?! — Шило даже повысил голос от удивления

— Тише. Я его отпустил.

— Аллах лишил тебя разума. Он выдаст нас. Может быть, это лазутчик.

— Это не лазутчик Ты жил там же где и я — неужели ты не отличишь правдивого от лжеца, негодяя от воина? И разве ты поверишь в то, что пуштун предаст клятву, данную хлебом и очагом костра, греющего нас?

— Лично меня уже ничего не греет. Только бы ноги отсюда унести…

— Как знаешь, брат. Аллах с тобой.

Шило, не зная, то ли издевается над ним его командир, то ли и в самом деле так думает, отвернулся и сплюнул. И в этот момент — земля почти неощутимо — дрогнула…

* * *

Объект Зульфикар в горах был старинным пещерным комплексом, когда-то давно здесь жили монахи. Буддийские монахи, последние из которых погибли в жуткой резне сорок седьмого года, когда людей вырезали целыми семьями — и уж какое дело было озверевшим исламистам до какого-то там Будды. Долгие годы монастырский комплекс стоял опустевшим, потом военная администрация начала хоронить здесь опасные отходы. И только два года назад, пещерный комплекс окончательно приспособили под нужды пакистанской ядерной программы.

Два вертолета — один из них с президентом и свитой, другой с начальником генерального штаба — они никогда не пользовались одним и тем же транспортом — приземлились на выбитой взрывами площадке в горах, столь узкой, что на нее только и могли приземлиться два средних вертолета. Пилотам пришлось приложить все мастерство к тому, чтобы не допустить катастрофы — около горных склонов существуют очень опасные вихревые потоки, они могут бросить винтокрылую машину вниз на камни так резко и неожиданно, что ты и понять что произошло — не успеешь.

В вертолете, где летел начальник генерального штаба Рахимудин-хан сидел и генерал Хамид Гуль. Мрачный как туча…

Пешавар. За день до этого

Президент уль-Хак был в чем-то прав относительно начальника военной разведки. Нет, он не подложил атомную бомбу в бункер управления объекта Зульфикар, чтобы президент сгорел в атомном огне. Но он и в самом деле встречался с американским резидентом в Пакистане Милтоном Уорденом. Правда встречался он по вполне легальному и обоснованному в глазах контрразведки поводу. В Пакистан прибыла крупная американская делегация военных и разведчиков, возглавлял ее заместитель директора ЦРУ Ричард Штольц. Делегация прибыла на базу Чахлала, ее встречали Уорден, Гуль и бригадир Мухаммад Юсуф, координатор сопротивления моджахедов от ИСИ. Из Равалпинди на машинах они должны были проследовать в Пешавар, где в американском консульстве должны были состояться два совещания — одно из них с участием моджахедов, главарей наиболее крупных и агрессивных группировок, второе — исключительно для американских и пакистанских разведчиков. Кстати, я ошибся — второе предшествовало первому.

На базу в Чахлала все приехали на разных машинах, американец приехал с целым экспортом. Специально для этого мероприятия военно-транспортный самолет доставил сюда из США три бронированных Кадиллака. Причем как удалось узнать генералу Гулю — самолет уже улетел и обратно машины, забирать не планировали. Это значит, что уровень присутствия американцев в Пакистане будет повышаться.

Американец приехал последним, он был бледен и выглядел больным. Запущенная борода делала его похожим на амера какой-то банды… или движения народного сопротивления, смотря как на это на все смотреть. Гуль посмотрел на него — но Уорден демонстративно не смотрел в его сторону. Не зная, будет ли в будущем возможность поговорить, и, чувствуя спиной взгляд бригадира Юсуфа, Гуль направился к американцу.

— Ассалам алейкум — поздоровался он

Генерал Гуль разговаривал негромко, шум самолетных моторов вовсе заглушал его слова, так что даже собеседнику приходилось вслушиваться.

— Добрый день

Американец явно не был расположен к беседе

— Что произошло? — в лоб спросил Гуль

— Политика полностью изменилась. Думаю, что меня отзовут.

— Вот как?

Уорден раздраженно посмотрел на него.

— Именно. Политика меняется. Ваше сообщение, генерал, теперь не имеет цены. Более того — оно, вероятно и стало причиной моего отзыва.

Генерал размышлял, душу переполняла жгущая как кислота ярость. Надо было брать паспорт тогда… сразу. Никогда ничего нельзя оставлять вот так, на «потом».

— Русские?

— Они самые. Переворот в Москве спутал все карты. Там теперь сидят люди, которые не расположены к долгим беседам. Аналитический отдел считает, что там теперь — агрессивные коммунисты — сталинисты.

— Кто будет вместо вас?

— Понятия не имею.

Внезапно генерала посетила еще одна мысль — такая от которой он похолодел. Если в Лэнгли принято решение налаживать пошатнувшиеся отношения с президентом уль-Хаком — должно быть сделано нечто такое, что заставит пакистанцев поверить в искренность американских намерений. В итоге им, как агентом, могут просто пожертвовать, сдать Рахману и президенту! Конечно, открытого суда не будет — но эти ублюдки никогда не остановятся перед тем, чтобы устроить неугодному… автокатастрофу, к примеру. Или авиакатастрофу. В диктаторских странах самое страшное преступление, какое только может быть — предательство.

Да нет быть не может. Американцы же не дураки, они прекрасно знают, как делается этот бизнес. Ни одна разведка, которая хочет долго и плодотворно работать, никогда не сдает своих агентов, это аксиома. О сдаче агента сразу становится известно, разведка — это очень узкий и тесный мир, для своих здесь мало тайн. И если узнают, что американцы ради нормализации отношений с какой-то страной сдали им такого агента как генерал Гуль — больше у американцев агентов не будет, никто не пойдет на вербовку, никто не захочет оказаться разменянным.

Но могут ведь и по другому. Договорятся с Рахманом и президентом за закрытыми дверьми и устроят автокатастрофу.

Ублюдки…

— Куда вас переводят?

— Не знаю.

Другого ответа и ожидать сложно было — меж тем Милтон Уорден знал это. В отделе по борьбе с коммунистической угрозой вскрылись серьезные проблемы, связанные с тем, что после государственного переворота в Москве была потеряна связь со всеми агентами. Сейчас появлялось все больше и больше свидетельств того, что агентурная сеть потеряна либо в большей части, либо полностью. Такое не могло объясняться внезапным «прозрением» контрразведчиков. В Лэнгли и Вашингтоне начались повальные проверки, деятельность «русского» отдела была парализована в самый неподходящий момент. Сам Уорден не знал всего, но подозревал, что руководство приняло решение до поимки шпиона блокировать весь русский отдел и одновременно начать строить «русский отдел дубль» из опытных специалистов, отзываемых из резидентур. Потом, как закончится проверка — русский отдел будет окончательно расформирован и распределен по другим отделам, а русский отдел-дубль станет единственным. За провал кто-то должен был отвечать.

— Где находится моя папка? — в лоб спросил генерал Гуль своего куратора

— В консульстве — неожиданно даже сам для себя ответил Уорден — после совещания мы ее уничтожим.

То, что он собирался сделать, было грубейшим, даже преступным нарушением инструкций. Уходящий резидент должен передать вступающему в должность резиденту абсолютно все, что у него есть — все наработки, всю агентурную сеть, все формализованные дела. Конечно, данные о Гуле и о сотрудничестве с ним есть в центральной картотеке ЦРУ. Но Уорден знал, как работает система. Для того, чтобы получить данные, тем более об агенте такого уровня — новому резиденту придется писать запрос, причем конкретный запрос, и визировать его чиновником уровня не ниже директора Национальной разведки. Шансы что он это сделает — один из ста, не больше. Резиденты предпочитают не связываться с бюрократией, да и смысл, если все данные дублируются в местной картотеке и в местных агентурных делах, которые можно просто взять и посмотреть. Если в них не будет папки на Гуля — значит, его привлекут к работе только тогда, когда будет планироваться что-то действительно грандиозное и данные будут поднимать планировщики в Лэнгли, причем сплошняком.

И его — даже если все это всплывет — сильно не накажут. Проблемы с передачей дел существует по каждой резидентуре, бардак сплошь и рядом, что-то теряется, где-то и вовсе просто передают папки по счету, а где-то даже без акта приема-сдачи дел. Он просто скажет, что где-то что-то затерялось и все. Признаков утечки нет — значит, максимум выговор.

— Рахмат — сказал генерал Гуль — спасибо.

Американец и пакистанец посмотрели друг другу в глаза. Оба они понимали, что это значило. Первое — генерал Гуль теперь был должен Уордену, законы мира в котором они работали, заставляли его помнить о долге и отдать его при случае. Любой опытный и работающий на перспективу разведчик ни перед чем не останавливался, чтобы получить таких должников, лично своих должников — даже перед должностным нарушением.

Второе — генерал Гуль теперь превращался из агента ЦРУ в личного агента сотрудника ЦРУ Милтона Уордена. Личная разведсеть — чрезвычайно важно, без этого не пробиться на самые верха. В свое время ЦРУ по-настоящему начиналось не с Донована, он работал во время войны, а во время войны, а во время войны много хитрить не надо — а с личной сети Алена Даллеса, бывшего адвоката, человека, который дольше всех оставался на посту директора ЦРУ и, наверное, лучшего из директоров за все время существования службы. Недаром в Лэнгли висит на видном месте его барельеф и табличка «его памятник вокруг нас», Даллес начал плести свою сеть в Европе еще в тридцатые, своими адвокатскими методами. Если бы не Даллес — скорее всего ЦРУ просто не было бы, а было бы одно из подразделений ФБР, всесильный Гувер просто смял бы их…

— Рахмат… — повторил второй раз генерал

Американец махнул рукой

— Пустое…

В небе над авиабазой показалась небольшая точка, она быстро увеличивалась и разделилась на три. Это был самолет восемьдесят первой особой авиаэскадрильи ВВС США VC-137, его эскортировали два новеньких F16 ВВС Пакистана. Они приняли его на границе с Китаем, самолет с американской делегацией летел из Пекина. Там, американская и китайская разведка обсуждали новые подрывные акции против Советского союза.

* * *

Автомобильный кортеж, для охраны которого привлекли броневик и два грузовика солдат, быстро домчал американцев и пакистанцев до Пешавара. В Исламабаде они даже не задерживались — президент отказался встречаться с американцами, а с кем-либо другим отказались встречаться уже американцы. Так, прямо с аэродрома, ближе к четырнадцати ноль-ноль по местному времени американцы оказались на Хоспитал Роад, в консульстве.

Американскую делегацию должен был возглавлять заместитель директора ЦРУ по оперативной работе Клэр Джордж. Он уже бывал в Пакистане восемь раз, причем один раз — нелегально, он знал всю ситуацию с движением моджахедов и лично — всех главарей крупных банд. Однако — вчера Клэр Джордж был вынужден положить на стол директора ЦРУ заявление об отставке. Причина все та же — Иран-Контрас и ложь перед Конгрессом. Конгрессмен Лихи из демократов, особенно усердствовал в травле американских разведчиков и представителей президентской администрации — что ж, теперь он мог с чистой совестью повесить над своим камином еще один скальп. Парадоксально — но в те годы американские разведчики боялись собственного Конгресса больше, чем всех козней КГБ.

Поэтому — делегацию возглавлял только вчера назначенный Директор Национальной секретной службы Ричард Е. Штольц, тоже находящийся под ударом из-за дела Иран-Контрас — но пока на него ничего не нашли, хотя таскали давать показания регулярно. Ричард Штольц, среднего роста, плотный, улыбчивый ирландец лет пятидесяти был ветераном ЦРУ, пришел в агентство в пятидесятые, был резидентом ЦРУ в Москве, потом начальником Восточноевропейского отдела, отвечавшего за страны, находящиеся в составе Организации Варшавского договора. Положил рапорт на стол и ушел из-за травли, которую развернули по отношению к ЦРУ в семидесятых, в связи с делами во Вьетнаме, в частности — с операцией Феникс[117], в которой запачкались все. Вернулся в Управление по персональному приглашению Кейси, которого считал другом, сейчас вновь был на грани ухода. Вернувшись в ЦРУ, он оставил «на свободе» — так иногда выражались американские разведчики — небольшой, но прибыльный консультационный бизнес. Занять кресло директора Национальной секретной службы его уговаривал судья Уэбстер полдня — больше просто было некому. ЦРУ было под огнем, конгрессмены шли по следу, в русском отделе, возможно, завелся шпион, и вообще все управление, занимающееся борьбой с коммунизмом, гордость Кейси, который полностью реорганизовал его — теперь было под большим знаком вопроса. Сам директор не имел никакого опыта разведывательной деятельности, не знал, что в таком случае делать и с ужасом думал о том, что будет, если информация о возможном русском шпионе в управлении попадет в комитет по разведке Конгресса. Тогда их просто смешают с дерьмом — мало того, что торгуют оружием с Ираном — так еще и плодят русских шпионов. В двери, почуяв запах крови, ломилось ФБР, по идее заниматься контрразведывательными проверками должны были они — но в ЦРУ имелся собственный отдел внутренней контрразведки и возглавлял его ни кто иной, как Олдридж Эймс. По совету первого заместителя директора Роберта Гейтса судья не стал допускать ФБР к проверке, и по его же совету он предложил пост второго замдиректора Штольцу. Тот был чист, потому что продолжал заниматься восточноевропейскими странами — но в то же время отлично говорил по-русски и знал специфику работы русского отдела, который теперь видимо, придется воссоздавать с нуля — потому что был резидентом в Москве. Русский отдел отрезали от всех источников информации — у них, в собственной агентурной сети и так что попало, творилось. Эймс и его люди вели повальную проверку, а Штольц должен был в своей новой должности как-то налаживать работу по СССР в этот критически важный период. Этим он и хотел заняться — но поездка в Пакистан была запланирована давно, Пакистан сейчас приобретал особый вес в свете обострения отношений с Москвой и явного курса Москвы на обострение отношений на Востоке. Лучше было бы ехать Гейтсу — он давно был в должности и знал ситуацию всяко лучше — но первый замдиректора по неизвестным причинам отказался ехать наотрез. Пришлось ехать Штольцу, который толком не разобрал бумаги предшественника на столе.

Вторым известным человеком делегации был ни кто иной, как полковник Чарльз Элвин Беквит, он же «Прыгающий Чарли». Во Вьетнаме он был ранен в живот пулей пятидесятого калибра, доктора посчитали ранение смертельным — но он выжил наперекор всему и несмотря ни на что. Один из немногих американцев, который прошел полный курс отбора в САС и был зачислен в отряд, участник войны во Вьетнаме. Командир так называемого Project Delta, подразделения, превратившегося в первый батальон специальных операций Дельта, нацеленный на освобождение заложников в глубоком тылу врага и ведение стратегической разведки в интересах Объединенного комитета начальников штабов. Основной целью Дельты было максимальное ослабление обороноспособности СССР во время особого периода путем проведения диверсий на объектах особой важности, в том числе на ядерных объектах. Люди полковника Беквита хорошо знали сильные и слабые места системы внутренней безопасности СССР, поэтому он был включен в состав делегации в качестве советника. Об этом уже пожалели — приняв на грудь лишнего, во время полета Беквит громогласно заявил на весь салон, что с этими ублюдками с вонючими бородами еще придется хватить беды. Сейчас, однако, Беквит был в полном порядке — любой офицер знает, как быстро привести себя в порядок.

Третьим был Фрэнк Симмондс, неприметный, лысоватый, но очень опасный человек из РУМО, разведывательного управления министерства обороны США. Будучи всего лишь подполковником он имел власти и влияния больше, чем имеет иной генерал. Симмондс возглавлял засекреченное — его не было даже отдельной строкой в бюджете, расходы на него размазывали по другим строкам — управление противоповстанческих операций. Фактически Симмондс занимался тем, чем должно было бы заниматься ЦРУ, если бы его постоянно не травили и не норовили уличить во всех смертных грехах. По негласной договоренности с ЦРУ все, что происходит в Африке и Евразии — за все за это отвечает ЦРУ, а за то что происходит в обеих Америках — отвечает уже УПО. Преимуществом УПО было то, что армия подчинялась отдельной системе юстиции, жило по ЕВКЮ[118], и гражданский следователь не имел права совать нос в дела армии. Кроме того — военному можно было приказать держать язык за зубами, и он обязан был выполнить приказ. С другой стороны — немалую роль играла личность самого подполковника Сандерса, он был своего рода диссидентом в армии. Его преимущество было то, что он умело сочетал армейские возможности с частными, гражданскими контрактниками. В Майами и Флориде болталось немало парней, вышедших в отставку, отслуживших в морской пехоте, а то и в SEAL, подряжающихся на грязную и опасную работу. Немного наличных, возможность, к примеру, тренироваться на военном стрельбище, какие-то трофеи иp стрелкового — а то и просто пара добрых слов, в сочетании с напоминанием о патриотизме и долге — и вот у тебя готова команда, армейская — и в то же время гражданская. Без документов, без записей о выплатах — все дерьмо начинается с бухгалтерии и с денежных потоков. Такие вот группы работали в Сальвадоре, в Никарагуа, в Колумбии, поддерживали гражданские правоохранительные органы, тренировали местных (садистов и головорезов, к тому же ненадежных), выполняли грязную работенку в джунглях. В Панаме и на летном поле Херлберт Фильд во Флориде на самом берегу Мексиканского залива базировались вертолеты и группы парашютистов, готовые прийти на помощь, если будет совсем худо, готовые забросить такую вот группу без лишних вопросов в самую глушь и вывезти ее обратно. Чаще всего справлялись сами, их помощь не требовалась. Симмондса в группу включили потому, что русские пошли на попятную и требовалось быстро ударить их в самое больное место, чтобы они опомнились. А Симмондс был большим мастером бить в пах и без предупреждения.

Из пакистанцев, участвовавших в совещании, достаточно известным был только сам генерал Хамид Гуль и еще бригадир Мухаммад Юсеф, координатор всего движения сопротивления моджахедов от пакистанской разведки. Инициатива встречи исходила от американцев — поэтому они чувствовали себя хозяевами положения, примерно прикидывая, о чем пойдет речь.

Об Афганистане, о чем же еще. Вопрос был в том, кто начнет.

Инициативу взял на себя новый заместитель директора ЦРУ, он шумно захлопнул папку с докладом, обвел глазами тесную комнатушку в подвале консульства, защищенную от всех видов прослушивания.

— Господа! — сказал он, нарочито добрым, типично ирландским взглядом разглядывая присутствующих — я не знаю никого из вас лично, и работал только с мистером Уорденом до того, как его перевели сюда, в Афганистан, да и то с ним я работал очень короткое время. Мистер Уорден наверное и не помнит меня.

Уорден криво усмехнулся, не скрывая этого. Он психологически был готов к отставке, и не считал нужным скрывать свои эмоции.

— … Скажу сразу — я работал долгое время на направлении восточноевропейских стран, работал с Советским Союзом, специфику же Востока, и конкретно Пакистана, который я сегодня увидел впервые в жизни, я не знаю и надеюсь на понимание…

А вот это было зря… Очень зря! Милтон Уорден работал в Пакистане уже несколько лет и как никто из присутствующих понимал, насколько серьезную ошибку сейчас делает Штольц. Он вел себя так, как вел бы себя назначенный на солидную должность американский менеджер — он старался наладить контакт и просил о поддержке. Но на Востоке это не проходит, здесь важно не что ты делаешь, а как ты это делаешь. Даже самый глупый и абсурдный поступок можно совершить так, что тебя потом никто не посмеет осудить за него. Штольц сейчас предлагал понимание и сотрудничество — но на Востоке значение имеет лишь власть и подчинение. Сейчас ему следовало бы выслушать доклады подчиненных — потребовать доложить и выслушать — а потом обрушиться на кого-нибудь по любому предлогу, показав свою силу и власть.

Жаль, что они так и не смогли нормально поговорить — сам Штольц должен был покинуть страну через несколько часов, визит был предельно скомканным из-за бардака, который сейчас творился в Лэнгли и в русском отделе. Но этих нескольких часов вполне хватит, чтобы пакистанцы почувствовали слабость и сели на шею.

— … я знаю о вашем стремлении избежать коммунистической оккупации, и о вашем вкладе в борьбу с расползанием коммунизма, в Вашингтоне это видят и помнят о вас. Мы готовы оказывать помощь и пакистанскому и афганскому народу в борьбе с коммунистической реакцией, и я уверен, что вместе, мы преодолеем все трудности на пути к цели — разумной и справедливой власти во всем регионе….

И это тоже — было сказано зря — настолько зря, что Уорден подумал о том, что его новый непосредственный начальник специально подставляется. Пакистанские власти были весьма неудобными партнерами — они были в грязи по уши, вели себя нагло и вызывающе — при этом требовали, чтобы их умасливали. Торговля наркотиками, гуманитарной помощью, оружием, постоянное вымогательство все новых и новых ассигнований и поставок. Пакистанские власти и даже разведка постоянно лгали, Уорден мог припомнить совещания, где не было сказано ни слова правды вообще. Пакистанцы постоянно вели двойную игру, пытались самостоятельно выйти на какие-то силы за пределами Пакистана — Африка, Ближний Восток, Китай. Сейчас — идет крупная операция в Хосте, крупные силы стянуты туда — ни просто сядут на шею и не слезут.

Ответное слово взял генерал Гуль — здесь этому придавалось большое значение, говорил всегда старший вне зависимости от того, владел он вопросом или нет.

— Господин Штольц, прежде всего, позвольте поприветствовать вас на земле Пакистана и позвольте поприветствовать Вас в связи с вступлением в новую должность. Господин Президент и верховный главнокомандующий уполномочил меня принести Вам нижайшие извинения за то, что он не может лично поприветствовать вас и выразить чувства, какие он испытывает к американскому народу. С самого начала основания государства Пакистан, Америка была для нас путеводным маяком, к которому мы шли, стремясь к справедливости и демократии. Увы, наши земли и наш народ бедны, а у Пакистана слишком много врагов, и потому мы вынуждены делать вещи, за которые нас осуждают. Поверьте — нельзя выразить словами боль, какую наш Президент и наше правительство испытывает, принимая меры подавления к коммунистам и иным подрывным элементам какие во множестве забрасывают в нашу страну Советы, желая превратить Пакистан в еще один свой бастион, в еще одну башню в цитадели мирового коммунизма. Мы, как офицеры, и Президент, как главнокомандующий положим свои жизни, чтобы не допустить этого. Мы надеемся, что разногласия, которые были у нас в последнее время, будут отброшены в сторону перед лицом общей опасности, грозящей нам с севера, и мы возьмемся за руки, как друзья, как соратники, чтобы остановить распространение коммунистической тирании.

Уорден, который в этот момент вспоминал одну старинную песенку кантри, украдкой оглядел своих коллег. Гуль говорил по-английски и переводчик не требовался. Симмондс цинично улыбается — в Латинской Америке встречают точно так же, вот только за спиной всегда — нож. Лицо Штольца выражало искреннее участие и доброту — но это ничего не значило, разведчик с пятидесятых годов, бывший резидент в Москве точно так же улыбался бы и русским. Полковник Беквит не скрывал, что устал и хотел бы перейти от словоблудия к чему-то конкретному.

— Я рад, господин генерал, что ваше правительство придает столь большое значение сотрудничеству с нами.

— Без Америки не было бы и Пакистана! — сказал Гуль

В этом — он был прав. С самого начала существования Пакистан следовал в фарватере американской политики, в чем бы означенная не заключалась. Индия была ощутимо сильнее, Индия ненавидела Пакистан не меньше, чем Пакистан — Индию, и во время третьей индо-пакистанской Пакистан мог перестать существовать вообще. До сорок седьмого года Пакистан был неотъемлемой частью Индии, и международную легитимность Пакистана как государства при желании можно было поставить под вопрос. Сыграла роль позиция США, заявленная неофициально — но недвусмысленно. Попытка захвата Пакистана будет означать резкое нарушение равновесия в регионе и войну с самими США. Это был блеф, США истекали кровью после Вьетнама — но блеф умелый и индусы купились. Тем более, что раненый, но не смертельно гигант способен очень на многое.

— Рад, рад… Мы видим Пакистан свободным и независимым государством, но подобное выражение дружбы для нас более чем отрадно.

— Господин директор… — Гуль намеренно повысил Штольца в звании — друзья существуют для того, чтобы протянуть руку помощи в нужный момент. Как только у афганского народа случилась беда — Пакистан пришел на помощь сразу же, протянул руку дружбы, искренне и бескорыстно…

При последних словах Уорден с трудом удержался от взрыва хохота. Как резидент в стране он достоверно знал — какое количество выделенной помощи — а ее только США выделили в размере миллиарда долларов — ушло налево и разошлось по счетам в Швейцарии и Гонконге. Пакистанцы брали жадно, как хватает наживку форель на тихом озере в Монтане — потому что никто не знал, сколько ему еще отмерено, сколько он будет в милости, в фаворе у президента и не сгорит ли он завтра в своей вилле, подожженной разъяренной толпой.

— … но теперь и мы, идущие по пути бескомпромиссной борьбы с коммунизмом нуждаемся в вашей помощи…

Началось…

* * *

Когда весь этот балаган закончился — Штольц нашел время уединиться с Уорденом в его кабинете. Взглянул на него неожиданно жестко и пронзительно.

— Что скажете?

— Сэр…

— Как есть. Здесь не Вашингтон, и местная почва непригодна для куртуазных расшаркиваний. Я проиграл?

— Думаю, что да, сэр… — осторожно подтвердил Уорден

Ирландец улыбнулся

— Когда пешкой жертвуют, она тоже думает, что проиграла. Но на самом деле это совсем не так, и жертвуя пешку, мы можем выиграть всю партию. Пакистан — не стоит и плевка.

Штольц запоздало спохватился, многозначительно обвел глазами кабинет. Работа в Москве учит осторожности.

— Чисто, сэр — сказал Уорден — проверили только сегодня утром, после чего я опечатал свой кабинет.

— Это хорошо. Проклятые русские обладали редкостным талантом подсунуть тебе под задницу микрофон, как только ты на долю секунды отрывал ее от стула. Это уже паранойя. Вы в курсе, что творится в русском отделе?

Слухи доходили — мрачные

— Нет, сэр.

— Знаете… Саша все же объявился, старина Энглтон[119] был прав. Надо его искать, а времени совсем нет.

Штольц тяжело вздохнул

— Совсем нет времени, Милтон. И людей тоже нет. Скажите, что бы вы хотели — остаться здесь, или вернуться в Лэнгли?

Вот это номер! Милтон Уорден ожидал предложения подать рапорт, на это ему недвусмысленно намекнули. Теперь ему не только предлагают остаться, но и предлагают выбор, Лэнгли или Пешавар.

Так Лэнгли или Пешавар?

С одной стороны — Уорден был сыт по горло этой чертовой дырой. Имея возможности, он никогда не «брал», хотя предлагали и много. А вот с башкой тут можно было расстаться запросто — у кого-то из местных ублюдков, например, могла возникнуть мысль грохнуть начальника станции ЦРУ, чтобы отомстить или навредить конкуренту или государству Пакистан. С них — станется. Но и Лэнгли сейчас, когда там ищут «Сашу», когда по всем отделам сейчас покатятся проверки, с детектором лжи, с проверками доходов и расходов, с прочим — не лучшее место для работы на ближайшие пару — тройку лет…

— Благодарю, сэр, но я предпочитаю Пакистан. Здесь мне все знакомо, в Лэнгли я буду вынужден входить в курс дела, сэр…

— Хорошо. Пешавар так Пешавар. Тогда ввожу вас в курс дела относительно политики управления по Пакистану. Сейчас мы готовы пообещать этим ублюдкам все, что угодно. Я читал ваши последние донесения — все изложенное там — правда?

— Да, сэр.

Штольц поморщился

— Эти парни играют в опасные игры. Настолько опасные, что им не сносить головы — при проигрыше.

— Да, сэр — только и ответил Уорден

— Ваша задача, Милтон, если вы тут остаетесь — заключается в следующем. Вы должны отслеживать процесс появления у Пакистана нового типа оружия. Если можете помочь — помогите. Если нет — не вмешивайтесь. Вы предупредили нас, и мы кое-что сделали, блокировали платежи по тому счету, который они указали и направили их в обход. Этого пока достаточно. Информация, которая добыта вами будет оценена по достоинству, поверьте. Теперь. Все что я вам скажу — должно остаться исключительно между нами. Это ясно?

— Да, сэр.

— С ублюдками надо кончать. Советы тоже заигрались. Сейчас вы поедете на полигон и по лагерям… мы тут привезли кое-что. Интересное. Ваша задача — всеми силами давать понять пакистанцам, что они сильнее, чем есть на самом деле. Мы поставим им танки Абрамс и истребители F16, это уже решено, только не надо пока поднимать эту тему, ее поднимут другие люди и совсем скоро. Нужно, чтобы они чувствовали себя королями.

— Сэр, эта политика может привести к войне. Большой войне. Я мало слышал о том, что сейчас происходит у Советов — но и то, что дошло сюда — настораживает. Когда один парень прогулялся через границу к русским и там попытался сбить пассажирский самолет — советский посол заявился к начальнику генерального штаба, и заявил, что если это еще раз произойдет — Советы нанесут удар. Если бы будем так усиливать Пакистан — война неизбежна, сэр.

Штольц улыбнулся, ткнул пальцем в грудь Уордена.

— Вот именно! — с улыбкой сказал он — вот именно!

Пакистан, Зона племен. Район города Чаман. Лагерь подготовки Тор Лаглак

14 декабря 1987 года

Бородач в черной чалме прыгает на арену, против него шестеро, в руках — только шест. У шестерых — ножи. Минутная схватка — и шестеро неподвижно лежат на мерзлой земле.

Аллах Акбар!

Группа моджахедов — все те же черные одеяния и чалмы, лица замотаны черными платками — куфья — бегут по дорожке, стреляя из автоматов. Со всех сторон рвутся заряды, оранжевые вспышки на мерзлой земле, пули крошат кирпичи, выставленные в качестве мишеней. Один из боевиков вдруг падает после очередного взрыва — но группа идет дальше.

Аллах Акбар!

Несколько боевиков — пулеметный расчет — ведут огонь по мишеням, расположенным на разной дистанции из крупнокалиберного пулемета ДШК китайского производства. Грамотно ведут огонь, короткими очередями, не так как обычно длинными, пока не запорется ствол или не откажет механизм. От ударов пуль калибра 0,50 дюйма мишени разлетаются в крошево.

Аллах Акбар!

Из крытой машины пинками выталкивают пленного в рваной хэ/бэ, ежащегося от мороза, моджахеды на пинках гонят его в центр площадки, потом останавливаются — и один бросает ему под ноги большой, кухонный нож. Против него выходит голый по пояс бритоголовый и бородатый моджахед, знаками показывает ему, чтобы подобрал нож. Первая же атака пацана — кто ж его учил ножевому бою, в Советской то армии, он и нож толком держать не может — становится последней. Меньше минуты — и с ликующим криком моджахед сильным пинком отправляет в сторону зрителей голову пацана, она катится как мяч по мерзлой земле, из обезглавленного тела со страшным обрубком, которым заканчивается шея — выхлестывает кровь.

Аллах Акбар!

Моджахеды раздеваются по пояс и ложатся на землю — их товарищи бегут прямо по ним, тяжко топая по распростертым телам, достигнув последнего — ложатся в строй, а тот, кто лежал первым — вскакивает и бежит по телам.

Аллах Акбар!

— Вам понравилось?

Полковник Сандерс, который не любил жареных цыплят[120], допил горячий, исходящий парком кофейный напиток, налитый в крышку от термоса, было совершенно незаметно, что бы кружка жгла ему руки.

— Откуда эти люди? — спросил он

— Эти люди приехали, чтобы вести джихад против неверных из разных стран мира, все они услышали клич, призывающий к джихаду и устремились на него, дабы получить одно из двух, победу или шахаду! — напыщенно сказал один из сопровождающих, один из амеров подразделения Тор Лаглак — Черные аисты.

— Я задал конкретный вопрос — скучающим тоном переспросил полковник

— Эти люди прибыли из Алжира, Марокко, Сомали, Судана, Саудовской Аравии, Эмиратов, Бахрейна, обоих Йеменов. Они прибыли сюда не только для того, чтобы бороться с шурави — победив, они понесут пламя джихада по всему миру, чтобы бороться с воинствующими безбожниками, с коммунистами, порабощающими целые страны, да покарает их Аллах своей десницей!

Сказано было на прекрасном английском. Айман аль-Завахири родился в Египте, в довольно состоятельной семье, был дипломированным доктором, и язык врагов знал. Вот только враги не знали пока, что они враги. Пока — не знали.

— Омен! — синхронно сказали афганцы и пакистанцы, которые слышали все это, проводя руками по лицам, имитируя омовение

— Это хорошо. Коммунизм это зло. Но того, что вы показали — недостаточно. У советских солдат есть танки, самолеты и вертолеты.

— Видит Аллах, это коварный и жестокий враг, но Аллах дарует своим рабам победу над безбожниками — сказал командир и основной создатель Тор Лаглак Осама бен Ладен. Его одежда поражала эклектичностью — добрый советский камуфлированный ватник поверх галабии, белого одеяния шейхов, американские горные ботинки и теплые советские же штаны — сын пустыни, Осама сильно мучился от холода, но терпел, говоря, что Аллах желает проверить, так ли он тверд в вере, посылая ему мучения на пути джихада. На боку, под рукой у него висел АКС-74, советский автомат, трофейный, с пулеметным магазином на сорок пять патронов — Осама принес его из Афганистана и говорил, что взял его в бою. Так это или нет — проверить никто не брался.

— Аллах Акбар! — подтвердили величие Аллаха и другие моджахеды.

— На свете есть и другие места, где храбрые люди сражаются с красными за свободу своих стран от коммунистической чумы.

— Быть может, вы покажете, уважаемый, как они это делают? — осторожно спросил аль-Завахири

— Охотно. Ради этого мы и приехали. Советским, которые поработили соседнюю от вас страну, не мешает дать хороший урок.

Полковник Чарльз Беквит, которого выгнали из армии после провала иранской эпопеи, и который до сих пор с этим не смирился — пошел к машине, к одной из машин, на которых они приехали сюда. В одиночку, начал таскать снаряжение из багажника, раскладывая его прямо на земле.

— Первое, что вы должны уяснить — начал Сандерс — врага мало убить, и даже совсем необязательно убить. Его нужно подавить морально, сделать его жизнь невыносимой. Я знакомился с отчетами о ваших операциях и мне они совершенно не понравились. Совершенно не понравились, сэр. Ваши люди уделяют слишком много внимания войне, и слишком мало — терроризированию противника. Когда мы действовали в Сальвадоре с хорошо здесь известным мистером Хинтоном[121] — я не мог не восхищаться тактикой коммунистических повстанцев в Сальвадоре. Эти парни каждый день рисковали быть схваченными и умерщвленными самым отвратительным образом — в той войне пленных не брала ни одна сторона. Но они каждый день наносили удары. Они били по военным, по полицейским — но самое главное, они били по нам, по американцам.

— Но мы тоже бьем по русским!

— Не сомневаюсь. Но мало. Нужно бить не по русским солдатам. Нужно избегать военных столкновений. Пока есть возможность их избегать. Здесь нет джунглей, здесь есть голые горы, а это плохо. Но есть и города — а города должны быть ареной войны. Война нового времени — это война в городах. Если твой враг знает о тебе — ты уже проиграл…

— У нас много братьев в городах. По зову, они выступят единым фронтом с нами на пути святого джихада.

— Великолепно. Но война — это постоянный процесс. Вы должны, прежде всего, убивать русских. Смерть даже десяти афганцев не стоит смерти одного русского. Каждый русский, и не только в Афганистане, но и по ту сторону реки должен помнить о смерти, ежесекундно и ежечасно. Только когда ни будут бояться — вы выиграли.

— Мы убиваем врачей и учителей — сказал Завахири — смерть тому, кто вместо медресе идет в школу, открытую кяффирами.

— А вот это — лишнее — осадил американец — убивайте русских, убивайте агентов режима, но никогда не идите против простого народа. Подчеркивайте, что все, что вы делаете — вы делаете для простого народа. Если конечно он не стал принимать деньги и помощь от кяффиров. Но и тогда наложите штраф, а расправы должны быть редкими, но кровавыми. Чтобы их помнили.

Расправы моджахедов и впрямь помнились долго — иногда, офицеры разведки сороковой армии просто диву давались, задумываясь над тем, а люди ли воюют против них. В одном кишлаке всем детям, которым ходили в школу отрубили кисть руки, а учительнице вспороли живот. В другой раз семилетнего мальчика повесили за шпионаж в пользу шурави. В третий — когда беженцы решили вернуться в Афганистан из пакистанского лагеря беженцев — их обвинили в предательстве и расстреляли, от глубоких стариков, до грудных детей.

— Готово, полковник? — громко спросил Сандерс

— Так точно, сэр.

— Тогда подойдите сюда. Мы передадим вам это оружие, чтобы вы еще более эффективно могли бороться против шурави. Вот это — аналог пулемета ДШК или М2[122], только легче в три раза, его может переносить один и тот же солдат. Бьет той же самой пулей.

Полковник Беквит расстелил стрелковый мат и улегся на него, в руках у него была длинная, необычного вида винтовка с толстым, большим магазином, длинным стволом и мощным оптическим прицелом.

— Это винтовка, которая еще не поступила в американскую армию, но для вас мы поставим ее. Сто, двести экземпляров — сколько будет нужно. Из нее можно подбить русский бронетранспортер и убить человека, который будет от вас за километр. Идеальное оружие для гор.

Полковник Беквит выстрелил — без команды, без предупреждения, так неожиданно, что все вздрогнули. Запахло пороховыми газами.

— Вон по тому камню — сказал он, использовав для пристрелки только один выстрел.

Моджахеды, те, кто стоял рядом, и те которые наблюдали издалека — восхищенно поцокали языками.

Следующие девять пуль пришлись точно по камню, по валуну размером с половину человеческого роста, отколов от него часть и изуродовав его. Это были выстрелы сделанные с расстояния в километр, при температуре меньше нуля градусов по Цельсию, почти без пристрелки, на значительной высоте над уровнем моря, да еще сверху вниз. Кто занимался стрельбой на дальние дистанции — тот меня поймет.

— Отлично — полковник Сандерс один раз одобрительно хлопнул в ладоши — как видите, эта винтовка, которой может быть вооружен только один боец, дает ему возможность поражать любые цели. Сколько человек составляет сейчас расчет тяжелого пулемета?

— Не меньше десяти человек, муаллим.

Слово «муаллим», учитель — означало, что полковника, по крайней мере, на словах — признали. Хотя… на Востоке имеют значение не столько слова, сколько то кто является их адресатом. Кяффиру можно лгать и льстить, а потом убить — и в том не будет греха.

— Эту винтовку и боеприпас к ней могут переносить два человека. В крайнем случае — даже один. А стреляет она намного точнее, чем ДШК.

— Мы это видим, муаллим — сказал один из моджахедов, явно из тех, которые возглавляли боевые отряды — но нам нужно будет учиться владеть этой винтовкой.

Аль-Завахири перевел

— Мы пришлем инструкторов — заверил Сандерс этого воина ислама, бородатого и с белыми фанатичными глазами — а теперь, смотрите, джентльмены. Полковник Беквит покажет вам оружие, с которого можно поразить человека с пятисот метров, и никто не будет знать о том, что он мертв.

— Аллах знает все — заметил тот же самый моджахед

— Никто кроме Аллаха — поправился Сандерс — смотрите.

Теперь в руках у Беквита была стандартная снайперская М21, но переделанная для специальных подразделений, ведущих боевые действия во Вьетнаме. Ствол был укорочен и на нем был закреплен длинный и тонкий глушитель (подавитель, если точнее, американские специалисты выражались именно так), а на глушителе — механический прицел, который в этой винтовке не соответствовал стандартному. Эта винтовка существовала в дневной и ночной версии, сейчас в руках полковника была дневная, с нормальным оптическим прицелом десятикратного увеличения.

Полковник приложился к винтовке, приняв позу для стрельбы с колена

— Нет цели… — пробормотал он

— Стреляйте по любой — быстро сказал Сандерс — иначе они выведут пленных, и будете стрелять по ним.

Как и весь американский советнический контингент, перед отправкой в Пакистан Сандерс и Беквит, который сейчас работал на ЦРУ по краткосрочному контракту с возможностью продления, прослушали курс правил, которых должны придерживаться американские граждане, отправляемые в Пакистан. Значительная часть этих правил была посвящена возможным провокациям и эксцессам и категорическому запрету участвовать в них. Пакистан по отношению к американцам вел себя дружественно только внешне, на деле же он то и дело норовил втянуть американца в какое-либо скверное дело, типа казни пленных, или наркоторговли. Достаточно даже просто стоять рядом… не расстреливать своей рукой, чтобы влипнуть в большие неприятности на родине.

— Окей

Полковник Беквит быстро произвел несколько выстрелов, потом сменил магазин и вновь открыл огонь. Винтовка заметно отдавала в плечо — но выстрелы из нее были совсем не слышны, глушитель гасил их. Потом, точно так же он продемонстрировал действие винтовки М16А1 с оптическим прицелом и глушителем той же марки, пистолета-пулемета «Шведский К[123]«и пистолета М39 Хаш Паппи, у которого на глушителе были отдельные прицельные приспособления. К Хаш Паппи был приклад, проволочный, как у русского АПБ.

— Всем этим оружием пользовался американский спецназ, господа, и успешно пользовался во Вьетнаме. Теперь все это оружие будет поставлено вам, чтобы вы могли на равных воевать с советскими специальными частями.

— Но когда это оружие будет у нас? — спросил Бен Ладен — моим людям оно нужно будет как можно скорее. Русские начали наступление в провинции Хост, нам нужно все, что есть у Америки, чтобы разбить русских.

— Не так быстро… — Сандерс говорил с той любезной улыбкой, какая предназначалась всем этим латиноамериканским подонкам в пышных генеральских мундирах, выпускникам «Школы америк», мясникам и убийцам — первые поставки будут весной следующего года.

— Это долго. Мы несем потери оттого, что русские лучше вооружены.

— Вы несете потери не от того, что русские вооружены лучше, или их больше — русских намного меньше, чем вас. Вы несете потери потому, что не поняли до сих пор — ваши люди должны не воевать с русскими в открытую — а наносить удары по самым болезненным точкам, по складам, штабам. Винтовка, показанная вам, вполне годится для того, чтобы пристрелить какого-нибудь советского генерала в Кабуле и унести ноги. Вы должны наносить удары не только на территории Афганистана, но и на территории Советского союза. Пусть все советские почувствуют, что идет война.

— Последний раз, как братья обстреляли страну шурави из минометов — мрачно сказал еще один душман, почти пацан на вид, но со шрамом на щеке, едва прикрытым курчавой порослью бороды — шурави начали воевать, и воевали больше месяца. Все, что было рядом с границей, превратилось в выжженную землю[124].

Теперь перевел Бен Ладен — он немного понимал этот язык, он вообще был способным к языкам, и знал то ли пять, то ли шесть

— Но это же прекрасно! Те, кто выжил, теперь будут воевать против русских!

Из тех, кто выжил бы и этот пацан… происходивший из старого басмаческого рода, один из последних его представителей, узбек по национальности. Он знал немного английский и понял, что сказал американец — английский знали аль Завахри и Бен Ладен, остальные «вроде как не знали». Теперь этот пацан убедился в том, что муаллим в мечети прав — американцев и англизов нужно резать как бешеных собак, когда придет время.

Но он ничем не выдал своего понимания. Просто глупо улыбнулся.

— Мы надеемся, что среди поставок будут и Стингеры…

— Мы снабдим вас Стингерами, но только под нашим контролем. Вы должны будете предоставить людей для обучения. Наши люди их обучат, и будут выдавать им ракеты. Вы знаете о том, что Стингеры уже есть у русских?

— Это были не наши люди — ответил Бен Ладен — те трусы, которые допустили, чтобы сам меч Аллаха, позволяющий жечь русские самолеты и вертолеты, попал в руки неверных заслуживает худшего, чем смерть.

— Увы, они мертвы и их уже не наказать. И последнее.

Полковник Беквит вынул из кармана утепленной куртки что-то, размером в половину банки 0,33 от Кока-Колы.

— Это взрывчатка. Как вы думаете, это сильная взрывчатка?

— Здесь не больше, чем в гранате… Даже меньше — с сомнение протянул аль-Завахири — мы бы хотели получить мины. Как можно больше мин, шурави очень боятся мин и несут на них большие потери…

— Это — мощностью как противотранспортная мина.

Полковник размахнулся и закинул баночку подальше, сам мгновенно залег на мат.

— Сэр, на вашем месте я бы так не стоял — сказал он

Сандерс, навидавшийся разных вещей, проворно залег рядом, муджахеддины остались стоять. Они навидались — взрывов гранат, НУРСов, фугасов, один из них даже чудом уцелел — Аллах уберег — после взрыва тяжелой С5, взрывная волна пошла выше. Этого — по их мнению, бояться не стоило…

Взрыв колыхнул землю, взрывная волна осыпала их камнями, обдала удушливым дыханием смерти. Муджахеддины, в том числе и главный в Тор Лаглак — Осама Бен Ладен — запоздало попадали на землю.

— Хорошее дело — равнодушно сказал Беквит. Уж он то во Вьетнаме навидался всего. И хорошо знал, что дело — не в этом.

* * *

Американцы и моджахеды отряхиваясь, переговариваясь об увиденном на дикой смеси нескольких языков и как-то умудряясь понимать друг друга, подтягивались к выстроенным (за столько то лет, почитай девять лет война) там, где раньше были только горы и ничего больше низеньким, прикрытым сверху маскировкой от советских спутников зданиям, в которых были штабные и складские помещения. Казарм не было, рядовые боевики жили или в палатках, или даже без них, потому что когда они пойдут на ту сторону — там казарм не будет. Афганцев среди них было — хорошо если треть.

За казармами на ровную, расчищенную от камней площадку садился вертолет, большой Белл-412, только что закупленный…

У казарм к американцам подошел генерал Гуль, он выглядел встревоженным непонятно почему.

— Господа, прошу прощения, но я вынужден покинуть вас, и не смогут принять участие в дальнейшей работе. Срочные дела.

— Что-то произошло? — спросил проницательный Сандерс

— Нет. Все в порядке. Надеюсь еще раз увидеть вас перед отъездом…

* * *

Совещание организовали в одном из зданий, использовавшихся как штабные — здесь не было нормальной мебели, только ковры на полу, на стене — метка, указывающая направление на Мекку, здесь совершали намаз и видимо, спали. С большим трудом удалось найти вменяемую карту Афганистана, причем душманы пользовались туристической, а не армейской картой. Если пользовались — судя по том, что карту так долго искали, и она не была «поднята», то есть на ней не была нанесена оперативная обстановка — картами здесь не пользовались, использовали проводников, просто знающих местность и осведомителей. Никакого нормального же планирования — не проводилось. Карта должна была быть — ее просто не могло не быть у бригадира пакистанских вооруженных сил Юсефа — но он сказал, что у него никакой карты нет.

Оперативная обстановка в Афганистане на данный момент была следующей:

На сегодняшний день в Пакистане было создано и действовало объединение основных групп исламского сопротивления, созданное под давлением США, Пакистана и Китая[125] — «Альянс — семь», или Пешаварская семерка. В него входили:

— Исламская партия Афганистана (Хезб е-Ислам е-Афганистан) Партия, ставшая основой вооруженного сопротивления, особенно активно поддерживалась ЦРУ, на нее приходилось до сорока процентов всей помощи и до тридцати процентов действующих в Афганистане боевиков. Возглавил партию Гульбеддин Хекматьяр, происходивший из семьи крупного землевладельца, имевший диплом инженера. Пуштун — но никогда не был тесно связан с племенной системой. Первоначально был патриотом и националистом, есть сведения, что одно время состоял в НДПА, агрессивным исламистом стал много позже. Посажен в тюрьму был еще в семьдесят втором за нелестные высказывания о короле, после свержения монарха бежал в Пакистан, там связался с агрессивными исламистами, с движениями «Братья — мусульмане» и «исламская молодежь», организовал ИПА. Агент пакистанской разведки. Партия насчитывает до тридцати тысяч боевиков, основная идеология — агрессивный суннизм.

— Исламское общество Афганистана (Джамаат-е-Ислам) — партию возглавляет Бурханутдин Раббани, бывший профессор Кабульского университета, мусульманский богослов, вор, наркоторговец и педофил. Раббани окончил исламский университет Аль-Азкар в Египте, откуда и принес в Афганистан заразу агрессивного ислама, создал афганские отделения «Братья — Мусульмане» и «Исламская молодежь». Его люди действуют в Афганистане с особой жестокостью, травят колодцы, вырезают людей целыми кишлаками, убивают врачей и учителей, занимаются разбоями и грабежами. Партии (точнее самому Раббани) принадлежит целая сеть наркоперерабатывающих производств, почти все члены его партии — хронические наркоманы. До восьми тысяч боевиков.

— Исламская партия Халеса (Хезб е-Ислам е-Халес) — создана бывшим сподвижником Хекматьяра Юнусом Халесом. Сам Халес — пуштун из семьи богатого религиозного деятеля и землевладельца. Самовольно присвоил себе титул моулави, не имея никакого духовного образования. Агрессивный суннит, как и все его люди, выступает за шариатское государство во всем Афганистане. Агент пакистанской разведки и ЦРУ США. До пяти тысяч боевиков.

— Исламский союз за освобождение Афганистана (Иттихал е-ислами Бара е-Азади Афганистан) — лидер Абдул Расуф Саяф, жестокий и коварный человек, агрессивный суннит и ваххабит. Эта партия претендовала на роль ведущей в Альянсе, но попытка провалилась. Сам Саяф связан с «Братьями-мусульманами» и с Саудовской Аравией, Саяф лично знает саудовского короля, потому что учился с ним в одном учебном заведении в Египте. Имеет сильную агентуру в Афганистане. До 7000 боевиков.

— Национальный исламский фронт Афганистана (Махаз е-Милли Ислам) — возглавляется Саедом Ахмадом Гилани, относится к умеренным движениям. Гилани — из богатой семьи, родственник короля, пир ордена Кадирия суфи, монархист. Допускает возможность переговоров с действующим режимом в Афганистане, выступает за «исламскую демократию» — то есть за возвращение времен монархии. До семи тысяч боевиков.

— Движение исламской революции Афганистана (Хакарат и-Инкилаб и-Ислами е-Афганистан) — возглавляется Мухаммедом Наби Мохаммади, суннитом и депутатом парламента, одновременно — великолепный оратор и богослов, имеет религиозное образование. Относится к движениям умеренных, сам Наби — монархист, выступает одновременно и за исламское государство на базе Афганистана и за возвращение во власть короля. До восьми тысяч боевиков.

— Национальный фронт спасения Афганистана (Джахба-и-Наджат И-Милли) — возглавляется Себгатуллой Моджаддиди, выходцем из клана хазратов, то есть потомков пророка. Придерживается умеренных позиций, выступает за превращение Афганистана в буржуазно-клерикальное государство. Проживал в западных странах, однако выступает за «экспорт исламской революции», и за придание исламу «наступательного характера». Имеет сильную агентуру во властных кругах НДПА за счет родства с Сулейманом Лаеком, вторым человеком в Афганистане, членом Политбюро ЦК НДПА. До десяти тысяч боевиков.

Группа семи делилась на две подгруппы — радикальные исламисты-экстремисты (ИОА, ИПХ, ИПА, ИСОА), выступающие за создание на территории Афганистана агрессивного исламского государства, и промонархические партии (ДИРА, НФСА, НИФА), выступающие с националистических позиций и предлагающие воссоздать в Афганистане монархию во главе с королем Захир-шахом. Эти две группировки знаменовали собой продолжение раскола, который уже был в движении моджахедов, когда существовал «Союз трех» — монархисты, и «Союз семи» — исламисты. Раскол был обусловлен тем, что во главе промонархических группировок стояли бывшие феодалы и правительственные чиновники, желающие возврата того государства, которое было, а во главе исламистских группировок стояли радикалы с теологического факультета Кабульского университета. Эти хотели не только воплощения в жизнь идей радикального ислама, весьма схожих с коммунистическими — но и экспорта их в соседние страны.

Сами эти группировки были почти что неуправляемыми, а конфликт между ними зашел столь далеко, что на примирение не было никакой возможности.

Кроме того, существовала новая армия, созданная уже из детей афганских беженцев, проходящих единый курс обучения — Салафи, и были группировки национальных меньшинств, которые хоть и выступали против советской оккупации — но и к «альянсу-7» относились холодно, понимая, что в альянсе все, кроме мало значащего Раббани — пуштуны, и приход их к власти будет означать для малых народностей Афганистана пуштунское порабощение. Самыми крупными из групп национальных меньшинств была армии Ахмад Шаха Масуда (таджик) и Абдул Рашида Достума (узбек). Все они склонялись к переходу на сторону русских и не желали активно воевать.

Каждая группировка из Альянса-семь контролировала несколько укрепленных районов в Афганистане — марказов, и имела боевые группы, условно контролирующие провинции. Каждую провинцию контролировали одна ил несколько групп, всего позиции альянса-семь были сильны на востоке и юге Афганистана, менее сильны в центре и слабы — на севере и западе. Распределение провинций между группировками было таким:

ИПА — Кабул, провинции Кабул, Кундуз, Баглан, Кунар, Бадахшан, Нуристан.

ИОА — Герат, Бадгис, Фарьяб, Джаузджан, Балх, Саманган, Кундуз, Тахар, Баглан, Бадахшан, долина Панджшер.

ИПХ — Пактика, Пактия, Кунар, Нангархар, округ Хост.

ИСОА — районы активности явно не выражены. Мелкие группы действуют в центральных и юго-восточных провинциях.

ДИРА — Кабул, Логар, Газни, Кандагар, Пактия, Заболь.

НФСА — Кабул, Логар, Кунар, Нангархар, Пактия.

НИФА — Заболь, Пактика, Пактия, Кандагар.

Выражение «группировка контролирует провинцию» означало, что там находятся ее боевые группы численностью от двадцати до двухсот человек, которые нападают на советские и афганские силы и существует сеть низовых организаций — исламских комитетов. Исламские комитеты состояли из председателя, одного — двух заместителей, судьи (кади), муллы, сборщиков налогов (закята и сборов на джихад, так же и штрафов), старосты населенного пункта и главарей боевых организаций, действующих в местности, где создан исламский комитет. Один из главарей боевиков, как правило, являлся председателем комитета.

Исламский комитет создавался на базе нескольких достаточно крупных кишлаков или волости, и подчинялся уездному исламскому комитету. В работе исламские комитеты подчинялись партий или группе партий, основными их задачами были вербовка новых боевиков и отправка их в Пакистан, уничтожение активистов и партийных ячеек, распределение оружия и взрывчатки, контроль за минированием дорог, организация нападений на части советской и афганской армии, сбор налогов и податей, ведение агитационной разъяснительной работы, разрешение споров, как между населением, так и между боевиками на основе норм шариата.

В свою очередь в Иране стражи исламской революции, желая контролировать процессы, происходящие в соседнем Афганистане, создали подконтольный только им альянс боевых группировок, так называемый «Союз — восемь». Основой этого союза стали беженцы из Афганистана, а так же лица, находившееся на заработках в Иране — во времена шахиншаха в Иране на заработках находилось до полумиллиона афганцев. Основой идеологии «Союза-восемь» стал агрессивный шиизм и антикоммунизм, руководителем Союза-восемь был объявлен аятолла Хаменеи. В союз-восемь вошли следующие партии и движения:

— Победа («Наср») — шиитская организация, сформированная в 1980 г штаб-квартира в Куме. Руководители — шейх Абдул Али Мазари и шейх Шафак, группировка создана с благословения. Оба находятся в Иране и пользуются поддержкой великого аятоллы Хсейна-Али Монтазери, министра иностранных дел Ирана. Боевые отряды, численность которых достигает четырех тысяч человек, действуют в центральных провинциях Афганистана, в районе Хазараджата (Бамиан, Газни, Вардак, Урузган, Баглан, Саманган, Балх, Парван и Гур). Общий военный руководитель — Мохаммад Хусейн Садыки. Группы и отряды «Наср» отличался хорошей военной подготовкой, и имеют достаточно высокую оснащенность оружием и боеприпасами. Характерной особенностью деятельности организации является постоянное противоборство с соперничающими группировками, и особенно с теми, которые ориентируются на Пакистан.

— Партия аллаха («Хезбалла») — создана иранским руководством в 1982 году в целях консолидации контрреволюционных сил и осуществления экспорта «исламской революции» в Афганистан. Лидер — Кари Ахмад Якдасте («однорукий Кари») — шиитский мулла, претендующий на роль «духовного лидера шиитов Афганистана». Членство в этой партии предполагает обязательное исповедование ислама шиитского толка. Вооруженные формирования «Хезбе алла» отличаются особой жестокостью по отношению к сторонникам правящего режима. Наибольшую активность проявляет в западных и южных провинциях Афганистана (Герат, Фарах, Нимруз и Кандагар). Штаб-квартира находится в Мешхеде, отделения партии имеются в Тегеране, Нишапуре, Заболе. Численность боевых отрядов — около четырех тысяч человек.

— Корпус стражей исламской революции Афганистана (КСИРА) — проиранская боевая организация, находящаяся под контролем иранского Корпус стражей исламской революции. Среди членов группировки довольно сильно распространены маоистские концепции, в связи с чем она пользуется поддержкой Китая. В отрядах и группах имеются китайские инструкторы. Координирует свою деятельность с группировкой Победа. Районами концентрации боевых групп являются провинции Гур и Бамиан. Лидер организации — Акбари. Численность боевых отрядов — до полутора тысяч человек. Штаб-квартира находится в Куме.

— Объединенный фронт исламской революции (ОФИР). — включает в себя четыре шиитские контрреволюционные организации (Молодое духовенство Афганистана, Исламское общество школы «Таухид», Борцы исламского общества, Движение обездоленных). Выступает за признание Хомейни вождем мирового исламского движения и провозглашение Афганистана «исламской республикой» по типу ИРИ. Штаб-квартира в Куме. Численность боевых отрядов — около двух с половиной тысяч человек. Наибольшее влияние имеет в провинциях Балх, Вардак, Урузган.

— Исламское движение Афганистана (ИДА) — одна из наиболее крупных шиитских группировок контрреволюции. Тесно взаимодействует с хазарейским подпольем в городах Газни, Кандагар, Герат, Кабул. Отмечаются факты координации деятельности с пропакистанскими организациями ИОА и ИПА. Со стороны иранского духовенства группировка пользуется ограниченным доверием. Отряды и группы действуют в провинциях Вардак, Бамиан, Балх, Гильменд, Нимруз. Лидер — Мохаммед Асеф Мохсени (Кандагари). Штаб-квартира находится в Мешхеде, представительства — в Куме, Мешхеде, Ширазе, Заболе, Тайабаде, а также в Кветте (Пакистан). Численность боевых отрядов — более трех тысяч человек. В результате противоречий между лидерами этой партии в 1981 г. произошел ее раскол на два крыла: «Исламское движение Кандагари» и» Совет исламского согласия

— Совет исламского согласия (СИС) — националистическая шиитская контрреволюционная организация хазарейцев. Лидер — Али Бехешти, военный руководитель — Сайд Джагран. Группировка пользуется ограниченным доверием Ирана, поскольку Бехешти поддерживает связи с иракским духовенством. Политическая платформа организации содержит требование о выводе советских войск с территории Афганистана и представлении Хазараджату автономии. Отряды и группы, численность которых превышает 6000 чел., сосредоточены в провинциях Газни и Бамиан. В настоящее время активных боевых действий не ведут, а заняты в основном борьбой с бандами других группировок за сферы влияния. Лидеры организации склоняются к необходимости ведения переговоров с представителями государственной власти.

— Движение исламской революции (ДИР) — фракция, отколовшаяся от пропакистанской партии ДИРА. Лидер — Насрулла Мансур. Организация пользуется доверием иранского руководства. Ее намерены использовать для расширения влияния Ирана на афганские контрреволюционные группировки, базирующиеся в Пакистане. Численность боевых отрядов — около восьмисот бойцов. Насрулла координирует свою деятельность с общим главарем ИОА в провинции Герат Тураном Исмаилом

— Организация борцов за ислам Афганистана (ОБИ) — шиитская контрреволюционная группировка хазарейцев. Лидер — Мосбахзаде. Руководство ОБИ поддерживает тесные связи с организацией Победа. Для Ирана наличие афганцев на его территории является дополнительным источником живой силы. Ему нужны обездоленные люди, чтобы ценою их бед и страданий осуществлять планы имама Хомейни по экспорту исламской революции в другие страны.

Понимая, что группировки, основанные выходцами из Афганистана почти неподконтрольны, пакистанская разведка начала работу по созданию на базе лагерей беженцев новой единой организации. Единство этой организации было основано, прежде всего, на едином обучении детей беженцев в медресе исламу ваххабитского толка. Организация формировалась уже четвертый год, потому что работу по ее формированию начали только тогда, когда убедились в бесплодности попыток сплотить и контролировать Альянса-семь. Новая группа пока проходила по документам как «Движение салафи[126]«. Кроме того — существовали небольшие национальные группы воинов джихада из разных стран, которые держались вместе на незнакомой земле. Все эти группы пока не были сведены в единую организацию и были вынуждены подчиняться так называемым «Пешаварским раисам» — так называли лидеров Пешаварской семерки. Единственным устойчивым и контролируемым формированием на пакистанской земле, способным действовать прямо сейчас был Тор Лаглак Осамы Бен Ладена.

Что же касается ОКСВ, ограниченного контингента советских войск в Афганистане — это был серьезный противник. В состав ОКСВ входили сороковая армия Туркестанского военного округа, тридцать четвертый корпус авиации (позднее напрямую подчиненный командованию сороковой армии), части КГБ СССР — пограничные войска, охраняющие границу СССР и Афганистана с двух сторон и имеющие своим сектором ответственности всю пограничную зону, а также агентурно-боевая единица наподобие СМЕРШа — ОСН КГБ Каскад-4, отряд специального назначения КГБ Каскад-4. МВД было представлено советническим аппаратом в Царандое, афганской милиции. Из общевойсковых частей в состав сороковой армии входили двести первая мотострелковая дивизия — Кундуз, пятая гвардейская — Шинданд, сто восьмая — Баграм, сто девяносто первый мотострелковый полк — Газни, восемьсот шестидесятый — Файзабад, шестьдесят шестая мотострелковая бригада — Джелалабад, семидесятая — Кандагар, пятьдесят шестая — Гардез. Не входили в состав сороковой армии — сто третья дивизия ВДВ — Кабул, триста пятидесятый парашютно-десантный полк — Кандагар и Кабул, триста семнадцатый — Баграм, триста пятьдесят седьмой — Кабул, триста сорок пятый — Баграм и несколько парашютно-десантных батальонов.

Отдельной и очень значительной силой, дававшей в разное время от пятидесяти до девяноста процентов боевых результатов, при численности пять процентов от общей численности советской группировки был спецназ — войска специального назначения. Если на момент ввода войск в составе сороковой армии была только одна рота спецназа — то теперь спецназ в Афганистане стал самостоятельным родом войск. Он подчинялся напрямую штабу сороковой армии, а его управление осуществлялось через пункт управления «Экран» — штаб сил спецназа в Кабуле. Сам спецназ состоял из двух бригад: пятнадцатой в Джелалабаде и двадцать второй в Лашкаргахе. Каждая бригад состояла из нескольких отрядов, базирующихся в разных точках (базирование и число отрядов определялось по возможностям доставки групп вертолетами Ми-8 и прикрытия вертолетами Ми-24). Пятнадцатая бригада состояла из сто пятьдесят четвертого отряда спецназа в Джелалабаде, триста тридцать четвертого в Асадабаде, сто семьдесят седьмого в Газни, шестьсот шестьдесят восьмого в Бараки-Барак. Двадцать вторая бригада — состояла из сто семьдесят третьего отряда — Кандагар, триста семидесятого Лашкаргах, сто восемьдесят шестого — Шахджой и четыреста одиннадцатого — в Фарахруде. Кроме того — в Кабуле, в непосредственном подчинении штаба находилась четыреста пятьдесят девятая рота спецназа, которую перебрасывали по всему Афганистане.

Силы КГБ СССР состояли из сто пятнадцатого сводного полка погранвойск, нескольких маневренных групп и десантно-штурмовых маневренных групп, а также отдельных агентурно-боевых отрядов, составляющих отряд Каскад и имеющих каждый собственное название: Урал — Кабул, Кавказ — Кандагар, Карпаты — Герат, Карпаты — 1 — Шинданд, Тибет — Джелалабад, Север — Мазари-шариф, евер-1 — Кундуз, Алтай — Газни. Эти отряды формировались из офицеров региональных управлений КГБ, прошедших усиленную войсковую и диверсионную подготовку на базе Курсов усовершенствования оперативного состава. Таких офицеров готовили как будущих командиров отрядов сопротивления на случай частичной или полной оккупации территории СССР противником, здесь они проходили что-то типа усиленной боевой подготовки в реальных условиях. Существовал и базировавшийся в Кабуле оперативный отряд Омега.

Общая численность ОКСВ оставляла от ста до ста десяти тысяч человек, в восемьдесят седьмом году она сократилась до восьмидесяти пяти в связи с подготовкой вывода советских войск.

Что же касается афганской армии — то она не представлялась серьезным противником, несмотря на ее численность. Численность афганской армии благодаря советским усилиям выросла до ста сорока тысяч человек, и если в самом начале войны они были вооружены в основном оружием времен второй мировой и первых послевоенных лет — то, начиная с восемьдесят шестого, их начали усиленно перевооружать, готовя вывод советских войск. Сухопутные войска состояли из трех армейских корпусов, первый (Кабул), второй (Кандагар) и третий (Гардез), а также нескольких частей и дивизий центрального подчинения, в том числе трех парашютно-десантных полков и четырехполковой бригады коммандос — последние были одними из немногих реально боеспособных частей армии ДРА. Всего насчитывалось в сухопутных войсках одиннадцать дивизий, четыре бригады и одиннадцать отдельных полков.

Царандой — афганская милиция, имел большую, чем армия численность, сто тридцать тысяч человек. Вел активную агентурную работу, обладал значительным опытом в борьбе с бандами. Не менее пятой части царандоевцев реально участвовали в противостоянии моджахедам с оружием в руках и обладали едва ли не большим опытом, чем армейские части. Если армейские части проводили операции — то царандой боролся с бандитизмом и терроризмом круглые сутки.

ХАД — афганские силы безопасности, аналог советского КГБ, численность примерно двадцать пять тысяч человек постоянной тенденцией к росту. За то время, пока генеральный директор ХАЛ Мухаммед Наджибулла пробыл на посту генсекретаря правящей партии — ХАД превратился из в основном агентурного — в агентурно-боевое подразделение. Поставив на должность руководителя президентской охраны своего брата Шапура Ахмадзая Наджибулла начал усиливать президентскую гвардию качественно и количественно, увеличив жалование в пять раз от армейского и собираясь развернуть на базе Президентской гвардии бригаду или даже дивизию спецназа, вооруженную лучшим советским оружием и подготовленную советниками КГБ СССР. В президентскую гвардию зачисляются в основном пуштуны из той же провинции, что и Наджибулла, то есть лично преданные ему люди. Эта дивизия может в будущем сыграть значительную роль при определении путей выхода из афганского вооруженного противостояния.

Таким образом, силы, противостоящие друг другу, были примерно равны и насчитывали до 250 000 человек каждая. Сильной стороной советских была их организованность, наличие тяжелого вооружения, а так же господство в воздухе, которое поколебало, но не подорвало поступление в отряды вооруженной оппозиции комплексов Стингер. Слабой — их привязанность к коммуникациям, на которых шел непрекращающийся террор, а так же слабое знание самого Афганистана, из-за чего постоянно происходили конфликт с мирными жителями, подогреваемые муллами и агитаторами. Слабостью было и опора на ненадежные афганские правительственные силы, а также стремление не уничтожить врага, а замирить его. Здесь такого не понимали.

Сильной стороной афганской вооруженной оппозиции была спаянность ее рядов, фанатизм ее сторонников и наличие мощнейшей финансовой подпитки со стороны. Война в Афганистане прекратилась бы в один год, не будь этой подпитки — дело в том, что рядовой боец в силах сопротивления получал жалование больше, чем командир роты в афганской национальной армии, а ценные специалисты (например, операторы Стингер), получали больше, чем командир полка. Немаловажное значение имело и то, что пока оппозиционеры воевали — в Пакистане были их семьи, которые одновременно нуждались в деньгах, которые зарабатывал их отец и брат, с другой стороны — могли быть поголовно вырезаны за измену и трусость. Вся эта война держалась на деньгах — помощи арабского Востока, Китая, США, а так же на доходах от наркоторговли. Кроме того — душманам при отбытии их на территорию ДРА вручались пачки афгани, напечатанные в спецлабораториях пакистанской разведки и предназначенные для того, чтобы душманы не грабили, а покупали еду и все им необходимое. В итоге — по провинции шла молва о добрых душманах, которые поступают по шариату и не грабят, а покупают все необходимое, при том, что в кишлаках часто это был единственный источник дохода, продать что-то из выращенного. Или подложить фугас на дороге, за который тоже платили «пакистанскими афганями». В Афганистане же это вызывало дикую инфляцию, обесценивающую любые повышения жалования военным и госслужащим — но почему-то афганское правительство не додумалось точно так же обвалить пакистанскую рупию, как-то в голову не пришло.

В то же время следовало признать, что афганское сопротивление за годы войны понесло тяжелые потери, и было психологически надломлено, из тех, кто начинал борьбу, в живых не осталось почти никого. Тяжелые потери привели к тому, что часть племен в Афганистане пошли на сговор с правительством, и теперь не пускало моджахедов на свои территории, а пройти силой тоже было нельзя — так можно было нажить кровников. Численность отрядов сопротивления сокращалась так быстро, что теперь значительную долю боевиков составляли китайские добровольцы, пакистанские уголовники, выпущенные из тюрем «на джихад», уголовники и исламские экстремисты со всех стран Востока и севера Африки, в том числе и выпущенные из тюрем уголовники. Этот контингент по качеству был хуже пуштунов, а при проведении боевых операций в Афганистане он зверствовал по отношению к мирному населению, что вызывало ненависть уже не к коммунистическому правительству, а к борющимся с ним моджахедам. Быстрым темпами разлагалось и движение сопротивления — его лидеры, прибывшие в Пакистан нищими — теперь были миллионерами (Мухаммед Наби Мохаммади заказал своей невесте корону из золота и бриллиантов), торговали наркотиками, имели контакты не только с пакистанской и американской разведкой — но и с разведками стран Ближнего Востока. В отрядах было полно агентов ХАД, потому что как агентура оппозиции легко проникала в афганские правительственные структуры, так и агентура госбезопасности легко проникала в банды ровно по тем же самым причинам. Уже были случаи боестолкновений различных отрядов, принадлежащих к разным партиям «альянса-семь» как на территории Афганистана, так и на территории Пакистана, причиной служили конфликты при распределении спонсорских денег, дележка рынков сбыта наркотиков, подозрения в предательстве и просто личная неприязнь. Уже были нападения и на части пакистанской армии, в одном случае все кончилось серьезным боем. Со временем ситуация не только не улучшалась, но и ухудшалась. Таким образом — следовало признать, что для дальнейшего продолжения борьбы Альянс-семь не годился, делать ставку на него было гарантированным проигрышем в борьбе с наступающим коммунизмом.

Полковник Сандерс выслушал все это с непроницаемым выражением лица, по пути задавая острые, жалящие вопросы, чтобы лучше прояснить ситуацию. Затем какое-то время он рассматривал карту, особое внимание, обращая на горные хребты на западе, а потом и на рельеф местности в самом Афганистане.

— Эти горы проходимы? — уточнил он

— В основном нет — ответил Юсеф — верней, проходимы, но только человеком, причем опытным человеком. Основной поток грузов идет в трех местах — на севере, через Пандшерское ущелье, в центре через Хайберский проход и на юге, там пустынная местность и основной поток грузов идет именно там.

— И их встречают русские?

— К сожалению, да. Спецназ, вертолеты, самолеты — охотятся все.

— Каков процент прохождения?

— Он колеблется. И мы и русские постоянно придумываем различные тактические приемы. В целом мы считаем, что до базовых лагерей доходит половина грузов из тех, что направляются нами.

— А на лагеря тоже нападают русские.

— И на лагеря тоже — но не было такого случая, чтобы они закрепились на местности. Они всегда уходят, иногда — передают местность афганским правительственным войскам. Потом приходим мы и восстанавливаем то, что разрушено русскими.

— А почему русские не могут разрушить все до конца?

Юсеф улыбнулся

— Там целые системы горных пещер, их можно засыпать, но не взорвать. Некоторые комплексы, такие как Тора-Бора — известны со времен Александра Македонского. Единственная эффективная тактика русских последнего времени — они используют особо мощные бомбы, сбрасывая их на склоны гор, чтобы вызвать обвалы и оползни. Если им это удается — такой обвал полностью засыпает лагерь или базовый район, пользоваться им уже нельзя. Мы, конечно, привлекаем местных жителей к восстановлению — но на это может потребоваться год, а то и годы. Иногда вход в пещеру бывает засыпан тысячами тонн горной породы.

— А потом куда девается все поставленное? Обрисуйте мне логистическую цепочку.

— Откуда?

— С самого начала. С поступления в Пакистан.

— С самого начала грузы в Пакистан поступают двумя путями. Первый — крупнотоннажными судами в порт Карачи. Второй — самолетами военно-транспортной авиации на базы ВВС в стране. Дальше он перевозится железнодорожным или автомобильным транспортом на базы хранения армии или сил афганского сопротивления. Там он складируется и сортируется, после чего, либо изначально отпускается и грузится на караваны, либо присутствует промежуточное звено в виде складов, принадлежащих конкретным политическим партиям. Дальше формируются каравны, они обычно бывают не военные, а двойного назначения, ведут товары народного потребления с рынков и оружие. Мы даже стараемся, чтобы караваны были смешанными, потому что разгром смешанного каравана вызывает озлобление у тех, кто потерял товар от действий Советской армии и одновременно разлагает саму Советскую армию, потому что солдаты грабят караваны и потом перепродают вещи, а их командование требует себе доли. Если же караван идет — то он обычно идет до базовых районов у самой границы. Исключение составляет южное операционное направление, там мало мест, чтобы спрятать товар, и основные перевалочные базы размещены достаточно далеко от границы. Там этот товар дробится по мелким караванам, которые иногда состоят из двух-трех ослов. Это делается для того, чтобы обеспечить прохождение хотя бы половины груза. После чего — груз попадает к адресату.

— Или — к русским — сказал Сандерс

Бригадир Юсеф видел, что полковник американской армии чем-то недоволен, но не мог понять, чем.

— Половина все же доходит.

— И то хорошо. А каков общий грузооборот?

— Семь… десять тысяч тонн.

— Это в…

— Месяц.

— И из них перехватывается половина.

— Примерно так.

— А оставшаяся половина?

— Часть применяется почти сразу. Часть расходуется постепенно. Производятся накопления к крупным операциям…

— Часть продается на базаре…

— И это есть.

— Часть изымается советскими в ходе поисковых операций.

— Увы… есть и это.

— А каков характер груза? Что самое тяжелое?

— Самое тяжелое — это мины, в основном противотранспортные. Далее по тяжести идут ракеты к ракетным установкам и выстрелы к РПГ. Можно пользоваться русскими вертолетными ракетами… мы скупаем у жителей неразорвавшиеся и иногда удается купить с афганских складов…

— А с русских?

— С русских почти нет. Они понимают, что это будет стрелять в них же. На третьем месте — стрелковое оружие и патроны к нему.

— А сколько всего оперативных сил действует в Афганистане?

— Одновременно… тысяч восемьдесят.

В этом бригадир слукавил — их было даже больше, но подчинялся Пакистану даже не каждый второй. К оперативным силам можно отнести, к примеру, малишей, племенное пуштунское ополчение — но они воюют с русскими, только если те ступят на их землю, а дальше нее — не идут. И многие из бандформирований, подготовленных в Пакистане действуют точно так же — они приходят в родной уезд, вырезают там партячейку и активничающих и больше ничего не делают, если только не приходят афганская армия или русские. Им ничего не нужно, им наплевать на то, что делается в Кабуле, и они даже не думают проливать кровь за Аллаха. Они собирают дань с местного населения, этим и живут.

Или взять Масуда. Официально он подчиняется Раббани, но это только потому, что он таджик, а Раббани не-пуштун. Сам Раббани как умный человек понимает, что Масуд на него… помочился с высокого места, и потому отдает ему только такие приказы, которые ничего не стоит выполнить. И если бы не пуштуны в Кабуле во главе НДПА и их интриги — им совершенно не нужна была мощная таджикская группировка на севере страны, настоящая маленькая армия, которая может перерезать дорогу от Кабула на Термез и взять базу ВВС Баграм. Русские так и не поняли, почему афганское правительство так желает уничтожить Масуда… просто потому, что тот таджик и его люди таджик вот и все, для тех, кто сидит в Арке[127] пуштун Хекматьяр дороже и роднее, чем таджик Масуд, которого надо уничтожить за то, что он таджик и имеет силу. И это при том, что у Масуда долгое время жил полковник ГРУ — разведки советской армии, обучавший Масуда коммунизму и военному делу. Если русские когда-нибудь догадаются сменить друзей и отдать север Афганистана узбекам Достума и таджикам Масуда за то, что они будут сами контролировать эту территорию — это нанесет сопротивлению сильнейший, возможно смертельный удар.

Слава Аллаху, что шурави так глупы!

— Тысяч восемьдесят… — сказал полковник — это немало. В Сальвадоре даже меньше… намного меньше… и там победа на стороне правительства.

— Там нет Советской армии.

— Дело не в Советской армии. Вы перерезаете коммуникации русских и поступаете совершенно правильно — но и они перерезают ваши коммуникации, поступая не менее правильно, чем поступаете вы. Каждый раз, как только вы вступаете в открытую войну с русскими, это приводит к двум вещам. Первая — огромные потери, ведь у русских есть тяжелое вооружение, а у вас его нет. Вторая — вашей группировке требуется все больше и больше снабжения. Русские силами войск специального назначения нападают на ваши коммуникации и опорные пункты и разрушают их. Они, по сути, повторяют вашу тактику — и она приносит не меньше успеха им, чем вам. Когда вы пытаетесь вести открытую войну — вы ошибаетесь.

Бригадиру не нравилось то, что он слышал.

— Наши коммуникации и опорные базы стратегически важны…

— Для чего? Для снабжения вашей огромной армии? Да… она огромна, излишне огромна. Количество в ущерб качеству. Вы должны, приняв стратегию партизанской войны, не отступать от нее ни на шаг, и даже если у вас появились дополнительные силы — ни в коем случае не тратить их на открытые нападения на русских. Вы должны развязывать войну, прежде всего в городах. Но и эта задача — вторая по важности. Знаете, какая первая?

Сандерс осмотрел притихших духов.

— Когда вы воюете на своей земле — это неправильно! Чтобы победить — надо перенести войну на землю врага! Вы должны вести войну не в Кабуле — вы должны вести войну в Москве!

* * *

Возвращались ночью. Сандерс — в одной машине с полковником Чарльзом Беквитом. За рулем внедорожника, пробирающегося по камням в направлении дороги Джелалабад — Пешавар тоже был американец.

— Что скажете? — спросил Сандерс

— Нет — коротко и четко ответил Беквит

— То есть?

— То и есть. Нет. Нет — это значит, нет.

Сандерс нервно потер руки.

— Я ожидал от вас другого ответа, полковник

— Какой есть. Вы, похоже, не имели дело с парнями с Юга[128]. Если мы говорим «нет» — то это значит «нет». И «да» это не будет ни при каких обстоятельствах.

— Хотелось бы узнать причины. Вас устраивает писать мемуары?

Полковник ухмыльнулся

— Еще как. Как же я рад, что мне не приходится окунаться в ваше дерьмо по самую макушку.

Полковник Сандерс с трудом держал гнев — в конце концов, ему не ставили задачу завербовать этого человека. С ним и с его отказом разбираться будут уже совсем другие люди.

— По крайней мере, полковник, вы можете охарактеризовать то, что мы видели?

— Охарактеризовать… Охарактеризовать — могу. Плохо подготовленные фанатики. Если мы их хорошо подготовим — будут хорошо подготовленные фанатики.

— Они способны действовать на территории СССР?

— Если обучим — то да, наверное, будут способны. Хотя и короткое время. Только надо ли на это, а, сэр?

— Не понял вас, полковник.

Полковник Беквит внезапно повернулся к Сандерсу, посмотрел на него в упор.

— Вижу, что не поняли. Мы можем обучить этих людей, чтобы они действовали на территории СССР. Но если мы это сделаем — что им потом помешает точно так же действовать на территории Соединенных штатов Америки?

Таджикская ССР. Пограничная зона. Начало декабря 1987 года

Широка страна моя родная

Много в ней лесов, полей и рек…

Ни Скворцов, ни Шило даже не подозревали — насколько много.

Это были горы. Но это были необычные горы. Горы обычно подразумевают спокойствие, непоколебимость, какую-то монументальность. Черный монолит скалы, присыпанный снегом, гудящие от боли пальцы, удары альпинистского молотка, ощущение пустоты под тобой. Но — никак не такие горы.

Мертвые, пустые, со злобно гудящим ветром, сила которого может сбросить тебя со скалы, почти без растительности, потому что тут ничего не выживает — эти скалы просто не терпели, когда по ним шел человек и старались его убить — всеми силами старались. Вчера, проходя мимо заставы, они видели натянутые канаты — солдаты и офицеры, несущие здесь службу, передвигались, держась за эти канаты, чтобы их не сбросило ветром. Им же приходилось пользоваться альпенштоком, Басмач же шел безо всего, только со своей палкой с крюком.

Черт бы его побрал.

Басмачом они его назвали, чтобы не называть «Дух» хотя Дух подошло бы ему куда лучше. Просто Духом своего называть было нельзя, раз Дух — значит, надо убить. Назвали басмачом, по возрасту как раз подходил, басмачи в этих краях до шестидесятых годов были.

Басмача им представил их командир, майор Шекшеев, он был из асадабадского отряда, они — из джелалабадского, и между ними были проблемы, связанные с давними, афганскими делами — там не прикрыли, тут не помогли. Внешне это никак не выражалось — но Скворцов был уверен, что майор дал им самый трудный маршрут из возможных — от Чирчика они должны были дойти до Кундуза, да еще принести туда по двадцать килограммов мяса горного козла, для того, чтобы было чем отметить прибытие. Где они это мясо добудут — их личное дело, но если мяса не будет — то и ждать их никто не будет.

Сам Басмач был старым, тощим дедом с зубами желто-черными от дрянной табачной жвачки, которую он жевал. Он был настолько легким, что сначала и Шило и Скворцов удивлялись — как его не сдувает со скалы — но как-то не сдувало. Дед был одет в одежду, какую носят душманы, таскал с собой большое пуштунское покрывало, кустарно раскрашенное под каменный склон и старую винтовку Мосина тридцать седьмого года выпуска с открытым прицелом, к которой у него было двенадцать патронов. У них то у самих было по СВД с сотней патронов на каждую и по АПБ, к которому патронов чуть ли не цинк разобрали. Почему так много? Так по Афганистану идти, в пограничной зоне кто только не шляется. Козла опять таки убить надо и не одного, с одного козла сорок килограммов мяса наверняка не добудешь. Сам же этот дед, которого звали Асомутдин, по-русски почти ничего не понимал, когда майор его представлял, сказал только Асомутдин — я! И с видом бая ткнул себя пальцем в грудь. Все общение ограничивалось парой десятков наиболее ходовых русских слов, потом дед сбивался на таджикский, который ни Скворцов, ни Шило почти не знали. Странный, в общем, был дед, да уж какой есть…

Дед, а за ним и они передвигались по тропе неспешно, если посмотреть со стороны — даже нарочито медленно. Горы не любят спешки, горы коварны, горы — словно живые существа, словно норовистые кони, так и норовящие сбросить со спины седока.

Очередной порыв ветра злобно рванул рюкзак, повело влево — ветер завывал как грешник в аду, и в этот момент Скворцов понял, почему горцы верят в духов гор. Закрой глаза — и подумаешь, что это живое существо тянет тебя в пропасть, своими невидимыми, но цепкими руками.

Прижался к скале, замер, пережидая. Несмотря на всю подготовку, на то, что больше года по горам бегал — сердце бухало где-то в горле…

Примерно через полчаса они выползли на какую-то площадку — дед уже успел устроиться, постелил свое одеяло на землю, упер винтовку прикладом. Что делать — Скворцов уже знал, Шило тоже — за несколько минут их отгородила от ветра тонкая, но непроницаемая для вьюги стена верблюжьей шерсти. Как-то сразу стало тепло — вообще, на улице было не холодно, где-то в районе минус пяти-семи — но ветер свободно отбирал еще десять градусов.

Мясо кромсали кордами — острыми, как бритва национальными ножами таджиков, сильно похожими на пчаки. Корды им дал дед, самодельные — но по сравнению с тем, чем снабжает советская промышленность даже спецназ — небо и земля. Не в пользе советской промышленности, конечно.

Мясо было от барана, которого вчера снял из СВД Шило — но тогда не было такого ветра как сейчас, они еще не поднялись в горы. Мясо нарезали на полосы, натерли солью и по совету деда открыто подвесили на рюкзаки, чтобы провялилось — делается просто, иголка, суровая нитка и все. Ни тот ни другой не знали — останутся ли они в живых после потребления таким вот образом приготовленного мяса — но дед ел уверенно.

Запили из фляжек талой водой. В темноте их походного шатра глаза деда влажно сверкали, как будто от слез.

— Слышь, дед. Идти долго до границы? — попытался выяснить Шило

— Долго, долго… — залопотал дед, он мог повторять какое-то вырванное из контекста слово, но друзья не были уверены в том, что он понимает его смысл.

— Близко до границы, спрашиваю?

— Близко, да…

— Твою мать… — выругался Шило — Иван Сусанин, б…

— Помолчи — отрубил Скворцов

— Чего?

— Если он понимает?

— Да что он понимает. Чурка он и есть чурка.

— И все равно — помолчи.

Самому Скворцову не нравился этот дед. Было такое впечатление, что он его где-то видел. Вспомнить бы еще, где именно.

— Щас нажремся, потом по следу нас искать будут.

— Компас глянь, следопыт.

Шило полез за компасом. Командир их маленькой группы говорил и с ним резче, чем обычно — и Шило знал, почему. Перед самым вылетом сюда, он опять попался — догадайтесь, на чем. Вот-вот. На том же самом, о чем щелкают пальцем по кадыку и понимающе подмигивают. Тут то они и узнали — что на их новом месте службы за провинность одного наказывают всех членов группы — хорошо, что их поставили пока работать вдвоем. Так что — повод был, и Шило смиренно терпел.

— Карту дай

Шило вытащил карту, Скворцов развернул ее, достал фонарик, который он привез из Афганистана, в нем была какая-то штука — ты его трясешь, и он потом работает, и батареек не надо. Включить не успел — дед ударил его по руке и что-то резко и зло заговорил. Потом отодвинул полог — вероятно, сказал он о том, что фонарем пользоваться нельзя.

И черт с ним…

* * *

Когда настала пора остановиться на обед — Шило нашел то, что найти здесь был не должен. Не должно было быть этого здесь.

Это была желтая, очень яркая пачка сигарет, на лицевой стороне было написано по-английски, на оборотной — арабской вязью. Пачку смяли и постарались схоронить — но неудачно — камень стронулся с места и желтый бок пачки был как сигнал.

Шило подал сигнал опасности, молча показал на пачку подошедшему Скворцову. Сам доставать не стал — может быть, эта пачка блокирует детонатор противопехотной мины. На этой каменной осыпи — костей потом не соберут.

* * *

Баран был большим. На вид в нем и сорок килограммов можно было наскрести, если освежевать, как следует. И еще — его совершенно не беспокоил ветер. Он стоял на камне — это было похоже на ожившую скульптуру, и смотрел в сторону Афганистана.

Скворцов смотрел на него, накрывшись присыпанным сверху сухой пылью одеялом.

Если морем мы уйдём,

Пусть поглотит море нас,

Если мы горой уйдём,

Пусть трава покроет нас.

О великий государь,

Мы умрём у ног твоих,

Не оглянемся назад[129].

Лепесток сакуры на ладони — как нарушение гармонии целого.

Ветер — как вестник смерти.

Сердце — как предательство в груди.

Джинба иттай… Единение воина и его оружия.

В последний момент, наведя винтовку в подсказанную подсознанием точку, много левее барана — Скворцов выстрелил. И закрыл глаза, чтобы не видеть смерти.

* * *

Баран упал со скалы. Пришлось доставить.

Он и в самом деле был огромным — круторогий, старый самец. Наверное, для него так было даже лучше — природа не содержит в себе ни капли жалости, а он был уже стар и мог в любой момент сорваться со скалы.

Точно такую же палатку поставили внизу. В три ножа начали разделывать барана. Шкуру и рога забирал дед, точно так же он забрал шкуру и рога предыдущего барана. Шкуру он тщательно, не допуская ни единого пореза, выскребал ножом, засаливал и привязывал к спине, свернув в узел. Рога прятал под камнями. Не стоило сомневаться — найдет.

Наступила ночь. Разобравшись с мясом — дед встал и пошел, махнув рукой. По этим горам и днем то мог ходить последний дурак — а ночью…

Хорошо хоть спустились — оказывается, есть путь и здесь, по ущелью, не надо рисковать жизнью на круче.

Переглянувшись, Скворцов и Шило последовали за ним. Пока разделывали барана — можно сказать, отдохнули…

* * *

До ночи — так и не успели дойти до границы. Пришлось располагаться на ночлег — в ущелье. Одеяло, похожее на пуштунское — это тебе и палатка и спальный мешок. Костер… вы что, шутите что ли? Горячего они не пили и не ели уже несколько дней. Каждые три часа — смена караула.

* * *

Засыпая, проваливаясь в горячий, обволакивающий как овсяный кисель сон Скворцов кое-что вспомнил. То, что не хотел бы помнить…

Если хочешь пулю в зад — поезжай в Джелалабад…

Джелалабад… Проклятый, залитый кровью, опасный — ничуть не безопаснее Кандагара. Афганистан в квадрате…

Ротным тогда у них был капитан Сивицкий, крепкий, старой закалки мужик, лет тридцать — а опыта на все пятьдесят, покувыркаться в Анголе успел, пока сюда не бросили. Ох, гонял. За провинности бил. Лично. Хочешь… отбивайся, если сможешь. Получишь еще больше.

Тот день… они были в воздушном патрулировании… его тогда только вводили. Два Крокодила, два Мишки и они, досмотровый взвод, облет, возврат, дозаправка, снова облет. Духи тогда наглыми были непугаными, караваны днем гоняли…

Получилось глупо — тогда зоны патрулирования подбирали можно сказать на глазок, Ми-8 машина такая, топлива много жрет, радиус примерно сто пятьдесят километров — но это примерно. На деле может быть по-всякому — полет на небольшой высоте, с маневрами уклонения, в высокогорной местности — топлива пожирает немеренно. Вот и получилось — возвращаясь, поняли, что до базы не дотянуть, запросили Землю, та их посадила рядом с советским гарнизоном, место довольно опасное, но все лучше, чем просто в горах, а тут даже танк имелся. Завтра придет с караваном наливник, в наливнике будет авиационное топливо, его придется заливать в баки, передавая ведра по цепочке и, в конце концов, все обольются керосином с головы до ног. Но это будет завтра… до завтра надо еще дожить.

Лейтенант Скворцов, только прибывший в часть на замену из Союза, вышел из землянки, где располагался командир заставы, прикрывавший стратегическое направление — Пешаварскую дорогу. Когда то здесь был виноградник… виноградари ушли в Пакистан, виноградник вырубили метров на сто, чтобы не загораживал сектор обстрела. У дувала — который вообще то назывался бруствером, но в Афгане его называли дувалом — в темноте рдяно алели светлячки сигарет, негромко переговаривались на смеси русского, матерного и пушту — типичного языка русского спеца. Скворцов прислушался к разговору, принюхался…

Когда он подошел к дувалу… никто и не подумал встать с корточек, как это подобает делать при приближении старшего по званию.

— Это наблюдение называется? — негромко спросил летеха — мать вашу так.

— Ты пригнись тащ лейтенант — с долей насмешки посоветовали ему — а то того и гряди, прилетит с гор. Тут душки с БУРами ходят, ненароком засветят еще. Жалко будет.

В спецназе, как и в любой другой серьезной части, командирами не назначали. Командирами становились.

Договорить насмешник не успел — с той стороны дувала что-то увесисто шлепнулось перед говорившим, и он вскочил на ноги, грязно матерясь. Следом повскакивали и остальные…

— Проверка бдительности, на!

С той стороны дувала встал Сивицкий, весь чем-то перемазанный — лицо, руки. Яростно сверкали только белки глаз.

— Тащ капитан.

— Шо, бля, пасти пораскрывали. Если бы душок — ща бы на собственных кишках валялись. Ферштейн?

— Так тащ капитан…

— О! Это кто гавкнул. Шило, небось, ты?

— Так точно.

— Зер гут. Собачью вахту ты стоишь, не слышу!

— Есть…

— Остальные, бля, мотню подобрали, и сделали так, чтобы я вас искал. Резко! Если, бля, кого на постах не будет — вломлю лично.

Спецура, резко подобрав барахло, покидала место сражения.

Капитан одним плавным, невероятно органичным и текучим движением перемахнул через дувал, мгновение — и он стоял перед молодым лейтенантом, который к нему был прикреплен, потому что, как выразился батя «в поле ветер в ж. е дым — в горах не канает».

— Пройдемся, лейт?

— Посидим, тащ капитан? Направление то… меня вон те развалины смущают.

— Меня они тоже смущают, лейт. Как десятиклассницу перед первым разом. Я там пару подарков оставил, для духов. Пошли, нечего ту ж…ми светить.

Капитан и лейтенант медленно пошли по лагерю. Это был их первый совместный боевой вылет, до этого только отработка взаимодействия там, на базе.

— Ты откуда, говоришь, лейт?

— С Москвы

— О! А я с Одессы.

— Дело хорошее.

— Еще бы. Как расплюемся — в гости приезжай.

— Приглашаете, тащ капитан?

— А то… одному скучно. В горы сходим. В Крыму хорошо. Ходить в горы пробовал?

— В пределах учебки.

— Тоже дело. А что в тебе такого особенного, что к нам прикомандировали?

Прикомандировали — было малозаметным оскорблением. Бывают малозаметные препятствия — а бывают малозаметные оскорбления. Понятные только посвященным.

— Направили потому что я два языка — от зубов отскакивает.

— Язычник…

— И не только. С СВД мухе яйца отшибу. В полете…

— А вот это — уже серьезнее. Звания есть?

— Мастер спорта. Дальше не успел.

— Призвали?

— Вроде того. Сам пришел.

— Ну-ну. Проверим при случае. Как личный состав?

— Раздолбаи, прости господи.

Капитан коротко хохотнул.

— Имей в виду, лейт — придет время, ты их примешь. Если копыта не бросишь.

— То есть?

— То и есть. Я в Академию[130] — рапорт писал. Мобыть возьмут.

— Постарше меня званием есть.

— Ты не понял. Одна вещь — не в передачу. Батя так решил. Иначе бы он тебя ко мне не поставил в пару.

Сказанное было удивительным — тем более для молодого лейтенанта

— Я тут без году неделя

— Неважно. Батя людей видит. У него духи — как после сала[131] колются. Если он тебя ко мне поставил, зная, что я готовлюсь группу сдавать — значит, тебе и сдавать.

— Быть не может.

Капитан словно не услышал последних слов лейтенанта

— Не обосрись. Пацаны — или ты их сломаешь, или они тебя. Если они тебя — скорее всего, домой грузом двести вернешься.

Прапор внезапно подал сигнал «Тихо», его шаг мгновенно перешел на крадущийся, тихий. Лейтенант автоматически сделал то же самое…

…

— А что… Душки и есть душки.

— Как тебе не стыдно, Забалуев. Это трусость.

— Слышь, не лечи… Нашелся… замполит, бля… Мне тут еще полгода… из-за твари зеленой я себе неприятностей огрести не хочу. Хватит того, что было.

— Ты же орденоносец. Коммунист. Стыдись! Мы здесь, чтобы им жилось лучше, а ты…

— А я забил на них большой и толстый. Понял, б… замполит…

Договорить наглец не успел — капитан змеей скользнул в укрытие, отрытое для полкового миномета, перехватил глотку тому, кто расслабленно вещал миру о своей системе ценностей. Левая рука почти перекрывала кислород, в правой был ПБ[132].

— Проверка бдительности, на! Что, деда, домой хочешь?

— … ы…

— Ща устрою. Засажу в колено — и домой поедешь. Хромать до конца жизни. И б…ям на танцах красиво в уши дуть. Хочешь?

— х-х-х-х…

Капитан чуть освободил захват, полузадушенный дел свалился под ноги.

— Хочешь? — повторил капитан

— Никак… нет… тащ… — прохрипел приходящий в себя дед.

— Чтобы пока я здесь — скрылся в нору и там сидел. Секешь? А то сделаю. Не слышу!

— Так… точно…

— Воины, б…ь. Да вы, ушлепки… любой дух вас…

Капитан сплюнул, оглядел стоящих перед ним солдат — совсем еще пацанов.

— Кто тут… про совесть этому ботал?

— Я, товарищ капитан… — шагнул вперед один из наблюдавших, невысокий и белобрысый.

— Пошли… прогуляемся. А вы — сидите. Повышайте уровень политической грамотности… на.

Они вышли из капонира. В небе горели крупные как вишни, ярко-белые звезды. И одна красная — над самым горизонтом.

— Лейтенант Скворцов — буркнул капитан — мой замок по группе.

— Младший лейтенант Зеленкин.

— Приятно познакомиться под звездами пустыни. Что этот душок натворил нехорошего? Расскажешь? А то жизнь что-то томная излишне.

— Да было дело, товарищ капитан.

Было видно, что разговор этот замполиту неприятен.

— Между нами. Завтра улетим — и как могила.

Опасения замполита были понятны… даже не совсем опасения. Просто — не дело, когда проблемы подразделения выносятся за пределы подразделения на какое-то обсуждение. Разбираться и помогать никто не будет — а вот наказать накажут запросто. Всех кто под руку попадется.

Но все равно — замполит чувствовал потребность выговориться, чтобы хоть кто-то понял. Потому что это — глодало его изнутри.

— Да тут получилось такое… Понимаете, тащ капитан, был тут такой Дост. Инженер Дост. Не из пятерки, нет[133]. У него семья большая, он сам из уважаемой семьи. Но он честно на сторону революции перешел. Он все для односельчан делал, помогал, чем мог. Его местный исламский комитет к смерти приговорил за то, что он к нам ходит. А он честно помочь всем хотел. Он систему придумал, чтобы воду с гор собирать, баи, они же тут людей заставляли за воду платить, если бы могли — они бы и за землю платить заставляли. Он к нам приходил, говорил — я хочу, чтобы Афганистан жил так, как вы сейчас живете. Он таджик, на родине был, потом фотографии привозил, показывал, как в Таджикистане живут, его духи только за это ненавидели, потому что люди смотрели эту фотографию, и верили ему, а не мулле. Вот его за это духи убили. Он ночью шел, его встретили — он к нашему выносному посту побежал. А командиром там Забалуев был. Курченко хотел пойти, помочь, Забалуев ему приказал на месте сидеть и остальным тоже. А Дост… ему голову отрезали, понимаете? И звезду на груди вырезали, чтобы боялись. Он же нам верил, к нам бежал, верил, что мы поможем. А мы… Как же мы победим, если тут такие…

— Как Забалуев? А никак! Никак не победим.

Замполит остановился

— А… зачем тогда, тащ капитан…

— Зачем мы тут? Воевать. Знаешь, в чем твоя ошибка, Зеленкин. Ты думаешь, что вот этот вот Забалуев — его словами переубедить можно. Не-а. Ни хрена подобного. Ты ему сказал, он на них плюнул и дальше. Вот когда он в штаны наделает от страха, когда до кишок проймет — вон тогда он въедет. Разом!

— Но так же… Нельзя.

— Тогда этот буржуй тебя подставит. Или еще кого. Думай сам. И мышцу качай. Не ту, которая языком ворочает, а все остальные. Понял? Иди… строй личный состав. Мы тут с замком моим… словом перекинемся.

Когда Зеленкин ушел — капитан в упор посмотрел на Скворцова

— Понял?

— Так… точно — неуверенно сказал Скворцов

— Ни хрена не понял. Пока. Но поймешь. В группе — буржуев нет. Но это потому, что я — есть. А вот ты — можешь и развести. Буржуй, Скворцов — это такая тварь, из-за которой вся группа может погибнуть. А он выйдет к своим и дальше будет гадить. Его — не грех и случайной пулей.

— Не понял? — мрачно сказал Скворцов — то есть?

— То и есть. Иди… проверь посты. Замок.

* * *

Почему-то у многих сложилось такое впечатление, что в Афганистан нас никто не звал, никто нас там не ждал, и когда мы вошли — никого кроме врагов, тайных или явных — там не было. На самом деле это было не так. В Афганистане существовала прослойка людей — и эта прослойка росла с каждым годом нашего пребывания там. Эта прослойка, увы, росла за счет того, что в афганском обществе становилось все меньше и меньше равнодушных, оно все больше и больше раскалывалось и точно так же росли ряды душманов — но она росла. Это были люди, которые искренне хотели видеть Афганистан цивилизованным социалистическим справедливым государством, без рабства и угнетения, государством, где все трудятся и получают за свой труд справедливую плату. В стране появлялись люди, которые действительно — по крайне мере сами лично — шагнули из феодализма в современный мир, победили раба в душе своей и искреннее хотели помочь сделать это всем афганцам.

Увы — но такими были не все, далеко не все. И, что самое страшное — силами феодального мракобесия пользовались, лелеяли их, холили, вооружали — те люди, которые тоже относились к цивилизованному миру. Они забыли, что волк, который съел твоего врага — не стал от этого твоим другом. И завет о том, что не рой другому яму — они тоже забыли…

* * *

Что же касается капитана Сивицкого — то свои знания и умения он Скворцову передал. Но не все. Во время командировки в Асадабад его ранили, не так чтобы тяжело — но на лечение его отправили в Кабул, в Центральный военный госпиталь. Оттуда — он уже не вышел, ходили слухи, что капитан свернул с ума и его отправили в Союз. На группу поставили Скворцова, совсем зеленого еще, больше просто некого было. Может быть именно то, что он был совсем зеленый — помогло ему наладить отношения с группой. Во время войны все прекрасно видно, кто честный, а кто нет, кто надежный, а кто нет. Скворцов был и честным и надежным, кроме того, он был умным и хитрым, что редкость — не секрет, что в спецназ обычно попадали пацаны с не самых благополучных семей. Его замок, тот самый Шило, взял на себя часть командования, вся группа учила своего лейтенанта — а лейтенант учил свою группу, потому что, например, так стрелять из СВД, как стрелял он, никто в группе не мог, и так до конца и не научился. Так, постепенно, он и врос в группу. И больше в обиду его — никто бы не дал.

* * *

Утром прошел патруль — тут были такие хреновые места, река, потом дорога и потом сразу — стенка на пятьдесят метров. С той стороны — зеленка. Мутная, недобрая, быстрая река. С той стороны — иногда били духи. Ракетами. Поэтому пограничные патрули старались тут не задерживаться.

Когда патруль ушел — пошли на переправу.

Переправа — переправа, берег левый — берег правый…

Черная, стылая, быстро бегущая вода, остатки ледка на той, афганской стороне. Пока переправишься — либо подохнешь, либо с воспалением легких свалишься. Унести может — запросто, как два пальца об асфальт. Единственное — на той стороне зеленки нет, не вылезет в самой ответственный момент, ошалевший от наглости шурави дух, не ошпарит очередью в упор. С той стороны тоже — черная, стылая земля и горы. Чужие.

Чужая земля.

— Ну, чо? — Скворцов повернулся к Шило

— До Моста дружбы бегом марш — предложил Шило

— Тогда задание провалим.

— А тут — яйца отморозим.

— Они нам больше без надобности будут — после такого.

— Это ты — про себя. Мне то они к делу.

Дед залопотал что-то, прислушавшись, Скворцов опознал пушту

— Ты что, дед, пушту знаешь? Пашту поежи?

— На, на[134]…

Скворцов сплюнул

— Долдон. Говорит на пушту, говорит, что не знает.

Дед улыбался, как улыбаются люди, которые не понимают язык, и продолжал лопотать.

— Что говорит то?

— Да что-то про тот берег. Про пещеру. Э, дед, что ты там говорил. Пещера? Дар[135]? Поежи?

— А, а! Дар! — закивал дед

— Черт бы все побрал. Он говорит, что там есть пещера.

— Ты ему веришь?

— Ему тоже переправляться.

— Ему, по-моему, уже до дверцы. Парванис.[136]

Двое сослуживцев посмотрели на стремительно текущую реку.

— Но переправляться надо — подвел итог Скворцов.

* * *

Лейтенант Скворцов перед тем, как переправляться — разделся догола, в мокрой одежде потом по горам идти — не дело. Уходя на дело, каждый спецназовец брал пару больших пакетов, в них можно было много что сделать, в том числе и одежд вот так положить, можно было сделать что-то типа плота и не плаву держаться. Хорошая вещь пакет, в общем.

В жизни всё фальшиво.

Есть только одна истина,

И эта истина — смерть[137].

Шило размотал веревку — в принципе длины той веревки, которая была у каждого, хватало, сращивать не пришлось…

Однажды господин спросил у Мусаси:

— Что означает «Тело словно скала»?

Мусаси ответил:

— Пожалуйста, велите позвать моего ученика Тэрао Рюмасукэ.

Когда Тэрао явился, Мусаси велел ему немедленно покончить жизнь вскрытием живота. Тэрао уже занес меч, но тут Мусаси остановил его и сказал господину:

— Вот что такое «Тело словно скала».

Жизнь есть вечное ожидание смерти. Самое главное в жизни — с честью умереть. Если перед тобой есть выбор — жизнь или смерть — лучше всего выбрать немедленную смерть и шагнуть ей навстречу. Вот чему учил Скворцова и таких пацанов как он, тех, кого он увидел как воинов в стрелковой секции мудрый московский сенсей.

— Старшой. Ты чего на холоде стоишь?

Для Скворцова — не было холода. Не было страха. В конце концов — именно так переправлялись самураи в двенадцатом веке через горные реки, которых в Японии немало.

Ничего не говоря — лейтенант обвязал вокруг пояса предложенный конец веревки — и шагнул в ледяную воду.

Течение реки захватило его, властно и плавно повлекло за собой. Японцы верили, что в каждой реке есть Бог и в каждом дереве есть Бог и у каждой деревушки, какой бы малой она не была — есть небесный покровитель. Когда он шагнул в ледяную воду — он пошел против природы, против ее законов и сил, потому что вода не для того, чтобы человек плыл в ней, и река, тем более зимняя река — не место для человека. Вспарывая бурлящую воду короткими, резкими гребками, он плыл к противоположному берегу, таща за собой веревку — а вода с температурой около нуля обнимала его тело как горячее мокрое полотенце. Вот что такое — тело как скала.

Когда почувствовал, что больше не может — просто закрыл глаза и продолжал грести. Нужно просто делать… делать это так, как будто ты хочешь переплыть океан…

Серые, шуршащие, давно высохшие камыши врезались в руки, он схватился за них, пополз на берег. Вода властно тянула его назад, не желая отпускать добычу.

Когда по тросу на тот берег переправили пакет с одеждой — он не смог сазу ее одеть. Все закоченело, даже скорее задеревенело…

* * *

Когда переправились Шило и дед — Скворцов как сумасшедший метался по берегу. Собирал высохший камыш, складывал в кучу.

— Ты чего? — вытаращился на него Шило

— Собирай. Там костер разожжем — еле выговорил Скворцов— иначе подохнем.

* * *

Пещера и в самом деле была совсем недалеко, до пещеры добрались легким бегом, почти ничего не видя перед собой и таща в охапке кучи сорванного сухого камыша. Наверное, если бы душманы задумали в этот момент остановить их автоматным огнем — они бы и то прорвались к пещере.

Пещера была маленькой, всего на несколько человек — но сюда не задувал ветер, и было тепло. Тепло было от костра, который разожгли — удивительно — но тут был готовый очаг, видно было, что им уже пользовались. Дым от разожженного костра уходил куда-то вверх, в трещины — они вышли и не увидели, чтобы было заметно костер по дыму. Видимо, природа здесь устроила своего рода дымоход, который охлаждал и рассеивал дым.

Собрались у костра — все втроем. Тут были деревья, немного, но были — немного обогревшись, они вышли, наломали веток, принесли в костер. Камыш сгорал очень быстро, хоть и давал тепло.

Сели — спиной к зеву пещеры, чтобы не выпускать тепло.

— Хорошо… — сказал Шило, и это были первые его слова больше чем за час. До этого он не говорил — стучал зубами.

— Выживем.

— А деду — хоть бы хны.

— Привычный… Они все тут — через границу лазают.

— Чего лазать то. Через мост Дружбы — забашлял и провез.

— Дурь.

— А что. За дурь просто больше забашлять надо.

Шило был прав — война, когда она длится долго это скучно. Так сказал Наполеон. А конец двадцатого века подтвердил — не только скучно, но и гибельно для армии, для тех, кто воюет. Когда война длится долго, когда она из чрезвычайного превращается в будничное и обыденное — тогда нарастают связи. Где можно достать спиртное и дурь, куда можно толкнуть топливо, а куда — и патроны, где можно дуканы пошмонать. Начинается разложение… особенно страшное, когда начинают забывать, ради чего воюют. Армия после восьми лет войны — уже не совсем армия.

— Долго идти еще, как думаешь?

— У деда спроси.

— У него спросишь… Э, дед, чанд саат рах аст[138]?

— Нис, нис… кам-кам[139]…

— Говорит что немного.

— Немного это сколько?

— День, два. Думаю и впрямь — немного.

Вопрос был вполне оправданным, хотя бы они и знали конечную точку маршрута. Дело было в том, что в этой провинции они не воевали и местных троп не знали. В горах километр — это только на карте километр, его можно идти целый день, и так и не пройти.

— Подождем?

— А что? Подождем, отдохнем…

Что-то стукнулось, скатилось со стуком вниз — разомлевший от тепла прапор не сразу обратил на это внимание. Только через секунду скосил взгляд, думая, что упал от тепла камень.

У НОГИ ЛЕЖАЛА ГРАНАТА.

В следующее мгновение, Скворцов бросился вперед и накрыл гранату своим телом. Раз, два… только когда он досчитал до десяти, понял — что-то не так.

— Э, шурави! Руки таки в гору! — раздалось от входа в ущелье

Басмач положил руку на автомат готового стрелять Шила, с силой пригнул вниз.

— Не надо — сказал он по-русски

— Кто там? — крикнул Шило — стрелять буду!

Дед подошел к Скворцову, все еще лежащему на гранате, хлопну его по спине.

— Вставай. Молодец.

* * *

У выхода из пещеры их ждал небольшой отряд — восемь человек. Пулеметчик, снайпер, гранатометчик. На всех автоматах — подствольные гранатометы, что большая редкость. Афганская форма «коммандос» без знаков различия, китайские разгрузки-лифчики, обветренные, суровые лица. Бороды — длинные, отпущенные не вчера и даже не месяц назад. Чалмы вместо обычных головных уборов, причем повязанные правильно.

— Товарищ полковник! — вытянулся один из них, видимо старший перед Басмачом

— Вольно… — сказал Басмач — принимайте пополнение. Экзамен сдан.

Скворцов, еще не отошедший от гранаты, пристально всмотрелся в одного из боевиков.

— Товарищ капитан… — с сомнением в голосе протянул он

— Здесь нет никаких капитанов — отрезал Басмач — чем раньше ты об этом забудешь, тем лучше. В колонну по одному. Начать движение!

* * *

— Говорили… вы с ума свернули, тащ капитан…

Капитан Сивицкий, у которого давно не было уже ни настоящего имени, ни звания, пыхнул последний раз косяком, потом решительно бросил недокуренную козью ногу на землю, растоптал чувяком. Удивительно — но в этом странном месте в ежедневный рацион военнослужащего входил косяк с коноплей, который курили под вечер. По желанию. Спиртное было запрещено, а косяк — пожалуйста.

— Говорят, в Москве кур доят… — резко ответил капитан — ты поменьше верь тому, что слышишь. Тут такие асы… наплетут с три короба. Как группа?

— Не могу знать, тащ капитан.

— То есть?

— Убитым я числюсь, похоже. Пропал без вести при выполнении боевого задания, возможно, нахожусь в плену у моджахедов

— Муджахеддинов — моментально поправил капитан — учись говорить правильно. Здесь — это пригодится.

— Есть. Тащ капитан… а что здесь такое?

Скворцов обвел рукой то, что сильно походило не на городок Советской армии, а на лагерь моджахедов под Пешаваром.

— Это… Официально, это учебный центр Хорогского погранотряда. Ты ведь знаешь, что наши погранцы держат границу, как с той стороны, так и с другой, здесь и заставы есть, и мотоманевренные группы работают. Так вот это — учебный центр, здесь официально пограничники учатся действовать в условиях Афганистана.

— А на самом деле?

— А на самом деле… На самом деле, лейт, это похоже особый учебный центр КГБ СССР, центр подготовки групп для действий в особых условиях.

— Это каких?

— А сам не понял? Ну-ка, сморщи мозг…

За ниткой…

— Понял, чего ж не понять.

— Был там?

— Бывал. Оба раза — едва выбрался оттуда.

— Вот то-то и оно. Значит, опыт — какой-никакой имеешь. Здесь болтовня не поощряется, но я перетер кое с кем. Люди с разных мест, погранцы, ДШБ, мотострелки, наши. Все — с опытом, часто побывавшие за ниткой, а кое-кто и в плену, имеющие погибших товарищей, знающие языки, способные сойти за духов. Готовят нас для действий в глубоком тылу. Возможно — спасение пленных, а возможно и что покруче. Москва еще стоит? — без всякого перехода спросил капитан

— Стоит, тащ капитан

— И мы не пропадем. Двинули — вечернее построение на носу.

Женева, Швейцария. 14 декабря 1987 года

Причиной, по которым первый заместитель директора ЦРУ Роберт Гейтс не захотел полететь в Пакистан было не нежелание встречаться с представителями пакистанской разведки или моджахедами — хотя уже тогда он весьма настороженно относился к тому, что происходит в Пакистане, полагая, что утрата контроля над движением муджахеддинов может в будущем принести очень существенный вред. Просто в это же время Роберта Гейтса, как члена группы шахматистов и единственного из действующих старших офицеров ЦРУ США, связанного с группой шахматистов и посвященных в ее члены ждали в Швейцарии, в Берне. Ждали люди, которым не мог отказать во встрече ни один политик или бизнесмен западного мира. Потому что их могущество выходило далеко за рамки привычного обычным людям. Эти люди, одни из немногих на земле, мало кому выпадает такое счастье — не жили ради денег и не работали ради денег. Трудно в это было поверить — но они и были деньгами…

История этой группы — кстати, нет, это не комитет 300, сборище аристократов, которые воображают, что они что-то могут, и не «дьяволопоклонники», которые помогают друг другу делать карьеру, а собираются в основном для беспорядочного секса, и не закрытая группа контроля представителей горнодобывающей промышленности, контролирующая места добычи полезных ископаемые и строящая политические планы для этих стран на пятьдесят — сто лет вперед — насчитывала примерно сто пятьдесят лет, но это только если считать группу в том виде, в каком она существовала на сегодняшний день. Истоки же ее надо искать куда глубже и дальше… скорее всего они будут в Венеции, в некоторых родах черной финансовой аристократии, добившейся — таки уничтожения Константинополя. Кстати — с тех же времен эта группа вела жестокую и беспощадную войну с Россией, как бы она не называлась.

Роберт Гейтс прилетел прямым рейсом из Вашингтона в Цюрих, как заместитель директора ЦРУ он знал, что все пассажиры этого рейса, как с той стороны, так и с этой на особом контроле, достаточно один раз слетать. Чтобы в ЦРУ появилось на тебя досье, если до сих пор не было. В Цюрихе он пересел на старенькую Каравеллу, которая летала на местных рейсах и которая доставила его в Женеву, взлет — и почти сразу посадка. Вопреки ожиданиям — самолет был грязным, кормили плохо. По мнению любого американца, путешествующего по Европе, Европа — это место, где вместо гамбургера, пережаренного на кукурузном масле, вам подают фуа-гра на фарфоре. Убедившись, что это не так Роберт Гейтс проникся гордостью за свою страну, страну конкуренции и свободного рынка. Но вот когда заместитель директора ЦРУ понял, что в Женеве его никто не ждет — его гордость переросла в ярость. Получается — ему просто показывали на его место, пренебрегали им.

На втором этаже женевского аэропорта Он взглянул на часы — Булова, золотая серия, подарочные, ношение швейцарских часов, даже не слишком дорогих могло вызвать интерес внутренней контрразведки. Его со всех сторон обтекал народ, идущий с посадки или на посадку, через витражные стекла сочился холодный и ясный декабрьский день — и никому в этом здании и в этой стране, похоже, не было до него никакого дела.

— Е. твою мать… — негромко выругался он. Он иногда использовал русские, очень выразительные ругательства, когда был зол. Сейчас для такого ругательства было самое подходящее время.

Таща за собой чемодан — он выбрался на стоянку такси, дуло тут как в аэродинамической трубе, с гор спускался холодный воздух и его мороз откровенно пробирал до костей. Очереди к такси не было, он взмахнул рукой — и черный Мерседес S, приветливо мигнув фарами, подкатил к нему. Ублюдки, по крайней мере, они знают толк в маленьких радостях жизни, в США это как лимузин считается. Коротышка водитель, говоривший по-английски, сноровисто выбрался из машины, помог ему загрузить чемодан в багажник. Поеживаясь, заместитель директора с облегчением нырнул в деревянно-кожаное, пахнущее фиалкой чрево германского лимузина.

Машина тронулась с места, бесшумно и плавно.

— Э… мистер… отвезите меня…

— Я знаю, куда вас везти… — сказал негромко и уверенно водитель.

Замерзший, уставший и злой заместитель директора ЦРУ был откровенно застан врасплох этой простой фразой — несколько секунд он молчал, осмысливая ее.

— Вы… уверены?

— Абсолютно, сэр. Я в этом абсолютно уверен…

Такси выбралось на Рут де Ферне, в потоке машин покатило по направлению к Женевскому озеру. Поток машин был плотным, чисто швейцарским — полно внедорожников, в основном японских, полноприводных Ауди, которые здесь лидируют по продажам среди германских машин, потому что на них очень удобно карабкаться по обледеневшим горным дорогам. Много дорогих машин, в основном Порш, тоже очень популярная здесь марка.

— Куда мы едем? Это недалеко?

— Недалеко, сэр. Это в центре, район Ле Бастион. Рядом с собором святого Петра.

Заместитель директора попытался вспомнить карту Женевы

— Мне дали другой адрес.

— Друзья перенесли встречу. Бросьте, вы же не думаете, что вас похитят в центре Женевы? Это здесь не принято, здесь даже террористов нет.

В снедаемой различными ультралевыми группировками Европы — РАФ, ЭТА, Красные бригады — это и в самом деле было достоинством.

* * *

Его ждали и в самом деле — в центре города, в небольшом, по виду общественном здании, каменном и постройки не позднее восемнадцатого века, аккуратно отремонтированном. В здании было три подъезда, кованые чугунные решетки на окнах, никаких табличек на дверях — но и не то что охраны, простых замков на дверях не было видно.

Мерседес остановился прямо напротив подъезда, в Женеве катастрофически не хватает парковочных мест, но напротив этого здания почему-то никто не парковался, несмотря на то, что не было запрещающего знака.

— Подъезд напротив вас, сэр. Там вас встретят.

— Сколько я вам должен?

— Нисколько. Я буду с вами все время, пока вы сочтете нужным наслаждаться гостеприимством Женевы, и вам это не будет стоить ничего. Вещи можете оставить в машине, с ними ничего не случится. Идите, просто откройте дверь и все. Она не заперта.

Дверь и в самом деле оказалась не заперта, за дверью оказалось что-то вроде небольшого холла и дальше, без перехода — несколько столов, отделенных перегородкой по пояс, за каждым из столов сидел и работал человек. Только мужчины. Никто на него не обратил внимания, кроме того человека, который ждал его напротив дверей, и которого ему описали как контактера шахматистов в Швейцарии. Выше среднего роста, лет пятьдесят, с благородной сединой в волосах, чисто выбрит. Известен как Герхард де Шик, имя вероятно не настоящее. Просто имя, под которым этого человека знают в банковском сообществе Женевы.

— Мистер Гейтс — неулыбчивый господин протянул руку, и заместитель директора ЦРУ непроизвольно вздрогнул. Он прилетел сюда совершенно под другим именем, и слышать от другого человека свое настоящее ему не улыбалось. Тем более — когда его могут слышать как минимум несколько пар ушей.

— Мистер де Шик — тоном он попытался дать понять, что он недоволен, но контактер на это никак не отреагировал

— Рад приветствовать вас в Швейцарской конфедерации. Давайте, пройдем наверх, там нам будет удобнее разговаривать.

Наверх вела лестница, узкая и довольно неудобная. Поднимаясь по ней, заместитель директора вдруг понял, что ей как минимум два века.

Наверху оказался коридор, с дверями без табличек по обе его стороны, идущими через разные промежутки. За одной из дверей — кабинет, обставленный дорого и неброско, черное дерево, по-видимому, африканское и дорогая кожа. Никаких попыток следовать моде, кабинет в стиле сороковых или даже тридцатых годов. Ни следов секретаря, адъютанта или помощника.

— Чай, кофе… Может быть, глинтвейн? Погода в это время года в Женеве не балует теплом…

Гейтс достал из кармана скрэмблер, включил и демонстративно поставил на стол. Раздражение от какой-то нарочитости всего происходящего уже начинало раздражать.

— Прошу меня простить, но я тороплюсь.

— Американцы вечно торопятся… — равнодушно констатировал де Шик, заваривая чай — я, вот, например, никуда не тороплюсь. Смысла нет. Что же касается скрэмблера — то это излишне.

— Я не видел ни единого следа того, что вы защищены от прослушивания. Если мы будем говорить о последних играх Вашингтонских красных носков[140] — скремблер можно и убрать. Если же о чем-то более весомом.

— Мистер Гейтс…

— И перестаньте называть меня настоящим именем, черт побери!

Де Шик аккуратно перенес стаканчики с чаем на стол

— Мистер Гейтс, если я захочу знать результаты последней игры Вашингтон Редскинз, я куплю Интернэшнл Геральд Трибьюн и поинтересуюсь. Что же касается прослушивания — оно не имеет смысла пор нескольким причинам. Первая — в этом здании не бывает посторонних, не заслуживающих доверия людей, а все здание регулярно проверяется для профилактики. Второе — опасаться того, что кто-то установит на другой стороне улицы лазерную аппаратуру для считывания информации с окон нет, потому что все, что есть на этой улице, и на соседней улице и на многих других — принадлежит либо нам, либо нашим друзьям. В-третьих — люди обычно пытаются получить информацию для того, чтобы, зная ее попытаться повлиять на будущее. Здесь это не имеет смысла. Какой бы информацией кто не располагал — это не позволит ему каким-либо образом повлиять на то, что должно случиться. Мы играем в другой лиге.

— Те, кто забывают об осторожности, плохо кончают.

— Осторожность важна в меру. Когда осторожность мешает кому-то делать то, что он должен делать — это называется иначе.

Роберт Гейтс не сразу уловил все величие этой фразы. Когда же уловил — подумал, что ее стоило бы высечь на входе в Лэнгли, вместе или даже вместо ставшего уже знаменитым «и ты познаешь истину и истина сделает тебя свободным». В ЦРУ в последнее время мало думали о том, как познать истину, и много — о том, как прикрыть свою задницу и подставить чужую.

— Пейте чай — повторил де Шик — это рашн караван. Лучшее, что можно найти на рынке.

— Русский караван — Гейтс перешел на русский

— Совершенно верно — к его повторному изумлению на русский перешел и его собеседник — да вы пейте чай. Он не отравлен. Если вам так будет удобнее — мы может перейти на русский язык.

— Возможно, да, сэр. Мало возможностей… потренироваться.

— Попрактиковаться будет точнее — поправил собеседник — русский язык велик и многогранен даже несмотря на то, что сделали с ним большевики.

Гейтс вдруг догадался, с кем имеет дело. Эмигрант в каком-то там поколении, из русской аристократии, ненавидит большевиков. Скорее всего — еще до семнадцатого относился к черной аристократии, которая тогда была и в России. Теперь — ненавидит большевиков и делает все, чтобы их уничтожить. Такие работали в ЦРУ, когда его основали, потом подонок Энглтон всех вымел, со своей проклятой шпиономанией.

— Верно… Я изучал русскую культуру и даже защитил по ней диссертацию.

— Мне это известно. Увы, про культуру в современной России говорить приходится не иначе как с усмешкой, если сомневаетесь, зайдите в Russische Kommerzial Bank AG[141] в Цюрихе и сможете в этом убедиться. Они там воруют деньги!

Последняя фраза прозвучала почти как крик, крик ужаса швейцарского банкира, для которого это — страшнее убийства

— Вы можете это доказать? — нарочито спокойно поинтересовался замдиректора ЦРУ

— Можем, — де Шик взял себя в руки. — Можем, мистер Гейтс. И это, и многое другое. Но все это в свое время. Воры, мистер Гейтс, хороши, когда они воруют у врагов твоих. Я так полагаю, что друзья по шахматному клубу предупредили вас о надлежащей степени откровенности в разговоре.

— Предупредили. Но я ничего не услышал о том, что получу взамен.

Последнее было наглостью — лично вице-президент страны предупредил его о том, что эти люди облечены самым высоким доверием, с ними можно делиться информацией почти без ограничений. Конечно, никто не будет спрашивать имена агентов… да им остались ли в живых эти агенты…

— Например — имя человека, который сдал ваших агентов в Москве.

Роберт Гейтс покачал головой, скептически улыбнулся — и вдруг до него дошло.

А как вообще этот человек узнал о московском провале?!

— То есть?

— Вы все слышали, мистер Гейтс. Этот человек — выполнил свою миссию, он больше не нужен и даже можно сказать — опасен. Потому что может пойти вразнос.

Гейтс долго думал, что сказать. Потом решил — в лоб.

— На чьей стороне вы играете, мистер де Шик?

Попал — этого вопроса он никак не ожидал.

— То есть? — недоуменно поднял бровь швейцарский банкир.

— У вас есть информация, которая не должна покидать пределов здания в Лэнгли. Более того — у вас есть и информация, которая отсутствует в здании в Лэнгли, в то время как она должна там быть. Я понимаю всю удобность нейтральной позиции — но иногда нужно определяться. Выбрать сторону, на которой ты играешь, понимаете? Между двух стульев нельзя усидеть. Поэтому я и спрашиваю — вы за нас или против нас?

— Кто научил вас так ставить вопросы? — осведомился банкир

— Жизнь, сэр. Иногда хочется ясности. Итак?

— Полагаю что я на вашей стороне, если на тот месте, где вы сидите, сидите вы, а не резидент КГБ.

— Позвольте усомниться. Если вы на нашей стороне — вы должны были сообщить о предателе сразу, как только вам стало о нем хоть что-то известно. Это нормально для тех, кто стоит на нашей стороне — помогать нам.

Обостряя разговор — сознательно и довольно грубо — Гейтс пытался раскачать собеседника, заставить его сказать больше, чем он планировал. Хотя и понимал, что такой разговор может иметь последствия, в том числе в Вашингтоне. Просто ему был лично неприятен сверхинформированный швейцарский собеседник.

И уже по тому, как он пожал плечами, стало понятно — не проняло.

— Разве ж я не пытаюсь помочь вам? Я именно это и пытаюсь сделать, хотя от вас чувствуется недоверие и недружелюбие.

— Тогда назовите имя.

— Сначала я хочу послушать ваш рассказ. Баш — на баш, так говорят русские?

Гейтс решил сыграть в эту игру. Довольно коротко, без лишних подробностей рассказал то, что произошло в Москве. Де Шик внимательно выслушал, не произнося ни слова.

— Шеварднадзе у вас? — спросил он, когда Гейтс закончил

— У нас.

— Мы должны встретиться с ним.

— Это невозможно.

Де Шик улыбнулся одними уголками губ.

— Мистер Гейтс, возможно или невозможно — это вопрос всего лишь договоренностей. И справедливого обмена.

— Этот человек в безопасном доме. К нему не пустят даже Президента.

— Мы не президент, — сказал де Шик со спокойным осознанием собственной правоты. — Президент избирается на четыре года, мы работаем с горизонтом сорок и более лет. К тому же… мне кажется, что обмен будет… несколько неравноценным.

— То есть?

— Все что вы рассказали мне сейчас — может нарыть любой добросовестно относящийся к делу криминальный репортёр.

Гейтс разозлился, не на шутку.

— А знаете…

— Знаю, мистер Гейтс — де Шик примирительно поднял руку — в конце концов, мне от вас нужно еще немногое. Просто… для равноценности обмена.

— Что именно?

— Пустяки. Ваши файлы по АнтиКОКОМ.

На сей раз, Гейтс не стал говорить, что это невозможно. Он просто кивнул головой.

— Отлично.

— Ваш черед.

Мистер де Шик достал листок бумаги из подставки, золотым пером небрежно черкнул пару слов. Подвинул листок заместителю директора ЦРУ.

— Вы шутите? — недоверчиво посмотрел на него Гейтс

— Я похож на шутника? — поднял брови де Шик.

Действительно, на шутника швейцарец не был похож совершенно.

— Черт, вы могли написать здесь любое имя!

— Равно как и вы могли навешать мне на уши большую кучу лапши.

— Доказательства?

— Работайте. Привлеките ФБР… должна же ваша контрразведка чем-то заниматься. Он работает на Советы уже несколько лет. Но сейчас он может лечь на дно. Я дал вам путь — но двигаться по нему вам и только вам, мистер Гейтс.

Заместитель директора ЦРУ подвинул к себе листок бумаги, собираясь забрать его с собой, и только после этого инстинктивного движения понял всю бессмысленность этого. Это был просто листок бумаги с написанным на нем именем. Ничего больше.

Мистер де Шик проводил взглядом американца. Потом пододвинул массивную бронзовую пепельницу, щелкнул зажигалкой.

Имя на бумажке было — Олдридж Эймс

* * *

Подлежит возврату в течение трех дней

ЦК КПСС (Общий отдел, первый сектор)

Особая Папка

Экземпляр единственный

№ П144 от 16 декабря 1987 года

Коммунистическая партия Советского Союза, Центральный комитет

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Вопрос Министерства Обороны СССР, Министерства иностранных дел СССР, Международного отдела ЦК КПСС

— Одобрить проект распоряжения Совета Министров СССР (прилагается)

— Контроль исполнения возложить на члена Политбюро ЦК КПСС тов. Алиева Г.А.

Результаты голосования:

«ЗА» Соломенцев, Алиев, Соколов, Лигачев, Воротников, Громыко, Щербицкий, Зайков

Секретарь ЦК

Катушев К.Ф.

К Постановлению ЦК КПСС

№ П144 от 16 декабря 1987 года

Экземпляр единственный

Особая папка

Совет министров СССР

РАСПОРЯЖЕНИЕ

Москва, Кремль

От 18 декабря 1987 года

1. Поручить Министерству обороны СССР, Первому главному управлению КГБ СССР разработать и представить на утверждение в срок до 20 января 1988 года план действий по устранению президента Пакистана М.З. уль-Хака и установлению в Пакистане прогрессивного политического режима в срок до осени 1988 года.

2. Поручить министерству иностранных дел СССР дать указание совпослам на сбор информации в странах пребывания по спискам Министерства обороны СССР, ПГУ КГБ СССР а также оказывать необходимое содействие Министерству обороны СССР, ПГУ КГБ СССР.

Председатель Совета министров СССР

А. Громыко

Париж, Франция. 16 декабря 1987 года

Париж был последним пунктом в списке городов, которые намерен был посетить заместитель директора ЦРУ по оперативной работе — после этого он был намерен вылететь рейсом Конкорда в Вашингтон, куда существовал прямой рейс из Парижа, выполняемый именно на сверхзвуковых самолетах. В Париже он должен был встретиться с некоторыми людьми из СДКЕ, в частности с генералом Франсуа Мерме[142] и с Бернаром Жеро, руководителем DST[143]. Была у него назначена и еще одна встреча, с человеком, который не имел никакого официального статуса, но занимал во французских разведывательных службах положение этакого серого кардинала, могущего очень многое. Но это все — потом.

В Париж Роберт Гейтс прилетел обычным рейсовым самолетом по тем же поддельным документам и в чувствах весьма расстроенных. Откровенно говоря, чем больше он погружался в эту грязь с шахматистами и их контрагентами — тем паршивее становилось на душе.

Нет, враг моего врага — однозначно друг, тут нет никаких вопросов. Не давало покоя другое. Все американцы, и даже очень высокопоставленные, привыкли к некоей ясности и простоте во власти, в понятности механизмов принятия решений. При этом — не могло быть и речи о выносе центров принятия каких-то решений и центров влияния на американскую политику за пределы страны, это было просто немыслимо. Гейтс уже вляпался как-то раз в историю (и не он один) с израильским шпионажем на территории США — дело Джонатана Полларда было только надводной частью айсберга, то, что удалось раскопать контрразведке ФБР было куда круче. Да, делу не дали ход — но, тем не менее, кому-то дали по рукам, кого-то выслали, какие то компании, основанные МОССАДом, закрыли — без обид. Какие бы ни были отношения у США и Израиля — не дело МОССАДа совать безнаказанно нос в чужую тарелку. Раскрыли — получи, собственно и с русскими отношения строились по примерно схожей схеме — мы выслали десяток дипломатов — и они десяток.

Тут же получалось, что где-то в Швейцарии, а может быть и не в Швейцарии — существует параллельный центр принятия решений, центр власти и контроля. Представить, как он образовался, было несложно — в Швейцарии хранят и отмывают деньги политики, чиновники, спецслужбисты со всего мира — и одному Богу известно, кого еще на этом поддели на крючок. Этот центр играет свою игру и имеет информацию, которой нет у его ведомства. Вполне возможно — что такую же игру он ведет и с КГБ СССР и еще Бог знает с кем.

Отдельный вопрос — по Олдриджу Эймсу. В его предательство не верилось. Гейтс попытался вспомнить, когда он последний раз виделся с Эймсом. Да… на совещании, это было… второго. Точно, второго числа. Эймс… говорили, что он не самый острый ножик на кухне, но резать вполне в состоянии. Кажется, у него были проблемы с алкоголем, но он держал себя в руках, и на фоне своих сослуживцев несильно отличался. И… кажется, у него был развод. Но, в конце концов — он был потомственным разведчиком, его отец начинал с Донованом… с чего ему предавать? С деньгами у него было все в порядке, судя по Ягуару.

Ягуар… Черт, красный Ягуар на стоянке в Лэнгли, точно. Бросался в глаза. Неужели, Советы подкидывают ему деньжат?

А он ведь, кстати, занимает должность начальника отдела внутренней контрразведки. И по должности имеет наивысшую степень допуска к агентурным делам. Боже… ведь получается, что именно Эймс и его люди проверяют Управление по борьбе с коммунистической угрозой в связи с последними провалами по СССР.

Внутренняя контрразведка проверяет советский отдел. А кто, черт возьми, и когда проверял внутреннюю контрразведку?!

Олдридж… как же мы тебя упустили…

В Париже он явился в посольство и сдал документы, заменив их на настоящие, пришедшие в Париж дипломатической почтой. Здесь нет нужды скрываться, а те документы, которыми он пользовался в Европе — проделав обратный путь, через несколько дней будут в управлении поддержки разведывательных операций ЦРУ в Лэнгли.

Он уже переодевался, когда в комнату постучали. За дверью был морской пехотинец.

— Сэр, вы мистер Гейтс?

— Верно, солдат — странно, но почему-то Роберт Гейтс от этого простого вопроса начал в душе заводиться, как будто его имя солдат не должен был знать.

— Вас просят срочно подняться наверх. Вызов из Вашингтона.

Наверх — это значит, в специальную комнату засекреченной связи, она была защищена едва ли не лучше, чем «пузырь» для совещаний с подвале. Засекреченную связь — свои называли ее «чечеткой» — обеспечивала АНБ.

В крохотной комнатенке оператор молча протянул микрофон с наушниками. Предусмотрительно покинул комнату, заперев дверь. Комната была так мала, что в ней невозможно было сидеть и разговаривать приходилось стоя.

— Мистер, Гейтс, сэр, сейчас с вами будет говорить вице-президент Соединенных штатов Америки — произнес вежливый, нейтральный голос — и тут же его сменил дребезжащий тенор Д. Буша.

— Роберт, как Париж? Как погода?

Опытный разведчик, он понял, что вице-президент настраивается на разговор, и судя по проскальзывающему в голосе напряжению, разговор этот для президента очень важен.

— Снега нет. Не так мерзко, как в Вашингтоне, сэр.

— Очень рад. У нас дует ветер, уже второй день, едва крыши не срывает. Мерзкий и очень холодный ветер…

Намек

— Сэр?

— Как проходит поездка?

Система «чечетка» обеспечивала стопроцентную невозможность прослушивания переговоров, но Гейтс понял, что Буш по каким то причинам не хочет, чтобы по связи звучали лишние имена, цифры и факты

— Удовлетворительно, сэр. Есть новая информация.

— Ваша информация оказалась кстати?

— Полагаю, что да, сэр. Они оказались довольны.

— По моим данным, не слишком, Роберт.

По тону вице-президента невозможно было понять истинный смысл сказанного? Де Шик уже добрался до Вашингтона? Однако…

— Как бы то ни было сэр — я получил ценный подарок взамен. Очень ценный.

Вице-президент немного помолчал, словно раздумывая над тем, что ответить.

— Все хорошо, Роберт — наконец сказал он — возвращайся домой.

* * *

Частично, тайну мистера Де Шика, его возможных хозяев и их влияния на американскую политику Роберту Гейтсу удалось раскрыть довольно скоро, прямо здесь в Париже. Это произошло во время встречи с генералом Франсуа Мерме[144], в местечке Виллакобле под Парижем, на базе ВВС Франции. Генерал Мерме с виду был типичным военным, подтянутым, шумным и недалеким — но заместителю директора ЦРУ примерно к середине встречи удалось приподнять краешек маски, просчитать направленность задаваемых вопросов и посылы, скрывающиеся в «случайных» оговорках — под маской скрывался опытный и жесткий разведчик. Видимо, понял это и сам Мерме, потому что перестал так явно «продавливать» собеседника, и начался довольно разумный торг, по принципу «ты почешешь спину мне, я — тебе».

Разговор шел, конечно же, о СССР. Франция не имела в СССР кротов и была очень сдержана в агентурной работе против Советского союза — но вот коммерческие интересы в СССР у Франции были очень широкими и уровень коммерческих контактов был едва ли не самым солидным среди всех капиталистических стран первой линии[145]. В обещаниях помощи генерал Мерме был более чем сдержан — но информацией делиться обещал.

В конце встречи, когда пришла пора прощаться — Роберт Гейтс внезапно даже для себя самого задал генералу еще один вопрос.

— Да, кстати, мсье… Недавно у меня была встреча с весьма примечательным человеком. Мне показалось, что он работает на вас. Развеете мои подозрения?

Повод для того, чтобы задать этот вопрос был диким — но больше просто ничего не приходило в голову.

Генерал поднял брови

— Его имя, мсье?

— Герхард де Шик.

Произнеся это имя, Роберт Гейтс внимательно наблюдал за реакцией генерала. Но испуг, плеснувшийся в глазах, откровенный страх был неожиданным даже для него.

— Вы курите, мсье? — спросил генерал после паузы

— Смотря что — ответил Гейтс, хотя не курил

— У меня есть великолепный черный Голуаз — сказал генерал — я угожу вас. Голуаз и Житан — это настоящая Франция.

Темными коридорами они вышли к летному полю. Было плохо слышно из-за шума реактивных двигателей.

Генерал достал пачку, зажигалку. Заместитель директора ЦРУ ответил, что руки генерала — подрагивают. Черт, да кто же это такой?

— Придется уничтожать пленку… — как бы между делом заметил генерал, глубоко и жадно затягиваясь — хотя и это может не помочь.

— О чем вы, мсье?

— Разговор. Наш с вами. Лучше, если этого имени не будет на пленке.

— Черт, да кто это такой?!

— Вы давно с ним виделись? — вопросом на вопрос ответил генерал

— Несколько дней назад.

— Ах, да… конечно… — генерал еще пару раз затянулся, и только потом заговорил — вы должны осторожнее выбирать контрагентов, мсье.

— Это что, сам сатана?

— Нечто в этом роде… — совершенно серьезным тоном ответил генерал — вам, за океаном сложно это понять. Но вы должны кое-что знать. Если ваша история началась сравнительно недавно — то наша, история Франции — насчитывает несколько сотен лет. История Европы — еще больше. И в этой истории было всякое. В истории нашей страны людей казнили на гильотине только за то, что они предпочитают на обед куриное мясо[146]. В истории Острова[147] было тоже немало крови. Аристократы, богатые люди — научились великолепно прикидываться, кем угодно, скрывать свои капиталы и политическое влияние, оставаясь при этом теми, кем они и являлись — серыми кардиналами. В конце концов — в Британии восстановили монархию, а у нас все те, кто свершил революцию — закончили свою жизнь на гильотине. Не без их помощи.

— И причем тут де Шик?

— При том, мсье. Эти люди существуют и сейчас, все считают их безобидными филантропами, занимающимися виноделием, а кое у кого даже прогорают банки[148]. Но все остается таким, как оно есть и эти люди — держат в своих руках половину мира. Вы собираетесь встречаться с полковником[149]? — внезапно задал вопрос генерал.

— Да — не стал кривить душой Гейтс

— Не вздумайте ему задать тот же вопрос, какой задали мне. Эти люди не любят, когда произносят их имена….

Оружейники 2. Ижевск. 1987 год

Вероятно и в самом деле все новое — это хорошо забытое старое.

Первоначально война представляла из себя столкновение больших масс людей — чем больше армия была у полководца, тем лучше. Никто не старался прятаться от врага, наоборот его нужно было найти и дать ему бой. Чем дальше мы шли по пути цивилизации и прогресса — тем более сложной становилась война, тем увеличивалось расстояние между противоборствующими сторонами. Во вторую отечественную казаки ехали и жаловали — не то, что раньше, врубился в строй противника и в честном бою располовинил кого-то шашкой — сейчас едешь на лошади как гусь под прицелом охотника. Пулемет и винтовка полностью изменили ход войны, уничтожив кавалерию и сделав войну бесконтактной.

Когда-то давно, когда танки еще не были многотонными монстрами с броней, которую не всякая пушка возьмет — появилось оружие для борьбы с этими, еще неуклюжим и слабосильными великанами. Британцы стреляли по германским танкам во вторую отечественную из штуцеров — слонобоев, благо у каждого аристократа он был — а вот немцы разработали специальную винтовку под патрон от тяжелого пулемета. Так появилось первое в мире ПТР — противотанковое ружье. Началом и концом блестящей карьеры ПТР стала третья отечественная или вторая мировая — которую начинали танкетки весом в шесть тонн, а заканчивали Тигры и ИСы весом в шестьдесят. Если танкетку или легкий танк ПТР поджигал запросто — то Тигр было уже не взять. Тогда же германские конструкторы придумали первый в мире гранатомет — Панцерфауст, и на это карьера ПТР окончательно покатилась под гору.

Но потом ПТР вернулись. Первым в мире снайпером, использовавшим крупнокалиберную снайперскую винтовку, был, вероятно, легендарный Василий Зайцев, снайперы которого пробовали использовать ПТРД для стрельбы по немцам с расстояния полтора — два километра. Во время ВОВ большую роль при преодолении укрепленных полос противника играли так называемые «блокировщики» — ликвидаторы ДОТов, они стреляли по заслонкам из ПТР, были даже малые серии ПТР с оптическими прицелами от пушек. В Корее один американский офицер использовал самодельную винтовку с простым затворным механизмом и стволом от пулемета М2 Браунинг — по словам его сослуживцев после каждого выстрела на их позиции северокорейцы обрушивали минометный огонь. Но все это были еще единичные попытки, новое оружие только пробивало дорогу на свет.

Город Ижевск, заложенный как железоделательный казенный завод больше двухсот лет назад уже в первую отечественную — войну с Наполеоном — снабжал русские войска отличным оружием. В те годы основой русского оружейного производства были Тула, где оружие производили еще во времена Ивана Грозного и Сестрорецк, но находился он прямо на берегу Балтики и был уязвим. А Ижевск был как бы запасным оружейным городом, он давал гарантию, что даже если враг будет столь силен, что захватит и Москву и Санкт-Петербург — русская армия не останется без оружия.

Ижевск— застраивался и планировался теми же архитекторами, что строили Санкт-Петербург и карты этих двух городов того времени в чем-то сильно похожи. Центром города в те далекие времена была плотина, водные колеса давали энергию оружейному и сталеплавильному производству. Само же оружейное производство находилось в первом корпусе, построенном в 1812 году, этот корпус существует до сих пор, правда в таком состоянии, что туристов туда лучше не водить. Сам корпус весьма велик размером, а по центру его расположена часовая башня, ставшая символом Ижевска.

Расцвет Ижевска пришелся на предвоенное время — время перед третьей отечественной или просто отечественной войной, кому как удобнее ее называть. Понимая опасность, грозящую Туле и построенному в Коврове в период второй отечественной пулеметному заводу, Сталин принял решение направить все средства на развитие далеко отстоящего от границы Ижевска. Помимо ижевского машиностроительного завода, ведущего историю от основания города — в годы войны появился ижевский механический завод, туда было эвакуировано производство пистолетов и револьверов для Красной армии. Сам Ижевский машиностроительный делал в основном винтовки, обычные и автоматические, но помимо этого в его производственной программе находились все виды противотанковых ружей и автоматические пушки, в том числе знаменитые НС-37 и НС-45 для самолетов Ил-2. Массовое производство пистолетов — пулеметов ППШ было развернуто чуть дальше, в еще одном городе на реке — Вятских полянах, на базе шпульной фабрики. Но все равно — Ижевск дал за годы войны стрелкового оружия в два раза больше, чем все британские оружейные фабрики вместе взятые. В отличие от Тулы и Коврова — его ни разу не бомбили, к нему не подступал враг, вынуждая рабочих браться за оружие — товарищ Сталин угадал, какой именно завод надо развивать. Ну, а после третьей отечественной — из Тулы на механический завод приехал Николай Макаров, ставить производство пистолета ПМ, а из Коврова прислали молодого оружейника — самоучку Михаила Калашникова, ставшего автором лучшего автоматического оружия двадцатого века — автомата АК. В отличие от Тулы и Коврова в Ижевске не было сильных оружейных КБ, не было маститых оружейников, таких как Дегтярев — и поэтому Михаилу Тимофеевичу быстро организовали собственное КБ и все условия для работы. Результатом стал полный комплекс автоматического стрелкового вооружения Советской армии, превосходящий все, что до этого было создано в мире. Помимо этого, в Ижевск после войны были перевезены немецкие конструкторы, работавшие в нем несколько лет, в частности Вернер Грюннер, автор превосходного пулемета MG-42. Их поселили в «немецком доме», одном из лучших в городе — и этот дом тоже существует до сих пор. Вопреки разоблачениям «историков» автомат АК сконструировали не они — но немало помогли в налаживании производства, доктор Грюннер потом долго преподавал в одном из восточногерманских университетов и вел переписку с ижевскими оружейными конструкторами.

Помимо производства, в городе оружейников были и сильные технические ВУЗы. В годы войны в Ижевск был эвакуирован московский физтех, один из лучших университетов страны, а после войны часть преподавательского состава так и осталась в Ижевске. Наиболее известным был Удмуртский государственный университет — но наиболее сильные кадры по техническим специальностям были собраны в Ижевском техническом институте, где под нужды расширяющегося оружейного производства был создан факультет специальной техники. Это был лучший в стране центр подготовки специалистов — оружейников, потому что в нем преподавали не теоретики, а практики, оружейные конструкторы и технологи с Ижмаша и Ижмеха. Таким образом, обеспечивалась преемственность поколений, а на ижевских заводах создавались все новые и новые образцы стрелкового вооружения. Мир не знает и десятой части того, что было создано на кульманах, потом в металле — а потом положено в запасники. Увы, но советская армия была весьма консервативна, а свободного рынка на изделия ижевских мастеров не было.

В славном городе Ижевске в семидесятые годы, когда страна была столь сильна, что ни один, самый сильный и коварный враг не мог и подумать напасть на нее — рос обычный ижевский мальчишка Игорь Симонов. Рос он на улице Береговой — та спускается к самому пруду и находится как бы на противоположной стороне, на противоположном берегу от заводских строений. Местность здесь резко спускается к пруду — Ижевск вообще город очень холмистый, с одной стороны этой улицы, на взгорке был расположен шикарный Дворец пионеров, с другой стороны — школа, потом еще дома, а потом пляж и парк Кирова. У самого парка Кирова находится Ижевский электромеханический завод, производящий мобильные зенитно-ракетные комплексы Оса и Тор. Вообще, в Ижевске заводов было столько, что в советские времена днем на улицах города не было ни души — все работали. Активно строились целые микрорайоны, в город приглашали людей. Одновременно строились и новые заводы — например заводские корпуса на окраине, которые строил в восьмидесятые Ижевский механический завод — были предназначены для производства систем активной защиты танков. Планами развития города было предусмотрено увеличение численности жителей к двухтысячному году до одного миллиона человек, потому что людей и в самом деле не хватало, требовались рабочие руки. Увы, но действительность показала, что проще разрушить заводы, чем нарастить численность жителей города.

Увы…

Игорь Симонов тогда не знал, что он является однофамильцем известного конструктора. Он рос, как росли все ижевские пацаны, летом бегал на пляж, зимой хулиганил на замерзшем пруду и один раз чуть не погиб, провалившись в полынью — хорошо рыбаки были рядом, а потом отец отогрел… ремнем. Рядом был дворец пионеров и, конечно же, он ходил в него. Ходил он и в парк Кирова, тем более что это был не парк в общепринятом смысле слова — а самый настоящий лес.

Потом, когда Игорь учился в техническом институте — его младший брат ушел в армию. Игорь не знал тогда слово «Афганистан» — он знал только о том, как хватается за сердце мать, когда видит в почтовом ящике конверт со штампом солдатской почты. Ничего тогда писать было нельзя, только по мирный труд афганских крестьян — но шила в мешке не утаишь. Все всё знали — и, наверное, лучше было бы говорить правду, ничего не скрывая — ходили слухи, что число погибших в Афганистане перевалило за сотню тысяч человек.

С детства Игорь Симонов проявлял интерес к механике, хорошо у него было и с математикой. Отец Игоря работал на «сотке» так называли в Ижевске оружейное производство Ижмаша — а всего у Ижмаша было восемь направлений деятельности, восемь дивизионов — если говорить на современный лад, в том числе трехсотка — автомобили, четырехсотка — мотоциклы и восьмисотка — управляемое артиллерийское вооружение и электроника[150]. Меры безопасности были строгие, особенно боролись с несунами потому что вынести деталь от автомата это не то же самое, что деталь от автомобиля. Поэтому Игоря на производство не пускали, только раз удалось выбить пионерскую экскурсию всем классом — но в технический музей Ижмаша паренек заходил регулярно.

Младший брат вернулся из Афганистана — он пошел сначала служить, а потом решил учиться, когда Игорь выбирал тему для дипломной работы. Конечно же, он «пошел по стопам отца» — поступил на факультет специальных машин технического института, рассчитывая потом работать на заводе уже не технологом — заместителем начальника цеха, а оружейным конструктором. Учился он хорошо, с душой, после лекций пропадал в комнатах, где было самое разное оружие, в том числе привезенное из-за границы. Увы, все это оружие было выведено из строя — неведомые долбодятлы постарались, а вдруг кто кого застрелит — но все равно собирать-разбирать его было интересно, интересно было пытаться понять, почему конструктор решил ту или иную задачу так, а не иначе. Тогда же ему в руки попали противотанковые ружья Дегтярева и Симонова, его однофамильца. Конструкции были весьма примитивные — но в войну работу они выполняли.

Брат вернулся из Афганистана раненый, но, слава богу, живой и не инвалид, с медалью «За отвагу» и орденом Красного знамени. В Афганистане он служил мотострелком, но получилось так, что его часть была расположена в Бараки-Барак и вела непрекращающиеся бои. В этом месте, недалеко от границы, было полно душманов, и вели они себя крайне нагло.

Вот тут то младший брат и высказал старшему все, что он думает о трудах ижевских оружейников. Принятые на вооружение в конце семидесятых автоматы АК-74 — мало кто знает, что их принимали на вооружение временно, до завершения ОКР[151] по теме «Абакан» — были рассчитаны под легкий патрон 5,45*39, менее мощный, чем 7,62*39. Такие патроны не годились ни в зеленке, ни в горах, преграды ими не пробивались, дувал, ветка — все было укрытием для духов, вооруженных, кстати, старыми автоматами АК-47. Доходило до того, что целые части ходили на задания не со своими автоматами, а с трофейными. Все положительные стороны нового патрона — вес меньше чуть ли не в полтора раза, возможность стрелять автоматическим огнем чуть ли не с рук — в Афганистане обесценивались.

Тогда же брат рассказал и про тактику, которая применялась вынужденно. На бронетехнике в Афганистане почти не воевали, она использовалась для того, чтобы доставить бойца к исходной позиции, и то выдвигались не под броней, а на броне. Большей частью воевали ротными и взводными группами, выдвигались к месту боя пешком, проходя по горам по нескольку километров. Часто высаживались с вертолетов. Принимали участие в зачистках населенных пунктов — а духи полюбили стрелять из-за дувалов, которые не пробивал даже пулемет. Были у духов и снайперы — старые БУРы лупили иногда с расстояния больше километра. Были укрепленные камнями и мешками с песком позиции пулеметных и гранатометных расчетов — короче огромное количество сложных, защищенных целей, которые нечем было поражать. Хорошо, если погода летная и можно вызвать самолеты или вертолеты для нанесения бомбо-штурмового удара с воздуха — а если нет?

Вот тогда то Игорь Симонов еще раз зашел в оружейку, положил на стол две тяжеленные винтовки — Симонова и Дегтярева, ПТРС и ПТРД. Тяжелые — но он то их поднял и положил один. Брат говорил, что у них в роте был НСВ, который берегли как зеницу ока — он мог поражать цели за два километра. Но и у духов были ДШК — а чтобы победить противника нужно более мощное оружие. И точное! Нужна винтовка, которую могут переносить два, а в чрезвычайной ситуации и один солдат, эта винтовка должна быть с хорошим прицелом, чтобы поражать дальние, хорошо защищенные цели, пробивать стены и дувалы, уничтожать огневые точки. Считается, что лежащие перед ним винтовки устаревшие — но в Афганистане такого оружия как раз и не хватает! Что же хорошего в том, что рота солдат вынуждена тащить в гору целый крупнокалиберный пулемет с лентами и станком, для этого ли он вообще создавался? И нельзя ли сделать как-то так, чтобы крупнокалиберное оружие стало по-настоящему точным? Брат рассказывал, что они тащили пулемет в гору, а потом устанавливали на позиции, станок не позволял его установить нормально, а когда начинали стрелять — он скакал и прыгал, приходилось ноги станка заваливать валунами, и все равно с точностью были большие проблемы. А огонь на прикрытие — то, для чего и разрабатывался этот пулемет — вести было невозможно, оружие чуть ли не переворачивало от отдачи.

Игорь не знал о разработках по теме «Абакан» — а они уже сейчас превосходили все имеющиеся в мире аналоги — но кое-что он придумал. Придумал по глупости — в институтских дверях была сильная пружина, и человеку, который не имел опыта общения с дверью, означенная дверь так и норовила дать подзатыльник. Вот ему и пришло в голову — а нельзя ли включить в конструкцию специальной снайперской винтовки… пружину!

Сначала он пошел по тупиковому пути — решил сделать пружину составной частью приклада. Но тут же столкнулся с двумя техническими проблемами, обе из которых были неразрешимыми. Первая — пружина увеличивала длину приклада до такой степени, что нормальная прикладка к винтовке становится невозможной, вторая — при выстреле стрелка обязательно ударит прицелом в глаз, а рукояткой — в руку. Просчитывать вариант с подвижным прицелом и рукояткой он не стал, чтобы не терять время, прочертил несколько других конструкций — и, наконец, пришел к тому же решению, к которому пришел сам Владимир Дегтярев в сороковом, а потом американский конструктор — самоучка Ронни Барретт в начале восьмидесятых. Примерно к этому же и в тот же самый год пришел прославленный тульский конструктор Игорь Стечкин.

Чтобы убрать отдачу — нужно просто сделать винтовку по принципу артиллерийского орудия. Есть станок — и есть стреляющий агрегат. А посредником между ними выступает откатная система! Та же самая пружина! Когда происходит выстрел — назад двигается не затвор, который все равно легкий, как его не утяжеляй — а целая система, включающая тяжеленный ствол, и инерционность этой системы в разы выше, чем у затвора! И погасить отдачу — соответственно в разы проще! А если еще предположить, что стреляющий агрегат идет назад и сжимает пружину… или даже две пружины! Точно, две пружины, одна обхватывает ствол и растягивается, другая как бы сзади, между прикладом и стреляющим агрегатом — и она сжимается. И более того — ни магазин с патронами, ни рукоятку, ни ударно-спусковой механизм в этом случае подвижными делать не надо! Когда стреляющий агрегат достигнет крайней точки и пойдет назад — он подхватит очередной патрон из магазина точно так же, как это делает автоматный затвор! А потом — в крайнем положении система встанет как раз так, что сможет сработать ударно-спусковой механизм. Который в этой системе будет простым, ведь ему не нужно будет обеспечивать автоматический огонь!

Конечно, в системе будет проблема с надежностью, ее не удастся сделать такой же надежной как АК. Хотя… а почему не удастся. Окно для выброса гильз можно будет прикрыть подпружиненной шторкой как на самом первом экспериментальном пулемете РПК. Пружину на стволе можно будет прикрыть кожухом. И потом… ведь секрет надежности автомата Калашникова не в том, что в конструкцию не может попасть грязь. Может, и еще как! Просто в АК все подвижные части совершают работу с такими импульсами — что грязь просто не может им помешать! Автомат в работе самоочищается — а ведь в винтовке будет применяться патрон, мощнее автоматного в пятнадцать раз! Соответственно и импульсы будут приличные…

От работы на кульмане Игорь перешел к сборке опытного образца — он был одним из немногих выпускников этого года, которому удалось собрать не макет — а полностью работоспособный образец. Собирали его на опытно-экспериментальном производстве Ижмаша. Ижмаш производил не только стрелковое оружие — но и автоматические пушки, поэтому оснастка для изготовления стволов крупного калибра была, и заготовки подходящие — тоже были. Нашлись и люди, которые производили противотанковые ружья второй мировой, помогли с технологиями. Тем более что станки с той поры — увы, изменились несильно, и оснастка старая была.

Когда винтовку уже изготовили — к Игорю, ходившему на завод по временному пропуску, подошел полноватый и лысоватый мужик из отдела главного конструктора, под ним работала специальная группа. Мужику было около сорока — молодой по меркам маститых конструкторов и звали его Геннадий Николаевич Никонов. Позже он победит на конкурсе Абакан с автоматом АН.

— Разрешишь? — кивнул он на винтовку, на которой не было ни приклада, ни прицела.

— Пожалуйста, вот…

— Да уж разберусь… — усмехнулся Никонов

Быстро и безошибочно разобрав чужой образец — только неординарный инженер-конструктор смог бы сделать это, он какое-то время походил вокруг раскиданного на части образца, потом спросил.

— Значит пружина на стволе…

— Да.

— Интересно. Одна, получается, работает на растяжение, а вторая — на сжатие.

— Верно.

— А как у тебя питание устроено?

— Вот, при работе ствол и стреляющий агрегат с затвором отходит вот так… дальше на обратном ходе затвор забирает из магазина патрон, дальше он запирается. Магазин немного переделать пришлось…

— Интересно, интересно… Мне так пришлось такой огород городить… А у тебя получается работу выполняет не затвор — а по сути единый стреляющий агрегат, а затвор выполняет работу как бы внутри него.

— Ну, да… Тут сложного только ударно-спусковой…

— А его как решил… Ах, да, вижу. Оригинально, молодец. Тебе надо здесь, наверное, проще сделать…

— Как?

— Пошли!

В отделе главного конструктора, в собственном, только что организованном (пока как временная рабочая группа) конструкторском бюро, где на кульманах в нарушение режима секретности висели чертежи деталей новейших, совершенно секретных автоматов[152], Никонов пришпилил к одному из кульманов свежий лист ватмана, быстро нарисовал то, что пришло ему в голову, особенно не заморачиваясь правилами оформления чертежей.

— Смотри! У меня нечто подобное, но ты меня обошел, признаю. У тебя задача проще, потому что тебе не нужен автоматический огонь — но ты сразу по правильному пути пошел. Когда мы этим занимались — то сначала сдвигали весь стрелковый агрегат, включая магазин. Потом магазин оставили на месте — но вместо этого пришлось городить огород с местом для второго патрона, потому что ТЗ[153] предусматривает два выстрела почти в одну и ту же точку. У тебя будет только один — значит, у тебя патроны лежат нормально в магазине и досылаются прямым путем по одному. Но во УСМ я бы переконструировал. Самое сложное оставь на ложе, а здесь — только ударник и все. Можешь, кстати, воспользоваться дульным тормозом моим, по нему отдельная ОКР открыта, если хочешь. Но у тебя и так нормально получается… главное просто. Молодец.

* * *

Приклад, не мудрствуя лукаво, взяли от НСВ, оптический прицел с переменной кратностью — оттуда же. Прицел он подцепил не на ствольную коробку — а на массивный фрезерованный кронштейн, закрепленный на три точки. Винтовка получилась весом восемнадцать с лишним килограммов, при том, что никто ее облегчать специально не брался, а патрон был предельно мощный. Часть отдачи гасилась дульным тормозом, мощным как у автоматической пушки, часть — двумя пружинами.

Винтовку отстреливали на стрельбище воинской части внутренних войск, чтобы попасть туда надо ехать к парку Кирова, а потом на Якшур-Бодьинский тракт. Само здание Ижевского механического института находится в районе «Металлург», оттуда как раз як-бодьинский тракт ближе всего. Тогда это место было довольно глухим, строительство в том районе не велось и по сторонам от дороги не торговали, и кафе не было.

Опытную винтовку вытащили на стрельбище — пятисотметровое, с наваленным в конце земляным валом — уловителем пуль, установили. В качестве мишени решили использовать старый бронетранспортер, который специально там стоял — просто остов, бронекорпус, исклеванный пулями. На дальность пока не стреляли — просто негде было проверить, не было в Удмуртии стрельбищ, чтобы проверить винтовку стрельбой… на полтора километра, скажем. И сейчас нет. А знаете, кстати, как винтовки на значительные дальности отстреливают? Из патрона порох отсыпают! А потом и возникает вопрос — почему точности нет.

Народу собралось много, Игорь даже не знал, куда деваться от внимания. Приехали представители КБ обоих оружейных заводов, декан факультета, научный руководитель и преподаватели, командование воинской части вышло на стрельбище в полном составе. Отстреляться из нового оружия решил один прапор, так то было страшно — патрон то ого-го… Если рванет… мало ли что конструктор навертеть мог — потом башки не найдешь.

Громко бурча мотором, к стрелковым позициям подъехала БРДМ-2, оттуда достали короб с патронами к КПВТ — снайперских такого калибра не производили, патронами из ленты зарядили магазин, присоединили к винтовке. Прапор с усилием передернул затвор, с большим надо сказать усилием, потому что сдвигался назад весь стреляющий агрегат, да еще и две пружины. Части винтовки с глухим лязгом встали на место, все замерли в молчании, а самые опытные открыли рот, чтобы ослабить воздействие ударной волны на уши.

Долбануло так, что кое-кто аж подпрыгнул, пороховые газы, пламя, особенно сильное из-за дульного тормоза — но прапор с места не сдвинулся, не заметно было, что его сильно ударило прикладом. Почти сразу же последовал второй выстрел, а за ним третий, четвертый и пятый — почти в темпе очереди. Наконец, наступила тишина, сильно пахло пороховыми газами, улегалась поднятая на стрелковой позиции пыль…

Прапорщик неспешно поднялся с постеленного на позиции листа фанеры, повел плечами.

— Товарищ майор, прапорщик Дерягин стрельбу закончил.

— Вольно.

— Есть…

— Ну и как… — спросил декан факультета — не больно?

Прапорщик снова повел плечами.

— Да нет… Я даже удивился. Отдача растянутая… не удар, а скорее толчок, довольно плавный. Только глушит сильно, в ушах звон. Надо что-то сделать.

— Понятно… А так?

— А так нормально. Очень даже нормально. Я охотник, товарищ… когда из ружья стреляешь, примерно такая же отдача, не больше. Для оружия такой мощности это ничто.

— Посмотрим.

В присутствии руководителя стрельб разрядили винтовку, отсоединили магазин, потом толпой пошли смотреть…

— Ого! — сказал кто-то, а у других и тех слов не было.

На броню подвесили мишень — довольно большую, белый круг. Сейчас мишени не было, а в борту бронетранспортера зияла дыра — пули попали почти что один в один.

Демократическая республика Афганистан. Провинция Пактия. Май 1988 года

Хвала Аллаху, что даровал он усладу для души правоверных, и дома и в пути — везде, где найдется огонь и немного бумаги, чтобы скрутить самокрутку. Ну, а чем набить самокрутку в Афганистане — проблем нет, растет буквально за порогом, лучшая в мире конопля. Простым сорбозам не полагается ни женщины, ни даже бачи — но есть конопля, и значит, мир прекрасен.

Ахмед, пулеметчик пулеметного расчета одного из расположенных на самой границе укрепленных районов, откинулся на уже порядочно прогретые солнцем камни, и сделал первую, самую сладкую затяжку. Затяжка, когда дым еще недостаточно горяч, чтобы обжигать легкие и лишать уставшего правоверного всякого удовольствия, когда конопляная смола только-только разогревается в косяке и первые ее пары проникают в легкие. О, Аллах, воистину, этот мир создал Ты, если Ты так позаботился о своих рабах…

Рядом сидели еще трое — расчет китайского пулемета ДШК, охраняющего вход в пещерный комплекс. Этот пулемет поставлен здесь так, как ставит пулеметы в ущелье Пандшер воин по имени Ахмад Шах Масуд, Счастливый. В скале выдолблена ниша, причем закрывающаяся, от нее проложены рельсы. Если это надо — пулемет выдвигается, если никого нет — он находится в нише. Чуть дальше — расчет автоматического гранатомета АГС, очень ценной вещи, у муджахеддинов их почти не было, этот закуплен малой партией в Болгарии. Ниже — хорошо прикрытые позиции гранатометчиков. Точно такие же укрепления прикрывают другие направления похода к укрепленному району. Все позиции защищены каменными брустверами и блиндажами, в провинции Пактика много леса, горы покрыты лесом и с деревом в отличие от других районов страны проблем нет. Когда-то давно эта провинция поставляла дрова, которые в Афганистане продают вязанками на вес — по всей стране, в том числе в Кабул. Сейчас эта приграничная, со сложным рельефом местности провинция не поставляла в страну ничего кроме беды…

Ахмед был из числа молодых афганских беженцев, вставших на джихад, потому что надо было на что-то жить. В бандформировании Юнуса Халеса, в которое организационно входил их джамаат платили не так много — зато разрешали грабить, в том числе моджахедов относящихся к другим бандам. Их группа, охраняющая базовый район с немалыми складами, в которых только неуправляемых ракет было тонн пятьсот, а еще мины и много чего интересного. От этого зависело ведение боевых действий во всей Пактии и в половине провинции Нангархар, где спецназ недавно разгромил два базовых района. Не будет этого базового района — боевые действия сорвутся на целый месяц, если не больше.

Трое муджахеддинов, в том числе и Ахмед нежились на солнышке, в то время как четвертый наблюдал за обстановкой, изредка с ненавистью поглядывая на остальных. Его звали Абдул и среди всех муджахеддинов, он был изгоем — его не любили, не разрешали подходить, не делились пищей, не разговаривали. Все дело было в том, что он, в свои семнадцать лет глянулся мулле Салеху, командиру укрепленного района и одновременно руководителю местного исламского комитета. А что в этом такого? Если во время хиджры[154]или джихада рядом нет женщин — Аллах не запрещает совокупиться с другим правоверным, с ребенком или с халяльным животным. Потому-то Абдула как-то раз и позвал к себе в палатку мулла, а там снял с него штаны. Абдул ненавидел муллу — но боялся убить его, потому что знал, что убьют не только его, но и всю его семью в лагере беженцев. Такие были законы и нравы среди муджахеддинов — недаром возвращающиеся после переговоров советские офицеры первым делом мыли руки. Теперь Абдул был походно-полевой женой муллы Салеха, а днем он отправлял его на самый дальний пост.

Была тишина. Здесь, в Пактии природа вообще была удивительной — лес и высокогорье, почти что Швейцария, если бы не война можно было бы курорты горные строить. А сегодня небо было ясным и солнечным, но шурави тут не летали уже давно. Была политика национального примирения.

Никто из моджахедов не заметил, как в полутора километрах от них горный склон как будто едва заметно шевелится…

* * *

Группа состояла из девятнадцати человек — совершенно нетипичный состав для группы специального назначения, находящегося в свободном поиске. Обычно разведывательные группы специального назначения в Афганистане имели численность от двенадцати до двадцати четырех человек в зависимости от района поиска и задач, какие перед ними ставились. Двенадцать — разведывательные задачи, очень удобное число, делится без остатка на 2, 3, 4 и 6. Двадцать четыре — уже штурмовые действия по плечу, в Пактии, учитывая сложный рельеф местности минимальный состав группы спецназа был шестнадцать человек. Еще трое — особая офицерская снайперская группа — были приданы им для поддержки. Это был расчет ТСК, тяжелого снайперского комплекса, который собирался мелкой серией на опытно-конструкторском производстве Ижмаша. Сейчас было собрано больше двадцати винтовок в калибрах 12,7 и 14,5, изучалась возможность и целесообразность создания винтовки под калибр 23 и 30 миллиметров.

Сейчас этот расчет вышел на позицию и обустраивался, несмотря на значительное расстояние до цели все делалось медленно и осторожно, каждый из снайперов был накрыт сработанным своими руками костюмом из маскировочной сетки, чем-то вроде пледа была накрыта и позиция. У одного из офицеров была та самая, почти двухметровая винтовка, произведшая позавчера на спецназовцев 334 ООСПН неизгладимое впечатление, еще у одного наблюдательный прибор с дальномерной шкалой, дающий увеличение до шестидесяти крат. Последний прикрывал группу с автоматом АКМС с надетым прибором ПБС. Скоро ему на смену должен был прийти бесшумный снайперский комплекс, постановление о принятии на вооружение было подписано, но в войска он пока не поступил.

План операции был довольно простым и базировался на том, что никто и никогда не воспринимал как опасную дистанцию в полтора-два километра. Три специальные группы по девятнадцать человек в каждой должны были атаковать одновременно по трем направлениям, откуда можно было приблизиться к ущелью. Снайперы должны были максимально ослабить оборону противника и подавить, прежде всего, расчеты группового вооружения. Затем спецназовцы атаковали ослабленного и деморализованного противника. План не предусматривал использование вертолетов — душманы очень хорошо наладили систему ВНОС, теперь стоило вертолетам только вылететь, к примеру, из Джелалабада, как информация взлете и о том, в какую сторону пошли винтокрылые машины передавалась по рациям по эстафете и рано или поздно достигала нужных ушей. Скрытно подобраться можно было только по земле, для этого они шли всю ночь.

Сейчас первый номер расчета готовился к стрельбе, третий наблюдал в бинокль за тем, что происходит под носом, второй номер составлял стрелковую карточку, разглядывая цели в прибор наведения.

— Ориентир камень… Большой валун, от вершины пятьдесят и дальше левее.

— Вижу — подтвердил снайпер. Учитывая секретность новой разработки — винтовку доверили только снайперам Каскада-4, спецназа комитета госбезопасности.

— Левее сто — пулеметное гнездо, пулемета не наблюдаю, пулеметный расчет… четыре человека.

— Вижу.

Почему пулеметное гнездо было понятно — камни, бойницы и едва заметные рельсы — как две черточки, почти сливающиеся друг с другом на таком расстоянии.

— Расстояние один-четыре-три. Дальше пятьдесят и выше расчет РПГ. Расстояние один-четыре— семь.

— Вижу.

— Дальше позиции пехоты. Защищенные. Один пять ноль.

— Вижу.

Наблюдатель перевел прибор наблюдения на другой сектор, уменьшил увеличение прибора. Если бы он точно не знал, что ищет — никогда бы не нашел затаившихся на исходных спецназовцев. Штурмовые группы выйдут на сцену тогда, когда их работа будет сделана.

— Готовность?

— Готов.

— Огонь по усмотрению.

Снайпер выжидал какое-то время, пока успокоится дыхание, пока из головы пропадут лишние, не относящиеся к делу мысли. Только здесь и только сейчас.

Вдали щелкнуло как будто кнутом, только тихо — и снайпер выстрелил…

* * *

— О, Аллах, сегодня лучший день моей жизни…

— Не говори так, брат, иначе Всевышний пошлет на тебя кару.

— Кару. Да…

Моджахед не договорил — чуть в стороне от позиции вдруг взметнулся небольшой фонтан каменистой земли, стукнул отдаленный винтовочный выстрел — и горы скрали его звук, не позволяя определить, откуда именно был произведен выстрел.

— Что это?

Ахмед тупо смотрел на брата, стоящего в полный рост. В голове мутилось от выкуренного косяка, мир раскачивался как на качелях.

— Надо пулемет — тревожно сказал Абдул — шурави…

* * *

В прибор наблюдения стоящий сейчас на сорокакратном увеличении происходящее было видно куда лучше, чем в шестикратный оптический прицел со шкалой до двух тысяч метров. Пока на винтовке стоял именно этот прицел — промышленность Союза так пока и не смогла дать нормальный армейский винтовочный прицел хотя бы двенадцатикратного увеличения. Пришлось использовать прицел от НСВ с измененной шкалой оправок. Первая пуля подняла небольшой фонтан земли левее от цели, запахло пороховыми газами. Дульный тормоз-компенсатор сильно изменили, теперь он не давал ни вспышки, ни дульного пламени — но грохот все равно бил по ушам.

— Промах. Поправка два деления вправо. Вертикаль — норма.

— Есть. По стоящему.

Винтовка бухнула второй раз, выплюнула большую, блестящую гильзу. Патроны для этой охоты они снаряжали в Кабуле целый день вручную — пулеметные, конечно же, не подошли бы. Прибор для снаряжения гильз с мерками и калибрами входил в принадлежность винтовки.

— Попал, точно в центр.

* * *

Стоящего в полный рост брата — Ахмед так и не смог вспомнить его имени, как не пытался это сделать — вдруг переломило пополам и бросило вперед, из него вырвался целый фонтан крови, Ахмед видел это как в замедленной съемке. Потом он упал вперед, на камни, в спине у него зияла огромная дыра.

Абдул вскочил, бросился к воротам, прикрывающим станок с ДШК, и почти добежал — как вдруг что-то с размаху бросило его на эти ворота, он впечатался в них всем телом и стал медленно оседать на землю, брызгая кровью.

Ахмед понял, что дело дрянь, кто-то уже стрелял, в бессильной ярости опустошая рожки в невидимого врага — а он кинулся на землю, под защиту камней. Камни они таскали сами, на глине месили раствор — должны были защитить.

Пролежав так несколько секунд, он устыдился своей трусости — братья ведут бой с шурави, а он лежит, если мулла Салех узнает, то с него сдерут кожу заживо. Рядом так и сидел брат, с которым они курили косяк, он сидел так, словно вокруг не грохотал бой — и только присмотревшись, Ахмед затуманенным сознанием понял, что с ним не так — у него нет головы.

Потом в каменную кладку что-то ударило со свирепой силой — и головы не стало уже у Ахмеда. Старые, прокаленные дневным зноем и ночным холодом камни, из которых был сложен бруствер, пулю КПВТ не держали.

* * *

— Влево семьдесят, ниже тридцать гранатометчик.

— Вижу

Винтовка плюнулась последним патроном. Пули противно пели на излете, духи открыли огонь из пулемета наугад, поливали горные склоны из автоматов — но с определением дальности они все как один ошибались на пятьсот метров минимум.

Снайпер взял поданный магазин, присоединил его, изо всей силы потянул за затворную рукоятку. Единственная проблема этой винтовки — при передергивании затвора, усилие нужно очень большое, как на тренажере «силу давишь».

В остальном — оружие просто удивительное. Снайпер служил в Афганистане третью командировку и без проблем мог припомнить с десяток случаев, когда с такой винтовкой стоящая перед группой проблема могла бы решиться куда быстрее или без потерь.

— Готов

— Вправо двадцать, выше тридцать пулеметный расчет.

— Вижу.

Пуля сорвала пулемет со станка, на излете ударила в живот пулеметчика, сломав его пополам…

* * *

Боевики, обескураженные происходящим, сначала попытались предпринять атаку — тупую и жалкую, они не видели противника и били, куда Аллах укажет, просто боеприпасы переводили. Потом, после наглядного урока — а когда твоего сородича разрывает пополам урок более чем наглядный — боевики запаниковали и бросились бежать.

* * *

Через два часа снайперы, уже свернувшись и уйдя с позиций, подошли к спецназовцам, занявшим позиции прямо в центре укрепленного района — ждали колонну с бронетехникой и грузовиками для трофеев, до нее оставался еще час, но боевики вопреки обыкновению не попытались атаковать повторно, в эфире до сих пор были слышны панические крики. Часть спецов обыскивала духов и стаскивала трофеи к центру, часть возилась с ДШК, найденным здесь же — не китайским, а советским, выпуска сорок пятого года, такой и в отряд взять не грех. Часть что-то наворачивала, вытащив из пещеры ящик и вскрыв его.

— Вкусно? — спросил снайпер, с поразительной легкостью тащивший на спине чехол, длиной с его рост.

— Нормально — спецназовец, немало ошарашенный тем фактом, что целый укрепленный район взяли всего с двумя трехсотыми из них только одним тяжелым, протянул банку — тушняк какой-то. По-моему наш, крышки банок солидолом залиты. Зеленые[155] торгуют, с. и, весь базар нашей жрачкой забит. Попробуйте…

— А тут, что написано? — офицер ткнул пальцем в надпись, выложенную мелкими белыми камешками.

— Я по ихнему не понимаю, товарищ офицер. Э, Дуб! Дубяра!

— Чего? — с набитым ртом ответил еще один спец

— Чо написано то тут? Ты же по ихнему сечешь.

— А, это… Тут написано «Здесь никогда не будет ноги советского солдата». Это на пушту, товарищ офицер.

— Понятно…

Снайпер протянул руку за банкой.

Пакистан, Зона племен. Лагерь подготовки террористов Атток. 18 декабря 1987 года

Когда не можешь побеждать по правилам — побеждай, как получится.

А если не можешь победить сам — моли Аллаха о легкой смерти.

Лидер самого крупного бандформирования, относящегося к афганской вооруженной оппозиции Гульбеддин Хекматьяр ехал в лагерь, где готовились его и не только его люди, чтобы проверить — как идет подготовка. Только что ему выделили, безусловно, щедрый грант — десять миллионов долларов сразу и это только ему одному — для того, чтобы он совершил теракты в Ташкенте, Душанбе, Ленинграде и Москве. А для того, чтобы сделать это — нужны были опытные, очень опытные люди. Или — люди фанатичные, готовые умереть для того, чтобы покарать кяффиров в их городах. Первых в Афганистане не было — а вот вторых было в избытке. Именно для них сейчас в Аттоке создали особые курсы, где перебежчики, которые предали Родину и дезертировали — учли афганцев говорить по-русски, ориентироваться и жить в России. Это было заделом на будущее — первые террористические акты должны были совершить те, кто был отправлен на учебу в СССР, пообжился там, вернулся в Афганистан — а потом перешел на сторону моджахедов. Или те, кто УЖЕ ЖИЛ в СССР, направленный на обучение такими людьми, как Сулейман Лаек и иже с ними. Но таких людей было мало, считанные единицы — а здесь, в лагере Атток учились уже десятки, чтобы не затихало пламя джихада, чтобы ветер нес его дальше, нес по странам и континентам, поджигая там, где его, пламени, не было никогда.

Гульбеддин Хекматьяр, как и остальные участники Пешаварской семерки предпочитали проходимый по горам, не слишком большой и комфортный Мицубиси-Паджеро. Послушав умных людей в пакистанской разведке, которые курировали его, он купил четыре совершенно одинаковых автомобиля — доходы от наркоторговли это позволяли — и каждый раз садился в разные машины и на разные места, когда-то спереди, когда-то сзади — а на остальные места рассаживалась охрана. Темные стекла и такая вот постоянная смена машин снижали шансы на успех покушения в четыре раза.

Хекматьяр возвращался с «богомолья» если это можно было так назвать, только что он посетил знаменитое медресе Хаккания, где получил одобрение и разрешение на джихад против неверных. Там же ему дали несколько кассет с записями проповедей известных имамов, где они призывали к священной войне — кассеты надо было размножить.

* * *

В этот же день еще один лидер непримиримой оппозиции, профессор Бурханутдин Раббани вышел из ворот своего собственного дома, купленного на доходы от наркоторговли и с достоинством неся свое обрюзгшее от излишеств тело, впихнул его на заднее сидение джипа Митсубиши Паджеро. Дверь за ним закрыл Залмай, его телохранитель и фактотум.[156]

Профессор исламского права Раббани родился в сороковом году, по национальности он был таджиком из племени яфтали. Родился он в религиозной семье, с детства проявлял повышенный интерес к религии, поэтому учиться его отдали в медресе Абу Ханифия в Кабуле. В пятьдесят девятом году Раббани заканчивает его и получает духовное звание, поступает на факультет теологии Кабульского университета. В шестьдесят третьем заканчивает факультет и остается на нем преподавать, именно тогда он попадает под влияние профессора теологии Г.М. Ниязи, преподавателя этого факультета — хотя еще с пятьдесят восьмого имя Раббани стоит в списках членов запрещенной организации Аль-Ихван аль-Муслимун — братья мусульмане, созданной в Египте и проповедующей вооруженное сопротивление законным властям. По окончании университета Раббани возглавляет молодежное крыло братьев — мусульман в Афганистане, организацию Джаванан-и-муслимен, мусульманская молодежь.

В шестьдесят пятом Раббани уезжает в Египет — гнездо братьев-мусульман и рассадник исламского экстремизма в те годы, поступает в религиозный университет Аль-Азкар и заканчивает его, проявив недюжинные способности. Вернувшись в Кабул, он возвращается на факультет теологии — и как раз в этом и следующие годы окончательно оформляется центральная подрывная организация исламского толка в Афганистане. Это именно Джаванан-и-муслимен, молодежная организация братьев-мусульман. Создается пятерка, своего рода высший совет, в который входят Г. М. Ниязи, Б. Раббани, М. Тавана, А. Р. Сайяф, и Г. Хекматияр и военная секция, которую возглавляют Г. Хекматияр и С. Нафатьяр. Именно деятельность Раббани заложит основы того, что станет потом знаменитой «Пешаварской семеркой», высшим советом лидеров террористических организаций афганских беженцев.

Тем не менее — в повседневной жизни Раббани никогда не отличался благочестием. По Кабулу ползут недобрые слухи — профессор исламского права участвует в пятничных «посиделках» у известного афганского купца, одного из богатейших людей страны Керим-бая, посиделки эти обычно заканчиваются изнасилованием детей. Помимо этого, профессор занимается и предпринимательством: экспортирует ковры в Пакистан, а оттуда ввозит контрабанду. И если король Захир — шах человек добрый, не обращает внимания до тех пор, пока все это не угрожает лично ему — то его двоюродный брат Мухаммед Дауд — человек более жесткий и решительный. Сразу после его прихода к власти начинаются облавы на исламистов. Раббани удается избежать ареста, он скрывается и бежит, сначала в зону племен, где правительство уже давно не имеет власти, потом в Пакистан. Это спасает его — если бы тот находился в стране, к примеру, в период правления Амина — скорее всего Раббани был бы схвачен и убит. Амин не терпел конкурентов и «зона племен» его не останавливала — людей заживо сбрасывали в шахты целыми племенами.

Попав в Пакистан одним из первых, Раббани попал на крючок и пакистанских и американских, возможно и британских спецслужб. Первоначально, именно его прочили на роль лидера объединенной оппозиции — но попытка провалилась, лидеры семерки были практически непримиримы не к советской власти, а между собой. Сам Раббани тоже не терял зря времени — ему удалось стать одним из крупнейших наркоторговцев региона, организовать собственные лаборатории в районах Дара Адам Хель и Черат. Большинство людей, которые входят в его банды — хронические наркоманы, вот почему им поручали самые жестокие и грязные дела. Профессор права отличался особой жестокостью — отправляя людей в Афганистан он приказывал отравлять колодцы, убивать учителей и врачей, взрывать больницы и школы. Творимое им было настолько ужасно, что монархисты во главе с Моджаддиди отвернулись от него, не желая иметь в Раббани ничего общего. Вот такой человек выехал сейчас со двора собственного дома, купленного им на имя Тафиль Мохаммад. В этом доме он устроил склад героина — налета полиции он не опасался — и содержал гарем, в котором были как мальчики, так и девочки, дети афганских беженцев. Гнева Аллаха профессор богословия тоже почему то не опасался.

А напрасно.

В районе военного госпиталя к белому внедорожнику, в котором ехал профессор Раббани, выдерживая расстояние в две-три машины, пристроилась кроссовая Ямаха с двигателем в четыреста кубических сантиметров, очень мощная и норовистая как конь, способная прыгать по ступенькам и чуть ли не ездить по стенам. На мотоцикле ехали два человека, оба в больших шлемах с забралами и кожаных мотоциклетных куртках. Ни водитель, ни единственный телохранитель Раббани — этих людей не заметили, да они и не старались показываться на глаза.

Сам профессор напряженно размышлял.

Не далее как вчера к нему пришли доверенные люди и сказали, что Хекматьяр получил на взрывы в Москве десять миллионов долларов, а он — только полтора. Это было оскорбление, принижение его по сравнению с другими воинами Аллаха и с этим надо было что-то делать. Миллион долларов был уже украден, переведен в ФРГ и положен на банковский счет на имя того же Тафиля Мохаммада, полмиллиона пока оставалось и надо было придумать, что ними делать — потому что найти людей, готовых взорвать Москву довольно просто. У Раббани было полно людей, которые за дозу героина взорвут что угодно, себя в том числе. Оставалось додуматься, как переправить их в Москву — но профессор полагал, что с полумиллионом американских долларов это не проблема. И надо потребовать с американцев еще — в конце концов у него что, в шесть раз меньше людей, чем у Хекматьяра? Кормить то всех надо и себя в том числе.

Трагедия случилась у госпиталя. Совсем рядом от американского консульства, его охранники видели что произошло — но не поняли и не сумели задержать убийц. Там постоянно пробки, центр города, а ездят все как хотят и хаотичное броуновское движение машин в сопровождении какофонии клаксонов и злобных ругательства на десятке языков и вовсе лишают стороннего наблюдателя надежды понять, что происходит. Пока водитель Раббани, барабаня по ступице руля и злобно ругаясь пробирался вперед, мотоциклисты, улучив момент, рывком оказались рядом. Никто — ни телохранитель, ни сам Раббани не успели ничего понять. Профессор недовольно посмотрел налево — раскатистый треск мотоциклетного двухтактника сильно действовал на нервы — и успел увидеть только автомат с толстой трубой глушителя в руке пассажира мотоцикла, прежде чем град пуль пригвоздил его к сидению.

Опустошив магазин чешского Скорпиона излюбленного оружия для террористических акций левых террористов — автоматчик хлопнул по плечу водителя и они, прорвавшись через хаос перекрестка умчались по направлению к Артиллери Роад. Никто не успел не то что задержать их — но даже запомнить, чтобы потом дать полиции хоть какое-то описание.

* * *

Машина с Гульбеддином Хекматьяром выскочила на так называемое «национальное шоссе номер один» — дорогу «Пешавар-Кабул», которая так называлась, по крайней мере, в Афганистане — но почти сразу съехала с нее, запрыгала по камням. Потянулись с обеих сторон лагеря беженцев — в голом поле, на безжизненной, промерзающей зимой и изнывающей от жестокого зноя летом земле стояли палатки, часто обложенные камнями, тут же играли дети, кое-где стояли привязанные тощие лошади. Тот, у кого была лошадь — считался богачом[157].

Хекматьяр хладнокровно размышлял. Ему пообещали пост премьер — министра страны, но он его не устраивал. Этот подонок и бачабоз не имеет и трети людей от того количества, какое есть у него, но как ему сказали — Раббани политически приемлем. Это Раббани то! Которого изгнали из Кабульского университета не за антиправительственные взгляды, как он любит говорить — а за то, что он насиловал детей! Это Раббани то, у которого все его люди — наркоманы, бачабозы, подонки, отравляющие колодцы и вырезающие школьных учителей. Это Раббани, который торгует наркотиками больше, чем он, Хекматьяр и который сам является наркоманом!

Политически приемлемый…

Вообще, ситуация складывается опасная, конец кабульского коммунистического режима близок, и надо думать, что будет потом — кто и с против кого будет блокироваться. И кому добивать правительственные войска, проклятых коммунистов. К гадалке не ходи — это все попытаются возложить на него. У него — самая сильная группировка, каждый третий моджахед подчиняется ему, Хекматьяру. Поэтому — все будут блокироваться против него. Моджаддиди возглавит монархическую группировку, его зять Лаек — член Политбюро ЦК НДПА, как бы не получилось так, что Лаек, собрав коммунистическую армию, перейдет на сторону Моджаддиди. Тогда не стоит и думать ни о втором ни о первом посте в государстве — уцелеть бы. Моджаддиди и монархисты, если воцарятся в Кабуле — начнут на их охоту, сам Себгатулла лично пошлет убийц за ним, между ними — кровь. Надо что-то решать, и как можно быстрее.

Хекматьяр достал плейер Сони, вставил в него одну из кассет, которые ему дали в Хаккании — удобная штука, ходишь, и слушаешь, жалко, американцы не дали денег чтобы закупить такое для каждого моджахеда, сказали — это лишнее. Американцы — как дети, они не понимают, что вот это-то как раз не лишнее, что человека невозможно заставить воевать в горах, на морозе, только на кислом молоке и черствых лепешках, схватываться с советским спецназом и ждать налета советских вертолетов за деньги. Нет, нет, и еще раз нет — только вера, искренняя вера заставит этих молодых парней, которые еще и девушки то не видели — идти на смерть с именем Аллаха на устах. Купить за собственные деньги? Нет, это форменная глупость, он воюет за деньги американцев и пакистанцев, а если за собственные покупать…

Мысли — недобрые, тревожные. Гульбеддин сорвал с головы наушники, выключил кассету.

Против него будут все. Все захотят победить за его счет въехать в Кабул, а потом предать. Раббани, который клянется ему в верности — предаст его сразу, как только въедет в Арк[158]. Предаст и прикажет убить — этот наркоман и бачабоз особенно жесток, ему нет равных по жестокости. Моджаддиди его ненавидит лютой ненавистью, за ним — все монархисты, к ним может присоединиться и Халес — он тоже его ненавидит. Ахмад Шах Масуд — говорить нечего, в свое время он пытался убить Масуда и потерял половину личной охраны при той попытке. Масуд об этом помнит и отомстит при первом удобном случае. Он сидит в Пандшере, ему все равно против кого воевать — и у него опасные контакты с шурави. Как бы не получилось так, что они войдут в Кабул — а Масуд, Достум, еще несколько племенных князьков — снюхаются с Советами, получат оружие, инструкторов и будут воевать против них. С них станется!

Американцы — играют в свою, непонятную игру. Его люди в Кабуле доносили — что Наджибулла почему то слишком спокоен, спокойно и все руководство афганской разведки. Уж не получится ли так, что американцы снюхаются с кабульским режимом — и они, моджахеды, добывшие кровью эту победу — окажутся между двух огней.

Американцам на них плевать, Хекматьяр это давно уже понял. Американцам плевать на ислам, на Афганистан, на пуштунов — им плевать на все, они их презирают. Американцы играют в свою игру — они собрали в Пакистане бандитов со всего Востока и создают террористическую группировку для того, что вести против Советов террористическую войну. Все эти подонки, которые собрались в Пакистане — у них нет ни земли, ни имущества, ни родины, ни чести. Они изгои, им на кого укажи — того они и будут убивать. Они не воюют за землю, они воюют за деньги, это долларовый ислам, ислам, щедро подпитанный бальзамом зеленых банкнот.

Сам Хекматьяр запрещал миссионерам из Саудовской Аравии у себя проповедовать. Понимал, что стоит их только пустить — и все, его люди станут уже не его людьми. Но просто так — саудиты это тоже не оставят, у них деньги.

А как зарабатывать ему? Когда уйдут коммунисты, когда у американцев пропадет в нем нужна — как ему зарабатывать деньги?

Наркотики… Первым делом — ему надо захватить как можно больше плодородной земли. Нечего воевать за Кабул, там ничего не найдешь кроме смерти. Пусть псы грызутся за брошенную им кость. Пусть Раббани, если он так глуп — въезжает в Арк. Мало кто, из тех, кто воцарялся в Арке — умер своей смертью. Раббани не будет исключением, Моджаддиди — если он станет правителем Афганистана — переругается со всеми, в том числе со своими же монархистами. А ему надо — создать себе базу, захватить землю и наладить там производство героина. Белая смерть, белое оружие! Американцы еще не оценили его по достоинству. Они собираются посылать на север убийц, террористов и проповедников — но они ничего там не найдут кроме своей смерти. А он будет — посылать на север героин, все больше и больше героина! Пусть шурави травятся, пусть их дети становятся рабами белого порошка, пусть светлоглазых демонов, на руках которых кровь стольких воинов Аллаха — будет все меньше и меньше. Пусть они болеют и умирают — а он, Хекматьяр — будет богатеть.

А ведь — можно поставлять все это и американцам, ему наплевать на американцев, они ничуть не лучше шурави…

Водитель тормознул у ограды нового, недавно построенного лагеря, раздраженно ударил по клаксону. Охрана — двигались как сонные мухи.

— Уз! Уз! — раздраженно закричал водитель

* * *

В лагере, который создал Гульбеддин — готовили совершенно особенных воинов. Там готовили не боевиков — там готовили террористов, способных проникать в города и убивать щурави там. Бить в самые больные места. Убивать беззащитных.

Как только Хекматьяр вышел из машины — к нему подошел Алим. Бывший майор афганского ХАД, перешедший на сторону моджахедов недавно, когда начался процесс национального примирения — он быстро стал одним из доверенных лиц Хекматьяра.

— Для чего ты меня сюда вызвал? — недовольно спросил Хекматьяр

— Есть очень важная информация, эфенди. Мы поймали человека, который собирался покушаться на вас.

— Этого не может быть.

— Это так. Спросите сами.

— Веди…

Сопровождаемые автоматчиками, они зашли в одно из низеньких строений. Там, под охраной двух автоматчиков, на цепи сидел бача — подросток. Худенький, грязный, избитый до крови — ему не было и четырнадцати на вид.

Увидев эмира, один из пехлеванов, охранявших мальчишку, сильно ударил его ногой.

— Вставай, сын шакала!

— Нет! — резко сказал Алим

Пехлеваны смотрели на Хекматьяра, они не любили Алима, потому что тот был из ХАД — но Хекматьяр всем своим видом показывал, что в действия подчиненного вмешиваться не собирается.

— Уйди. И ты тоже.

Пехлеваны, ворча, повиновались.

— Где его взяли?

— Здесь. Его прислали к нам.

Алим присел на корточки.

— Ном шома чист?[159]

Избитый бача не ответил.

— Ном шома чист, бача!

Сначала Хекматьяр даже не понял, что он слышит. Какое-то гудение… почт и не неслышимой для человеческого уха частоте. Потом — он различил отдельные слова и понял, что это пацан, бача, больше некому. Он пел «Аллах Акбар», пел постоянно, повторяя это раз за разом каким-то горловым, едва слышным пением — и почему-то становилось страшно.

— Прекрати это! Хватит! Я не хочу слушать!

Алим ударил пацана ногой по голове — и тот затих.

— Что это такое? Во имя Всевышнего — что это такое?

— Давайте выйдем, эмир. Выйдем на воздух… здесь нечем дышать.

Они вышли на воздух — морозный воздух гор освежил голову, Хекматьяр расстегнул куртку, сделанную из шкуры барана мехом вниз. Эта куртка — была очень теплой.

— Кто этот бача? Почему ты думаешь, что он собирался покушаться на меня?

— Дадалла! — крикнул Алим

Дадалла, одноглазый моджахед, личный телохранитель, верный как собака, потому что Алим спас его от смерти по приговору шариатского суда, взял себе — сноровисто подбежал, поклонился в пояс.

— Слушаю, эфенди.

— Идти в мою комнату, под столом есть мешок. Принеси его мне. Мешок, завязанный — под столом. Принеси — только не вздумай уронить или дотрагиваться до того, что внутри.

— Слушаюсь эфенди…

* * *

Примерно в километре от лагеря — на горе, на горном склоне, на подстеленном шерстяном одеяле — лежал человек. Еще одно одеяло — накрывало его целиком сверху, его и его оружие.

Он лежал тут уже девятый день, хотя в это сложно было поверить, мало кто из людей мог выдержать хотя бы одну ночь на продуваемом жестоким ночным ветром горном склоне, в пакистанской Племенной зоне. Зимой здесь — пронзительно-холодный ветер и обжигающе холодное солнце, под которым можно загореть даже зимой, здесь голая, выметенная ветром земля и сухой, не тающий снег. Мало кто может выжить в этих горах — и мало кто пойдет в эти горы, ведь здесь нет ни зверя, ни птицы для охоты, ни дерева, чтобы срубить его на дрова, ни земли, чтобы бросить в нее зерно. Только горы, ветер, и жестокие люди, учащиеся убивать и умирать под гортанные выкрики «Аллах Акбар». Но он пришел сюда — потому что здесь был его враг, и ему, наконец, разрешили пойти и убить его.

Вместе с ним было его оружие. Длинная и тяжелая американская винтовка, которую надо было заряжать по одному патрону — но для пуштуна большего и не требовалось. Еще англичане знали, сколь метки пуштунские стрелки — а вот теперь это предстояло узнать и врагу капитана Мирзы, лучшего снайпера афганской армии.

Когда он увидел, как один за другим четыре белых одинаковых внедорожника въехали в ворота лагеря — он не обрадовался, потому что радоваться было нечему. Месть в жизни пуштуна — это не столько радость, сколько необходимость, позволяющая ему оставаться пуштуном и уважаемым в племени человеком. Он долго ждал этой мести, несколько лет он охотился за убийцей своего отца и братьев — и вот, наконец, время пришло. Никто и никогда не избежит мести пуштуна, и за умершего ответят его сыновья, месть свершится, пусть для этого пройдет и сто лет. Пуштун, свершивший кровную месть над своим врагом через сто лет, сказал — я поспешил…

Машины остановились, и из машин выскочили вооруженные автоматами пехлеваны, охраняя своего амира — но капитан Мирза никак на это не отреагировал. Время придет, он чувствовал, что время придет, надо только подождать. Пуля, пущенная из этой винтовки, летит к цели несколько секунд и у него будет только один выстрел. Поэтому, надо подождать, пока цель будет стоять. Тогда — он выстрелит.

Капитан Мирза начал готовиться к выстрелу…

* * *

— Я принес, эфенди…

Улыбающийся Дадалла — он был искренне рад тому, что ему удалось правильно выполнить поручение хозяина — подбежал с мешком.

— Иди…

Дадалла отбежал в сторону — но майор Алим знал, что он будет неподалеку, он никогда не выпустит его из вида. Прикажи — и он застрелит Хекматьяра и пойдет за это на дыбу со словами благодарности хозяину.

Вот какая здесь верность!

Майор развязал мешок, запустил в него руку и вытащил что-то вроде пояса. Матерчатый, шириной сантиметров десять, довольно толстый. В одном месте — виделся провод — но сам пояс был довольно аккуратным, было видно, что он прошит на швейной машинке.

— Что это такое?

— Это пояс, эфенди. В нем взрывчатка и металлические шарики. Что-то вроде мины, но она носится на человеческом теле.

Хекматьяр поежился. Он вспомнил, как у Масуда отловили смертника с миной в обуви. Но до этого — он никогда не прикладывал подобное к самому себе.

— Как он приводится в действие?

— Петлей, эфенди. Веревка с петлей — дернул, и…

Талибан! Больше некому! Фанатики, собравшиеся тут со всего Востока, подонки и уголовники. Правильно — он сделал свое дело, он им больше не нужен. Он воевал с шурави — а они хотят пожать плоды победы. И американцы — наверняка они с Талибаном, это их детище.

А если это не Талибан? Что если это бандиты из ХАД? Они пару раз уже использовали смертников, против того же Масуда.

Да нет, быть не может. Шурави никогда не позволят использовать для такого дела бачу. Такого просто быть не может.

Хекматьяр вспомнил непроницаемые, черные глаза муллы Асадуллы, с которым он разговаривал в Хаккании. Что-то он заподозрил еще тогда… ничего, они еще поплатятся. Проклятые лицемерные негодяи, они думают, что со своими проклятыми молитвами смогут победить воинов, закаленных пламенем Джихада. Да быть такого не может!

— Ты хорошо сделал, что показал мне это, Алим — сказал Хекматьяр — я прикажу наградить тебя из казны партии. Но будет нужно, чтобы ты сделал еще кое-что.

— Приказывайте, эфенди.

— Собери людей, сколько сможешь. Это должны быть люди с той стороны, желательно армейские офицеры или сотрудники ХАД… бывшие коммунисты, неважно. Главное, чтобы они были верными мне и не верили в Аллаха, понял? Наступают тяжелые времена и такие люди нам понадобятся, поэтому собери, сколько сможешь. Посули им жалование вдвое больше, чем оно у них сейчас, и скажи — что им не придется ходить на ту сторону. Потом скажешь — сколько человек ты собрал, и я дам вам оружие. И снова награжу тебя.

— Слушаюсь, эфенди.

Хекматьяр повернулся, чтобы идти к зданию, в котором была большая, мощная радиостанция, чтобы связываться с абонентами по всему Пакистану — и в этот момент смерть настигла его. Смерть пришла к нему в виде пули пятидесятого калибра, которая ударила его между лопаток и вырвала позвоночник. Лидер Исламской Партии Афганистана умер прежде, чем его тело упало на землю.

Алим — моментально упал на землю, покатился по ней — как учили передвигаться под огнем шурави.

— Ур! — крикнул он, но этого уже и не требовалось. С одного из постов открыл огонь ДШК, через секунду к нему присоединился еще один. Все новые и новые моджахеды выскакивали из строений, с криками бежали и стреляли в сторону гор. Одна из очередей — ударила по Алиму, моментально убив его — один из его врагов решил, что в этой суматохе — самое время свести счеты.

* * *

Пули ложились намного ниже, капитан Мирза полз назад, прижимая к себе сделавшую свое дело винтовку. Это были его горы, в них жил его народ — и он обязательно найдет укрытие среди своих, а потом переправится через границу. Если же нет… тогда он спокойно примет смерть, потому что он сделал то, что должен и рассчитался по всем долгам своей семьи. И значит — ему не будет стыдно смотреть в глаза отца, когда он вновь его увидит…

СССР, Москва. Барыбино. Операция «Трал». 11 декабря 1987 года

В любой цепи есть самое слабое звено, и удар по нему разрушает всю цепь. Надо только найти. И иметь волю — ударить.

Бежевый Жигуленок — шестерка остановился около одного из построенных в последнюю пятилетку домов — длинная, неприметная коробка, не обустроенный двор, какие-то машины, пьяная компания у одного из подъездов, бухающий из колонок тяжелый рок. Из колонок, надо заметить, советского магнитофона, а не какого другого. И рок был тоже — советский, а не негритянские народные напевы.

Ценить надо!

В машине было трое. Совсем молодой пацан — за рулем, но обольщаться насчет его молодости не стоило — семнадцать задержаний, три — ООР[160], по молодости — пока только одно ранение. Ранение анекдотичное — задерживали алкаша и семейного дебошира, он вылез на сотрудников с молотком, молоток отняли и пару раз врезали по почкам, чтобы не трепыхался. И тут супруга, которая и вызвала милицию, поняв, что родного кормильца уводят — схватилась за нож… такая же синячка. Пацана — увернуться не усел — пришлось везти в ближайшую больничку, руку зашивать бабу бить было стремно… в итоге за жену расплатился тот же самый алкоголик, теперь разматывающий трояк на стройках народного хозяйства. Руку зашили, вечером зам нач. по розыску поставил на стол бутылку, изъятую у какого то таксиста… покрестили, в общем, молодого. С первым боевым ранением.

Рядом с ним сидел человек постарше, лет сорока, худой, даже тощий — но на вид крепкий как стальная проволока, да не простая, а сделанная из спецстали с легирующими добавками. Это и был тот самый зам нач… хомут[161], жертва системы, честный и злой ментяра, на которого в прошлом месяце возбудили уголовное дело. За укрытые, конечно, за укрытые — а за что же еще. Когда требуют раскрываемость девяносто процентов, а долдон — начальник РОВД берет на себя социалистическое обязательство сделать сто два процента — это как? А вот так — за счет раскрытий прошлых лет. Как хочешь, так и работай. Безумный молох перемалывал не только тех, кого ему скармливали как ритуальную жертву, когда приезжала проверка и требовала крови — он перемалывал милицию в целом. Потому что милиционер липующий[162], отказывающий под незаконными предлогами в принятии заявления, переписывающий книгу учета заявлений разными ручками перед проверкой — это уже не милиционер. Милиционер, нарушивший закон в этом потом нарушит его и второй раз, и третий и уже не только в этом. Затурканный, не слышавший ни слова благодарности, находящийся под постоянным прицелом «брошенных на усиление» сотрудников КГБ, под прицелом инспекции по личному составу, десять литров бензина на машину в сутки и один фотоаппарат на все РОВД, часто бесквартирный… ну и что вы от него хотите? Девяноста процентов раскрываемости? А еще ничего не хотите?

А этот зам нач — проблема была в том, что он честным был. Начальству неугоден, потому что правду-матку в глаза рубит, хамит, можно сказать — потому что последние пять-десять лет в министерстве сказать правду — это было что-то вроде одной из форм изощренного хамства. Вдобавок еще делал то, что делали все честные менты — пытался помочь потерпевшим, официально не принимая заявлений. На этом — и попался. Просто кагэбешнику, пришедшему на усиление и попавшему в инспекцию по личному составу надо было делать план… он его и делал.

Третьим — на заднем сидении сидел дядёк лет пятидесяти… на самом деле они были ровесниками с замначем, но тюрьма здоровья не добавляет. Кожа на лице имела едва уловимый сероватый оттенок, какой приобретают все отсидевшие, одет он был не так как менты — скорее в гражданское. Но это — скорее подтверждало его класс как оперативника — иного мента как не одень, а все равно мент — а этот нет. По виду — кряжистый, хмурый работяга, мастер с какого-нибудь завода. Тринадцатая зарплата, цех, держащийся на нем на одном и все такое.

Пока сидели — надо было обождать, объект только что вошел в здание, брать с ходу было глупо, пусть потрахается человек, потом долго не придется. Заодно — и морально-бытовое разложение приписать можно будет. Трое ментов, двое старых и молодой — сидели в машине, смотрели на громаду дома, на горящие окна — собственная квартира была только у одного из них. Разговаривали…

— И все-таки… Михалыч… поверить не могу, что тебя освободили — сказал замнач, доставая из кармана пачку болгарского Опала[163] — будешь?

Сидевший на заднем сидении мужик принял сигарету, щелкнул самодельной, выработанной в промзоне одного из учреждений зажигалкой.

— Да я и сам не поверил. Пока билет в зубы не сунули да узел с одеждой. Мол, иди, Виталий Михайлович, служи дальше.

— Извинились хоть?

— Извинились… Как восстанавливаться пришел — ах сам Виталий Михайлович соизволил. С..а. А так…

— А как оно было то…

— Как-как. Пришел этап, сказали — Горбач гикнулся и много кто с ним. Яковлев — враг народа. Шеварднадзе — тоже враг народа. Мы и чухнуть то не успели — комиссия приезжает из Москвы. Вызывают — поодиночке. Там — хозяин, кум и мент[164] с Москвы, Гуров. Слышал?

— Слыхал… Его скинули.

— Скинули… Такого… видать, не скинешь — сам скинет — кого хочешь.

29 ноября 1987 года. Нижний Тагил. Учреждение ИК18/1. «Ментовская зона»…

На зоне, предназначенной для исправления сотрудников правоохранительных органов, исправляли тем, что изготавливали мебель. Кстати — не такую уж и плохую мебель, на промзоне было довольно приличное оборудование, край лесной — в общем, эту мебель даже в здании Министерства найти можно. Сидят на ней… хотя нет, это слово от греха нужно забыть, не произносить. Как те два зэка: слыш, а чо такое теория относительности. Ну, это… вот смотри, братан, ты щас чо делаешь? Как чо — по камере хожу. Не… Это тебе так кажется — а на самом деле ты сидишь. Все относительно. На Руси от сумы и от тюрьмы не зарекайся…

Терещенко Виталий Михайлович, бывший подполковник милиции, старший оперуполномоченный службы криминальной разведки МВД СССР, имеющий на своем счету одиннадцать бандитов отправленных на тот свет своими руками — это еще давно, когда он был начальником угрозыска в Чечено-Ингушетии (бросили на усиление) и был известен как «Враг» — высвободил из шпинделя станка обточенную заготовку — он изготавливал здесь ножки для мебели, по сто штук за смену. Вставил следующую заготовку, промерил, смахнул стружку, пустил станок. В смену он делал ровно сто заготовок — всегда сто и ни одной больше, хотя норма была более чем посильной, и если бы поднапрячься — то можно было бы сделать и сто тридцать и даже сто сорок ножек. Кое-кто так и делал, зарабатывая на досрочное освобождение — он — нет. В конце концов — освобождаться ему было не ради чего и не ради кого, жилья у него не было, кормить здесь кормили и работу давали — а компания сложилась теплая, мужская. Девять замначей по розыску только в его отряде — когда к власти пришел Андропов и начали громить министерство — основной удар пришелся именно по ним, потому что их всегда было в чем обвинить. Андропов действовал широко и нагло, он не карал отдельных людей — он разрушал систему целиком и делал все, чтобы эта система уже больше никогда не возродилась, не могла конкурировать с его Вторым и. особенно, Первым главным управлением КГБ СССР. Почему-то именно вторжения в епархию Первого главного управления больше всего боялся Андропов — возможно, было чего скрывать.

Громили кувалдами, ломали тщательно отлаженный и великолепно работающий механизм, которые шестнадцать лет настраивал главный мент страны Николай Анисимович Щелоков. Это при нем — почти не осталось ни воров в законе, ни захватов заложников не было, ни рэкета. Планы на восьмидесятые были грандиозные. Создать международную полицейскую службу социалистических государств со штаб-квартирой в Москве — Интермил. Создать в каждом регионе страны на базе Внутренних войск МВД — особо подготовленные роты спецназначения для борьбы с опасными криминальными проявлениями. Приняв за базу совершенно секретную армейскую систему боевого управления — полностью модернизировать ГИЦ, Главный информационный центр, добиться того, чтобы любой запрос с любого, самого сраного отделения милиции обрабатывался на первом этапе — за час, на втором, как техника позволит — за несколько минут. Создать центральный учебный центр МВД, используя материально-техническую базу, закупленную за рубежом, лучших офицеров — в качестве преподавателей. Создать центр подготовки Внутренних войск, используя опыт людей, прошедших Афганистан — группа Кобальт, она там была уже в семьдесят девятом. Все это — планов громадье — обернулось самоубийством Щелокова и Крылова, главного мозгового центра министерства, начальника штаба МВД и погромом всего министерства людьми с чистыми руками и горячим сердцем… так твою мать.

Терещенко зацепили на убийстве. Давнем, чеченском. Самое главное — он и в самом деле был виновен. Грохнул ублюдка, которого по закону осудить было нельзя, хотя по совести смерть он заслужил. Срок давности истек — но когда надо, советский суд на такие мелочи внимания не обращает. Перед оглашением приговора зашли двое… в костюмчиках. Сказали то, что их интересует, скажешь — свободен. Он их нахер послал. Послал он и тех, кто подполз к нему здесь — играть в такие игры надоело…

Паханом здесь в отряде выбрали Чередниченко… зарулили с ним в одно и то же время, да и работали с ним над одним и тем же только в разных группах, узнали друг о друге только здесь, и для офицеров криминальной разведки это было нормально. Чередниченко, имевший контакты на воле им потом и сказал — что Горбача грохнули. На следующий день по колонии поползло, кум нехотя вынужден был подтвердить. Нехотя потому что сам не знал что делать.

В двух станках от него. На другом станке, шлифовальном, не очень то полезном для здоровья трудился Хаджиев, бывший замминистра МВД Узбекской ССР. Человек он был не в авторитете — но все же общество не признало его гнилым, не опустило[165], хотя и в козырях он никогда не был — оставили мужиком. От него — люди узнали, что творилось в Узбекистане, когда туда приехал Гдлян. Его самого, Хаджиева, оговорил человек, с которым он встретился здесь — а здесь он сказал, что его прямо в кабинете привязали к столу и сказали, что сделают женщиной, если не подпишет протокол. Можно было бы и не верить — но тут поверили, потому что среднеазиаты особо и не отказывались от того, что брали. Да, брали. И немало брали. Но дело ли — так колоть, привязывать в кабинете и грозить сделать женщиной? До такого и они не додумывались — хотя многие имели на своем счету преступников, убитых «при задержании» потому что иначе покарать было нельзя. Узбекское дело было не просто узбекским — это дело должно было вывести на Москву и выполнить двоякую роль. С одной стороны — дестабилизировать Москву арестами, но самое главное — подозрением и неуверенностью. С другой — это был удар по региональным элитам, и одновременно с этим ударом КГБ активизировало напичканные осведомителями Народные фронты — сепаратистов.

Все это — неспроста…

— Терещенко!

Бывший полковник обернулся — к нему шел начальник отряда, Дмитрюк

— Иди к куму. Вызывает.

— А план? Рабочее же время…

— Иди, иди…

Почти все заключенные перемещались по территории колонии без конвоя — все-таки милицейская зона, беспредела быть не должно. Поэтому Терещенко просто надел ватник, вышел из цеха, потом из производственной зоны, подошел к дежурному и сказал, что кум вызывает. Дежурный позвонил по телефону — и пропустил. Они знали, что заявилась какая-то комиссия — возможно, опять будут обрабатывать. Может — еще чего.

Надоело…

* * *

В комиссии было три человека. Хозяин — почему-то заключенные особо и фамилию его не помнили, не выделялся. Полканов — кум, довольный как кот, сожравший миску сметаны, аж лоснится… дерябнул уже что ли. Еще один — среднего роста мужик в штатском, неуловимо знакомый — где то встречались. В министерстве…

— Терещенко Виталий Михайлович, сорок шестой, сто вторая, начало срока… — начал докладываться осужденный

Кум, не дослушав, поднял руку

— Не нужно. Вон стул, садись.

Терещенко подвинул стул, сел — как на экзамене.

— Я генерал-майор милиции Гуров Александр Иванович — начал выкладывать на стол карты штатский — в данный момент председатель комиссии по расследованию преступлений в МВД СССР.

О как! По второму кругу, значит…

… Для начала хотелось бы уточнить некоторые моменты, потом будем говорить. Ваше последнее место службы?

— Министерство внутренних дел, центральный аппарат.

— Специальное звание?

— Подполковник милиции.

— Должность?

— Старший оперуполномоченный.

— Оперуполномоченный чего?

— Отдела.

Кум наклонился вперед, выложив на стол пудовые кулаки — по привычке.

— Вот что, Терещенко. Люди из Москвы приехали. Твое дело — читали. Не просто так приехали. Ты хвостом вертишь.

— Хвост оторвался — мрачно ответил Терещенко — путаете вы что-то, гражданин начальник.

— Старший оперуполномоченный криминальной разведки, направление — борьба с этническими группировками, сращивание подпольных коммерсантов с криминальным миром и партийными структурами, этническая организованная преступность. До этого — опер, затем замнач, затем начальник розыска по Че-И. Ничего не забыл?

— Нет…

Терещенко было неприятно — его настоящее личное дело было открыто не для каждого.

— Срок у вас какой?

— Десять лет.

— Еще сидеть?

— Семь, если амнистия не выйдет.

Гуров листанул какие-то бумаги перед ним на столе, возможно — его личное дело.

— Осуждены за убийство?

— Да.

— Себя виновным считаете?

Терещенко усмехнулся

— Так приговор же вынесли, товарищ генерал майор… Суд у нас советский, социалистический законность блюдет. Невиновного не осудит, невиновного — освободит.

Члены комиссии переглянулись.

— Ты план выполняешь, Терещенко? — спросил Кум

— Выполняю.

— Где работаешь?

— На станке. Ножки вытачиваю, ну и… на других подменять могу.

Гуров внезапно закрыл папку — и одним движением перебросил на колени осужденному

— Ознакомьтесь.

Терещенко раскрыл папку. Это была сводка. Даже не сводка — своего рода внутренний циркуляр по статьям, который изготавливался НИИ МВД СССР и рассылался для обобщения. Сов секретный — потому что там такое…

* * *

Студенты К. Б. и Т (все — ЛКН[166]), 1966, 1967 и 1970 года рождения, студенты Института нефти и газа им. Губкина встретили на улице несовершеннолетнюю Т., после чего у них возник умысел на изнасилование. Действуя согласованно и совместно, они затащили Т в подвал, где в этот момент находился Ж., 1947 года рождения. Реализуя свой умысел они ударили Ж по голове, после чего связали Ж. и Т. После этого каждый из соучастников изнасиловал Т. Опасаясь разоблачения К. найденным в подвале осколком стеклянной бутылки перерезал горло Ж., а Б. — этим же осколком перерезал горло Т. После этого К., Б. и Т. столкнули тела в находившуюся в подвале яму и попытались присыпать их землей, после чего покинули подвал. Принятыми мерами К., Б. и Т. были изобличены, однако при дальнейшем производстве следствия Б. показал, что это он предложил затащить Т в подвал и изнасиловать ее, К. и Т. возражали против этого. Потом он же, действуя по своей инициативе перерезал горло Ж. и Т.

Принятыми мерами удалось установить, что некий Т., 1938 года рождения, ООР, криминальный титул «вор в законе» после освобождения из мест лишения свободы приехал в г. Москва и собирает банду с целью вымогательства денежных средств у ЛКН, занимающихся незаконным предпринимательством. Оперативными мерами удалось установить, что в банду входят два действующих и один бывший сотрудник милиции. В настоящее время возбуждено РД «Наемники», проводится работа с потерпевшими с целью получения заявлений и доказательственного материала. Работа осложняется тем, что потерпевшие запуганы, а так же опасаются за судьбу собственных криминальных промыслов.

Принятыми мерами удалось установить, что в период с 10 по 14 сентября 1987 года в г. Кисловодск в пансионате Берег проходила сходка криминальных авторитетов и лиц, занимающихся незаконным предпринимательством в особо крупных масштабах (оборот от 10 млн. руб. и выше). Удалось установить, что на сходке были приняты решения всемерно способствовать дестабилизации обстановки в стране с целью ослабления государства, разлагать правоохранительные органы, была введена система так называемой круговой поруки. Отдельно принято решение о направлении на юридические факультеты различных университетов лиц, связанных с криминальным миром (дети и иные родственники криминальных и деловых авторитетов) с целью последующего их проникновения в судебные и правоохранительные органы.

* * *

— По какому принципу отбирался материал?

— Лица кавказской национальности и криминальные группировки. В основном — криминальная элита теперь оттуда — ответил Гуров — свою-то повывели. Насколько я помню — это была ваша специализация.

— Была — подчеркнул Терещенко.

Кум покачал горловой раздосадовано.

— Товарищ генерал-майор. Может, перекурите? Да и в столовку пора… там по случаю приезда гостей медвежатинка найдется.

— Медвежатинка?

— А то ж. Дело хорошее. Мяса то нет нормального.

— Дело хорошее — подтвердил Гуров

— А то! С ягодами таежными и с приправами местными. Пальчики оближешь.

Когда начальник колонии и московский гость вышли из кабинета — кум тяжело, нехорошо взглянул на несговорчивого зэка.

— Обиженку играешь?

Терещенко промолчал

— Запомни одну вещь. Люди — могут быть не правы. А родина — всегда права. Потому что она, с. а, тебе жизнь дала. Мамка это твоя, понял? К тебе — с доверием, а ты мамку свою…

Сколько они молчали… сказать трудно. Просто сидели и смотрели друг на друга. Нет, не мерялись взглядами, ерунда все это, кто кого переглядит. Просто один — пытался постичь правоту другого, отбросить все то мерзкое, низкое, что есть в душе, копошащуюся там обиду, горечь, злобу. Вырвать это из себя, выплюнуть, выкинуть, забыть.

Как в свое время, в сорок первом — из-под расстрела, из пыточных на фронт шли. И ведь шли! Не для того, чтобы на ту сторону перейти — чтобы сражаться шли! И сражались! Почему-то никому не приходило в голову — сыпануть песку в работающий государственный механизм, отомстить за причиненную обиду. Ну не было тогда в головах этого.

Правильно это или нет — Бог судья. Но мы победили.

— На мне приговор висит — сказал после этого молчания Терещенко

— Об этом — не беспокойся. Другие люди решать будут…

Барыбино, продолжение. 11 декабря 1987 года

— Так с тебя что, судимость не сняли? — изумился замнач

— Нет. Показали протест по моему приговору, внесенный замом генерального прокурора в Верховный суд. А дальше — как работать буду…

— Чудны дела твои господи…

— Как в гражданскую — подал голос молодой — тогда тоже, люди и со смертным приговором работали.

Водитель имел незаконченное высшее по истории.

— Сейчас не гражданская — сказал зам нач.

— Вот как? — послышалось с заднего сидения — а что тогда? Самая что ни на есть гражданская. Даже не гражданская — социальная. Уже идет…

* * *

В этот же момент, в прокуренной комнате, с давно не менявшимися занавесками и скудной обстановкой — продавленный диван, шкаф (из конфиската) с постельными принадлежностями, которые не стирали уже год как минимум и голой, засиженной мухами лампочкой под потолком, на вышеупомянутом продавленном диване находились майор московского ОБХСС Тимашук Павел Иванович, молодой, одышливый, чем-то похожий на счастливого хряка-производителя, по крайней мере, телосложением — точно, и некая Нина Иващенко, старший продавец в одном из центровых магазинов, относящихся к Мосплодовощторгу, двадцати четырех лет от роду, и весьма недурная собой. Чем они занимались — я скромно умолчу, замечу только то, что как только Тимашук приводил на эту квартиру свою агентессу — так соседи снизу непременно начинали стучать шваброй в пол. Пробовали они и милицию вызывать — но милиция отчего-то не приезжала — просто адрес находился в списках особого учета и был там записан, как конспиративная квартира, принадлежащая Управлению БХСС МВД по г. Москве. Собственно говоря, и майор этот трудился, не покладая рук аж старшим опером.

Когда у майора получилось… аж два с половиной раза — он сыто отвалился от девицы и всхрапнул — уставшее тело требовало отдыха, тем более что он с восьми утра на ногах, не присесть, ни прилечь, а при таком лишнем весе это не так то просто. Девица, ставшая агентессой в общем то не по своей воле, с неожиданной ненавистью посмотрела на своего… партнера, любовником он не был, потому что о любви не могло тут быть и речи — потом встала и пошла в ванную. Можно, конечно сказать, что внутри у нее все кипело от злости и омерзения, но того не было… перекипело все уже давно.

Нина Иващенко была лимитой… обычной лимитчицей, приехавшей в Москву. Родилась она под Тулой в семье, где мама была учительницей, папа — трактористом в колхозе. Папа пил… не то чтобы по черному — но изрядно, с запоями по несколько дней, влетало и матери и ей. Мать — уставшая, издерганная, озлобленная — срывала злость на учениках и, конечно же — на ней. А она — ненавидела этот быдляк, пошатывающегося даже когда трезвый отца, какую-то серую, вечно недовольную мать, своих деревенских сверстников… воняющих, грубых, начинающих лет в десять уже курить и прикладываться, подражая отцам, похабничающих и ржущих как лошади при этом. Нет слов, чтобы выразить копившуюся в ней ненависть ко всему этому, к тому, что окружало ее, к тому, чем она была и к тому, чем она в будущем должна была стать. На деревне бытует поговорка: если девки у нас все такие красивые — откуда же бабы-то такие страшные берутся. А вот — оттуда и берутся, пьяный муж, ни к чему не годный, поколачивающий, хозяйство и скотина, ребенок, потом еще один, потом еще — глядишь, и на месте дюймовочки — дурномясая бабища с остервенелым выражением лица, прущая на горбу мешок посыпки с фермы, украденный после вечерней дойки. Так оно и бывает.

Для того, чтоб этого не было — она была готова на что угодно.

Устроилась в областном центре в училище на штукатура — маляра, переспала с директором училища — потным, воняющим, очкастым — получила в итоге пять лет рабского труда в Мосстрое и койку в общаге на четверых. Как вырываться из общаги… о, это целая история. Вообще, если описывать будни московской общаги, где квартирует лимита… годов семидесятых— восьмидесятых… скажем, ЗИЛовской или Мосстроевской… это можно целый психологический триллер написать. Комната на четверых… с девчонками скажем, и каждая голодна и зла, каждая приехала в Москву не просто так, а чтобы зацепиться. Как? А как угодно — потому что в таких общагах, особенно женских, собирается совершенно определенный контингент, женщины в основном домоседки, счастья за тридевять земель не ищут, а если уж ищут, и такие вот собираются в одной комнате, в одном здании, злые на сегодняшнее свое положение неприглядное, на грязную и плохо оплачиваемую работу…

Не хватит слов, чтобы описать, что там бывает.

С Шалвой Булатовичем она ознакомилась случайно, на рынке. Рынки в ту пору в основном держали уже не крестьяне местные, а гости с Юга, к дамам они были неравнодушны. Смешно — но Нина решилась на это первый раз и сразу встретила свою судьбу — Шалву Булатовича, который работал в тресте простым бухгалтером, и при этом открывал дверь пинком к директору, давно купленному с потрохами — его бросили «на усиление» после андроповских чисток московской торговли, комсомолец невз…енный, так его мать. Получал он зарплату триста восемьдесят рублей в кассе, пять тысяч рублей от Шалвы Булатовича, исправно подписывал все документы и не питюкал. Попивал… комсомольцы на это горазды и даже не подозревал, что он не на один, на сто расстрелов[167] уже наподписывал. Впрочем, расстрел ему не светил — вариант с автомобильной катастрофой у грузинской общины, державшей трест, был уже отработан, концы, как говорится в воду, и с мертвого что возьмешь? А на рынке Шалва Булатович был потому, что через рынок толкали часть «сгнивших» и актированных на базах продуктов. Грузинская община вела дела широко, это тебе не усушка-утруска, которую русские любят, тут не по копеечке, тут тысячи летят. На базар уважаемый Шалва Булатович заглянул, чтобы собрать выручку недельную, которую накопили продавцы и посмотреть, как дела с товаром, не надо ли побольше сактировать или наоборот — что-то встало и того и гляди в самом деле сгниет. Отчаянная светловолосая девчонка понравилась грузинскому бухгалтеру… и Нине понравились пачки, которые передавали ее новому знакомому продавцы с торговых мест, особо ничего и не опасаясь — воры в законе, державшие район были тоже грузинскими. Так Нина придумала, как ей выбраться из осточертевшей общаги, от злых как крысы товарок.

Шалва Булатович не обманул — человеком он был в какой-то мере честным. Вместо общаги — малосемейка, для лимиты — все равно, что дворец. Продавец, потом старший продавец в ходовом месте — полтинник в смену получался по-любому, тем более что на ней в последнее время была целая секция и три продавца в подчинении. С самого начала Шалва Булатович дал понять, что серьезного не будет, жена у него была, были и дети — но по-своему он ее любил. После года сожительства — начал посвящать в кое-какие дела, а потом и вовсе сделал ее связной между ним и одним из его людей в ментовке, в ОБХСС. Знаете, как переводится? Один Будешь Хапать — Скоро Сядешь. Многозначительно, да? Шалва Булатович был человеком умным и всегда делился, когда надо было делиться. Вот и тут — поделился…

Тимашук, майор ОБХСС был не из простых. С ним надо было аккуратно, тем более что как мужчина… бывали у него иногда проблемы, не то, что у Шалвы Булатовича, который, несмотря на свой возраст, оставался молодцом. Тимашук постоянно чего-то боялся, осматривался по сторонам — и еще он был жадным. Патологически жадным, жадным настолько, что это было ей противно как женщине. Женщины не любят жадных мужчин, особенно — русские женщины.

Вздохнув, она проделала некие гигиенические процедуры[168], после чего обернулась полотенцем, даже относительно чистым — и вышла в комнату…

Тимашук спал — при этом его рука лежала на «кирпиче» денег, обернутом в несколько слоев газеты Правда. Боже… даже сонный, он точно нащупал свои деньги, те деньги, которые ему передала она — подарок от Шалвы Булатовича. Так уж получилось, что в их взаимоотношениях, не этот… платит ей за то, что трахает, а получается — она платит ему. От осознания этого факта — Нина нервно рассмеялась и Тимашук открыл глаза

— Чо… — он шмыгнул носом как маленький ребенок

— Ничо… — она вдруг разозлилась на него, толстого, потного, подслеповатого без очков — еще раз хочешь?

— Давай…

— А вот хрен тебе…

Он снова шмыгнул носом

— Почему?

— По кочану. Ты мне когда последний раз хоть что-то покупал? А?

Тимашук сидел в постели и тупо лупал глазами на свою агентессу, пытаясь понять, что на нее нашло и чего она хочет.

— А чо хочешь?

— Да хоть чо. На шару больше — не получишь ничего, хватит. Достал ты меня понял?!

Майор ОБХСС почесал в голове, потом обратил свой взор на кирпич денег. Она с каким-то мстительным злорадством наблюдала за выражением его лица, за написанной на нем растерянностью, жадностью, непониманием. Он никак не мог решиться дать ей денег и лихорадочно раздумывал — сколько же дать. Тяжелые мысли майора ОБХСС прервал стук в дверь — не звонок, а именно стук

— Это чо…

Она начала одеваться

— Ничо… Думай быстрее.

— Это твои что ли?

— Какие твои? Пойди, посмотри…

Он напялил на себя трусы — семейные, залатанные. Смех и грех — но он был женат на доче одного большого партбосса, жил на Миусской площади, в доме, принадлежащем Управделами ЦК КПСС. Доча, которую надо было выдавать срочно замуж по беременности неизвестно от кого — боролась за мир в каком-то там комитете «Советские женщины за мир», дома почти не бывала, когда прилетала из Парижа или Мюнхена — привозила себе тряпки, что-то продавала, а ему только один раз костюм привезла, и то, потому что попросил. Его она и в грош не ставила и всеми силами давала это понять. Правда, если бы вскрылось, к примеру, что он тут с агентессой… крика было бы… А деньги, которые тут были… думаете, это только Тимашуку? Ага… папе это, папе, за крышу. Точнее — тестю, но все его папой зовут, так проще. Без папы и он сам бы в ОБХСС не попал, а если бы попал — не удержался бы. Ну и ему… кусок малый достанется.

В дверь продолжали барабанить

— Да пойди, посмотри!

В майке, в наспех одетых штанах, с удостоверением в руке — читайте, завидуйте, мол — он пошел к двери. Посмотрел в глазок… какая-то бабка. Щелкнул английским замком.

— Что надо?

Дверь, которую он попытался придержать — пребольно ударила его по лбу

— Шоколада… — исчерпывающе ответил на его вопрос замнач, заходя в квартиру — здорово, Паша! Разлагаешься?

— Валерий Палыч? — с ужасом сказал Тимашук, потому что именно в этом отделении и под руководством именно этого офицера милиции он начинал

— Он самый. Это Боря… он после тебя пришел, ты его не знаешь, а вот это… наверное, знаешь, кто. А?

Если при виде своего бывшего начальника Тимашук едва не потерял дар речи — то при виде третьего человека, вошедшего в квартиру… верней, не третьего, понятых он пропустил перед собой — майор ОБХСС и в самом деле грохнулся в обморок.

Пришел в себя он на той самой постели… верней на том самом диване. Грязном… заляпанном чем-то липким.

— Пришел в себя? Вот… молодец.

Боря, самый младший по званию, контролировал Нину, которая уже успела одеться. Терещенко щелкал фотоаппаратом ФЭД, пачка с деньгами, аккуратно развернутая, чтобы были видны деньги — лежала на табурете. Раскладывать не раскладывали[169] — если начать раскладывать, не то, что стола — всей комнаты не хватит.

Валерий Павлович, замнач — занимался им

— Что, Паша… расскажешь, чего?

Замнач смотрел обманчиво ласково

— Это все она! — выпалил майор

— Что — она?

— Ее деньги!

— А ты что тут делаешь? Это она тебе за трах что ли платила?

— Да! — выпалил майор, не совсем соображая, что говорит.

Валерий Павлович издевательски похлопал в ладоши, повернулся к задержанной.

— Это вы его так цените?

— Да пошел он… — устало сказала Нина — мразь поганая. Закурить можно?

— Курите… — замнач был обманчиво благодушен — если есть, чего. Боря сигаретку проверит, и курите.

— А что проверять то? — вылез Боря

— Что — что… Может там записка в сигарете и задержанная от улик избавляется

— А… понял.

— Во-во. Ты ее как агента, поди, оформил? — по-прежнему обманчиво ласково спросил замнач своего бывшего подчиненного. Вопрос этот был намного более серьезным, чем он казался на первый взгляд, потому что когда попал — каждое лыко в строку идет. Пьянка и секс с агентом — это называется бытовое разложение, само по себе — основание для увольнения по недоверию, если даже уголовное дело развалится на части. Дела такие начальство любит и не преминет воспользоваться, потому что в ОБХСС, как в последнее время и во всей милиции — человек человеку волк, подсиживают друг друга кто как может. Это раньше прикрывали, теперь…

— Это конспиративная квартира!

Замнач покачал головой

— Смотри, Виталий Михалыч. Учишь, учишь, долдонов — а все без толку. Ты же, дуботол только что конспиративную квартиру расконспирировал.

— Так он ее и так уже расконспирировал. Твой что ли?

— Мой… Вышел замуж удачно.

— Женился — сказал молодой опер Боря, не сводивший глаз с Нины

— Э, нет, дорогой. Молод ты еще, чтобы понимать. На дамочках с такими родственными связями, на которой имеет честь быть замужем капитан Тимашук…

— Майор — машинально поправил Тимашук

— Поздравляю. Так вот — на таких дамочках не женятся, за них замуж выходят. Верней — не за них, а за родственников их. Деньги то, поди, папе нес.

Тимашук промолчал

— Не хочешь по хорошему. Дело твое. Тетя Клава, вы, кажется в народном контроле[170] состоите?

— Так точно! — старушка, бодрая еще, несмотря на годы, помнила еще времена Усатого и смотрела на майора примерно так, как люди смотрят на крыс и тараканов.

— Вот давайте и напишем… акт.

— Так… надо же трех человек.

— Сейчас вы напишете. Если надо — мы подтвердим. Потом подпишутся, если вы скажете?

— Подпишутся… — тетя Клава теперь посмотрела на Нину и едва не плюнула — у-у-у… шалава, глаза бы выдавила, чтобы не видеть паскудство.

Нина из вредности показала старухе язык. Она пока не понимала, чем ей это все грозит, но полагала что с правовой точки зрения — ничем, ведь законом трахаться не запрещено, пусть этот ублюдок — и майор милиции. Кроме того, она ощущала какую-то странную злую гордость, будто кто-то отомстил за нее, за то, что ее использовали как общественную плевательницу — вот прямо здесь и сейчас отомстил…

А оперок-то интересный… вон как глаза бегают. Молодой…

Тетя Клава присела на краешек дивана, по-прежнему не заправленного, ей дали папку, бумагу и ручку она на память принялась писать акт проверки народного контроля, как это она делала не один десяток лет. Милиционеры смотрели на нее — Тимашук с ужасом, остальные равнодушно. Тимашук смотрел на это так потому, что сейчас его бывший начальник нарушал один из ключевых принципов работы министерства, за нарушение которого карали вне зависимости от погон. Что бы не происходило — во всем надо разбираться между собой, и никто не имеет право выносить сор из избы. Народный контроль не подчиняется МВД, он подчиняется Партии, и если Валерий Павлович привел сюда представителя Народного контроля — значит все решено на таком верху, что страшно даже думать. И расстреляют — его, потому что ни один из начальников не станет гасить скандал, когда дело ушло наверх по линии партии. Да и вообще не будет гасить скандал — проще отдать стрелочников и потребовать сурового наказания. А тут у него — сто тысяч, на расстрел — запросто, взятка в особо крупном.

— Готово, товарищ подполковник.

— Вот и хорошо… Боря, бери задержанную, вези пока к нам. Скажи, чтобы мне машину сюда прислали, только помогайку[171] и без шума. И тетю Клаву потом завези, хорошо? Тетя Клава, вы уж извините…

— Да я… мразь эту… Да я… — старушка не играла, она и в самом деле ненавидела. Классовая ненависть, такое в последнее время и не встретишь…

— Все нормально. Не волнуйтесь, вам нельзя… Вот так. Боря, помоги. И смотри, чтобы задержанная от тебя не сбежала.

— От такого — не сбегу — Нина пошевелила плечами, чтобы продемонстрировать… ну, понятно, что женщин, таким образом, демонстрируют.

Красный как рак Боря проклял всю милицейскую работу… Если бы не эта старуха, которая вообще то не была представителем народного контроля, а была добровольной помощницей милиции, торчала у окна, да чуть что звонила, в дежурной части умучались выезжать… Когда Валерий Палыч к ней заехал и сказал, что милиции нужна ее помощь в деле Может… сначала бабу Клаву завезти, потом… нет, вредная старуха, того и гляди и на него акт напишет. А может… все-таки рискнуть. Кто не рискует — тот не только шаманского не пьет, тому и самогонки изъятой не достанется…

— Вот и хорошо. Нашли, значит, консенсус — блеснул Павел Валерьевич одним из выражений, пошедших в народ от почившего в бозе «виноградного[172]«генсека — давай, давай, Боря. Не стой как столб. И помогайку мне не забудь.

* * *

Когда за Борей с двумя женщинами закрылась дверь — Павел Валерьевич вернулся в комнату, в упор взглянул на своего деморализованного бывшего подчиненного.

— Что понял? — спросил он

— А что… — огрызнулся Тимашук — только и дела, что стреляться.

— Тоже дело — замнач достал пистолет Макарова, выщелкнул обойму, бросил его на диван, он упал тяжко, увесисто, неотвратимо — давай!

— Э, Павел, ты чего? — резко сказал Терещенко — охренел в атаке?

— Нормально. Как — никак — со мной человек работал. Такое право у всех есть, хочешь — потом на меня свали. Не досмотрел.

Тимашук взял пистолет — осторожно, как голову ядовитой змеи. Тяжелый… никогда он не думал, что пистолет такой тяжелый. Восемьсот восемьдесят граммов. Нажать — просто нажать, это же так просто, приставить к голове — и нажать. И ничего не будет. Вообще — ничего.

Двое волков угрозыска внимательно наблюдали за ним.

Ничего не будет. Вообще — ни жить, ни дышать, ни… просто не будет его. Мир будет, эти ублюдки будут, которым он подносит — а его не будет.

Хрен вам! Если садиться — так всем вместе! И отвечать — всем вместе!

Пистолет со стуком упал на изгвазданный ковер.

— Понятно все с тобой — поверх денег легли листы бумаги, затем ручка — тогда пиши.

— Чего писать то? — спросил Тимашук

— Анекдот знаешь? Приходит Чапаев в штаб, смотрит — Петька сидит и чего-то пишет усердно. Чапай к нему — Петька, ты чего пишешь? Да так… Василий Иванович, оперу вот пишу. Оперу? Опера дело хорошее. Нужное! А про меня напишешь? Напишу, Василь Иваныч, напишу. А про Анку? И про Анку напишу. А про Фурманова. И про Фурманова, Василь Иваныч напишу. Опер про всех велел писать. Пиши — генеральному прокурору Союза ССР, товарищу Рекункову Александру Михайловичу. У нас секретная директива: кто признался, сотрудничает со следствием, помог вывести на чистую воду других — в суде учтется, наказание будет минимальное по статье. Может, и химией как-то отделаешься. Написал? Дальше пиши — чистосердечное признание…

Москва-сортировочная. 13 декабря 1987 года

Что такое — длинное, зеленое и колбасой пахнет? Это — электричка из Москвы.

Не смешно, кстати. Плакать хочется.

Продукты пропали как-то незаметно — вот они есть и вот — их нет. Дефицит… это слово родилось то в начале восьмидесятых, означало отсутствие чего-то на полках. При этом — люди как-то умудрялись питаться, что-то покупать, по статистике питались намного лучше, чем жители некоторых европейских стран. Конечно, очень значительная часть продуктов продавалась из-под полы, с подсобок, еще часть — распределялась в виде специальных заказов (то есть закупалась организацией оптом, а потом формировались заказы для сотрудников, кстати, очень разумная практика), часть питания люди получали опять-таки на производстве. На каждом предприятии, в каждом учреждении существовала столовая, кроме того, существовали подшефные хозяйства, продукция которых, минуя магазинную витрину, попадала на стол к работникам завода-шефа. Нельзя были упускать из виду и личное подсобное хозяйство — хотя у горожан его почти не было, были дачи — в деревнях люди были более трудолюбивыми, не пили, держали корову, пару свиней, иногда барашков или коз, засаживали пару десятков соток картошкой, имели свой огород с плодовыми деревьями, кто и пасеку. То есть — отсутствие продовольственных товаров в магазине отнюдь не означало отсутствие их на столах, с голоду никто не умирал, в отличие от стран капиталистического мира очень значительная доля продовольствия распределялась, минуя магазинную витрину. Но даже с учетом всего этого — той доли продовольствия, которая попадала на магазинные полки, вполне должно было хватать, чтобы полки не были пустыми. А они были пустыми — все чаще и чаще. И если Горбачев обращал на это внимание «постольку — поскольку», ему вообще не нравилось решать болезненные и неприятные вопросы — то новая власть вынуждена была браться за дело всерьез. Концы с концами не сходились настолько серьезно, что объяснить это простым воровством было невозможно.

Если на западе студент подрабатывает в МакДональдсе — то в Советском Союзе студенту, желающему быстро сшибить деньгу — дорога одна, на товарную станцию, на базу с железнодорожными путями. Вагоны разгружаются в основном ночью, за вагон платят как минимум синенькую — то есть двадцать пять рублей. Ночью поработал, полстипендии за один день заработал — а днем, на лекции можно и поспать. Так и учились.

Вот ночью к базе одного из московских торгов, занимающего снабжением столицы нашей Родины мясом маневровый тепловоз с надписью «комсомольская инициатива, обслуживается одним машинистом» подогнал по ветке семь вагонов — рефрижераторов. База была не слишком то приглядной — на дворе грязь, ворота давно не красили, АБК[173] одноэтажный и старенький. Большие холодильники из красного кирпича, с одной стороны к воротам подъезжают вагоны, оттуда идет разгрузка в холодильники — а с другой стороны подъезжают рефрижераторные машины на погрузку. Получается, что самое старое мясо грузится в машины самым первым — и это правильно.

Вообще то, по штату здесь числились аж двадцать два грузчика — но из них работали только четырнадцать, а остальные — на места грузчиков директор базы Амангельды Бабурович напринимал своих сородичей, которые получили за счет этого койко-место в общежитии, московскую прописку, пусть временную, но можно сделать потом постоянную и гарантию от того, что их родная милиция не задержит за тунеядство[174]. Еще и зарплату получали, гады, как положено — за работу в ночное время, сверхурочные, тринадцатую, отпускные. Сородичи Амангельды Бабуровича были как один — крепкими, наглыми, небритыми молодыми людьми, они тусовались рядом с гостиницами, обирали мелких торговцев, занимались водкой до тех пор, пока новая власть опять не разрешила, торговали наркотиками, пытались рекетировать таксистов. Это была самая настоящая банда, зарождающееся организованное преступное сообщество, находящееся в процессе первоначального накопления капитала, авторитета и криминальных связей. Но поскольку грузить все же надо — Амангельды Бабурович за свои деньги нанимал бомжей, которые тогда уже появились и студентов на ночные погрузочно-разгрузочные работы. Нанимал он людей за свой счет, потому что именно так он договорился со своими сородичами — он дает им работу, они ему — крышу и никто никому ничего не должен. Деньги у Амангельды Бабуровича были и немалые — потом у него изымут миллион сто тысяч рублей.

Сегодня Амангельды Бабурович, после окончания рабочего дня первым делом подбил черную бухгалтерию — не меньше половины мяса пускалось «налево» по серым схемам, двойную бухгалтерию вел он сам, только ему понятными записями, самое смешное, что эти бизнесмены пользовались государственным имуществом для своего личного бизнеса, не несли никаких затрат на его содержание и получали от своих действий чистую прибыль. Но Амангельды Бабуровичу было все равно: еще отец говорил ему, что все русские — бараны, поэтому нет ничего плохого в том, чтобы их остричь.

Верно?

Получилось нормально, Амангельды Бабурович подвел итог и довольно потер ладони. Немало надо передать наверх — но и ему останется. Хороший день он решил отметить глотком КВВК — коньяк выдержанный высшего качества, которого в магазинах не было уже давно — а вот он им при желании мог мыться. Спиртные напитки ему и не только ему поставлял Гиви Несторович, он работал в Мосспиртторге на одной из баз грузчиком, но на самом деле он приглядывал, чтобы работники не воровали — база то давно принадлежала грузинской общине, а это — не государство, тут за воровство спрос другой — наизнанку вывернут. Амангельды Бабурович не так давно послал ему доброй говяжьей вырезки на шашлык — а Гиви Несторович отдарился коньяком. Натуральный обмен… а вы говорите, дефицит, дефицит… Дефицит только у тех, у кого или в кармане пусто, или в голове.

Глотнув коньяка и аккуратно запечатав бутылку — не просто пробку обратно закрутил, а еще и кусок пленки положил, как в пузырьке с лекарствами, чтобы не выдыхалось — Амангельды Бабурович пошел нанимать людей на ночную работу.

Парни уже стояли у ворот, Амангельды Бабуровичу повезло, что он нашел себе таких грузчиков. Из института физкультуры имени Лесгафта, крепкие, туши только так бросают и культурные вдобавок. Как-то раз бомжей нанял — так один, о Аллах, помоги — обосрался прямо в холодильной камере, другого места ему не было. Пьяные, расхристанные. А эти — нет, нормальные, трезвые, покурить в сторонку отходят, мясо оно сильно запах вбирает, даже мороженое. Хорошие ребята…

— Работа есть, начальник? — весело спросил бригадир, веселый парень, пошутить умеет. Деньги на него все выписываются, отчетность, однако.

— Есть, как не есть. Семь вагонов придет — по двадцать пять. И… три КамАЗа — ну… пятнадцать за каждый пойдет?

— Нет, не пойдет. Сорок за вагон, двадцать за КамАЗ.

— Ай, как нехорошо… А еще комсомолец наверное. Комсомолец?

— Комсомолец, комсомолец. А ты начальник, где-то еще грузчиков видишь? Всех уж наняли.

— Все равно — сороковник много. Тридцать пять дам.

— За КамАЗ — все равно по двадцать.

Амангельды Бабурович тяжело вздохнул. Цены, цены…

— Договорились. Заходи…

Подтащили вагоны, Амангельды Бабурович вместе с представителем железной дороги прошелся вдоль вагонов, посмотрел пломбы, подмахнул акт. Потом кусачками начал перекусывать проволоки, которые фиксировали двери.

— Так, значит. С этого вагона начинаете. Пойдем, покажу куда. Вон… видишь? Где коробки? Вон туда. Там и вешай, и аккуратно, чтобы не сорвалось. Понял? Давай — я сейчас приду, скажу, что дальше делать.

Сам Амангельды Бабурович вышел на улицу — на противоположной стороне темной, торговой улицы, где по обе стороны — базы да тресты — стояла его шестерка, довольно новая, купленная по очереди. Предлагали ему восьмерку новую, только в серию пошла — отказался, нечего светиться. Завел машину, подогнал задом к погрузочной рампе, открыл багажник, расстелил полиэтилен. Самолично выбрал полутушу, надел рукавицы, перенес ее в багажник. Тому, этому… уважение оказать, тут не столько деньги, сколько именно уважение. Немного оттает — он ее разрубит, разложит по пакетам — завтра распределит. Уважение — оно в торговле немаловажно, тут рука руку моет и обе… ладно, молчу, молчу…

— Начальник, что дальше то делать?

Амангельды Бабурович пошел, проверил, как разгрузили, отсчитал семьдесят рублей — он расплачивался сразу, это тоже важно. Если человек хорошо поработал — вознаграждать его нужно сразу же, а не к Новому году и чем-то материальным, а не вымпелом «Передовик производства». Заработал — тут же и получи. Государство глупое, этого не знает — поэтому и бардак кругом и везде.

— Теперь эти два… Вон туда кладите. Давайте…

У ворот сверкнули фары, раздался гудок клаксона.

— Подождите… Пока не делайте ничего. Сейчас.

Амангельды Бабурович побежал к воротам, открыл — за ними были три КамАЗа, бортовые, а не такие, на которых мясо возят.

Водитель головного приоткрыл дверь.

— Мы от Юрия Михайловича.

— Заезжайте. Видите, где холодильник открытый? Туда — вставайте.

Амангельды Бабурович пробежал рысью до холодильников, когда машины только еще тяжко ворочались во дворе, разворачиваясь на погрузку.

— Значит, так. Вагоны пока в сторону, грузим машины. Я покажу что грузить.

Один из студентов института физкультуры высунулся во двор

— Так это ж обычные КамАЗы! В них мясо — нельзя.

— Поговори!

Старший дал говорливому подзатыльник

— Помолчи. По двадцатнику, начальник?

Амангельды Бабурович вздохнул

— Грузите. По двадцатнику…

* * *

Когда КамАЗы выехали со двора базы — один из студентов, переминавшийся с ноги на ногу крикнул

— Я сейчас! По маленькому!

— Сачок! — крикнули вслед и засмеялись.

Студент подбежал к забору — с той стороны стояла машина, бежевая пятерка. В заборе была дыра, и у дыры был человек.

— Что?

— Три КамАЗа, товарищ капитан. Бортовые. Мясом под крышу погрузили.

— Бортовые?

— Да, не изотерм. Только ушли. Номера…

Студент по памяти продиктовал номера…

* * *

Капитан, который никогда не работал в ОБХСС, которому и положено было заниматься подобными вещами — а работал сначала в уголовном розыске, а сейчас перевелся к генерал-майору Гурову в созданную им криминальную милицию — подбежал к машине (закупили оптом для новой службы тысячу машин только для Москвы, для советского мента одна машина на двоих — дело неслыханное), скользнул на заднее сидение.

— Погнали!

— Куда?

— Прямо! На шоссе давай! И рацию дай!

— Понял… — водитель врубил передачу

Милиционер опустил окно в машине, выставил длинную антенну рации.

— Артек, я Двина! Машины пошли! Три бортовых КамАЗа, идут колонной, госномера… Взять под наблюдение, доложить!

* * *

— Все разгрузили? — Амангельды Бабурович, успевший соснуть ненадолго в своем кабинете, поднял голову, мысли были шальные, вялые. Здоровье подводит… днем, а потом и по ночам работать — нехорошо.

— Все, начальник.

— Сколько там… — директор базы полез в карман

— Ну… лет десять, думаю, получите.

Амангельды Бабурович недоумевающее поднял взгляд на своего грузчика — тот держал в руках раскрытое удостоверение с красными корочками.

* * *

КамАЗы перехватили уже на выезде на шоссе — собственно говоря, больше им деваться и некуда было. Ночь — но все равно вели одной машиной.

Ночь. Свет фар, летящая навстречу дорога. Хрип Джо Дассена в дешевенькой магнитоле.

— Товарищ капитан…

— Что?

У капитана уже слипались глаза

— А эти — куда едут?

— Их и спроси.

На самом деле — что-то неожиданное. Никак не думали, что поедут в область. В Москву — понятно, где-то разгрузиться, потом продать налево, а в область то зачем? Там что — еще какие то склады? Неужели — в госрезерв?

Да быть не может. Это кто же такое позволит — на обычных бортовых КамАЗах мясо в госрезерв везти? Хоть даже и зимой… вон погода, вчера дождь был! Такого головотяпа — за ноги да об угол…

Машина была новой, шла ходко…

— Дела… — сказал капитан, повидавший на своей милицейской жизни много всего — чтобы ты знал, молодой, раньше такая лайба, как у нас с тобой — хорошо, если пара на отдел было. И остальное… фотоаппарат друг у друга занимали.

— А как же работать?

— А так и работали…

Работали — химичили, били подозреваемых, липовали. Полно было новеньких, которые ни хрена не умели — уголовники над ними буквально измывались. Партийные, проверяющие — душу вынимали по каждому поводу. Капитан уже хотел рапорт писать, обрыдло все — тут власть сменилась, Гуров, уважаемый в министерстве практик начал создавать криминальную милицию. По американским канонам — двое полицейских, напарники. Делили так — один опытный, повидавший, второго — брали с последнего курса милицейского училища. Как объяснил Гуров — ему нужны были люди, которые еще работать не умеют — чтобы изначально учились работать правильно. За передачу опыта — доплачивают. Оружие — не только не отнимают[175], даже заставляют все время носить с собой. Одна машина на двоих, причем старшему можно этой машиной пользоваться во внеслужебное время — вообще неслыханно. Через пять лет — всем бесквартирным обещают квартиры. Это конечно еще Горбач говорил, но почему-то в этот раз — капитан поверил.

Планов никаких нет, что есть по тому и работают, за раскрытие начисляются баллы в зависимости от тяжести раскрытого — но плана нет и палками заниматься не заставляют. Все — как у людей, вот так и работать можно.

Только интересно, все же — куда эти гаврики мясо-то повезли…

— Куда дорога идет?

— В область, тащ капитан… — чуть испуганно ответил водитель, пришедший в милицию из армии, отслуживший в Афганистане — во Владимирскую.

— Да это я и без тебя знаю… Ладно… езжай и не суетись. Не приближайся к ним.

— Есть…

Конечно, капитана, как и любого советского мента было за что сажать. Всех — было за что сажать, вся система была на этом построена — не виноват тот, кто не работает. Но в капитане было то, что и должно быть в настоящем, правильном менте — он ненавидел уголовников, ненавидел их лютой, желудочной, классовой ненавистью. Его бы воля — всех бы поставил на краю канавы свежевырытой — и из пулемета. И вот потому то его и таких как он, Гуров, сам разыскник и опер, каких поискать — брал к себе. Про беспредел говорил коротко — накажу. И все. Они были людьми одной крови, сделанными из одного теста и не надо было долго объяснять за что именно — накажу. Все это — знали.

— Тащ капитан, они сворачивают.

— Проезжай— вскинулся капитан — не снижай скорость! Проезжай!

Жигули прокатились мимо темного и мрачного пустыря… было темно и непонятно было, куда и в самом деле пошли машины.

— Куда это они… тащ капитан.

— Тормози.

Жигули тормознули на обочине. Они уже съехали с основной дороги, тут ночью машины почти не ходили.

Капитан хлопнул по карману, проверяя на месте ли пистолет.

— Сдай назад. Перекрой выезд на трассу.

— А вы?

— А я за ними.

— Тащ капитан, одному нельзя. Я с вами.

— Делай, что сказано! — вскипел капитан — молод еще!

— Есть… — убито сказал афганец. Опять не доверяют…

Капитан выскользнул из машины, Жигули резко сдали назад

На самом деле — в схеме работы криминальной милиции СССР было заложено глубоко рациональное зерно. Совершенным безумием был одномоментный призыв в МВД большого количества неквалифицированных кадров — с заводов, учреждений, из армии. Система может переварить эти кадры, но до определенного предела, дальше начинается лавинообразный процесс распада кадрового ядра криминальной милиции. План, предложенный Гуровым, был прост: быстро только кошки котятся. На то, чтобы подготовить нормального разыскника нужно пять лет. У него в криминальной милиции собраны все, кого смогли найти и заманить — из тех, кого можно называть профессионалами розыска — и каждый за пять лет должен подготовить себе напарника. Дальше — лет пять этот напарник должен работать, прежде чем он сам наберется такого опыта, что сможет готовить себе смену, за это время его бывший наставник подготовит еще одного новичка. Милицейские институты конечно важны, но практического опыта работы на земле нельзя заменить ничем. Дальше — через десять лет тех, кто сможет готовить себе смену — количество их теоретически должно удвоиться… с учетом нормальной нормы убыли — не справился, не захотел, не дай Бог погиб. Таким образом — к двадцати годам, когда уйдут на пенсию многие из тех, кто был в первых рядах новичков — службе удастся обеспечить не только здоровое воспроизводство кадров, но и обеспечивать этими самыми кадрами обычные РОВД.

А кадровая проблема в МВД была острой.

Попытка усилить состав МВД за счет резкого сокращения численности второго и пятого управления КГБ СССР закончилась тем, чем она и должна была закончиться — катастрофой, причем практически сразу. Обленившийся, привыкший «дуть дела», разбираться с интеллигентами за хранение Солженицына, аппарат, столкнувшись с реальностями криминальной жизни страны — убийствами, изнасилованиями, грабежами, этническими бандами — буквально взвыл. Хомуты — так раньше презрительно назвали ментов ГБшники — а вот теперь им довелось узнать, каково и в самом деле тащить на себе лямку милицейской работы. Если взять количество «брошенных на усиление» сотрудников КГБ — не в руководящие кресла, как раньше, а на улицы — то третья часть из них сразу подала рапорты, не дожидаясь перевода, еще примерно двадцать процентов сделала это в первые дни работы. Из оставшихся двадцать процентов показали себя опытными профессионалами, которые и в самом деле нужны были в милиции, с кадрами была полная катастрофа — оставшиеся поделились примерно пополам. Первая половина подыскивала место работы на гражданке, рассчитывая написать рапорт сразу, как только это место будет. Вторая — сбивалась в группы, пыталась противостоять своим ненавистным коллегам, хомутам — но милиционеры, отлично знающие как разбираться с подобными «устойчивыми группами» побеждали за явным численным превосходством.

* * *

То, что увидел капитан милиции, когда по ночной проселочной дороге добежал до места остановки КамАЗов — повергло его в шок.

Машины стояли рядком на проселочной тропинке — и с них сбрасывали мясо. Просто так сбрасывали, на землю. В темноте злобно рычали, грызлись собаки — видимо, не первый раз такое было, уже были прикормлены. Впрочем — три КамАЗа — мяса могло хватить всем дворовым собакам Москвы.

Сильно пахло гнилью.

И вот тут — капитан допустил ошибку. Он был битым и тертым милицейским волком, брал банды — но зрелище вот так вот, просто сбрасываемого на дорогу мяса, не продаваемого из-под полы, не заносимого на какой-то «левый» холодильник — потрясло его своей иррациональной дикой бессмысленностью до глубины души. Он, в конце концов, был обычным советским человеком, с ненормированным рабочим днем — и когда он приходил в магазин, мяса там естественно не было. Он вырос в нормальной стране — и просто не мог себе представить, ради чего нужно уничтожать продукты, которыми можно накормить людей, это выходило за рамки его мира, не лезло ни в какие ворота. И поэтому — вместо того, чтобы снять с предохранителя Макаров — он просто шагнул вперед и крикнул

— Вы что делаете, паразиты!?

Те, кто сбрасывал мороженые туши через борт — засуетились.

— Мага, кто это?

Один из тех, кто бросал мясо — спрыгнул из кузова

— Ты кто?

— Милиция!

— А… Начальник, ну виноваты. До свалки не доехали. Нас тут… мясо послали выбросить. Сгнившее. Видишь, как пахнет?

— Ты же нормальное мясо выбрасываешь! А ну, документы! Быстро!

— Вот, смотри. Все правильно и накладная.

Капитан достал карманный фонарик, который всегда носил с собой, он вспыхнул, ослепив его, привыкшего к темноте — и таджик изо всей силы ударил милиционера по голове. Остальные, подскочив как крысы, начали бить его ногами.

* * *

Пришел в себя капитан у колес КамАЗа, руки были закованы в его же наручники.

Рядом продолжался спор.

— Все сделаем! Тут собаки, бросим его, натравим — они его загрызут. Потом наручники снимем — и ищи ветра в поле.

— Дурак! За мента — вышка! Ты думаешь, поверят?!

— Да кому он нужен. Мент он и есть мент.

— Надо грохнуть и закопать. Пропал — и с концами. Мне Ваха говорил, он ментом устроился — нет тела, нет дела.

— Копать сам будешь? Земля мерзлая… ишак…

Дурак… как мальчишка попался. Так и надо…

— Стоять! — вспышка выстрела разрезала воздух, ударила по ушам — назад, стреляю на поражение! Руки!

И — еще один выстрел, на сей раз — не в воздух, пуля прошла так близко от головы старшего, что он почувствовал, как шевельнулись волосы.

Шайтан…

Младший больше не был младшим, учеником. Перед бандитами стоял младший сержант Советской Армии Александр Бабурин, разведчик семидесятой мотострелковой бригады, стоявшей в Кандагаре. А в Кандагаре были правила применения оружия, несколько отличающиеся от правил применения оружия в советской милиции. Точнее, правило было одно: если не ты — то тебя! Поэтому, младший сержант Бабурин в критической ситуации не очень-то задумывался, что за эти два патрона, которые он сейчас истратил, потом придется отписываться, возможно, и объясняться перед прокурором. Не задумывался он и о том, сколько ментов сидит сейчас по зонам за то, что неправильно применили оружие. Он видел перед собой врагов, напавших на своего командира, и готов был при дальнейшем сопротивлении — применить оружие на поражение без малейших колебаний. И бандиты это почувствовали… на Востоке вообще очень тонко чувствуют, кто на самом деле силен, а кто там… трость, ветром колеблемая. Младший сержант Бабурин был готов убить всех без малейших колебаний и сомнений — значит, он был сильным человеком, а сильному — надо подчиняться.

— Не стреляй, начальник, ради Аллаха, не надо — с просительными нотками в голосе заговорил один из бандитов — мы ничего не делаем!

— Руки! Руки держать на виду!

— Не стреляй, начальник, не стреляй. Хочешь, все возьми!

— Лечь на землю! Лечь на землю! Руки вытянуть, ноги расставить! На меня не смотреть! Не смотреть, убью!

Точно так же разведчик шмонал караваны в далекой стране. Караваны, обманчиво мирные, но несущие под грудами разноцветного тряпья смерть людям. Почти год в досмотровой группе — многому учит.

— Не шевелиться! Руки на виду! — младший сержант ударил одного из таджиков ногой по голове — оружие есть!?

— Нету начальник, нету! Мы мирные!

— Не смотреть, убью!

В кармане у разведчика — он привык к некоторым вещам с войны и так и жил на гражданке — нашлось пять метров крепкой веревки и трофейный душманский выкидной нож. Отхватив несколько кусков и используя их, как в Афганистане для таких целей использовали парашютные стропы — младший сержант связал преступникам руки, потому что наручников у него столько не было.

— Лежать, убью!

— Да лежим мы, лежим… больно…

Только обезвредив преступника, разведчик подошел к капитану. Тот, со скованными наручниками руками, прислонился к колесу КамАЗа, елозил, пытаясь встать.

— Как вы?

— Руки… наручники.

Разведчик посмотрел по сторонам.

— Ключа нет. Может… — он поднял пистолет.

— Ты что, охренел?

Младший сержант вернулся к бандитам, весело объявил…

— У кого ключи от наручников — бить не буду. Выкинули — сами щас ползать и искать будете. Или — собак натравлю.

— Не надо собак, начальник…

— Что, харам? Где ключи, гнида?

Собак беспомощно лежащие на земле задержанные боялись не меньше, чем сумасшедшего мента с пистолетом. Укушенный собакой не попадает в мусульманский рай, сержант это тоже знал — по Афганистану. И знал, как на этом играть.

— Ну?!

— У меня ключи, начальник. В левом кармане…

Младший сержант нашел ключи, освободил свого старшего. Тот неуверенно поднялся, держась за голову.

— Помочь?

— Я еще и тебе помогу…

Это было сказано для форса — голова и в самом деле раскалывалась. В темноте злобно рычали, грызлись из-за куска мяса собаки

Генеральная прокуратура Союза ССР. Ночь

Задержанного Амангельды Бабуровича привезли не просто в какую-нибудь райпрокуратуру — а в генеральную, потому что дело было — особой важности. Там его уже ждал — дожидался поднятый с кушетки — раскладушки спецпрокурор. Спецпрокурор потому что этот прокурор был выделен исключительно для взаимодействия с криминальной милицией и для производства следствия по делам особой важности. Для того, чтобы исключить возможность давления, а так же попадания дел к прокурору, сросшемуся с организованными преступными кланами — следствие по этим делам вели военные прокуроры. Военные — потому что в рядах военных прокуроров была минимальная коррупция, они вообще не сталкивались с делами, с которых мог быть хоть какой-то навар. Что возьмешь с солдатика или шпиона? Кроме того — военные прокуроры отличались дисциплинированностью и даже соглашались вот так вот дежурить по ночам, в кабинете с раскладушкой. Правда за это было поощрение — за каждую отдежуренную ночь — сумка с продуктовым заказом и банка настоящего бразильского кофе, который было не достать.

Амангельды Бабуровича не били — но лопнул он почти сразу. Во-первых — специалисты криминальной милиции сознательно выбирали самое слабое звено в цепи, во-вторых — когда он увидел, что на прокуроре не синий, прокурорский, а военный, темно-зеленый мундир — с ним чуть не случился инфаркт, прямо на пороге кабинета. Военный прокурор — все прекрасно знали, какие категории дел расследует военная прокуратура и что положено за подобные дела. Тем более — он уже отсидел три часа в камере, устроенной для тех, кого привезли в автозаке, но пока не поднимают на допрос — а рядом кто-то включил пленку из фильма ужасов. Смелости таджикскому торговцу это не добавило.

Военный прокурор оказался сухим в кости, тщательно выбритым до синевы щек, несмотря на ночное время мужичком лет пятидесяти, военный мундир на нем сидел как влитой, на носу — дешевые очки, на рукавах — нарукавники, чтобы мундир не портить. Амангельды Бабуровича они напугали — он подумал, что это — чтобы кровь на мундир не попала.

Быстро покончив с заполнением шапки допроса — дело нудное, но необходимое — прокурор снял очки, уставился на него каким то странным взглядом, в котором была…

— Жалость…

Нет, не жалость. Что-то другое.

— Что смотрите? — не выдержал Амангельды Бабурович

— Да вот думаю… По нашим то делам понятно, за что расстрел. Таких и надо расстреливать. А вот по хозяйственным…

— А вы докажите!

— Докажем, дело не станет…

За что… За отправки налево… пусть докажут. Надо же ревизию, только после ревизии могут колоть. Нет ревизии… на пушку берут. Факт недостачи то не установлен!

— Ревизию сделаем — словно прочитал мысли спецпрокурор — дело не в этом.

— А в чем?

— Да вот в чем. Вы где родились, простите?

— В Ленинабаде, вы же спрашивали.

— Хорошо там?

Амангельды Бабурович не понял вообще, о чем речь

— Вы о чем?

— О городе? Хорошо там живется?

— Хорошо… — настороженно ответил Амангельды Бабурович, не понимая, к чему клонит спецпрокурор.

— А продукты там есть?

— На рынок сходи — все есть.

Спецпрокурор улыбнулся

— Я в туркестанском округе начинал… Как осень — все на базар. Какой изюм… А летом — какие дыни…

На взятку что ли намекает?

— У меня там знакомый есть из военных — сказал Амангельды Бабурович — полковник Ташаев, знаете?

— Нет, не знаком. Слышал только. Я давно там не служу.

— А что так, товарищ начальник?

— Квартиру дали… — просто сказал спецпрокурор — не отказываться же. Да и к тому же на округе начальство сменилось. С новым не сработались…

— Друзья просто так не меняются…

Пальцы прокурора выстукивали allegrо на поверхности стола

— Взятку намекаете, подследственный?

— Упаси Аллах. В мыслях не было.

Прокурор вздохнул.

— Я для чего с вами об этом говорю, подследственный… так и понять не можете. Думаете, вы один такой? Вот я думаю — за что вы людей так ненавидите?

— Людей? Почему я их ненавижу то…

Амангельды Бабурович и в самом деле ничего не понимал. Он никогда не отличался ненавистью к людям. Были соплеменники, которых надо пристраивать, помогать, продвигать — и они будут точно так же продвигать тебя. Были глупые русисты, которых надо стричь как баранов. Но разве ты, когда стрижешь барана — ты его ненавидишь? Нет, ты просто его стрижешь, вот и все, так?

Он начал вспоминать… ему не нравилось то, куда вел его прокурор. Они что, подкинули какую-то антисоветчину, гады? Вот гады… он вспомнил недавнюю историю, как директору гастронома Марку Исааковичу при задержании подкинули антисоветскую литературу, какие-то шпионские пленки и теперь дело вели под расстрел. Неужели и ему… а что, пока он тут сидит — в дом зашли да и подкинули. Не могут за одно — так за другое…

Гады!

— Почему ненавидите? Вот я тоже думаю — почему. Родина вам город построила — Ленинабад, город Ленина. Вы в детский садик, в школу ходили. Вам — все было, страна о вас заботилась, люди о вас заботились. Вот скажите — вы хоть одного голодного видели?

Амангельды Бабурович — вспомнил из детства — был в их городке дивана. Сумасшедший, какой-то старик без родных, с длинными седыми волосами… он был безвредный, просто ходил по улицам города, его кормили, кто чем мог, он принимал без благодарности, да и не нужна была никому его благодарность, кормили потому что так требует традиция, дивана близок к Аллаху. Потом подонки из КГБ схватили его, увезли… люди говорили, что те сфабриковали дело, что дивана какой-то шпион. Потом говорили, что его положили в больницу.

Но он этого тут не скажет. Ждете, пока он разговорится, а потом — антисоветская агитация? А вот хрен вам!

— Не видел!

— Правильно… — кивнул головой следователь — потому что их не было. Вот скажите — у вас стариков уважают?

Вопрос был внешне безобидный. Амангельды Бабурович думал — думал — и не придумал, чем он может навредить.

— Уважают…

— А что бы эти старики сказали, если бы узнали, что вы продукты целыми машинами на свалку вывозите?

О, Аллах… за это что ли?

— Какие продукты?

— Мясо. Сегодня.

Неужели сдали…

— Так это мясо… Оно же испорченное. У него трихноз врач нашел. Торговать в магазин нельзя.

Что за… Справку ветврача купить… пятьдесят рублей, у него эта справка есть… не такие они дураки. Неужели за это…

— Трихиноз… — помрачнел следователь.

— Ну да! Справка есть, в кабинете! Можно, поедем, я покажу! Мясо — есть нельзя!

Остальные… послал же баранов… будут молчать… свои.

— Вот я и думаю — сказал следователь — за что вы так людей ненавидите. Людям мяса не хватает — а вы мясо на помойку вывозите! Ладно, если бы из-под полы… я бы понял. Ну, имеете свой гешефт с государства, людей обираете — но мясо-то все равно съедят, не одни так другие. Но вы не так, вы его на свалку и собакам. Трихиноз, мать вашу.

* * *

— С какой целью Пушков приказывал вам гноить, а потом вывозить продукты на свалку? Вы понимаете, что это вредительство? Вы понимаете, что там были и годные продукты?

— Да понимаю я… Понимаю.

— Так для чего?

— Сидели… в бане… года четыре назад. Это не Юрий Михайлович начал, до него еще было. Под коньяк и придумали.

— Что — придумали?

— Да то… Продажа-то у нас как идет — с подсобок. Чем дороже продал — тем лучше. А если на полке лежит — так кто пойдет с подсобок покупать, верно?

— Продолжайте, продолжайте.

— Вот мы и придумали. Не я… мне просто нельзя, если по-другому работать — сожрут. Надо продукты, которые на базы привозят… в торговлю не пускать, потом комиссия, актировать — и на свалку. Чем больше так — тем меньше на прилавках. Значит — люди будут у нас покупать, а не где-нибудь еще. И по дорогой цене. Опасно же… посадить могут — поэтому, чем больше наценка, чем дороже ты продаешь — тем лучше.

— Но почему вы вывозили на свалку не только испорченные, но и еще качественные продукты? Ведь их же можно было… хотя бы продать через подсобку.

— А цены то… Откладывали… что через подсобку продавать. Цены высокие, не всем по карману. Что осталось — куда девать? Ну, сам я себе возьму… ну у меня две собаки дома — но и они столько не съедят. Ну… людям подарю. Ну… кто у меня работает без куска не останется. Все равно много остается. Это — и выкидывали.

— И сколько вы так выкинули?

Амангельды Бабурович закрыл лицо руками.

— Я не помню, товарищ следователь. Не помню…

Москва, Лубянская площадь. Дом-2[176], 2-й этаж. 11 декабря 1987 года

То ли чего то опасаясь, то ли желая продемонстрировать несмотря ни на что свою близость к органам и понимание их проблем, генерал-майор госбезопасности Гейдар Алиев приказал оборудовать себе, помимо кабинета на Старой площади и в Кремле — еще и кабинет в Доме-2. Когда-то давно, еще работая к КГБ АзССР, он мечтал о том, что рано или поздно у него будет кабинет в этом здании. Это, кстати, нормально — когда у солдата в ранце маршальский жезл. Сейчас же, когда ему оборудовали кабинет в восстановленном после нападения террористов Доме-2, когда его ввели (не имея на то права) в коллегию КГБ с правом совещательного (лично настоял, чтобы только совещательного) голоса, когда он впервые вошел в подобранный для него кабинет — он не испытал ничего кроме чувства усталости. Русские в таком случае говорят — глаза бы ни на что не глядели.

Тем не менее — Председатель Президиума Верховного Совета СССР Гейдар Алиев не имел права ни на усталость, ни на то чтобы закрыть глаза. Враги рядом, он это отчетливо чувствовал чутьем старого партаппаратчика, выходца из контрразведки. Теперь, когда они победили — его начнут валить.

С собой он привез из Азербайджана несколько человек, отобранных, преданным только ему и никому другому, каждого он учил и воспитывал лично. Внедрение он проводил очень осторожно, стараясь светиться в самой меньшей мере, чтобы не подставлять этих людей и не подставиться самому. Больше половины из этих людей были не азербайджанцами, а русскими, Баку еще с тех времен, как там нашли нефть, стала интернациональным городом, а Алиев и вовсе был интернационалистом, национальный фактор учитывал, но на национальность хорошего, верного человека ему было наплевать, русский — так русский. Часть людей он демонстративно внедрил в КГБ — для того, чтобы запудрить глаза людям, которые за ним следят, часть осторожно и планомерно двигал наверх. Они двигались даже не из Азербайджана, поскольку первое, что сделал Алиев, когда вышел на союзный уровень, стал членом Политбюро — вывел наиболее верных и преданных ему людей из республики, разбросал по всему Союзу, добился для них наилучших стартовых позиций — севера, Дальний Восток, Германия, Ленинград… Теперь часть из них должна была оставаться на местах, часть — аккуратно перевестись в Москву. Это был процесс не месяца, не двух, Алиев знал, что против него уже что-то готовится — не может не готовиться! Но не спешил — в таком деле спешка хуже измены.

Сейчас Гейдар Алиев совершал то, за что его — если информация попадет не в те руки — могли обвинить в чем угодно и уничтожить прямо сейчас. Он читал документы последнего сталинского периода, в частности — материалы Девятнадцатого съезда КПСС, последнего при жизни Сталина, а так же часть из имеющихся следственных документов по делу так называемой «Банды Берии». Материалы этим были взрывоопасны до сих пор, если глава государства — а Алиев был главой государства на данный момент — читает эти материалы, то объяснение может быть только одно. Он задумал отстранить партию от власти и стать реальным, а не опереточным главой государства. Партия — он это отлично понимал — была живым, разумным организмом, и людей с такими замыслами уничтожала неотвратимо. В свое время — она уничтожила самого Сталина, куда уж ему…

Советский союз изначально отличался двойственностью власти. Есть государственный аппарат — советы, совнарком, потом совет министров — и есть партия. Генеральный секретарь ЦК КПСС — фактически являлся главой государства — но юридически же он им не был, юридически главой государства являлся он, Председатель Президиума Верховного Совета СССР. Тем не менее — партия поставила под контроль государство, в ЦК КПСС был фактически параллельный аппарат управления страной, который давал обязательные к исполнению указания. Среди этого партийного аппарата — на взгляд Алиева — примерно треть (в самом аппарате ЦК КПСС) была дельными людьми, реально тянущими воз управления огромной страной, третья часть — пустозвоны и пустобрехи, оставшаяся треть — конченые ограши, которые собирались и собираются разрушить страну. В аппарате ЦК толком не провели никакой чистки… Шеварднадзе, Яковлев — это хорошо, конечно — но ведь только дурак не понимает, что они не сами по себе были. Они росли в стране, учились в тех же школах, выдвигались по партийной линии, над ними были начальники, и не один, а несколько — и что, ни один не разглядел? Бред. Значит — разглядели, но либо попустительствовали, либо еще хуже — сознательно потворствовали, потому что сами были единомышленниками этих предателей и хотели того же самого, чего хотят они. Хотели разрушить страну.

Проблема была в том, что если обязанности у одних, а права у других — начинается бардак. Министерства — низведены до роли технических управляющих, ЦК и профильные отделы взяли на себя координацию и разрешение конфликтов, а так же принятие окончательных решений. Это, конечно, хорошо — но почему бы тогда аппарат ЦК, занимающийся техническими вопросами не перевести в Совет министров и поставить их заниматься тем же самым. А идеологов?

А что — идеологов? А идеологов — гнать надо! Яковлев, который должен был заниматься идеологией — оказался предателем, о какой идеологии, о какой агитации может идти речь, если главный агитатор — предатель? Как председатель КГБ АзССР Алиев отлично знал настроения людей — в семидесятые годы пятое управление захлебывалось в делах анекдотчиков и антисоветчиков[177]. Что такое анекдотчик? Это человек, который не верит тому, что говорят и в жесткой, доступной народу форме высмеивает действительность. Но если этих анекдотчиков так много — значит, не верит значительная часть народа, значит с идеологией полный крах! И кого наказали? Кого сняли с должности? Если у вас такая работа — языками чесать — так и чешите, как положено! А если не можете — так и гнать поганой метлой! Улицы мести!

Попробуй, погони…

Перед тем, как читать подобные вещи — генерал Алиев запирал дверь, приказывал ни с кем не соединять. Час — вот все время, что он мог себе позволить, документы брал в кейс, носил с собой, нигде не оставлял. На папках не было никаких пометок…

Час. Не больше.

Сегодня, он взял с собой дело Берии. В официальном деле, которое ему удалось достать в копии — он моментально заметил подлог, все дело было липой. Но, как ни странно — больше, намного больше информации содержалось в делах «Банды Берии» — то ли решили, что нет уже смысла липовать, то ли еще что…

Итак, дело Берии явилось всего лишь продолжением «дела Сталина», окончательным разгромом группировки, которая пыталась выдернуть Советы из-под власти ЦК КПСС. Одно из обвинений так и звучало — Берия во время работы Спецкомитета давал поручения партийным органам и требовал их выполнения, это ему поставили в преступление. По видимому — точно такие же мысли были у Сталина, Берия всего лишь пытался воплотить их в жизнь.

Сталин…

Алиев помнил суд на Мир-Джафаром Багировым, не сам видел, по рассказам знающих людей. Когда судья сказал всем садиться — люди продолжали стоять, смотря на того, кому они поклонялись КАК БОГУ, на Мир-Джафара Багирова, бывшего начальника НКВД, который победил бандитизм и благодаря которому республика, даже до революции неплохо развитая — сделала гигантский шаг вперед. И лишь когда Мир-Джафар негромко сказал — садитесь, товарищи — все сели.

Расстреляли…

Так что ни о какой вере, по крайней мере, в Азербайджане — с тех пор говорить не приходилось. Генерал Алиев был умным человеком, и понимал — что безверие начиналось именно оттуда.

А вообще — нужна ли вера? Верит ли он сам, член Политбюро ЦК КПСС?

Генерал Алиев оторвался от чтения, задал сам себе этот вопрос — в одиночестве, чтобы никто не мешал.

Нет, не верит?

— А кто— верит?

Он произнес это вслух — и испугался. Он сам не понял, как у него это вырвалось.

Генерал Алиев не мог припомнить ни единого человека наверху, ни среди своих подчиненных, ни в составе ЦК, про которых он точно мог бы сказать: этот человек — верит. По-настоящему верит, а не совершает ритуальные телодвижения, и говорит правильные слова. Не было таких людей! Ни единого! И он сам — когда умер Хозяин[178] и его стали отодвигать, и раньше, когда он был первым заместителем председателя Совета министров СССР — он в первую очередь оценивал людей по тому, как они пригодны к работе, как выполняют поручения, могут или не могут организовать работу, а во вторую очередь…

А во вторую очередь — никак не оценивал.

Другой вопрос — а нужно ли это все — верить, поклоняться давно умершим в сознании идолам? Может быть — просто жить, и работать?

Нет… Сразу ломать нельзя. Но идея интересная. Кто его поддержит… да многие. В армии, в милиции, да и во многих других местах — озверели от охамевших парткомовских, от обязательных читок «Малой земли», от… да от многого озверели. Горбачев — его же не просто так многие с самого начала поддержали? Не просто так. Многое всем надоело…

Алиев снова углубился в чтение — времени так сидеть и размышлять нет.

Берию уничтожил партаппарат, и те люди в партаппарате, которые хотели уничтожить остатки сталинского. В СССР существовало куда больше спецслужб, чем это принято было считать, они постоянно мимикрировали, меняли вывески — но суть оставалась неизменной. После Великой отечественной Берия создал Спецкомитет, организацию, имеющую только одну цель — атомное оружие, первый и второй спецотделы в ней исполняли соответственно функции разведки и контрразведки. Часть из бериевских кадров после того, как власть в органах взял Абакумов перешли еще в одну спецслужбу — ГУСИМЗ, Главное управление советского имущества за границей, параллельная внешняя разведка. Всеволод Меркулов, еще один бериевский кадр, один из лучших — возглавил министерство Госконтроля — примечательно, что это было сталинское министерство, первым наркомом госконтроля СССР был сам Сталин. Простого человека на эту должность не поставили бы, это тогда было круче, чем отдел административных органов ЦК КПСС сейчас.

Расстреляли тогда — всех.

Или не всех? Неужели не всех?

Только сейчас генералу Алиеву пришла в голову мысль, страшная мысль. Он так ведь до конца и не понял, с кем он сел в одну лодку. Им он был нужен как член ЦК партии, бывший первый запредсовмина СССР и генерал государственной безопасности. Тем не менее — он так и не понял до сих пор, кто из действующих членов ЦК КПСС и в какой степени принимал участие в перевороте. Если ему предложили должность первого лица в государстве, пусть официально первого, но все же первого — может быть, кроме него больше никого в ЦК и не было? Может быть — ставка как раз сделана на него?

А тут можно додуматься до многого. Например — а что если часть этих самых «засекреченных» спецслужб, часть агентурных сетей и сетей влияния — выжили и сейчас на полном ходу? Старые большевики умели строить организации, у них был опыт — тридцать лет борьбы против самодержавия и друг с другом. Агентурные сети строили в Москве при угрозе захвата ее противником, строили на Западе в межвоенный период, строили… возможно, что строили по всей стране. Если те, кого пытали в подвалах в пятьдесят третьем, никого не сдали — организация могла выжить. И действовать до настоящего времени… никто ведь толком не проверял атомный комплекс, а средства на него грохали такие, что можно не одну спецслужбу содержать, замаскировав подо что угодно…

С другой стороны — и ему, генералу Алиеву — не хотелось окончить свою жизнь в подвале.

Кто будет против…

А все. Все — и будут против. Все до последнего человека — понимания никогда не найдешь, это тебе не митинг, с криками «Вся власть советам». Все те, кто сейчас есть в Политбюро, в ЦК — все они и будут против, потому что для них — это потеря привычного. Если он сделает ошибку — то окажется в подвале, как все эти. Мешик, Деканозов, Гоглидзе, Меркулов.

Все, хватит. В сторону от таких мыслей…

Создание атомной бомбы… Восстановление промышленности… Восстановление страны после тяжелейшей войны.

Что-то в этом было. То, чего нет сейчас, чего все потеряли, забыли — или просто не хотят вспоминать, потому что боятся. Тогда — могли, а почему-то сейчас — не можем.

Генерал Алиев открыл протокол допроса Меркулова, начал вчитываться. Лажа явная… причем состряпанная очень топорно. Сейчас если бы кто-то из контрразведчиков положил ему на стол столь топорно сляпанное дело — в момент схлопотал бы строгача. Это в лучшем случае.

Что же было на самом деле? На что их кололи?

Генерал начал пролистывать дела.

Оккупация Германии. Вывоз ценностей — дошло явно не все.

Выезд Берии в Германию.

Подготовка к сдаче позиций в Германии — объединение. Это — и в самом деле или преступление или ошибка, которая хуже любого преступления.

Предательские переговоры по Корее. Бред… никаких доказательств, просто лепят и все. Заставляют подписывать…

Размышления генерала Алиева прервал стук в дверь. Он нахмурился — никто не должен был знать о том, что он здесь, и он приказал не беспокоить его ни при каких обстоятельствах. У него тут даже секретаря не было. И если кто-то осмелился побеспокоить его — значит, и впрямь произошло что-то серьезное.

Алиев прошел по кабинету, отпер дверь. За дверью стоял личный порученец Председателя КГБ СССР

— Товарищ, Алиев, вас срочно ищут по вертушке.

И весьма выразительно показал глазами наверх.

Вместе с порученцем, Алиев спустился на второй этаж, в кабинет председателя. Там никого не было — чиновная вежливость, при разговоре по вертушке следовало оставлять человека в одиночестве.

— Алиев, слушаю…

— Гейдар Рзаевич… — суховатый, бесстрастный голос Громыко — мы бы просили вас срочно приехать в Кремль. У нас заседание Политбюро.

— Что-то случилось?

— На заседании обсудим. Чрезвычайная ситуация, по вашей линии.

— Хорошо, я буду через двадцать минут.

Алиев положил трубку вертушки, вышел в приемную.

— Что за ЧП произошло? — громко спросил он.

— Товарищ Алиев… — сказал один из генералов — в Кабуле, около посольства СССР взорвали автобус с детьми. Есть погибшие…

Москва. Патриаршие пруды. 16 декабря 1987 года

Когда-то давно — по крайней мере, так говорят — в этих тихих местах на свет явился сам сатана. Верить можно по желанию… но мне кажется что и в самом деле, где еще появиться сатане, как не в Москве тридцатых? А может это просто место такое… притягивает всякую бесовщину.

Время было уже позднее, темное. Бескрайние русские просторы схватил мороз, шел снежок — именно снежок не снег, каждая снежинка падала невесомо, но значимо, ложась на только что подернувшуюся ледком черную стылую воду.

Человек, который просто сидел на скамейке и ждал кого-то, был одет в длинное серое пальто, теплый шарф и кепку, которая совершенно не подходила к такой погоде. Он был родом из теплых краев, где минусовая температура это уже мороз, и потому он мерз, его организм, уже старческий, никак не воспринимал новый климат, мерзкий и холодный. Но он терпеливо ждал, этот старик, потому что договорился встретиться именно здесь.

Конечно же, его охраняли — человек, занимающий такую должность, не может быть без охраны. Пять человек и две машины, по его настоянию охрана не показывалась ему на глаза. Там, где он жил до этого, он никогда не имел никакой охраны, пусть у него могло быть немало недоброжелателей — потому что лучшая охрана это авторитет. Когда все блатные в городе знают, что стоит только поднять руку на кади, судью, и тебя растерзают в камере — можно не иметь никакой охраны. А растерзают потому, что кроме явной власти есть тайная, которой нет и не может быть в стране победившего социализма — но она есть, она все больше поднимает голову. Только Сталин в свое время сработался с тайной властью, он родился совсем недалеко отсюда и хорошо понимал, с чем и с кем не стоит связываться. В его государстве все было рационально — он не искал лишней беды, хотя и не уклонялся от вызова, он знал могущество тайных сетей и умел им пользоваться. Это потом Хрущев, весело и размашисто стал ломать кропотливым трудом созданное… так наломал, что до сих пор аукается.

Второй человек прибыл на встречу не на представительском Зиле, как полагалось ему по статусу, а на скромной черной ГАЗ-31, только что входящей в моду в Москве — квадратной. Правда номера машины были 0010, принадлежала она Управлению делами ЦК КПСС. Человек этот был подготовлен к превратностям погоды куда лучше: он ездил на Уренгой, на прииски, разбираться, что там происходит, и нефтяники подарили ему германскую рабочую куртку, такую теплую и в то же время неприметную на вид, что он ее так теперь и носил по Москве. Его тоже охраняли, охраняли куда серьезнее — целая бригада девятого управления КГБ, шесть машин — но и здесь охране было приказано «не светиться», не показываться на глаза…

Председатель Президиума Верховного Совета СССР Гейдар Алиев вышел из машины, которая после этого не припарковалась, а поехала дальше — она так и будет курсировать в ожидании сигнала от прикрепленных — неспешно пошел вглубь небольшого парка, оглядываясь по сторонам. Черные, корявые деревья как шайтаны, пробудившиеся под землей, тянули свои ветви к черному, беззвездному небу. На Патриарших сейчас почти никого не было, только старики и молодые парочки.

Ахмад Хасанов, депутат Верховного совета СССР трех созывов, переброшенный на работу в КГБ по «партийному призыву» неспешно поднялся навстречу спешащему к нему Алиеву.

— Ассалам алейкум, Ахмад-муаллим — первым, не по должности, а по старшинству поздоровался Алиев

— Ва-алейкум ас-салам Гейдар-аскер — Хасанов использовал довольно редкое и многозначительное приветствие, назвав своего собеседника воином.

— Какой из меня аскер, Ахмад-эфенди… я теперь кабинетный аскер… моя битва — за столом с карандашом.

— В Коране сказано, Гейдар, что тот, кто помогает словом, советом или мнением, не менее опасен, чем тот, кто сражается. Если это, конечно дельные советы.

— Коран источник мудрости… — задумчиво сказал Алиев — и он же источник большой беды.

— Ты не прав, Гейдар — возразил кади — источником беды всегда являются люди. Коран — это оружие в войне, не более того. Мы можем владеть им или нет — но мы не можем делать вид, что его нет.

— Да, он есть…. Как ваши сыновья, Ахмад-эфенди?

— Мои сыновья делают то, что и должны делать, Гейдар. У каждого из них своя дорога — и стоит ли мне, старому человеку, навязывать им свое общество.

— Мне говорили много хорошего про твоих сыновей — сказал Алиев — говорят, что они совсем не берут взяток.

Кади пожал плечами

— А смысл, Гейдар? Берет малую толику лишь тот, кто не способен взять все целиком.

Берет малую толику лишь тот, кто не способен взять все целиком…

Гейдар Алиев, несмотря на то, что он никогда не забывал о своих азербайджанских корнях — все же был глубоко советским человеком. Его карьера представляла собой типичную карьеру self made man, человека, который сделал себя сам, если пользоваться терминами английского языка. В те годы СССР представлял большие возможности для такой карьеры, что было то было. Родился в небогатой семье, сам додумался учить русский язык, осознав, что это — язык власти. Сам пошел на курсы НКВД, сам делал карьеру, целенаправленно и упорно. Как и все сотрудники КГБ Гейдар Алиев был прагматиком и циником, он хорошо понимал, что с трибуны говорится одно, но в жизни часто бывает совсем другое и ничего в этом нет. Но все равно он был советским, воспитанным по советским лекалам человеком, и одно из основополагающих понятий, которое вложили в него этим воспитанием, было изначальное равенство людей. Он жил и воспитывался в обществе, где дети первое, что читают в букваре — мы не рабы, рабы не мы, он был твердо уверен, что терпением, трудом, интригами, кумовством — но наверх может пробиться любой, это зависит от его способностей или испорченности или того и другого разом. Но все равно — только от себя.

А вот сейчас перед ним стоял совсем другой человек. Его с детства учили, пусть тайно, но все же учили, что он рожден для того, чтобы властвовать, а другие — чтобы повиноваться ему. Это прав — властвовать, он воспринимает как свое неотъемлемое, ничем не ограниченное право, и что самое страшное — находится немало людей, готовых ему подчиняться. И его сыновья — а каждый день делает карьеру — тоже воспитываются в таких же рамках и понятиях, что они — властители, в том числе властители людей. С этим ничего нельзя поделать, он знал это как никто другой, он боролся с кланами, он запрещал детям юристов поступать на юридический, чтобы разрушить опутавшую Азербайджан паутину. Но все равно — бесполезно, не только властители выражали волю властвовать, но и рабы — подчиняться, а против этого — не попрешь. Как же все-таки слаб человек, которому дали свободу, и который готов эту свободу променять на тайное подчинение невидимой власти.

Но плохо ли это? Он, будучи председателем КГБ Азербайджана, а потом и первым секретарем компартии немало видел проворовавшихся чиновников. Ощущение они вызывали такое, как будто ты соприкоснулся с чем-то нечистым и мерзким — слезы, какие то бессвязные покаянные клятвы, всегда одни и те же, синюшные губы, валидол. Тогда с этим боролись строго, уже от десяти тысяч могли дать расстрел, но эта статья работала для того, чтобы бороться с конкурентами. Воровали все, и даже кого-то расстреливали, и даже много расстреливали — но только тех, кто или не поделился с кем-то наверху, или вызывающе себя вел, купил, к примеру, дорогущие серьги жене и та стала светить ими на всех углах. А так — входили в положение… конечно, давали по минимальной планке, лет десять, если на этого человека не было заказа.

А вот Хасанов — брать и в самом деле не будет. Кусовничать… так, кажется, уголовники выражаются. Очень точное слово «кусовничать». Какой смысл кусовничать если все и так твое?

— Думаешь, сможешь взять? — чуть обиженно спросил Алиев

— А что — нет? На земле лежит, подбирай, не хочу. Нет здесь власти, Гейдар, все сиюминутное какое-то…

— Сиюминутное — согласился Алиев — сегодня ты на коне а завтра ты… Но это не важно. Я хочу услышать, Ахмад-муаллим, твое мнение о Ясенево.

— Ясенево… Хорошие люди, Гейдар, что тут еще скажешь. Политически грамотные…

В голосе судьи слышалась едкая ирония

— С политической грамотностью много не навоюешь.

— Ну… это издержки, так сказать.

Алиев помолчал. Потом — тихо спросил, как будто не зная сам, и желая услышать из чужих уст.

— Все так плохо, Ахмад-муаллим?

Знали все. И знали все… Алиев никогда не работал по линии ПГУ на исполнительских должностях, он был чистым контрразведчиком. Потом, когда он стал председателем УКГБ по Азербайджанской ССР — он был вынужден заниматься кое-какими делами ПГУ, потому что каждое управление КГБ имело свою специализацию. Специализацией азербайджанского УКГБ были Иран и Турция, потому что даже языки, турецкий и азербайджанский относятся к одной группе и сильно схожи, а в Иране проживают больше миллиона азербайджанцев. Более того, южные азербайджанцы пишут арабским алфавитом, и из них получаются отличные арабисты, не впадающие в ступор от необходимости писать «задом наперед». Но все равно — Алиев, будучи генералом контрразведки, боялся даже предполагать, что делается в Первом главном управлении, в разведке, после того, как там побывал верный ставленник Андропова — Владимир Крючков.

— Все не так плохо, Гейдар, ты напрасно волнуешься раньше времени. У тебя есть много людей знающих языки и страны, умеющих читать чужие письма и даже стрелять. Наверное, это и есть та разведка, которая нужна на Западе.

— Но не на Востоке.

— Ты прав. Не на Востоке. Любого из тех людей, которых называют арабистами, раскроют враз. Потому что ни один из них не сможет произнести на память суру Корана, да так, что тот, кто слышит эту суру с детства, не почувствует фальши. Они могут работать с кем-то из правительства, я признаю это — особенно если правительство придерживает социалистической ориентации. Но не более того, на улице они не сойдут за своих.

— И что ты предлагаешь?

— Сначала, я хочу послушать тебя, Гейдар-аскер. Что предлагаешь ты. Ты хочешь прийти на Восток? Но зачем он тебе?

Алиев долго думал, прежде чем ответить.

— Афганистан кое-что нам показал, Ахмад-муаллим. Он показал, что мы беспомощны. Мы можем иметь десять тысяч атомных бомб — но мы не в силах справиться с маленькой, горной, отсталой страной. Нам чего-то не хватает. Но самое главное — о нашей слабости знают наши враги. А это очень опасно — когда твой враг знает о твоей слабости.

— Американцы? — спросил кади

— И не только, но в основном они.

— А стоит ли беспокоиться, Гейдар? Разве они знают больше нашего? Разве они свои на Востоке? Ты знаешь, что такое нусра?

— Нет.

— Нусра, Гейдар — это помощь. По крайней мере, те, кто смотрят на форму, а не на суть — думают, что это так. Но на самом деле нусра это не совсем помощь в нашем понимании слова. В мире, в котором живет ты и я, за помощью следует рахмат[179]. В том мире за нусрой может последовать удар ножом в спину. Американцы пришли в Пакистан и думают, что если они платят, то они и заказывают музыку. Американцы пришли на Ближний Восток, и думают, что если у них есть авианосцы, то их будут уважать. Они дают нусру тем, кого готовят на погибель нам — но на самом деле они готовят погибель себе самим. Те, кто пришел в Пакистан учиться искусству войны — они родом не из наших краев. Они родом с Востока, из Эмиратов, из Саудовской Аравии, из Судана, Египта, Марокко. Когда они выучатся — они пойдут домой и понесут пожар стихов войны[180] в своих душах.

— Пока что они идут на нас.

— Вот то-то и оно. Пока что. Когда говорят пушки — разведке делать нечего.

— Есть Пакистан.

— Пакистан это не Восток. Это страна, где правит человек, который забыл о том, что все мы ходим под Аллахом. Это легко исправить. Но это — не Восток.

Алиев молчал

— Гейдар-аскер, когда мы говорили с тобой последний раз, я попросил тебя об одном. Не лукавить передо мной, ибо я старый человек.

— Я не могу сказать больше того, что сказал.

Судья снял кепку, стряхнул с нее снег. Снова надел.

— Можно и не говорить. Я догадался, о чем речь.

Алиев снова ничего не сказал

— Много времени есть? — в лоб спросил Хасанов

— Думаю, что нет. Расклад простой — мы или они. Сражение будет происходить там. Там — будущее, там люди, но самое главное — там нефть.

— Год?

— Да. Может больше, может меньше.

— Это мало — сказал старик после раздумий

— Что есть.

— Тогда надо искать друзей.

Оружейники, военачальники и дипломаты. Ирак, Тикрит. Президентский дворец. 08 января 1988 года

Самолет долго не сажали — пыльная буря, говорили о том, чтобы уходить на другой аэродром. Январь— месяц плохой погоды в Ираке, но самое страшное пекло будет позже, в самом начале весны, тогда же начнутся настоящие пыльные бури, когда человек не видит пальцев на вытянутой вперед руке. Но все равно — садиться по метеоминимуму Тикритского аэропорта было нельзя и первый пилот, опытнейший подполковник советских ВВС послал гонца в небольшую кабину, расположенную сразу за пилотской, где сидели несколько человек в штатском.

— Товарищ Маршал Советского союза, разрешите обратиться?

Старик в штатском и в старомодной серой шляпе поднял на офицера глаза от какого-то журнала, с самолетом на обложке, который он читал. Журнал был на английском

— Обращайтесь.

— Товарищ Маршал Советского союза, командир корабля, подполковник Тихоненко просит вашего разрешения уйти на запасной аэродром — сказал бортмеханик, внутренне робея: не каждый день капитан обращается к маршалу

— Интересно… сказал старик с иронией, перекрикивая шум — а если я буду управлять войсками, я обращусь за советом к подполковнику Тихоненко?

— Извините… товарищ Маршал Советского союза… есть…

Бортмеханик бросился обратно в кабину, докладывать. Старик сказал сидящему напротив него человеку средних лет толстяку, с которым он работал в принципе то по одной специальности

— Вот в этом то и проблема, Юрий Дмитриевич

Председатель Государственной технической комиссии, Герой социалистического труда, заведующий отделом ЦК КПСС Юрий Дмитриевич Маслюков согласно кивнул

Подполковник Тихоненко, выслушав сбивчивые слова бортмеханика, мрачно глянул в самолетный блистер, где бесновалась песчаная стихия, и выругался так, что диспетчер Тикрита, учившийся на диспетчера в СССР, едва не уронил наушники

— Один раз умирать. Садимся…

Огромный Ил сел без происшествий — офицер только в последний момент принял штурвал на себя, когда штурман, находящийся в остекленном носу самолета истошно заорал — земля!

* * *

Несколько автомобилей Мерседес-560, белые как один, потому что на Востоке черные машины быстро превращаются в душегубку для едущих в них, ждали самолет, вылетевший из Ростова на Дону в одном из ангаров, по сигналу они быстро выехали на бетонку, набирая ход и догоняя самолет, почти невидимый в бушующей пыльной буре.

— Погода как по заказу… сказал один из сидящих в машине на заднем сидении людей, среднего роста, толстый и усатый — никто ничего не увидит.

— Аллах Акбар… — сказал другой пассажир машины, не такой толстый как первый, среднего роста, чем-то похожий на первого

Первый — его звали Али Хасан Абд аль-Маджид ат-Тикрити — незаметно покосился на брата с испугом и недоумением. Он знал, что в сегодняшнем Ираке нет человека, могущественнее его, за исключением его брата, и сыновей его брата, Удея и Кусея, младший из которых руководит Амн-аль-хасс, президентской охраной. Он знал, что брат прикажет его уничтожить только в одном случае: если тот организует заговор против него или не сообщит о заговоре, как только ему станет об этом известно. Он прекрасно знал о подозрительности своего брата и о том, какую систему он придумал, чтобы не стать жертвой взбунтовавшейся армии как король Фейсал или генерал Касем, которого расстреляли прямо в телестудии, а потом показывали два дня на всю страну его труп. Показывали, как один из расстрельщиков, лейтенант по чину, когда включали камеру — плевал в лицо генералу Касему, уже мертвому. Сейчас такое почти невозможно: за каждым из офицеров следят трое равных ему по званию и положению, узнав о том, что тот за кем они наблюдают, связался с подозрительными людьми, они обязаны донести. Если они не донесут, и свершится покушение на Раиса — казнят всех четверых. Точнее не четверых — Раис требовал за покушение казни не только причастных, но и всех членов его семьи. По всей стране колесили большие холодильные полуприцепы, закупленные в СССР, они останавливались в городах и воинских частях для того, чтобы забрать казенных, их тела увозили в неизвестность, не давая хоронить — обычно либо сжигали, либо растворяли в кислоте, чтобы на земле не осталось и следа от предателей. Счастье было тем, кого просто расстреляли — людей переезжали танками, бросали под каток или под поезд, сжигали заживо, погружали в ванны с серной кислотой. Все это было только ради одного — чтобы внушить непроходящий, неизбывный страх[181].

Али был вознесен братом так высоко, как только это возможно, в Багдаде было не протолкнуться от аль-тикрити, племени из Тикрита, тех с кем маленький Саддам играл в пыльных подворотнях Тикрита в солдатиков, им прощалось все — грубость, откровенная глупость, воровство — но за все это следовало платить преданностью, собачьей, нерассуждающей преданностью. По-иному на Востоке править нельзя, правило «я и мой брат против моего двоюродного брата, я и мой двоюродный брат против всего остального мира» никуда не девалось, оно было верно при любом режиме и любом строе и полные благих намерений кончали как генерал Касем или Нур Мухаммед Тараки. Но Али Хасан Абд аль-Маджид ат-Тикрити не мог понять своего брата, он не мог прочесть его мыслей, спрятанных за двойной завесой — непроницаемых черных очков, которые он так любил носить и не менее непроницаемых глаз. Он не мог понять, верит ли брат в Аллаха или он безбожник и мунафик. Все-таки Али — да и сам Саддам родились в семье, где почитали, как могли Аллаха и сам он тоже, хоть и вырос — верил в Аллаха и в воздаяние. Он никак не могу понять брата и его игру, и оттого страшился, не знал, какового его место в ней, или вообще никакого нет. Брат пытался играть одновременно в нескольких направлениях, он считал себя новым Навуходоносором — и одновременно писал кровью Коран, он покупал советское оружие — и в то же время заигрывал с американцами. Али Хасан отлично знал о том, что заигрывал, знал о том, с кем и как он встречался тайно, чтобы обсудить складывающееся на Востоке положение[182]. Они воевали против Ирана, против персов и шиитов, ставя тем самым на кон все — в стране большинство составляли именно шииты, а не сунниты — но тем самым брат примерял корону лидера и властителя всего арабского мира. Игра эта пугала Али, он знал, что брат рано или поздно доиграется — но он не смел сказать и слово против, просто делал то, что брат ему приказывал. Без разговоров, без рассуждений — просто делал и все.

Автомобили остановились около носа приземлившегося в песчаную бурю советского самолета, окружив его полукольцом, потом тронулись опять — те, кто прилетел в самолете, переместились в машины, прикрываясь газетами то ли от опознания, то ли от больно секущего по лицу, лезущего в глаза песка.

Кортеж остановился около вереницы ангаров, размерами просто огромных, предназначенных для тяжелых транспортных самолетов, которые Хуссейн тоже собирался закупить в СССР. Или… не совсем транспортных тяжелых самолетов, такое тоже могло быть.

Автомобили, один за другим въехали в один из пустых, гулких ангаров с бетонным полом, остановились ровным рядом. Здесь были столы и стулья, поставленные прямо рядом с дверьми, была вода в больших пластиковых баллонах. И были солдаты Амн-аль-хасс, их набирали из сирот, благо таких из-за войны хватало, обучали в особых училищах, эти бойцы были беспредельно верны и преданы Раису, отцу нации, и готовы были умереть за него.

Советскую делегацию, прилетевшую в Багдад, Саддам Хуссейн встречал лично. Уровень делегации был солидным — тридцать человек от министерств, примерно столько от разных других ведомств и организаций, возглавлял советскую делегацию член Политбюро ЦК КПСС Андрей Громыко. Основная задача делегации — провести дипломатические переговоры и согласовать сотрудничество по десяткам самых разных аспектов — от закупки оружия до строительства теплоэлектростанций и линий электропередачи.

Даже сам Громыко не знал, что его встречает не Саддам Хуссейн, встречает его двойник. Нет, не тот, что потом бежит на Запад и станет болтать, другой. Этот погибнет в девяностом во время одного из малоизвестных покушений на Раиса, за которое с запредельной жестокостью уничтожат сто сорок человек. Вот таков был Ирак — война за власть здесь не утихала ним на минуту.

Там же был и министр обороны Ирака Саид Туммах Аббас — он не был членом семьи президента, и этим было все сказано.

Настоящий же Саддам Хуссейн — действительно настоящий, сильно располневший за последнее время — придержал руку двоюродного брата, собиравшегося уже открыть дверь.

— Пусть сначала выйдут они, даже в мелочах давай понять, что ты хозяин, а они — гости. И не выходи, пока перед тобой не откроют дверь. Ты отвечаешь за армию, займи их, покажи то, чем мы богаты, но не обещай им ничего. И не проявляй видимого интереса к тому, что они говорят. Пусть дорого купят наш товар, каким бы он ни был.

— Да, абу Кусаи[183] — ответил Али.

Молодые воины из Амн-аль-хаас одновременно подступили к дверцам Мерседеса, открыли их, четко отступили на два шага, вскинули правую руку в салюте, отдавая даль Отцу Нации и его брату. Воистину, этот мир держится на традициях.

Русские уже стояли плотной группой, их было всего трое, из них один был Маршал Советского Союза, а второй — кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. Увидев третьего, Хуссейн понял, что ему будет непросто — перед ним был его старый друг, бывший корреспондент ТАСС по этому региону Евгений Максимович Бирюков. Он знал Хусейна еще с тех пор, когда тот был простым военным, полковником.

— Я рад приветствовать вас в моем доме — произнес по-арабски Саддам Хуссейн

— Да пошлет Аллах удачу вашему дому, и да приведет он в порядок дела ваши, и да будет простерта над этой страной длань милости его — ответил Бирюков

— Хвала Аллаху, я рад слышать эти слова и я рад видеть советских товарищей, с чем бы они ко мне не прибыли.

— Аллах свидетель, мы прибыли с добром для друзей, и с расплатой для врагов, в том числе и той, которую я вижу прямо сейчас — Бирюков кивнул на плотно выстроенную в ангаре бронетехнику — но мои спутники не знают твоего языка, Раис и им нужен будет помощник, чтобы не только услышать, но и понять тебя и твою мудрость.

Бирюков не скупился на лесть, и в этом не было ничего такого. На Востоке так принято.

— Мои люди с удовольствием переведут для твоих людей сказанное мной и моим братом, которого я взял с собой, потому что он мой брат и помощник во всех делах моих. Мой брат с удовольствием покажет любому из вас, чем мы богаты и выслушает то, что вы хотите сказать. Что же касается тебя, мой друг — то ты можешь тем временем изложить то, с чем ты приехал мне лично, тем более что ты говоришь на моем родном языке лучше меня самого…

* * *

Начиная с начала восьмидесятых годов Ирак, как и все государства региона, стали свидетелями беспрецедентной операции «Блокада», связанной с перекрытием западными странами каналов поставки вооружений, запчастей и военного снаряжения в Иран. Шахиншах Мохаммед Реза Пехлеви к моменту своей отставки имел самую мощную армию в регионе, он сумел добиться поставок самолетов F14, хотя их не было ни у кого в регионе и даже самим американцам их не хватало, он заключил контракт на поставку новейших по тем временам F15, хотя их не было даже у Израиля, специально для него британская танковая промышленность разработала один из самых совершенных для своего времени танков под названием Шир — он до сих пор находится на вооружении британской армии под названием «Челленджер». Иран закупал вертолеты Белла и Сикорского, в том числе Кобра и Си Стэллион, самолеты С130, и гражданский Боинг-747 — все, что была самого лучшего у западной военной индустрии, шахиншах с радостью закупал. Но режим рухнул, рухнул хоть и с большой кровью[184] — но совершенно неожиданно для всех, и в руках фанатиков, худших из фанатиков, едва ли не равных большевикам — оказался арсенал, какого не было ни у кого в регионе. Поэтому — в войне Ирака и Ирана, во многом спровоцированной — Ираку помогали все, и США, и СССР и Франция, потому что это было выгодно всем — обезвредить и ослабить Иран, положить в бессмысленных сражениях озверелые толпы фанатиков, прущие на пулеметы — чтобы все это не выплеснулось за пределы одной страны.

Выгодно ли это было СССР? Ох, не факт. В восемьдесят втором шииты подготовили вооруженный мятеж в Саудовской Аравии, подготовили в пользу Ирана. Если бы мятеж состоялся — ни о каких низких ценах на углеводородное сырье в восьмидесятые не могло бы идти и речи, а американцам пришлось бы либо сдать регион — либо влезать в длительный и кровавый конфликт наподобие вьетнамского, срывая и «звездные войны», и «цифровую армию» и все остальное — просто не хватило бы сил и средств. Но мятеж не состоялся, советская разведка не только не помогла Ирану — но и противодействовала ему, желая сохранить мир в регионе, столь выгодный Израилю и США. А ведь Иран, безумный, фанатичный, ненавидящий всех и вся — мог, как ледокол взломать установившийся в регионе миропорядок, пропуская нас вперед — по выжженной земле, и единственным, кто бы остался в такой ситуации в белых перчатках — это был бы Союз Советских Социалистических Республик. Но в те годы у власти уже были слизни, не помнящие о том, что есть вещи поважнее мира, опасливые, опасающиеся сыграть с Америкой в ту же игру, в какую она играла с нами, опасающиеся за свои вклады и за будущее своих сынов, пристроенных в теплых местечках в посольствах и Внешторге. Ради этого они проигрывали партию за партией на геополитической доске, не замечали когда противник откровенно «зевал» фигуры и вообще стремились к миру и взаимопониманию.

Что было — то прошло.

Председатель Государственной технической комиссии Юрий Дмитриевич Маслюков точно знал, что он здесь ищет и хочет увидеть, и точно знал, что хотят увидеть иракцы. Программа Блокада заставила подозрительного Хуссейна начать разворачивать собственное оружейное производство. Самолетный парк у него был изрядно старым, самыми ценными в нем были Миражи — но можно было договориться о поставках Миг-29. Танки… танки были тоже устаревшими, китайский Т-59, наши Т55 и Т-62. Новых Т-72 совсем немного, да и танковые армии Саддама понесли потери в боях с персами, все-таки Ширы, или Челленджеры там были, а этот танк весил шестьдесят пять тонн и имел какую-то новую броню[185], секрет которой сейчас разгадывают наши институты. Иракцам мы поставили не самые лучшие танки, Т72 с ослабленной броней, так называемую экспортную версию. Можно только вести разговор о комплексной модернизации… те же Т62 еще ходкие танки… если решить проблемы с дополнительным бронированием… возможно даже башню сменить.

А вот в артиллерии, самоходной — недурственно и нам посмотреть, что сделано у Саддама. Именно артиллерией была достигнута победа в болотах при Фао, завершающем сражении этой войны. Артиллерию иракцам помогал делать канадский эмигрант доктор Джерри Булл и сейчас, работающий на иракское министерство промышленности, возглавляемое Амером Саади, который тоже присутствовал здесь. Оба они сейчас листали каталог вооружений, который специально подготовили для них — в дорогом переплете из воловьей кожи и на арабском — а Маслюков осматривал технику.

— Уважаемые, это ваше производство?

— Да, рафик — гордо сказал переводчик — это оружие произведено здесь, на территории Ирака. Через год мы планируем начать его массовое производство.

В ангаре, подняв пушки насколько, насколько это позволяла высота кровли стояли две огромные, без преувеличения огромные пушки типа Майнун и Аль-Фао. Первая — сто пятьдесят пять миллиметров, сильно похожа на ЮАРовскую G6, трехосное бронированное шасси. Вторая— то же самое, только шасси пропорционально увеличено, и на него водрузили пушку калибра двести десять миллиметров, ни больше, ни меньше.

С юаровской артиллерией Советский союз сталкивался в Анголе, вломили тогда нам хорошо, именно артиллерийский огонь с предельных дистанций стал причиной того, что задачи, поставленные перед наступающей группировкой решить так не удалось. Теперь… если удастся получить комплекс наработок Булла, то это будет в самый раз для того, чтобы модернизировать советскую артиллерию, увеличив дальность стрельбы как минимум в полтора раза. Хотя… надо еще разобраться, что сделано здесь, неплохо было бы и сравнительные испытания провести…

— Уважаемые, я могу поговорить с конструктором этих орудий? — спросил Маслюков через переводчика

Принимающая сторона ответила отказом.

— Уважаемый рафик, к сожалению конструктора нет в Тикрите. Но мы можем пригласить военного специалиста, который учился у вас и может рассказать вам об этих замечательных орудиях.

— Приглашайте…

Специалистом оказался худой и рябой майор в странной, черной форме. Только приглядевшись, можно было понять, что он на самом деле не рябой — его лицо было сожжено белым фосфором, иранским зажигательным снарядом.

— Где это вас так?

— Кербела — пять,[186] товарищ…

— Юрий Дмитриевич. Где учились?

— Юрий Дмитриевич… — повторил иракец, словно впитывая в себя русский язык, в Ираке он был очень популярен, как и во многих других странах Залива в то время — я учился в Тбилиси. Тбилисское артиллерийское училище, очень сложное название, не могу вспомнить, извините.

— Ничего страшного. Понравилось?

— Очень, товарищ Юрий Дмитриевич, я горд тем, что учился в Советском союзе[187]. Что вы хотите знать об этих орудиях?

— Они применялись в бою?

— Нет, товарищ, мы не успели их разработать для того, чтобы применить их. Это очень плохо, потому что иранцы превосходили нас в артиллерии, они били с такого расстояния, на которое мы не могли достать. Приходилось постоянно менять позиции. Особенно плохо стало к концу войны.

— Как же так? У вас были лучшие наши пушки.

— Извините, товарищ, но у Ирана пушки были лучше, их было немного, но там где они были — приходилось очень плохо.

— Это были американские пушки? Иран получал пушки от американцев несколько лет назад, самоходные гаубицы.

— Нет, товарищ, мы несколько раз захватывали их пушки, те самые, американские, но это были не они. Мы вынуждены были иногда ставить тяжелые гаубицы на прямую наводку, потому что иранцы бросали вперед очень большие силы, а потом били и по нам, и по своим людям, били белым фосфором, что сжигает дотла. И били они с очень большого расстояния, даже наши самолеты их не находили.

— Но вы видели хоть раз такие пушки?

— Да, товарищ, я командовал артиллерийской батареей и видел. Это были пушки, сделанные на танковом шасси, очень большие, их ствол был длиннее шасси больше чем в два раза. И там, на них были красные звезды. Вот почему мы теперь будем делать Аль-Фао, она сможет бить достаточно далеко, чтобы уничтожать эти пушки, и она сможет быстро менять позицию, потому что она колесная и может ездить очень быстро. Те пушки гусеничные и так быстро ездить не могут.

— А эти пушки, они будет производиться здесь, в Ираке?

— Да, товарищ, в основном да. По крайней мере — всю пушку мы производим здесь, сами. Двигатель германский, у нас пока нет производства двигателей.

Иракские генералы тревожно переглядывались — они не понимали, о чем идет речь, а просить переводчика переводить чужой разговор, было бестактностью.

— А вы опробовали эту пушку на полигоне?

— Да, моя часть будет первой, которая получит на вооружение эти пушки. Это очень хорошие орудия, одна из них бьет на сорок километров, а другая на шестьдесят. Мы проверяли. С такими пушками мы сокрушим любого, кто к нам сунется.

Этого было достаточно.

— Спасибо.

— Спасибо, товарищ.

Слово «товарищ» иракец произнес с особенным удовольствием, откозырял. Председатель Гостехкомиссии похлопал по стальному боку гигантского орудия — колеса были в человеческий рост, даже выше.

— Вам понравилось, рафик? — спросил Али, брат президента

— Хорошо. Но мне хочется знать, товарищи, что из предложенного понравилось вам. Здесь скоро будет жарко…

Маслюков многозначительно подмигнул, генералы смутились. Волею судьбы, он впервые занимался подобным ремеслом, обычно генералов приглашали к ним, вывозили на полигоны и на заводы, показывали все — но теперь по непонятным причинам было приказано выехать в Ирак. Может быть… так оно и будет к лучшему.

— Ваш вертолетный парк нуждается в замене. У вас нет вертолетов — у нас они есть. Вы знаете, что такое Афганистан?

Юрий Дмитриевич заметил, что при слове «Афганистан» Али, тот, который был двоюродным братом Раиса — почему то дернулся… неужели испугался?

Но с чего?

— Афганистан… да. Плохое место. Очень плохое.

— Когда мы только начинали… у нас было вертолетов втрое меньше, чем есть сейчас. Вертолеты — без них никуда. Вертолеты — они перевозят пехоту, борются с танками. Мы можем поставить вам те же вертолеты, что есть в Афганистане.

— Мы видим новый вертолет, рафик. Саид Раис расстроится, если придется закупать старое оружие. У нас уже были большие проблемы, когда мы воевали с Ираном. У нас есть вертолеты Ми-24, они хорошие — но нам нужны лучше. Они должны быть как американские, понимаете? Иранцы воевали на американских.

Разговор напоминал разговор глухих, был большой языковой барьер.

— Вам не нужны Ми-24? Они могут и бороться с танками и перевозить людей.

— Нам нужны такие вертолеты, которые борются с танками. Мы знаем, что такие есть у вас. Мы думаем, что следующий раз против нас выставят очень много танков. И нам нужен будет вертолет, чтобы сжечь их все до единого.

Мы думаем… Али проговорился — значит, кто-то уже думает о чем то конкретном. И даже подбирает конкретное вооружение под конкретные задачи.

— Почему бы вам не купить вертолет у американцев, если вы так часто о нем упоминаете? — председатель гостехкомиссии продолжал прощупывать иракцев

— Американцы — нет. Нельзя у американцев. Нельзя!

— Вам нужен советский вертолет.

— Да, рафик. Мы знаем, что он у вас есть хороший новый вертолет, лучше, чем у американцев, мы хотим купить его и собирать здесь.

— Собирать здесь?

Иракец понял, что сказал глупость.

— Понимаете, рафик, нашему народу нужна работа, но не такая как раньше — Раис говорит, что каждый иракец достоин лучшего. Пусть советские инженеры научат иракских как собирать и ремонтировать такие вертолеты, мы будем очень благодарны.

— Вы хотите завод по ремонту вертолетов?

— Да! — просветлел иракец

— Но это все — и современные вертолеты, и завод по их ремонту — будет стоить немалых денег.

Иракец выглядел весьма решительно.

— Если вы готовы дать саиду Раису то, что ему нужно — он заплатит и заплатит щедро. Вертолеты нам очень нужны.

— Хорошо — Маслюков пошел дальше — я передам вашу просьбу советскому руководству, но вы должны понимать, что хорошие вертолеты нужны нам самим не меньше, чем вам. А как насчет танков?

Они подошли к танку, окрашенному в светло-пустынный камуфляж, это был Т72 но с дополнительным бронированием явно местного производства

— Да, рафик, это Т72, мы их покупаем и переделываем для себя. Это очень хороший танк, нам нужны такие танки.

— Почему вы его переделываете? Вас не устраивает то, что поставляет вам Советский Союз?

Иракец не смутился.

— Потому что вы даете нам специальные танки, не такие как для себя, рафик. Раису это не нравится, он хочет лучшее.

— Этого больше не будет. Политика нашей страны заключается теперь в том, что мы продаем своим друзьям — слово «друзьям» Маслюков специально выделил — самое лучшее.

В разговор вступил брат президента

— Ирак не ищет друзей, но и не отказывается от протянутой руки дружбы — весомо и с достоинством сказал он — тем более, если это будет рука Советского Союза. Саид Раис глубоко уважает Советский союз, и считает, что в зоне Персидского залива он должен занимать не менее серьезные позиции, чем Соединенные штаты Америки.

Свежо предание…

— Ирак готов в этом помочь Советскому союзу? — сделал выпад Маслюков. И потому, как переглянулись иракцы, мимолетно, но жестко — все понял. У них — все решено, и какую то роль ни отводят и СССР. Вопрос в том — какую.

— Уважаемый рафик, я всего лишь генерал — с поклоном, типично восточным, лукавым, ответил иракец — такие вопросы вправе решать только Саид Раис.

— Хорошо. Вернемся к танкам. Эти танки хороши, но есть уже танки, которые лучше. Теперь у нас есть танки с дополнительной защитой, они не подбиваются никаким противотанковым гранатометом. Есть танки с навесной дополнительной броней и решетками, это сделано по урокам Афганистана[188]. Наконец, есть танки, которые могут сбивать ракеты, которые подлетают к ним — но они стоят дороже всего…

* * *

Пока Юрий Дмитриевич Маслюков осматривал новую технику и договаривался о сотрудничестве в военно-технической сфере, а Маршал Советского союза Николай Васильевич Огарков говорил о своем с иракскими генералами — право же, им было чему поучить друг друга, тем более что Ирак заканчивал войну с Ираном, а Огарков был в курсе того, что происходит в Афганистане — в одной из комнат тикристского аэропорта состоялся разговор, который определил политику на Ближнем Востоке на годы вперед… нет, не только он, конечно — но и он тоже. В этом разговоре участвовали два человека, ни одного из которых нельзя было назвать обычным человеком — это были очень, очень необычные люди. Один из них был националист-патриот, бывший вице-президент, ставший главой государства и вообще главой движения арабского социализма на Востоке. Второй — депутат Верховного совета СССР трех созывов, бывший судья Верховного суда Азербайджанской ССР и действующий первый заместитель председателя КГБ СССР — что здесь не имело никакого значения. Имело значение только то, что он был шейхом одного из тайных исламских орденов, ведущих свое исчисление еще с мекканских времен — это и только это имело здесь значение. Это — и еще небольшое письмо, которое шейх привез владыке этой страны. Письмо, подписанное Председателем Президиума Верхового совета СССР Г.А. Алиевым.

Говорят, что Саддам Хусейн был безбожником и попирал религию. Довольно глупое заблуждение — стал бы он в таком случае писать Коран собственной кровью. Саддам Хусейн был безбожником не более, чем был безбожником Иосиф Виссарионович Сталин, бывший семинарист Тифлисской духовной семинарии, во время войны обратившийся к народу со словами «братья и сестры». Саддам Хусейн уважал религию, но уважал ее как инструмент, один из инструментов объединения людей во имя некоей общей цели. Да, он не раз вешал священнослужителей, в том числе повесил аятоллу Ас-Садра — но что же было делать, если шла война с Ираном, а аятолла по данным контрразведки постоянно контактировал с шиитскими аятоллами по ту сторону границы, желая свергнуть власть Саддама и установить в стране клерикальную диктатуру по типу иранской. Что, оставлять его в живых и ждать удара в спину? Единственно, где Саддам не поощрял религиозность — так это в армии. Его армии. Армия должна быть вне политики, вне религии, она должна знать только одного Раиса. Его самого.

Как Саддам относился к Советскому союзу? Первоначально — положительно. Не показывал этого — СССР вел войну в Афганистане, открыто поддерживать его было опасно — но относился сугубо положительно. Потом, как увидел, что стало происходить с приходом нового генсека, меченого — мнение свое изменил. Саддам был диктатором и знал о власти гораздо больше, чем политики, живущие в цивилизованном мире. Он знал, как власть приобретается, и он знал, как власть теряется, и близко сходиться с теми, кто рушит собственную страну — не хотел.

Но тот, кто сидел сейчас перед ним — был явно не из тех, кто выпустит штурвал из рук, пока он жив. И с ним надо было обращаться как можно осторожнее.

Саддам взглянул в глаза старого шейха, взглянул своим знаменитым взглядом, тигриным, который мало кто выдерживал — и бросил эту безмолвную борьбу секунде на тридцатой. Сидевший напротив старик был явно — из тех, кого не запугать так.

Саддам улыбнулся — лениво и хищно в черные усы. Держал марку

— Я рад, что в Кремле не забывают обо мне…

— В Кремле никогда ни о ком не забывают… — сказал старик, и судя по тону это было что-то вроде угрозы — я бы попросил вас вернуть письмо, если вы не против, Саид Раис.

Саддам немного подумал, протянул письмо обратно. Видимо, что-то и у русских было неладно. Или — пока неладно.

— Если вы приехали сюда — начал заход Раис — значит ли это, что СССР нуждается в друзьях?

— Это значит только то, что в друзьях нуждается Ирак — ответил судья

— Вероятно… Ирак стал достаточно сильным, если такая страна как СССР говорит, что Ирак нуждается в друзьях… — продолжил мысль Саддам

— Ирак стал достаточно сильным по меркам Востока… но он же и слаб, как воин, получивший тяжелое ранение в бою.

Саддаму сравнение понравилось.

— И будет ли добро в том, что храбрый воин станет добычей шакалов… — закончил мысль Судья

— У храброго воина, хвала Аллаху, есть сабля, достаточно острая, и эта сабля — для шакалов, если все враги повержены и нет среди них достойного.

— Но справится ли воин с дюжиной шакалов? А с двумя дюжинами? Даже храброму, но раненому воину нужны друзья.

— Дружба… процесс двусторонний. И в дружбе нужно проявлять осторожность, выбирая верных друзей.

— Могут ли друзьями быть те, кто прежде был для вас господами, и даже теперь — смотрят на вас, как на рабов? — прищурился судья

Удар был точным и выверенным. Молодые офицеры — движение, которое не имело какого-то единого организующего центра, которому бы подчинялись все региональные, но значение которого в деле освобождения Востока от британского ига — сложно было переоценить. Египет, Сирия, Иордания, Ирак, Йемен… где-то перевороты удались, где-то — нет. Везде костяк движения составляли молодые офицеры, выходцы из низших слоев общества, получившие образование благодаря курируемым британцами военным учебным заведениям и там же познакомившимися с коммунистической доктриной. В тех странах, в которых им удалось прийти к власти — они стали праваками, не правыми — а именно праваками[189]. В Ираке и Сирии были образованы две типично праваческие партии — партии Арабского социализма, БААС. И одной из ключевых идеологем, объединяющих «молодых офицеров» был антиимпериализм — то есть ненависть к США и Британии, проявляемая даже тогда, когда лидеры страны шли на сговор со странами капиталистического лагеря. Не мог не знать этого и Хусейн — но самое главное, что это прекрасно знали в Москве. И использовали в собственных интересах.

— Они не могут быть хорошими друзьями — слово «хорошими» Хусейн выделил интонацией — но в нынешнем мире не стоит рассчитывать на хороших друзей. Порой честный и открытый враг милее подлого и коварного друга, так и норовящего тебя предать.

Здесь было натянуто — Хусейн не мог предъявить СССР ничего и сам это понимал. Скорее это Советский союз мог предъявить ему счет. Но пока — не предъявлял. Саддам ожидал, что предъявит сейчас — но Судья не стал этого делать. И этим — переиграл нового Ашурбанипала.

— Особенно крепкой дружбу делает наличие общего врага — отчетливо проговаривая каждое слово, проговорил на классическом арабском Судья

— Это так… — от неожиданности перехода на родной язык поспешил ответить Саддам. Споткнулся — но было уже поздно. Поняв, что проиграл позицию, он раздраженно махнул рукой, отсылая переводчика…

— Вы ищете друзей против врагов? — в лоб спросил Саддам по-арабски

— Друг нашего врага является нашим врагом. Враг нашего друга тоже является нашим врагом… — довольно туманно проговорил Судья — но Саддам понял. Моментально!

Друг нашего врага — это Саудовская Аравия. Жестокая, коварная страна, едва ли не самая крупная по площади и самая богатая страна из тех, которые являются абсолютными монархиями. Монарх официально провозглашен хранителем двух Святых Мест — городов Мекки и Медины, где ступала нога Пророка Мохаммеда — но на деле он пустил в свои города неверных, американцев. Трон Саудовского королевства был обагрен кровью — король Фейсал ибн Абдель Азиз ас-Сауд проводивший антиамериканскую и антиизраильскую политику был убит в семьдесят пятом своим племянником Фейсалом ибн Мусаидом, который якобы мстил за брата. Занявший трон Халед ибн Абдель Азиз ас-Сауд поменял вектор политики на сто восемьдесят градусом, сделав королевство явным союзником США и тайным — Израиля. Если король Фейсал устроил нефтяной шок, подняв котировки в четыре раза — то наследный принц Фахд, продолживший политику умершего в 1982 году Халеда обрушил их до такой степени, что возмутились многие другие нефтепроизводители региона. В конце концов — разве торговец не имеет права на достойную цену за свой товар? Примечательно, что застрельщиками такого дикого падения цен стали Саудовская Аравия и Кувейт — а ударило оно по схлестнувшимся в войне Ираку и Ирану, а так же — по СССР. Так что СССР и Ирак — в данном случае, поневоле друзья, пусть и друзья по несчастью. Враг в данном контексте — это США и Израиль.

Враг нашего друга — это Иран. Дикая, жестокая страна, где к власти пришли обезумевшие клерикалы. Страна шиитов — в то время как во всех государствах Залива у власти сунниты, опасающиеся шиитов — заговорщиков. Страна, чем-то похожая на СССР начала двадцатых — готовая нести освобождение шиитским братьям на штыках в любой точке Востока. Прецеденты были — открытая война с Ираком, попытка государственного переворота в Саудовской Аравии, агентурное проникновение в Оман, в северный Йемен. Иранцы (персы) считали себя потомками Ариев, стоящими несравнимо выше в расовом отношении, чем арабы, а религиозный фанатизм и экстремизм — добавлял проблем. Иран делал неслыханное — СССР он объявил малым сатаной, США — большим, поссорившись, таким образом, с обоими мировыми центрами силы.

Да уж… Воистину друг нашего врага — наш враг…

— Разумные слова — сказал Саддам — но какова цена такой дружбы?

— Дружба не имеет цены. Дружба — это дружба. Главное, чтобы это была настоящая дружба.

Этими словами для постороннего человека не было сказано ничего, для сведущего — все. Советский Союз ожидает от Ирака такого же отношения к своим врагам, какое он показывает, словом и делом — к врагам Ирака.

Цена серьезная. Более чем серьезная, если понимать, что происходит на Востоке.

— Другом ли будет тот, ради кого придется таскать каштаны голыми руками из огня? — осведомился Саддам

— Другом, ибо Аллах видит праведных, и Он не опалит ни единого волоска на руках праведника, даже если тот положит руку в огонь — ответствовал Судья — мы готовы многое сделать для тех, кто станет нашим другом…

Это означало, что Советскому союзу будет нужна помощь сил безопасности Ирака, возможно специальных подразделений — но и он сам готов будет оказать помощь Ираку в его делах.

— А как быть с войнами, ведущимися вдалеке? — осведомился Саддам

— Война, которая ведется вдалеке — благо, ибо побеждай врага вдалеке не дожидаясь, пока увидишь его на своем пороге. Да и воин, победивший в десятке битв куда искуснее, чем воин, умеющий только размахивать мечом, выкрикивая угрозы и оскорбления в адрес врага…

Саддам долго думал, но потом неохотно кивнул, признавая правоту собеседника.

— И более того — внезапно повернул разговор в другую сторону судья — мы помним так же и о том, что друг твоего друга — друг и нам тоже.

* * *

За время войны с Ираном Ирак здорово снюхался с ЮАР, Южно-Африканской республикой. Пушки, ракеты… В конце концов именно ЮАР одолжила Булла Ираку. По данным ГРУ — Ирак вел переговоры не с французами, а с ЮАР о модернизации всего своего парка Миражей — у ЮАР есть наработки в этом плане, у них тоже весь самолетный парк состоит из Миражей. Контакты с ЮАР ценны сами по себе, их надо нарабатывать осторожно и тщательно, потому что создав тайный картель по некоторым видам полезных ископаемых… можно диктовать волю рынку. Американцы контролируют… пока контролируют нефть и пути ее транспортировки, но он и не смогу контролировать некоторые ключевые для них химические элементы, их месторождения, по некоторым из них у нас и у ЮАР вкупе… абсолютная монополия. ЮАР, мы и… к примеру Ливия — плотно держим Африку, у американцев там нет опорных баз, не считать же базой Джибути. Египет… Египет переметнется, это мусульманская страна, у них не может быть плотной дружбы с США, все зависит от того, как и с чем подъехать. И тогда американцы просто не смогут играть на всех фронтах разом, у них начнет рушиться пирамида, карточный домик, который они строили последнее десятилетие.

Кто, кто в теремочке живет, кто, кто в невысоком живет…

Но с ЮАР напрямую работать нельзя, для них мы империя зла, для нас они — тоже, хотя деваться нам некуда, мы — изгои, хоть и стоим по разную сторону баррикад[190]. Здесь как в пацанской гоп-компании — просто так не подойдешь, надо, чтобы кто-то представил. Подписался. Ввел в круг, так сказать…

— О чем вы?

— О стране, которая далеко отсюда, Очень далеко. На юге.

Саддам, несмотря на всю свою выдержку — не смог сдержать эмоций. А эмоция была одна — страх…

Знают?!

Дело было в том, что ЮАР и Ирак сотрудничали не только по вопросам мелких оружейных поставок. У Ирака были ракеты, был удобный, у самого экватора космодром, были большие и не находящиеся под эмбарго производственные мощности. Была нефть.

У ЮАР, находящейся под санкциями было то, что нужно было Саддаму, новому властителю мира с берегов Тигра. Полный комплекс ядерных технологий, как военного, так и гражданского назначения. И полезные ископаемые — многие из которых в промышленных масштабах встречались только там, да в СССР. У Ирака было то, что нужно ЮАР — нефть, которой в ЮАР не было и полная свобода от режима санкций.

ЮАР выгодны договоренности с СССР по ситуации в Африке — в конце концов, никому не нужна война в Анголе, в Мозамбике и в других местах, она ничего не приносит, кроме горя и крови. ЮАР не нужны взрывы в городах — парадоксально, но теперь они не нужны и СССР, большая часть подрывных движений на юге Африки контролируются теперь не СССР, а Китаем и Северной Кореей, а посредством Китая — Соединенными штатами Америки! США сливают ЮАР, им не нужна власть белых, конкурирующая за влияние, жесткая и неподатливая — им нужна власть черных, продажная и коррумпированная, готовая продавать богатства африканской земли за копейки. Если свернуть режим в ЮАР — такая власть и будет, поэтому США сливают ЮАР. Враг моего врага поневоле становится моим другом — но СССР не может напрямую сотрудничать с ЮАР, рискуя потерять как некое реноме в западном мире, так и наработанные контакты со странами Африки. И правящие кланы ЮАР — так же не могут напрямую идти на контакт СССР, Советский союз в этих краях известен как империя зла. А вот через посредника — хотя бы через тот же Ирак — такие контакты вполне возможны. Картельные соглашения по редкоземельным металлам, политические — по разделу сфер влияния в Африке, военные — о сотрудничестве, гражданские — о двухстороннем трансферте технологий.

И в этом случае — позиция Ирака становится намного крепче, потому что СССР будет заинтересован в таком посреднике. И не только в отношениях с ЮАР, но возможно и с другими странами, с которым СССР не должен «светиться». Например — с теми, кто не может портить отношения с США, реализующими программу КОКОМ — ограничение экспорта высоких технологий в страны Восточного блока. Ирак известен на оружейном рынке как крупнейший и богатейший покупатель и если часть из купленного пойдет в режиме реэкспорта севернее… то каждый получит свой кусок. Ирак. СССР. Плохо будет только США, чьи фирмы не смогут заработать.

А если все пойдет немного по-другому и в ЮАР, к примеру, победит коммунистическая революция, или удастся наступление из Анголы — то СССР с радостью установит контакты с новым коммунистическим режимом, стремящемся к миру и справедливости на истерзанном войной юге африканского континента. Надо уметь играть за обеих противников на одной и той же шахматной доске — тогда ты никогда не проиграешь.

Саддам Хусейн провел пальцем по верхней губе, подравнивая усы.

— Когда-то давно, в этих пустынях было много разбойников — сказал он — возить с собой большие суммы денег было опасно, можно было лишиться не только кошелька, но и жизни, тем более что деньги представляли собой монеты из разных металлов и обладали достаточным весом. Тогда появилось что-то вроде векселей — по ним купец и его род обязывался уплатить определенную сумму за взятый на рынке товар. Но тогда же появились и мошенники, и доверять в этом деле можно было не всем, тем более что купцы приходили на базар из других городов. Стало очень важным, когда ты приходишь в чужой город, где на рынке торгуют незнакомые тебе люди — чтобы у тебя был друг, который мог бы поручиться за тебя за твою честность. Иракская Республика будет рада оказать Советскому союзу дружескую помощь и поддержку на дипломатическом фронте.

* * *

Судья и Саддам Хусейн проговорили до глубокой ночи, полезной оказалась поездка и для других членов советской делегации. По итогам обсуждения, стороны пришли к следующим основным договоренностям:

Советский союз поставляет Ираку модернизационные комплекты для всех имеющихся на вооружении танков, а также помогает наладить ремонтную базу для танков. Часть модернизационного комплекта, прежде всего навесная броня — осваивается производством в самом Ираке.

Советский союз поставляет в Ирак новейшие выстрелы к танкам, которые ранее на экспорт не поставлялись, в том числе — с урановыми сердечникам[191] и

Советский союз поставляет в Ирак тридцать вертолетов Ми-24П, а так же помогает модернизировать имеющиеся у Ирака Ми-8 и Ми-24 по «афганскому» варианту. Ирак приобретает у СССР опцион на поставку еще семидесяти вертолетов Ми-28 в 1993–1995 финансовых годах после того, как они будут приняты на вооружение Советской армии.

СССР до 1993 года строит в Ираке заводы по производству грузовых автомобилей КамАЗ и легковых Лада с локализацией производства не менее пятидесяти процентов через пять лет и правом экспортировать собранные автомобили в страны Залива.

Ирак закупает у СССР пять дивизионов установок С300В и двадцать батальонных комплектов ЗРАК Тунгуска.

Ирак закупает у СССР по остаточной стоимости сто пятьдесят истребителей Миг-23 в различных модификациях и столько же истребителей — бомбардировщиков Миг-27. Машины покупаются вместе с набором запасных частей, не менее чем по одному дополнительному двигателю на каждую машину и комплексом услуг по модернизации. Поставка машин будет производиться по мере того, как ВВС СССР будут перевооружаться на самолеты четвертого поколения.

Ирак и СССР договариваются о единой политике в отношении следующих государств: Пакистан, Афганистан, Иран, Саудовская Аравия, Кувейт, Израиль, ОАЭ.

Данные договоренности фиксируются стандартным договором о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи, с соответствующими секретными протоколами.

Наконец, были и неофициальные договоренности. Такие, которые опасно было предавать бумаге. Но стороны — друг друга вполне поняли.

«И позволительным является убийство детей и женщин во время ночной атаки, и в окопах, когда они ничем не выделяются, и разрешено уничтожать их средства к существованию, чтобы добраться до них и нанести им поражение. И нет разногласий относительно этого».

аль-Мугъни ваш-Шарх, том 10/503.

Часть 3.

Афганистан, Кабул. Бульвар Дар-уль-Амман. 30 декабря 1987 года

Аллах Акбар! — раздался крик

И взрыв тротила в тот же миг…

Восемь лет войны…

Эта война не принесла ровным счетом ничего ни афганцам, ни русским, ни пакистанцам, она была исключительно войной на уничтожение. Восемь лет назад группы спецназа КГБ взяли дворец Тадж-Бек и убили, возможно, единственного человека, который мог бы править Афганистаном пусть кроваво и жестоко — но мог править. Два года назад, окончательно убедившись в двурушничестве своего ставленника Кармаля, Советский союз добился назначения на пост генерального секретаря НДПА нового человека — более молодого, более энергичного Мухаммеда Наджибуллы. Это не решило ни одной из проблем, более того — создало новые. Война продолжалась…

Со своим приходом, шурави принесли на афганскую землю новые порядки, один из них — праздновать новый год не по мусульманскому, а по европейскому календарю. Сначала его праздновали только шурави — потом подключились и все афганцы, потому что знали — в этот день у шурави можно выпить спиртного, вдоволь поесть и пострелять из автоматов в воздух. Дукандоры тоже с нетерпением ожидали конца года, потирая ладони — шурави в эти дни покупают много продуктов, подарки, им выплачивают деньги в качестве премий и тринадцатой зарплаты. Ждали этого дня и моджахеды — но только по другой причине — для того, чтобы пролить кровь.

Утром этого дня в одной из небольших вилл в районе Кот-Санги все проснулись очень рано, когда на улице еще не рассвело. Эти люди прибыли в афганскую столицу только вчера, а те, кто снял им эту виллу на месяц, внеся задаток афганями, и сами не знали, для чего они это делают. По их представлению, вилла нужна была для хранения товара, вот почему она была маленькой, но рядом с нею был большой и достаточно хорошо по афганским меркам оснащенный гараж. В гараже стояло три автомобиля — Тойота — пикап и две престижные русские белые Волги, которые вчера прибывшие люди перекрасили в бело-желтый цвет, под цвет такси.

Первым проснулся Патман. Он был главным здесь, потому что его отец был баем в провинции Нангархар до тех пор, пока не пришла революция, а как только она пришла — семья Патмана была вынуждена бросить все и бежать в Пакистан. Благосостояние семьи Патмана зависело не столько от земли, которой они владели, земли нищей и не слишком то урожайной — а от вкладов, которые отец предусмотрительно делал в пакистанские банки, поэтому они не слишком то много и потеряли. Этих вкладов хватило не только на то, чтобы купить небольшую виллу в Равалпинди — но и войти в долю с известным командиром моджахедов Гульбеддином Хекматьяром. Сейчас отец держал фабрику по переработке опиума в героин, товар закупал на собственные деньги, героин продавал людям Хекматьяра, потому что если бы он попытался продать кому-то другому — ему бы отрезали голову. Но все равно — отец зарабатывал деньги, был доволен и уже забыл про Афганистан. А вот Патман… Патман ничего не забыл.

Смертельной ошибкой отца Патмана было то, что он отдал его учиться в медресе, да не в обычное — а в медресе Хаккания в Пешаваре. Там ему быстро объяснили, кто виноват и что делать, из медресе он не только выше законченным фанатиком, но и публично отрекся от отца и от всего рода, что было самым страшным для любого афганца.

Сейчас Патман, молодой командир террористической ячейки, знавший пушту, фарси, русский и немецкий языки (немецкий учил еще в юности, русский знала мать — этническая узбечка), проснувшись, посмотрел на часы, вспомнил, какой сегодня день и понял — пора. Сегодня — все свершится.

Но прежде — нужно было кое-что сделать.

Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! Ашхаду ан ля иллаха илля-Ллах»!. Ашхаду ан ля иллаха илля-Ллах»!. Ашхаду анна Мухаммадан расулю-Ллах!

Крутились приводы японского кассетника, который Патману дали в Пешаваре, переливался в колонках азан — призыв правоверных к молитве, к намазу аль-Фаджр, первому, утреннему намазу. Патман закрыл глаза, как его учили, вслушался в неторопливый мелодичный напев — и его душа наполнилась неведомым спокойствием и благостью, которая посещала его всегда, как только он включал магнитофон и слушал записи лучших чтецов Корана и слова азана и намазов.

Магнитофонные кассеты эти, в числе прочих были записаны в лабораториях ЦРУ и переданы в Афганистан в рамках секретного проекта. Помимо слышимого — в них было и неслышимое, неслышимый приказ, призыв к повиновению и Джихаду.

Первым в комнату вошел Зигар, он дежурил во дворе с автоматом в самый последнюю, предутреннюю вахту, с двух до пяти часов утра — и услышал негромкий переливистый голос азанчи, поспешил на молитву. Все они спали в одном помещении, прямо на полу, потому что вилла сдавалась без мебели, а муджахеддину, идущему по пути святого джихада не пристало заботиться о личном удобстве. На стене комнаты вчера нарисовали киблу, метку, указывающую направление на Мекку. Подождав, пока остальные проснутся, Патман, Зигар, и все остальные расстелили на полу саджады, молитвенные коврики, потом Патман снова пустил магнитофон — и комнату заполнили переливы дуау-ль-истифтах, начальной, приветственной мольбы, за которой полагается читать сами ракаты.

Бисми Лляхи Ррахмани Ррахим Аль хамду ли-Лляхи раббиль `алямин Ар рахмани ррахим Малики явмиддин…

Льется из колонок магнитофона неземная, величественная музыка, совершают саджда[192]муджахеддины, и, кажется, что во всем мире нет ничего, кроме этого, ничего кроме совершенства таухида[193], когда каждый встречный твой брат и все вместе вы — рабы Аллаха. Как же просто будет жить в эти времена.

И как же тяжело жить сейчас…

Совершив намаз, муджахеддины начали заниматься делом — каждый своим. Они прибыли только вчера в город, и у каждого из них было очень много дел.

Патман отвел в сторону Усергана, маленького, крепкого как камень, узкоглазого, одного из немногих хазарейцев, принявших ислам и присоединившихся к движению. Его никто не хотел брать к себе в отряд, потому что он не пуштун, не таджик, не узбек — а всего лишь хазареец, и только в отрядах Осамы Бен Ладена ему нашлось место, потому что еще Пророк (с.а.с.) сказал — не наш человек тот, кто воюет, ради асабийи и для асабийи. Перед Аллахом все равны, и суд для тебя — только по свершенному тобой.

— Аллах Акбар, брат!

— Аллах Акбар, амер!

— Сегодня твоей рукой свершится кара неверным, безбожникам, да покарает их Аллах!

— Да покарает их Аллах, брат!

— Я завидую тебе, амер, ибо ты сегодня сделаешь больше, чем сделали мы все. Аллах с тобой.

— Аллах с нами, со всеми моими братьями, амер. Я ничто без вас. О, брат, пусть Аллах пошлет мне сегодня шахаду, я так хочу увидеть его…

Патман нахмурился

— Не говори так. Разве свободна земля Афганистана, разве мир познал совершенство таухида? Мы муджахеддины и не должны бояться шахадата, но и не должны приближать его. Наша жизнь — это смерть врагам, безбожникам и многобожникам, попирающим и уничтожающим ислам во всем мире. Поистине, Аллах одарит тебя шахадой, когда пожелает, и ты предстанешь перед ним, и тебе будет чего сказать ему.

Усерган шмыгнул носом

— Ты прав, брат.

— Ты помнишь, что ты должен делать?

— Да, брат. Я все помню.

— Давай, я помогу тебе. И да поможет нам всем Аллах.

Примерно через полчаса из высоких ворот виллы вышел Усерган, маленький, крепкий, одетый, пожалуй, слишком легко для такого холода, а за ним катилась огромная хазарейская телега, набитая товаром. Товара было на удивление немного… обычно хазарейцы везут на своих телегах, поставленных на большие, узкие колеса столько, что товар едва не сваливается с боков. Но кто знает, что везет этот хазареец, и кто будет его проверять, и кому интересно, что он везет. Ведь хазареец с телегой — нет привычнее для Кабула картины.

Когда за Усерганом закрылась дверь, Патман снова посмотрел на часы — в старые времена часы были только у богатых людей, и часто смотря на часы, афганцы как бы говорили всем окружающим, что они принадлежат к высшему слою общества.

— Зарак! — не оглядываясь, позвал он

К нему подбежал один из муджахеддинов, он был родом из того же уезда, что и сам Патман — понимающий человек сказу скажет, что это значит для Афганистана, Зарак и Патман относились друг к другу почти как братья.

— Возьми машину. Проследи!

— Слушаюсь, амер…

Через несколько минут из тех же ворот выехала бело-желтая Волга — такси.

Усерган, хоть и не возил никогда в жизни товары в Кабуле — к телеге и к грузу приноровился быстро, благо телега эта, ее конструкция, отработана не годами — десятилетиями, и она так проста, что справиться с ней может даже бача. Да и груз на ней был не слишком то тяжелым.

Дорога его была довольно близкой, на улице почти не было машин — слишком рано, и шел он ходко. На нем были не самодельные сандалии, привычные для хазарейцев, а самые настоящие ботинки, пусть старенькие и латанные, но все же ботинки. От холода он кутался во что-то типа мексиканского пончо — шерстяное одеяло с дырой для головы, перепоясанное на поясе простой веревкой. Он торопливо шел по дороге, напевая песню на своем языке…

И не замечал крадущуюся вдалеке Волгу.

А в это же самое время, в городке военных советников, на четвертом этаже выстуженной ледяными ветрами (строили хреново, материалы тащили, продавали) пятиэтажки в городке советников, на несколько неудобной кроватке, сделанной руками ее отца, проснулась девочка Наташа одиннадцати лет от роду. Она была русской, родилась в Киеве, ее отец служил в штабе сороковой армии, а мать работала в центральном военном госпитале Чарсад Бистар, лечила афганцев и учила афганских врачей как лечить. Она не знала ничего про Аллаха и про таухид, она не хотела никому зла и, проснувшись, помнила только о том, что сегодня в школе четвертная контрольная по литературе, и надо быть готовой, тем более что Вера Сергеевна, учительница по русскому языку и литературе отличается изрядной строгостью. Еще надо было помочь Рохану — он был сыном генерала, командующего армейским корпусом, и ходил в школу при советском посольстве. Он был ровесником Наташи и ее, как пионерку попросили помочь Рохану, потому что он плохо говорил по-русски и из-за этого не усваивал материал. Рохан был странным — выше на голову любого мальчишки-афганца того же возраста, и при этом очень стеснительный, когда они оставались после уроков учить стихи, он очень стеснялся, все время извинялся, и как-то странно на нее смотрел. А один раз, когда Юрка, сын одного из советников, нехорошо обозвал ее и дернул за косу — оказавшийся рядом Рохан с жутким горловым рычанием бросился на него, сбил с ног и начал бить головой об пол — еле разняли. Еще Рохан подарил ей что-то вроде мониста, сделанного из старинных афганских монет, он сказал, что сделал его сам — Наташе понравилось, но после этого все стали дразнить их «жених и невеста». Сегодня они договорились встретиться пораньше, чтобы еще раз повторить домашнее задание, которое им дали и прочитать самое важное, что они прошли за четверть, чтобы Рохан вытянул контрольную хотя бы на четверку. Можно было бы конечно просто дать списать — но Наташа знала, что так не годится, надо чтобы Рохан учился, а не списывал, иначе грош ей цена как пионерке и наставнице, за которой закрепили отстающего ученика. Рохана привозил шофер министерства обороны на черной Волге, а вот Наташе сегодня нужно будет поехать не на автобусе, который собирает детей и возит их в школу — а с отцом, потому что отец тоже ездит в министерство обороны, оно как раз по пути. У ворот посольства она подождет Рохана, если он не приедет раньше и потом они пойдут повторять материал, до уроков у них будет минут двадцать.

С этими мыслями, Наташа нащупала тапки и побежала в ванную, где у зеркала неспешно намыливал щеки ее отец.

— Ты чего вскочила?

— Па… я с тобой поеду.

— Зачем? — отец даже перестал взбивать пену в чашке

— Надо. Мне в школу надо пораньше.

Отец пожал плечами

— Тогда быстро чисть зубы. Портфель собрала?

— Да.

Наскоро почистив зубы, проглотив завтрак и выслушав от мамы нотацию по поводу торопливости, Наташа схватила портфель, сама одела что-то вроде дубленки пакистанского пошива, теплой и очень легкой и выскочив на лестницу затарахтела по ступеням вниз, напевая новую песню, которую услышала только вчера.

Машина — обычно советские советники не ездили в одиночку, даже если у каждого была своя машина — стояла у первого подъезда, рядом с ней прохаживаясь, курил дядя Юра, тоже военный советник, но полковник, а не подполковник как папа.

— Ты чего? А где папа?

Наташа сморщила нос

— С мамой ругается. Сейчас придет.

— А ты что, с нами едешь?

— Да. Мне в школу надо, дядь Юр.

Дядя Юра открыл дверцу УАЗа

— Тогда садись. А то замерзнешь…

— А это еще кто такой?

Шигаль, главный и в партийной ячейке и в нелегальном профсоюзе хазарейцев, которые возили товары, обернулся на эти слова

— Где?

— Да вон… Идет. Видишь?

Там и в самом деле был какой-то хазареец с телегой, он поворачивал на улицу Дар уль-Амман, к советскому посольству.

Шигаль, который должен был всех хазарейцев — этого хазарейца не знал. Он не платил дань за право ездить с телегой по Кабулу и возить грузы — а значит, его здесь и быть не должно было. Ни его, ни этой телеги с товарами.

— Алан. Ты его знаешь? — обратился он еще к одному хазарейцу, стоящему рядом

— Нет, рафик Шигаль, ответил Алан, солдат из группы защиты революции, стоявший на углу с автоматом около старого БТР-60ПБ, прикрывавшего улицу — я его никогда не видел.

Подозрительный возчик тем временем обернулся, увидел, что на него от бронетранспортера смотрят двое солдат — защитников революции и одетый в пакистанскую дубленку человек-хазареец и начал ускорять ход. И это окончательно убедило Шигаля в том, что этот хазареец не заплатил положенного и работает.

Хазареец с телегой уходил в направлении главного входа на территорию советского посольского комплекса.

— Проверь его — бросил Шигаль — узнай, кто это такой.

— Да, рафик — Аллах, поправив ремень ППШ, соскочил с брони и побежал следом за хазарейцем с телегой

— Эй, ты! Стой!

— Пока, папка!

Мужики, набившиеся в УАЗ как сельди в бочку и согревшие его салон своим дыханием — а то брезентовый тент продувало насквозь морозным ветром с гор, ехать почти было невозможно — отчего то засмеялись.

— Учись хорошо.

Дядя Витя открыл дверь, Наташа выпрыгнула на тротуар, приняла тяжеленный портфель. УАЗ отъехал…

Нарушая все правила движения, и включив дальний свет фар, к тротуару подрулила черная Волга, остановилась рядом с Наташей. С заднего сидения вылез Рохан, у него в руках был не русский школьный портфель, а что-то вроде дипломата, блестящий такой.

— Можно… — он протянул руку

Наташа вручила ему портфель, Рохан сначала этого не знал, но как только узнал от кого-то, что у шурави так принято — с тех пор всегда забирал у Наташи портфель и с гордым видом нес его сам.

Водитель Волги выскочил из машины, обогнул ее, открыл дверь. На тротуар высадился высоченный, усатый мужчина в серой шинели, но сделанной не из грубой верблюжьей шерсти — а из самой лучшей, на заказ.

— Наташа… — Рохан как-то смущенно посмотрел на нее — это мой отец.

Наташа смутилась, генерал дружелюбно и как-то изучающе смотрел на нее.

— Здравствуйте — просто сказал он по-русски, обращаясь к ней как к взрослой. Афганский мужчина традиционалист никогда бы так не обратился к женщине, но генерал и в самом деле был коммунистом и предрассудки решительно отвергал.

На самом деле — это были смотрины. В Афганистане эти дела решаются рано и свадьбы тоже играются рано, потому что мало кто доживает до тридцати, а уж те, кто дожили до сорока и вовсе долгожители. Вчера к генерал-полковнику Сарвару Досту пришел его средний сын и сказал, что любит русскую девочку, которая учится с ним в посольской школе. Будь это несколько лет раньше — генерал бы просто выпорол отпрыска за такие слова — но сейчас командующий третьим корпусом задумался. Третий корпус имел зоной ответственности Кандагар и генерал знал, что там происходит и чего можно ждать в дальнейшем — он отлично понимал, что нынешняя власть очень неустойчива. Старшего сына он женил очень удачно — он женился на племяннице одного из крупнейших наркоторговцев региона, на содержании у которого находились две крупные банды. Это — можно сказать, хороший задел на будущее. Но разумно ли класть все яйца в одну корзину? Генерал знал, что русские осадили Хост, оседлали перевал Саты-Кандав и блокировали там целый фронт моджахедов. Пока не уничтожают — но и на переговоры не идут, что необычно. Знал он и то, что у русских в Москве поменялась власть, снова приехал в Афганистан рафик Виктор — решительный и чрезвычайно опасный человек, большой генерал, очень хитрый, требовательный, жесткий. Если приехал рафик Виктор — возможны самые неожиданные перемены. И может быть — если средний сын возьмет в жены дочь русского офицера — это будет правильно и разумно? Так ничего и не решив, генерал лично посмотреть на девочку, про которую рассказывал сын…

Усерган знал маршрут до последней кочки, потому что вчера они с Зараком проехали его весь, Зарак как водитель такси, Усерган — как пассажир. Вчера на перекрестке не дежурил бронетранспортер, потому что он дежурил дальше, на кольце, где пересекаются две основные магистрали афганской столицы Майванд и Дар уль-Амман. Кто же мог знать, что ехавшие от министерства обороны на пост хазарейцы увидели Шигаля и остановились, чтобы выказать уважение и побеседовать? Мир вообще полон случайностей.

А может — сам Аллах ужаснулся того, что они собрались совершить.

Но он же — простой хазареец. Он просто везет товар на рынок Шар Шатта, сейчас он проедет мимо посольства и поедет дальше, до Майванда. Он просто хазареец с товаром, ну же…

Мимо прокатился УАЗ с проклятыми шурави, он стиснул зубы и глянул, наконец, назад. Не смог удержаться.

Все трое, двое защитников революции и еще один, может быть человек из ХАД, смотрели на него. Он начал ускорять ход.

К тротуару напротив посольства подъехала черная Волга с номерами министерства обороны.

— Эй ты! Стой! — крикнули сзади по-хазарейски.

Он не ответил — вжал голову в плечи и начал ускорять ход…

Зарак переехал мост, он ехал медленно и крутил головой, как будто искал клиентов. Надо было ехать так, чтобы не увидел Усерган, чтобы не привлекать к себе внимание, и чтобы самому все видеть. Эта улица, названная в честь какого-то события революции в районе совпосольства делала резкий поворот градусов на семьдесят, не просматриваясь совершенно. Он затормозил, отпуская Усергана вперед, как будто увидел голосующего на тротуаре, потом поехал вперед сам. В районе советского посольства было много такси, потому что у шурави были деньги, и хотя им не рекомендовалось пользоваться афганскими машинами — эта рекомендация нарушалась, как и многие другие.

Потом Зардак аккуратно, не нарушая правил, повернул и…

О, Аллах!

Там стоял бронетранспортер. А у него — стояли солдаты.

Зардак хотел сбросить ход, но тут же сообразил, что именно это и вызовет подозрения у солдат. Начал притормаживать.

Нет, все-таки надо остановиться…

Притормозил, вышел — машина сломалась. Открыл капот….

Засада? Нет, солдаты просто стоят. Но откуда тогда бронетранспортер? Откуда?

ХАД? Предательство?

Так ничего и не решив — захлопнул крышку капота, вернулся в машину. Солдаты не обращали на него особого внимания, они смотрели на улицу… и рядом с солдатами был еще кто-то… прилично одетый.

ХАД!

Зардак, уже ничего не опасаясь — все в руках Аллаха! Протянул руку, открыл бардачок, достал оттуда передатчик размером с четверть кирпича, выдвинул антенну в два раза длиннее и, с замиранием сердца нажал на кнопку. И…

Ничего.

Ни рвущего душу гула, ни пыли, ни содрогания воздуха — ничего, чтобы свидетельствовало о том, что на улице за забором — произошел взрыв.

Оно и не могло быть. Муджахеддины кое в чем просчитались — взрыва не могло быть. Любое посольство — защищено не только стенами. Каждое посольство защищено стеной помех, они ставятся для того, чтобы местная разведка и ЦРУ не могло узнавать то, что знать им не положено. Около посольства — с помехами работают радиоприемники, телевизор… сплошная полоса помех на всех диапазонах частот блокировала и примитивный радиовзрыватель, который собрали моджахеды, луч просто не дошел до исполнительного механизма.

Зардак, мгновенно вспотевший, раз за разом нажимал на эту проклятую кнопку — и ничего не происходило.

В этот момент, один из солдат стоящих у БТР что-то крикнул и побежал по улице по направлению к посольству, мгновенно выпав из поля зрения Зардака

О, Аллах всемогущий!

Если Усергана схватят… он все расскажет, не может не рассказать, потому что ХАД спрашивает так, что ему рассказывают все и всегда. А в том, что это был ХАД, устроивший засаду Зардак уже не сомневался, не сомневался он и в том, что Усерган не выдержит пыток. Их мало кто выдерживал… сам Зардак тоже побывал в руках ХАДа, волей Аллаха ему и нескольким братьям удалось бежать и присоединиться к тем, кто встал на джихад против безбожников. Если Усерган расскажет про виллу и про амера… туда нагрянет ХАД и шурави. А его, Зардака братья посчитают предателем, потому что никто не поверит в то, что он нажимал на кнопку, и от этого ничего не было. Все подумают, что он сговорился и предал… тогда его найдут и снимут кожу заживо, вот что будет!

О, Аллах, помоги рабу твоему!

Лихорадочно бормоча подходящий такому случаю ду'а, Зардак переключил передачу, нажал на газ и поехал вперед. И Аллах услышал обращенную к нему мольбу, ибо она была искренней, Зардак и в самом деле хотел покарать шурави, какими бы они не были, пусть эти шурави всего лишь малолетние дети… они из числа их отцов и как сказал мулла Хабибулла, который его учил, дозволяется убивать детей, чтобы устрашить их отцов, ведущих войну против правоверных. Машина Зардака не успела поравняться с БТР — как на улице гулко, жутко — ударило…

В самом начале проспекта Дар уль-Амман появился старенький, желтый ПАЗ, до отказа набитый советскими детьми, ехавшими в посольскую школу.

— Мой папа генерал-полковник — похвастался Рохан, потому что он был пуштун, а среди пуштунов военачальники такого ранга были в почете, он подозревал, что и у шурави дела обстоят именно так. Он стеснялся Наташи и полагал, что он недостоин ее и не знал, что сказать и что сделать, чтобы завоевать сердце русской девочки с льняными волосами и глазами цвета неба в погожий день над горами.

Тем временем, Нанг, телохранитель и дальний родственник генерала, который уже однажды спас ему жизнь в узких улочках Старого города — почувствовал опасность. Он даже не видел ее, потому что не смотрел в ту сторону, полагая, что если там стоит БТР — это направление можно считать безопасным. Но опасность была, он повернулся и увидел хазарейца с телегой, он быстро шел, почти бежал, приближаясь к советскому посольству, а за ним бежал солдат с автоматом и что-то кричал.

Нанг толкнул генерала за Волгу, одновременно выхватывая из-за пояса Стечкин

— Прот осса[194]!

Усерган и в самом деле был хазарейцем, ему по идее не должно было быть никакого дела до войны, потому что небольшой народ хазарейцев почти не участвовал в ней, неохотно давая людей в правительственную армию и не желая участвовать в войне на стороне вооруженной оппозиции. Что там говорить — они даже не были мусульманами, и внешне от афганцев отличались очень сильно. Невысокие, узкоглазые, загорелые… в бандах было много китайцев, в том числе и китайских инструкторов, когда их убивали — то думали, что это хазарейцы, но хазарейцы вряд ли были родней китайцев. Скорее всего, хазарейцы происходили от татаро-монголов, которые в свое время победили в афганской войне очень просто — там, где они шли не оставалось ни одной живой души, убивали всех от мала до велика. Потом пуштуны появились на этой земле вновь и оттеснили потомков завоевателей на север… там они и остались.

Усерган — можете смеяться, хотя смеяться тут не над чем — родился в семье военного, более того — военного, всей душой стоявшего за Саурскую революцию, и немало сделавшему для закрепления ее завоеваний. Увы… получилось так, что он был не в той фракции, он был за Хальг, потому что в армии вообще были сильны позиции халькистов, и когда Амина убили — парчамисты устроили ответный террор. К отцу, который был подполковником и служил в провинции Нангархар позвонили и сказали, что за ним уже выехали. Тогда он взял с собой всех преданных лично ему солдат и офицеров — а таких набралось полполка — и ушел с ними в Пакистан. Он был не единственный такой… когда свергли принца Дауда, уходили в Пакистан монархисты, потом, когда в партии начались разногласия и лидера Парчам Бабрака Кармаля отправили послом в Чехословакию, а потом — ну конечно же! — раскрыли заговор — в Пакистан потянулись парчамисты. Потом, когда схватка пошла уже внутри Халька и Амин убил Тараки — в Пакистан пришлось бежать сторонникам Тараки, потому что Амин был скор на расправу и беспощаден. Потом. Когда шурави убили Амина, и к власти вернулся Кармаль — бежать пришлось аминистам, каковых было половина офицерского корпуса, потому что за партийную работу в армии отвечал именно Амин. Так, по стране волна за волной катился террор, перемалывая в мясо своими окровавленными лезвиями все больше и больше людей, жертвы становились палачами, а потом — опять жертвами, и конца-края этому не было видно, и то, что произошло потом — началось отнюдь не на пустом месте. Тот, кто не хотел посмотреть в дула винтовок расстрельного взвода всегда имел выход — собрать преданных лично тебе людей и мотануть в Пакистан, благо из Кабула — день пути, даже меньше. Пакистан принимает недовольных всегда, и там каждому найдется место… воевать против тех, кто только что хотел тебя расстрелять. Вот и отец Усергана попал в банду, подконтрольную Гульбеддитину Хекматьяру, а там амером был офицер, у которого он служил, и которого в свое время хотел расстрелять за измену делу Саурской революции. Посмотрели они друг другу в глаза: два года назад они были сослуживцами, год назад — смертельными врагами, сейчас амер имел право расстрелять любого подчиненного по своему усмотрению… только зачем, ради чего? Так и стали воевать вместе уже против народной власти, а потом отец погиб и его бывший командир тоже погиб, когда кто-то предал, и ракетный удар шурави накрыл точно то место, где банда остановилась на ночевку, перемолов в фарш и парчамистов, и халькистов, и бандитов — всех. Ну, а об оставшемся сиротой Усергане позаботились — отдали в медресе, где преподавал мулла Хабибулла, у которого было другое имя, и который приехал издалека, из Саудовской Аравии. Коран мулла знал плохо, потому что хороший мулла не поедет в такую глушь — зато хорошо знал, почему надо убивать неверных и умел хорошо объяснить это подросткам. Усерган, у которого от рук шурави погиб отец, и который выглядел как хазареец, которые не воюют и которых обычно не подозревают в дурном — оказался ценным приобретением для арабских экстремистов, спонсируемых ЦРУ и готовящихся перевести войну освободительную в войну террористическую.

Он был почти неграмотен, потому что в лагерях беженцев не учат грамоте, там учат совершенно другому, он был наивен. Ему сказали, что надо, как только он увидит автобус, на котором возят детей шурави — оставить на его пути свою телегу и бежать со всех ног, пока не увидит такси, на котором ездит Зардак, и Зардак увезет его от посольства. Он не знал, что на телегу погрузили десять килограммов взрывчатки, а сверху положили три мешка с болтами, гайками, гвоздями — и что от такого взрыва ему никак не убежать. Он делал то, что должен, он помнил как самое дорогое не слова отца, а слова муллы Хабибуллы, рассказывающего о том, как важно воевать с неверными и какая награда ждет тех, кто отдаст свои жизни на пути джихада. Наверное, если бы ему сказали, что он должен отдать сегодня свою жизнь за несколько десятков жизней неверных он бы согласился, но амер поосторожничал, и не только не сказал ему это — но и отправил следом контролером — Зардака.

Бодро топая обутыми ногами по выстуженной земле — в лагерях беженцев были те, кто всю зиму ходил босиком, он перешел мост, и пошел по направлению к советскому посольству, толкая за собой телегу. Про себя он повторял ду'а, которому научил его мулла Хабибулла, он говорил, что если постоянно повторять это — тебе не страшны никакие враги, лишь бы ты был чист помыслами перед Аллахом и твердо шел по его пути. И если даже тебе придется умереть на пути Аллаха — умирая с этими словами на устах, ты обязательно попадешь в рай, где тебя будут ждать семьдесят две девственницы.

Аллахумма, ба'ид байни ва байна хатайайа кя-ма ба'адта байна-ль-машрики ва-ль-магриби, Аллахумма, наккы-ни мин ха-тайайа кя-ма йунакка-с-саубу-ль-абйаду мин ад-данаси, Алла-хумма-гсиль— ни мин хатайайа би-с-сальджи, ва-ль-маи ва-ль-баради[195]

Усерган часто повторял эти слова, потому что боялся попасть в ад. Девственниц у него в жизни не было, ни одной, потому что он был беден — но он делал то, что делал не из-за семидесяти двух девственниц. Совсем нет.

Он повернул к посольству, на дорогу выходящую на бульвар Дар уль Амман — и в следующее мгновение у него внутри все сжалось.

БТР!

В медресе рассказывали про то, что делают сорбозы и защитники революции с теми из воинов Аллаха, кто попадает к ним в руки. Кое-то из этого было даже правдой… афганские моджахеды явно старались приписать афганским и советским солдатам собственные методы работы с пленными, их же описывали пацанам в медресе. Теоретически, это должно было вселить в юных муджахеддинов ненависть к врагам ислама и неукротимое желание сражаться до конца, каким бы он не был — но в душу Усергана подколодной змеей вползал страх

Солдаты не смотрели на него, они разговаривали с каким-то штатским — но от этого ему было еще страшнее. Надо идти… он подойдет ближе к машине, к русскому бронетранспортеру, который безбожники поставили предателям из числа афганского народа, чтобы те лили кровь и убивать тех, кто идет по пути Аллаха.

Надо вспомнить. Надо вспомнить, чему учил мулла Хабибулла, и идти дальше, говорить это и идти дальше… Аллах не оставит в своем заступничестве. Надо вспомнить, говорить это и идти дальше… а, вот!

Аллахумма, — кфини-хим би-ма ши'та[196]

Вот! Он никогда не делал зла, и когда не сходил с прямого пути и Аллах не оставит его своим заступничеством.

Он прошел мимо БТР так близко, что до бронемашины можно было дотянуться рукой, повернул на Дар уль Амман, там, несмотря на раннее утро уже было какое-то движение, одна из основных магистралей города… он просто затеряется в потоке машин и все. Он — один из всех, один из хазарейцев, которые везут утром товар на рынок Шар-Шатта.

Он украдкой оглянулся… солдаты смотрели на дорогу… или на него?! Надо идти… просто надо идти, он почти у цели. Скоро будет автобус.

— Стой! — раздалось сзади. Кричали по-хазарейски.

О Аллах!

Усерган прибавил ходу, он не побежал, но пошел по быстрее, деревянные подошвы дробно колотили по подмороженному асфальту.

— Стой, говорю!

Усерган оглянулся. Солдат догонял его, но автомат с плеча он не снял, просто бежал за ним, неуклюже и развалисто. Афганцы плохо умеют бегать, это не их, здесь почти негде бегать — только горы и долины. И реки… кое-где.

Он побежал. Он видел, как остановилась впереди черная Волга, потом как человек, стоящий возле нее выхватил пистолет — и окончательно убедился, что на него и впрямь устроил засаду ХАД. По нему еще не стреляли, он бежал… и все перед глазами почему-то превращалось в разноцветные пятна… черное, желтое…

А потом дурак солдат дал длинную очередь и две пули попали аккурат в баллон с самодельной взрывчаткой, и то, что одна пуля попала хазарейцу Усергану в спину не имело теперь ровно никакого значения.

Ничего уже не имело никакого значения.

Водитель, везущий детей в школу, успел надавить на тормоз автобуса до того момента, как осколки выбитого взрывом лобового стекла хлестнули его по лицу.

Если бы подполковнику Советской армии Владимиру Викторовичу Басецкому сказали, что он сможет голыми руками, один перевернуть Волгу — он бы не поверил. Счел бы говорящего идиотом.

А вот — пришлось.

Так получилось, что Наташа оказалась в Афганистане. Сын был почти взрослый и учился на первом курсе ТВАККОКЗУ[197], будущий горный артиллерист, офицер — разведчик и корректировщик огня, наверное, это лучшее профильное училище в Союзе, где учат этому. А Наташу просто не с кем было оставить, не было в живых ни одной бабушки. Пришлось взять с собой.

История была простая и жизненная. Обычный гарнизон, приличное продвижение по службе. Очередь на квартиру, которая подойдет в двенадцатой, если не в тринадцатой пятилетке — а жить то хочется нормально, правильно ведь? Командование эти проблемы знало, и способы для их решения были. Можно даже сказать — подполковнику очень сильно повезло. В Афганистан, где выслуга идет год за два и год за три, и денежное довольствие соответствующее, да еще платят чеками, которые в Союзе можно и по десять номиналов обналичить, если знать, как и немного оборотистым быть. За два года — можно накосить на кооперативную квартиру в Москве, если не залетать и ни на что не транжирить. А тут еще супруга… сильный хирург — полостник, кандидатскую пишет, на работе ее зажимают, потому что у начальника кандидатской нет, и никогда не будет, и значит, у подчиненных кандидатских тоже быть не должно. Мало того, что работа за те же чеки и на повышенном окладе — так еще и рай для написания кандидатской, может и докторской — такого, что в Афганистане есть, ни в одной советской больнице не увидишь. И вот между шансом на нормальную жизнь, наконец — тем более что после Афгана запросто могли взять в Москву, в Арбатский военный округ, варианты были — встала Наташа, которую просто не с кем было оставить. Знали, что в Афганистане очень неспокойно, то что говорили по телевизору, показывали как военные вместе с афганцами какую — то аллею дружбы сажают — смотришь на это на все, а у тебя на кухне друг сидит, оттуда вернувшийся, который теперь бухает по-черному и спит только с включенным светом… нормально? И все-таки — решились, взяли. Делать было просто нечего, взяли. В конце концов — не они первые не они последние.

Кто же знал, что так будет?!

Как ни странно, Наташе в Афганистане понравилось, причем сразу. Она безболезненно перенесла переход в другую школу, ее ничуть не напрягали своеобразный местный климат, она не боялась разрывов ракет, когда моджахеды пускали их по Кабулу. Как то неожиданно у нее открылись способности к рисованию и теперь она с листами ватмана, которые отец утянул из штаба, целыми вечерами просиживала на балконе и рисовала… рисовала горы, Кабул, самолеты, афганцев, русских. Всех рисовала. Ее приняли в школе, у нее появились друзья среди афганцев, и даже кажется — мальчик из местных.

В тот день подполковник спешил. Шла операция в Хосте, туда выехала большая группа офицеров, нагрузка на оставшихся возросла лавинообразно — потому что нагрузка нормальная только когда каждый делает свое дело и дела делаются — а тут несделанное скапливается в геометрической прогрессии. Домой он вырвался впервые за четыре дня — побриться, белье сменить, постираться, привести себя в порядок, в кой-то веки раз нормально поужинать и увидеть семью. Потом он будет корить себя за это — если бы он остался ночевать в министерстве, если бы он не поехал… да много тут всяких «если».

Очень много.

Оставив Наташу у посольства, они поехали в министерство — но востроглазый Переверзев как всегда крутящий головой во все стороны кое-что заметил.

— Викторыч! — весело сказал он, перекрикивая громкое тракторное бормотание мотора УАЗа — а ты что, с Достом породниться решил?

— Ты чего несешь? — недовольно сказал Басецкий

— А вон, глянь назад. Волжана, та самая. И доча твоя…

— Сань, ты бы замолк, а — сказал Юрий Копытников, полковник и старший по званию в машине — а то язык без костей, он, знаешь ли…

— А я чо? Я ничего…

— Мели Емеля, твоя неделя… — с усмешкой поддержал еще один офицер

А вот Басецкому кое-что не нравилось. Он смотрел назад в зеркало заднего вида — и видел и бегущего по проезжей части хазарейца с телегой, и, что самое главное — бегущего следом за ним солдата — машин на улице было еще мало, и транспортный поток обзор не загораживал. И все это ему сильно не нравилось…

— Петя, стой! — резко сказал он, перекрикивая простужено кашляющий мотор

— Викторыч, ты чего? — испугался Переверзев, подумав, вероятно, что Басецкий, психанув на сказанное, собирается остановить машину и набить ему морду

— Стой, сказал!

Подполковник дернул ручку двери — и в этот момент грохнуло…

Мало кто видел взрыв десяти килограммов тротила в относительной близости от себя любимого. Мало кто может описать, что происходит в этом случае — по причине того, что взрыв десяти килограммов тротила, да еще с болтами и гайками — это почти гарантированная смерть для всех, кто рядом. Тем не менее — счастливчики, которые видели и остались в живых — бывают…

Первое впечатление — это растерянность. Многие люди потом хоть убей не могут вспомнить момент взрыва, даже если в это время смотрели прямо на него. Ты стоишь… и вдруг ты лежишь, и не понимаешь, что произошло вообще, и что произошло конкретно с тобой. Момент взрыва стирается из памяти, ты не помнишь как ты оказался на земле, вот только что ты стоя, хоп — и ты лежишь. И хорошо — если живой.

Минно-взрывные травмы очень коварны, человек может умереть, даже если его не изрешетило болтами и гайками. Причины две: первая это контузия, вторая — это минно-взрывная травма легких и удушье. Опасное это дело — попасть под взрыв десяти килограммов тротила.

Подполковник Басецкий тоже не помнил момента взрыва, вот он открывает дверцу машины, потом как бы стоп-кадр, раз — и он вдруг шатаясь, бежит туда, где ничего не видно, где над дорогой повисло грязно-бурое облако

Рвануло здорово…

По секретному предписанию КГБ СССР, советское посольство в Афганистане уже вовсю готовили к функционированию в экстремальных условиях, то есть после вывода советских войск с территории ДРА, предусматривалась даже возможность функционирования посольства в условиях уличных боев в Кабуле в режиме «Укрытие» — то есть когда будет сорвана или по каким-то причинам невозможна экстренная эвакуация советского дипломатического персонала. Совпосольство в Кабуле и так было хорошо защищено толстым и высоким забором, там были две скважины, одна из них доставала воду с пятисотметровой глубины — сейчас туда завезли запас оружия, вкопали цистерну, наполнили ее солярой, укрепили ворота. Если раньше охрана на воротах стояла почти что открыто — то теперь охранник стоял в специальной будке с бронестеклом, а ворота выдержали бы таран автомобиля марки Урал. Усерган не добежал до ворот метров пятнадцать, но не больше — но и тут десять килограммов тротила есть десять килограммов тротила.

Усергана разорвало на клочки — от него не осталось ничего, даже чтобы в могилу положить. На миллисекунду дольше жил незадачливый сорбоз — его тоже разорвало. Руку его, верней не руку, а часть кисти — нашли потом на территории посольства. Взрывом размазало об бок БТР второго солдата и хазарейского авторитета, который некстати остановился поболтать с соплеменниками.

Забор устоял — на совесть был сделан, был рассчитан на возможный штурм посольского комплекса. Устояли и ворота.

Охранник, почувствовав опасность толкнул генерала Доста и накрыл его собой — у афганцев не принято в первую очередь спасать детей, детская жизнь почти ничего не стоит, и если ты к примеру сбил ребенка — то за это не предусмотрена даже уголовная ответственность, заплатил семье выкуп и все. Советские долго не могли понять этого… впрочем, советские так и не поняли Афганистан так и не увидели его до самого ухода. Тем не менее — Рохан поступил не так, как должен был поступить. Жизнь женщины в Афганистане тоже ничего не значит по сравнению с жизнью мужчины и воина — но рядом с Роханом было человеческое существо, которое он любил по-настоящему, это была первая девочка, которая к нему так хорошо относилась, которая помогала ему — и это была первая любовь, такая, какая может быть только у детей. Поэтому — Рохан, когда началось — понял, что дело плохо и успел толкнуть Наташу на тротуар и закрыл ее собой, подарив ей еще немного жизни.

Потом на них обрушилась перевернутая вверх колесами взрывом Волга…

Из своей будки шатаясь, вышел очумевший прапорщик КГБ, стоявший на воротах — бронестекло и бронированная будка сохранили все же ему жизнь, хотя он был тяжело контужен. Шатаясь, он пошел к месту взрыва — и тут увидел, что в пыли, там, где только что произошел взрыв — кто-то есть.

Прапор передернул затвор — он соображал плохо, в голове шумело, из ушей текла кровь, и выглядел он так, что хоть картину рисуй — выжившие после Апокалипсиса.

Видно не было ничего — почти ничего. Едкий запах взрывчатки лез в нос, в глаза, дышать было совсем нечем…

— Стой!

Человек не обратил на него внимания

— Стой, стрелять буду! Стой!

Человек начал что-то делать… не было ничего видно, все как в тумане. В отвратительном, душащем тумане….

Голова у прапорщика закружилась, и он потерял сознание.

Где? Где?!!!

— Наташа! Наташа!!!

Подполковник схватил гарь ртом, носом, дышать было нечем, его выворачивало наизнанку. Но он все же искал… искал в этом облаке, от гари слезились глаза — но он все равно искал, шаря руками как слепой.

— Викторыч!

Отстаньте!

Его рук на что-то наткнулись… какое-то большое, рваное, с режущими руки краями железо. Он схватил за него и потянул… оно не поддавалось, а он все тянул и тянул. Потому что — знал.

— Викторыч. Ты…

Потом ему сказали, что он перевернул вставшую на крышу Волгу.

Один.

Ехать было некуда. Дорога только одна — в сторону Министерства обороны, там — тупик. Обратный путь перекрыт бронетранспортером, солдатами и взрывом…

Но свое дело он сделал. Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, его именем он покарал проклятых муртадов, и мунафиков, и мухарибов[198], он покарал тех, кто поработил Афганистан и афганцев, кто разругает мечети и насаждает безбожие, кто сорвал с афганских женщин паранджу и отобрал у афганских мужчин золото.

Смерть им!

А ему — надо уходить.

Зардак вдавил газ, старый мотор Волги (машина была списана в одном из министерских гаражей и, конечно же, пущена налево) с дребезгом начал набирать ход.

От министерства обороны на Дар уль Амман выскочил новенький БТР-80, на броне сидели вооруженные до зубов бойцы в пятнистом камуфляже…

Коммандос! Четыреста сорок четвертый полк, постоянный пост охраны министерства.

Увидев мчащуюся по направлению к министерству машину, бронетранспортер резко развернулся, перекрывая дорогу, быстрые как волки, пятнистые коммандос на ходу прыгали с брони, передергивая затворы автоматов.

— Дреш! Дреш, фаери мекунам!

Зардак панически нажал на тормоз, оглянулся назад — там не было ничего кроме большого дымного облака. Вперед… не прорваться, изрешетят из автоматов. Коммандос будут стрелять на поражение, это не рядовые сорбозы.

Выхода не было. Зардак нащупал кольцо гранаты в кармане, он знал, что коммандос не дадут ему выйти из машины, как только он сунет руку в карман — они откроют огонь.

Коммандос бежали к нему, целились в него автоматами. Он спокойно ждал. Первый из подбежавших коммандос рванул на себя ручку двери такси…

— Аллах Акбар! — истерически крикнул Зардак и дернул кольцо

Грохнуло…

Подполковник Советской армии Владимир Викторович Басецкий сидел на втором этаже здании центрального военного госпиталя, обхватив голову руками, ничего не видя, не слыша — и даже не думая. Два года назад во время одной из операций он получил контузию… голова как чумная и шум в ушах, ничего кроме шума. Но сейчас было еще хуже… намного хуже.

Хуже некуда.

Ниже, на первом этаже санитарки откачивали жену. Он же не имел право проявить слабость. Никакую.

Застекленные двери операционной стукнули, выпуская врача, врач был русский, большой, под потолок и добрый, он вышел к офицерам, успев снять только перчатки, на халате были следы крови. Его лицо сказало больше, чем кто-то хотел бы услышать.

… Володя… ты… сделаем… сиди… никого… нельзя… сейчас…

Какие-то обрывочные, бессмысленные слова… Подполковник Басецкий вдруг обнаружил, что кто-то не дает ему пройти… почему… он же просто хочет выйти и подышать свежим воздухом. Отодвинув незнакомого человека в форме, который неизвестно зачем удерживал его в этом тесном, душном и мрачном коридоре, подполковник пошел туда, где над дверью горела лампочка и там что-то было написано. Он просто хотел выйти на улицу, сесть в машину и поехать за Наташей, потому что занятия закончились и ее надо забрать домой… надо забрать домой из школы, как вы не понимаете, ребенку опасно одному идти по улицам Кабула, в любую минуту может начаться обстрел… Наташе нельзя одной на улице, как же вы все этого не понимаете…

Подполковник Басецкий пришел в себя на первом этаже, у него посему то была порезана рука и текла кровь. Он стоял у какого-то окна и смотрел на улицу, а рядом стоял незнакомый человек, среднего роста и в штатском, но с военной выправкой.

Человек протянул белоснежный платок.

— Возьмите. У вас кровь.

Человек этот видимо здесь лечился, у него были желтые, словно кошачьи глаза, видимо желтуха… как косой косит, проклятая.

— Спасибо… — сказал подполковник, и удивился, как он сам слышит свой голос. Как будто он висит где-то под потолком в большой и очень гулкой комнате, где звук «гуляет» от стены к стене — но все равно возвращается к тебе.

— Не за что. Мои соболезнования.

Подполковник молчал

— Нам нужно поговорить, подполковник — сказал человек с желтыми, кошачьими глазами

Внезапно Басецкий повернулся и схватил человека, который стоял с ним рядом. Притиснул к стене. Они были одни в этом коридоре, у этого окна, и под стальными пальцами трещала и рвалась ткань пиджака.

— Где вы все были… — прохрипел Басецкий, выплескивая свой гнев, еще немного, и он разорвал бы его на части, а так он видел хоть кого-то, на которого можно излить, кто был виноват — где вы все были, когда…

— Никто не может знать все. Отпустите. Отпустите, ну!

Подполковник смотрел в глаза незнакомца — и не видел в них ничего, кроме собственного, искаженного гневом лица. Как в зеркало смотришь… в зеркало, с желтой амальгамой

— Отпустите, подполковник. Я не ашрар!

Слово ашрар означало враг, сеятель зла, от него подполковника Басецкого словно током ударило. Он разжал пальцы.

— Кто вы такой?

— Какая разница? — неизвестный одернул пиджак, поморщился, поняв, что пиджаку конец — отомстить хотите?

— Отомстить?

— Да, отомстить.

Подполковник пошел к двери, сделал несколько шагов, потом вернулся. Плюнул на пол.

— Да пошли вы…

— Это ты во всем виноват!

Подполковник смотрел на супругу, с которой они прожили без малого двадцать лет так, как будто впервые ее видел.

Увы… люди по-разному реагируют на беду. Когда такое происходит — некоторые сближаются, забывают про старые обиды, стараются как-то помочь друг другу, чтобы не было так больно, чтобы не выворачивало наизнанку. А есть те, которые наоборот — когда что-то происходит, стараются найти виноватого. И находят — в лице самого близкого человека, на которого можно излить. Выплеснуть.

Изливают. Выплескивают. Забывая про то, что перед ними — тоже человек. И ему — так же больно. А может — и еще больнее.

Ирина продолжала орать. Она никогда так не скандалила, даже когда в семье и в самом деле было плохо. Сейчас — она выплеснула все, что было в душе, она стояла в позе разгневанной базарной бабы — руки в боки, ноги широко расставлены, агрессивное выражение лица — и говорила о нем все, что она думает.

Он плохой муж. Еще мама отговаривала ее выходить за него замуж — но она, дура — не послушалась.

Он плохой семьянин. Для него работа была на первом месте, семья как всегда на втором. Или даже на третьем — после дружбы с собутыльниками.

Он плохой отец. Никогда он не уделял достаточного внимания детям.

Это все из-за него. Он придумал эту дурацкую поезду в Афганистан, он настоял, чтобы они ехали, несмотря на то, что Наташе пришлось поменять школу в середине учебного года.

Он просто идиот. Как же вообще можно было везти ребенка в Афганистан — здесь же стреляют и взрывают. Он скрыл от семьи то, что происходит в Афганистане.

Если бы не он — вообще ничего не произошло бы, и Наташа осталась бы жива.

На последних словах он встал из-за стола, посмотрел жене прямо в глаза. Потом отстранил ее и вышел из кухни. Одел что-то с вешалки, вышел в подъезд, не закрыв за собой дверь. За спиной — крики и плач, но он не хотел все это слушать.

Возможно потому, что Ирина была права. Он хотел заработать денег, купить квартиру и перевестись служить в Москву. Ради этого он подверг Наташу опасности — и теперь его дочь мертва. Окончательно и бесповоротно.

Мертва…

На лестнице ему встретился какой-то мужик. Русские всегда отзывчивы к чужому горю, но сейчас мужик понял, что для соболезнований не время — и просто молча посторонился.

На улице — подполковник Басецкий понял, что он забыл ключи от машины. Вот черт… машина стоит, а ключей нет. Нехорошо…

Подниматься наверх, чтобы выслушать очередную порцию исторических оскорблений ему не хотелось. Поэтому — он пошел до министерства обороны пешком.

Темнело…

Внизу, на проходной дежурный хоть и взглянул на него с удивлением — но ключ выдал, он привык, что русские ведут себя очень странно, то иногда с работы сорвутся часов в четырнадцать, то работают до глубокой ночи, то приходят на работу — в ночь. Он слышал про взрыв, и теперь видел, что у шурави — офицера, который стоял перед ним — что-то неладно. Но эти два события он не соотнес и просто выдал шурави ключ.

Подполковник Басецкий поднялся не в зал боевого управления — а в каморку, которую кто-то по недомыслию назвал кабинетом, и в которой он сидел вдвоем с еще одним офицером, который сейчас находился в Хосте. Здесь были два стула, два стола, два телефона, кипятильник с банкой и сейф — вопреки инструкции один на двоих.

Какое-то время подполковник просто сидел на столе, чего он в жизни себе не позволял и тупо смотрел на стену. Потом — открыл сейф, достал из него пистолет — пистолеты обычно тут и лежали, брали только на операции, мало ли, чем дальше от оружия, тем лучше. Положив пистолет на стол, он открыл ящик стола, зашарился там в поисках бумаги и ручки.

Зазвонил телефон. Коротко и резко. Подполковник выругался, глядя на проклятый, дребезжащий аппарат, надеясь, что он умолкнет.

Но он не умолкал.

Подполковник досчитал до тридцати, как это он обычно делал, когда надоедал звонок — но телефон не умолкал, и он все же снял трубку

— Да! — рявкнул он

— Не нужно этого делать — отозвалась трубка

— Что?!

— Не нужно этого делать. Не стоит.

Голос был ровный и размеренный… где-то он его слышал

— Накажите их, вместо того, чтобы наказывать себя.

— Какого черта вам надо!? — не сдержался подполковник

— Никакого. Я сейчас приду. Дождитесь меня.

По барабанным перепонкам ударили гудки.

Подполковник несколько секунд так и стоял, держа в руках гудящую трубку. Потом чертыхнулся, задвинул ящик стола, спрятал пистолет в карман, включил обе ламп и начал внимательно осматривать стены и потолки…

Стук в дверь раздался меньше чем через две минуты значит, человек, который ему звонил, сидел на одном и том же с ним этаже. Подполковник открыл дверь — на пороге стоял человек, которого он видел в больнице, человек с желтыми, больными глазами. На нем был мундир генерал-лейтенанта и не единой орденской планки.

— Разрешите?

— Что вам нужно? — не отступил в сторону подполковник

— Поговорить. Можем и в моем кабинете, подполковник, если вам там будет удобнее.

Басецкий отступил в сторону, незнакомый генерал-лейтенант прошел в кабинет. Быстро и цепко огляделся, присел за свободный стул.

— Присаживайтесь — показал он на соседний стол, как будто был хозяином этого кабинета — в ногах правды нет.

Басецкий остался стоять.

— Постою. Вы следите за мной?

— Да — генерал подтвердил это кивком головы.

— И здесь?

— Везде. Мы умеем работать, подполковник.

— А если я набью вам морду?

— Набейте.

Подполковник был не робкого десятка, не раз и сам выезжал на операции. Но сейчас — глядя в глаза неподвижно сидящего генерала он вдруг понял, что попытаться набить ему морду будет ошибкой. Нет, это была не трусость. Именно — понимание.

— Что вам от меня нужно? — спросил подполковник, садясь за стол. Столы были так близко друг от друга, что, перегнувшись, можно было достать собеседника рукой.

— Для начала, чтобы вы перестали делать глупости.

— Да…

Генерал молча сидел и смотрел на подполковника, матерящегося самыми страшными словами, какие он только знал.

— Я генерал-лейтенант Главного разведывательного управления Генерального штаба Куракин Владимир Дмитриевич, заместитель начальника специального отдела ГРУ, прикомандирован к оперативной группе министерства обороны. На данный момент передо мной и моей группой поставлена задача по ликвидации террористической угрозы советскому персоналу в Афганистане, а так же содействие в вопросах предупреждения возможных террористических актов на территории самого СССР.

— Поздно начали, не кажется? — сказал подполковник, выговорившийся, перегоревший и не поднимающий глаз от щербатой столешницы

— Начали два часа назад. Дело о взрыве у посольства СССР в Афганистане взято на контроль Политбюро ЦК КПСС и лично членом Политбюро ЦК КПСС, министром обороны СССР маршалом Соколовым. Поставлена задача найти и уничтожить террористов, где бы они не скрывались.

— Наташу этим не вернешь.

Глаза генерала зло сузились.

— Давно стали пацифистом, Владимир Викторович?

— Вчера.

— Вчера… А о тех пацанах и девчонках, кто спасся — подумали? Тех, кто был в автобусе? Тем, кому еще здесь жить — подумали о них?

— А о нас кто подумал? Вот о нас — кто подумал?! Когда, б… сюда посылают на квартиру зарабатывать… Когда, б…ь

Генерал поднял руку

— Стойте! — резко сказал он, и подполковник сам не зная, почему остановился как конь с рысей, тяжело дыша и глядя мутными от злости, от накопившейся боли глазами — дальше можно не продолжать. Я в вас ошибся. Можете продолжать в том же духе.

Подполковник выскочил за дверь тогда, когда она уже закрылась за спиной генерала. Тот шел к лестнице, пустой в это время суток.

— Стойте! Владимир… Товарищ генерал-лейтенант

Куракин обернулся

— Заприте кабинет. И идите за мной. В этом кабинете невозможно дышать, не то, что говорить. Поговорим у меня

Кабинет генерала Куракина находился как раз у лестницы, по размерам он бы лишь немного больше, но Куракин сидел в нем один. В кабинете было чистенько, но по всему было видно, что хозяин бывает здесь лишь изредка. Это было удивительно — рабочих мест не хватало, отдельный кабинет, любой, даже такая каморка был роскошью. Отдавать кабинет человеку, которого постоянно нет на месте — роскошь, доступная лишь немногим, очень влиятельным людям. Почему-то считалось, что у советского офицера, если он не командир высшего ранга, или не секретчик, не может быть отдельного кабинета.

Диссонансом выглядел лишь кипятильник, бодро булькающий в какой-то жиже. В понимании подполковника — генералу и чай принести могут.

Куракин достал кипятильник из банки, прихватив его какой-то тряпочкой. Потом той же тряпочкой прихватил и банку, разливая напиток в два обычных граненых стакана без подстаканника. В каждом действии генерала чувствовалась основательность и выверенная точность — кипятильник он положил не абы куда, а в предназначенное для него место, наливая, не пролил ни капли.

— Это чай. Из Индии друзья присылают, и… еще кое-какие травки в нем. Поостынет немного — и пить можно.

— Марихуана, товарищ генерал? — глупо и невпопад предположил подполковник

Генерал искренне рассмеялся

— Полно вам… Кто ж марихуану в чай то класть будет? Ее курить потребно. Нет, из моих запасов травка. Индейская…

Дальше генерал эту тему развивать не стал — да и подполковник поопасался расспрашивать, почему чай индийский, а травка — индейская. Советский Союз много в каких местах присутствовал, и там где индийцы, и там где индейцы.

— На квартиру накопили уже? — безжалостно ударил поддых генерал

— При чем тут это? — мрачно и подавленно спросил подполковник

— Да при том. Что-то сильно держава наша… оскотинилась… Не находите? Смотришь на людей, и видишь, зачем они сюда приехали. Бабы… передком зарабатывать, пора уже медаль вводить, за половые заслуги. Мужики… квартиру, да продвижение по службе отбивать. Как в Баграме борт приземляется, начинается разгрузка — звон на всю ивановскую. Недавно видел… мужик умница, в бензобаке еще один бензобак сделал, спиртягу там возит. Молодец!

Подполковник не знал что ответить. И правду говорил генерал, и слушать… в петлю проще, а то тошно как…

— Это кстати не только в армии такое. Везде… б…ство такое развелось. Очень хорошее слово — б…ство. Распущенность. Только не половая, а душевная. Вот я только думаю, вот если бы мы с этим со всем б…ством, и во вторую мировую — то как? Выиграли бы?

Генерал потрогал стакан, проверяя можно ли пить. Стаканы исходили ароматным, не чайным дымком.

— Наверное, победили бы. Потому что в войне — этому б…ству места нет. Тут берут — и е..т. Без разговоров. Пейте, остыло уже.

Подполковник не притронулся к своей кружке, а генерал с аппетитом отхлебнул. Даже причмокнул.

— Стакан этой дряни выпил — горькая, зараза — и целый день сна ни в одном глазу. Индейцы в сельве на этом держатся, когда на охоту идут.

— Вы, товарищ генерал, мне политинформацию не читайте — сказал Басецкий — мне ее… прочитали уже.

Нет… Еще не прочитали. А если и прочитали, — то не поняли еще. Как думаете — почему мы, великая держава, так ее мать, здесь девятый год барабаемся? А все — из-за б…дства. Только теперь — игра по другим ставкам пошла. Или нас от…ут — или мы их всех… раком и во все места.

Генерал внезапно шарахнул кулаком по столу, да так что кружка полная подскочила, и чуть не опрокинулась.

— Война идет! Народная, б…ь! Понял — нет!? Народная! Война!

Подполковник вздрогнул. В его понимании генерал был форменным психом. Законченным, форменным психом…

Когда человек находится в таком шоке, в каком сейчас находился подполковник Басецкий — есть два пути оживить человека, вернуть его из мира мертвых, куда он ушел, по сути, по своей воле — в мир живых. Первый — в рожу, да смертным боем, до юшки, до зубов выбитых, и до легкой контузии. Второй — наоборот, отсюда — первым же транспортником с Кабула в Ташкент, а из Ташкента — в Сочи. В ведомственный санаторий. Первый вариант, как ни странно эффективнее, да и легче применим.

Но тут получилось, что генерал нашел и применил третий способ, ничуть не менее эффективный. Гнев, ярость, накопленная злоба — это как взрывчатка, копящаяся в душе. И горе тому, кто подберет к этому ко всему детонатор.

Подполковник, нарушая все нормы и правила, что субординации, что просто общения — перекинулся через стол, сшиб остывающий стакан с неизвестной бурдой, схватил генерала за грудки. В глазах его плескалось мутное и черное как нефть безумие.

— Ты меня не лечи, понял! Вы, б…ь. Конструкторы человеческих душ. Если кто и просирает страну — так спрос с вас вдвое. Мне, б….ь дочь — важнее всей страны целиком, понял!?

Генерал смотрел прямо в глаза подполковнику

— А мне важнее те, кто еще жив. В тысячу раз важнее.

Подполковник хотел ударить. Но не ударил. Расплескал… выпустил в пар. Поздно было. Все, просрали, все и вся…

— Как я уже сказал — как ни в чем не бывало, сказал генерал, приводя в порядок одежду — поставлена задача не допустить совершения новых террористических актов и покарать исполнителей старых. И заказчиков — это обязательное условие. Тех, кто погиб уже не вернешь, ни за что и никак, важно то, что есть живые. Те, кого надо спасать. Если сейчас не ответим, не выцепим эту гниду, не заставим в крови плавать — завтра в Москве рванет. В Ленинграде. В Ташкенте. Я создаю еще одну группу. Требование одно — не на страх, а на совесть. Понятно? Мне нужны те, кто не б…и!

Подполковник вдруг захохотал, истерическим больным, захлебывающимся смехом, захохотал, чуть не падая со стула.

— Ой… не могу… Это что же…

— Что смешного?

— Да ничего… Б…ь ровным счетом ничего. В сорок втором было: «Коммунисты, вперед!»… А теперь… Все, кто не б…и, вперед!!! Сдохнуть можно.

Генерал дождался, пока подполковник не просмеется, той же тряпкой аккуратно протер стол, положил лист бумаги и ручку.

— Пишите.

— Что писать то?

— Обычное. Я, подполковник Советской армии Басецкий Владимир Викторович, одна тысяча девятьсот тридцать седьмого года рождения, уроженец города Куйбышев, проходящий службу в Демократической республики Афганистан на должности военного советника, исходя из высших интересов советского государства… Пишете? Исходя из высших интересов советского государства, добровольно соглашаюсь сотрудничать…

Через несколько дней подполковник Басецкий Владимир Викторович, военный советник покончил с собой. Его автомобиль нашли на дне ущелья, солдаты показали, что водитель сознательно направил его в ущелье, это было на дороге Джебаль ас Сарадж — Кабул. Машина, у которой был почти полный бак, прокувыркавшись по каменному склону более двадцати метров, вспыхнула, когда подняли из ущелья — оказалось, что в машине был всего один человек, тело обгорело так, что опознать было невозможно. По номеру автомобиля установили, что машина записана за подполковником Басецким, тут же вспомнили, что в профилактических целях у него отобрали пистолет, потому что несколько дней назад при террористическом акте у него погибла дочь. Прибыл его сосед по кабинету, открыли сейф, нашли там записку — прошу никого в моей смерти не винить, решение принял сам, сослуживцам прошу помочь супруге. Чтобы замять эту неприятную историю — из фондов министерства обороны супруге немедленно выделили двухкомнатную квартиру в новом доме в Балашихе, рядом с Москвой — никто не мог припомнить такой щедрости со стороны государства, обычно с семьями погибших обходились куда хуже. Тело подполковника отправили на родину в цинковом гробу и захоронили под залп салюта, рядом с дочерью, которую он пережил всего на девять дней.

Каждый — выбирал свою судьбу сам…

Спецслужбы и военные

Народно демократическая республика Йемен

Провинция Хадрамут

Лагерь палестинских беженцев.

11 января 1988 года

Человек, известный в Азербайджане как «Кади», судья — пробыл в Тикрите на день меньше, чем остальная советская делегация — его отправили на автомашинах в Багдад, на аэродроме его и его сопровождающих ждал специально приземлившийся (внеплановая посадка) самолет Ил-76, следующий в Аден. Следующим пунктом поездки была Народно-демократическая республика Йемен, только — только оправляющаяся от последствий жуткого мятежа, закончившегося резней в столице и стоившего стране не меньше ста тысяч одними только убитыми, причем эти сто тысяч погибли, считай, за неделю.

Прибыв в Аден, Судья выжидал несколько часов в аэропорту, пока обеспечивающая группа (а в ней было больше тридцати человек), готовила ряд мероприятий, которые нужно было провернуть в один день и немедленно покинуть страну. В данное время — ситуация в НДРЙ зашла столь далеко, что столь высокопоставленному сотруднику советской разведки не стоило оставаться в ней ни одной лишней минуты.

Ситуация в НДРЙ была намного более сложной, чем это принято было представлять, а мятеж президента Али Насера Мохаммеда имел двойное, и даже тройное дно. Это не было локальной попыткой государственного переворота, устранения конкурентов с политической сцены или попытки страны «соскочить» с социалистического пути развития. Это был стратегический проигрыш советской разведки разведке американской и британской, и случился он вследствие крупного предательства и вредительских, злонамеренных действий, как в Адене, так и в Москве.

Начиная с семидесятых годов, политика Советского союза в этом регионе была нацелена на создание угрозы как основным источникам нефтедобычи, критически важным для западного мира, так и путям транспортировки нефти. Так, основной путь транспортировки через Красное море находится под двойной угрозой, с одной стороны просоветское Сомали, с другой — просоветская НДРЙ. Относительно просоветским так же считался Ирак, однозначно просоветской была Сирия. Политика эта давала отличные результаты до начала восьмидесятых — мало кто помнит, что в эти годы кувейтский министр иностранных дел летал в Москву жаловаться Брежневу на засилье американцев, а еще раньше, вначале семидесятых советский атомный лихтеровоз Юлиус Фучик доставил прямо на необорудованный берег Саудовского королевства заказанное в СССР оборудование и технику.

В семьдесят девятом ситуация резко пошатнулась — американцы потеряли в Заливе главного стратегического союзника — Иран, в котором пришел к власти агрессивный, клерикальный антиамериканский режим. Решение этой проблемы было только одно — вторжение, но американцы не могли на это решиться, так как понимали, что в этом случае СССР немедленно оккупирует северный, скорее всего и центральный Иран и может нанести удар по американским экспедиционным силам. Ошибка, которую совершил СССР — совершенно ненужное в такой ситуации вторжение в Афганистан — была как нельзя кстати, потому что теперь у США появилась возможность сколотить из арабских стран антисоветский фронт и выступить защитником свободного арабского мира. Если бы не это — американцы продержались бы в Заливе пять… от силы десять лет, а потом вынуждены были бы уйти.

Основным союзником США теперь стала Саудовская Аравия, где к власти удалось привести прозападного монарха. Американцы предоставили Саудовской Аравии исчерпывающие гарантии безопасности, взамен на помощь против СССР и щадящие цены на нефть. Но именно щадящие! Король Фахд был человеком неглупым и отнюдь не собирался продавать американцам нефть за бесценок. Но помогать — помогал. Верней, помогал не он сам, он просто разрешал некоторым членам королевской семьи, приставленным следить за спецслужбами, помогать американцам, создавая международное террористическое движение исламистского толка. Потом, в будущем это оружие должно было ударить по самими американцам, но… все то что с нами будет потом — ведь это будет потом, правда?

Советский союз не был глупым или беззубым государством, он не собирался сидеть и смотреть, как на территорию Пакистана перебрасывают отряды ваххабитов, выпущенных из тюрем уголовников, как идет оружие. Был разработан целый комплекс мер противодействия, в числе которых были и удары по команде Рейгана (исполнитель ПГУ КГБ СССР) и удары по основным спонсорам терроризма (исполнитель ГРУ ГШ). В восемьдесят первом году на параде был убит президент Египта Садат, его преемник Хосни Мубаррак уже не стремился так помогать американцам во всем, что они попросят, занимал взвешенную позицию. В самих ОАЭ начали готовить мятеж шииты, находившиеся под иранским влиянием и рассчитывающие на помощь извне, от иранских братьев — но путч был провален. А вот советские специалисты действовали намного более взвешенно и осторожно, они готовили не просто мятеж — они готовили удар в самое сердце Саудовской Аравии, который должен был закончиться свержением монархии.

В восемьдесят втором году из Ливана вынуждены были эвакуироваться палестинцы, занимающие твердую просоветскую ориентацию — так называемый ФАТХ Ясира Арафата. Часть из них эвакуировалась в НДРЙ, где встала лагерями, еще часть — рассыпалась по всему Востоку. И в Саудовской Аравии и в Кувейте — была значительная потребность в дешевой рабочей силе и во многом ее закрывали именно палестинцы. Ходила поговорка, что если, к примеру, кувейтца укусит комар — то он сам не почешется, позовет слугу. Примерно к восемьдесят пятому году — основная сеть была готова.

В этот момент — к власти пришел Михаил Сергеевич Горбачев. Хотя теперь, после вскрытия действительного уровня предательства в высших эшелонах власти — можно было предположить, что о существовании этого плана американцы и британцы узнали намного раньше, еще при Ю.В. Андропове.

Дальше — все было разыграно как по нотам. Во время поставки в НДРЙ значительной партии оружия для палестинцев — оно было перехвачено сторонниками президента НДРЙ Али Насера Мухаммеда и ушло его сторонникам в провинции Абьян, откуда родом был сам президент — это были так называемые «свободные племена». 13 января 1986 года[199] Али Насер и его сторонники предприняли в Адене попытку государственного переворота «сверху»: лидеры оппозиции ЙСП Абдель Фаттах Исмаил, Али Ахмад Насер Антар, Али Шаи Хади и Салех Муслах Касем были расстреляны на специально подстроенном заседании Политбюро. После чего — подконтрольные президенту племена ворвались в Аден, и началась дичайшая резня, имеющая прецеденты только в Средневековье. Убивали, прежде всего, советских специалистов, били и по палестинцам. Армия за редким исключением переворот не поддержала, батареи береговой обороны открыли по заполненному племенными боевиками Адену артиллерийский огонь. Переворот провалился — но ни о каком ударе по Саудовской Аравии теперь не могло быть и речи.

Как нельзя кстати — началось снижение цен на нефть. И опять-таки — странное совпадение. Оно совпадает и с приходом к власти М.С. Горбачева и его группы, и с событиями в Йемене. Цена на нефть упала с $30,35 за баррель в октябре 1985 г. до $10,43 в марте 1986 г., основным застрельщиком в этом процессе выступала Саудовская Аравия. По видимому — король Фахд должен был рассчитаться за оказанную американцами помощь, да и просто — он решил обезопасить себя от очередного удара со стороны «советских друзей», решив, что для Саудовской Аравии будет лучше, если СССР больше не будет.

Эта игра Советским союзом была проиграна. Вчистую.

Материалы для Судьи подбирала специальная группа из Азербайджанского УКГБ, переведенная в Москву и верная Алиеву, при сборе информации было выявлено противодействие — возможно, кому-то было просто стыдно за столь провальный результат многолетней комбинации, возможно — в КГБ СССР оставались предатели. Как бы то ни было — информация, которая могла быть собрана на данный момент — была собрана.

План операции, разработанный «лучшей спецслужбой мира» поражал какой-то детской наивностью, совершенным незнанием местных реалий. Чем-то он напоминал печально известную книгу писателя Ник. Шпанова «Первый удар» — относительно того, как советские бомбардировщики наносят удары по немецким предприятиям, а рабочие стоят и поют Интернационал. В реальности же получилось несколько иначе — врага отбивали от Москвы и от Волги, а немецкие рабочие (и не только немецкие) трудились на Рейх, пока советские солдаты не врывались в цеха.

Согласно этому плану, «трудящиеся» должны были поднять вооруженный мятеж против власти саудовского монарха, предполагалось, что этот мятеж поддержит часть армии (с чего бы это армии поддерживать мятеж Судья так и не понял). Для поддержки — с территории НДРЙ переходят границу несколько десятков тысяч палестинцев с оружием, а возможно — и части регулярной армии НДРЙ. Заканчивается все — провозглашением «Народно-демократической республики Саудовская Аравия» — о как! При этом, авторы плана не учли несколько существенных моментов. Первый — мятеж не будет поддержан коренным населением — а с чего бы его поддерживать, если при рождении ребенка от короля дается субсидия, на которую можно машину купить и еще останется. С чего бы местному населению поддерживать вооруженный мятеж иностранных рабочих, которых они презирают — и которые хотят уравниловки (то есть отобрать у местных в свою пользу). Второй — если мятеж не поддержит местное население — то его не поддержит и армия, из него комплектуемая, и в которой есть американские военные советники. Да еще и пакистанцы, пакистанские офицеры, которых в саудовской армии тоже хватает. Третий — совершенно не учтено то, что мятеж не поддержит и местное духовенство, для которых это будет мятеж безбожников, поддерживаемых СССР против хранителя двух святых мест — Мекки и Медины. А воззвания местного духовенства хватит, чтобы за оружие схватились не только в Саудовской Аравии — но и в других странах — как же, угроза Святым Местам. Четвертый — совершенно идиотски выглядит затея с вторжением палестинцев — ведь тогда получится, что на королевство напали извне и многие пойдут защищать страну исходя из обычного чувства патриотизма. Пятый — почему то никто не учел уровня разногласий между Северным и Южным Йеменом. Да, йеменцы предъявляли территориальные претензии к саудитам, основные на очень простом и понятном чувстве обид — почему у вас есть нефть, а у нас ее нет. Делиться надо! Но вместе с тем — разногласия между двумя этими странами были таковы, что при большой заварухе они скорее схватятся друг с другом, чем совместно пойдут на врага. Или одна нападет на другую, пользуясь временной слабостью.

Не учли и американское присутствие в регионе — военно-морской флот с авианосцами и десантные корабли — тот самый обещанный королю экспедиционный корпус, парировать действия которого СССР было нечем.

Так что — возможно провал плана избавил СССР от куда больших неприятностей. Начиная от поголовного истребления пакистанцев во всех странах Залива и заканчивая ударом американцев и саудовцев по Йемену — причем не первым ударом, а ответным, который никто не осудит.

Но провал первоначального плана вовсе не означал принципиальную невозможность если и не свержения саудовского режима — то разговора с ним с позиции силы. Никуда не делся ни Йемен, остающийся просоветским, ни Саудовская Аравия, нагло выбрасывающая на рынок все большее и большее количество нефти, ни палестинцы. Откровенно говоря, именно палестинцев Кади считал основным активом этой операции, и не только этой — но и вообще всей предстоящей игры на территории Большого Востока. По его мнению — работа с палестинским сопротивлением была поставлена не просто плохо — преступно плохо!

Палестинцы… Изгнанники Востока, мученики, жертвы — одновременно и палачи. Просто удивительный народ, не имеющий своей родины, но так жаждущий ее получить, столько крови проливающий ради всего этого. И не только чужой — но и своей.

История Палестины неразрывно связана с историей Израиля, да и вообще с историей этого региона в целом. Кто такие были евреи после второй мировой войны? Не более чем террористы, ведущие войну против британцев. Террористическую войну — евреям стоило бы помнить, что точно так же, как сейчас поступают с ними — взрывают, убивают, обстреливают — точно так же они поступали с британской администрацией и с палестинцами в конце сороковых. Один взрыв в отеле Царь Давид чего стоит! Не мешало бы так же и помнить, что настоящим крестным отцом государства Израиль являлся Иосиф Виссарионович Сталин, и без его, без его твердо и последовательной позиции на Совете безопасности ООН государство Израиль никогда бы не появилось. В сорок девятом году Израиль прекратил бы свое существование, если бы товарищ Сталин не поставил израильтянам оружие — поскольку напрямую делать это было нельзя, оружие поставила Чехословакия. Это потом уроды в Политбюро в результате топорной провокации добились разрыва дипломатических отношений — а так по мыслям товарища Сталина Израиль должен был стать ценнейшим союзником СССР на Востоке, проводником советской антиколониальной и антиимпериалистической политики[200].

В то же самое время, согласно решению Совета безопасности ООН должно было быть создано и отдельное, независимое палестинское государство. Но оно не было создано — действиями израильтян палестинцы были изгнаны со своих земель, превратившись в беженцев. Так началась история палестинского сопротивления.

Палестинское сопротивление было совершенно особенным, его нельзя было назвать террористическим и нельзя было сравнивать ни с чем, даже с сопротивлением в Афганистане. У отрядов палестинского сопротивления были свои ВМФ — скоростные легкие катера, ВВС, насчитывающие около тридцати болевых и транспортных самолетов, базирующихся на севере Ливана, и даже собственная подводная лодка, подаренная СССР. На территории Ливана, да и вообще везде, где палестинцы жили — они создавали государство в государстве, с параллельной системой управления, со сбором налогов, с вооруженной милицией. Нередко, палестинцы вступали в кровавые конфликты с властями страны пребывания — как в Сирии. О силе палестинского сопротивления можно судить хотя бы по тому, то израильской армии так и не удалось взять Бейрут в восемьдесят втором, не удалось так же зачистить и долину Бека, хотя этот успех делят поровну сирийцы и палестинцы. О накале боев в Бейруте, который когда то называли восточным Парижем говорит хотя бы тот факт, что в начале восьмидесятых Бейрут получил новое название — Сталинград Востока.

Участие Советского союза в делах палестинцев заключалось в том, что СССР поставлял палестинцам оружие и обучал боевиков — в Крыму существовала особая разведшкола, не бездействовал и институт Дружбы народов. В шестьдесят седьмом Израиль не стал продолжать наступление на Египет, потому что премьер-министру показали спутниковые снимки, как готовится к походу Черноморский флот. При этом — сам СССР не получал от сотрудничества с палестинцами никакой выгоды кроме морального удовлетворения и каких-то туманных обещаний относительно того, что будет, когда Палестина будет все таки создана.

В то же время и палестинцы — ориентировались совершенно неправильно. Лобовые атаки по Израилю, террористические акты делали израильское общество только сплоченнее, Соединенным же штатам Америки от этого было ни холодно ни жарко. Они могли продолжать поддерживать Израиль и одновременно ваххабитов, и им за это ничего и никогда не было.

Несправедливо, не так ли?

Встречу с лидерами палестинцев в Йемене советские представители договорились провести там, где ее не ждали. Не в Адене, столице — а в провинции Хадрамут, граничащей с Йеменом, где продолжали оставаться лагеря подготовки палестинского сопротивления. Практика была богатой — с той стороны границы был Оман, единственное государство на Востоке, где британцам удалось выиграть войну с терроризмом и хотя бы частично, в виде военных советников, сохранить свое присутствие. Военные советники были в основном из САС и парашютистов, и когда им было скучно — они ходили через границу пострелять. Чем-то подобным грешили и палестинцы, тем более что граница не была обозначена.

Когда стало понятно, что встреча состоится — для советских подали два вертолета Ми-8 ВВС НДРЙ, оба были старыми и в плохом состоянии — поэтому еще два часа ушло на техническое облуживание и проверку машин, замену некоторых регламентных деталей — здесь про это часто забывали и летали, пока самолет или вертолет не упадет. Несмотря на настойчивость йеменской стороны — экипажи составили из числа русских, летчиков, которые здесь работали и дорогу знали. Оставив несколько человек на аэродроме Адена — остальные погрузились в вертолет и взлетели.

Зима в Йемене — лучшее время года, потому что зимой здесь устанавливается самая потребная для русского человека температура — примерно двадцать — двадцать пять градусов тепла. Но это днем — а ночью это примерно плюс пять на уровне моря, и минус пять в горах, причем, ни в одном йеменском здании нет центрального отопления. Сейчас — уже вечерело (лететь решили с ночевкой, несмотря на то, что знающие люди отговаривали) и салон шумящего и дребезжащего вертолета ощутимо продувало вечерней прохладой…

Палестинский лагерь — он не имел собственного названия, а имел только номер — был расположен у подножья большой горы — но расположен был достаточно грамотно. Вверху — был укрепленный лагерь, в котором была даже четырехствольная зенитка, и в котором постоянно дежурило не меньше усиленного отделения — дозор. Этот дозор с помощью трех установленным в каменных укреплениях пулеметов мог простреливать идущую к лагерю единственную дорогу как минимум на три километра, а просматривать — на все пять. Четырехствольная зенитка была хорошим средством для того, чтобы британцы по ту сторону границы, и думать забыли о вертолетном десанте. А внизу, у подножья горы — был лагерь, причем в нем был не только стрелковый полигон, не только самодельная десантно-штурмовая полоса — но и палаточный лагерь, где жили семьи тех бойцов, у которых не было другого дома кроме этого. Были и такие и таких было немало.

Несмотря на то, что произошло до этого — советских гостей здесь приняли радушно, даже выстроили что-то вроде почетного караула, что Кади не понравилось — он не любил шума, не любил бессмысленных церемоний. Несколько раздраженно махнув рукой, он сказал встречающей его делегации на арабском.

— Мы все простые люди и правоверные, к чему эти церемонии, братья? Просто проводите меня в палатку и угостите тем, что есть у вас на столе, мне не нужны яства.

В палатке накрыли стол. Водку — многие палестинцы учились в СССР, там научились пить так, что обычный араб умер бы от такого количества выпитого — убрать не успели.

Судья посмотрел неодобрительно. Харам. Палестинцы переглянулись непонимающе — но их предупредили, что советский гость странный, очень странный.

Водку, короче, убрали.

Ели плов — типичное угощение для этих мест, с бараниной, куркумой, черносливом, плов жирный, горячий, приготовленный на открытом огне по всем правилам. Сначала палестинцы достали ложки — но видя, как берет пищу руками советский гость, спрятали ложки, так-же стали брать плов руками. В присутствии советских гостей многие чувствовали неуверенность от того, что не знали правильных манер — а сейчас испытывали еще большую неуверенность, потому что встреть кто прилетевшего к ним человека на улицах Дамаска или Адена — и никто не сказал бы, что это — советский. Манерами гость был больше похож на пира[201].

Закончив со своей порцией плова, судья вытер пальцы небольшим полотенцем, обвел взглядом собравшихся за столом. Некоторые террористы, на счету которых был не один десяток жизней — опустили взгляд, не выдержали.

— Я рад приветствовать воинов за свободу Палестины на земле свободного Йемена, я рад, что у вас есть кров и положенная Книгой пища — сказал Судья на арабском.

— Хуррият лиль-Фаластын! — ляпнул кто-то, самый глупый и моментально осекся. Сказанное было и оскорблением и упреком, причем упреком справедливым.

— Мы рады приветствовать гостя из далекой страны в нашем шатре… — осторожно начал командир лагеря — рад, что у нас еще остались друзья.

— Воистину друзья, как песок, когда ты его набираешь — плотно сжимай пальцы, чтобы он оставался в твоей руке. Я рад видеть вас в добром здравии и довольстве.

Новый удар — советский гость не захотел предложенного ему миролюбивыми словами перемирия…

— Вы говорите рафик слова, которые столь же верны, сколь и обидны для нас — с неохотой признал командир — скажите, чем мы заслужили такие слова?

— Своим бездействием! — резко сказал Кади — тем, что недостойно мужчин!

— Но мы всегда помогали вашей стране! Палестинцы помнят добро, сделанное для палестинского народа советскими братьями!

— Инна-ма джазаґу-с-саляфи-ль-хамду ва-ль-адаи[202]!

— Когда мы говорили с советскими братьями прежде — ни о каком долге не шло речи!

— Речь про долг перед вашим народом! Разве вы выполняете его, сидя здесь, в горах и вкушая посланное?

— Но наше оружие не попало к нам в руки!

Поистине, лучше бы палестинец этого не говорил.

— Что же вы за мужчины, если позволяете лишить себя по праву принадлежащего вам!? — сказал, как припечатал судья.

Палестинцы молчали. Некоторые — готовы были провалиться на месте, некоторые — выхватить пистолет и выстрелить в дерзкого. Но ни один — не остался бы здесь, если бы была возможность куда-то уйти.

— Рафик, мы принимаем твои слова… — неохотно заговорил командир — и будь здесь товарищ Председатель[203], я уверен, его слова ничем не отличались бы от твоих. Но скажи, что мы можем сделать, чтобы вернуть себе родину? Мы готовы выслушать вас как старшего товарища и брата!

— Чтобы вернуть родину надо сражаться!

— Но мы сражаемся!

— С кем? С Израилем? И чего вы добились, позвольте спросить? Каждый раз, когда вы убиваете еврея — остальные теснее смыкают ряды и все больше и больше ненавидят вас. Поистине, надо быть не менее тупым бараном, чем тот который пошел на сегодняшний плов, чтобы не замечать этого до сих пор! Разве вы не знаете, несчастные — кто стоит за Израилем? Кто поставляет Израилю танки, ракеты, самолеты? Кто дает Израилю деньги на то, чтобы он продолжал воевать? Кто каждый раз блокирует усилия Советского союза добиться мирного решения палестинского вопроса?

— Вы говорите про американцев, рафик? — осторожно спросил командир

— Слава Аллаху, ты это, наконец, понял! Про кого же еще мне говорить, если не про американцев. Когда хозяин натравливает на тебя свою собаку, кого ты должен убить, чтобы это не повторилось — собаку или хозяина?

Палестинцы неловко переглядывались. Все-таки американцев они побаивались, что есть, то есть.

— Вы хотите, чтобы мы напали на американскую военную базу?

Судья покачал головой

— Чего вы этим добьетесь? Всего лишь — убьете нескольких американцев. Каждый из них — простой солдат, у него только и есть что автомат и каска.

— Тогда… может, вы хотите, чтобы мы убили американского генерала?

Судья снова покачал головой, теперь уже с усмешкой на устах.

— Генерал это всего лишь солдат, хорошо и долго служивший в армии, не более. Но есть люди, на которых американцы делают большие ставки. Эти люди очень важны для них, если их не будет — американцы потерпят убыток и будут повергнуты. И эти люди — они не обязательно здесь, на полуострове, и тем более — не на палестинской земле. Но смерть каждого из них — удар по Америке, а значит и по Израилю тоже. Они охотились за вами как за бешеными собаками. Настало время свести счеты…

Оружейники и дипломаты

Ливийская пустыня, южнее г. Триполи

09 января 1988 года

Их самолет — большой Ил-62 компании «Аэрофлот», посадили не на гражданский Международный аэропорт Триполи, а на расположенную там же базу ливийских ВВС. Самолет этот, в отличие от недавно приземлившегося спецрейса, шел обычным аэрофлотовским маршрутом Москва — Триполи, это был именно тот самолет, на котором совершались подобного рода рейсы — только на сей раз пассажирский авиалайнер был пустым, в нем летели всего три человека.

Когда самолет взлетал — один из них читал документы, другой вознес молитву Аллаху и совершил вуду — символическое омовение, третий просто заснул, надев на глаза что-то вроде черных, непроницаемых очков, да так и спал во время всего полета. Не проснулся даже тогда, когда принесли обед — может быть потому, что был самым толстым из всех, и решил, что сбросить немного лишнего веса не помешает…

Когда они садились — официальную советскую делегацию уже увезли на нескольких Мерседесах, обласкав лицемерным вниманием — Ливия относилась к Советскому союзу не самым лучшим образом, потому что у Ливии была нефть. Ливия закупала советское оружие — много оружия, часть из закупленного далее складировалась в пустыне на будущие времена, закрывалась брезентом и засыпалась сухим пустынным песком. В Ливии был огромный советнический аппарат — изрядно раздутый, Ливия платила только за тех специалистов, что занимались непосредственно работой в войсках и академиях, остальные же полковники-генералы, выбившие себе загранкомандировочку по линии Десятого управления, шли как бы в нагрузку и «объедали» работяг. Увы, в те годы указ о вольности чиновной не только прижился на советской земле — но и пустил столь обильные побеги, что без садовой пилы и газовой горелки тут ничего было не сделать.

К Ил-62 подали закрытый трап, он был единственным в аэропорту и им пользовался сам Брат, для того, чтобы воспользоваться им для гостей потребовалось указание самого начальника охраны Брата, который одновременно был его родственником. Сойдя про этому трапу, гости немедленно сели в Урал с большим и комфортабельным кузовом, примерно таким же, как пользуются советские нефтяники, только комфортабельным и с обязательным кондиционером, потому что если советские нефтяники ездили на промыслы при температуре минус сорок — то здесь была другая напасть: плюс сорок в тени и песчаные бури. Ливия находилась под жестким режимом санкций, она поставляла оружие действующим в западных странах террористическим группировкам, а сотрудники ливийских спецслужб и сами совершали террористические акты, что по современным меркам было абсолютно недопустимо — это тебе не советское ОГПУ двадцатых. Горбачев, предатель и трус по согласованию с западными лидерами фактически присоединил СССР к режиму санкций, тем самым, потеряв сильного и верного союзника в политическом смысле и значительный рынок товаров для советской промышленности, причем рынок с платежеспособными покупателями — в экономическом плане.

И то и другое, по мнению приехавших на ливийскую землю людей было совершенно недопустимо и требовало изменения.

Гостей было трое. Первый — Александр Григорьевич Михайлов, заместитель главного инженера Ижмаша, личный друг лидера ливийской революции Муаммара Каддафи, человек, которого Каддафи в шутку звал Михо, потому что ему трудно было выговаривать русские имена и фамилии. Второй — человек по фамилии Хасанов, Ахмад Хасанов, депутат Верховного совета СССР трех созывов, спешно проведенный в кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС, руководитель советской разведывательной службы. Придя в нее, он привел нескольких своих, абсолютно верных ему людей, остальных же пока оставил на местах, но поговорил с каждым лично, назвав прегрешения и преступления каждого. Ни одному из них он ничего не сделал, не назначил никакого наказания за содеянное — и все поняли это правильно. Нет большего праведника, чем раскаявшийся грешник. Служи — и искупишь.

Третьим был один из заведующих секторами ЦК, человек по имени Александр Владимирович. Он старался держаться в тени, потому что не место красит человека, а человек место. После переворота он не получил никакого нового назначения. Сюда он приехал для того, чтобы пообщаться с некоторыми представителями ливийской разведки.

Автомобиль с советскими посланниками выехал из аэропорта совершенно без конвоя, поплутал по городу, потом вырвался на богато освещенный проспект Истикляль[204], покатил по нему в сторону выезда из города. Проспект, несмотря на ночное время, был богато освещен, на нем были люди и были машины. Много машин, потому что нефти было много, и бензин даже по советским меркам стоил очень дешево. Люди здесь не ходили, а ездили на машине как в Америке.

На самом выезде из города — Урал сошел с трассы, попирая огромными колесами бедную, бурого цвета пустынную землю пошел прочь от города, в бесплодные земли, в пустыню. Туда, где его давно ждали…

Приехав примерно километр, Урал остановился, условным образом мигнул фарами — два-один-два. В мрачной пустынной темноте сверкнули ответные вспышки, потом послышался натужный гул моторов…

Несколько Лэндроверов, открытых и закрытых вынырнули из темноты, на открытых машинах были пулеметы и вооруженные до зубов люди, в том числе женщины. У Брата был специальный женский батальон, его враги распространяли слухи, что это женский батальон ему нужен, чтобы спать с ними со всеми — но тот, кто это говорил, явно не знал обычаев и традиций Востока. Очень трудно решиться выстрелить в женщину, женщина никто — но это значит и то, что мужчина не должен разбираться с чужой женщиной, воевать с женщиной, женщина не может быть врагом. Поэтому присутствие женщин — невысоких, молчаливых, с блестящими недобрыми глазами — себя оправдывало на все сто процентов.

Посланцев из страны советов молча встретили, посадили в закрытые машины, несколько минут — и караван растворился в безбрежной пустыне. Ищи — не найдешь.

Двадцать пятого апреля восемьдесят шестого года американцы предприняли открыто разбойную попытку убить лидера зеленой революции Муаммара Каддафи. Группа самолетов с авианосца Коралл Си, ошивающегося в заливе Сидра получила особый приказ, и если остальные бомбили военные объекты и охотились за закупленными у русских подвижными зенитными установками Оса (так и не смогли уничтожить) — эта группа появилась прямо над Триполи. В спальню диктатора попала управляемая ракета Маверик со штурмовика с позывными «Айсмен-4», самого Муаммара там не было, но при атаке дворца погибла его приемная дочь, одно из немногих живых существо на этой планете, которое он искренне любил. С тех пор Муаммар Каддафи старался не появляться в Триполи за исключением случаев, когда его присутствие было объективно необходимо. По происхождению он был не столько арабом, сколько бедуином, и это был едва ли не первый случай, когда бедуин становится во главе крупного государства. Несмотря на то, что армия «обтесала» его — Брат оставался бедуином и намного лучше чувствовал себя в бедуинском шатре, нежели в роскошном кабинете. У него было несколько роскошных домов и дворцов — но он почти не жил в них, он так и жил в лагере, который менял свое местоположение едва ли не ежедневно.

Никто особо не задавался вопросом — а почему именно Каддафи так ненавидели Штаты, почему именно его они так хотели уничтожить — в конце концов, на Востоке у власти стояли в основном опасные люди, неудобные противники и ненадежные союзники, многие из них воссели на трон, обагренный кровью их предшественников. Каддафи спонсировал терроризм — да, спонсировал, но как тогда быть, например, с Сирией, ведь в Дамаске отлично чувствовали себя и арафатовцы и только зарождающаяся Хезбалла, а в долине Бекаа черт знает что творилось, там было настоящее осиное гнездо, много бойцов сирийского спецназа. Так почему же Каддафи, исправно поставляющий нефть, заслужил такую лютую ненависть, что американцы решились на неслыханное — на открытое покушение на главу другого государства.

Ответ был в Зеленой книге. Третий путь — путь жизни для Востока, который указал Брат. Джамахирия — государство, где правит сам народ. Основой жизни, ячейкой общества является джума, община, община выбирает совет, который и участвует в решении политических вопросов от имени джумы. Джамахирия — слово, происходящее от «джума», страна советов. Каддафи был смертельно опасен тем, что попытался на теоретическом и практическом уровне ислам и коммунизм, это было что-то вроде нового Корана, как бы не кощунственно это звучало, который Лидер ливийской революции попытался дать народам Востока как руководство в борьбе с угнетателями. Те, кто пытался сделать подобное, соединить какую-то религию и коммунизм — долго на этом свете не заживались. Так, Папа Римский Иоанн Павел Первый не понял недвусмысленных угроз и по интронизации продолжал попытки совместить католицизм и коммунизм, создав новую ветвь религии, привлекательную прежде всего для стран Латинской Америки, где одинаково сильны как католическая вера, оставшаяся от испанцев, так и коммунистические взгляды, борьба против угнетения. Иоанн Павел Первый не прожил и двух месяцев: его нашли мертвым в папском дворце в разорванной ночной рубашке. Не понял поначалу ситуации и Иоанн Павел Второй — но произошло покушение на него, почти сразу после интронизации, покушение турецкого фашиста Али Агджи, который западными СМИ был почему то причислен к агентам болгарской разведки, хотя это был турок-неофашист из Серых волков, организации турецких националистов, еще с семидесятых находящейся в тесном контакте с ЦРУ США и ставящей себе цель отторжение у СССР Кавказа и Средней Азии с целью создания неофашистского государства Туран. После покушения Иоанн Павел Первый все понял — а вот Каддафи — нет, он ушел в глухую оборону, понимая что сейчас он один, и выступать — не время. Но от своих опасных взглядов и воззрений — не отказался.

В темноте — а они шли по пескам, ориентируясь разве что по свету висящего над головами полумесяца — показался блокпост, костер, вооруженные до зубов бедуины, Тойота — пикап с ЗГУ-2 в кузове. Короткая остановка — и они снова пошли по пустыне, правда теперь она была не безлюдна и темна, как до этого. Если хорошо присмотреться — везде, на гребнях барханов, рядом с дорогой, просто на песке — можно было заметить затаившихся вооруженных людей. Это была их земля, их пустыня, и Брату здесь — ничего не угрожало.

Аль-ах аль-каид ассаура Муаммар бен Мухаммед Абу Меньяр Абдель Салям бен Хамид аль-Каддафи[205]лично вышел встречать советских гостей из раскинутого посреди пустыни большого бедуинского шатра, стоявшего у подножья большого бархана в окружении таких же. Неверный свет костров, вооруженные до зубов люди, вой пустынного шакала где-то вдали — все это производило впечатление начала двадцатого века — но никак не его конца. И тем не менее — это был конец двадцатого века, и это была Ливия, одно из богатейших государств африканского континента.

Рядом с братом стоял молодой переводчик, учившийся в СССР студент и дальний родственник Каддафи — он не доверял никому, и даже родственникам то своим не доверял, но делать было нечего, и он старался расставить их на нужные посты, выучить, вселить в их сердца преданность. Чуть в стороне было несколько охранников — женщин, ни у одной из них на вид не было оружия, но это не значит, что его у них не было вообще. Близко к Брату они не подходили, опасаясь вызвать его гнев. Все пространство между шатрами было застелено дорогими коврами, на которые вездесущий пустынный ветер уже накидал пыль и песок.

Когда советские гости приблизились к Брату на расстояние нескольких метров — Брат заговорил через переводчика.

— Я рад приветствовать своих друзей и гостей на древней ливийской земле, да пошлет вам Аллах удачу в делах.

— Мы рады видеть тебя, Брат Лидер ливийской революции — ответил за всех Михайлов по-русски — рады видеть тебя в добром здравии.

Переводчик перевел.

Каддафи выжидал чего-то долго, почти минуту — потом протянул руку, давая понять, что можно подойти и пожать ее. В его стране люди не жали друг другу руки, они приветствовали друг друга по другому — но русские почему-то пожимали друг другу руки при встрече, и он знал этот русский обычай.

Первым поздоровался с Братом Михайлов, лидер ливийской революции улыбнулся ему, потому что знал и уважал этого человека, несмотря на то, что он был из другой страны, а страну эту Брат не очень то уважал, потому что считал слабой. Но этот человек был сильным и умным, а Брат умел видеть людей и воздавать им должное, и немало часов они провели в поставленном посреди пустыни бедуинском шатре за разговорами.

Вторым приблизился сухощавый старик с благообразным лицом и седыми волосами, чем-то похожий на музыканта, пианиста или дирижера. Брат, смотря ему в глаза, заподозрил неладное, он видел там то, что никогда не видел у русских, и что он никогда не хотел бы видеть, он, сын нищих бедуинов, рожденный в нищей халупе в сорок втором, в самый разгар войны в пустыне. Когда же человек протянул ему навстречу руку — он увидел то, что было на ней, на указательном пальце. И он испугался, испугался так, как не пугался уже очень давно, как не пугался, может быть с семилетнего возраста, когда он увидел на руке у одного из путников подобный перстень, а потом узнал то, что он означает. Рука его закаменела, как пораженная параличом, Брат поднял глаза и наткнулся на светлые глаза старика. И понял — что гость тоже все понял.

Машинально поздоровавшись с мерзнущим в своем костюме — в пустыне ночью было очень холодно — толстяком, Брат заговорил, скрывая свой страх.

— Я рад гостям, посетившим меня в столь поздний час, и я надеюсь, что гости не обидятся на скромную еду и жилище, которые я хочу им предложить. Увы, я слишком устал, чтобы разговаривать о делах, мои люди проводят вас до шатра и накормят вас тем, что едим мы сами, надеюсь, вам придется по вкусу наша простая еда. Я бы хотел сказать пару слов моему другу, которого я принимаю здесь не первый раз, и надеюсь, что мои гости не обидятся на меня за то, что не услышат мои приветственные слова. Завтра я встречусь с вами со всеми и выслушаю вас.

Когда несколько бедуинов увели советских гостей в гостевой шатер, Брат посмотрел на Михо.

— Пойдем…

В шатре брата было все так, как и в других шатрах — оружие на стенах, ковры на стенах и на полу, жаровня с жарко тлеющими углями, дававшая тепло. Арабы и бедуины привыкли к такой обстановке, они привыкли спать под звездами, когда нет шатров, они привыкли к тому, что их окружают не каменные стены, а зыбкое полотно шатра, которое можно в один мах разрезать острым как бритва кинжалом.

— Кого ты привел, Михо? — спросил Лидер ливийской революции, сев на ковры по бедуински, поджав ноги и пристально вглядываясь в лицо гостя — ты знаешь, кого ты привел?

— Это люди, посланные с миром, Брат. И я — послан с миром. Мы пришли для того, чтобы предложить вам мир.

— Ты ничего не понял. Кто эти люди среди вас?

— Один из них из Центрального комитета Партии, второй — из разведки, я так понял.

— Из партии — тот самый толстяк, который никогда не сможет взобраться даже на самого смирного верблюда?

— Он самый, брат.

— А второй, получается из разведки?

— Да.

— Ты хорошо его знаешь?

— Не очень, но…

— Кто он среди вас, в Москве, ты знаешь? Он высок положением?

— Вероятно да, простого исполнителя сюда не пошлют, но в чем дело, Брат? Что тебя так обеспокоило?

Муаммар Каддафи оглянулся в обе стороны перед тем, как говорить.

— Человек, которого ты привел, имеет титул «Шейх уль-ислам», это следует из перстня, который он носит на правой руке. Он мог украсть этот перстень и надеть его на свою руку, не имея на то никакого права — но это не так, я видел в его глазах. Он пир или кади одного из суфийских орденов, очень опасных орденов, Михо. Опасайся его как никого в этой жизни.

— Он на нашей стороне, Брат. Обоснованны ли твои предположения?

— Более чем, Михо. Он не может быть на чьей-то стороне, он сам сторона. Если ты хотел испугать меня — то ты хорошо придумал.

Михайлов по-арабски прижал руки к сердцу

— И в мыслях не было, Брат.

Каддафи внимательно смотрел на своего советского друга какое-то время, потом улыбнулся

— Я верю тебе, Михо, ты не обманываешь меня своими словами, в них незнание и недоумение. Опасайся более всего незнания, эта самая короткая дорожка в пропасть, возврата оттуда нет. Я сказал, что знал и предупредил тебя, теперь все в твоей власти. Знай и опасайся этого человека, Михо, знай и опасайся. Он опаснее тех, кто прилетел, чтобы убить меня, но убил мою дочь, потому что их меч скор, но слаб, они нападают как трусливые шакалы, укусят и берут прочь — а меч того, кого ты привел — неотвратим. Если этот человек приговорит кого-то к смерти — то рано или поздно приговор будет исполнен, даже здесь, в пустыне, в окружении верных людей. Теперь скажи, Михо, какие слова вы скажете мне утром?

— Мы скажем тебе слова дружбы, Брат. Слова искренней дружбы.

— Я слышал, что ваш… эмир разбился на самолете, и теперь в вашей стране правят другие люди?

— Да, это так — Михайлову было неприятно говорить об этом

— Праведно ли они правят?

— Я не могу говорить об этом брат, ибо не знаю.

— Не знаешь, но ты можешь судить, потому что ты живешь там, на севере, а я здесь, в пустыне, и я спрашиваю тебя, видящего своими глазами, чтобы узнать.

Михайлов подумал. Он был технократом, советским гражданином, закончившим институт, он всегда работал на государство и не представлял по-другому. Он видел, что в стране неладно, и думал что Горбачев — тот, кто сможет сделать лучше. Но уже тогда, в восемьдесят седьмом он понял, что лучше не становится. Он, как довольно высокопоставленный руководитель на одном из крупнейших заводов страны видел все больше и больше бардака, он больше не видел помощи от Москвы[206], а видел только какие то судорожные, хаотичные действия. Сейчас вроде как многое изменилось — но в то же время, будучи в Москве перед вылетом в Ливию он был принят Юрием Дмитриевичем Маслюковым, долгое время курировавшим Ижевск и теперь занявшим очень высокое положение в Москве. Речь шла про Ижмаш. Он считался оборонным, потому что производил все виды стрелкового оружия, самолетные пушки и управляемые ракетные снаряды — но и гражданские виды продукции у него были. Когда начали «глаголом жечь» про конверсию — все это была ерунда и показуха, направленная на срыв рабочего процесса, еще Брежнев в семидесятые приказал, чтобы за исключением заводов, проходящих по особому списку, больше никаких чисто оборонных заводов не было, и чтобы все заводы Министерства оборонной промышленности производили как минимум на один рубль гражданской продукции против рубля военной, то есть пятьдесят процентов. На Ижмаше это соотношение было даже большим, производили до четырехсот тысяч мотоциклов в год, до четверти миллиона автомобилей, учитывая, что и того и другого не хватало — расходилось на ура, много шло на экспорт. Китай тогда разве что сковородки производил и неприхотливые, крепкие, простые в ремонте, дешевые советские машины и мотоциклы можно было встретить везде, кроме Северной Америки и Европы. Маслюков сказал, что только прорабатывающиеся планы на тринадцатую пятилетку — освоить выпуск мотоциклов «Ямаха», автомобилей «Рено», снегоходов Ски-Ду и легких катеров той же марки, чтобы мотоциклетное производство было равномерно загружено в течение всего года — все это хорошо, но с валютой придется поприжаться, валюта выделяться не будет. Зато Маслюков сказал о том, что заводам дадут некую самостоятельность — можно будет продавать продукцию за границу не по взаимозачетным схемам и в государственный карман — а за прямые валютные поступления, причем валютные поступления эти будут зачисляться на счета заводов и расходоваться на приобретение современного технологического оборудования. Как вариант — разрешат организовывать совместные предприятия с иностранцами, с целью организации современных производств в Советском союзе и насыщения потребительского рынка современными, пользующимися спросом товарами. Это было хорошо, потому что любой трудолюбивый человек просит всегда не денег, а самостоятельности[207].

— Да, Брат. Они правят праведно.

Каддафи кивнул

— Последний раз, когда я видел вашего прежнего руководителя… того, у кого на голове пятно — я смотрел в его глаза, Михо, точно так же как сейчас смотрю в твои. В глазах того человека я увидел ложь, глупость и страх. И алчность. Это были глаза не воина, это были глаза купца. Причем плохого купца. Такие не должны управлять государством, тем более таким большим, как ваше. Идет война и купцам не место у трона, не говоря уж о месте на нем самом. Такой человек может легко предать всех, кто рядом с ним.

— Брат, я не могу выслушивать такие вещи про наших руководителей, даже из твоих уст.

— Вот поэтому ты и сидишь в этом шатре со мной, один из немногих — другого я не пустил бы даже на порог. А вот он бы выслушал. И поблагодарил. Если ты хочешь продать мне оружие — скажу сразу, мне нужно будет хорошее оружие. Не то, которое вы поставляете тем, у кого нет денег[208], а то, которое вы делаете для себя.

— Мы хотим делать здесь завод.[209] То, что остановил Горбачев.

— Это хорошо. Пусть будет завод. Завод — это хорошо, он дает людям труд и позволяет ходить, высоко подняв голову. Но есть и что-то другое?

— Об этом тебе, Брат скажут те, кто приехал со мной.

— Хорошо… — Каддафи еще сильнее откинулся на подушки — тогда иди спать, Михо. Я рад, что ты приехал…

Переговоры с Ливией продолжались еще два дня. Ливия была одним из тех партнеров СССР, которых можно было назвать богатыми — Ливия имела нефть и чрезвычайно аккуратно расплачивалась за поставленное оружие. А оружия покупалось много — так много, что часть его складировалась в секретных местах в пустыне — просто засыпалось песком. Но Каддафи, бедуин и воин — считал, что оружия никогда не бывает много.

По итогам переговоров, стороны пришли к следующему.

СССР и Ливия разграничивают зоны влияния в Африке — Ливия берет на себя проникновение, прежде всего в те страны, которые в данный момент находятся под китайским влиянием. Каддафи не любил Китай… хотя и СССР не очень то любил. Он вообще мало кого любил.

СССР поставляет Ливии в течение 88–91 финансового годов шесть полных дивизионов ракетных комплексов С300ПМУ, а так же дивизионный и полковые комплексы средств ПВО, включающие в себя ЗРАК Тунгуска и ЗРК Тор. СССР так же берет на себя переподготовку ливийских офицеров ПВО — следующий раз американцев ждет теплый прием на ливийском берегу. Помимо этого, СССР берет на себя разработку более простого и дешевого комплекса ПВО на шасси КамАЗ для ливийской и других армий и поставляет его Ливии не раньше 1991 года.

СССР содействует в индустриализации Ливии, в частности строит заводы по производству автомобилей ВАЗ и ЗИЛ не менее, чем с пятидесятипроцентной локализацией и с правом экспорта в страны Африки. СССР так же строит в Ливии ряд других объектов: ТЭЦ, опреснительные установки, предприятия тяжелой промышленности.

СССР завершает строительство в Ливии завода по производству стрелкового оружия

И эта поездка — была совсем даже не зря.

Конструкторы

Бронницы, Подмосковье

1988 год

Двадцать первый научно-исследовательский институт министерства обороны располагается в городе Бронницы, в Подмосковье, а его полигон — на окраине города, в район деревни Верхнее Велино, жители которой постоянно слышат рев мотором, а иногда и видят диковинные никогда ранее не виданные автомобили. Все к этому уже привыкли и лишь мальчишки, которых охрана то и дело гоняет с облюбованных мест для наблюдения, жарко спорят, для чего нужна та или иная машина. Чаще всего угадывают — живущий здесь двенадцатилетний мальчишка понимает в военной технике порой почище какого шпиона. Но то, что выгнали на трассу сейчас, когда еще не сошел толком снег — вызывало у пацанов понятную оторопь — уж больно уродливы были новые детища советской военной мысли.

История двадцать первого НИИ Минобороны начинается с приказа заместителя министра обороны СССР маршала Советского союза Василевского от 12 декабря 1954 года. В этом документе предписывалось сформировать специализированный научно-исследовательский институт для проведения научно-исследовательских работ по новейшим конструкциям колесных и гусеничных тягачей и транспортеров для нужд Вооруженных сил СССР. Первоначально институт находился в Москве, но уже в пятьдесят девятом его передислоцировали и объединили с находящимся там Научно-исследовательским и испытательным автотракторным полигоном. В шестидесятые годы для проведения ускоренных испытаний построили комплексную трассу, равные которой в мире можно было сосчитать о пальцам, она позволяла моделировать испытания почти в любых условиях на любом рельефе местности — и все не отъезжая далеко от Москвы.

После смены власти в Москве в институте побывала комиссия с комплексной проверкой, по результатам которой сняли почти все руководство института — как было отмечено в приказе «за безынициативность и халатное отношение к работе». На собрании всем объявили, что когда советские солдаты гибнут в Афганистане девятый год от мин и РПГ, а советская промышленность ничего не может предложить… то это говорит не в пользу советской промышленности. Техзадание дается не только НИИ — но и всем отраслевым КБ, причем как приоритетное. И если в течение года НИИ не положит на лопатки всех победителей по конкурсу — а теперь будет именно конкурс, а не разработка с передачей на внедрение в производство — то будут приняты дальнейшие кадровые решения. Для кого-то это прозвучало как оскорбление — но для кого-то — и как личный вызов. Тем более — что та же проверяющая группа рекомендовала для ускорения разработки и создания конкурентной среды создать несколько временных творческих коллективов и положить хорошую премию в конце работ наиболее успешному. Кстати, кто думает, что это не по коммунистически — успокойтесь, еще как по коммунистически. В Ижевске при создании АК-74 премию за каждый экономленный грамм веса на опытном образце давали и сократили на четыреста грамм перед запуском в производство без ущерба для ТТХ. А при Сталине так еще чаще премировали, это потом премии пошли как неотъемлемая часть зарплаты. Так что — по коммунистически это когда есть реальный результат, а не потраченные без толку государственные деньги вот так вот.

Техническим заданием предусматривалось создание с максимальным использованием серийных узлов и агрегатов семейства машин, устойчивых к подрыву как минимум двух противопехотных мин под любым из колес, а для тяжелого семейства — и стандартной противотанковой мины. Предусматривалась и устойчивость при подрыве под днищем двенадцати килограммов (в тротиловом эквиваленте) взрывчатки. Наконец — легкий автомобиль должен был сохранять жизни экипажа при обстреле из пулемета калибра 7,62 — по кругу, а тяжелая машина должны была выдерживать пулемет калибра 14,5 и гранатомет РПГ-7. Достаточно сложная задача, если учесть, что РПГ-7 и КПВТ «по кругу» не держит даже БМП-2.

В этом заключалась принципиально новая концепция применения бронированных машин — ее предложит немного позже все тот же НИИ-21, сейчас она формировалась вместе с самими машинами, что противоречило всем мыслимым и немыслимым правилам — просто времени обдумать не было. Если раньше машины — транспортеры пехоты — бронетранспортер БТР и боевая машина пехоты БМП были предназначены для того, чтобы подвезти пехоту к рубежу атаки, в том числе пройти через зону ядерного заражения, СПЕШИТЬ ее и поддерживать в наступлении, уничтожая разные типы и классы целей — то теперь новая техника была предназначена для принципиально другого. Солдатам предстояло воевать В НЕЙ, а не спешиваясь, и новая техника нужна была для того, чтобы прикрыть солдат от поражающих факторов войны нового времени — мин, фугасов, гранат, снайперских пуль, огня крупнокалиберных пулеметов. Оружие поддержки, которое предусматривалось на машине, должно было быть таким, чтобы можно было подавлять одиночных солдат и расчеты группового оружия, в том числе за укрытиями, роль играла не столько мощность, сколько массирование огня. В этом смысле три пулемета на новой машине были гораздо ценнее, чем автоматическая пушка.

Чтобы понять, отчего следует защищать солдата в первую очередь — проанализировали характер потерь. Как и ожидали — непропорционально велико по сравнению с нормальной войной количество минно-взрывных травм. При маневренной войне противник либо не успевал выставить минные поля на пути выдвижения, либо выставлял, по ним проходили с теми или иными потерями, ил разминировали и проходили — но все это было только один раз, после чего территория считалась безопасной. Здесь — стоит блокпост на дороге, изо дня в день из года в год, и каждый день его могут обстрелять и зеленки, каждый день на дороге может появиться фугас.

Первым делом — следовало придумать неотложное решение. ОКСВ пользовался Уралами и КамАЗами, при этом в боевых операциях было больше Уралов, в транспортных — КамАЗов, потому что у первого мина взрывалась под мотором, у последнего — под пятой точкой водителя. Огромной проблемой был проводка колонн — гибли водители транспортных машин, в кабинах они не были защищены совершенно ничем, не могли отвечать — оружия не было. Если от РПГ транспортную машину пока защитить было невозможно — ее следовало защитить хотя бы от ПК. У душманов не бесконечное количество гранатометов и гранатометчиков, имеющиеся выстрелы они будут тратить на машины боевого охранения.

Первым делом — сварили что-то типа КУНГа[210] но из брони и с бойницами, броню недолго думая, взяли от БТР. Подвеска просела, пришлось в рессоры добавить еще один лист. Для каких то случаев — перевозка личного состава в зонах повышенного риска это было достаточно, для каких-то — охранение конвоев — нет. Стали думать дальше.

Решение подсказали израильтяне — они до восьмидесятых активно применяли аналог нашего БТР — 152, немало таких машин, кстати, до сих пор находилось на консервации. Применяли они и тяжелые БТР на базе танков, причем такие, какие советские конструкторы и не подумали бы делать. Основную роль в защите машины играли солдаты, они были посажены в машине так, что могли наблюдать во все стороны и вести огонь — у каждого был пулемет. В итоге — машина была защищена не от гранатометов — а от гранатометчиков и в войне семьдесят третьего года это работало на все сто! Увидев пуск ПТУР, израильтяне просто начинали обстреливать место пуска из спаренных пулеметов, какие были у них на танках, на машинах, на всем — и оператор бросал управление ПТУР, чтобы спасти свою жизнь. У нас БТР до модели 152 тоже шли с открытой крышей, потом требования по защищенности от воздействия поражающих факторов ядерного взрыва заставили упрятать экипаж под крышу, в стальную коробку. В Афганистане — все ездили на броне, а не под нею.

Сварили еще несколько КУНГов, у некоторых срезали верх, чтобы стенки защищали примерно по грудь. Теперь и наблюдение, и огонь следовало вести не через бойницы, а через верх. Потом все-таки крышу поставили — но как бы на четыре стойки по краям кузова, чтобы оставалось достаточно места дл ведения наблюдения и огня. Затем начали устанавливать вооружение — сначала экспериментировали с установкой турели по центру кузова, потом поняли, что это будет мешать вести огонь остальным. По бортам поставили сначала четыре турели, потом шесть, получив универсальный модуль для бойцов сопровождения колонн. Три пулемета с борта… или два пулемета и АГС — уже солидно, подавит любую зеленку.

Теперь нужно было что-то делать с кабиной.

Совестно со специалистами Камаза и УРАЛаза начали варить кабины — изначально решили брать броню, аналогичную броне БТР, держащую как минимум пулю 7,62. Проблема была со стеклами — нужно было бронестекло. Размера достаточного, чтобы видеть дорогу… хотя бы половина от стандартного КамАЗовского. Попытались взять стекло, которое использовали для триплексов БТР — но получалось так, что если его площадь увеличить примерно втрое — то резко ухудшалась его устойчивость к огневому воздействию. В итоге — решили просто сделать триплексы по размеру бронетранспортера, это было не лучшим решением — но бронетранспортер как то ездили — значит, сможет ехать и эта машина.

Позже, по совету военных решили сделать еще одну кабину — со стеклами из триплекса размерами в две трети от нормальных. По словам военных «лоб» кабины, особенно кабины КамАЗа, меньше всего страдает при обстреле, потому что при движении в колонн его прикрывает двигающаяся впереди другая машина. А вот бок и крыша машины куда более уязвимы, потому что боевики предпочитают при нападении находиться на горном склоне над трассой и расстреливать колонну сверху. Поэтому, по совету военных, на крышу наварили такую бронеплиту, что от нее возможно и пуля ДШК срикошетирует.

Потом начали делать машину для защиты колонн, которая может следовать в колонне под видом обычной машины, «показывая зубы» только при нападении. Тут выдумывать особо было нечего — нужно было мощное огневое средство, способное выпустить максимум пуль за минимум времени и способное обстреливать горные склоны, то есть работать под большим углом возвышения.

В шестидесятые годы из частей сдали на склад большое количество зенитных пулеметных и пушечных комплексов — это было сделано после того, как функцию защиты колонн на марше переложили на зенитчиков с ПЗРК, а самими ПЗРК насытили войска настолько, что они лежали в укладке в каждом бронетранспортере. ЗПУ-1, зенитная пушечная установка одноствольная, пулемет Владимирова за зенитном станке и с ракурсным прицелом. ЗПУ-2 — то же самое, только два ствола и на специальном шасси для буксирования за машиной — но точно так же ее можно поставить в кузов машины, а не буксировать за ней. ЗПУ-4, чудовищная четырехстволка, мини-Шилка, при стрельбе она уже раскачивала КамАЗ, но огневая мощь у четырех стволов самого мощного пулемета в мире была убийственной. Наконец ЗУ-23-2, королева возимых зенитных установок, сделанная под патрон к пушке Волкова — Ярцева разработанной еще до начала войны, самое мощное возимое огневое средство пехоты. Ее использовали всегда, когда была возможность использовать — в системе обороны баз, для проводки колонн, для штурма укрепленных позиций душманов, когда ее удавалось подтащить и вывести на прямую наводку. Работу зенитной установки душманы засекали, и сразу начинали отходить. Самое главное — этих старых, но надежных огневых систем было полно на складах, следовало их только достать и установить. Еще к этим установкам добавили бронезащиту расчета — щит, бронеспинки и боковые щитки в виде дверок. На марше машина прикрытия может следовать с кузовом, накрытым брезентом, как и все — а при нападении…

Разработанные комплекты моги применяться как ремонтные — то есть бронированную кабину можно было установить на стандартной машине за час силами обычного рембата. Вообще, все комплекты бронезащиты на стандартные машины делались так, чтобы они вставали на стандартные узлы крепления и доставляли минимум проблем при установке.

Затем, при изучении зарубежной литературы специалисты института нашли две страны каждая из которых относилась к капиталистическому лагерю, каждая числилась противником СССР, хотя располагалась очень далеко от него. Эти страны в свое время так же столкнулись с проблемами минно-засадной войны, с использованием точно такого же вооружения, какое применялось душманами. И для противодействия этому там разрабатывались точно такие же конструкции, включая автомобили с ЗУ-23-2, которые армия ЮАР позаимствовала у соседей при наступлении на них, в частности в Анголе. Но было там и кое-что новое.

Например, специалисты ЮАР для того, чтобы уменьшить ущерб от взрыва мины, придумали накачивать колеса автомобилей не воздухом, а… водой! Вода по своим свойствам словно природой предназначена для того, чтобы глушить взрывную волну, при испытаниях получалось, что вода поглощает половину энергии взрыва! Правда, машина, с колесами, в которых залита вода, теряет управляемость и грузоподъемность — но в некоторых случаях это не главное.

Нашли и оптимальную форму кузова — в ЮАР делали машины для перевозки пехоты длиной длиннее длиннобазного КамАЗа с кузовом, который напоминает латинскую букву V — только для того, чтобы отвести в сторону энергию взрыва фугаса или мины. В отличие от нас, воюющих в Афганистане уже седьмой год, в ЮАР была целая гамма таких «противовзрывных» машин самого разного назначения…

Исходя их этого же — стали конструировать советские Баффало — так назывались транспортеры для личного состава используемые в условиях повышенной минной опасности. С точки зрения советской военной науки они выглядели никудышно — высота четыре метра, колеса как от трактора Беларусь, двигатель и часть шасси от Унимога, кузов латинской буквой V, открыто установленные пулеметы. Ни про какую авитранспортабельность и речи быть не могло, на местности ее не замаскируешь толком, защиты от ядерного заражения никакой, потому что машина сверху открытая. Но с теми задачами, для которых она разрабатывалась — машина справлялась идеально. Дальние патрулирования в саванне, бойцы расположены высоко и хорошо видят опасность, открыто расположенные пулеметы позволяют максимально быстро реагировать на опасность. Наконец — вода в шинах и запас воды на полу десантного отсека не только смягчают удар взрывной волны — эту воду в дальнем патрулировании можно и пить.

Движок взяли от трактора Беларусь, органы управления тоже, колеса — тоже, раму свалили сами. Пара ПК по бокам и АГС-17 на фронтальной турели — вот и готов отечественный Буффало. Вооружение на таком вот Буффало могло быть самым разным, он мог быть и транспортным — обычный кузов, цистерна, открытая платформа, закрытый кузов с бойницами для личного состава — все как в южноафриканских аналогах, у которых существует более двадцати модификаций для разных условий применения.

Харьков, КБ имени А.А. Морозова

То же время

В это же время — задание на проектирование новой техники получило, наверное, лучшее конструкторское бюро в мире, занимающееся бронетехникой[211] — Харьковское КБ имени А.А. Морозова.

Вопрос был не только в производстве новой бронетехники — сколько в приспособлении старой к новым реалиям войны.

До самого последнего времени, танковая доктрина Советской армии была простой — вперед, к Ла-Маншу. Глубокие прорывы танковых клиньев не оставляли противнику возможности организовать оборону, выставить минные поля, создать какие-то оборонительные линии. Рассматривался бой танка против танка, в крайнем случае — танка против вертолета. Не рассматривалось, не принималось мер для обеспечения живучести танка в зоне, насыщенной минами, стрелками — гранатометчиками, при подрыве мощных фугасов. В качестве оружия самообороны танка предполагался открыто установленный пулемет калибра 12,7 — даже иногда без щита! Это при том, что израильтяне по результатам своих войн вооружили танкистов тремя пулеметами, в том числе одной спаркой калибра 12,7, а американцы во Вьетнаме поместили пулеметчика в «командирскую башенку», закрытую со всех сторон. У нас — проект переоснащения всех танков пулеметом калибра 14,5 был благополучно запорот[212], прикрытие пулеметчика бронещитами — тоже, под предлогом того, что это увеличивает… заметность танка! В итоге — в Афганистане при проводке колонн пулеметом на танке пользовался лишь смертник — самая лакомая цель для снайпера, шансов выжить почти нет.

Проблем с тяжелой техникой хватало и без этого. Бронетранспортеры ГАЗа протыкались крупнокалиберным пулеметом, ни от чего не защищая личный состав. Боевые машины пехоты про устойчивости от подрыва ничем не лучше БМП, броня — почти такая же, разница лишь с тридцатимиллиметровой пушке. В то же время — на базах хранения было просто дикое количество танков старого поколения — Т34-85, Т-55, Т-62. Все они были в плохом состоянии и вряд ли смогли бы выстоять… скажем, против британского Челленджера или новейшего американского Абрамс. Но для чего-то они там были…

Решение, которое было предложено Харьковским КБ — было простым, и в то же время позволяло существенно сократить потери в личном составе. Берется шасси старого танка, к примеру, Т55, которые уже никуда не были годны. Усиливается днище — оно доводится до стандарта саперной машины. Бронированный корпус наращивается в высоту, ставится усиленная, специально разработанная башня со скорострельной двуствольной вертолетной пушкой. Активная броня и решетки против гранатометов, сама броня не пробивается ничем из арсенала моджахедов. И — десантный отсек с кормовым выходом на шесть, а если делать машину на шестикатковом шасси — то и на восемь человек. Вот и готова тяжелая боевая машина пехоты.

И самое главное — все это обходится, по государственным меркам, в копейки. Просто — грамотное приложение рук и ничего более.

За рекой, где мой дом, соловьи заливаются звонко,

Зеленеют луга, и деревья на той стороне.

Двадцать первой весны жаркий день мне встречать на бетонке,

И колонна опять поползет через горы по ней.

На кабинах машин нарисованы звездочки краской.

Каждый час, каждый миг этой трассы обычной весом,

Измеряем ее нашей кровью солдатскою красной

Да количеством мин, разорвавшихся под колесом.

Бензина под завязку,

Проверена запаска и техталон.

Теперь одна дорога

У нас с тобой, Серега, держи фасон.

Дать, ротный, поспеши нам

Команду «по машинам!».

Трамблер не заискрится,

Черт ладана боится,

А хочешь жить — бояться не резон.

Вот «афганец» задул. Пыль с песком вперемешку глотаем,

До «зеленки» чуть-чуть, ну а там — то ли да, то ли нет.

А на той стороне мама в школу сестру провожает,

И бабуля моя поливает цветы на окне.

Под рукой теплый руль, а педали и ствол под ногами.

И под боком страна, мне плюющая пулей в лицо.

Затопить бы ее, эту землю сухую слезами

Тех, кто здесь потерял своих братьев, мужей и отцов.

Александр Розенбаум

Дорога длиною в жизнь

Испытания

Перевал Саланг

1989 год

Саланг…

Сложно даже представить, что скрывается за этими словами для тех, кто там был. Там творилось такое, что те, кто десять раз прошел Саланг — рисовал звездочку на кабине как летчики Великой Отечественной. Сложно вспомнить всех тех, кто сгорел на Саланге, сколько жизней забрали снайперы, сколько забили колонн. Саланг, это история героизма простых советских парней, многим из которых не было и двадцати. Они садились за руль и везли грузы в чужую страну, их защищала от пуль и гранат лишь тонкая сталь кабины. Они видели, как горят машины тех, кому не повезло, а иногда и собирали руками то, что осталось от тех, кому не повезло. И — все равно шли на это проклятый перевал.

Так получилось, что у СССР просто не было другого пути снабжения. Север Афганистана — это сплошные горные хребты и единственная дорога. В Афганистане не было ни единой железнодорожной ветки, ее кстати планировали — но построить не успели. Ближайшая станция железной дороги — в Термезе, там же организовался огромный склад всего того, что отправлялось в Афганистан. Потом всем это — на машины и по одной единственной дороге. Дорога виляет по горному серпантину, вертолетам работать сложно, высоты. Духов — полно. Там дальше по дороге к Джебаль-Уссарадж (как говорили — будет тебе усераж!) — выходит Пандшерское ущелье, которое так и не удалось поставить под контроль, сплошная зона контроля духов, из долбаного Пакистана — сразу считай в центр страны и на главную дорогу. Стратегические высоты по дороге кое-как контролируются выносными постами и заставами, на некоторые — смену как смертников провожают, сто грамм в дорогу. По всей трассе — ржавые машины с дороги спихнуты, да обелиски стоят. Заминированные — не то надругаются.

Пятьдесят восьмая отдельная автомобильная бригада, одно из основных соединений, обеспечивающее ОКСВ всем необходимым, получило новые машины одной из первых. Тысяча пятьдесят первая автомобильная колонна — дернули в Термез одной из первых, там — матчасть сдал, матчасть принял. Новые машины, похожие на фантазии с последних тетрадных листов вызывали оторопь. Ефрейтор Чернов, известный балагур и залетчик выразил общее мнение непечатно

— Это че это, а, б…

Офицер, который передавал машины — молча повернулся, вскинул автомат, прицелился. Завизжали рикошеты, кто-то шарахнулся в сторону без команды.

Идите, смотрите.

Подходили. С опаской трогали броневую сталь, щупали пальцами рикошеты.

— На крыше — бронеплита. ДШК держит. С боков — СВД.

— Сколько на освоение?

— Двое суток!

— Как в войну… — вырвалось у кого-то.

Здесь, воюя девятый год, кое-кто еще не понимал, что идет настоящая, без всяких скидок война…

Потом были долгие тренировки — полигона не было, приходилось кататься по окрестным дорогам, вызывая у встречных водителей настоящую оторопь видом своих машин. Машины были довольно тяжелы в управлении, они просто не были рассчитаны на возросший вес кабины. Дополнительные проблемы вызывал ограниченный обзор из кабины — броня хоть и защищала, но умереть от гранаты или от того, что ты улетел в пропасть — разницы мало. Поэтому — уже на месте внесли кое-какие дополнения — теперь на каждой машине сзади были поставлены по две лампочки, специально чтобы на них ориентировался водитель сзади идущей машины. Пока ты видишь две лампочки — все нормально, как только одну — дело плохо, значит впереди либо поворот, либо что еще. Но в целом — приноровиться при вождении можно было, уж на что плох обзор из советской бронетехники — так и ее водили по перевалам.

Двое суток на вождение — как в войну, потом погрузка. Железнодорожная станция, склады… как там воровали, если кто с головой был, тот миллионером увольнялся — потом мост дружбы, новенький, построенный специально под возросший грузопоток. Как там… ты тоже Саланг солдат? Вот именно. Солдат.

Саланг…

Тоннель, без которого не было бы войны. Тоннель, прорытый советскими специалистами, единственный путь из Советского союза в Афганистан. Тоннель, сам по себе забравший под полтинник жизней — проводка в одну сторону, освещение ни к черту, машины ломаются, вентиляции никакой нет — как то раз двадцать восемь двухсотых безо всякой войны получилось — отравление выхлопными газами, насмерть. Как целая операция. Да и прикрытие на Саланге — тоже не дремлет, хоть и самая граница с СССР — а бандам как медом намазано. Понятное дело — здесь машины как в тире расстреливай.

Танки, зенитные установки. УАЗ военной комендатуры — это что-то вроде начальства над тоннелем, охреневший от злобных бронированных морд вроде бы привычных машин пожилой капитан.

Только отошли от Саланга — духи куснули, проверили на прочность. Снайперы… горный серпантин и снайперы, проклятый БУР, бьющий на тысячу метров, тяжелая пулеметная пуля. Раньше такой за глаза достаточно было… шедший третьим в колонне ефрейтор Сидорук отлично помнил свой первый рейс. Рядом лейтенантик молодой сел, земеля почти что, один из Гомеля, второй из Бреста. Когда шли — лейтенантик этот трепался, шутил — мол кому суждено быть повешенным, тот… Вот — рассудила судьба, жестоко и без права аппеляции. Как Саланг прошли — сразу почти… в висок. Потом — долго есть не мог тушенку, наизнанку выворачивало. А тут — долбануло по крыше как молотком… сжался судорожно, а руль крутить надо. Потом, как притормозили на одной из площадок — пощупал эту вмятину, как раз в крышу и пришлось… наваренная плита спасла таки от дурного…

А в двадцати километрах от Джебаль-Уссараджа, в зоне охоты, колонну поджидала крупная банда. Нет не конкретно эту — просто колонну. Бандгруппа Нурутдин-хана вышла на охоту…

Нурутдин-хан был бывшим баем, то есть землевладельцем. Не по своей воле ушел в бандиты, с властью он почти что уговорился. Так получалось, что в некоторых уездах уговаривались… да и жили себе, как раньше жили. Были феодалы, которые ухитрялись собственные земли как земли госхозов[213] провести, самих их председателями госхозов выбирали, технику бесплатно давали — так и жили. Так и он… почти договорился с руководителем местной уездной пятерки о правилах совместного сосуществования — как вдруг верные люди донесли его, что руководитель уездного Царандоя узнал, кто убил Джавада, активиста и всю его семью, что это не душманы сделали, а местные, его люди, нукеры, по его приказу. Отдал приказание убить царандоевца — да поздно было, едва самому удалось уйти. У царандоевцев тоже советники из шурави появились, договариваться с ними сложно стало. Очень сложно…

В Пакистане его никто особо не ждал — но и отказываться не приходилось. К Гульбеддину не пошел, отмороженный на всю голову, своих людей не жалеет, лезет везде. Да и по взглядам не сходились сильно — Нурутдтин-хану до Аллаха дело было лишь тогда, когда вера эта помогала держать в покорности феллахов, отдающих ему больше половины собранного урожая. А этот фанатик… и люди все его — тоже фанатики. Уговорились с Моджаддиди — сам он человек уважаемый, отец его тоже уважаемый человек был и люди вокруг него — не последние. Выгодно дружить с Моджаддиди — через него можно и деньги отмыть, и подряд взять на дестабилизацию обстановки в какой-то провинции, благо он с англичанами и пакистанцами в близких, да и просто единомышленники они.

Костяк банды Нурутдина составляли его бывшие нукеры, люди, которые предпочли горбатому и неблагодарному крестьянскому труду труд нукера, бандита, телохранителя и верного пса хозяина, ночного гостя, который может отнять все, в том числе и жизнь. Еще до революции с ним были эти люди — собирали дань, карали непокорных, потом убивали тех, кто осмелился взять себе земельный надел. Правда, к восьмому году войны только трое из них, из тех, кто начинал — остались с ним до конца. Одноногий Насрала, который и на деревяшке своей кого хочешь обгонит. Бабур, снайпер, чей талант дан самим Аллахом. И Санобар — это он тогда убил местного активиста и всю его семью, вообще то Нурутдин поручал ему убить только активиста, но Санобара заставь намаз совершать — лоб до кости сотрет. Сделанного — все равно не воротишь.

Остальные — все молодые. Эмаль, пулеметчик, которого завербовали после того, как он отслужил в афганской армии, унтер-офицерский состав — пакистанец, алжирец и йеменец, остальные — или дети беженцев, которые бежали в Афганистан и от бескормицы подались в душманы или воины Аллаха — те, кто приехал на джихад из дальних стран. Кто прямиком из медресе, кто — прямиком из тюрьмы.

Нурутдин-хан лежал на теплом одеяле, рассматривая дорогу в бинокль, рядом лежал Санобар — его пехлеван, телохранитель. Колонну, которую они ждали — на нее никто не наводил, просто они лежали и ждали любую подходящую колонну. Восемьдесят человек в отряде — им по силам и довольно крупная колонна, с танками в охранении — благо было достаточно гранатометов и даже пара ПЗРК, правда, не американских, а китайских. За разгром колонны Нурутдин — Самун-хаджи, глава местного исламского комитета пообещал четыреста тысяч афганей. Это, кстати было вполне распространенной практикой последнего времени — исламские комитеты собирали деньги на джихад, банды кочевали с места на место, нигде долго не задерживаясь, если удавалось сговориться с руководителем местного исламского комитета — шли на дело и с бандой расплачивались из собранных на джихад средств. Такая вот… шабашка на крови.

— Холодно… — вдруг сказал Санобар, поеживштсь…

Нурутдин удивился — телохранитель никогда ни на что не жаловался

— Разве твоя одежда не греет тебя?

— Мне холодно внутри… — Санобар почесал бороду — сам не знаю почему…

Нурутдин пожал плечами, но решил не отвлекаться. Снова принялся наблюдать за дорогой…

Место, которое он выбрал, было не слишком удачным для засады — длинный, прямой участок, не самый удобный отход — но на то имелись причины. Шурави тоже учились… теперь самые удобные места для засад, где прикрывались заставами и выносными постами, где периодически обстреливались артиллерией, где засевались проклятыми минами с вертолетов — в камнях не видно, но ступню оторвет, случись наступить. А тут у его людей были отличные сектора обстрела колонны, длинная прямая, в самый раз…

— Идут, хозяин.

Нурутдин посмотрел на бинокль туда, куда указывал пехлеван — заметил. И в самом деле, заметил. Дым над горами, не дым даже — а дымок, когда работают десятки дизелей, да на дурной солярке — это заметно даже с такого расстояния. Вот и хорошо…

— Передай по цепи! Всем приготовиться! Замаскироваться!

Санобар взял камешек, ловко кинул его в сторону ближайшего к нему бойца. О том, что шурави теперь научились слушать частоты, на которых обычно работают рации муджахеддинов и таким образом узнавать о готовящейся засаде — духи уже знали…

Нурутдин осторожно поднял голову, когда первые машины уже показались из-за поворота, они шли с довольно большой для этих скоростью и, что самое странное — в колонне не было ни танков для сопровождения, ни боевых машин пехоты, ни бронетранспортеров — обычные машины. Хотя… обычными их назвать было сложно. Угловатые, со спрямленными листами кабины, с малой площадью остекления, с какими то решетками на кабине — они шли ходко и даже одним своим видом выражали угрозу.

— Пропускаем… — решил Нурутдин-хан — не стрелять!

Поздно. На этот случай существовал свой способ предупреждения, но — поздно! Со склона к одной из машин потянулась стальная стрела, лопнула яркой вспышкой на обрешетке кабины. Следом стартовали еще несколько — били грамотно, голова, середина, хвост колонны, главное остановить, потом уже добивать. Со склона хлестнули автоматы…

Головная машина, которая должна была остановиться от гранатометного выстрела[214] — гранатомет мог сжечь танк, не то, что кабину грузовика шурави — продолжала идти…

С нескольких машин слетел тент — и в сторону бандитов глянули стволы скорострельных пушек и крупнокалиберных пулеметов. Мгновение — никто не успел и опомниться, как скорострельные установки с ходу открыли шквальный огонь по склонам, буквально заливая их огнем. При этом — колонна шла, ее так и не удалось остановить.

Ни про управление боем, ни про дальнейшие попытки остановить колонну речи уже не было — Нурутдин-хан даже не пытался рассмотреть колону, как он это обычно делал — стоящие машины шурави, такие грозные в поле и такие беспомощные здесь, в афганских горах, дым, желто-черные клубы огня от разрывов гранат, мечущиеся, горящие, пытающиеся вести бой фигурки людей — шурави. Ничего этого не было — а была лишь свинцовая метель, пожирающая склон.

Когда колонна прошла — Нурутдин — хан так и лежал, закрыв голову руками.

— Вставайте, амер — подтолкнул его пехлеван.

Бандитский главарь медленно поднялся. Склон был буквально перепахан.

— Кара Аллаха…

— Надо уходить, амер. Шурави вышлют вертолеты…

— Кара Аллаха… — Нурутдин-хан остановившимися глазами смотрел на дорогу, на склон, где то тут, то там — рваными кучами тряпья лежали те, кто еще час назад составляли его отряд. Кое-где поднимались — но это был уже не отряд. Это было сломленные и испуганные люди — чтобы их снова не послали в бой, они будут готовы на все, убить его, предать Джихад, переметнуться на сторону коммунистов. Все что угодно — только не под ливень свинца, пожирающего склон…

— Кара Аллаха…

Пехлеван, не обращая внимания, потащил своего амера за собой. Где-то — то ли далеко, то ли совсем рядом, горы обманчивы, любят играть со звуком — рокотали лопастями вертолеты.

Колонна прошла — с одним убитым и одним раненым. Банда Нурутдин-хана, потеряв в засаде тридцать шесть человек, уже не сможет восстановиться никогда. Все произошло так, как и боялся опытный бандглаварь — его убили во время следующего ночного привала, Санобара тоже убили. Остатки бандитов, деморализованные, разбежались…

Москва, Кремль

Вечер 30 декабря 1987 года

Экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС

Если послушать лиц «сильно демократической» национальности, тех самых, у которых мама русская, а папа — юрист, то получается, что человеческая жизнь в СССР ничего не стоила. Это утверждение, кстати, было одним из основных мессаджей, которые вбивали в голову советским людям предатели и враги народа. Ваша жизнь ничего не стоит, вы для государства — ничто! Как назло (а может и не как назло) рвануло в Чернобыле, потонул теплоход Адмирал Нахимов… все эти катастрофы создавали у людей ощущение беспомощности, хрупкости разрушающегося на глазах мира, вызывали неврозы и фобии. Каждый из этих случаев обрастал слухами — причем ни Второе ни Пятое управление КГБ СССР не сделали ничего для того, чтобы эти слухи пресечь. Наоборот, засекречивая, замалчивая случившееся, не делая из этого простых и понятных выводов — делали только хуже. Один погибший слухами превращался в десяток, в сотню, в тысячу, распространялись самые дикие слухи — что нас травят, что в овощах нитраты и их нельзя есть, что от экологии вымирают чуть ли не целыми городами. Истерия после Чернобыля привела к остановке строительства атомных станций и деградации всей атомной отрасли — а ведь фирм, способных полным циклом производить гражданские атомные реакторы в мире было — на пальцах одной руки пересчитать! Да что там говорить… Мальчик в овраге нашел пулемет — больше в деревне никто не живет — никогда такого не слышали? А ведь этих частушек — в свое время было море, все они были сделаны по единому шаблону и явно не детьми, били, прежде всего, по детям, которые с хохотом рассказывали их друг другу на школьных переменах. А ведь самые мудрые педагоги уже били тревогу — в частушках этих закладывалась поведенческая модель — наплевательское отношение к чужой жизни, смерть как предмет шутки, мимолетная жестокость, недоверие к власти. Вот и думай — то ли детей неразумных, ремнем по мягкому месту, то ли серьезно выявлять авторов этой идеологической диверсии…

О том, что произошло у посольства СССР в Кабуле в Москве стало известно через десять минут, более-менее полная информация (пусть предварительная) появилась через полчаса. Еще через полчаса — из Кабула в Москву вылетел маршал Соколов, член Политбюро ЦК КПСС. Еще через час — генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Соломенцев приказал собирать экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС. Ему ответили, что многие члены Политбюро уже отдыхают, а кто и уехал — и получили в ответ такой поток мата, что весь остаток дня по чинным коридорам ЦК взмыленные чиновники бегали вприпрыжку.

Вот как советские чиновники, жестокие, бесчувственные и бессердечные — отреагировали на случившееся в Кабуле!

Генерал-майор госбезопасности Гейдар Алиев опоздал на заседание Политбюро ЦК КПСС на полчаса. Но каждую минуты этой половины часа он потратил с максимальной пользой, и теперь был готов не только защищаться, но и атаковать. Он прекрасно понимал, что первый вопрос, который возникнет на Политбюро — кто виноват, и виноватым, прежде всего, будет он. Но лучшая защита — это нападение и ПГУ, а точнее следовавшие с ним генерал госбезопасности Бояров и полковник госбезопасности Караваев дали ему оружие для того, чтобы нападать.

— Партбилеты с собой взяли? — осведомился Алиев

Контрразведчики синхронно похлопали по карманам — в здание ЦК пропуском был только партбилет, никакой другой документ там не признавался.

Больше Алиев не произнес ни слова, и не попытался даже дать каких-то рекомендаций, как вести себя. Караваев должен был присутствовать на заседании Политбюро первый раз, нервничал — но виду не показывал. Впрочем — может и не пригласят.

Машина — черный бронированный ЗИЛ с Волгой сопровождения — проехала в Боровицкие ворота, покатила по чисто выметенным асфальтовым дорожкам. Внутри Кремля все было освещено, на антрацитно-черный асфальт из темной выси небес падали редкие, задумчивые снежинки.

Пропуск им выписали сразу, было сразу видно, что Председатель Президиума Верховного Совета пользуется в здании авторитетом. На третий этаж поднялись не на лифте, а пешком — как обычно, здание казалось вымершим — пустые, застеленные красными ковровыми дорожками коридоры, торжественная тишина. Можно было бы сказать — слышно, как муха пролетит — да кто ее сюда пустит, муху то…

Перед кабинетом Генерального секретаря Алиев притормозил, дал указания

— Сидите спокойно, пока не позовут. Говорите правду, как есть. Не приукрашивайте.

— Есть! — ответил Караваев, хотя его ответа никто не ждал.

Алиев завел ГБшников в приемную, сам исчез за дверью, где проходило заседание Политбюро.

Собрались не только узким составом — но даже без кворума. Соломенцев, Громыко, Алиев, Соколов. Соломенцев и Громыко — старая гвардия, давно спелись против Алиева, он это знал. Соколов держался нейтрально, грызни не любил, много времени проводил в Кабуле — значит, вызывали, прилетел спецрейсом. Примерный аналог Совета национальной безопасности при Рейгане, только еще более узкий состав. Можно сказать — силовой комитет Политбюро.

Вел Громыко. Соломенцев до поры не высовывался

— Садись Гейдар… — в голосе Громыко, сухом, безжизненном звучала каменная, ртутная тяжесть — знаешь?

— Знаю. Много погибших?

— Наших — один человек. Девочка, маленькая. Лет семи. Афганцев несколько человек, сейчас уточняем.

Можно было бы сказать — слава Богу, что только один человек. Или — не страшно. Алиев этого не сказал. Он знал, что это страшно.

— Как это произошло? — задал сакраментальный вопрос Громыко

— Чего-то подобного можно было ожидать — пожал плечами Алиев

— То есть?

— Это значит, что мы побеждаем.

— Не понял, Гейдар?

Соломенцев пошевелился в кресле, включая в игру

— Терроризм — это всего лишь форма войны. Продолжение войны. Если противник настолько силен, что воевать с ним на поле брани бессмысленно — то война перекидывается на мирных жителей страны, с которой воюешь. Это террор.

— Завтра так в Москве взорвут! — повысил голос Громыко

— Да, взорвут — подтвердил Алиев — мы знаем об этом и готовы к этому. У нас есть информация, что группа террористов перебрасывает в Москву большие партии взрывчатки, речь идет о сотнях килограммов, чтобы произвести террористические акты в местах массового скопления людей. И за этим стоят — афганская вооруженная оппозиция, пакистанская и американская разведслужбы.

В кабинете стало тихо как в склепе

Нервно играющий ручкой Громыко

Тяжело отдыхивающийся Соколов — как будто до кабинета бегом поднимался

Какой-то нездоровый, кожа сероватого оттенка — Соломенцев. Что — опять врачи-убийцы? Не всех вычистили?

— Объяснись, Гейдар — первым пришел в себя Соломенцев, старая школа

— Объяснять тут нечего. Второе главное управление КГБ, а точнее — только что организованный отдел по борьбе с терроризмом из нескольких разных источников получил информацию о том, что на секретном совещании, в котором участвовали представители афганской вооруженной оппозиции, представители китайских, американских и пакистанских разведслужб принято решение о начале террористической войны против Союза советских социалистических республик. Конечная цель это войны — запугать советский народ, заставить нас уйти сначала из Афганистана, потом вообще из Средней Азии и с Кавказа. С этой целью уже сейчас в Москве организуется сеть террористов, в основном афганцев, налаживаются каналы доставки большого количества оружия и взрывчатки в Среднюю Азию, а потом и в крупные города СССР. Мы считаем, что первые террористические акты могут произойти в течение месяца.

Громыко выглядел так, как будто его сейчас хватит удар

— Да мы… Да они… мы…

Соломенцев не потерял хладнокровия и самообладания — возможно, успокоительное принял. Может, потому и выглядит сейчас — краше в гроб кладут. Да… нехорошее это кресло — Генерального секретаря ЦК КПСС. Расстрельное, можно сказать.

— КГБ СССР ведет работу по пресечению терактов?

— КГБ СССР не только ведет такую работу — нам удалось найти подходы к только формирующейся террористической сети и произвести первые вербовки. Реализации, то есть ареста — мы не производим, потому что нужно до конца выявить состав террористических групп, кто и как их курирует, снабжает деньгами, отследить складывающиеся каналы доставки оружия и взрывчатки — и только потом накрывать сеть целиком. Уже сейчас можно сказать — в Узбекистане не все благополучно, и выделенных в отдельное производство дел будет — море.

— Не только воры, но и террористы…

— Скорее пособники. Вместе со мной приехали ответственные товарищи из КГБ СССР, ведущие разработку дела. Это генерал Бояров, которого мы хорошо знаем и отозванный из резерва полковник Караваев — он лично работает с агентурой. Полковник Караваев во время войны работал в составе военной контрразведки СМЕРШ, имеет опыт противостояния Абверу. Пригласить?

Громыко хватанул ртом воздух, он уже приходил в себя

— Да, да… Конечно. Давайте, пригласим товарищей. Они здесь?

Алиев опередил — пока Соломенцев брался за телефон, он уже подошел к двери, пригласил кивком головы.

— Проходите, товарищи… — Громыко пытался перехватить инициативу — садитесь вон там. Разговор будет долгим. Садитесь, садитесь… Вам известно, что произошло сегодня в Кабуле, товарищи.

— Известно… — по-граждански ответил Бояров, и это было правильно, потому что говорит всегда старший по званию, если вышестоящее лицо не обращается конкретно к младшему по званию — информация прошла циркуляром по всем управлениям. Данные кабульской резидентуры.

— Товарищ Алиев только что сообщил нам, что подобные акты планируются и в Москве.

Несмотря на весь свой опыт Бояров такого не ожидал. По меркам бюрократическим это было наглостью — в ответ на обвинения переть в атаку и выводить ситуацию на качественно новый уровень. Кабул взорвали? Да вы что, товарищи, какой тут Кабул, когда вот-вот Москву с Ленинградом взорвут! Никто и никогда так давно не докладывал, тем более на Политбюро.

— Это так, товарищ Громыко.

— Насколько серьезна угроза, товарищ… Бояров?

— Отдел по борьбе с терроризмом считает угрозу террористических актов в советских городах серьезной и имеющей под собой определенные основания, а поэтому — ведет активную работу по этой теме.

— Быть может, товарищу Караваеву стоит доложить? — спросил Алиев — товарищ Караваев непосредственно занимается оперативной разработкой данной темы и сможет доложить по ней лучше, чем кто-либо другой…

Бояров в душе вздохнул с облегчением — да минут нас что барский гнев, что барская любовь. Голову на таком уровне свернуть — запросто.

— Да… товарищ Караваев…

— Товарищи…

— Товарищ Караваев, вы кажется, служили в СМЕРШе? — внезапно спросил Соломенцев

— Так точно товарищ генеральный секретарь. СМЕРШ пятой ударной армии.

— А потом служили в КГБ?

— Так точно.

— И вас отозвали из отставки.

— Так точно.

Генеральный секретарь внезапно потерял к этой теме интерес, махнул рукой, разрешая продолжать. Полковник Караваев тоже вздохнул с облегчением — после войны он не только работал в КГБ — он еще и сидел. После разгрома СМЕРШа посадили тогда многих, его в том числе. Сажали чохом, не разбираясь — виноват, не виноват, потом при Хрущеве так же чохом реабилитировали — Караваев из тех, кто сидел с ним и был реабилитирован, мог назвать, по крайней мере, одного человека, который заслужил ВМСЗ[215] и мог назвать нескольких других, которые однозначно были не виновны, как не виновен был и он. Сидели же — все чохом…

— Продолжайте, продолжайте.

— Так точно. Пять дней назад скрытым патрулем, униформированным в форму московской милиции был замечен подозрительный человек, проявляющий странный интерес к дому — два, то есть к зданию центрального аппарата КГБ на Лубянской площади. Учитывая повышенный уровень готовности, данное лицо патрулем было задержано и доставлено для беседы. В ходе беседы выяснилось, что данное лицо является инициативником, то есть лицом, ищущим контакта с сотрудниками КГБ СССР для сообщения информации государственной важности. Лицо это, афганский студент по имени Самсор Азади, учащийся МГУ не знал, куда обратиться — поэтому не пришел в приемную КГБ СССР, а слонялся вокруг здания, пока не был задержан. Указанное лицо сообщило, что оно является осведомителем афганской разведки ХАД и состоит на связи у человека по имени Султан, работника авиакомпании Ариана, который на данный момент работает в московском представительстве. Принятыми мерами удалось установить, что под именем Султан источник знает Султана Бируни, взятого на учет вторым управлением КГБ СССР как иностранного разведчика, действующего под коммерческим прикрытием и проявляющего активность. За Султаном Бируни ведется наружное наблюдение, проводится так же агентурная разработка по данному лицу. Указанный Бируни сообщил Азади, что у него есть задание для него и передал ему крупную сумму в рублях, а так же доллары США. За эти деньги Азади снял восемь квартир в различных районах города, все они находятся на первом или на втором этажах, и все они — в многоэтажных домах. В разговоре Султан Бируни сообщил, что квартиры снимаются с целью хранения там мешком с сахаром, но Азади думает, что в квартирах будут расположены взрывные устройства, чтобы в нужный момент привести их в действие.

Сам Азади выразил добровольное согласие сотрудничать с органами советской государственной безопасности и в настоящее время с ним поддерживается связь. По Султану Бируни ведется активная разработка.

Одновременно, товарищ Камалов[216] из УКГБ по Узбекской ССР сообщил, что в ходе оперативной разработки организованных преступных групп имеющих на вооружении автоматическое оружие и совершивших, или умышляющих совершить тяжкие и особо тяжкие преступления агентурным путем было установлено, что крупный уголовный авторитет из Киргизии, некий Черный Курбаши, подозреваемый в торговле наркотическими препаратами ищет пути доставки из пограничной зоны в города Советского союза, в частности в Москву, Ленинград, Свердловск неких грузов. Под контролем сотрудников КГБ он вышел на Магомедова Ибрагима Юсуповича, председателя колхоза имени Ленина. Указанный Ибрагимов занимается незаконным частным предпринимательством, в частности скрывает часть выращенной продукции, и не только в своих, но и в других хозяйствах, переправляет выращенные овощи в крупные города СССР, в частности в Москву, Ленинград, города севера и Сибири и продает там местным спекулянтам. Сын Ибрагимова, военнослужащий Советской армии — в настоящее время числится пропавшим без вести при выполнении интернационального долга в Демократической республике Афганистан.

— Твою мать… — не сдержался Соколов

— Черный Курбаши вышел под нашим контролем на Магомедова, и предложил ему освободить сына из лагеря пленных взамен на переправку в Советский союз — причем переправка должна была начинаться не на афганской, а на советской территории, переправку груза через советско-афганскую границу брал на себя Черный Курбаши, от Магомедова требовалось только переправить груз дальше и передать его лицам, указанным Черным Курбаши.

В настоящее время — к Магомедову подведен наш агент, работа канала ведется под нашим контролем. Первая партия груза — мешки общим весом около трехсот килограммов — уже прибыла, их вскрытие не производилось, но соскоб все же удалось взять. По нашим данным в мешках взрывчатки нет…

— Так что же тогда в этих мешках?

— Скорее всего, сахар, Андрей Андреевич — сказал Алиев — товарищ Бояров лично запретил вскрывать, какие бы то ни было мешки, и был совершенно прав. Тем более что мешки двойные — верхняя оболочка это плотная ткань, под ней — толстый, запаянный полиэтилен. В мешках сахар или что-то в этом роде, первые партии они переправляют вхолостую, чтобы отработать канал. Даже сейчас мы не можем им предъявить никакого обвинения, кроме незаконного пересечения государственной границы с мешком сахара за плечами. Потом пойдет взрывчатка. Продолжайте…

— На данный момент в Узбекистан вылетела специальная группа сотрудников КГБ СССР, она будет работать автономно, подстраховывая местных товарищей. Местные сотрудники УКГБ о присутствии специальной группы не будут осведомлены. У меня пока все, товарищи, работа ведется.

— Добавлю, товарищи… — подхватил Алиев — сейчас с нами нет никого из первого главного управления, чтобы доложить, поэтому доложу я, как человек, хорошо знакомый с сутью дела. В городе Пешаваре в конце прошлого года состоялось совещание с участием наиболее непримиримых лидеров афганской вооруженной оппозиции, представителей американских и пакистанских спецслужб. Было принято решение о «мести» Советскому союзу за отказ от полного вывода войск из Афганистана и за уничтожение группировки боевиков, окруженной в Хосте. В рамках этой программы американцы уже поставили в Пакистан несколько партий оружия специального назначения, в том числе винтовок с дальностью поражения до двух километров и ракетных комплексов Стингер, а так же бесшумного оружия. Проводится так же усиленная подготовка наиболее непримиримых и фанатично настроенных банд моджахедов, готовится своего рода «душманский спецназ». Спецназ этот будет вооружен самым современным оружием производства США и других стран капиталистического блока, готовят его инструкторы НАТО, при обучении особое внимание уделяется отработке диверсионно-террористических действий и боям в городских условиях. Большая часть рядовых членов таких банд и весь командирский состав — не афганцы, и не пакистанцы — а закоренелые бандиты родом из стран Персидского залива. Товарищ Соколов, вероятно добавит, при действиях в Хосте с душманским спецназом уже пришлось столкнуться.

— В наши руки попали листовки так называемой «исламской Шуры Афганистана» — добавил Соколов — в них все дивизионные командиры, весь высший командный состав сороковой армии и оперативной группы Министерства обороны, а так же и товарищ Востротин, которого мы все знаем — приговариваются к смерти. Сулят рай любому, кто убьет кого-либо из нас. Информация у них кстати мощная…

Какое-то время помолчали, переваривая сказанное

— Товарищ Караваев… — начал Соломенцев своим скрипучим голосом — как офицер, фронтовик и коммунист можете ли вы пообещать нам, тоже коммунистам, что в советских городах не произойдет ни одного взрыва?

В свое время — так поднялся Абакумов. Товарищ Сталин спросил молодого генерала — сколько времени потребуется на поимку особо опасной разведгруппы немцев, это было в сорок четвертом. Абакумов браво сказал — сутки, товарищ Сталин, хотя до этого искали не одну неделю и безрезультатно. По странному стечению обстоятельств, немецкую разведгруппу действительно взяли в срок, указанный Абакумовым — совершенно случайно, но задание Сталина так или иначе было выполнено, и Абакумов стал одним из доверенных лиц этого жестокого и никому не доверявшего человека. Это конечно было не героизмом — это было глупостью, так дела, на «ап!» — не делаются. И поэтому — полковник Караваев ответил.

— Никак нет, товарищ генеральный секретарь! Не могу!

Это было правдой.

Прежде чем кто-то успел опомниться — в разговор опять вклинился Алиев.

— Спасибо за честный ответ, полковник, подождите в приемной. Вы, Виталий Константинович — тоже.

Оба — и Караваев, и Бояров — покинули кабинет с видимым облегчением. Обстановка была недоброй, напряженной. Правильно говорят, у холопов чубы трясутся.

— Дожили, твою мать! — позволил себе вспылить Соломенцев — дожились…

— Дальше будет хуже — бесстрастно сказал Алиев

Громыко злобно посмотрел на него.

— Гейдар… можно сказать, что нас проняло. Если ты этого хотел. Все новогодние праздники испортил. Если есть что предлагать — предлагай. Если нет… и без этого тошно. Не усугубляй. Как при Усатом… критикуешь — предлагай, предлагаешь — делай, делаешь — отвечай.

— Я и предлагаю. Вы знаете что.

— Опять ты за это… — Громыко от досады стукнул кулаком по столу.

— Без этого не обойтись. Вы не понимаете Восток.

— Куда нам… — с ядом в голосе протянул Громыко

— Не понимаете… — продолжил Алиев настаивать на своем — там бесполезны угрозы, там бесполезны посулы, даже лесть. Только действия, предельно жесткие и конкретные.

— Ты хоть понимаешь, что предлагаешь?

— Я предлагаю спасти страну.

— Наша страна будет изгоем — сказал Соломенцев — парией. Американцы не пошли на это во Вьетнаме при более худших условиях.

— Они проиграли. Предлагаете проиграть и нам?

— О чем вы говорите? — подозрительно спросил Соколов, переводя взгляд с Громыко на Алиева и обратно.

— Товарищ Алиев — ответил Громыко — предлагает нанести по Пакистану ядерный удар.

— Я этого не предлагал! — вспылил Алиев

— По сути, вы предложили именно это.

— Не такая уж плохая идея… — задумчиво сказал Соколов, что-то просчитывая в голове

— И вы туда же!

Громыко можно было понять, он, кадровый дипломат, хоть и был прозван мистером «Нет» за свою неуступчивость — все же предпочитал решать конфликты переговорами, а не использованием ядерного оружия.

— Нет, идея не такая уж и плохая, если грамотно подобрать средства — продолжил Соколов — не обязательно использовать бомбы и ракеты. Существует так называемый «ядерный ранец» — РЯ-6 мощностью до одной килотонны, вес — всего двадцать пять килограмм. Он относится к устройствам фугасного типа, может устанавливаться одним квалифицированным специалистом. Доктрина их использования предполагает их использование как особо мощных саперных зарядов, при этом выброс радиации очень небольшой. Нужно только грамотно выбрать цель.

— Нас исключат из ООН — монотонно стал перечислять Громыко — исключат из всех международных организаций, из всей мировой системы безопасности, никто не то, что не даст нам ни одного кредита, никто просто не будет больше работать с нами. Никто не будет работать со страной, способной применить ядерное оружие, тем более в мирное время и без объявления войны. Это ядерный разбой!

— А то, что происходит в Афганистане как назвать? — спросил Соколов — это война или разбой? Или то и другое разом? И без хлеба?

Громыко скосил взгляд на Соломенцева, но тот почему-то не вмешался, хотя слушал с интересом. Как и Михаил Сергеевич Первый он очень любил роль третейского судьи.

— Государство Пакистан — продолжил Алиев — является государством, ведущим необъявленную войну против Союза Советских Социалистических Республик. Причем это государств выбрано остальным мировым сообществом, в частности США — в качестве подставной фигуры. А сам Пакистан — подставляет под пули беженцев из Афганистана, но не только. Он привечает бандитов со всего мира, в стране создается прообраз террористического фронта против СССР, если эту заразу не остановить — она раскинется по всем нашим южным границам. Никто не говорит о том, чтобы взорвать ядерный заряд в центре… скажем Пешавара, нам это не нужно. Но существует большое количество лагерей подготовки террористов, располагающихся в безлюдной, гористой местности — горы предотвратят распространение радиоактивного заражения на большую территорию. Есть у Пакистана и собственная ядерная программа, связанная с разработками ЮАР. И тайно поддерживаемая странами НАТО. Если не объявлять на весь мир о том, что случилось — никому не выгодно будет объявлять во всеуслышание о том, что случилось. Но те, кому нужно — те поймут. На нас смотрят и наши друзья, и наши враги на Востоке. Если мы сделаем то, что должны сделать — друзья будут уважать нас за решительность, враги — боятся за жесткость.

— За жестокость… — поправил Соломенцев

— Пусть так.

— Лагеря подготовки моджахедов — сказал Соколов — расположены в труднодоступных гористых районах. Можно будет установить заряд так, чтобы в результате взрыва произошел мощный обвал горной породы, сель, оползень. Тогда установить истинную причину произошедшего — будет еще сложнее.

— А если ваш специалист попадет в руки пакистанцев? Или американцев? Сергей Леонидович… вы как то безответственно рассуждаете.

— Есть устройства с повышенной степенью защиты. Их невозможно активировать, не зная многоступенчатого кода. При неправильных действиях происходит дезинтеграция устройства. Кроме того — мои специалисты не из тех, кого можно легко вычислить и задержать. Тем более — задержать живыми.

— Что такое дезинтеграция? — заинтересованно спросил Алиев, этого он не знал.

— Подрыв, но не такой, какой нужен. Для обеспечения цепной реакции нужен синхронный подрыв долей инициирующего заряда с точностью до миллионных долей секунды. Если будет просто взрыв — устройство полностью разрушится и высокорадиоактивные элементы, распылятся на площади несколько сот метров. Но взрыва, я имею в виду ядерного взрыва, цепной реакции — не будет.

— Тем более… — пожал плечами Алиев

— Я категорически против! — подчеркнул слово «категорически» Громыко

Настало время говорить Генеральному секретарю, тот пожевал губами, обдумывая этот вопрос, подбирая слова

— Я… не вижу сейчас оснований, товарищи… для столь радикальных мер по отношению к Пакистану. Вы, товарищ Алиев, получили достаточно полномочий для решения вопросов, связанных Пакистаном и Афганистаном. Органы, как видно — работают. Если этих полномочий недостаточно — вы вполне можете подать записку на Политбюро, соберемся, обсудим. Но…

Соломенцев снова взял паузу

— Опасность я вижу в другом. Ядерная программа Пакистана, как мы видим, вошла в завершающую стадию. Не сегодня — завтра у государства, где господствует кровавый, исламо-фашистский режим — будет ядерное оружие. Которого на данный момент нет даже у нашего друга… Индии. Я не наблюдаю в действиях пакистанских властей в достаточной мере сдержанности, ответственности и взвешенности поступков, чтобы допустить появления в их руках ядерного меча… Который еще неизвестно на чью голову опустится… И вот для того, чтобы не дать Пакистану заполучить ядерное оружие допустимы… допустимы любые средства и методы, товарищи… Тем более — ядерные объекты располагаются в малонаселенных местах, и если… если скажем по неосторожности или неопытности… пакистанских ученых произойдет что-то страшное… то винить им в этом придется только себя, товарищи…

На выходе маршал Соколов пристально посмотрел на Алиева, прошел вперед. Ни о каких встречах договариваться было нельзя — слушали, слушали всех и вся, и даже здесь. Но сигнал был понят и принят — надо встретиться.

Встретились вечером, в Подмосковье, в Балашихе, в том самом институте. В ДорНИИ, sapienti sat. Институт этот — с одной стороны комплектовался кадрами министерства обороны, у КГБ была своя структура, подразделение Альфа, которое сейчас спешно формировало формирование, проходящее по документам как Кабульская учебная рота. С другой стороны — институт курировался КГБ СССР, в основном Первым главным управлением, поскольку по задачам они серьезно пересекались, Вымпел должен был выполнять и часто выполнял поручения ПГУ КГБ СССР — вытаскивал провалившихся агентов, обеспечивал силовую поддержку операций, вел силовую разведку там, где агентурная уже не срабатывала. Маршал Соколов прибыл в ДорНИИ совершенно официально, хотя и неожиданно — часть подчинялась непосредственно ему. А вот Алиев прибыл на встречу неофициально, у него была машина, Волга, которая была закреплена не за Управлением Делами ЦК КПСС, а за Моссоветом, и водитель был с Армении, этнический армянин — но верный Алиеву, потому что генерал в свое время немало помог его родственнику, да и в ему самому в Москву перебраться — помог тоже он. Отлично зная, что все личные прикрепленные, водители, прочая обслуга стучат — кому как не Алиеву это знать — первым делом он отработал пути ухода из квартиры, с дачи, распорядился снять и привести в порядок две квартиры в разных частях Москвы для конспиративных встреч. Сейчас он приехал на квартиру к сыну, Ильхаму, отпустил водителя и прикрепленных, сказал, что ночевать будет тут и беспокоиться не стоит — потом сын спустился на первый этаж, попросил позвонить, набрал сказанный отцом номер, вызвал водителя. Ильхам хоть и был в чем — то похож на русского — к отцу он относился с типично азербайджанским почтением, и никогда ни о чем не спрашивал. Если отец сказал что-то сделать — значит, так надо. Вот и все. Через двадцать минут подъехал Або, машину по вечерам он в гараж не ставил, как и многие водилы — десять рублей диспетчеру и бомби хоть до утра. Так и жили…

Пока Волга Председателя Президиума Верховного Совета СССР преодолевала московскую хлябь — зимы пошли совсем никудышными, того и гляди дождь пойдет, и это под Новый год — министр обороны СССР инспектировал подчиненную ему часть. Несмотря на новогодние праздники — здесь мало кому было до Нового года, разве что елку поставили в холле. Пластиковую, с красной звездой, с какой-то гирляндой. Какой-то умник сыпанул под елку патронов — подарки, типа. Не успели убрать — министр приехал слишком неожиданно…

Войска специального назначения в Советской армии всегда были на положении пасынков. Более того — покровительствовать им и даже просто иметь с ними дела — было просто опасно. В конце сороковых разгромили СМЕРШ и посадили Абакумова — Сталину не нужны был с стране советские ганфайтеры, выжившие в десятках тысяч жестоких схваток с абверовцами, эсэсовцами, бендеровцами и прочими. Они были просто опасны для власти — люди, умеющие решать проблемы в жизни путем применения оружия, привыкшие сами решать кто враг, а кто нет и применять против него оружие по своему усмотрению. Потом, уже Хрущев за попытки развить войска специального назначения, сместил Жукова — возникло подозрение, что Жуков готовит государственный переворот — вот для чего ему люди, владеющие навыками боев в городах, штурма зданий, совершения диверсий и ведения партизанской войны. Бесценный опыт Великой Отечественной, когда в партизаны уходили целыми республиками — постепенно забывался, военные советники, познакомившиеся с современной войной в Египте и во Вьетнаме и по прибытии на Родину предлагающие в корне поменять систему подготовки — выживались из армии. В училищах учили раскрашивать карты десятками ядерных ударов и водить дивизии через зоны заражения.

У американцев было не лучше. Знаменитый полк «Мародеров Меррила» по окончании войны расформировали, возрождение спецназа началось по инициативе Джона Фитцджеральда Кеннеди, назначившего на это дело честного и компетентного генерала Ярборо, фактически воссоздавшего американский спецназ. У нас — создавались роты глубинной разведки, готовящиеся по одной, очень узкой специализации — поиске и уничтожении мобильных ракетных установок противника в Западной Европе.

Для американцев — откровением стал Вьетнам, одна из первых войн нового поколения, война, сочетающая в себе черты классической и партизанской[217] войны, война с неуловимым, не желающим сражаться на невыгодных для себя условиях противником, не держащимся за местность, не носящим военную форму, применяющим методы саботажа и диверсий. Классические подразделения — полк, дивизия, бригада — не могли справиться с таким противником, инициативные командиры на местах создавали нештатные штурмовые отряды, отряды глубинной разведки, отряды конвоирования. Начали создаваться спецподразделения — Альфа, Сигма, Блекджек. За этим за всем наблюдали советские военные советники в Ханое, но их доклады были — как в стенку горох.

В Советском союзе прозрение не наступало до того, как началась афганская война. До этого — помимо рот глубинной разведки, которых называли «охотники за Першингами» — существовали еще КУОС. Курсы усовершенствования офицерского состава. На них проходили кратковременную подготовку по специальности… ну. скажем, командир партизанского отряда — и возвращались на свое место службы. Это было что-то вроде запаса на будущее — каждый подготовленный по этой программе человек должен был в особый период стать командиром диверсионной группы, если территорию СССР вдруг частично оккупируют — то эти люди должны были стать центрами формирования вокруг них партизанских ячеек и отрядов. Но вся из подготовка ограничивалась лишь вот этими курсами и периодической переподготовкой — в то же время профессионалы должны готовиться постоянно и не заниматься ничем другим, кроме как той профессией, той работой в которой они хотят быть профессионалами.

Потом появились две группы — Альфа в КГБ, Вымпел — в ГРУ в дополнение к существующему ОМСДОН — в составе внутренних войск МВД СССР МВД СССР. История Альфы гласит, что приказ о создании отряда особого назначения председатель КГБ Андропов подписал под влиянием кровавой трагедии в Мюнхене — но вполне могло быть и так, что группу эту Андропов мнил в качестве инструмента в борьбе за власть — если по-доброму не получится. О кадровом голоде и неготовности к созданию войск специального назначения на тот момент говорит хотя бы тот факт, что первым командиром Альфы был назначен майор В.Д, Бубенин, получивший звание Героя Советского союза за бои на Даманском и не имевший никакой подготовки кроме общевойсковой. Герой — вот и вперед. Группа формировалась в составе седьмого управления КГБ СССР — поэтому в первом составе было много тех, кто занимался… наружным наблюдением.

Наплевательское отношение к спецназу проявилось тогда, когда надо было брать дворец Амина в Кабуле — печально знаменитый Тадж-Бек. На это дело бросили всех, кого только смогли найти — Альфу, которая, в общем-то, занималась не терроризмом, а борьбой с ним, специально подготовленный мотострелковый батальон, который до этого предполагалось использовать для охраны афганского лидера, а не для свержения его преемника. Они взяли Тадж Бек. Героизм? Без сомнения. Но как говорит один юморист чей-то героизм — это и чье-то преступление. Если бы с той стороны были не афганцы, а американские «зеленые береты» — Тадж-Бек взять бы не удалось.

Поражает то, как тренировалась Альфа, какая у нее была материальная база. Учиться было не у кого — все приходилось постигать самим, даже если Чарли Беквит при необходимости просто прошел курс подготовки в британской SAS — то Альфе приходилось до всего доходить самой. Что-то закупалось за рубежом из снаряжения, что-то делали сами. Никак не могли дать нормальные автобусы — те, что были службы просто не выдерживали. Не было собственного стрельбища (!!!?) — ездили по стрельбищам Внутренних войск и армии, договаривались, чтобы пустили пострелять.

Самим до многого пришлось доходить и спецназу в Афганистане — ракетных комплексов Лансер там не было, а были неуловимые ватаги боевиков, были кишлаки и дувалы, были засады на дорогах и караваны, идущие из Пакистана и несущие смерть. До всего доходили сами — но солдат смекалист, особенно если захочешь жить. Теперь же настало время от временных, чрезвычайных решений — переходить к постоянным.

Приказом министра обороны Соколова, под Особый учебный центр был выделен большой участок земли и там военные строители заканчивали то, что они считали очередными складами спецрезерва. На самом деле — это был большой, полностью находящийся под землей комплекс, тренировочный комплекс, включавший в себя оснащенный современными тренировочными средствами, включая лазерные имитаторы ответного огня, и комплексы для отработки упражнений «человек против человека». Особую гордость представлял двадцатиметровой глубины огромный котлован, представляющий собой тир для работы на триста шестьдесят градусов. Котлован был так же накрыт железобетонным куполом, летом планировалось соорудить вторую очередь комплекса — уже наземную.

Министру показали кое-какие упражнения — проход коридора двумя стрелками с ведением огня боевыми патронами, зачистка трехэтажного «Киллхаус» — дома убийств. Комплекс не был готов до конца, ввели в эксплуатацию только тир, где метровый уловитель позволял стрелять из крупнокалиберного пулемета — но то, что было введено в эксплуатацию активно использовалось — комплексов такого уровня в Союзе не хватало. Соколов слышал, что КГБ собирается строить подобный на Иссык-Куле, в нем планируется и водолазная башня, и жилой городок и горное снайперское стрельбище, и полигон для отработки упражнений с десантированием с вертолетов и поддержкой вертолетным огнем. Но это они только собираются… пока соберутся, у него уже все будет готово.

Министр недовольно взглянул на часы? Где этот… Соколов одернул себя, не следовало так даже думать, тем более — похоже, это его единственный союзник на данный момент. Или он не понял… азербайджанцы они непонятливые, в армии с ними… намучались.

Время шло…

Прошли в тир — там спешно разложили новые образцы стрелкового оружия, которым советская армия должна была заканчивать войну в Афганистане. Большая часть — проходила здесь испытания перед тем, как идти уже на более широкие испытания, в кадровые воинские части.

Автомат Калашникова — модель 74, модернизированная. Черный пластик вместо дерева или рыжего пластика, складной приклад, по виду напоминающий постоянный, деревянный, планка для крепления оптического прицела на каждом автомате — один автомат заменяет собой сразу четыре модификации, оптический прицел, как показал Афганистан — нужен каждому солдату. Подствольный гранатомет Костер, несколько оптических и коллиматорных прицелов — Белоруссия, Ленинград, Новосибирск.

Автомат Калашникова с модернизационным комплектом Барышева, выпускаемый мелкими партиями на Ижмаше для спецвойск КГБ СССР. На семьдесят процентов идентичен стандартному автомату Калашникова — но кучность намного выше. Тоже — подствольный гранатомет и оптический прицел — в комплекте.

Автоматы серии Абакан — конкурс, проводимый армией на автомат двадцать первого века. Они тоже все здесь, на опытной эксплуатации в особых условиях — здесь из них отстреливают до трех тысяч в день. Александров-Калашников, Коробов, Стечкин, Афанасьев, Никонов. Пять автоматов, оставшиеся после отсева, сейчас перед конструкторами поставлена новая задача — сделать автомат с максимальным использованием уже освоенных в производстве деталей к АК-74. Стечкин в этом случае однозначно выбывает — а вот между остальными — будет борьба, вероятно главная — между давними соперниками — Коробовым и дуэтом из ижевского инженера Александрова и сына Михаила Тимофеевича Калашникова — Виктора Михайловича. Тула и Ижевск… Ковров может, конечно, вмешаться — но это вряд ли.

Пистолеты-пулеметы — полностью запоротая тема, в свое время ее закрыли в связи с принятием на вооружение АКС-74У, решили, что этого будет достаточно. Сейчас — проходят испытания три образца, чешский Скорпион, ижевский ПП-71 Кедр и тульский Кипарис, побеждает пока Скорпион. Речь идет о государственном заказе не менее чем десяти тысяч изделий в комплектации с глушителем, для дополнения и частичной замены АКС-74У и полной замене пистолетов АПБ. Скорпион — конечно, впереди… недаром его любят террористы всего мира.

Легкие пулеметы — тема, снова поднятая Афганистаном. ПК — хорош, но нужен пулемет калибра 5,45 для замены малопригодного РПК, со сменным стволом и лентовым питанием — по сути, продолжение конкурса конца семидесятых. Здесь только один образец из трех — образец ЦНИИТОЧМАШ, не успели забрать на доработку. Калашников — сын и Калашников — отец — свои уже забрали, работают. Задача жесткая — отработать полторы тысячи выстрелов, примерно столько по прикидкам должен иметь при себе пулеметный расчет — без единой задержки, при этом стрельба должна вестись непрерывно, очередями по пять — восемь выстрелов с перерывом только на перезарядку. При этом — надежность не должна уступать стандартному АК-74. Пока ни один образец — такого жесткого испытания не выдержал, начались доработки, связанные с тем, что разрешили убрать двойное питание — лентой и магазином.

Снайперские винтовки — модернизированная СВД с сошками, тяжелым стволом и оптическим прицелом 3*9 белорусского завода и рядом — СВДС, укороченная, со складным прикладом и магазином на двадцать патронов от В-70, старой разработки оружейника Драгунова. Рядом — климовская МЦ-116, спешная разработка советской снайперской винтовки для стрельбы на расстояние до одной тысячи четырехсот метров — спортивная винтовка, питающаяся от магазина для СВД и с тем же прицелом 3*9. Белорусы пообещали за год представить варианты «переменников» 4*12 и 4*16. Венчает все это — ТСК, тяжелый снайперский комплекс, только что разработанный Ижмашем и выпускающийся мелкими сериями. Что-то вроде ПТР — но в современном исполнении, со смешенным импульсом отдачи. Здесь представлен только вариант под патрон от ДШК, который местные умельцы оснастили чем-то вроде ПБС — глушить не глушит, но вспышку убирает полностью. Такие винтовки — в горном Афганистане на вес золота, Ижмашу заказано по сто штук под калибр 12,7 и 14,5 от КПВТ, ведется проработка винтовки под снаряд от пушки 2А42, автоматического орудия боевой машины пехоты[218].

Бесшумное оружие — совершенно секретный комплекс АС/ВСС, разработка Климовского ЦНИИТОЧМАШ и Ижевского НИТИ Прогресс. Совершенно новое оружие под совершенно новый патрон — девять миллиметров, тяжелая пуля в автоматной гильзе. Выстрел почти не слышен, при интенсивной стрельбе можно стоять рядом и негромко разговаривать. Этот стрелковый комплекс должен был дать возможность спецназу действовать с таким уровнем скрытности, какого раньше невозможно было и представить, заменить собой все временные решения, Тишина, Канарейка, Изделие Д, казавшееся творением некоего самоделкина. Тяжелый, втрое тяжелее автоматного патрон при дозвуковой скорости обладает большой, почти сопоставимой с автоматной мощностью. Американцы не смогут создать комплекс подобного уровня еще лет десять.

Наконец пулемет… модернизация ПК, конкурс тоже развернут по результатам войны в Афганистане. ПКМ при всех его достоинствах — требованиям современной войны отвечал не всегда. В итоге — Ижевск и Ковров представили на испытания модернизированные варианты ПКМ. И в том и в другом случае — стволы из стали применяемой для изготовления стволов авиационных пушек, тридцать тысяч выстрелов ресурс и отпадение необходимости в сменном стволе. Цевье — у Коврова классическое, у Ижевска в виде рукоятки, примерно такого вида как на электродрелях — но довольно удобной. У Коврова — вариант с коротким ПБС-пламегасителем, у Ижевска — есть вариант со сменным коротким стволом для штурмовых действий и городских боев, и со складным прикладом для удобства передвижения в бронетехнике и в вертолете. И в том и в другом случае — облегченная коробка по типу израильского МАГ, немалое количество которых удалось взять в Ливане в восемьдесят втором, стальной каркас и плотная ткань, получается легче, чем классическая коробка. Вдобавок, уже здесь — был разработан вариант пулемета с питанием непрерывной лентой из рюкзака десантника с лентой на пятьсот патронов — аналог американского China Lake Mk23, применявшегося во Вьетнаме.

Гранатометы… С ними пока было не все хорошо, нужно было легкое средство поддержки войск, по мощности примерно соответствующее АГС-17 — но по весу в два а то и в три раза легче, чтобы такой гранатомет мог переносить и применять один боец. Над этим работала конструкторская группа Валерия Николаевича Телеша, головного конструктора по подствольным и автоматическим гранатометам в Советском союзе, создателя знаменитого Костра[219]. По сообщения КБ один образец весил восемнадцать килограммов, второй, еще только в чертежах — и вовсе обещали сделать в весе единого пулемета без станка — но все это только-только рождалось и ни о каком опытном использовании и речи быть не могло…

Министру предложили пострелять, но он отказался. Нервничал, смотрел на часы. Глядя на нервничающего министра обороны, нервничали и подчиненные — того и гляди огребешь по полной программе, и за себя и за того сукина сына. Непонятно было, почему разозлился министр… начальник центра клянул себя за того идиота, который сыпанул патронов под елку, а он и не досмотрел. Вроде бы шутка, не слишком умная — а раскрутить то можно… Первое — рассекречивание особо важного объекта, зайдет в холл ДорНИИ шпион и скажет — ага! А что это за дорожники такие, которые непонятно зачем под елку патроны сыплют. Наверное, это совсем и не дорожники. Второе — посмотрят и скажут — ага! А откуда это вообще здесь патроны взялись? Они боевые? Списаны? За кем числятся? А давайте-ка проверим отчетность по расходованию боеприпасов. А кто тут ответственный? А когда при интенсивной подготовке на стрелка выделяется до двухсот патронов в сутки[220] — в документах какие-никакие ошибки — да найдутся. А за них — голову снимут, ни за что так не карают, как за пропажу оружия или боеприпасов.

Затем министр коротко переговорил с бойцами дежурной смены — какие пожелания, как идет служба, что еще надо сделать для улучшения бытовых и служебных условий, какую технику еще закупить или заказать, снова посмотрел на часы и терпение у него лопнуло окончательно. Громким и раздраженным голосом он приказал подать машину. В конце концов — новогодние праздники на носу, люди все к Новому году готовятся — только у него все не как у людей. Если бы не эти подонки, которые чуть не взорвали посольство…

На выезде — водитель понял состояние маршала — ехал аккуратно — черная Волга, стоявшая на обочине примерно в пятистах метрах от здания института — хитро стоявшая, из здания не увидеть — мигнула фарами.

Вот оно что… КГБ в своем репертуаре.

— Останови.

Водитель аккуратно припарковался носом к носу черной Волги. Водитель Волги стоял грамотно, продуманно — обычно, если имитируют поломку, открывают капот (перекрывая видимость из салона и делая невозможным быстрый отъезд) и склоняются над двигателем (избушка-избушка, повернись ко мне передом, а к лесу… сами знаете чем…). Здесь водитель сымитировал спущенное колесо, сам стоял так, что можно распрямиться в мгновение, уже с пистолетом в руке. Газануть, сорвавшись с домкрата — тоже дело нехитрое, машина то заднеприводная.

Алиев сидел на переднем пассажирском месте, Соколову ничего не оставалось, как сесть за руль. В машине было темно.

— Про одну погибшую девочку — правда? — спросил Алиев

— Правда, б… — выругался в сердцах министр — еще бы минут пять, и автобус с детьми всмятку был бы. Погиб командующий третьим корпусом генерал Рахимутдин.

— Опознали?

— Да.

— Что он там делал?

— Пока непонятно… — маршал покачал седой головой — ни хрена пока непонятно. Афганцы, которые видели — кто погиб, кто в тяжелом состоянии.

— Так может — на него?

— Навряд ли. Теракт выглядит хорошо подготовленным. Рахимутдин не должен был там останавливаться, это случайность.

— Случайность — в основном это толком не выявленная закономерность.

Алиев зачем то вынул прикуриватель из приборной доски Волги, стал смотреть на рдяно багренеющий в темноте глазок

— Гейдар… — маршал Соколов откашлялся — давай, без этого. Я — старый человек. То, что ты говорил насчет Пакистана — серьезно?

— Мне не до шуток.

— А остальное?

— Что — остальное?

— Я имею в виду план — Камнепад. И более ранние планы.

Алиев молчал

— Какие ранние планы? — наконец спросил он

— Те, ради которых в твоей республике построен запасной командный пункт генштабовского уровня.

Алиев хмыкнул

— А ты что думаешь?

— Думаю, чем черт не шутит.

— Пока Бог спит. Вопрос не в запасном командном центре.

— А в чем?

— Самая лучшая победа — та, которая одержана без единого выстрела. Американцам — в каком то смысле хуже, чем сейчас нам. Что они могут предложить на Востоке? Деньги? Много ли это?

Гейдар Алиев помолчал, может, выстраивая тактику разговора, может — подбирая слова.

— Глупо подставляться второй раз. Кое-что мы сделаем сами. Твоя задача, Сергей Леонидович — максимально за очень короткий рок подтянуть армию на Юге. Максимально… все то, что мы делаем на западе — это херня полная, не будет там войны никогда, некому там воевать и не за что. Армию нужно готовить — как для операции Багратион, как для Курска и Сталинграда.

Соколов непроизвольно вздрогнул. В отличие от своего собеседника он — бывал. На самом деле бывал. И помнил — как это страшно.

— Дойдет до этого? — спросил он

— Будем надеяться, что не дойдет. Должны сделать все, что бы не дошло. Но должны быть готовы — если дойдет. Это не они нас загнали в угол, они и сами загнаны в угол. Остаться должен кто-то один. Начнут они — останемся мы. А ты — готовься.

Кабул, дворец Арк

Секретное совещание части Политбюро ЦК НДПА

Начало января 1988 года

Совещание, которое собирали сегодня, было первым совещанием заговорщиков, которое хоть как то было оформлено — провели как совещание по вопросам подготовки к весенне-полевым работам (ха-ха-ха…). Совещание было… скорее его можно было назвать объединительным. Так получилось, что после резкого изменения политики СССР в отношении Афганистана родилось два заговора с целью вытеснения СССР из Афганистана. Первый — заговор ХАД во главе с родственником президента генералом Шапуром Ахмадзаем и генерал-полковником Якуби, он имел целью создать в Афганистане военную диктатуру, расправиться с неугодными, выгнать из страны советских и пригласить американцев. Второй — заговор, лидером которого был член Политбюро ЦК НДПА Сулейман Лаек — он предполагал исламскую революцию «мягкого типа», расправу с самыми одиозными партийцами и создание некоего коалиционного правительства, с участием части группировок моджахедов — монархистов во главе с небезызвестным Моджаддиди, любимой женой которого была сестра Лаека. Связующим звеном между обоими заговорами был, как ни странно генеральный секретарь ЦК НДПА Наджибулла, он участвовал и в том и в другом заговоре. Первый он организовал сам, еще когда в СССР не случился государственный переворот и надо было думать как спасти свою шкуру, поставил во главе его родственника, вышел на контакты с американцами, изложил свое желание резко поменять внешнеполитическую ориентацию страны, как в свое время сделал Анвар Садат (дальнейшая судьба Садата его почему то не обеспокоила), подготовил «засадный полк» — президентскую гвардию. Потом, когда в СССР резко поменялась ситуация — его втянули и в другой заговор, пообещав в случае чего сохранить у власти. Будущее виделось как коалиционное правительство, в которое войдут часть членов ЦК и моджахеды-монархисты, а у власти — король Захир-Шах, который своим авторитетом гарантирует прочность конструкции и послужит для ее составных частей этаким третейским судьей, удержит каждую из сторон от желания уничтожить друг друга. Вопрос был лишь в распределении должностей, Лаек явно метил на первое кресло — но Наджибулла уже подготовился парировать, партия не захочет Лаека потому что тот слишком тесно связан с моджахедами, родственными и прочими узами, такого на первое кресло нельзя, он может сговориться с моджахедами и уничтожить остатки партии… нужен человек, который гарантирует интересы остающихся партийцев. Он, Наджибулла. А Лаек может либо занять аналогичный пост как представитель моджахедов (а почему бы нет, на нем нет крови, и его признает международное сообщество, пост министра иностранных дел ему в самый раз), либо и вовсе отойти от дел и писать стихи. Хотя… то по доброй воле отойдет от дел, тот дурак, если не хуже.

Собственно говоря — вполне нормальная комбинация для разведки, а доктор Наджиб был разведчиком и знал, как играются такие игры. Кто смел тот и съел, а он — остается в раскладе почти при любой ситуации. Но тут — произошло то, чего никто не ожидал.

Вчера вечером генералы Ахмадзай, Якуби и еще двое товарищей из ХАД приехали в Арк, где в последнее время ночевал доктор Наджиб — без приглашения и без предупреждения. В коротком разговоре, состоявшемся на очень высоком тоне, родной брат Президента, генерал Ахмадзай открыто обвинил его в предательстве и двурушничестве — это и в самом деле было так, но родной брат не должен был говорить такие слова, тем более в присутствии посторонних. Сообразив, что его могут элементарно, прямо здесь и сейчас убить на месте — тем более что от брата попахивало спиртным, и все были на взводе — Наджибулла согласился на крайнюю меру: собрать в Арке представителей обоих конфликтующих групп, обоих заговоров и объясниться. По наскоро согласованным условиям от каждой стороны должно было быть по два человека — и сам президент, итого пять человек. От представителей верхушки ХАДа были генералы Ахмадзай и Якуби, от представителей «умеренных исламистов» — министр по делам племен, член ЦК НДПА Лаек и представитель бандформирований Моджаддиди в Кабуле, некий Абу. Всю эту теплую компанию, недобро поглядывающую друг на друга, никто не охранял — по предложению Лаека солдат ХАДа вывели из здания, чтобы ни у кого не было соблазна. Если бы кто-то узнал о совещании и решил напасть, хотя бы люди Хекматьяра или боевики-салафисты Бен Ладена — произошла бы катастрофа. У всех пятерых, включая президента, на совещании было оружие, а у Абу — еще и небольшое взрывное устройство, которое он пронес сюда, потому что по договоренности никого не обыскивали. Про себя он твердо решил, что если договориться не удастся — то он станет шахидом (иншалла).

— Мы собрались здесь… — начал президент, но генерал Якуби, находившийся на взводе перебил его

— Какого черта происходит?

— Выражайтесь яснее, рафик — сказал Лаек

— Какого черта в столице начался террор?!

— Вы имеете в виду взрыв у посольства СССР?

— И его тоже! Для чего вы пошли на это!? Что это вам дало?!

— Это не мы… — сказал Лаек

— Клянусь Аллахом, мы непричастны к этому хараму — сказал Абу

— Тогда кто?!

— Скорее всего, Хекматьяр. Даже Раббани — задумчиво сказал Лаек — они совершенно не слышат слов, что им говорят.

— Раббани считает себя главным — добавил Абу — но на деле он никто, обычный бачабоз. За ним нет людей. Мы непричастны к их делам, клянусь.

Ярость Якуби имела основания — основной удар пришелся по нему, КГБ теперь совало нос во все щели, работали специальные группы шурави, которые никому не отчитывались, и которые невозможно было контролировать, работали по антитеррору. Все большее и большее влияние шурави приобретали в Царандое, где недолюбливали ХАД всегда.

— Тогда рафик президент — не снижая тона, обратился Якуби к президенту — я не понимаю, с кем мы сидим за этим столом?! Для чего мы говорим с людьми. Они непричастны к этим делам— может, стоит посадить за этот стол тех, кто причастен?

— Я решаю, кого сажать за этот стол — властно сказал президент

Якуби посмотрел на Ахмадзая, понял, что поддержки не будет — и сбавил тон.

— Но рафик президент, я просто думаю о будущем уже нормальным тоном сказал он — если мы не сможем обеспечить гражданского мира в новом Афганистане, зачем затевать все это? Чтобы дальше продолжать воевать? Нужно понять, с кем мы договариваемся. Каждый третий моджахед подчиняется Хекматьяру, а Масуд признает руководителем Раббани.

— Не кажется ли вам, рафик Якуби, что нужно договариваться с теми, с кем можно договориться, а с теми с кем нельзя — с теми не нужно договариваться. Тех нужно уничтожать — спросил член Политбюро Лаек

— Но как?

— Как?! — внезапно взорвался президент — это я у тебя хочу спросить, рафик — как?! Если бы хоть кто-то знал, как — мы бы здесь не сидели!

Якуби окончательно сдулся — вопрос «как» и в самом деле был обращен к нему, это был его вопрос, вопрос руководителя разведслужбы. В каждой банде, большой и маленькой, были агенты и осведомители — но точно так же агенты душманов сидели в ХАДе и в Царандое. Якуби просто не мог отдать приказ провести острую акцию*, поскольку не был уверен в агентурной сети — то ли в банде сидит его агент, то ли это банда внедрила своего человека в качестве подставного лица, чтобы гнать дезинформацию. То же самое было и при его предшественнике, Наджибулле — но генеральному секретарю такое не скажешь — ты, мол, развалил работу.

— Стоит ли жалеть о том, что не убил брата своего по крови? — опять пофилософствовал Лаек

— Кто нам брат, а кто и…

— Верно — неожиданно поддержал брата резидент Абу. Кое-кого давно пора отправить к Аллаху.

— Так отправьте — предложил президент

Абу прищелкнул языком

— Нельзя. Если между нами будет распря, это плохо скажется на всех нас. Мы должны сохранять единство.

Для вида — подумали все. Но никто ничего не сказал.

— Продолжаем — властно сказал президент — два дня назад я выслушал из уст близких и дорогих мне людей обвинения в двурушничестве и предательстве. С болью в сердце я принимаю эти обвинения, потому что, любя родной Афганистан и желая ему добра, я вынужден был делать все, чтобы прекратить междоусобицу и сделать жизнь трудового народа мирной. Ради этого я вас всех собрал здесь, потому что и все вы устали от войны, желаете мира и процветания — но шурави заставляют ваши руки взяться не за кетмень, а за автомат. Скажите, едины ли мы в том, что шурави принесли в Афганистан только зло, и их здесь быть не должно?

Первым молча кивнул брат президента, затем — высказался генерал Якуби.

— Едины

— Это правильные слова — высказался и Абу

Это было единственным — на чем сходились все.

От автора — как же быстро люди забывают добро… Автор читал книгу о том, как воины-интернационалисты, отслужившие в Афганистане вернулись в составе строительной бригады, вернулись добровольно, чтобы строить. И некоторые из них погибли. Как же не ценится добро… воистину, Талибан и американское вторжение стало достойным наказанием для этого народа… Аллах все видит, лживость и подлость — в первую очередь.

Кабул, дворец Арк

Секретное совещание части Политбюро ЦК НДПА

Начало января 1988 года

Совещание, которое собирали сегодня было первым совещанием заговорщиков, которое хоть как то было оформлено — провели как совещание по вопросам подготовки к весенне-полевым работам (ха-ха-ха…). Совещание было… скорее его можно было назвать объединительным. Так получилось, что после резкого изменения политики СССР в отношении Афганистана родилось два заговора с целью вытеснения СССР из Афганистана. Первый — заговор ХАД во главе с родственником президента генералом Шапуром Ахмадзаем и генерал-полковником Якуби, он имел целью создать в Афганистане военную диктатуру, расправиться с неугодными, выгнать из страны советских и пригласить американцев. Второй — заговор, лидером которого был член Политбюро ЦК НДПА Сулейман Лаек — он предполагал исламскую революцию «мягкого типа», расправу с самыми одиозными партийцами и создание некоего коалиционного правительства, с участием части группировок моджахедов — монархистов во главе с небезызвестным Моджаддиди, любимой женой которого была сестра Лаека. Связующим звеном между обоими заговорами был, как ни странно генеральный секретарь ЦК НДПА Наджибулла, он участвовал и в том и в другом заговоре. Первый он организовал сам, еще когда в СССР не случился государственный переворот и надо было думать как спасти свою шкуру, поставил во главе его родственника, вышел на контакты с американцами, изложил свое желание резко поменять внешнеполитическую ориентацию страны, как в свое время сделал Анвар Садат (дальнейшая судьба Садата его почему то не обеспокоила), подготовил «засадный полк» — президентскую гвардию. Потом, когда в СССР резко поменялась ситуация — его втянули и в другой заговор, пообещав в случае чего сохранить у власти. Будущее виделось как коалиционное правительство, в которое войдут часть членов ЦК и моджахеды-монархисты, а у власти — король Захир-Шах, который своим авторитетом гарантирует прочность конструкции и послужит для ее составных частей этаким третейским судьей, удержит каждую из сторон от желания уничтожить друг друга. Вопрос был лишь в распределении должностей, Лаек явно метил на первое кресло — но Наджибулла уже подготовился парировать, партия не захочет Лаека потому что тот слишком тесно связан с моджахедами, родственными и прочими узами, такого на первое кресло нельзя, он может сговориться с моджахедами и уничтожить остатки партии… нужен человек, который гарантирует интересы остающихся партийцев. Он, Наджибулла. А Лаек может либо занять аналогичный пост как представитель моджахедов (а почему бы нет, на нем нет крови, и его признает международное сообщество, пост министра иностранных дел ему в самый раз), либо и вовсе отойти от дел и писать стихи. Хотя… то по доброй воле отойдет от дел, тот дурак, если не хуже.

Собственно говоря — вполне нормальная комбинация для разведки, а доктор Наджиб был разведчиком и знал, как играются такие игры. Кто смел тот и съел, а он — остается в раскладе почти при любой ситуации. Но тут — произошло то, чего никто не ожидал.

Вчера вечером генералы Ахмадзай, Якуби и еще двое товарищей из ХАД приехали в Арк, где в последнее время ночевал доктор Наджиб — без приглашения и без предупреждения. В коротком разговоре, состоявшемся на очень высоком тоне, родной брат Президента, генерал Ахмадзай открыто обвинил его в предательстве и двурушничестве — это и в самом деле было так, но родной брат не должен был говорить такие слова, тем более в присутствии посторонних. Сообразив, что его могут элементарно, прямо здесь и сейчас убить на месте — тем более что от брата попахивало спиртным, и все были на взводе — Наджибулла согласился на крайнюю меру: собрать в Арке представителей обоих конфликтующих групп, обоих заговоров и объясниться. По наскоро согласованным условиям от каждой стороны должно было быть по два человека — и сам президент, итого пять человек. От представителей верхушки ХАДа были генералы Ахмадзай и Якуби, от представителей «умеренных исламистов» — министр по делам племен, член ЦК НДПА Лаек и представитель бандформирований Моджаддиди в Кабуле, некий Абу. Всю эту теплую компанию, недобро поглядывающую друг на друга, никто не охранял — по предложению Лаека солдат ХАДа вывели из здания, чтобы ни у кого не было соблазна. Если бы кто-то узнал о совещании и решил напасть, хотя бы люди Хекматьяра или боевики-салафисты Бен Ладена — произошла бы катастрофа. У всех пятерых, включая президента, на совещании было оружие, а у Абу — еще и небольшое взрывное устройство, которое он пронес сюда, потому что по договоренности никого не обыскивали. Про себя он твердо решил, что если договориться не удастся — то он станет шахидом (иншалла).

— Мы собрались здесь… — начал президент, но генерал Якуби, находившийся на взводе перебил его

— Какого черта происходит?

— Выражайтесь яснее, рафик — сказал Лаек

— Какого черта в столице начался террор?!

— Вы имеете в виду взрыв у посольства СССР?

— И его тоже! Для чего вы пошли на это!? Что это вам дало?!

— Это не мы… — сказал Лаек

— Клянусь Аллахом, мы непричастны к этому хараму — сказал Абу

— Тогда кто?!

— Скорее всего, Хекматьяр. Даже Раббани — задумчиво сказал Лаек — они совершенно не слышат слов, что им говорят.

— Раббани считает себя главным — добавил Абу — но на деле он никто, обычный бачабоз. За ним нет людей. Мы непричастны к их делам, клянусь.

Ярость Якуби имела основания — основной удар пришелся по нему, КГБ теперь совало нос во все щели, работали специальные группы шурави, которые никому не отчитывались, и которые невозможно было контролировать, работали по антитеррору. Все большее и большее влияние шурави приобретали в Царандое, где недолюбливали ХАД всегда.

— Тогда рафик президент — не снижая тона, обратился Якуби к президенту — я не понимаю, с кем мы сидим за этим столом?! Для чего мы говорим с людьми? Они непричастны к этим делам — может, стоит посадить за этот стол тех, кто причастен?

— Я решаю, кого сажать за этот стол — властно сказал президент

Якуби посмотрел на Ахмадзая, понял, что поддержки не будет — и сбавил тон.

— Но рафик президент, я просто думаю о будущем уже нормальным тоном сказал он — если мы не сможем обеспечить гражданского мира в новом Афганистане, зачем затевать все это? Чтобы дальше продолжать воевать? Нужно понять, с кем мы договариваемся. Каждый третий моджахед подчиняется Хекматьяру, а Масуд признает руководителем Раббани.

— Не кажется ли вам, рафик Якуби, что нужно договариваться с теми, с кем можно договориться, а с теми с кем нельзя — с теми не нужно договариваться. Тех нужно уничтожать — спросил член Политбюро Лаек

— Но как?

— Как?! — внезапно взорвался президент — это я у тебя хочу спросить, рафик — как?! Если бы хоть кто-то знал, как — мы бы здесь не сидели!

Якуби окончательно сдулся — вопрос «как» и в самом деле был обращен к нему, это был его вопрос, вопрос руководителя разведслужбы. В каждой банде, большой и маленькой, были агенты и осведомители — но точно так же агенты душманов сидели в ХАДе и в Царандое. Якуби просто не мог отдать приказ провести острую акцию[221], поскольку не был уверен в агентурной сети — то ли в банде сидит его агент, то ли это банда внедрила своего человека в качестве подставного лица, чтобы гнать дезинформацию. То же самое было и при его предшественнике, Наджибулле — но генеральному секретарю такое не скажешь — ты, мол, развалил работу.

— Стоит ли жалеть о том, что не убил брата своего по крови? — опять пофилософствовал Лаек

— Кто нам брат, а кто и…

— Верно — неожиданно поддержал брата резидента Абу. Кое-кого давно пора отправить к Аллаху.

— Так отправьте — предложил президент

Абу прищелкнул языком

— Нельзя. Если между нами будет распря, это плохо скажется на всех нас. Мы должны сохранять единство.

Для вида — подумали все. Но никто ничего не сказал.

— Продолжаем — властно сказал президент — два дня назад я выслушал из уст близких и дорогих мне людей обвинения в двурушничестве и предательстве. С болью в сердце я принимаю эти обвинения, потому что, любя родной Афганистан и желая ему добра, я вынужден был делать все, чтобы прекратить междоусобицу и сделать жизнь трудового народа мирной. Ради этого я вас всех собрал здесь, потому что и все вы устали от войны, желаете мира и процветания — но шурави заставляют ваши руки взяться не за кетмень, а за автомат. Скажите, едины ли мы в том, что шурави принесли в Афганистан только зло, и их здесь быть не должно?

Первым молча кивнул брат президента, затем — высказался генерал Якуби.

— Едины

— Это правильные слова — высказался и Абу

Это было единственным — на чем сходились все.

От автора — как же быстро люди забывают добро… Автор читал книгу о том, как воины-интернационалисты, отслужившие в Афганистане вернулись в составе строительной бригады, вернулись добровольно, чтобы строить. И некоторые из них погибли. Как же не ценится добро… воистину, Талибан и американское вторжение стало достойным наказанием для этого народа… Аллах все видит, лживость и подлость — в первую очередь.

— Хорошо. На этом — наша позиция едина. Вопрос второй — способна ли любая из ваших групп в одиночку добиться того, чтобы шурави ушли, а потом — удержать власть?

— У нас — больше пятидесяти тысяч человек — сказал Абу

— И что? Вы воевали с шурави восемь лет — чего добились? — моментально нанес удар генерал Якуби

— Они добились хотя бы того, что сейчас сидят с нами за одним столом — принял нейтральную позицию Лаек — мне кажется, рафик президент очень правильно ставит вопрос. Силы, противостоящие нам и не дающие Афганистану жить мирно — очень сильны, очень. В нашей борьбе нам потребуется любая помощь, мы не должны отвергать протянутую нам руку, если это рука брата, брата по крови.

Аргумент был сильный — в монархистской группе, к которой принадлежал Абу идеи агрессивного ислама были слабы, они прежде всего ощущали себя пуштунами, только потом — правоверными.

— Как это нам поможет против шурави? — спросил генерал Якуби, чувствуя, что его аргумент слаб.

— Я бы думал вот о чем — сказал Шапур Ахмадзай — сколько партий готовы будут войти в Альянс, рафик Абу?

— Четыре — точно.

— Это какие?

— Кроме Раббани и Хекматьяра. Возможно — Саяфа.

— Саяфа? — спросил Якуби — Саяф ненавидит Хекматьяра.

— Когда-то давно у них была одна партия. Ради того, чтобы встать против нас — они могут забить старые обиды. Тем более — таких обид как у других — у Саяфа к Хекматьяру нет.

Президент знал что говорил. Разногласия Саяфа и Хекматьяра касались в основном распила денег и распродажи гуманитарки — долям, который получит каждый при этом, их политические взгляды были очень схожи. А вот Моджаддиди по доброй воле никогда не протянет руку Хекматьяру, потому что между ними кровь — кровь старшего сына Моджаддиди, которого боевики Исламской партии Афганистана убили. Такое не прощается, кровь смывается только кровью.

— Я бы обсудил другое — сказал Ахмадзай — вместе у Хекматьяра, Раббани и Саяфа — половина наличных сил душманов. Что будет с этим делать?

— Среди них мало афганцев — оскалился Абу — у Хекматьяра много сил только потому, что он привел на землю Афганистана всех подонков, каких только можно было собрать. Арабы, негры, китайцы! У него в отрядах пуштуны подчиняются арабам, клянусь Аллахом, трудно выдумать большего позора для пуштунского народа!

Президент мысленно поблагодарил брата — его слова вывели на откровенность представителя вооруженной оппозиции и тот впервые, на высшем уровне признал наличие глубокого раскола в ее рядах и публично (он говорил от имени руководства) отмежевался от почти половины оппозиционеров, ведущих вооруженную борьбу с ними. Это означало, что у их предприятия есть серьезные шансы на успех и вероятность того, что монархическая оппозиция после того, как они добьются успеха, сольет их резко понижаются — потому что тогда они останутся один на один с фанатичными исламистами. Умеренным монархистам незачем ломать кое-как налаженную государственную машину, если можно взять ее под контроль.

— Я не услышал ответа. — надавил брат президента

А вот это зря…

Я уже сказал, что мы не можем допустить раскола, по крайней мере, сейчас — моментально ощетинился Абу

— Боюсь, разбираться придется нам, брат… — сказал президент — естественно, с помощью наших новых друзей. Кроме того — если американцы будут на нашей стороне, Хекматьяр и его люди лишатся финансирования.

— Американцы не столь сильны, как кажется — недовольно сказал Абу — у этих собак слишком много друзей. Хекматьяр торгует наркотиками, а Раббани их употребляет, от этого у них есть деньги. Кроме того — люди Хекматьяра большую часть денег получают с Ближнего Востока напрямую, а часть — через пакистанскую разведку. Пакистанцы имеют свой интерес…

— Понятно какой — кивнул президент — они не хотят отдавать то, что по праву принадлежит нам!

Все кивнули — в кабинете не было ни одного не-пуштуна и все сказанное было понятно им без разъяснений. Тысяча девятьсот девяносто четвертый год — в этом году истекает срок кабального арендного договора, подписанного еще с англичанами, и Пакистан лишается законных прав на часть своей территории, известной как зона племен — а там пуштунов вдвое больше, чем в самом Афганистане! Понятно, почему они так нервничают. И понятно, что добром не отдадут. Придется воевать…

— Придется воевать — озвучил общую мысль Ахмадзай. Он был простоватым, в отличие от своего брата и частенько говорил то, чего не следовало бы

— Может и обойдется — осадил брата президент. Но если что — мы должны быть готовы. Когда мы придем к власти — мы обратимся к народу, сделаем нашими друзьями американцев. У меня такая мысль — что сделает Пакистан, когда произойдет то, что произойдет? Рафик Абу, я хочу услышать вас.

Абу долго размышлял.

— Скорее всего, он станет на сторону Хекматьяра против нас. Мы им чужие.

В свое время Абу был в лагере беженцев и хорошо знал — насколько чужие. Очень унизительно — когда у тебя есть деньги, но любой немытый полицейский может тебя ударить и отнять их и ему за это ничего не будет. Потому что ты никто.

— Допустим — кивнул президент — а если мы скажем пуштунам, что Хекматьяр сговорился с Пакистаном, чтобы не отдавать Афганистану землю, которую он должен отдать по праву? Что тогда будет?

Это был экспромт. Но очень сильный, поразительно сильный экспромт. Те, кто сидел в этой комнате — отчетливо понимали, что будет.

Первым заговорил Абу — остальные по тем или иным причинам молчали. Лаек, например — кусал губы, что он первый это не придумал. Но он не был разведчиком, он был всего лишь поэтом…

— Это мудрая мысль, эфенди… — сказал Абу — если мы так скажем, если Пакистан так сделает — то все пуштуны будут на нашей стороне, а Хекматьяр и Раббани и все те, кто посмеет воспротивиться воле пуштунского народа — станут его вечными врагами и будут, в конце концов, убиты.

— Мы пуштуны — сказал президент — помните это всегда. Кем бы мы ни были — все равно мы пуштуны.

— Тогда может быть, отложим вопрос о распределении портфелей до Лои Джирги? — предложил прозорливый Лаек. Он помнил реальные результаты голосования за Наджибуллу — тридцать три процента, и это когда «народ и партия едины». В условиях отсутствия господства НДПА и допуска к голосованию представителей враждебных племен и партий — Лаек не без основания рассчитывал на то, что он и будет той компромиссной фигурой, которая устроит всех.

А потом… А потом — будет потом.

— Решить надо сейчас — воспротивился один из моджахедов — надо договариваться сейчас…

— Не делим ли мы мясо неубитого горного барана? — поинтересовался президент.

— Не делим. Лучше разделить сейчас — нежели потом к бараньей крови присовокупить еще и человеческую.

— Давайте делить… — согласился Президент.

В коридоре Арка — генерал Шапур Ахмадзай технично, пока никто не заметил — отстал. Пройдя по коридору, он толкнул неприметную дверь без таблички, вошел. Генеральный секретарь ЦК НДПА с усмешкой смотрел во двор за отъезжающими машинами через стекло с односторонней видимостью. К брату он не повернулся.

— Прости… — покаянно сказал Шапур

Генсек не ответил. Машины одна за другой выезжали со двора…

— Прости, брат… Не знаю, что на меня нашло.

Генсек повернулся — и наотмашь влепил брату пощечину. Наджибулла занимался борьбой, и удар у него был что надо — брат пошатнулся, едва не полетел на пол. Отшатнулся, схватившись рукой за горящую щеку.

— Я и мой брат — против моего двоюродного брата. Я и мой двоюродный брат против всего остального мира[222]. Забыл?

Во время торговли за должности — генералу Ахмадзаю ничего не досталось. Президентская гвардия и не больше. Пять тысяч человек — в серьезной, по настоящему серьезной заварухе — это ничто…

При разговоре по душам ему обещали пост министра обороны. Вот так.

— Прости, брат…

— Кто из этих наиболее опасен? — спросил президент

— Абу?

Президент покачал головой. Брат никогда не отличался ни остроумием, ни политическим чутьем. Увы… Аллах в роду дал светлую голову одному ему, Мухаммеду.

— С каких пор раб стал опаснее хозяина.

— Якуби? Но мы же засняли его встречи с американцами…

Президент снова покачал головой.

— Воистину, Шапур, тебе не стоит лезть в политику, оставь это мне. И тебе не стоит спрашивать у меня, что я делаю и зачем — все равно не поймешь. Самый опасный из всех — Лаек. Он как змея. Он и член Политбюро — и родственник одного из самых крупных главарей моджахедов. Подумай — если он предает революцию уже сейчас — что будет, когда мы останемся без поддержки русских? Как ты думаешь — почему он сегодня сидел тихо и согласился на пост министра иностранных дел. На чей пост он в действительности метит?

Генерал Шапур Ахмадзай сложил два и два. Уж это-то он мог сделать.

— Я понял, брат.

— Ты все понял? — генсек внимательно смотрел на него.

— Я понял. Сделаю — ответил брат, показывая, что он и в самом деле все понял…

— По видимому, хорошая встряска мозгов тебе помогает — констатировал генеральный секретарь ЦК НДПА — иди…

Биографическая справка.

Себгатулла Моджаддиди — лидер партии Национальный фронт спасения Афганистана (НФСА). Родился в 1925 г. в Кабуле. Является выходцем из самого влиятельного семейно-родового клана Афганистана — потомственных хазратов (наследников пророка). Получил образование в известном каирском университете «Аль-Азхар», затем преподавал в лицеях «Хабибия», «Гази», «Истекляль» и был профессором исламского права в Кабульском университете.

В 1960 г. за антиправительственную деятельность и попытку организовать покушение на советскую делегацию, находившуюся в то время в Кабуле, был осужден на 4 года тюремного заключения, однако уже через несколько недель после этого был освобожден из-под стражи. В последующем стал известен в Афганистане как ученый-теолог и умелый оратор. В своих выступлениях и печатных изданиях доказывал необходимость «возрождения ислама в истинном виде и придания ему агрессивного характера.

Являлся ярым противником реформ, проводимых королевским правительством. Выступал против короля. При его непосредственном участии в Афганистане в 1966 г. создавалась исламская экстремистская радикальная организация «Братья мусульмане» и позже ее филиал «Мусульманская молодежь», в руководство которой (по рекомендации С. Моджаддиди) в свое время был введен Гульбеддин Хекматияр.

В 1976–1977 гг., находясь в Пакистане, из членов умеренного крыла «Братьев мусульман» создал «Общество мусульманских богословов». В период с 1977 по февраль 1979 г. проживал в Нидерландах, где был настоятелем мечети.

В марте 1979 г. С. Моджаддиди обратился с воззванием ко всем мусульманам Афганистана, призывая их к» джихаду» против режима НДПА.

С. Моджаддиди считается сторонником «западного варианта» решения афганской проблемы. Конечной целью возглавляемой им организации является создание буржуазно-клерикального государства, основанного на учении ислама и собственных демократических принципах.

С. Моджаддиди — лидер ордена «Накшбанди Суфи». Владеет пятью иностранными языками. После Саурской революции 75 членов семейства С. Моджаддиди были репрессированы, из них более тридцати казнены режимом Тараки-Амина. С помощью родственников С. Моджаддиди установил тесные связи с исламскими кругами Саудовской Аравии, Ирана, Египта, Пакистана, Индии. В Саудовской Аравии проживает его двоюродный брат Хашем и сестра, вышедшая замуж за одного из принцев правящей династии. Его многочисленное семейство живет в роскоши за счет прибылей, получаемых от транспортной компании «Моджаддиди гуде транспорт компани». Эта фирма была приобретена в свое время за деньги (750 тыс. дол.) из фонда помощи беженцам, откуда до сих пор она получает «дотации».

Моджаддиди имеет четырех сыновей от Мерхнегор (старшая сестра Сулеймана Лаека — министра по делам народностей и племен). Один из его сыновей (Азизулла) убит террористами ИПА, что является одной из причин личной крайней неприязни отца к лидеру ИПА Г. Хекматияру. В национальном архиве Индии хранятся материалы английской «Интеллидженс сервис» на лиц из клана Моджаддиди сотрудничавших с английскими спецслужбами.

Моджаддиди уже давно ценит только богатство. Судьба страдающих на чужбине афганцев не трогает его сердце, черствое и холодное к людскому горю, о чем свидетельствуют многие факты. Например, такой случай. Когда жители двух лагерей в районе Араволи и Ализай, измученные голодом и болезнями, подняли голос протеста, их возмущение было беспощадно подавлено с помощью боевиков, непосредственно подчиняющихся С. Моджаддиди. Недовольных просто обвинили в измене и расстреляли на месте.

В целом благодаря имеющимся политическим, деловым, финансовым связям своего клана, а также религиозному авторитету Себгатулла Моджаддиди является одной из ведущих фигур афганской контрреволюции, пользующейся особым влиянием в зоне расселения пуштунских племен в восточных и юго-восточных провинциях Афганистана, а также в ряде районов провинций Саманган и Баглап. Отклонил предложение афганского руководства о формировании коалиционного правительства. Является сторонником возложения функций главы государства на Захир Шаха.

Афганистан, Кабул

Начало января 1988 года

Вилла в пригороде

Лукав, коварен и жесток —

Восток.

Автор

У читателя, который был столь любезен, что прочитал предыдущую книгу, и дочитал почти до середины эту, может возникнуть некоторое превратное впечатление в войне в Афганистане. Что эту войну можно было выиграть, только еще немного постараться, но нас предали верха и т. д., и т. п.

Увы, проблема афганской войны и нашего проигрыша в ней не исчерпывается какими-то не вовремя принятыми техническими, военными и политическими мерами.

Афганистан всегда был лукав по отношению к нам, и власть тоже была лукава. В стране, по сути шла гражданская война, та же самая, какая шла у нас в двадцатые годы — вот только не совсем та. В нашей стране воевали «взаправду» — и в атаки по кронштадтскому льду ходили, и антоновщину подавляли. Никто не додумывался стрелять над головами белогвардейцев…и белогвардейцы тоже стреляли точно в цель. У русских никогда не было с этим проблемы — осудить, убить другого русского, если он придерживается, к примеру «неправильных» политических взглядов. Наверное, кстати — это очень плохо, но мы есть такие, какие мы есть. Мы не умеем воевать понарошку. А вот в Афганистане пуштун для другого пуштуна — прежде всего пуштун, потом пуштун такого то рода и клана, и только потом — сторонник такой то партии. Конечно, пуштун пуштуна может и убить… например за оскорбление, нанесенное его роду — но не за то, что он исламист. Были, конечно исключения… в афганской армии были коммандос, советские офицеры на операции, услышав что фланги прикрывают афганцы начинали материться — это значит, что с флангов можно ждать всего чего угодно. Но, услышав, что фланги прикрывают коммандос — издавали облегченный вздох, этим — можно доверять.

Но исключения лишь подтверждают правило. Призванные в армию на не слишком то высокое денежное довольствие — по современным меркам, еще лет пять назад оно, казалось бы, вполне достаточным — солдаты никогда не стремились особо воевать и при малейшей опасности начинали отходить, многие специально стреляли над головами душманов. Вопрос тут не только в том, что на той стороне те же самые пуштуны — а и в том, что в любой части афганской армии были лазутчики моджахедов. Узнают, что ты честно воюешь — и вырежут семью, это тебе надо? А так… отслужил, семья все это время усиленный паек получает, и тебя хорошо кормят, и какое то жалование платят… а потом пришел к моджахедам и завербовался к ним, порой на десять жалований, каких ты получал в армии. Моджахеды ценили солдат, прошедших подготовку у шурави, наиболее ценным специалистам давали охрану. Платили хорошо, война вообще на деньгах держалась.

А вот душманы воевали всерьез. Тут было несколько факторов. Первый — армия Афганистана всегда держалась на представителях национальных меньшинств, чего в афганской истории никогда не было — а вот армия моджахедов держалась на пуштунах, которые издревле и составляли элиту афганского общества и афганской армии. Хафизулла Амин, сам пуштун, но пуштун из городских, учитель в лицее — отлично ждал, чего можно ждать от своих собратьев и никогда не церемонился с ними. После разгрома Амина и фракции Хальк, в которой большинство тоже составляли пуштуны — советское и афганское правительство оказалось перед лицом войне не столько с исламистами, сколько с пуштунами[223]. Пуштуны были недовольны многим, и перекрытием границы, и нападениями на караваны, да и изгнанная из страны феодальная знать Афганистана в основном была из пуштунов, потому что пуштуны племени Дуррани двести лет правили Афганистаном. Пуштун никогда не встанет на стороне шурави, кяффира (то есть неверного) против другого пуштуна, даже если соплеменник неправ — потому что иначе он прослывет подлецом. Одно из слов, обозначающих понятие «подлец» на пушту — бинанга, то есть не имеющий чувства соплеменности, не поддерживающий и не помогающий своему племени. Если солдаты афганской армии воевали за какую то мифическую «саурскую революцию», которая им особо не была нужна — то пуштуны воевали за землю и за то, чтобы не прослыть бинганга. Подлецами.

Вторая причина, почему моджахеды воевали всерьез — была их усиленная идеологическая обработка в Пакистане. Афганистан вообще никогда не был государством шариатским, где сильны нормы ислама — хотя значительная прослойка верующих, искренне верующих — была. Тем не менее — Кабул в шестидесятые был вообще местом паломничества хиппи, привлеченных бесплатно растущей в горах марихуаной, в стране работали колледжи и университеты, афганки носили короткие юбки, не носили паранджу и легко шли на сближение с мужчиной. Недаром Бурхунутдин Раббани еще при Дауде гневно проклинал свой «распутный народ» в проповедях[224], организовывал филиалы «братьев мусульман» в стране и пытался свергнуть Дауда — но его тогда никто не поддержал, а сам он чудом остался жив. Народ тогда не поддерживал радикальных исламистов — но тогда он жил на своей земле и в своей стране. А теперь огромное количество людей снялись с мест, бросили все нажитое, у кого-то погибли родные. Они оказались в чужой стране, на птичьих правах в голой, каменистой пустыне — и перед ними стоял только один вопрос как выжить. Как? Прими дават[225] — и выживешь. Умма заботится о правоверных, все правоверные друг другу братья, гуманитарная помощь, поступающая в Пакистан из США, в основном разворовывается им, распродается на базарах — а вот та, распределением которой занимаются «братья мусульмане» доходит до получателей, но только тех, кто принял ислам, кто брат по вере им. Не возникает даже вопроса — какой смысл кормить безбожников, когда Коран предписывает их убивать?! Детям надо учиться? Не вопрос — вот бесплатная медресе, а там преподают муллы из Саудовской Аравии и преподают они ваххабизм, да только откуда понять это родителям, которые несведущи в исламе? Можно и самому поучиться, в медресе для взрослых кормят хорошо. Вот медресе Хаккани — известная на весь восток пешаварская кузница ваххабизма, туда и взрослых принимают. И везде, в этих заведениях вдалбливают одно — убей неверного и попадешь в рай. Детей воспитывают так, что асабийя[226], на чем раньше и держался Афганистан — это грех, потому что любой правоверный тебе брат, какой бы национальности он не был. А вот любой неверный, безбожник или многобожник — тебе враг, и его следует убить, пусть он и одного с тобой племени.

Отдельная тема — это предательство верхов.

Совершенно объяснимым фактом выглядит то, что после декабрьского переворота в стране и прихода к власти парчамистов во главе с Кармалем — движение по пути преобразований остановилось, а сами афганцы, правящая верхушка все меньше и меньше занималась собственной страной. Рафик Бабрак Кармаль был сыном генерала, приближенным Дауда, рожденным «с золотой ложкой во рту» и этим он сильно отличался от «сделавшего себя» Амина. Амин никому не доверял, в том числе и советским и во все вникал сам, работал до часу, до двух ночи, одновременно вел несколько министерств — в этом он, наверное, был похож на Лаврентия Павловича Берию и так же плохо кончил. Как бы то ни было — Амин работал и брал ответственность на себя, пусть даже за жестокие, кровавые вещи. Кармаль же, воцарившись в Афганистане, принял совершенно другую позицию: Советы затеяли эту войну, вот пусть они и воюют. Точно так же вело себя и его окружение — спихнув дела на советских советников, которые в местной специфике разбирались не больше чем дикарь во французской кухне, они начали политическую грызню друг с другом, они были выходцами из привилегированных слоев общества и каждый считал себя достойным взять власть в свои руки. Кармаль еще и начал пить горькую, благо с приходом русских ее в Кабуле было столько, что в ней можно было утонуть.

И партийные руководители среднего и низового звена, видя все это безобразие, задавались вопросом — а что будет со мной и моей семьей, когда все рухнет? Афганистан это Восток, здесь никогда и никого не прощают, и если даже убьют в бою тебя — твои враги отомстят твоим детям. А после убийства Амина власть не казалась сильной, надежной и долговременной — пусть и жестокой, на Востоке многое держится на жестокости. Поэтому они начинали работать на две стороны.

Со временем все ухудшалось. Взять Сулеймана Лаека. Министр по делам национальностей в правительстве Афганистана при Наджибулле член Политбюро ЦК НДПА. А сестра — любимая жена Себгатуллы Моджаддиди, одного из членов «Пешаварской семерки», мать его четверых детей. Как — нормально?

Да и другие… когда Наджибулла пересел из кресла директора национальной разведки ХАД в кресло генерального секретаря партии, он привел с собой немало людей из разведки. Все они на легальной основе контактировали с моджахедами, с агентурой — и одному Аллаху известно, кто в таких ситуациях был агентом, а кто — курирующим офицером.

Вот сейчас, по зимнему, занесенному сдутым с гор снежным крошевом ехала Волга Газ-24 с номерами не гаража ЦК Партии, с совершенно гражданскими номерами. Эту Волгу списали, потом член Политбюро ЦК НДПА Сулейман Лаек приобрел ее по цене металлолома и продал ее одному из родственников, одному из многих, которых он сумел перетащить в Кабул. Так делали все: перетаскивали в Кабул родственников и соплеменников, устраивали их на работу, добивались их избрания в Лойя Джирга — в общем и целом создавали клан, потому что один человек, без поддержки родственников и соплеменников — никто и ничто. А вот когда человек в клане…

Сейчас в машине, за рулем которой сидел один из родственников, молодой, всего двадцать три года, которого Лаек устроил в Царандой — сидел сам член Политбюро ЦК НДПА Сулейман Лаек. Он курил сигарету, поглаживал короткую, ухоженную бороду и был мрачен. Тот, кто знал его — мог сказать, что за последнее время он постарел как минимум на десять лет. В бороде и на висках заметно прибавилось седины.

Сулейман Лаек среди всех членов ЦК НДПА имел наиболее сильные позиции — сильнее даже чем у президента страны, и вел сложную и хитрую игру, нацелившись на афганский престол. Он был интеллектуалом, поэтом, его хорошо знали и уважали русские — и в то же время он имел уникальные связи на той стороне. Его сестра была женой Моджаддиди, одного из главарей бандформирований — и это давало ему уникальный канал связи на ту сторону. Как член Политбюро и министр по делам национальностей — он отвечал за политику примирения в стране, и сделал все для того, чтобы максимально усилить в ключевых уездах и провинциях исламские комитеты, относящиеся к Национальному Фронту спасения Афганистана, партии Моджаддиди. Сам Моджаддиди в это время вел переговоры еще с одним лидером непримиримой оппозиции, имеющим счеты с Хекматьяром — Юнусом Халесом, который в свое время был с Хекматьяром в одной партии, а потом вышел из нее и создал свою. Халес был сложным контрагентом в переговорах, потому что был крайним экстремистом на самом деле, в то время как Моджадидди использовал экстремизм лишь как орудие достижения власти. С Халесом вел переговоры сам Себгатулла, а его люди в это время обрабатывали Саеда Ахмада Гилани, руководителя Национального исламского фронта Афганистана, бывшего крупного землевладельца, наполовину немца[227] и британского агента, женатого на внучке свергнутого Захир Шаха, и Мохаммеда Наби (Мохамадди), руководителя Движения исламской революции Афганистана, бывшего депутата парламента и полицейского агента. Все они, равно как и сам Моджаддиди при известной доле допущения могли быть причислены к умеренным, все они придерживались схожих, в общем-то взглядов и в отличие от исламского экстремиста Хекматьяра видели Афганистан как светское, а не как исламское государство. Если им удастся договорится — они создадут «пятерку». Пятеро — это Моджаддиди, Халес, Гилани, Наби и член Политбюро Лаек. Лаек, второй по влиянию человек в Политбюро после Наджибуллы обеспечивает отсутствие эксцессов и переход власти в Афганистане к группе пяти, он же дает гарантии жизни и безопасности тем из членов партии, которые пожелают перейти на их сторону. Столица Афганистана временно переносится либо в Хост, либо в Джелалабад. Объединенные силы «четверки» уже больше, чем силы самой сильной партии в Пешаварской семерке — Исламской партии Афганистана Халеса. Остальные… Наджибуллу придется ликвидировать, слишком одиозная фигура, нужно объяснить и показать народу, что безбожникам воздано по заслугам. Хекматьяра — казнить, несомненно, это американский агент и злейший враг, на его казни особенно настаивал Моджаддиди, чтобы отомстить за убитого сына. Раббани… с Раббани сложнее, потому что с одной стороны он враг Хекматьяра и таджик, что важно для непуштунского населения страны — с другой стороны он американский агент и сторонник шариатского Афганистана. Тут многое будет зависеть от позиции Масуда, к которому тоже посланы гонцы с предложениями. Если Масуд согласится войти в пятерку — это будет уже шестерка — то Раббани тоже стоит ликвидировать, его минусы перевесят плюсы. Если Масуд откажется — то Раббани будет нужен в пятерке как гарант лояльности непуштунского населения Афганистана. Последний из Пешаварской семерки, Абдул Расуф Саяф — больше занимается наркоторговлей, чем войной, к тому же он экстремист и вполне может собрать в своей партии сторонников уничтоженного Хекматьяра и объявить джихад. Поэтому — его тоже лучше уничтожить.

Вот такой был план замирения Афганистана. При этом Лаек достоверно знал о переговорах людей президента Наджибуллы с американцами — но его это не устраивало, потому что Наджибулла требовал от американцев гарантий для себя лично, в том числе и гарантий того, что он останется на посту главы Афганистана после того, как уйдут русские и придут американцы. Если это произойдет — то влияние потеряет как сам Лаек, на сегодняшний день второе лицо в партии, так и Моджаддиди, потому что американцы после этого будут не помогать моджахедам, а мешать им.

Началом реализации нового плана должен был стать штурм Хоста и образование там нового правительства, правительства исламского Афганистана. Если бы это произошло — то Моджаддиди попытался бы ликвидировать Хекматьяра немедленно, а без Хекматьяра у него и примкнувших к нему людей было бы большинство в правительстве. В этом случае на переговоры в Женеву, где были и советские представители, скорее всего, полетел бы сам Себгатулла. Можно было бы предложить третий, альтернативный план — план замирения через пятерку, тем более что их бы поддержала Великобритания. Еще бы, ведь в пятерке у нее было бы два своих агента! Против были бы американцы — но при таком раскладе можно было бы поднять шум и выставить американцев в неприглядном свете. Было достаточно доказательств того, как разворовывается гуманитарка, как торгуют наркотиками… пара сюжетов по BBC, британскому новостному каналу, сюжеты которого перекупает половина телекомпаний мира — и у американских переговорщиков земля загорится под ногами. Начнется скандал, Конгресс, где большинство у оппозиции сразу захочет выяснить, почему американские деньги идут на помощь наркоторговцам… и американцы просто сдадут позицию. Русские… шурави давно говорили, что Афганистан им надоел, и они хотят убраться… так пусть и убираются. Наджибулла — он останется в меньшинстве, его можно будет либо убить, либо проявить милосердие, отправить в СССР к семье. Нет, нельзя проявлять милосердие, потом это тебе ударит в спину — лучше убить. А правительственная система… она останется, сменятся, конечно, некоторые люди, но власть останется, и армия останется… а оставшихся в стороне от «пятерки» и нового режима можно будет быстро добить. В основном те же банды Хекматьяра — что они значат без поддержки? И в Афганистане наступит тот мир, какой нужен и угоден им. Можно короля пригласить… при короле кто что хотел тот то и делал, и за власть не грызлись, никому не обидно.

Но штурм Хоста — уже сейчас это было понятно — ни к чему хорошему не привел, русские взялись за Хост всерьез. Позиции, считавшиеся неприступными, были взяты за пару дней, после чего крупная группировка оказалась в окружении, причем позиции на парачинарском выступе, которые отрезали моджахедам путь в Пакистан как раз и оборудовались ими же, моджахедами, после чего были взяты русскими и использовались ими. Лаек знал, что к уль-Хаку обращались с просьбой нанести по позициям русских авиационный удар, благо это самая граница — но президент Пакистана, то ли испугавшись, то ли имея какие-то другие, отличные от них планы категорически отказался помочь в деблокировании группировки, и моджахеды теперь сражались почти что в одиночку. Помогала резидентура ЦРУ в Пакистане — но этого было мало.

Русские… У русских что-то произошло… сам Лаек знал больше остальных, но пока не смог понять происходящего? Государственный переворот? Совершенно обычное для Афганистана дело — но после переворота страна обычно ослабляется, а тут похоже что получилось наоборот. Он знал, что русским передан приказ — уничтожать живую силу моджахедов везде, где это только возможно, никогда ранее, даже до мирного процесса такой приказ никогда не использовался. Шурави исполняли свой интернациональный долг. Замиряли, вели переговоры, но… не убивали. Защищались — да обезвреживали банды — да. Но не убивали.

Происходящее было столь ново и необычно — что Сулейман Лаек поопасался принимать решение сам, хотя в Кабуле он был полномочным представителем пятерки. Он вышел на связь с Пакистаном, с сестрой и попросил, чтобы ее супруг прислал верных людей в Афганистан, чтобы обговорить дальнейшие планы действий. Вчера верный человек из министерства, придя к министру под видом ходока из одного из племен, сообщил, где и когда его будет ждать.

Место встречи находилось в Картайи-Нау, это считалось старым городом, там была гора и были виллы — не самый богатый и не самый престижный район Кабула. Чтобы объяснить там свое присутствие — а Лаек знал, что президент приказал ХАДу следить за всеми членами Политбюро и особенно за Лаеком — он придумал историю с какими-то представителями племени и вызвал машину с охраной. В одном из переулков Кабула они на несколько минут оторвались от машины ХАД — и Лаек пересел в Волгу, которой управлял его родственник, царандоевец. На обратном пути он снова поменяет машины…

Кабул в этом месте был пыльным и грязным — не центр, даже асфальта нет, рытвины на дороге, хорошо, что советская Волга выдерживает и худшее. Виллы с глухими дувалами, хазареец с телегой, какие-то старики… В конце улицы бачонок, одетый в теплую безрукавку, тащил куда то козу, надев ей веревку на рога и нещадно колотя по тощим бокам.

— Здесь… — сказал Лаек, сверив номер — сигналь «два-один».

Номер он сказал родственнику только после того, как они приехали на улицу. Агентом ХАД мог быть любой, и доверять нельзя было никому.

Громкий сигнал клаксона разорвал обманчиво-сонную тишину улицы

Ворота не открылись.

— Сигнал еще раз.

Новый сигнал…

Кто-то постучал в дверь машины, со стороны пассажира, водитель обернулся, лапнул лежащий на переднем сидении русский короткоствольный автомат.

Бачонок, уже без козы, барабанил в стекло.

— Спокойно…

Сулейман Лаек опустил стекло машины

— Что тебе нужно, маленький негодник?

— Просили передать, что вам надо в сорок второй номер, это на другой улице. Вон туда поедете, и слева, а не справа! — бачонок махнул рукой

— Кто просил?

Вместо ответа бачонок сорвался с места, побежал в ту сторону, откуда они приехали…

— Там может быть засада — задумчиво сказал царандоевец, положивший автомат на колени — скверное дело.

— Опусти… — сказал Лаек — авторитет защищает куда лучше автомата.

В сорок втором им открыли сразу, забор этой виллы был высотой за два метра, а поверху — доски с длинными гвоздями. Во дворике — мангал, на котором жарится мясо, две машины — Волга-21 Такси, привычной для Кабула желто-белой окраски и новенький иранский внедорожник Симург — символ достатка и богатства.

Лаек вышел из машины, водитель остался там, не убирая рук с автомата. Он не знал про своего высокопоставленного родственника, и думал что это — какие то опасные переговоры с представителем крупной, готовой сдаться банды. Лаек не разубеждал своего родственника в этом, пусть думает, что сочтет нужным думать.

Его, не обыскивая, провели в комнату, где была европейская мебель, и сидели несколько человек, с оружием и без.

— Аллах Акбар! — сказал один

— Мухаммед Расуль Аллах — подтвердил Лаек

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, Господа всех миров…

— Да дарует он Афганистану мир и правление его именем, а не именем безбожников — закончил фразу Лаек.

— Брат наших братьев, ты наш брат — закончил приветствие один из посланников Моджаддиди, человек, разыскиваемый ХАДом за убийства.

Лаека это мало волновало.

— Когда ты увидишь моего родственника — передай ему, что в Кабуле помнят о нем — чуть церемонно сказал Лаек

— Непременно передам. Ваш родственник выражает озабоченность.

— Чем же?

— Он выражает озабоченность гибелью двух братьев.

Лаек, чтобы немного потянуть время — достал нефритовые, старинные четки, начал не спеша перебирать их. Нужно было подобрать слова.

— Признаться, мне странно слышать эти слова. Мой родственник никогда не называл этих людей братьями, когда они были в живых, когда Аллах не забрал их к себе.

Теперь паузу пришлось брать представителям душманов

— Все те, кто идет по пути Аллаха — все они братья, и большой грех думать по-другому.

— Но те, кто хочет добра Афганистану — братья родные, их породнила наша земля — умело вывернулся и ударил в ответ Лаек

И снова — туше. Теперь представитель Моджаддиди либо мог ответить фразой из шариата, осуждающей проявления асабийи, либо — признать правоту собеседника. Но дело то и было как раз в том, что все собравшиеся в этой комнате были не исламскими экстремистами, а пуштунскими националистами…

— Ваш родственник и в самом деле был не согласен с поступками этих людей, когда они были живы — пошел напрямую моджахед — но в сердце нашего амира с их гибелью поселилась грусть. Он хочет узнать — почему этим людям следовало умереть такой ужасной смертью.

Гибель Раббани вызвала в сердцах моджахедов не грусть — она вызвала страх, самый настоящий, неизбывный страх, притушить который хоть немного помогло только новое вливание долларов — миллионными суммами, для того, чтобы притушить такой страх требовались крупные суммы. Один из лидеров Пешаварской семерки улетел в ФРГ, другой — отчего то спешно отправился в Саудовскую Аравию. Пешаварская станция ЦРУ сбивалась с ног, пытаясь удержать расползающиеся под рукой связи.

В это же время состоялось секретное заседание правительства Пакистана — одно из последних в его старом составе. На нем присутствовали все силовые министры, начальник генерального штаба и командиры нескольких дивизий. На этом расширенном совещании было принято окончательное решение делать ставку не на трусливую и многократно оскотинившуюся Пешаварскую семерку — а на Аль-Каиду Осамы Бен Ладена, проект пакистанских и саудовских спецслужб. И на новые силы — отряды из детей беженцев, обученных основам ваххабизма. Тогда еще не было в ходу слово Талибан.

— Об этом следовало бы спросить кого-то другого — глубокомысленно заявил Лаек — я и сам теряюсь в догадках.

Мужчины замолчали. Представитель Моджаддиди оглаживал бороду

— Значит ли это, что афганская власть не причастна к последним событиям, и кровь профессора Раббани, да смилуется над ним Аллах — не на ее руках?

— Совершенно верно, уважаемый. Мы и сами теряемся в догадках.

— Значит, это дело рук шурави — сказал третий моджахед, до сих пор сидевший молча

От такого глубокомысленного замечания все трое снова решили сделать перерыв в беседе. Выпить еще по одной порции чая.

— Произошедшее в Пешаваре убийство — средь бела дня, на людной улице, и то, что произошло в горах — заставляет нас глубоко задуматься. Все это не похоже на дело рук шурави, они не воюют так, как воюем мы. Государство не может воевать так, как воюем мы.

— Тогда чьих же рук это дело? — не понял Лаек

— Знать это нам очень хочется, уважаемый Сулейман-эфенди… — сказал представитель бандитов — увы, у русских большие возможности на Востоке. Вы знаете о том, что такое движение Фатх?

— Оно организовано сторонниками покойного Раббани?

— Увы, нет. Это палестинское движение сопротивления. Они все — воюют за безбожников, а безбожники, коммунисты — им за это помогают. То, что произошло с Раббани — сильно походит на то, что случается на Востоке. Если это так, если шурави вздумают натравить на нас псов, натасканных на человеческую кровь в Бейруте — горе, горе всем правоверным…

Сидевший в это время комнате, примыкающей к своему кабинету в Ясенево, человек улыбнулся. У него был перерыв между совещаниями — и он вышел в устроенную для него комнату отдыха, чтобы сыграть кое-что на пианино. Такое уж хобби было у этого старого, умного и очень — очень жестокого человека.

— Не кажется ли уважаемым господам, что рано кричать волк, если ты не увидел самого зверя? — спросил Лаек

— Осторожный человек живет дольше беспечного. Мы были бы очень благодарны, если во время нашей следующей встречи вы смогли бы рассказать нам что-нибудь о том, кто выносит эти приговоры, и за что.

— Что конкретно вам хотелось бы узнать? — уточник Лаек

— Видите ли, уважаемый… Приговоры были вынесены только тем людям, которые ставят джихад выше Афганистана и публично говорят об этом. Тех же, кто воюет за Афганистан — кара обошла стороной. Нам бы хотелось знать, не разделяет ли тот, кто выносит такие приговоры наше мировоззрение и наше видение будущего страны.

Несмотря на то, что смешного было мало — Лаек чуть не рассмеялся в голос. Так вот ради чего все это лавирование!

В Пешаваре испугались настолько, что умеренные готовы пойти на заключение соглашения с СССР и прощупывают почву для этого! Они просто хотят знать — с кем именно нужно выходить на контакт по этому поводу!

Ну и ну… Никогда не подумаешь, что одно убийство и одно покушение на убийство могут сделать больше, чем восемь лет кровавой войны.

— Я не знаю тех, кто выносит столь жестокие приговоры правоверным, да покарает его Аллах, но непременно постараюсь выяснить это.

— Мы будем благодарны.

И снова — молчание. Стороны расходились, как боксеры после раунда, готовились к следующему раунду, если не бою.

— Человек из Пешавара просил передать, что ваши мысли, высказанные на прошлой встрече, не устроят некоторых из тех людей, кто живет в Пешаваре и имеет некоторое касательство к афганской жизни.

— Давно ли эти люди были в Афганистане, чтобы судить о местной жизни? — хлестко ударил Лаек

— Правота этих людей подкрепляется чаяниями их сторонников, в них они черпают свою силу и правоту.

— Не меньше сторонников есть и у нас, они спрашивают — доколе будет литься кровь?

— Наши люди отвечают на этот вопрос — они будет литься до тех пор, пока в Афганистане не будет справедливости.

— Вы уверены, что они отвечают именно это?

Собеседник Лаека помолчал, чтобы сдержать гнев. Лаек и люди из Пешавара уже давно обхаживали друг друга, но всегда спотыкались на одном вопросе — на вопросе раздела собственности, как следствия раздела власти, конечно.

Ведь дело было в чем? Люди, которые бежали в Пешавар и которые принадлежали к так называемому «умеренному крылу» — все это были люди богатые, в основном бывшие землевладельцы, приближенные короля и муллы. На войне они в первую очередь наживались, торгуя наркотиками и разворовывая гуманитарную помощь. Сулейман Лаек как человек хитрый, понимающий, что без уступок не обойтись — предлагал бывшим феодалам либо получение обратно конфискованных у них земель и поместий, либо получение какой-либо компенсации за них. Но у феодалов — были совсем другие планы. За восемь лет советского присутствия Афганистан изменился до неузнаваемости, в каждом уезде, в каждой провинции было построено что-то новое. Вот на это, на то, что построено народом и для народа — и хотели наложить руку с триумфом возвратившиеся в страну феодалы. А Лаек, представлявший интересы новой номенклатуры, справедливо рассчитывал сам сделаться капиталистом и присвоить народное добро, отставив народу участь работников. Вот поэтому — до сих пор и не произошла смычка части партийной номенклатуры и умеренной части вооруженной оппозиции. Просто — так и не удавалось поделить шкуру еще не убитого медведя.

Пока в доме шли переговоры — на улице появился русский УАЗ, который раньше был военной машиной, а теперь был переделан в машину скорой помощи и передан афганским друзьям — только такая машина скорой помощи и мгла служить в Афганистане.

— Остановись — сказал пассажир скорой, сидящий на переднем сидении

Водитель послушно нажал на тормоз. Это был молодой, поразительно бледный парень с глазами, зрачки которых походили на булавочные головки. Он был наркоманом, причем очень едкого для Афганистана типа — героиновым наркоманом. В Афганистане, несмотря на наличие посевов опиумного мака — почти не встретишь опийных наркоманов и тому есть две причины. Первая — опий стоит дорого, он не по карману девяноста процентам афганцев — даже те крестьяне, которые вынуждены культивировать тайные плантации не могут позволить себе употреблять опиум, тем более его производные, такие как героин — урожай скупался на корню и сдать его нужно было весь до последнего. Вторая причина — кто же будет платить за наркотик, если можно найти бесплатный. Лучшая в мире афганская конопля, нарвал за околицей, высушил — и кури на здоровье. Если человек все же был героиновым наркоманом — с вероятностью в девяносто девять процентов он пришел с той стороны границы и, скорее всего — от покойного профессора Раббани. Это он в своих отрядах расплачивается с боевиками дозами героина — от жадности.

А вот второй человек, среднего роста, коренастый, подтянутый, с аккуратными офицерскими усиками, несмотря на внешнее спокойствие — сильно нервничал, подавляя в себе желание начать оглядываться по сторонам. Он уже засветился — инспектор ГАИ, обратив внимание на дергано едущую по дороге машину, остановил их — и пришлось показать удостоверение, чтобы инспектор отстал от них. Инспектора он запомнил, и этот парнишка не доживет до завтрашнего утра — но если он успеет кому-то доложить или рассказать о странном УАЗе — скорой, который вовсе и не скорая — то Аллах заберет уже этого человека. Его уберут его же коллеги, а потом скажут русским (делом как пить дать заинтересуются русские, еще один теракт), что он продался моджахедам, моджахеды использовали его и убрали, чтобы обрубить концы, чтобы ниточка не потянулась дальше. Он сам как-то раз провернул подобное — а теперь тоже самое могло случиться с ним.

— Аслан! — он потряс моментально соснувшего водителя — Аслан, ты слышишь меня! Аслан, ответь, Аслан!

Водитель пробурчал что-то невнятное, он засыпал буквально на ходу.

Этого — контролировали с самого погранперехода, взяли уже в Джелалабаде, взяли тихо и аккуратно, доставили в Кабул. Когда его привезли в Кабул — парня еще не ломало, но нормально поработать с ним было некогда — люди из окружения поэта — так в сводках проходил член Политбюро ЦК НДПА Лаек — дали информацию, которую необходимо было реализовывать немедленно, времени на разработку не было. Аслана уже ломало, они вынуждены были ширнуть его, даже не зная возможной реакции. У героинового наркомана реакция на укол обычно одна из трех — спячка, ржачка или жрачка. У этого — оказалась спячка, он буквально засыпал за рулем, один раз они чуть не въехали в автобус. И сейчас…

Коренастый взял Аслана за голову и начал методично хлестать его по щекам, пока Аслан не пришел в себя, и его взгляд не стал хоть немного осмысленным.

— Аслан! Тебя зовут Аслан! Ты слышишь меня Аслан!

— Слышишь…

— Аслан! Аслан!

— Аслан… — заплетающимся языком повтори водитель

— Черт…

Водитель достал шприц, ампулу, быстро набрал лекарство и ширнул его Аслану прямо сквозь одежду. Либо сейчас будет сердечный приступ, либо он придет в себя. В конце концов — не ему же самому вести эту проклятую машину!

Аслана затрясло, ремень, которым он был пристегнут к сидению натянулся. В уголках рта появилась пена. Сначала белая, потом алая — кровь! Пассажир нетерпеливо ждал, барабаня пальцами по металлу приборной панели.

Наконец Аслан закашлялся, сплевывая на штаны кровавую пену. Это значит, что через пару минут с ним можно будет иметь дело.

Аслан заводился в кресле, попытался отстегнуться — но пассажир отбросил его вялую руку от замка ремня безопасности

— Аслан! Ты Аслан!

Аслан… — более уверенно сказал водитель — а ты…

— Дост! Муаллим! Я муаллим[228]!

— Муаллим…

— Да. Я — муаллим. Аллаху Акбар!

— Аллаху Акбар! — еще более уверенно повторил Аслан

В яблочко!

— Ты Аслан — я муаллим. Аслан должен подчиняться муаллиму во имя Аллаха! Во имя Аллаха, ты понял?

— Во имя Аллаха…

— Аллах Акбар!

— Аллах Акбар….

— Во имя Аллаха ты должен кое что сделать! Аллах будет доволен тем, что ты сделаешь!

— Аллах…

— Аллах будет доволен.

Сердце Аслана, и так уже сильно попорченное употреблением наркотиков — работало на износ. Пассажир торопился — если он сдохнет сейчас — то ему хоть самому ставь машину…

— Аллах…

— Во имя Аллаха, Аслан. Ты должен кое-что сделать для Аллаха.

— Я сделаю… Для Аллаха…

Хоть что-то.

— Видишь виллу!? Дом! Там стоит машина!

— Машина…

— Там неверные! Неверные!

— Неверные — твердо повторил Аслан, очевидно в лагере, где его готовили — это слово употреблялось часто.

— Неверные! Там — неверные!

— Неверные — повторил Аслан уже со злостью, он явно вспоминал, чему его учили…

— Неверные. Аслан должен победить неверных!

— Победить… неверных.

— Победить неверных! Аслан должен победить неверных во имя Аллаха!

— Аллах… Неверные.

— Ты должен подъехать к машине и нажать сюда.

Аслан немедленно сделал попытку нажать, пассажир отдернул его руку.

— Нажать сюда. Нажать много раз — он показывал на эбонитовую большую клавишу на рулевой колонке, которая отвечала за клаксон в машине.

— Нажать сюда и неверные испугаются. Они убегут! Аслан победит неверных! Во имя Аллаха, Аслан победит неверных…

— Неверные…

— А потом придет муаллим, и даст Аслану вот это — пассажир показал чек, дозу героина на бумажке — Аслан победит неверных и получит вот это. Во имя Аллаха.

— Неверные!

— Правильно. Неверные. Напугай неверных. Подъедь, нажми сюда и напугай неверных. Во имя Аллаха!

Пока муаллим давал последние указания отправляемому им на смерть человеку — водитель Волги по имени Aляуддин, который возил члена Политбюро ЦК НДПА Сулеймана Лаека дремал в своей машине.

Взяли его на мелочи. Обычный паренек-пуштун из племени, к тому же родственного племени, из которого происходит Сулейман-эфенди, он попал в город и стал водителем члена Политбюро ЦК НДПА потому, что в свое время отец Аляуддина сделал добро Лаеку, тогда еще не члену Политбюро, а опальному поэту, скрывающемуся от королевской полиции — а в Афганистане такое не забывается. К тому же — любой, кто подобрался к самому верху властной пирамиды в Афганистане, и кому хотелось пожить подольше — допускал к обслуживанию собственной персоны только лично преданных людей. Но город есть город. Aляуддин познакомился с девушкой, такой красивой, каких в их горном селении никогда не было. Кроме того — девушка была… свободного нрава… коммунистка, в их селе таких девушек не было. Для свиданий он стал использовать машину в своих личных целях, а один раз его задержали сотрудники ГАИ и препроводили в местное отделение Царандоя. Там ему сказали, что за использование машины в таких целях он сможет и в тюрьму угодить, запросто — но если он согласится сообщать компетентным органам, где бывает товарищ Лаек и с кем он встречается — то ничего такого не будет.

Он и сообщал. И сегодня тоже — улучил момент и сообщил.

Самое интересное — если бы кто-то назвал его предателем — Аляуддин бы обиделся. Разве коммунист не должен быть бдительным? Разве ХАД не должен охранять закон и порядок? Разве он не должен сообщать обо всем, что внушает подозрения.

По-хорошему, Aляуддину вообще не стоило бы выезжать из кишлака. Так бы и жил там, вошел бы в пятерку, стал бы партийным организатором и нес бы справедливость так, как он ее понимал. Увы… жизнь не кинопленка, не отмотаешь назад.

Он знал, что Сулейман-эфенди будет тут долго, поэтому он позволил себе немного заснуть. Проснулся — словно кто-то толкнул его в бок и увидел, как в его сторону катится микроавтобус. А как-то странно едет… этот ишак что, пьяный?

Микроавтобус внезапно свернул в ту сторону, где стояла его Волга и припарковался, да так припарковался, что Аляуддин услышал металлический стук бампера о бампер. Машина чуть дернулась вперед.

— Да что же это такое?!

В этот момент, неприятно и резко загудел клаксон микроавтобуса.

Донельзя раздраженный, Аляуддин выскочил из машины, краем глаза заметив, что в на вилле тоже услышали и в калитку высунулся усатый нафар[229] с автоматом, посмотреть, что происходит, что за шум. Но ему до этого не было никакого дела — подскочив к микроавтобусу, он застучал кулаком в стекло, запыленное…

— Ты что делаешь, сын осла, кто тебя ездить учил!?

Ответа не было. Он схватился за ручку двери, рванул на себя… он сам не знал, что будет делать, потому что коммунист не должен устраивать драки и Сулейман-муаллим будет недоволен, когда выйдет и увидит, что его водитель устроил драку на улице. Но выяснить отношения с этим ишаком было нужно… может быть, он пьяный и ему нельзя за руль.

Но человек за рулем микроавтобуса не был пьяным, Аляуддин сразу это понял. Его глаза были абсолютно безумными, со зрачками размером с булавочную головку. Он смотрел на разъяренного Аляуддина и улыбался.

— Аллаху Акбар! — отчетливо сказал он.

Грохнуло…

В одна тысяча девятьсот восемьдесят втором году резидентура КГБ СССР в Афганистане и спецподразделения ХАД (пятое управление ХАД) задумали ряд специальных операций за пределами Афганистана, в целях дестабилизации обстановки в соседних регионах и наказания стран, поддерживающих вооруженную оппозицию в Афганистане. Так, в Захедане (Иран) террористы должны были подъехать на мотоцикле к крупному нефтеналивному терминалу и открыть по нему огонь зажигательными патронами, что вызвало бы сильный взрыв, пожар и уничтожение терминала. В Пешаваре планировалось ликвидировать крупнейшие лагеря подготовки моджахедов, а так же ряд объектов в Пешаваре. Один из них — штаб-квартиру партии ИПА Гульбеддина Хекматьяра. Это было здание, расположенное в глубине сада, окруженное каменным дувалом. Ликвидировать штаб-квартиру ИПА (а возможно и самого Хекматьяра) планировалось с помощью фугаса большой мощности с ударным ядром. Триста килограммов пластида в микроавтобусе и большой чугунный казан, развернутый «жерлом» как раз в сторону здания — направленный взрыв должен был смести дувал и ударить по зданию. Операции отменили, когда они были в высокой степени готовности по личному распоряжению Ю.В. Андропова.

Однако, специалисты, обученные советскими военными советниками, умеющие проводить подобного рода операции — в ХАД остались. Сам рисунок покушения на Лаека был подозрительно похож на план пешаварской операции — большой казан, две сотни килограммов взрывчатки и микроавтобус. Выжить в зоне действия ударной волны — было невозможно.

Афганистан, Кабул

Базар Шат-Шатта

07 января 1987 года

Уже несколько дней Мирза, продавец мяса с базара Шар-Шатта заметил, что за его дуканом следят.

Это не были люди ХАД, государственной службы безопасности, их знали все, и они и не подумали бы сунуться на базар, их моментально расшифровали бы и возможно убили. Это не были люди царандоя — они были более профессиональны в этих делах, потому что умели выслеживать уголовных преступников — но не продержались бы долго и они. Наконец, это не были люди шурави — они здесь были бы заметны как скопец среди бородачей, вздумай они следить. Покупать — это одно, а вот следить… Это были быстрее, востроглазые бачи, Мирза замечал из то рядом, то на крыше соседнего дома, то еще где, они шли за ним когда он шел по базару, они следили за тем, кто приходит к Мирзе в лавку и покупает мясо и зелень, потому что мясо без зелени теряет половину своего вкуса. Они были пронырливыми, хитрыми — и от их глаз не могло укрыться ничего.

Это значило только одно — ему не доверяют.

У дукандоров в любом городе, на любом рынке — свое сообщество, свой мир, нельзя просто так прийти, встать со своим товаром и начать торговать. Нет, ты, конечно, придешь, встанешь, а если заплатишь за торговлю — то, наверное, и продашь все, но что дальше? Торговля — это постоянный процесс, деньги должны быть в обороте, а не в кармане — а вот тут то начинающего торговца и поджидало много проблем. Главная проблема — это товар. Просто так его ввезти нельзя — грабительские таможенные пошлины, грабители на дорогах, в том числе и в форме, наконец, обмануть могут в том же Пешаваре, Карачи или Кветте. Если ты один — тебя просто сожрут, не там так в другом месте, волки режут всегда отбившуюся от стада скотину. А вот если за тобой общество, община, умма — тебя кинуть уже не посмеют. Оптовый торговец в Пешаваре не посмеет продать дурно товар втридорога, и не потому что убьют, а потому что в таком случае у него больше никто не будет покупать и он разорится. Караван… о, караваны, это отдельная тема. Нет большей ошибки шурави в Афганистане — чем ошибка с караванами. Товар идет караванами через пустыню, через горы, идет исключительно потому, что легальных путей доставки нет. Вместе с кассетниками, тканями, платками, презервативами — моджахеды везут оружие, патроны и ракеты. Они знают, что караван, возможно, разгромят шурави — они потеряют свой груз, но зато приобретут себе сторонников, тайных или явных, людей, которые потеряли товар в караване. Кому понравится, если твой товар вот так вот пропал, и ты вместо заработка получил шиш. Хуже того — охота на караваны, шмон караванов стали разлагать саму Советскую армию, советский солдат стал мародером, чего никогда не было, и не было товарища Сталина, чтобы расстрелять за мародерство десяток, чтобы остальным было неповадно. И как мародерили! Один ладно, вшивник[230] себе взял, который ему родина не выдала в горах воевать, да кроссовки. Второй — ограбил людей до нитки, да еще возможно и расстрелял, чтобы свидетелей не было. Такой мразью были, конечно, не все, даже не большинство — но судили то о советском солдате зачастую именно по действиям отдельной мрази! И каждое лыко ставилось в сроку, каждое такое деяние завтра становилось известным базару, послезавтра — всему городу, а через неделю — всему Афганистану. Потом удивляемся, почему душманы пользуются такой неослабевающей народной любовью.

Конечно, и против этого дукандоры придумали. Своего рода «общая касса» — ты закупаешь товар, но отправляешь его на десяти караванах, а не на одном, вразбивку. Своего рода страховка — точно так же в свое время поступали испанские купцы, оплачивая вскладчину рейсы в Новый Свет за золотом. Допустим, из десяти караванов дойдут шесть — значит, ты получишь шесть десятых товара, убытки же компенсируешь ценой на оставшийся товар. Вот и все.

А надо то! В пограничной зоне большой караван встречает бронегруппа Советской армии и проводит его. Дукандоры — заплатят за это, не вопрос, зачем им связываться с бандитами, когда можно заплатить честной и куда более сильной армии. Машины можно обыскать, чтобы с караваном в страну не прошло оружие. Те деньги, которые передадут армии — не перепадут душманам, которые любят подрабатывать проводкой караванов так, что часто забывают о джихаде. А если душманы нападут — так пусть нападают. Первое — есть чем встретить. Второе — дукандоры, лишившись товара, обвинят в этом уже не советских охотников на караваны, а муджахеддинов и не будут больше сдавать деньги на джихад. В третьих — если идет левый караван — уже понятно, что там есть, и проверять не надо — надо сразу мочить. В четвертых — у солдат появится возможность легального дополнительного заработка, который они смогут тратить в дуканах — это если и не снимет — то существенно снизит остроту проблемы шмона дуканов и караванов, различных грабежей, введет проблему в цивилизованное русло. Нам — одни плюсы, им — одни минусы.

Это будет. Но — позже.

А пока — Мирзе, представителю исламского подполья, не из последних — надо было что-то решать. Его лавка использовалась не только для продажи мяса, но и как явочная точка террористического подполья. Из шурави ее знал только один русский генерал, разбившийся на вертолете в Пакистане — темная история была тогда. Но это — прошлое, а в настоящем точка не могла функционировать.

Когда Мирза уже извелся — в лавку пожаловал Алиджон-хаджи. Толстый, обманчиво улыбчивый, не выпускающий из рук четки, он был одним из негласных королей базара, ему принадлежали сразу три дукана, в основном там торговали для шурави. Шурави толкали налево топливо, одежду, водку — а вместо этого покупали платки, кассетники, кожаные куртки и дубленки, самым шиком был видеомагнитофон, на котором можно было крутить индийские фильмы. Алиджон и скупал и продавал, он мог запросто обслужить достархан на пятьдесят человек, причем продукты будут самыми свежими, а повара — высшего класса. Он давал деньги в долг, что запрещено Кораном — но, тем не менее, дважды совершил хадж в Мекку. Вот такой противоречивый человек остановился на пороге лавки Мирзы, тяжело отдуваясь.

Мирза сам не торговал, он сидел в задней части лавки и пил чай, за него торговал бача. Увидев гостя, он забыл про торговлю, бросился за тюки с товаров, где за достарханом в одиночестве сидел Мирза, раздумывая, что же ему теперь делать.

— Мирза-эфенди, в лавку пожаловал Алиджон-хаджи!

Вот и пришли…

— Брысь из лавки! Через полчаса возвращайся.

Бача убежал.

Мирза, выдержав ровно такое время, чтобы гость лавки понял, что хозяин им недоволен — вышел навстречу гостю.

— Ас-салям алейкум — поздоровался он с гостем с долей холодности, не произнося положенное приветствие полностью — я рад приветствовать вас в моем доме именем Аллаха.

— Ва алейкум ас-салам. Да пошлет Аллах удачу тебе и твоему дому — поблагодарил Алиджон-хаджи — не пригласишь ли ты меня на чашку чая, чтобы согреться. Признаться, на улице ужасный ветер.

— Погода и в самом деле не из лучших, и тот, кто нальет путнику горячего чая воистину совершит угодное дело. Прошу вас.

Чай пили так, как пьют его кочевники — не с сахаром, вареньем или рахат-лукумом — а с солью и жиром, так что поверхность чашки с обжигающей жидкостью переливалась разноцветными разводами. Такой чай, больше похожий на бульон, утолял не только жажду, но и голод, а в холодную погоду согревал все нутро.

Алиджон-хаджи пил чай степенно, молча, посматривая на хозяина дукана черными, блестящими, молодыми глазами.

— Как идут твои дела, Мирза-эфенди? — спросил гость, когда чай был допит

— Не так хорошо как могли бы. Аллах карает нас за грехи наши… — дипломатично сказал Мирза

И попался в ловушку

— Аллах и в самом деле карает нас. Он карает нас за твои грехи, Мирза. Твои грехи и грехи тех, кто ходит в твой дукан по ночам. Велики эти грехи, и тяжела кара Аллаха, мы еще не почувствовали на себе весь гнев его…

— О чем вы говорите, Алиджон-хаджи?

— Я говорю о том, что мои дела не в порядке. И дела Салакзая не в порядке. И дела Саидмухаммеда тоже не в порядке. И дела Низаметдин-хаджи — тоже не в порядке. Все это — дело твоих рук, Мирза-эфенди. Я говорю с тобой от имени всех этих людей.

Чтобы немного выиграть времени, Мирза налил из закопченного чайника чая сначала себе, потом потянулся к пиале Алиджон-хаджи, но он не пододвинул свою пиалу. Это было проявлением недоброжелательности и враждебного отношения.

— Я по-прежнему вас не понимаю, Хаджи

— Ты и такие люди как ты хотели убить детей шурави. Те люди, которые ходят к тебе по ночам — убили ребенка шурави. Скажи — где, в каком Коране вы прочитали, что на пути джихада можно убивать детей?

— Это была случайность!

— Не лги. Эти люди хотели взорвать автобус шурави, который возит в школу их детей — и афганских детей тоже. Что же вы за шакалы, которые, не смея схватиться с волками — пытаетесь перегрызть глотки волчатам?

Мирза покачал головой. Все таки за ним стояла организация — а за спиной Алиджона-хаджи стояла только кучка презренных купцов-дукандоров. Мирза был воином, люди, которые ведут джихад, дали ему деньги и приказали открыть торговлю, чтобы осесть в Кабуле, при необходимости помогать правоверным. Он хотел сражаться с оружием в руках — но ему сказали, что то, что ему приказывают делать — это тоже джихад, этот джихад намного опаснее для шурави и прочих безбожников, чем джихад открытый. Он торговал ту не сам по себе, он торговал тут по велению амера — и то, что на нем сейчас овечья шкура не лишает его волчьих зубов!

Вот только… а не волк ли сидит напротив него, точно такой же волк, только из другой стаи…

Мирза улыбнулся, верхняя губа поползла вверх, открывая клыки — как у волков

— Осторожнее, Алиджон-хаджи, ты говоришь не подумав…

— Когда вы сделали то, что вы сделали — это стало вашим последним шагом на пути в ад. Воистину, когда в день Страшного суда вы пойдете над пропастью, полной огня по мосту, толщиной с лезвие меча, именно этот грех не даст вам пройти и сбросит вас вниз, в геену! Когда вы сделали то, что вы сделали — шурави стали совсем другими. Они больше не хотят ни говорить, ни договариваться с нами, ни покупать у нас. Они начали воевать всерьез, и рано или поздно — это оберется бедой для всего Афганистана! Вот что вы наделали, когда попытались убить детей!

— Как ты смеешь ставить рядом святое дело джихада и свою презренную торговлю!? Как ты смеешь, ишак, указывать мне что делать! Как ты смеешь судить о воинах, идущих по пути джихада, ты, который ест нечистую пищу, который дает деньги в рост, и который принимает у себя безбожников, беря их друзьями! Про тебя, про тебя Алиджон, сказано в Книге — «О вы, которые уверовали! Не берите иудеев и христиан друзьями: они — друзья один другому. А если кто из вас берет их себе в друзья, тот и сам из них. Поистине, Аллах не ведет людей неправедных[231]!». Ты муртад и мунафик Алиджон, вот кто ты! Ты совершил хадж и стал хаджи — но отныне я не выкажу тебе уважения за это, потому что знаю твои гнилые помыслы.

Алиджон-хаджи мелко рассмеялся, держа в руке полупустую пиалу

— Вот ты и показал свое истинное лицо, Мирза! Ты лжец и негодяй! Когда ты говоришь про Афганистан, когда ты говоришь про афганский народ — ты лжешь! Ты думаешь только о себе, о той крови, которую ты пролил, и которую ты еще собираешься пролить! Ты никогда не думал про Афганистан! Ты и такие как ты привели на нашу землю бандитов со всего света! Ты и такие как ты делают все, чтобы лилась кровь — не кровь шурави, а кровь афганцев. Когда ты собираешь деньги — ты говоришь, что эти деньги войдут на помощь тем, кто воюет за Афганистан, и на помощь тем, кто был вынужден покинуть Афганистан — но ты лжешь! А часть денег — ты и такие как ты и вовсе прикарманиваете себе!

— Ты прав, Алиджон. Ты даже не представляешь, как ты прав. Афганистан — ничто, он — песчинка на ладони Аллаха! Но джихад — нечто гораздо большее, что, что ты не сможешь понять своим умом, принять своим сердцем — потому что в нем у тебя лишь вино, доступные женщины да собачья преданность безбожникам. Мы ведем джихад не для того, чтобы освободить Афганистан — мы ведем джихад для того, чтобы во всем мире воцарилось совершенство таухида! Мы убиваем, и нас убивают, но те, кто пал на пути джихада мученики, а им — рай! Что же касается того, что мы убиваем детей — позволь тебе заметить, что сам пророк сказал, что допустимо убивать детей для устрашения[232]! Если ты не уберешь своих соглядатаев от меня — клянусь, я лично перережу тебе твою глотку — и тогда ты лично сможешь убедиться, что думает Аллах о таких как ты! Лживых, распутных, припадающих к земле всякий раз, как приходит время Джихада! Сказано — что даже тот, кто делает зикр двадцать четыре часа в сутки не может сравниться в глазах Аллаха с тем, кто идет по пути Джихада! Прочь из моего дома, Алиджон, пока я своей рукой не убил тебя!

— Я не уйду до тех пор, пока не передам тебе мнение уммы. Мы говорим, что то, что вы сделали — харам и отказываемся от вас. Больше никто не подаст вам руки. Больше никто не даст вам денег. Больше никто не войдут в твою лавку. Если же ты хочешь убить меня — убей. Но что ты этим решишь? Убьешь меня — остальные будут думать так же, эти слова не только мои. А мои родственники отомстят за меня, Мирза. Вот так!

Толстый Алиджон с трудом поднялся и вышел, провожаемый недобрым взглядом хозяина.

Что же касается Мирзы — он был встревожен, хотя в разговоре он этого и не показал. Про Аллаха и про Джихад можно говорить очень долго — но в мечети, а не здесь, на базаре. Как и любой афганец Мирза понимал, что один, без поддержки других людей он — ничто. Здесь не выжить и не прожить в одиночку. И если умма, община, отказалась от него — это очень плохо. Если люди не будут давать нусру[233] тем, кто ведет джихад — никакого джихада не будет. Их война закончится ровно в том момент, когда люди Афганистана встанут против них.

К тому же — если умма приняла такое решение — торговать здесь он больше не сможет.

К тому же — Мирза и в самом деле не знал, кто был причастен к взрыву у советского посольства и не сказать, чтобы он одобрял такое. Просто — он не мог потерять перед Алиджоном лицо.

— Мирза-эфенди…

Мирза повернулся. Бачонок, сирота, которого он подобрал, и который за еду торговал у него в дукане, прибирался, готовил ему еду и много что еще делал — смотрел на него.

— Я вернулся, Мирза-эфенди…

Мирза принял решение. В одиночку он ничего не сделает, не сможет. Надо посоветоваться. В конце концов — не раз подполье отказывалось от наиболее одиозных, вызывающих раздражение людей акций.

— Торгуй пока. Потом закроешь дукан. Мне надо выйти. Если кто-то спросит обо мне — никому не отвечай.

Бачонок согласно кивнул.

Из своего дукана Мирза вылезал как вор — через крышу, потом перебрался на другу и спрыгнул назад, там было место, этот путь он придумал на случай, если ХАД придет арестовывать его. Никто ничего не заметил, он проверил — и не заметил, чтобы какой-нибудь бачонок шел за ним. Выйдя на Майванд, он пошел к остановке троллейбуса…

Мирзу приняли на выходе с рынка, это была специальная бригада царандоя, обученная русскими инструкторами, в ней было девять человек и у них было две машины, что для афганской милиции было редкостью, машин не хватало. Одному из наблюдателей удалось заскочить в переполненный троллейбус Шкода вместе с Мирзой, второй успел сообщить о троллейбусе и о подозреваемом, торговце, который вербует людей и активно участвует в делах исламского комитета ИОА — дальше.

Контактер Мирзы, человек по имени Алишер, он же руководитель кабульского исламского комитета Исламского общества Афганистана жил в новой, недавно отстроенной русскими четырехэтажке. Это было плохо, потому что в таких домах сразу видно кто к кому ходит — но другого выхода у него не было. Он прибыл в город, купил небольшую халупу на окраине — и получилось, что эту халупу торжественно расселили, а ему — вручили ключи от квартиры. Вот такая вот глупость… он работал в больнице санитаром, принимал людей на дому, знахарствовал немного — вот ему власть безбожников и сделала такой подарок.

У дома Мирза проверился как смог — никого за собой не увидел, все было как всегда. Тут устроили площадку, прямо между домами, там играли дети. Иногда на площадку падали ракеты моджахедов, которыми они обстреливали Кабул…

Еще раз оглядевшись, Мирза вошел в подъезд.

Старый Москвич медленно проехал по дорожке, проложенной между домами, свернул — но не к этому дому, а к соседнему. Москвич был раскрашен в цвета такси, чтобы не возникало вопросов. Через пару минут — к машине подбежал Ходжа, он был маленьким, таким маленьким ростом, что его принимали за бачу. На этом и играл — никто не ждал здесь опасности от бачи.

— Заметил?

— Да… — Ходжа немного запыхался — третий подъезд. Дальше не пошел.

— Третий подъезд…

Водитель поехал, будто взял пассажира, отъехал недалеко — и встал, чтобы контролировать дорогу. Потом — достал рацию.

Еще через пару минут во двор вошла Саида. Из доброволок, афганская коммунистка, мать убили душманы. Входит в группу защитников Саурской революции. Она сама вызвалась выслеживать душманов в Кабуле и делала это с удовольствием. Отличалась она тем, что умела носить никабу, когда это нужно и умело входила к людям в доверие. В Афганистане не все женщины работают, многие проводят время в таких вот двориках, если нет работы по дому. А еще — во дворе играло много детей…

Мирза стучал долго. Очень долго. Настолько долго, что подумал, что хозяина нет дома — и только повернулся, чтобы уйти — как за спиной щелкнул в замке ключ.

Стоило ему только шагнуть в прихожую — как Алишер схватил его, как котенка шмякнул о стену. Он и в самом деле был сильным, мог в одиночку таскать ящики целый день и не устать.

— Во имя Аллаха! — взмолился Мирза

— Для чего ты пришел? Ты снюхался с шурави, отвечай!

— Нет, клянусь Аллахом, нет. Дело срочное!

— Какое срочное дело не могло подождать до завтра?! Ты мог прийти в больницу и сказать что болеешь! Сын осла!

— Но дело и в самом деле срочное!

Алишер оставил своего агента в покое, тяжко протопал на крохотную кухоньку, на которой для обогрева горели две газовые комфорки. В кухне стены не были обклеены обоями, в квартире тяжело пахло несвежей едой. Сели за стол — Алишер сидел так, чтобы смотреть на двор, что там происходит.

— Говори, зачем пришел.

— У меня только что был Алиджон-хаджи. Он очень, очень недоволен!

— Кто это такой?

— Большой человек на базаре. Очень большой!

Алишер презрительно скривился

— Над нами нет никого кроме Аллаха! Ты так этого не понял!?

— Я так ему и сказал! А он — только расхохотался!

— Значит, он еще и муртад. И только ради этого ты пришел сюда?

— Нет, нет… Не только ради этого! Он пришел и сказал от имени всей уммы, чтобы я убирался с рынка, что никто больше не даст нам ни афгани, ни рупии на дело джихада! Он сказал — что мы идем против воли афганского народа!

— Вот как? Он что, считает себя бессмертным?

Саида, зайдя за угол дома, побежала, стараясь успеть. В этот раз она была не в никабе — в длинной, почти до земли юбке, которая путалась в ногах и очень мешала бежать. Она плохо бегала — но бежала сейчас изо всех сил, до красных кругов под глазами.

Добежав до машины, она склонилась к водительскому окну

— Третий этаж! Он на третьем этаже, в угловой квартире!

И осеклась — рядом с рафиком Махмудом, командиром их группы, сидел на переднем пассажирском сидении рафик Алеша — она его так звала, потому что настоящее имя его, русское имя, имя шурави, произнести правильно для нее было трудно. Рафик Алеша приехал, чтобы помочь афганцам, коммунистам, вымести бандитскую нечисть из Кабула и других городов, у него были светло-соломенные волосы и голубые как небо глаза. Саида умерла бы, если бы рафик Алеша как-то узнал, что она, порядочная девушка и коммунистка думает о нем.

Рафик Алеша улыбнулся, показал ей на заднее сидение

— Садись. Устала?

Саида села, закрыла дверцу. Только сейчас она заметила, что следом за Москвичом припарковался небольшой микроавтобус РАФ, который использовался в скорой все стекла которого были закрыты шторками.

Еще дальше, на другой стороне дороги, метрах в ста — стоял бронированный «караванный» КамАЗ…

— Да… рафик…

— Скажи, а как ты узнала о том, что он там?

— Ну…. Я сказала женщинам, что это… — Саида замялась — мой жених. Что я его подозреваю и хочу проверить.

В Кабуле семидесятых эта легенда никак не прошла бы, в Кабуле девяностых — тем более. В Кабуле восьмидесятых — запросто. Памятуя о том, что важнейшим из искусств является кино, новая власть строила в Кабуле кинотеатры и крутила там фильмы. Наряду с советскими фильмами, которые особым успехом не пользовались — крутилось индийское кино, и вот оно то — имело оглушающий успех! На понравившиеся фильмы ходили не по одному разу, ходили целыми семьями, афиши аккуратно отклеивали, чтобы повесить дома, за перипетиями отношений на экране следили с замиранием сердца. А это же — чистая индийская мелодрама, невеста выслеживает неверного жениха.

— И что они сказали?

— Они сказали, что тот поднялся на третий этаж. Квартира в углу. К знахарю.

— К знахарю?

— Ну… да.

— Эти знахари людей травят, рафик Алексей… — вступил в разговор старший группы наблюдения тоже коммунист — в больницах просроченные лекарства выкидывают, они их подбирают и людей лечат, не зная от чего и как лечить. Дают таблетки, не какие надо, а какие попало. Или душманов лечат.

— Их тоже кто-то должен лечить… — задумчиво сказал Алексей

Саида и старший группы недоуменно посмотрели на советского товарища. Тот вынул рацию, японскую, трофейную.

— Медведь, как слышишь? Проверка связи, прием.

— Витязь, слышу хорошо, прием.

— Третий подъезд, третий этаж угловая квартира, как поняли, прием.

— Понял вас. Что там, прием?

— Два человека. Как минимум, прием.

— Принял.

— Постарайтесь взять живым хотя бы одного, прием.

— Так точно…

Небольшой санитарный РАФ с красным крестом прокатился по двору, остановился у подъезда и из него вышли три человека — врач с чемоданчиком и двое с носилками. Машина скорой почему то не осталась у подъезда — а проехала дальше…

— Ты должен убить его. И как можно скорее.

— Но амир, этого нельзя делать! Он говорит не только от своего имени, он говорит от имени людей! Люди пойдут против нас!

— Люди не пойдут против нас. Они увидят, как карающая рука Аллаха настигла этого муртада и все поймут. Нет, ты должен убить не только презренного муртада Алиджона, ты должен убить всю его семью! Пусть все знают, как тяжела рука Аллаха…

Поднявшись до третьего этажа — доктора сбросили халаты. Один достал из чемоданчика врача АКС-74У со смотанными изолентой магазинами, те, что несли носилки — бросили их и вооружились автоматическими пистолетами Стечкина. Один из «санитаров» приблизился к двери и прицепил там, где должен быть замок, небольшое устройство размером с два спичечных коробка, с обычным гранатным четырехсекундным запалом…

— Готовность! — сказал он по-русски

Алишер, который встал, чтобы выйти из кухни — замер, что-то почувствовав чутьем битого и травленного волка…

Офицер группа «А» КГБ СССР выдернул кольцо, активизируя устройство

— Бойся!

Каким то чудом Алишер понял, что за дверью шурави, он обернулся к сидящему и ничего не понимающему Мирзе.

— Предал…

Грохнуло, взрывом из двери вырвало большой кусок — и в дыру полетело устройство «Заря». Полыхнуло нестерпимым для глаза магниевым пламенем, звякнули жалостно стекла. Офицеры бросились в дверь.

— Дреш!!!

— Говорить ничего не будешь?

Алишер молчал. Он был идейным, из тех, кто пришел в Афганистан не пограбить — а действительно убить всех безбожных коммунистов, шурави и всех кто пришел на афганскую землю. Потом установить шариат.

Офицер в раздумье прошелся по просторному ангару военного сектора аэропорта Кабул, где в одном из ангаров был центр допросов. Это было удобно — из-за шума взлетающих и садящихся самолетов никто не слышал криков тех, кого пытали. А когда надо было избавиться от тел, поступали просто — загружали Ан-32, он вылетал куда-нибудь в Союз и по дороге раскрывал рампу, выбрасывая груз. Метод позаимствовали у Амина, только тогда выбрасывали живых людей и коммунистов, а сейчас так отправляли полетать мертвых душманов.

Что, не по закону? Бесчеловечно? А автобус с детьми взорвать — человечно? А советских солдат кастрировать, расчленять, насиловать — человечно? Про «красный тюльпан» уже упоминал, кажется… Вот — то-то же…

— Только ты не думай, что умрешь смертью шахида — сказал офицер — подохнешь, как собака, хоронить тебя тоже не будем. Подохнешь как собака.

За спиной у Алишера хрипела на поводке овчарка, и он знал, что это такое. Укушенному собакой — не место в раю.

Офицер повернулся, показал на лежащего у машины скорой связанного Мирзу — тот был ранен при штурме и шумно, как то мокро, с всхрипами дышал.

— Повесить вы…дка! — приказал он

Виселицу сооружать тут было не из чего, да и тратить время не хотелось. Двое младших офицеров — один недавно потерял целое отделение в зеленке — подтащили Мирзу к петле из стального троса, петля была приделана к талю, который использовался для ремонта самолетов. На шею Мирзе накинули петлю, потом один из офицеров нажал кнопку — и барабан стал наматывать трос. Умирал Мирза долго, минут пять.

— Подохнешь так же — сказал офицер — а потом вот что сделаем. Тут у нас одному прапору сала прислали, с Украины. Вот я тебя повешу, потом сало в пасть запихаю и на самолет. Как об землю е…шься тысяч этак с трех метров да на камни — потом не опознают. Так и предстанешь перед Аллахом с салом в пасти — потом и доказывай, что ты его не ел. Если будешь говорить — клянусь Аллахом, убьем как мужчину и воина. Попадешь в рай. В высшее общество. Ну, что?

Алишер хрипло рассмеялся

— Аллаху Акбар! — выплюнул он в лицо советскому офицеру

— Как знаешь

Офицер сделал знак — и проводник спустил собаку…

Начало февраля 1988 года

Карачи, район парка Ништар

— Алла-а-а-ху Акбар Алла…..

Плывет над старым Карачи протяжный напев азанчи, призывая правоверных вставать на молитву, ибо суров Аллах к преступающим, и в день страшного суда спросит за все, за грехи, известные людям, и за грехи, ведомые одному лишь Аллаху. Коран говорит — спасутся те, кто уверует. Но много ли веруют те, кто несет слово его?

И много ли веруют те, кто несет в мир беду именем Его?

Здесь, в районе парка Ништар, на намаз мало кто встал. Молодежь, студенты — шумное, смешливое племя, нетерпеливо смотрящее в будущее и не желающее отдавать даже самой малой дани прошлому. В них, в этих пацанах и девчонках, которые идет по тротуару, переговариваются, целуются — будущее этой страны. Трудно поверить, что кто-то из них, кто учится, чтобы стать врачом, инженером, агрономом — может надеть чалму на голову, взять автомат и пойти убивать.

Но ведь идут!

Старый, белый, запыленный Мерседес, на лобовом стекле которого была наклейка «Нет Бога кроме Аллаха и Мухаммед пророк его» притормозил напротив парка, около одного из небольших дуканов… или магазинчиков, здесь, в самом европейском городе Пакистана, если не считать, конечно, Исламабада — и тут же из магазина выскочил молодой парень, перебежал тротуар и ввалился в раскрытую навстречу дверцу Мерседеса. Машина сразу тронулась…

Человек, сидящий на заднем сидении — он походил на внезапно разбогатевшего (вероятно на наркоторговле) крестьянина — неторопливо перебирал сухими, сильными пальцами необычные, обсидиановые четки.

— Ас саламу алейкум, Заболь — поздоровался человек — хуб асти?

— Ас саламу алейкум, падар… — ответил Заболь — хайли хароб.

Пароль и отзыв. Сигналом тревоги было бы одно из двух — если бы молодой собеседник назвал пожилого эфенди, а не падар, отец, и если бы он сказал, что все хорошо. Это значило бы, что он находится под контролем пакистанской контрразведки.

— Перейдем на русский? — предложил старик — ты знаешь его?

— Немного рафик — признался молодой — я учил его на курсах и долго не говорил на нем. А вы где хорошо узнали русский?

Старик в душе улыбнулся — в этом мире его по-прежнему принимали за кого угодно, только не за русского. Впрочем, русским он и не был… если только по духу. По духу он был русским узбекского происхождения, как говорили многие, когда был жив Отец.

— В армии — ответил старик — я учился в России. Давно.

— Мой учитель на партийных занятиях говорил, что русский надо знать, если ты хочешь добро Афганистану — похвастался молодой

— Вероятно, он был прав. Как ты живешь, Заболь?

— Молодой афганец пожал плечами.

— Как все, падар. Торговля — дело такое, если ты вложил тысячу афгани, тебе вернется две. Это везде так, и никто если торгует — не знает голода.

— Тот, кто теряет осторожность, теряет все — заметил старик — тебя не взяли под наблюдение?

— Нет. Я беженец, такой же, как и все.

— У беженцев обычно не бывает денег. У тебя они есть.

Молодой покачал головой.

— Ошибаетесь, падар. Треть из тех, кто торгует на рынке, афганцы, потому что местные ленивы и пресыщены. Власть не дает афганцам торговать, и поэтому они торгуют от имени местных, платя им. Так делаю и я.

— Кто этот местный?

— А-а-а… шайтан, бачахук[234]! Он опьяняет себя запрещенным начиная с утра!

— Будь осторожнее.

— Рафик джангар предупреждал меня, падар.

Старик поморщился — он знал, кто такой рафик Джангар, это было не имя, просто кличка — но даже ее произносить тут не следовало.

— Вы пришли, чтобы дать мне работу, падар? — спросил молодой

— Работу. У тебя ее нет?

— Это не работа.

— А что — работа?

— Работа… сражаться с врагами, падар. Видеть, как течет кровь, которую ты им пустил.

Старик покачал головой

— Смири коня гнева своего уздечкой благоразумия, юный аскер. Твоя работа — не лить кровь, ты обязательно отомстишь, но произойдет это не сразу. Скажи — ты знаешь про то, какие караваны ходят из порта?

— Знаю, падар.

— И какие же?

— Это караваны, которые везут смерть. В порт приходят суда, разгружают их в огороженном месте, там все охраняется, не пройти. В колонне — армейские машины, охраняет их тоже армия. Очень много армия, падар.

— И куда они идут?

— На север, как вы и сказали, падар. Часть разгружается в Кветте. Часть идет в Пешавар дорогами племенной зоны.

— А кто ездит на этих машинах?

— Разные люди ездят, падар. Есть военные машины, но их немного. Нанимают, у многих сейчас есть хорошие машины, там можно хорошо заработать, если держать язык за зубами и делать то, что скажут. Вы хотите…

— Я хочу, чтобы ты проявил свои таланты, Заболь. Таланты торгового человека, у которого тысяча афгани, которые он держит в руках — превращается в две. Пусть эти люди покупают в твоей лавке. Пусть они покупают только у тебя в лавке.

— А дальше, падар? — спросил Заболь

— Иншалла — пожал плечами старик — все будет так, как решит Аллах…

Апрель 1988 года

Карачи, Импресс-маркет

Хабиб, молодой афганский водитель, который только получил от отца старенький носатый, но тяговитый и послушный Мерседес и был этим несказанно горд — соскочил с туниса[235] на котором ехал прямо напротив открытой двери, моментально исчез в людской толчее Эмпресс-маркет, старого рынка Карачи, который вовсю работал еще при англичанах. Вслед ему водитель микроавтобуса бросил забористое ругательство, обвиняя его в сожительстве с собственной матерью. Но Хабибу было не до этого…

Он кое-что знал — в конце концов, рос в семье, где глава семьи крутил баранку и сам впервые оказался в душной, тесной, провонявшей солярой кабине старого Мерседеса в пять лет — отец посадил его за руль, и медленно поехал, а он держался изо всех сил за руль и был горд тем что рулит. Он знал то, что на машину можно заработать за десять лет тяжелого, горбатого, опасного труда — а можно это сделать и за один год. Нужно просто рискнуть. Белый порошок в пакетах. Золотой сон. Три девятки. Белая смерть. Два слона. Много имен — но суть всегда одна. Деньги — деньги, деньги и еще раз деньги. Можно было умереть — но можно было стать таким богатым, что даже ты сам не будешь точно знать, сколько у тебя есть денег…

Его отец состарился за рулем, старческая немощь поразила его — и все что он смог в жизни, так это перестать работать на хозяина, амира и купить собственный старенький Мерседес. Хабиб намеревался разбогатеть еще до тридцати…

Он не будет, так как отец — смиренно благодарить Аллаха за нищенскую, горбатую долю. Нет, не дождетесь!

Белый кристаллический порошок рождался не здесь. Он рождался далеко отсюда в местности, которая называлась «Золотой треугольник» — далекое, труднодоступное место на стыке границ Бирмы Лаоса и Таиланда, оно контролировалось генералами — повстанцами, которые никому не подчинялись и там, на тайных плантациях рос опиумный мак. Там где его собирали местные жители, там же обычно его перерабатывали с помощью серной кислоты на диаморфин, известный всему миру, как героин. Белая смерть, рай на земле, превращающийся в ад. Он приходил в порт, потом доверенные люди доставляли его на север. Там, по слухам — переправляли его через границу, чтобы шурави травились и умирали, им за всем за этим стояли американцы. И местные. Хабиб слышал разговоры — каждый, кто занимается этим должен дать, принимает бакшиш не сам «отец нации» — а его супруга Шафика Зия. Если ты не дашь — то рано или поздно тебя найдут в придорожной канаве. Не так давно арестовали лейтенанта из штаба ВВС — в багажнике служебной машины мешок с героином, да не один. Лейтенанта задушили в камере. Дело закрыли. Не попадайся!

Но Хабиб попадаться не собирался.

Он не знал, к кому и как обратиться с этим. Дело в том, что от отца он унаследовал не только машину, но и клиентов, маршруты, за которые заплачено, и на которых чужим не место. В том числе и этот — в колонне, конвоируемой военными. Путь, начало которого лежит в закрытом секторе порта Карачи и заканчивается в Читрале, самой северной точке Пакистана, в которой есть резидентура ЦРУ и склады, для распределения оружия между моджахедами. Но он так далеко не ездил — нечего ему там делать в Читрале, он из Пешавара. Он ездил до Пешавара.

Кто остановит такую колонну? Кто остановит колонну, которую конвоирует военный конвой? Кто из полицейских осмелится? Кто из полицейских осмелится протянуть руку к грузу, который предназначается Гульбеддину Хекматьяру? Или Бурхануддину Раббани? Или Юнусу Халесу? Далеко не все афганцы в стране были на положении второго сорта, бесправного скота. За каждым из названных — не десятки, и не сотни — тысячи вооруженных боевиков — фанатиков, связи с американцами, с местной разведкой. Если возьмешь то, что принадлежит им — тебе разрежут живот и положат туда то, что ты взял — чтобы больше и мысли не было брать чужое. Убьют всю семью. Никто не осмелится протянуть руки к тому, что принадлежит этим людям.

Единственно, что он не знал — как найти тех, кто транспортирует Белую смерть. Как сказать им все это — что у него есть место в колонне, которую никто и никогда не остановит — и если ему передадут товар здесь, в Карачи — то получат его в Пешаваре. За скромную мзду, естественно. Но не может же он бегать по базару и кричать — не надо ли кому перевезти наркотик в Пешавар? Так и без головы остаться недолго.

Помог случай. Как-то раз он услышал разговор в дукане, рядом с которым он стоял, тихий разговор между серьезными людьми. Старший был недоволен тем, как делаются дела и говорил, что надо что-то делать, что он не может больше терять товар по дроге, что надо договориться с полицейскими и возить на полицейской машине. Младший по возрасту, больше похожий не на владельца дукана, а на наемного работника — оправдывался. Потом старший раздраженно обругал его, дал четыре дня и ушел — а Хабиб еще полчаса кружил рядом с дуканом, не решаясь подойти и заговорить о том, что услышал, он знал, что за длинный язык его можно лишиться вместе с головой. И лишь зайдя в едальню и обнаружив, что там же утоляет голод тот самый дукандор — Хабиб понял, что сам Аллах послал их на его пути, тех, кому надо переправить товар в Пешавар.

Хабиб, извинившись, подсел за столик к дукандору и сказал, что у него есть машина, и он может за скромную плату доставить в Пешавар любой груз. Сначала дукандор подозрительно посмотрел на него, и спросил а кто он собственно такой. Но его слова, имя его отца и деда видимо убедили недоверчивого дукандора — тот выслушал Хабиба, и сказал, когда и куда ему надо было прийти.

Хабиб даже не представлял себе — какие ресурсы советская военная разведка задействовала на этом направлении, и какие профессионалы задействованы в этой комбинации. Человек, которого Хабиб принял за владельца дукана, отчитывающего незадачливого подчиненного — был Героем Советского союза, только указ о его награждении никогда не публиковался в печати, а свою Звезду Героя, равно как и другие награды человек видел всего один раз — из рук начальника советской нелегальной разведки. Звезду Героя ему дали за примерно за то же, что он делал сейчас, вот только целью были не моджахеды — а генерал войск полиции и СС с его штабом…

Сначала к Хабибу присматривались. Два раза он приходил — и ушел ни с чем. С ним разговаривали, спрашивали, кто он и откуда, где он родился Ии какие деревья растут во дворе его родного дома, как звали его прадеда и его деда и кем они были. На третий раз ему вручили магнитофон, большой, магнитофон и поручили перевезти его в Пешавар. Магнитофон он перевез и даже не посмотрел, что там есть, потому что знал — любопытный теряет голову в этой игре. Неизвестный человек взял у него магнитофон, когда он пришел туда, куда требовалось, и отсчитал ему пятьсот долларов. Пятьсот новеньких, хрустящих долларов, это были сто новеньких пятидолларовых бумажек в пачке, бумажки, какие примет с радостью любой уличный меняла. Немногим больше он зарабатывал за два месяца тяжелой, напряженной работы — если повезет.

Пятьсот долларов — за один рейс! О, Аллах!

В следующий раз — ему тоже дали магнитофон, только он был тяжелее, чем прошлый раз. Потом — дали два магнитофона.

В караване все привыкли — многие водители подрабатывают тем, что покупают на базаре в портовом городе дешевую технику, чтобы продать ее подороже в глубине страны и поиметь свой маленький бакшиш. Это было запрещено — но солдатам достаточно было пачки сигарет, и они пропускали к машинам. Каждый должен на что-то жить.

На сегодняшний день Хабиб заработал уже две с половиной тысячи долларов.

Деньги он прятал. Не в банке — он не доверял банкам. Не у Махмуда, относительно которого все знали, что он меняльщик и представитель Хавалы[236] в их квартале — Махмуд скажет, наверняка скажет кому следует, что у Хабиба завелись лишние деньги, и ночные гости придут к нем узнать, откуда у него деньги. Ведь он не делится ни с кем, а в этой стране нельзя иметь деньги и не делиться ими, все должны были получить свою долю. Вот почему Хабиб прятал деньги в одному ему известном месте в горах. И считал, когда он сможет купить новую машину взамен этой. Отец трудился всю жизнь. Ему хватит трех-четырех лет.

Или он купит невесту. Настоящую, хорошую девушку, которая на него даже не посмотрит, потому что он водитель. Но он не просто водитель! Он теперь богатый человек, человек, который зарабатывает, как зарабатывает один из ста в этой стране и он заслуживает уважения, и самой лучшей женщины. Нет, все таки он купит сначала машину. Настоящую, новую машину, Мерседес, который не будет ломаться и так чихать при движении.

Пробираясь через толпу, торгующуюся, толкающуюся, Хабиб едва не упал от сильного точка — но обернувшись увидел только спину обидчика.

— А-а-а мордагау[237] — крикнул он, хватаясь за карман, где должен был быть кошелек.

Кошелек был на месте.

Странно…

Заболь был на месте, в своем дукане, который принадлежал действительно ему… вот теперь у Хабиба сомнений не было в том, что Заболь хозяин этого дукана, он удивлялся, что Заболю принадлежат не несколько дуканов, а только один. Хотя… Аллах его знает, может быть, ему принадлежит весь ряд… здесь никогда не задавали лишних вопросов, кто что сказал — тот то и сказал. Перед Заболеем стоял грубо, но прочно сколоченная «витрина», на которой был мелкий товар, еще какой-то товар был развешен сзади и имелся в контейнере. Торговал Заболь, как и все Дукандоры здесь — всем, что приносит доход, и не только продавал, но и покупал.

Увидев Хабиба, Заболь вскочил с улыбкой.

— А-а-а… Хабиб… ас салам алейкум. Хуш омадед![238]

— Ва алейкум ас салам, брадар… — здесь, в Пакистане все пуштуны и афганские беженцы были друг другу братьями — хуб асти, чатур асти[239]?

— Хуб хастам, иншалла — Хабиб провел руками по лицу, имитируя омовение — хода зияд кунад, Заболь[240].

— Ташаккор, брадар, ташаккор[241].

Общались на дари — в Афганистане и здесь все образованные люди общались именно на дари, пушту считался языком простонародья, на нем общались пастухи и боевики.

Обняв Хабиба за плечи, Заболь увлек его в контейнер — понятно, договариваться о товаре. Здесь на виду продавались только мелкие партии товара, о серьезных поставках договаривались без свидетелей. Если кто-то это и видел, даже если и полицейские — ни у кого это не вызвало бы подозрений.

— Полиси? — мгновенно поинтересовался Заболь, когда они оказались в душной, пахнущей новенькой кожей тесноте контейнера

— Нэй, нэй[242]! — испуганно ответил Хабиб.

Заболь какое то время испытующе смотрел на перевозчика, потом улыбнулся

— Я рад видеть тебя в добром здравии, Хабиб.

— И я тебя тоже Заболь-эфенди, — молодой водитель не мог понять, к чему его друг клонит.

— Отец доволен тобой — мягко сказал Заболь — он доволен и тобой и мной. Ты не солгал, сказав что можешь перевозить товар. Если бы не ты — я потерял бы это место, а возможно и свою жизнь вместе с ним…

Хабиб зарделся от удовольствия — любому человеку приятна похвала.

— Он и в самом деле твой отец? — спросил он собеседника невпопад.

И по мгновенно заледеневшим глазам Заболя понял, что задавать этот вопрос совсем не стоило…

— Бебахшид, Заболь-эфенди… — испуганно сказал Хабиб — воистину, мой язык опередил мои мысли. Я прошу сменяя простить во имя Аллаха.

Заболь справился с собой.

— Ничего, Хабиб. Он мне не отец… но он мне как отец. Если бы не он… не знаю, что со мной было бы. Он дал мне смысл жизни, понимаешь? Дал, ради чего жить. А моего отца убили….

Хабиб не стал уточнять — кто именно. Могли полицейские, могли солдаты, могли моджахеды, могли щурави. В этих местах легко расстаться с жизнью.

— Прости еще раз, Заболь-эфенди. Я не знал.

— Прощаю. Отец велел передать, что теперь ты будешь получать тысячу долларов за раз. Тысячу американских долларов за раз, Хабиб, и пусть эти деньги пойдут тебе на пользу.

Тысяча долларов!

— Да хранит Аллах того, кого ты называешь отец, и тебя тоже, Заболь-эфенди. Пусть Аллах увидит вашу щедрость и вспомнит о ней на Суде.

— Это не щедрость, Хабиб. Это то, что ты зарабатываешь. Но на сей раз — тебе надо будет отвезти кое-что другое.

— Что же именно?

— Вот это.

Заболь отступи в сторону. Среди коробок с товаром была коробка с нарисованным на ней телевизором. Надпись на английском гласила

Sharp.

— Это что?

— Это телевизор. С видеомагнитофоном.

— Но как я его…

— Разве в кабине большой машины не найдется места? — пожал плечами Заболь с самым невинным видом.

Хабиб соображал. Телевизор — он и есть телевизор. Все видели, как он носит с рынка бытовую техничку и продает ее в Пешаваре кому то. Сначала это были магнитофоны. Сейчас — почему бы не телевизор?

Тысяча американских долларов. Целая тысяча, одна тысяча долларов. За один день, просто за то, что он отвезет это в Пешавар.

— Хуб аст — сказал Хабиб, думая о целой тысяче американских долларов.

Заболь хлопнул его по плечу

— Я знал, что ты меня не подведешь, друг….

— Эй, ты! Ты что такое тащишь?

Хабиб вздрогнул. Эти слова были обращены к нему, больше не к кому.

Он обернулся У решетки стоял офицер… наверное даже сержант. У него были красивые солнцезащитные очки, как у американских летчиков и американская резиновая дубинка чтобы бить людей, которые американцы сюда поставили в рамках программы военной помощи — до этого людей здесь били деревянными палками, так что ребра трещали. Сержант был незнакомым, Хабиб никак не ожидал его тут встретить. Предыдущий был довольно добродушным, от него часто попахивало спиртным. А этот, по всему видно — получает удовольствие не от спиртного, а от унижения людей.

— Я к тебе обращаюсь, сын осла! Ты что молчишь, навозный червь, когда к тебе обращаются?!

— Во имя Аллаха! — взмолился Хабиб — я купил телевизор для своей семьи, здесь они намного дешевле, эфенди!

Офицер мрачно посмотрел на него.

— Разве ты не знаешь, что здесь запретная зона, осел?! Сюда нельзя проносить такие коробки!

— Но эфенди! — жалобным голосом сказал Хабиб — как же я оставлю это здесь, когда это украдут, как только я сделаю шаг за решетку?

— Ничего, я посторожу! — расхохотался офицер.

Хабиб лихорадочно думал, что делать. Если этот офицер украдет телевизор, он не будет работать офицер решит его разобрать, чтобы понять что случилось — что он там увидит? О, Аллах, помоги…

— Господин офицер, господин офицер!

Хабиб не видел говорящего, но словно кто-то подсказал свыше, шепнул на ухо, что это — его спасение.

— А тебе что надо, сын осла?

— Я вернулся, господин офицер!

— Я вижу. Вставай на пост, сын шакала! А это кто такой по-твоему? Небось, твой дружок?

Зашумели шаги. Кто-то, от кого сильно пахло чесноком, шепнул на ухо

— Давай две!

Две тысячи рупий — обычно пускали за тысячу, а если удастся разжалобить — то и за семьсот, и даже за шестьсот, если на посту стоял твой соплеменник, или родственник. Растут цены, везде растут, забыли люди про Аллаха и лихву.

Но и он ведь получит тысячу долларов вместо пятисот.

— Помоги, друг…

Кто-то поддержал телевизор, пока Хабиб шарился по карманам. Нельзя было показать, что у тебя есть много денег, иначе отберут все. Офицер презрительно наблюдал за ними, жалкими тварями…

— Вот…

Хабиб снова подхватил коробку, снова шаги, теперь уже удаляющиеся…

— Вот… господин офицер…

— Ты знаешь, что это запрещено, несчастный? Тебя выпорют кнутом.

— …

— Смотри…

— Да хранит вас Аллах, господин офицер.

Удаляющиеся шаги

— Проходи. Быстро, чтобы никто не видел! Что ты купил!?

— Телевизор. Для семьи, отцу нравится смотреть индийские фильмы. А тут есть магнитофон, в него вставляешь кассету…

— Тогда давай еще пятьсот. И иди!

Хабиб поймал взгляд, каким солдат, содравший с него еще пятьсот рупий, проводил уходящего офицера. Во взгляде — была безмерная ненависть…

В кабине, Хабиб осторожно разместил большую коробку за спиной, там где есть спальное место. Дороги здесь такие опасные, а машины такие старые, что многие водители ездят с келинаром — напарником. Этот лодырь, пока он не нужен, дрыхнет как раз сзади, на полке. Но Хабиб был молодым, сильным, и пока ездил один. Так что место там было…

Когда колонна выворачивала на большую, загруженную транспортом Лаяри — коротко взревывала полицейская сирена, требуя от водителей освободить дорогу — Хабиб протянул руку и опустил до половины стекло со стороны пассажира. Так было плохо, потому что было очень пыльно, и в кабину набивалась пыль — но Заболь сказал, что надо делать именно так. И Хабиб сделал так — потому что Заболь еще ни разу не подводил его, ни разу не предавал.

— Едут!

Водитель Мерседеса приник к биноклю.

— Едут… — подтвердил и он

Сидевший на заднем сидении старик, которого нельзя было бы отличить от афганца, если бы не голубые от природы глаза, которые приходилось прятать под изменяющими цвет глаз линзами — никак не отреагировал. Он знал, что половина провалов начинается с суеты.

Грузная колонна тяжелых, груженых до верха грузовиков в облаках пыли выползала на двадцать пятую дорогу. Метались сполохи от полицейских мигалок, полицейский громкоговоритель что-то резко и отрывисто кричал, требуя освободить дорогу. Следом за полицейской машиной шла машина, битком набитая солдатами. Это была американская машина. переданная Пакистану в порядке оказания военной помощи.

Колонна тронулась в путь — и казалось, не было силы, чтобы остановить ее. Грузовик за грузовиком проходили перед взором наблюдателей, в облаках сизого дыма из дизельных двигателей, смешанного с соленой прибрежной пылью.

В каждом грузовике — смерть. В каждом грузовике — продолжение войны там на севере. В каждом грузовике — мины, ракеты, автоматы, взрывчатка, патроны, медикаменты, обмундирование. Все это поступит моджахедам, все это будет убивать и советских солдат, и афганцев, которые выбрали для себя другой путь — путь от гнета помещиков к справедливости. Каждая такая машина, если она дойдет до цели — это смерть советских солдат, простых пацанов с Рязани, Алма-Аты и Кишинева, которые приехали — нет, многих не заставили, многие и сами вызывались добровольцами — в Афганистан, чтобы помочь его народу. Разве это справедливо, что их убьют?

А разве справедливо то, что Пакистан, воюющее государство, наносит удары по нашим солдатам — но мы не можем и на сантиметр зайти на пакистанскую территорию? Разве для того, чтобы вести войну — нужно ее объявить.

— Дай!

Молодой помощник безропотно протянул трубу. Старик захотел посмотреть сам…

Он смотрел — и видел ту же самую трехлучевую звезду на радиаторах, что и сорок пять лет назад под Харьковом. Ту же самую, что он видел и под Варшавой, когда было понятно, что фашизм обречен — но фашисты сражались до конца. Цеплялись за каждый куст.

Ничего не закончилось тогда, в Берлине сорок пятого. Ничего не закончилось.

Всем надо быть готовыми.

— Есть сигнал!

— Вижу… — пробормотал старик

Открытое окно с их стороны, опущенное наполовину стекло — все нормально, все в порядке. И снова машина за машиной… страшная стальная змея…

— Он дал сигнал.

— Вижу — сказал старик — поехали….

Днем позже

Недалеко от Исламабада

Лагерь моджахедов Охри

Как ни странно — на въезде в лагерь почти не обыскивали. Здесь не было посторонних людей, и водители и охрана знали друг друга в лицо. Да никто из фанатиков, под чьим контролем находился лагерь — не мог вообразить того, что кто-то против них, ведь кто против них, тот против самого Аллаха, разве не так?

Лагерь моджахедов Охри первоначально был просто лагерем подготовки моджахедов, причем не из лучших — слишком близко от дороги, слишком много посторонних, слишком легко добраться. Боялись не шурави, боялись журналистов. Потом начались скандалы с распределением гуманитарки — пакистанцы обвиняли в воровстве афганцев, афганские полевые командиры друг друга, а американцы — всех разом и каждого в отдельности. Пакистанская разведка пыталась взять распределение гуманитарной (и не совсем гуманитарной) помощи под контроль, чтобы контролировать уже выходящих из под контроля афганских полевых командиров. Американцы не хотели этого — они платили за банкет и хотели контролировать афганских боевиков сами. Афганские боевики ненавидели друг друга и тянули одеяло на себя — доходило до того, что некоторые группы моджахедов на территории Афганистана специально занимались тем, что искали и грабили припрятанные запасы конкурентов. В конечно итоге — пришли к тому, что все доставляемые припасы свозятся в один общий лагерь Охри, где и распределяются в присутствии представителей всех заинтересованных сторон. Так можно если и не избавиться от конфликтов — то по крайней мере свести их к минимуму.

Сейчас, на складе в Охри было много боеприпасов. Много снаряжения. Настолько много, что оно не помещалось в складах, и его выгружали прямо под открытым небом. Любой командир, если его спросить, что значит поступившая развединформация о том, что противник выгружает боеприпасы на грунт, скажет — это подготовка к наступлению. И будет прав.

Колонна грузовых машин остановилась у ворот лагеря. Полицейская машина и машина с солдатами осталась на шоссе. Несколько солдат с автоматами пошли по обе стороны от колонны, проверяя все ли в порядке, заглядывая под машины, не прикрепили ли по дороге магнитную мину. В кабины не заглядывали.

Хабиб был спокоен. Он знал, что здесь не проверяют. Он разгрузится, потом поедет в Пешавар и продаст свой телевизор Шарп. За одну тысячу американских долларов.

Телевизор Шарп был не простым — его готовили лучшие специалисты научно-технического отдела Первого главного управления КГБ СССР. Самое главное — если бы кто-то включил телевизор — он заработал бы! Не нарушая конструкцию, специалистам НТО ПГУ КГБ СССР удалось сделать корпус для этого телевизора — с виду обычный, но если бы кто-то взялся вымерять его линейкой — то обнаружил бы, что он немного, но шире обычного телевизора, правда без линейки это было незаметно. В корпусе удалось разместить без малого три килограмма октола и инициирующий механизм двойного действия — от радиопривода и натяжного действия, который срабатывает при попытке разобрать телевизор, снять заднюю крышку Для радиопривода использовали стандартную телевизионную антенну, которая благодаря небольшому усовершенствованию, могла работать и принимать сигнал даже в сложенном положении.

— Полиция — предупредил водитель.

— Проезжай спокойно — сказал старик — Аллах с нами.

Тем двоим, которым работали со стариком — а это были Шило и Скворцов — старик сначала казался странным. Теперь — они считали его гением. Для них, пацанов по сути еще, которым и тридцати лет нету, этот высушенный, жесткий как подошва, крепкий как гвоздь человек казался библейским Мафусаилом. И в то же время гением разведки. Строго говоря так оно и было — старика готовили специалисты еще старой, царской школы, решившие сотрудничать с режимом большевиков, он застал Подольского, специалиста по Ирану, царского офицера, готовившего бросок русской императорской армии на юг, к водам Персидского залива. Все тогда было готово — в Персии стояла русская казачья бригада, служить в которой почитали за честь отпрыски самых знатных персидских семей, казачьи эскадроны рвались к сердцу Востока — к Багдаду[243]. Все готово было и в сорок седьмом — на востоке Ирана стояли части Советской армии, товарищ Сталин предъявил Турции требование передать исконные армянские земли, в том числе гору Арарат, а старый царский полковник Подольский, вместе с молодыми волкодавами СМЕРШа, среди которых был и тот кто теперь был Стариком — готовились к активным действиям в британской зоне оккупации. На берегу Средиземного моря исключительно волей Сталина была создана и выстояла первая в регионе коммунистическая республика — государство Израиль[244]. Но Трумэн пригрозил атомными бомбардировками и Сталин был вынужден отступить. СМЕРШ расформировали, специалисты, равных которым в своем деле не было, которые прошли самую страшную в истории войну, и которых готовили лучшие арабисты старой школы — были частично уволены из органов, частично растыканы по другим службам. Полковник царской армии Подольский, ставший полковником госбезопасности Подольским умер. Нет, он умер не от того, что его убили. Он умер от того, что он стал ненужным. Умер от горя.

А старик остался. И он так и оставался арабистом — когда арабисты были не нужны и когда они вдруг стали нужны государству. Он надеялся, что он, ученик полковника Подольского, который знал одиннадцать языков и диалектов Востока — сделает то, чего не удалось сделать тогда.

— Но сейчас… сейчас надо проехать мимо полицейского поста.

— Спокойно — подсказывал старик — спокойно проезжаем.

Проехали. Для полицейских — это была всего лишь одна машина из многих. Не более того.

— Спокойно. Не дави на газ, не увеличивай скорость.

— Не достанет — озабоченно сказал Шило сидевший на переднем сидении, и исполнявший роль пехлевана при большом амере, скорее всего наркомафиози.

— Достанет. Не дави на газ!

От резкого окрика старика Скворцов снизил скорость.

— Вот так… Еще метров семьсот — и можно остановиться. Сделаем небольшую поломку. А?

Шило обернулся — и старик подмигнул ему.

Колонна тронулась вперед. Болели руки — почему-то всегда они начинают болеть к самому концу пути, но так хоть вой. У Хабиба были сильные руки, он специально тренировал их так, как говорил ему отец — но все равно, большой, с жесткой окантовкой, трясущийся руль, бьющий в ладонь набалдашник коробки передач, который приходится постоянно придерживать рукой…

Да, нужна новая машина

Он привычно повернул — и по правую руку теперь был длинный, забитый снарядами ангар.

— Ну?

— Не запряг. Что ты за человек такой. Выйди, осмотрись…

— Так с Украины я.

— И что?

Шило вылез из машины, хлопнул дверь, огляделся — потом пошел к капоту, который для него открыл из машины Скворцов.

— Он не будет разведчиком — внезапно сказал старик, негромко, но Скворцов услышал.

— Почему?

— Не его это. А ты — будешь.

Скворцов покачал головой

— Напарника не брошу. Это как…

Старик пожал плечами, достал из кармана пульт дистанционного управления для телевизора Шарп и провод. Провод — внешне совершенно безобидного вида — следовало подключить к разъему в магнитоле, а другой его конец — к пульту дистанционного управления телевизором. Длинная антенна, которая в обычных машинах марки Мерседес работала на прием — здесь работала не только на прием, но и на передачу, а автомобильный генератор вкупе с аккумулятором обеспечивали передачу сигнала на значительное расстояние. Над этим автомобилем тоже поработали специалисты НТО ПГУ КГБ СССР, теперь это был не просто автомобиль.

— Давай.

Скворцов посмотрел на старика

— А вы?

— Давай, давай. Я свое отнажимался, а тебе… будет что в старости вспомнить. Тем более — слыхал я, есть у тебя счеты к этим… архаровцам. Только кому проболтаться не вздумай, а то не будет у тебя старости то. Давай, давай, не тяни.

Скворцов быстро присоединил шнур, соединив пульт управления телевизора с автомобильной магнитолой, прощелкал на клавишах пульта код — один, три, семь, ройка, семерка, туз. В КГБ тоже работали люди с юмором.

Палец лег на красную кнопку.

За Сашку-грузина. За пацанов, которые легли там.

Лейтенант Скворцов нажал на кнопку…

Хабиб как раз подъехал к распахнутым воротам склада, у которых изнывали от ожидания нанятые на разгрузку афганские беженцы из лагеря — как вдруг картонный ящик в кабине превратился в белый огненный шар, и этот шар в миллионную долю секунды испепелил кабину и вырвался наружу одновременно во все стороны, разрывая грузовик на куски. Через шесть десятых секунды в кузове старого Мерседеса сдетонировали восемь тонн ракетных снарядов. А еще через шесть с небольшим секунд — один из снарядов ударил по штабелю своих собратьев, складированных в ожидании большого наступления — и взорвался.

Почти сразу — взорвались и остальные…

— Вот…

Резко подул ветер — так почти не бывает в природе. Чтобы было безветрие, и вдруг резко ветер, такое бывает обычно в случае человеческого вмешательства в природу. Поднялась пыль — тоже очень резко и сразу, вся пыль, которая была в округе поднялась в воздух и понеслась на дорогу и дальше. Потом раздался глухой, но мощный удар, и почти сразу такой же — только в десять раз мощнее, такой, что содрогнулась земля.

Ветер усилился, стал ощутимо горячим.

Шило, хлопнув капотом, торопливо подбежал к своей двери, сунулся в машину. По правому борту Мерседеса уже барабанили мелкие камешки и скребла пыль.

— Вот это дало… так ее мать.

Машины, которых несчастье застигло на дороге — включали фары и давали полный газ, едва не сталкиваясь друг с другом. Полицейские торопливо уселись в машину — и рванули в сторону Пешавара, включив мигалку, прямо против движения.

— Аллаху Акбар — сказал старик — поехали.

Истинный масштаб трагедии осознали не сразу. Сначала пошел слух, что как и несколько лет назад в лагере Бадабер взбунтовались русские, взорвали склады с оружием. Потом — что военные взорвали прямо недалеко от Исламабада атомную бомбу, и тогда людей охватила паника. После этого — власти были вынуждены отреагировать, губернатор выступил по телевидению, и сказал, что взорвался военный склад боеприпасов и пожар локализован, так что причин для паники нет.

Но тех, у кого вылетели стекла в домах, стоящих за двадцать — тридцать километров от места взрыва, тех, кто видел поднимающийся до самого неба толстый черный столб дыма — выступление губернатора не успокоило.

Узбекская ССР, пригород Ташкента

Колхоз имени Ленина

28 декабря 1987 года

Дурные времена стали. Ох, дурные…

Тяжелые времена!

Председатель колхоза имена Ленина, депутат Верховного совета Узбекской ССР Ибрагим Юсупович Магомедов сидел на втором этаже своего внешне скромного, хотя и набитого иностранной техникой — одних видеомагнитофонов здесь было целых три, не зачем, а просто, чтобы было — в тяжком раздумьи, стиснув голову руками. В висках пульсировала боль, обручем стягивая мозг, перед глазами плавали какие-то разноцветные круги. Он уже выпил две таблетки — но не помогало. И не поможет… уже не поможет.

Времена-то какие страшные настают…

Отец Ибрагима Юсуповича, в свое время начинавший скромным дехканином, выбился в люди единственно за счет хитрости своей крестьянской, проницательности, понимания приводных ремней жизни. Никогда не был против партии, против революции — наоборот, всецело ее поддерживал, но поддерживал холодно и с расчетом, чтобы дать поменьше, а взять побольше. Никогда не был против политики — как государство делает, так и надо, все учтено, такова генеральная линия и осуждать ее — ни-ни. Когда в Ташкент — город хлебный — начали свозить беженцев с голодных краев — отец, уже будучи бригадиром, зачастил в Ташкент. Хлебушек то был неучтенный, а у беженцев то ой много всего было. Ведь что берет с собой человек, отправляясь в дальнюю дорогу? Самое ценное и то, что можно легко нести с собой — золотишко, да деньги. Немало наменял в ту войну, немало — хватило, чтобы сыну своему партийную школу обеспечить, потом бригадирство, потом и председательство. Ну и… людям верхним дать, чтобы знали, хорошо знали. Ташкент то рядом — того и гляди, комиссия может нагрянуть, надо чтобы все в порядке было, и чтобы человек на таком хозяйстве верный стоял. А кто может быть вернее власти, чем Магомедовы?

Но он ведь работал. Честно работал, не покладая рук, работал. Ну, брал — так кто не берет? Только по-разному берут — у кого совесть есть, так берут ровно столько, сколько положено, дело делают и людям дышать дают. А у кого нет — те обирают до нитки, сами не работают, да людям работать не дают. Как то раз подошел к нему в Ташкенте в обкоме партии Эдуард Маджидов, председатель хлопкового колхоза, сказал ему слова обидные — мол, что обносился, костюм не можешь новый купить, давай подарю если такой бедный. Это все было после заседания, где Маджидову и еще нескольким таким же вот баям второй секретарь вломил по первое число за то, что план по хлопку не выполнен, а ему Ибрагиму Юсуповичу не вломил — вот Маджидов и обиделся, решил пойти на оскорбление. Магомедова тогда затрясло всего от обиды, от несправедливости — он и сказал Маджидову, если коммунист, зачем гарем держишь? Паразит, у него хозяйство ничуть не меньше, больше даже — хоть бы одно дерево посадили, хоть бы одну улицу за колхозный счет построили! Маджидов стушевался… но не забыл, ничего не забыл. Не забывают здесь такое, слово острее меча бывает.

Не стало генерала — теперь на него все накинутся. Волчьей стаей. Такие здесь правила — кто ослаб — разорви. Да и… мало ли желающих на налаженное хозяйство прийти. У него ведь — колхоз-миллионер, техника новая совсем куплена, фонды он пробил, лично в Москву ездил. Одна улица уже построена с домами для молодых семей, еще одна достраивается, дороги за собственный счет заасфальтировали, может быть дадут разрешение — так он мельницу поставит, будет хлеб печь, в Ташкент возить и продавать. Тоже дело тоже деньги. На такое то хозяйство, руками два десятка лет ставившееся — любой прийти захочет.

И некому защитить. Сейчас, как на республику Гдляна натравили, как первый секретарь теперь не пойми кто — некому защитить. Что Салимов, что Усманхождаев — те его лично знали, в обиду бы не дали. Взяли бы конечно… и немало — но такова жизнь. А эти…

Может и прав Акил?

Акил был головной болью Ибрагима Юсуповича, сердце сжималось от страха. Самый старший, рос в строгости… откуда такое взялось? Ведь бандит… сущий бандит стал, господи. И с кровью на руках, а кровь она липкая… не смывается ничем.

Председатель до сих пор вспоминал с ужасом тот день, когда прибежал к нему Назар, верный человек, и сказал, что видел, как Акил и его башибузуки человека в поле закапывали. Мертвого. Тогда, как Акил пришел домой — на следующий день. Он с ним поговорил. Как положено, поговорил!

Да сам Акил особо и не отрицал, что сделал. Возвращался из Афганистана человек, видимо где-то в тыловиках служил, судя по количеству накопленного. Там ведь много спецов… кусок хозяйственного мыла на восемь частей делят и продают афганцам. Вот они его на игру затянули, потом он возмущаться стал, сказал, что в милицию пойдет — они его убили. И закопали. Самое страшное — что про все про это Акил говорил с поразительным спокойствием и даже какой-то иронией. Ну, да… Убили. И что с того. Не нашли же? Закопали как следует, никто не найдет. Азаматы[245] будут молчать. И что ты, отец, взбеленился так?

Тогда он не стерпел. Выгнал из дома, сказал, что больше — ни ногой на порог. Не нужен такой сын. Лучше бы этого он не делал…

Вот теперь Акил, его сын — настоящий бандит, авторитет. А он? Кто теперь он? Кто теперь он, чтобы справиться с теми, кто нападает на него. Господи, да раньше за такое, что сейчас творится — всех бы, кого под расстрел, кому пятнадцать лет и в лагеря. Говорят… у Ходжаева, первого секретаря в соседнем районе — дочь изнасиловали, когда он не пожелал делать то. что ему сказали. Бандиты власть берут… вооруженные. Вот такие — новые времена.

На дворе забурчал мотор, не легковушки, какого-то грузовичка или УАЗа. Видимо, приехал Акил со своими.

Акил появился наверху, в комнате отца, зашел без стука — высокий, красивый, джинсы настоящие американские и модные черные очки. Винтовка М16А1 с оптическим прицелом в руках — в последний год в республику оружие как рекой хлынуло. Еще пистолет.

— Доброго здоровья, отец…

Сказано было с насмешкой и иронией — что, мол, старик — понял теперь, чья сила?

— Ты думаешь, что на земле больше нет закона? — сказал председатель, кивая на винтовку в руках сына

— Отчего же. Днем есть. А ночью — закон то, что я держу в руках. Поехали, опоздаем…

* * *

Акил привел с собой азаматов — человек десять. Три машины, два УАЗа и Нива, УАЗы списанные, у пограничников за взятки брали. Нива… может угнанная, может еще какая. С машинами — дефицит. У всех — автоматическое оружие.

— Где, говоришь, встретиться договорились? — Акил поправил очки, он носил черные очки даде ночью, потому что это было круто.

— За Ангреном.

Акил грязно и страшно выругался

— Бабай совсем охренел. На нашу землю лезет, гнида. Чурка, п…р рваный. Поехали. Я с тобой поеду.

Через пару минут маленький конвой — белая, председательская Волга, два УАЗа и Нива, проехав по тихой центральной улице колхоза им Ленина, выехала на дорогу…

— Что от тебя Бабай хочет? — спросил Акил, баюкая в руках винтовку. Дорога, ведущая в предгорья, летела под колеса, высвеченная дальним светом фар.

— Чтобы платил.

— Платил ему? Он что, считает, что узбеки будут платить ему?

— Не знаю.

— Странно все это… — Акил провел руками по лицу, по том опять взялся за винтовку — ты все мне сказал? За что он хочет взять с тебя деньги?

— Я тебе все сказал — повторил отец

— Просто, в Кзыл-Орде в прошлом году до мира добазарились… — вслух рассуждал Акыл — его за этот беспредел свои же опустят. Если ты, конечно, все сказал. Может, ты ему лавэ должен.

— Что?

— Ну деньги. Бабки. Рыжье? Понимаешь? Если так — скажи, потому как если кто на стрелке врет — тот и проиграл.

— Я у него деньги не брал. И вообще — прекрати при мне так разговаривать!

— Прекращу — легко согласился Акил — я и вовсе могу из машины выйти, езжай дальше один. И разбирайся — с Бабаем, с другими беспредельщиками — как хочешь. Я с тебя еще деньги должен был взять, за то, что впрягаюсь — да ладно. Сочтемся… по-родственному…

— Ты бы деньги с отца взял? — изумился председатель — с родного отца?

— Ну… для начала, ты меня из дома все таки выгнал. Я теперь своим домом живу… за базар отвечать, в общем надо. Второй — ты Худоенову сколько денег за год отправил? А?

Председатель молчал

— Ты же ему платишь. Родному сыну пожалел — а ему платишь. А что же Сармат Акаевич за тебя сейчас базарить не едет? А?

Отец молчал — ему нечего было ответить.

— Гнилые вы все — сказал Акил — как есть гнилые. Мы честнее вас. У нас если человек с другого человека деньги берет — он его и крышует. В обиду не дает, чтобы на моего барыгу беспредельщики типа Бабая наехали и за это им оборотки не было — да быть этого не может. А ты? Вы все — башляли ментам, партейной твари, московских принимали у себя, с бабами, с достарханом. Потом — как прилетел этот Гдлян — хоть один из них вам помог? Хоть один? Никто не помог! Все вас кинули — волкам на съедение, отец. Так что мы — честнее. И я тебе не зря — предлагаю дела.

— Это что бандитом стать?

— Зачем же бандитом. У тебя целый колхоз — чего только не сделаешь. Мак, к примеру — пара гектаров — и ты как шейх жить будешь.

— Да за это — срок!

— Ну тогда… есть у меня корефаны… у них рыбка есть, перерабатывать надо. Ставим цех… рыбоперерабатывающий… одну смену пашем на государство, две остальные — на себя. Или другой цех — джинсы шить. Люди миллионерами за год становятся.

Отец не понимал своего сына. Он понимал его жестокую правоту — и не мог ее принять, потому что жил в другой системе координат. Эта система координат — называлась советская бюрократическая система и была она глубоко ненормальной. В этой системе координат, начавшей складываться еще в конце двадцатых и окончательно сформировавшейся в конце пятидесятых — было несколько простых правил. Первое и главное — ворон ворону глаз не выклюет. Свои всегда помогут друг другу против чужих, даже если ненавидят друг друга. Второе правило —… но из гнезда выкинет. То есть — подсиживание, бюрократическая грызня — все это допустимо, но только до тех пор, пока это не затрагивает основ системы. Если ты устроил на своего конкурента дело по поводу того, что он не ведет воспитательной работы в духе марксизма-ленинизма у себя в учреждении, или по поводу того, что он морально разложился — это нормально. Если ты обвиняешь своего противника в хищениях — тебя накажут, потому что ты тем самым подрываешь основы благосостояния самой системы — возможность воровать. Третье правило: твоя победа это моя победа. Твой прокол — это твой прокол. Начальник всегда прав, ты всегда не прав. Если что-то случилось — за это отвечаешь ты лично, начальник никогда и ни в чем не виноват. Четвертое правило — деньги всегда идут снизу вверх, дерьмо — сверху вниз. Находясь на своей должности, ты должен собирать дань не только для себя — но и для тех, кто наверху и своевременно отправлять ее туда. Иначе — ты негоден для занимаемой должности. Наконец пятое и последнее правило — если система решила по каким-то причинам пожертвовать тобой — ты должен принять все на себя, во всем признаться, со всем смириться и не тянуть никого за собой. Тем более — начальство.

Эта система была ненормальна, она была очень ненормальна — но она хоть как то давала возможность жить. Каждый знал свое место, свои права, свой кусок на столе и свою долю, которую он должен был принести. А что теперь?

У кого автомат — тот и прав?

* * *

Встретились у придорожной чайханы — Бабай уже ждал там. У него было две Волги и небольшой грузовик, в котором черт знает что было — через стенки кузова не видать.

Сын расстегнул кобуру, щелкнул предохранителем винтовки.

— Сиди здесь. Когда позову — выйдешь. Точно ничего не стаил?

Отец не ответил.

В свете фар Волг, на отрезке узкой и пустынной дороги, навстречу друг другу шли два бандитских вожака. С первого взгляда — Акил выигрывал. Сильный, сытый, хорошо одетый и из хорошей семьи, с винтовкой в руках — он мог бы запросто играть отрицательного героя в каком-нибудь западном кинобоевике, какие сейчас продаются на базаре, контрабандой из Афганистана по пятьдесят — семьдесят рублей за кассету. Его оппонент, низенький и кривоногий, как и все киргизы, скотоводы и конники — внешне проигрывал Акилу. Вот только решать — должна была не внешность.

Остановились — в нескольких метрах друг от друга. Акил спокойно ждал — он чувствовал наведенные на него из темноты стволы, но и сам знал, что противник на прицеле. На самом деле — то, что они высвечены фарами, это не плохо, это наоборот хорошо. Стоит только кувыркнуться, выйти из гибельно — белого круга — и автоматчики со снайперами не смогут сориентироваться, стрелять по темноте. А вот его люди — смогут, потому что он приказал им не смотреть на свет. В его команде были двое, которые прошли Афганистан, ни его ох как многому научили. И оружие — по их же каналам. А куда деваться? Сейчас каждый — ствол под подушкой держит.

— Ас-салям алейкум, Акил — наконец сказал Бабай, обнажив в кривой усмешке нездоровые черные зубы — ты будешь говорить вместо твоего отца?

— Я буду слушать, Бабай ответил Акил — говорить любишь ты.

Это был намек. В свое время, давно еще, из-за болтливости Бабая провалилась шайка грабителей — когда пришла пора Бабая короновать[246] — это вспомнили, корону ему не дали — за длинный язык.

— Твой отец неправильно повел себя. Он оттолкнул руку друзей, которую не стоило отталкивать.

Акил усмехнулся

— Уж не твоя ли это рука, Бабай

— Если бы твой отец набрался смелости и говорил вместо тебя…

— Не тебе рассуждать о смелости, Бабай — перебил его Акил — тем более, когда ты стоишь на моей земле.

— Разве это не смелость?

— Это беспредел. Смелый не тот, кто творит беспредел, смелый тот, кто готов за него ответить. Ты готов, Бабай?

Акилу не нравилось то, как Бабай себя ведет. Как человек, чувствующий за собой правоту.

Бабай пожевал губами

— Твой отец взял деньги и стал работать. Потом он сказал, что не будет работать и послал общество подальше. Разве это не беспредел?

— О какой работе идет речь?

— О той, за какую платят деньги. Очень большие деньги. Если твой отец выйдет к нам — он вспомнит, о чем речь.

Акил немного подумал. Потом обернулся, махнул рукой…

— Ас-салям алейкум, Ибрагим Юсупович — с издевкой сказал Бабай — как же так, вы забываете старых друзей. Они, между прочим, не забывают вас.

В круг, отвоеванный у ночи светом фар, ступил еще один человек. Бородатый.

— Ас-салям алейкум, Ибрагим-эфенди… — поздоровался он

По мертвенно-белому лицу отца, Акил понял — попали…

* * *

— Какого хрена происходит?

Акил не мог сидеть — он ходил вокруг стола, как волк, нервными, резкими шагами. Губы его то и дело кривились в усмешке — он был истинным вожаком, Акил, он не любил проигрывать и не мог простить себе проигрыша. Ни себе, ни другим людям.

Председатель молчал

— Какого шайтана происходит?! — взорвавшись, заорал Акил — из-за тебя мы попали в рабство к этим киргизским ублюдкам! Ты понял?! В рабство!!!

От переизбытка чувство он схватил стул, повернулся — и со всей силы запустил им в окно. Звякнуло… посыпались осколки.

— Ты взял у них бабки? Нахрена?! Нахрена?!!!

— Я ничего не брал — разлепил синюшные губы председатель

— Тогда что? Что они с тебя имеют?

— Тебе лучше не знать.

— Нет уж, говори. Ты что думаешь — этот базар, он просто так, прокатило и все? Теперь киргизы обнаглеют вконец! Им нельзя уступать, хоть раз — и все! Или ты держишь землю, или они! В Фергане беспредела — вагон и маленькая тележка! Как ты с ними связался?!

— Тебе лучше не знать, — повторил отец

— Ты что, — вольтанутый!? Завтра нас вырежут, не они так свои! Говори!

— Скажу, — отец вдруг успокоился, — скажу. Ты прав, наверное… сын. Ты знаешь, у нас так не принято. Помнишь… Мирзу.

Председатель вдруг опустил седую голову и… заплакал.

Ташкент. Три года назад

Беда не приходит одна…

Председатель колхоза имена Ленина, депутат Верховного совета Узбекской ССР Ибрагим Юсупович Магомедов остановил свою волгу возле республиканского военкомата, хлопнул дверью. Побежал… потом вернулся, схватил с заднего сидения сверток. К свертке был бакшиш, подарок… нехорошо без подарка ходить к людям…

Была бы возможность — перевернул бы все. Себя бы убил, только бы не допустить такого. Акил… господи, так пусть бы Мирза как Акил в бандиты пошел, пусть бы он человека убил — только не такое, только не…

Плен.

Акила они упустили. Первенец в семье, сразу мальчик… наверное наказывали мало, пороть надо было как сидорову козу. Когда связался в бандитами, как сумел. Ведь даже школу хорошо закончил. А Мирза наоборот — ну не дал Аллах человеку ума и таланта, но зато послушный, работящий, честный. То, что Акил за десять минут выучит — он час будет сидеть, но тоже выучит. Акил в бандиты пошел, Мирза — в армию.

В Афганистан.

В республиканском военкомате поседевшего за полгода председателя знали многие. Отходили с дороги с молчаливым сочувствием, так бывает, когда люди даже смотреть боятся на убитого горем человека, не могут смотреть, потому что и свою толику вины чувствуют. А как не чувствовать… они пацанов и отправляют туда.

Военкомом республиканским был русский, назначили его на должность, в молодости служил здесь, в ТуркВО, потом в Сибирь загнали, к ракетам, при увольнении квартира в любом городе — почему то выбрал Ташкент. Седой, усатый, с изборожденными шрамами лицом. Магомедов сердцем чувствовал, что военком не прикидывается — ему было и стыдно и больно за то, что происходит, вот только ему от этого легче не было. Сын его — как был в плену, так и оставался там.

Пропустили без очереди, адъютант шикнул на кого-то, предупредительно открыл дверь. Военком встал из-за стола

— Ибрагим Юсупович…

Председатель шагнул к столу, положил на стол сверток

— Уберите — сказал военком

— Только из уважения. Свежее все, ханум обед приготовит

— Ханум на базаре купит. Уберите.

Председатель неловко смахнул сверток со стола, примостил на стуле рядом с собой

— Что?

Военком покачал головой

— Я звонил в Москву. В иностранной печати прошла информация о том, что он жив. В плену у Хекматьяра, в Пакистане.

— Кто он такой?

— Хекматьяр — бандит. Агент американской разведки. Душман. Самый сильный.

— А… обменять.

Военком покачал головой

— Не все так просто. Если будет возможность обменять — конечно, обменяют. Но у нас — обменный фонд редко бывает. Кто из главарей — так тех живыми не взять, волки еще те. На мелкоту — обмена не будет.

— Не можете, значит…

Военком набычился

— Что можем — делаем. Что могу — я лично делаю. У меня там в штабе армии однокашник служит, считай, из одной тарелки в училище ели. Я ему уже позвонил. Что сможет — сделает. Крепитесь, Ибрагим Юсупович. Раз жив — шанс есть, если сразу не убили — наверное, когда-то вернут…

* * *

Окликнули на выходе, на стоянке — он только машину открыл. Сверток выбросил в мусорное ведро.

— Ибрагим Юсупович…

Председатель обернулся — из соседней шоколадного цвета шестерки мерзко скалилась фиксатая, улыбающаяся рожа. Киргиз! У киргизов с узбеками испокон века плохие отношения были, в свое время вместе, в одной республике пожили, потом разделили, слава Богу. Когда объединяли — Ташкент, он же русским городом был, цивилизованным, русский форпост в Средней Азии, в Туркестане, с законами, с магазинами, со всем. А киргизы — они же кочевники, совсем дикие были. И теперь… в республике черти что творится, имя главного бандита, контролирующего республику, знает каждый пацан, первого секретаря партии пристрелили на даче[247], по всей республике мафия. Эти… понятно, откуда, из Оша. Век бы не видеть.

— Пошли вон! — сухо сказал председатель, садясь в машину.

На колени спланировала фотографическая карточка.

— Езжай за нами. Базар есть.

* * *

Встретились в ресторане гостиницы Ташкент. Популярное тогда было местечко, цены не ниже московских, оркестр, женщины. Принимали чеки, доллары, афошки[248] — ну, а если ни того, ни другого, ни третьего не нашлось, то можно и рубли. Тут же меняли — только знать, к кому подсесть и что сказать. Тут же меняли и чеки… могли прямо в туалете ограбить и убить — темное место, в общем, было. Крутилось тут все на деньгах воинов — интернационалистов. Приезжали — с полными карманами, из Ташкента уезжали с пустыми — только не зевай.

Бабай сидел в отдельном кабинете, рядом с ним еще один человек — русский. Ели плов.

— Доброго здоровья, Ибрагим Юсупович… — издевательски сказал Бабай, кривя губы в тонкой, как бритва улыбке — милости простим к нашему достархану.

Бабая председатель знал — полгода назад объявился. Предложил сеять коноплю на колхозных полях и мак, доходы обещал — в месяц по Волге покупать можно, при том, что Волга стоит примерно десять госцен — сто двадцать тысяч рублей. Председатель кликнул верных людей, приказал проводить гостей, и больше сюда не пускать. Он знал край и не падал. Бабай был из Оша, смотрящий… сам главпахан республики жил не в Оше, на берегу Иссык-Куля жил, под него был выделен один из этажей какого-то санатория, там — тысяча и одна ночь. Об этом все знали и никто ничего не делал… говорили, что первый секретарь республики туда с докладом ездит. Говорили, что на Иссык-Куле есть место, где через воду видны трупы, сброшенные туда с привязанной к ногам металлической чушкой. Да много чего говорили.

Председатель сел за стол, выжидающе глянул на Бабая. Тот, родившийся в нищей деревушке — подчеркнуто медлил, взял грязными пальцами комок риса с морковью и отправил себе в рот. Наслаждался моментом.

А председателю начать разговор первым — не позволяли правила. Даже если речь шла о родном сыне.

— Слышал про твою беду, Ибрагим Юсупович… — наконец сказал Бабай, вытирая рукавом сальные от бараньего жира губы — большая беда…

— Твой пехлеван бросил мне на колени фотокарточку с моим сыном… — сказал председатель, стараясь держать голос ровно — что это значит?

Бабай захватил новую порцию риса, уже остывшего — видимо, ждали его, успел остыть но ест, давится. Второй — при костюме — сидел как священник в борделе. Не ел.

— Это значит то, что твой сын передает тебе привет, только и всего.

И тут председатель не выдержал. Он, глава одного из самых успешных хозяйств в Узбекской ССР — встал на колени, пополз к ублюдку, в два раза моложе себя, орошая одеяло, на котором был достархан, жгучими, злыми слезами.

— Аллахом прошу, Бабай-устаз, знаю, что ты не коммунист. Помоги. Все отдам, машину отдам, дом отдам, последнее с себя сниму и отдам. Только помоги… выручи. Вот, на… больше нет с собой, поехали домой, там… золото…

Бабай отодвинул фиолетовую пачку двадцатипятирублевок. Самая, кстати, ходовая купюра здесь — на более крупные ОБХСС внимание обращает. Большие люди ее так и носят в карманах — пачками.

— Что ты, Ибрагим— устаз… — сказал он, отодвигая пачку с каким-то странным выражением на лице — забери, не нужны мне твои деньги. Мне вообще деньги не нужны. И потом — какой я устаз[249]? Я сопляк, ты же сам меня так называл. Помнишь?

— Ну, убей меня! Убей, если хочешь! Убей, а Мирзу верни! Он же младше тебя, он же пацан еще, пацан неразумный.

— Забери! — вдруг холодно и страшно сказал Бабай

Таким тоном мог говорить только бай — со своими рабами. Председатель, которого как холодной водой окатило — забрал пачку.

— Сына вернуть хочешь?

— Только скажи Бабай… Только скажи.

Председателя больше не было. Депутата Верховного совета больше не было. Мужчины больше не было. Это только так кажется, что встать на колени перед врагом просто — встал, потом снова на ноги поднялся. На самом деле, если человек встал на колени перед врагом и сказал — я отдам тебе все, что хочешь — он уже сломался. Он уже не будет больше баем, в душе он так и будет рабом.

— Сын твой жив. В Пакистане находится…

Председатель жадно ловил каждое слово

— Есть там у меня друзья. Могу попросить за него.

— Аллаха буду молить, Бабай. Только скажи, что надо.

— Что надо? Ну… я тебе говорил, дорогой, что надо ты послушать не хотел. Теперь — послушаешь а?

Председатель кивнул головой

— Да

— Вот и хорошо. А то… пошел вон… не задерживайся… сто восьмой номер, короче. А деньги — убери, дорогой. Мы деньги не забираем, мы деньги даем. Хотя… Если захочешь, Мирзе можешь деньги послать. Не сейчас… потом. И карточку тебе пришлю. С письмом. Понял? Вставай с ног, Ибрагим-апа, не позорься.

* * *

Когда председатель покинул кабинет — русский, который смотрел перед собой и не проронил ни слова за все время разговора, покачал головой

— Быстро сломался…

— Это что… — Бабай снова принялся есть, он много глодал в детстве и теперь, даже когда у него была белая Волга и дом, он ел все так же, торопливо и жадно, будто боясь, что отнимут — и не таких ломали…

— Я думал — крепкий мужик

— Крепкий — не крепкий. Ты кое-что не понимаешь, дорогой. Здесь все крепкие — но только для вида. Как только припрет — эх… как солома…

Бабай жизнерадостно захохотал и хлопнул русского по плечу

— Ты мне что скажи — генерал и впрямь на душков выход имеет? А то тут может такие дела замастырить… Вот ты прикинь — кто из местных в плен попал… тут же у всех родственники, а у кого нет — махалля поможет[250]. Тут же лимон содрать — как нефик делать. Ну… лимон не лимон — но пару соток точно наберется. А?

Русского передернуло от отвращения — все-таки он не совсем еще потерял совесть — но он утвердительно кивнул

— Я поговорю с генералом

— Вот-вот. Поговори. И пусть партии увеличат. Уже начинает не хватать…

Колхоз имени Ленина. Продолжение

— Вот так вот… сын.

Акил тряханул головой как лошадь, как норовистый конь.

— Дурак ты, отец

— Что?!

— Дурак, говорю. Развели тебя как лоха. Этот Бабай, он здесь прав не имеет. Он из Ферганы. А это — наезд. На нас, узбеков — наезд. Если бы ты мне сразу сказал — его бы уже на ножи поставили. За беспредел.

— Это ты дурак! Ты думаешь, он один такой?!

— Да нет, конечно. Какой-такой — один. Он на Черного Курбаши пашет. А тот себя хозяином возомнил, баем. Всей своей сраной Киргизии, а может — и Туркестана. Но ты, батя, вот где не дотумкал. Курбаши — законник, его принимали на союзной сходке. А раз он сам себе погоны на плечи одел — значит, он законам должен подчиняться, понял? А это — по понятия голимый беспредел. Сказал бы вовремя, не сидел бы как сыч — сейчас бы по-другому дело шло. На Курбаши многие зуб имеют, что местные законники им недовольны, что грузины. Если бы ты мне сказал — его бы на сходку кликнули, и там бы правилку сделали. Потому как по беспределу — своих сдавать, понял?

Председатель горько усмехнулся

— Дурак ты, Акил. Меня, старого дураком называешь, а сам дурак дураком. Ты думаешь, Черный Курбаши на Иссык-Куле король потому что самый наглый, что ли? Там ведь завод секретный, торпеды делают. Кто бы его туда пустил с его беспределами.

Председатель плюнул на пол, что делать в доме по традиции было нельзя даже его хозяину.

— Черный Курбаши сам — пешка, его держат только потому, что он нужен, он из Оша родом и Ош держит, а там — аэродром. А я здесь — держу у себя, сколько надо, потому что на аэродроме держать нельзя. Потом через Ташкент — уже гражданскими рейсами Аэрофлота — идет. А так, в Ош — самолетами военно-транспортной авиации, прямиком из Кабула. И бабай там — не Курбаши. Люди из Москвы все это делают, сын… такие люди, что и подумать страшно. Я случайно узнал… увидел. Думал я… когда сказали, что генерал тот в Афганистане погиб — кончилось все. Ан — нет. Не кончилось. И никогда видимо не кончится.

Акил тоже плюнул — в конце концов, пол был грязный.

— А про людей этот… что говорил?

— Про людей… А ты думаешь, по этому каналу только наркотик идет?

Акил поморщился — в его среде не принято было употреблять это слово.

— А что же еще? Рыжье что ли? Стволы?

— Да какие стволы… Я грешным делом как-то слазал в мешок

Председатель наклонился вперед

— Взрывчатка там идет! Наша, взрывчатка, в армейской упаковке. Мешками! А теперь — Бабай и про людей сказал. Вот и думай, чем это пахнет. Кровью! Большой кровью. Бежать бы… Да… некуда бежать.

Афганистан, Кабул. Дворец Тадж-Бек, штаб 40ОА. 17 января 1987 года

Документ подлинный

Во имя Аллаха, милостивого и милосердного!

Шура амиров Ислам Виляйят Афганистан

Вся хвала Аллаху, Господу миров, мир и благословение посланнику Аллаха, его семье, сподвижникам и всем, кто следовал за ними до Судного дня!

Аллах говорит в Коране:

Когда же завершатся запретные месяцы, то убивайте многобожников, где бы вы их ни обнаружили, берите их в плен, осаждайте их и устраивайте для них любую засаду. Если же они раскаются и станут совершать намаз и выплачивать закят, то отпустите их, ибо Аллах — Прощающий, Милосердный.

Шурой Амиров Исламского государства Афганистан следующие кяффиры приговариваются к смерти за то, что в месяце джеди одна тысяча четыреста восьмого года хиджры огнем сожгли многих наших братьев в провинции Хост, да пребудут они по правую руку от Аллаха вечно, да будет рай им домом!

— Шурави Соколов, министр обороны иттихад-и-шурави

— Шурави Дубынин, командующий муртадской армией в Афганистане

— Шурави Шеховцов, командующий двести первой муртадской дивизией

— Шурави Учкин, командующий пятой муртадской дивизией.

— Шурави Миронов, командующий сто восьмой муртадской дивизией.

— Шурави Грачев, командир сто третьей муртадской дивизии

— Шурави Кузнецов, командир триста сорок пятого муртадского полка

— Шурави Востротин, командир муртадских сил, сеявших ужас и смерть на перевале Саты-Кандав, на руках которого — кровь сотен мусульман!

И все другие шурави, а так же их пособники из числа шакалов, которых породила земля Афганистана на горе свое, коммунистов, безбожников и многобожников также приговариваются к смерти.

Тот же, кто исполнит приговор Шуры, даже и ценой собственной жизни — тот шахид и ему рай! Те, кто поможет ему на нелегком пути возмездия — тот шахид и ему рай!

Мы, муджахеддины фронта исламского спасения Афганистана, обращаемся ко всем шурави, муртадам и мунафикам — у вас есть только один путь, как спасти ваши гнусные жизни — навсегда уйти с земли Афганистана! Помните же, что сказано: «Клянусь небом с созвездиями! Клянусь днем обещанным! Клянусь свидетельствующим и засвидетельствованным! Да сгинут собравшиеся у рва огненного, поддерживаемого растопкой. Вот они уселись возле него, будучи свидетелями того, что творят с верующими. Они вымещали им только за то, что те уверовали в Аллаха Могущественного, Достохвального, которому принадлежит власть над небесами и землей. Аллах — Свидетель всякой вещи! Тем, которые подвергли искушению верующих мужчин и женщин и не раскаялись, уготованы мучения в Геенне, мучения от обжигающего Огня. Тем же, которые уверовали и совершали праведные деяния, уготованы Райские сады, в которых текут реки. Это — великий успех!» Это — сказано про вас — и слово Аллаха верно!

Мы довели до вас! Кто после этого будет сражаться с религией Аллаха, препятствовать мусульманам в соблюдении шариата Аллаха, тот будет казнен. Тот, кто обагрил руки свои кровью правоверного будет казнен! Тот, кто возводит хулу на правоверных и отрывает людей от Аллаха — будет казнен!

Мы уничтожим тех шайтанов в человеческом обличье, которые воюют с Исламом, мучают правоверных и сбивают мусульман с пути Аллаха. Аллаху Акбар!

Сражайтесь с ними. Аллах накажет их вашими руками, опозорит их и одарит вас победой над ними. Он исцелит груди верующих людей.

Дано в городе Пешавар 1408 года Хиджры.

Победа или Рай!

Аллаху Акбар!

* * *

Генерал Дубынин перечитал приговор исламской Шуры еще раз, потом пустил бумагу по кругу. Первой она досталась сидящему по левую руку от него полковнику Валерию Востротину, который прибыл в Афганистан для того, чтобы создать на базе двух бригад спецназа и оперативного штаба Экран Войска специального назначения Советского Союза.

— Что-то я не слышал про такой род войск как муртадские войска. Десантные слышал, танковые слышал, а муртадские…

— Тем не менее — разведывательная информация у них точная — заметил Востротин, перечитывая бумагу.

— Не совсем. Они неправильно назвали командующего сто восьмой муртадской… тьфу, мотострелковой дивизии. В остальном — все верно. Кстати, Валерий, а сильно ты их допек со своими ухорезами. Ты тут почитай — ты единственный в списке, кто не генерал, ты да Кузнецов. Ценить надо, в такую компанию записали.

— Непременно — отозвался Востротин, передавая бумагу дальше генералу Грачеву — как встречу этого Шуру — так ему благодарность и отвешу.

Грачев, перечитывающий текст, коротко хохотнул.

— Смех смехом, товарищи офицеры — сказал Дубынин — а с этим надо что-то делать. Просто так — посмеялись и разошлись — чревато.

— Пусть попробуют — сказал тот же Грачев, передавая бумагу дальше.

— Павел, прекрати — строго сказал Дубынин — лезть на рожон не признак храбрости, это признак глупости. Кстати, с чего это они въелись. Магистраль явно не причина, такие операции проводились и раньше — за что же нас всех к смерти приговаривать.

— Виктор Петрович, там же интересы людей были задеты — сказал Грачев — я лично оборону держал в палатке от ходатаев.

— И это тоже было. Может, Владимир Дмитриевич нам что скажет?

Сидевший в самом конце стола генерал ГРУ Куракин поднял глаза — и генералу армии Дубынину стало не по себе от такого взгляда. Все, кто в первый раз видел генерала Куракина, говорили, что ему надо ложиться в больницу, что он заразился желтухой — и только потом понимали, что это такие глаза. Посвященные знали, что допроса Куракина не мог выдержать ни один моджахед, даже самый стойкий.

— Товарищ генерал армии, я докладывал вам о том, что возможно усиление террористических проявлений. Связано это с активной подрывной политикой Соединенных штатов Америки в Афганистане, направленной на уничтожение достижений Саурской революции и…

— Генерал Куракин, все это мы можем прочитать и в докладе. Я был бы вам очень признателен, если бы вы стали меня в известность о некоторых проводимых вами, вашими людьми операциях. Потому что последствия приходится расхлебывать всем нам.

— Товарищ генерал армии, я не понимаю, о чем идет речь.

— Не понимаете? Кто убил Раббани? Ежу ясно, что это — за него. Мы убиваем их, они убивают нас, вот такая вот война!

— Товарищ генерал армии, ни я, ни моя оперативная группа не имеет никакого отношения к смерти видного лидера бандподполья Раббани.

Дубынин придержал лошадей — он знал, что у Куракина есть выход на самый верх, на международный отдел ЦК и еще куда-то. Ссориться с ним не следовало.

— Товарищ Куракин, я считаю, что вам следует поддерживать более тесную связь со штабом армии и оперативной группой. Значительная часть наших проблем, которые уже на языке навязли в нашей несогласованности.

— Товарищ генерал армии, я с вами полностью согласен.

Поняв, что Куракина этим не пробьешь — хитрый сукин сын — Дубынин переключился на другие темы.

— Итак, товарищи, предложения по прочитанной вами бумаге.

— Стекондава им мало… — выругался Грачев, назвав перевал, которые штурмовали подчиненные ему войска к тому же и неправильно.

— Миронов?

— Меры безопасности — хотя бы элементарные. Мы до сих пор ездим на УАЗах и Волгах, автоматная очередь — насквозь прошивает. Нужно что-то бронированное, та же Волга или УАЗ, но со скрытым бронированием. На Зил не претендуем, конечно.

— Поддерживаю. Востротин?

— Товарищ генерал армии, мои предложения не новы. Проблема в том, что у нас сбор информации в одних руках, то есть в руках КГБ и ХАД, реализация в других. КГБ, давая нам информацию, не отвечает, по сути, ни за что, им наплевать, если посланная на реализацию группа попадет в засаду, их не будут драть за потери в личном составе. Создаем агентурно-боевые группы, берем в свои руки и добывание информации, и ее реализацию. Афганцев не привлекаем.

Последнее из сказанного — было особенно болезненным. В руководстве СССР, в командовании армии боролись две точки зрения. Одна — это не наша война, пусть афганцы и расхлебывают. Второе — это наша война, наплевательское отношение сейчас приводит к потерям в будущем. В обоих точках зрения была своя правда.

— Какими силами обеспечиваем добычу?

— Силами ГРУ.

Удивительно — но ГРУ в Афганистане вело себя на удивление пассивно, вся разведка была сосредоточена в руках КГБ. И это при том, что в условиях ведения боевых действий эффективнее все таки была бы военная разведка.

— Что будем делать с КГБ?

— Пусть работают. Как могут.

Генерал Дубынин задумался. Год назад — он бы не решился. Сейчас…

— Внесите рапортом. На мое имя. Еще товарищи…

— Может создать зону безопасности? — предложил Миронов

— Конкретнее?

— Опасность в передвижении советских по городу. Там мы — цели. Может, начать переносить совучреждения ближе к аэропорту?

— И как мы защитимся там от ракет? — мрачно спросил Шеховцов.

— Действительно, никак — сказал Дубынин — но здравая мысль есть. Надо отправить всех лишних отсюда.

— Товарищ генерал…

— Я уже не первый год товарищ генерал! — резко сказал Дубынин — думаете, не знаю, для чего сюда семьи тащат? Ради заработка в чеках жизнями детей рискуем! Стыдно, товарищи офицеры! Внесите в протокол — через три дня мне на стол списки по сокращению небоевого персонала. И внести в посольство предложение пусть своих шерстят! ГКЭС разъездились! Внесли!? Вот и хорошо! Товарищ Куракин, что молчите!?

— Поддерживаю предложение товарища Востротина. Разведку и реализацию надо объединять в одних руках. Создавать что-то типа СМЕРШа, но на новом уровне.

— Хорошо, а по остальному. Вы же назначены ответственным от Москвы по ликвидации террористической угрозы.

— Товарищ генерал армии, ликвидация производится, оперативные группы работают. Это все, что я могу доложить на сегодняшний день, извините.

По окончании совещания генерал Дубынин незаметно кивнул Востротину — задержись, мол. Востротин понял с полувзгляда, технично задержался в кабинете, пропустив старших по званию вперед, закрыл дверь.

— Ты знаешь, чем занимается Куракин? — в лоб спросил его Дубвнин

— Товарищ генерал армии…

— Давай без этого. Конкретно и четко. Что знаешь.

— Дела на самом верху. Международный отдел ЦК партии и ГРУ. Он сам — то ли бывший КГБшник, то ли еще кто.

— Откуда знаешь?

— Сам со Старой площади не вылезаю. Башка трещит… нас собираются ЦК партии подчинять. Напрямую.

— Поздравляю.

— Да какое там, товарищ генерал армии. На днях явился в кабинет — а там какой-то сидит… у вас воспитательная работа с личным составом ведется плохо и взносы не вовремя уплачиваются! Во!

И Востротин провел пальцем по горлу, показывая, как его вся волокита достала

Афганистан, Кабул. Район Кот-Санги. 21 января 1987 года

У всякого везения — есть оборотная сторона.

Изменчивая девчонка фортуна — ветрена, и улыбается не одному тебе. Даже в таком страшном деле как терроризм.

В данном случае — террористов подвело такси.

Такси в Кабуле — несмотря на то, что считаются государственными — на самом деле они частные, частник по факту работает сам на себя, отстегивает диспетчеру, начальнику парка — на то они и поставлены, чтобы собирать дань. Те, в свою очередь — передают часть дани наверх. Поэтому — если в городе появляется левоетакси — это от внимания не укроется. Если это и не узнает то, кто надо — то тот кто не надо — точно узнает.

Террорист по имени Патман, переодетый в форму советского офицера — ездил по Кабулу на такси уже который день. Такси — удобное прикрытие, в нем может оказаться кто угодно, оно много ездит. Останавливается в самых разных местах и может долго стоять. За рулем был еще один террорист, который родился в Кабуле и хорошо знал город. Вместе, они ездил по всему городу, водитель на всякий случай запоминал улицы, проезды, расположение постов — а Патман думал и наблюдал относительно своего. Он собирался совершить террористический акт против командующего сороковой армией, генерала армии Дубынина.

Вообще то он не собирался этого делать, это не было в его планах — как и все террористы Патман был довольно таки труслив, он не собирался схватываться с охранявшими генерала Дубынина десантниками. Взорвать автобус, везущий детей в школу, подложить бомбу на рынок, в кинотеатр — да, это его. А воевать с теми, кто отвечает пулей на пулю — это не для него. И те люди, которые учили его в учебном центре ремеслу террориста, люди, которые говорили по-английски были целиком согласны с Патманом в вопросе выбора жертв — охотясь на беззащитных, нанося удары в спину, группа продержится дольше. Ведь именно в убийстве беззащитных заключается смысл террора и эти он отличается от диверсии, ведь диверсант убивает солдат противника, вооруженных, и действующих против его страны.

Но все изменилось — после того, как убили двоих видных лидеров оппозиции, после того, как стало понятно — СССР перенял методы Израиля в борьбе с террором и не намерен придерживаться каких бы то ни было рамок закона в борьбе с террористами. На срочном заседании Совета национальной безопасности США пришли к выводу, что за убийством стоит советский КГБ, который возглавили, наверное, впервые за все время его существования люди с Востока[251], люди, которые знают, что такое насилие и не останавливаются перед широким применением насилия в отношении своих врагов. Настало время пересматривать доктрину взаимного сдерживания — раньше она гласила, что разведслужбам ведущих стран недопустимо применять в своей работе «топорные» методы, какими грешат мелкие разведки. Израиль не в счет, его нельзя называть великой страной, даже при всей силе МОССАДа. Теперь — получалось, что КГБ СССР развернул террор против лидеров моджахедов, и нужно было предпринимать ответные ходы. Таким ответным ходом признали убийство командующего сороковой армией.

Собственно говоря, ничего нового в этом «ответном ходе» не было — директива Совета национальной безопасности США NSDD-166 предусматривала поощрение террора против высокопоставленных должностных лиц советского оккупационного режима в Афганистане. Сами американцы в таких актах участвовать были не должны, участие лиц, состоящих на службе у правительства США, в убийствах запрещалось декретом, подписанным еще президентом Фордом. Но поставки пластиковой взрывчатки, снайперских винтовок, обучение, предоставление спутниковых фотографий с разведанными целями — всем это предусматривалось. Теперь, когда русские демонстративно убили двух лидеров сопротивления — сам Аллах велел нанести ответный удар.

Первым делом — Патман осмотрел местность, прилегающую к штабу сороковой армии, и убедился в том, что об этом даже нечего и думать. Штаб сороковой армии располагался в капитально отремонтированном дворце Тадж-Бек, к нему вела узкая, извилистая, охраняемая на всем ее протяжении дорога и она переходила в главную магистраль столицы — Майванд, тоже охраняемый силами безопасности. Сам дворец Тадж-Бек располагался на господствующей над городом высоте, ни один подход к нему не простреливался с гор. Заложить взрывчатку по ходу движения машин с шурави — тоже сложно.

Второй объект — министерство обороны, тут шурави часто бывают по делам. Расположено тоже удачно вторая по значению магистраль Кабула, Дар-уль-Амман, самый тупик. Позиций для снайперов нет, с одной стороны — тыльная часть здания, только по окнам бить, с другой стороны — сад. Разместить заминированную машину — тоже проблема.

Надо придумать что-то еще…

Раздосадованный, Патман решил присмотреться к движению на главных улицах Кабула — Дар уль Амман и Майванд. Постоять в некоторых ключевых точках, в частности на повороте на дрогу, ведущую в аэропорт. Посмотреть — нельзя ли заложить все-таки бомбу. Бомба с ударным ядром, или с готовыми поражающими элементами может сделать дело.

В этот момент, Патман попал в поле зрения Царандоя, не ХАДа, а именно Царандоя. И спалился он — на такси.

Дело было в том, что в Афганистане, в столице страны извозом всегда занимались определенные кланы, здесь вообще с этим было строго. Семейные профессии передавались от отца к сыну, сын старьевщика становился старьевщиков, сын обувщика — обувщиком, сын духанщика — конечно же духанщиком. Новая власть такого не признавала — но сделать со многими вещами ничего не могла и сейчас извозчики контролировали и государственные таксопарки и частный извоз.

И все было бы ничего, если б на днях из реки Кабул не выловили тело бедолаги, который промышлял извозом без спроса и никому не платил. Естественно, на следующий день весь базар, еще через день — весь Кабул знал, что случилось и почему. Старая власть не обратила бы на это внимания — не против власти нацелено и ладно, новая же власть поручила Царандою разобраться, в чем дело и принять меры к пресечению преступной активности. Водители же такси, принадлежащие к клану — наоборот чувствовали себя королями, ведь даже бомбили сейчас опасались выходить на промысел.

Вот один из них, принадлежащий к клану, встал на стоянку, там, где стояли обычно таксисты в ожидании клиента — и увидел перед собой незнакомую машину. Обычная Волга, бело-желтая, новая — но он ее не видел до этого. Пройдясь мимо, как бы случайно — он не знал и водителя. И самое главное на лобовом стекле не висело то, что должно было висеть, зацепленное за зеркало заднего вида.

А это — уже требовало разбирательства.

Резко сменив маршрут движения, водитель такси открыл правую переднюю дверь, сел в незнакомую машину.

— В чем дело?

Точно — не наш. Иначе бы знал, кто я такой.

— Салам — сказал водитель по имени Кхушаль

— Машина занята.

— Я знаю. Кто ты такой?

Патман не успел сориентироваться и опомнился, когда незнакомец сидел на правом переднем сидении. ХАД? Не похоже, они так не работают.

Рука скользнула в карман, палец зацепился за кольцо гранатного запала…

— В чем дело, рафик? — строго спросил Патман

— Бебахшид, рафик шурави афсар[252]! — с показным дружелюбием приложил руку к груди неизвестный чуть обернувшись — ман нияз дорам порсан меконам. Кам-кам.[253]

— Кому ты платишь? — спросил Кхушаль.

— Я не понимаю

— Кому ты платишь, ты что, тупой?

— Я работаю.

— Нельзя работать просто так. Ты заплатил?

Понятно… какой-то крестьянин. Интересно только, где он машину взял… узнал, что ли?

Террорист за рулем только сейчас сориентировался о чем речь.

— Ты правоверный? — спросил он назойливого Кхушаля

— При чем тут это? Если работаешь — надо платить.

— Уходи немедленно, если хочешь жить.

Водитель похлопал себя по карману, где явно что-то было. Не пистолет… скорее нож, который есть у каждого афганца, и который в тесноте такси да в опытных руках — ничем не уступит пистолету.

— Ты слышал о том, как один работал и не платил, и его выловили из Кабула? Думаешь, это сделал я? Убей меня и умрешь сам.

— Во имя Аллаха… — недобрым тоном заговорил водитель, сунув руку в карман

— Чи мекони[254]! — раздалось с заднего сидения — зей, зей! Зей!

Водитель «законного» такси вышел из странной Волги, напоследок что-то сказал относительно матери водителя такси.

— Что? — водитель сделал попытку вылезти

— Назад! — Патман лихорадочно смотрел по сторонам, выискивая опасность — уезжаем отсюда! Быстро!

Волга, совершив резкий маневр, вклинилась в транспортный поток. Опасности, на первый взгляд не было.

* * *

— Он выходит.

— Вижу. Снимай.

Гостиница — вообще то подпольная, в Кабуле таких было много, для тех, кто временно приезжает сюда — располагалась очень удобно — тут рукой подать и до Майванда и до Дар уль Амман, и базар рядом — в общем, торговая улица, самый ход. Три дня назад здесь сняли комнату люди, которые выдали себя за торговцев с Кандагара, приехавших в Кабул на переговоры, и чтобы продать кое-что. С собой у них были две большие сумки, одеты они были, как обычно одеваются торговцы, а один из них действительно был из Кандагара, говорил, как говорят люди в тех местах, и мог рассказать, что к чему в городе. Они заселились в комнату и почти не выходили оттуда, не доставляли никому никаких проблем — про них и не вспоминали больше. На самом деле — это были люди из Царандоя, и более того — это был молодой призыв, коммунисты, выросшие уже при новой власти и готовые защищать ее. Таких людей было относительно немного — но такие люди были!

Один из них снимал стоянку такси стареньким ФЭДом, другой комментировал происходящее и записывал в блокнот, даже не глядя.

— Ага… это Кхушаль. Вот он. Идет… проверяет все ли заплатили. Стоп!

На его глазах водитель сел в машину такси

— Он сел в машину! Снимай.

— Снял… Четыре кадра осталось[255]

— Нормально… Ты видишь?

— Он не заплатил! — резко сказал третий, который смотрел в подзорную трубу — на машине нет знака.

— Вижу.

Все знали, кто такой Кхушаль. Отец приворовывал, при короле дважды сидел. Брат — в моджахедах. В такси его привел дядя, потому что у него была беда — не было сыновей. Некому было передать машину…

— Он в машине.

— Может, он там уже убивает?

— Не торопись!

Кхушаль вышел из машины, повернулся — что-то сказал

— Он чем-то расстроен.

— Рассержен даже… — пробормотал тот, кто держал трубу

И в самом деле, Кхушаль пошел к своему такси, что-то говоря на ходу — было видно, как шевелятся его губы.

— Такси уезжает! — резко сказал третий, с подзорной трубой — разворачивается, нарушает правила!

— Снимай.

— Четыре кадра!

— Быстрее!

Щелкнул фотоаппарат, потом еще раз.

— Номер снял?

— Я запомнил — сказал третий, с трубой — похоже, что кто-то не желает платить.

— Надо установить за этим такси слежку. Поговорить с водителем, они попытаются убить и его. Нам нужны доказательства.

* * *

— Как это нет? Ты что-то путаешь, рафик. Проверь еще раз.

— Ничего я не буду проверять! — донеслось в телефонную трубку — говорю же, такси с таким номером в Кабуле нет! Моя картотека не врет!

В трубке раздались гудки.

— Вот негодяй! — молодой капитан Амаль швырнул трубку на рычаг — хам и негодяй!

Сидевший за столом напротив рыжий, с подозрительно красным (от давления, не от пьянства, а давление от нервов, обычного спутника милицейской работы) офицер, одетый не в советскую форму, а в форму Царандоя поднял глаза на ругающегося ученика.

— Что произошло?

— Не хотят давать данные по картотеке, рафик Петр! — выругался молодой капитан — мы работаем вместе и делаем одно дело, а ему лень проверить!

Рафик Петр был на самом деле Петром Евгеньевичем Бакшаевым, в народе он имел, помимо обычной «гражданин начальник» кличку «Бакс». Последнее место работы перед командировкой в Афганистан — Василеостровское РОВД, Ленинград, зам по розыску. Засунули в Афганистан его друзья, с большим риском для шкуры — нет, не для шкуры Бакса, а для своей собственной — Баксу на хвост упала собственная безопасность. Все то же самое — укрытые от регистрации дела, бич любого разыскника, это еще до переворота было. Сначала Бакс сильно матерился — в Афганистане по слухам было хреново — но к означенному дню уже втянулся и даже полюбил своих бесхитростных и готовых учиться учеников, из которых он растил волков розыска. Бакс был обычным советским ментом, огрубевшим душой. Умеющим когда нужно прогнуться перед начальством, стоически выслушивающим ругань в свой адрес, знающим все ходы и выходы, умеющим липануть, знающим меру в нарушении закона, но все-таки нарушающим его. Такими же были и все его коллеги, он знал кто и как липует, кто стучит на своих коллег, кто подлизывает задницу начальству в надежде пролезть на самый верх. Работу все они — и он сам, в том числе выполнял с каким-то усталым цинизмом. Труп, звонки следака, отработка подозреваемых, кого-то нашли, устроили ему ласточку или слоника. Раскололи — потом суд, срок. Утром — начальство вы…о, а до этого и начальству на селекторном прилетело, куча бессмысленных, никому не нужных бумаг, которые надо заполнять, вечером на грудь принять для успокоения нервов. То с прокурорскими поцапались, то еще что, то собственная безопасность налегла. Они привычно, механически выполняли работу, но если бы кто-то взял любого из них за плечо и спросил — парень, а зачем ты это делаешь, то не услышал бы в ответ ничего, кроме невнятной матерщины.

А вот тут — было по-другому. Бакс не мог припомнить, где он видел такое. Потом вспомнил — в фильме «Рожденная революцией» называется. Такая же чистая, незамутненная вера в то, что ты делаешь, в то, что это нужно, для страны нужно, для народа, для каждого конкретного человека. Когда они работали в Ленинграде — урки для них порой были ближе по душе, чем родное изовравшееся начальство, которое вечно не знает, чего хочет, а потом — тебя же и подставит. А вот тут — эти ребята искренне переживали за свое дело, искренне хотели, чтобы в их стране было лучше, чтобы не было преступности. И не только Бакс их учил — он и сам от них кое-чему учился, учился, как быть человеком, а не свиньей.

— Какие данные?

— Да по такси…

— Э, нет… Так не пойдет, рафик. Ну-ка сядь и объясни толком, что за такси.

— Ну, мы же розыскное дело ведем, Пелена, знаете ведь?

— Дальше.

— Вот мы поставили группу наблюдения они и…

Амаль рассказывал — а в голове старого и битого опера Бакса звенел сигнал тревоги.

Такси, номера которого нет в картотеке.

Такси, за которое рэкетиры не смогли взять мзду. И даже когда предъявили претензии — то это ничего не закончилось.

Такси, которое никто не знает.

И тогда, у советского посольства — тоже было такси!

Подполковник милиции дотянулся до телефона, набрал номер, подождал ответа.

— Товарищ генерал-майор, это подполковник Бакшаев. Нужна срочная встреча, как можно быстрее. Да, понял. Так точно. Есть.

Опустил трубку, глянул злобно-весело на опешившего Амаля

— Пошли, рафик. На ковер к начальству…

* * *

Кшухаля взяли быстро и тихо, прямо в гараже — упаковали, как говорится по полной программе. Он только оставил машину — как из соседней выскочили двое. Сноровисто дали ему по затылку, упаковали и сунули в багажник. Вязали Кшухаля ни много ни мало — офицеры группы А, которые прилетели в Кабул спецрейсом и были приданы временной сводной оперативной группе, возглавляемой генералом Куракиным. Уже через двадцать минут Кхушаль был в здании Царандоя, в камере.

Бить его не стали — потому что там оказался не только генерал Пономарев, старший советник от МВД, но и генерал Куракин, словно почуявший след носом и прилетевший в Царандой быстрее, чем его вызвали (что само по себе было подозрительно, но речь сейчас была не об этом). Генерал Куракин вызвался сам поговорить с Кхушалем и говорил с ним ровно десять минут, после чего Кшухаль, матерый уже уголовник — раскололся как грецкий орех и все выложил. Что, кто, когда. Начал он со своих подвигов на ниве рэкета — но генерал дал понять, что это его, в сущности, мало интересует. Через час были сформированы двадцать оперативно-поисковых групп, состоящих только из русских — афганцам не доверяли. Ночью искать было нечего, поэтому на маршруты они должны были выйти только утром. Капитана Амаля, троих наблюдателей, человека из картотеки отвезли в совпосольство и посадили там можно сказать что под домашний арест — в таких делах переборщить почти невозможно. С ними посадили и Бакса — мало ли, проболтается где по пьянке.

22 января 1987 года. Кабул, Майванд

Работа дала результаты гораздо быстрее, чем можно было предположить — просто Патман готовил новый теракт и не мог отсиживаться в своем логове. Как только Волга показалась на Майванде — ее принял патруль, состоящий из двоих советских офицеров на старом Москвиче. Генерал Куракин был прав, не доверяя афганцам и отправляя на прочесывание столицы всех, кого только можно было мобилизовать. Исламское подполье в столице разрослось до угрожающих безопасности пределов, один раз листовки Исламской Партии Афганистана нашли в туалете, которым пользовались члены ЦК НДПА! Но это имело и обратную сторону — как только за дело брались только русские, причем честные и грамотные русские — моджахеды ничего не могли противопоставить этому.

Водитель — молодой парень из посольства — заметил машину, когда она еще не доехала до того места, где стояли они.

— Пал Палыч! Вон же!

И включил мотор, готовый тронуться.

— Нишкни!

— Уйдут же…

Более опытный КГБшник, занятый на безопасности посольства — сам протянул руку, выключил мотор. Он знал, что за машиной может вестись контрнаблюдение — и если сейчас тупо поехать за подозрительной Волгой вслед — то это будет последний раз, когда они увидят и Волгу и ее пассажиров. Доедет до базара, там — с концами, по крайней мере, пассажиры, да еще они поймут, что за ними следят и уйдут на дно.

Ищи потом…

— Надо сообщить…

— Сиди, не дергайся.

А вот если сделать все по-хитрому — будет лучше. Даже сам факт, что машина сова появилась на Майванде говорить о том, что она здесь появляется регулярно.

Только когда мимо проехали не только Волга-такси, но и возможные машины контрнаблюдения — КГБшник достал из бардачка рацию, выдвинул антенну, выставил ее в окно.

— Зенит, я Тридцатый. Машина прошла, направлением на памятник.

— Тридцатый, принято. Занять позицию три — отозвался эфир

— Вас понял.

— Поехали? — чуть не подпрыгивал водитель, он все таки был молод и был горд собой, что он — и принимает непосредственное участие в операции по обезвреживанию самых настоящих душманов.

— Поехали, поехали… Да не туда, а туда! — показал правильное направление КГБшник водителю, уже готовому рвануть за Волгой — давай к отелю Кабул.

* * *

Через десять минут началась, наверное, самая тщательная и профессиональная операция по выслеживанию террористов, какая только когда-то велась в афганской столице. Подозрительную Волгу вели ни много, ни мало двенадцать машин, сменяя одна другую, за рулем большинства из них были опытные оперативники, отследить их было почти невозможно. Тем не менее — они были вынуждены отпустить объект на въезде в район Кот-Санги, слишком пустынны там улицы, можно заметить любое наблюдение…

* * *

Еще через пятьдесят минут самолет — разведчик Миг-23Р, взлетевший с авиабазы Баграм сделал проход над Кабулом и отснял район Кот-Санги — вести там разведку каким-либо иным образом было слишком опасно. Еще через полтора часа снимки — поразительная оперативность были уже на столе Кабульского оперативного центра. Дом, где находилась база террористов, подвели два обстоятельства. Первое — во дворе была машина, пусть и не Волга. Второе — во дворе засняли и человека. Вооруженного автоматом и без формы. Он думал, что дувал скроет его от посторонних глаз. Не скрыл.

* * *

— Да, товарищ Пафнутьев. Так точно, товарищ Пафнутьев — генерал Куракин умышленно использовал военную форму ответов, он знал, что чинам из ЦК КПСС она нравится — Есть докладывать каждый час. Так точно. Но товарищ Пафнутьев… Так точно… Есть. Благодарю за доверие. Есть.

Вертушка — так эту связь назвали, когда товарищ Ульянов В.И. распорядился закупить новейшие по тем временам телефонные аппараты с дисковым номеронабирателем — чтобы телефонистка не могла подслушать. Так и прижилось. Эта вертушка — символ власти — стояла в кабинете советского посла в Афганистане, который уехал домой спать.

От греха подальше.

Положив трубку на рычаг, Куракин — это был редчайший случай, мало кто мог похвастаться, что слышал такое — разразился отборным матом. Офицеры, с которыми он ввалился в кабинет посла — стояли и молча слушали начальство.

— Немного успокоившись, Куракин прояснил ситуацию.

— Начальство требует штурмовать немедленно. Никакой разработки. Карпухин.

— Я! — шагнул вперед командир специальной группы А, который свой орден Ленина получил еще за штурм дворца Амина

— Приказываю взять объект — 1 штурмом. Не позднее сегодняшней ночи. Если это возможно — кого-то взять живым.

— Мы можем взять живыми всех — ответил командир группы А

— Отставить. Не время для героизма. Вводная — в здании может находиться большое количество взрывчатки. Даже наверняка находится большое количество взрывчатки. Среди террористов есть люди, готовые пожертвовать собой и всеми находящимися в здании. Короче говоря — при возможности, они просто подорвут и себя и вас. Имейте это в виду.

— Есть.

— Через час доложить план операции

— Есть.

* * *

Специальный отряд А, разделившись на две шестерки, по две активные единицы — тройки в каждой группе, итого шесть человек в группе — высадившись с автомобилей Урал, проехавшим по ночным кабульским улицам, начал продвигаться к искомому зданию, обозначенному как «Объект-один». Только у одного офицера каждой шестерке был АКМ, у всех остальных — пистолеты ПБ и АПБ и этого им было достаточно. Черные костюмы, закупленные в ФРГ (там их имеет любая земельная полицейская группа быстрого реагирования, у нас — увы, лучший спецназ в государстве) — растворяли их в ночи, делали невидимыми. Приборы ночного видения в виде закрепленных на каске монокуляров были рол одному на группу — стыд, но было именно так. Впрочем — эти люди были натренированы настолько, что делали первый выстрел из ПМ за 0,7–0,8 секунды (менты жаловались, что 4,0 — это много, притом Альфа успевала еще и затвор передернуть) и могли на самом деле видеть в темноте.

Карпухин шел первым. Виктор Федорович Карпухин был одним из первых, кто пришел в группу А, он был в составе той легендарной «тридцатки» — первого состава группы, который возглавлял Герой Советского союза, майор Бубенин. Тот самый, отличившийся на Даманском. Потом он ушел.

Карпухин привычно, тренированно скользил по земле, не производя никакого шума — так тихо может ползти змея — и думал. Он ведь и в самом деле участвовал в штурме дворца Амина. И помнил то, что хотел бы забыть.

Когда они прибыли в Афганистан — вместе с ними отправили пятьсот автоматов с боекомплектами — для афганцев, которые придут, чтобы поддержать их, для сторонников Барака Кармаля, которого они привезли в страну.

Из пятисот афганцев пришел только один.

Когда они выстроились в тот день, и замполит вещал о том, что Амин агент империалистов, агент ЦРУ и пакистанской разведки — один из альфовцев резко сказал из строя — что же он тогда наши войска пригласил, а не американцев?

Замполит спросил: кто задал этот вопрос? Никто не ответил.

Потом — нашли записную книжку, где бы торопливо написан непонятно чьей рукой телефон резидента ЦРУ в Индии и сказали, что это — записная книжка Амина.

Он точно знал — в кабинете начался пожар, книжку не могли достать оттуда.

Когда они прорвались во дворец — под шквальным огнем — и взяли его — оказалось, что во дворце работали два советских врача, спавших жизнь отравленному Амину. Один из них уже погиб в перестрелке.

Ради чего?

Наконец — ради чего все это было? Ради чего они шли навстречу шквальному огню из дворца? Ради вот этого?

Стоп. Пришли.

В начале улицы они увидели вторую группу — они увидели ее только потому, что точно знали, что она там.

* * *

Ночью — Патману приснился сон.

Это был очень хороший сон. Сон о том, как он встречает девушку… хорошую чистую девушку и ведет ее в их дом. Их дом — прилепившийся к клоны горы, большой за высоким дувалом — и там живут все-все все. Его дед, которого он почти не помнил… вся их семья, вся целиком. До последнего человека. Так должно быть, чтобы был большой дом и в нем жила вся семья, большая и дружная, чтобы по вечерам — женщины накрывали достархан, и мужчины садились за достархан и вкушали то, что послал им Аллах… Да… именно так, что послал Аллах, потому что теперь все в мире верят в Аллаха и больше незачем воевать, потому что как можно поднять руку на своего правоверного брата? Он приведет девушку в дом, и отец порадуется, а потом весь род будет строить им дом, пока идет церемония бракосочетания.

Он поведет эту девушку в новый дом и там…

Вспышка… Ослепительная вспышка, грохот, разрывающий мозг, падающая на землю мать, вся в крови. Отец… О, Аллах, за что ты так тяжко караешь? Разве я не шел по пути джихада. Разве я не убивал неверных, безбожников, мешающих установить таухид на всей территории Афганистана. Разве все то, что я сделал — не благо тебе?

О, Аллах, за что ты так тяжко покарал меня?

Патман вдруг с ужасом понял, что вспышка и грохот — все это не сон. В доме были посторонние, один из них сидел на нем, и руки его были завернуты за спину, а около запястий обернулись стальные змеи наручников, а совсем рядом кто-то выл, тоскливо и жутко как шакал. Кто-то отдал команду и Патмана рывком поставили на ноги. И он понял, что команда была отдана на русском языке, и сам завыл как волк, обреченно и страшно.

* * *

При штурме погибли только двое муджахеддинов, еще шестерых удалось взять живыми. Через два месяца советский суд приговорил их всех к смертной казни.

Генерал Куракин был весьма недоволен. Игра, на которую он рассчитывал — не состоялась. Впрочем — через два месяца и играть то было НЕ С КЕМ.

Подмосковье, Ясенево. 15 декабря 1987 года. ПГУ КГБ СССР

Любая разведка держится на преемственности…

Когда Его Высокопревосходительство Каудильо Испанского народа, адмирал Кастилии, сеньор генералиссимус дон Франсиско Франко-и-Баамонде[256] удалился в мир иной — король Испании Хуан Карлос не сдержал данного лежащему на смертном одре старику обещания — он распустил национальное движение и легализовал коммунистов. Не замечая роста сепаратизма и коммунистического терроризма, начали громить спецслужбы, самой эффективной из которых была внутренняя разведка, El Servicio Central de DocumentaciСn (SECED), Центральная служба документации. При жизни Франко ходили слухи, что спецслужба эта, в силу отличной организованности, наличии в ее рядах бывших офицеров СС и СД, работающих под псевдонимами и небольших размеров страны, прослушивает каждый имеющийся в Испании телефон. И когда началась «демократия», когда назначенные специальной комиссией пгавозащитники вошли в здание центрального аппарата, то они не нашли там какой-то особо современной аппаратуры, да и людей там работало не так уж и много, это было всего лишь трехэтажное здание. Вот только в здании был подвал. А в подвале были… нет, не пыточные камеры, забрызганные кровью коммунистов. Там были большие шкафы с картотекой. А в картотеке было дело на КАЖДОГО жителя страны. И все, что становилось известно про этого человека — аккуратно и заботливо складывалось в эту картотеку, год за годом, десятилетие за десятилетием невидимые муравьи вершили свой тихий, нескончаемый труд. Вершили зная, что из того, что они аккуратно подшивают в папки — понадобится лишь каждая десятая бумага — но когда понадобится — она будет на месте.

Вот так вот должна работать любая спецслужба!

Конечно, некоторые папки сразу канули в безвестность. После этого начался всплеск сепаратизма и терроризма — демоны вырвались на свободу.

Так получилось, что переворот восемьдесят седьмого года был переворотом милиции и армии против КГБ. Своего рода ответным ударом, расплатой за все. Долгие годы система НКВД-МГБ-КГБ довлела над всем, карая и милуя — и в то же время в ней постоянно шло перерождение. Она была больна с самого начала. Кто ее возглавлял? Дзержинский — польский мелкопоместный (загонковый) шляхтич, русофоб, законченный наркоман, убийца собственной сестры. Менжинский — еще один поляк и наркоман. Генрих Григорьевич Ягода (Гершель Гершелевич Иегуда), бывший подмастерье в лавке Мойши Свердлова, коммуниста и сатаниста. Ежов… русский, но век бы не родила земля таких русских, алкоголик, садист, по некоторым данным — еще и педераст. Становление советской разведки шло после тяжелейшей войны, гражданской войны — и можно предположить, что еще со времен Сиднея Рейли и операции Трест советская разведка в какой-то степени находилась под влиянием и контролем разведки британской. Это влияние не уйдет уже никуда и никогда…

Но в послевоенной истории — никто не нанес советской разведке, да и советскому государству в целом столько вреда, как Юрий Владимирович Андропов (Флекенштейн).

Юрий Владимирович Андропов — это хамелеон, специалист по созданию образов и иллюзий. Он был больным, смертельно больным уже тогда, когда заменил М.А. Суслова — но все считали больными любого члена Политбюро, кроме него самого. Он был реакционером, он приказывал высылать и карать — но всем считали его чуть ли не диссидентствующим в Политбюро. Он наводил порядок, сажал коррупционеров — но на самом деле именно он, долго и тщательно, готовил людей, которые уничтожат страну. Все реформаторы девяностых — вышли из стен институтов, которые опекал и курировал КГБ, убийственные реформы готовились его людьми и под его покровительством. Все считали, что он радеет за интересы Державы — на самом деле Андропов, именно он, он один и никто другой, Андропов и его люди в Кабуле, гнавшие в Центр дезинформацию по обстановке в Афганистане сделали все для того, чтобы развязать войну, чтобы столкнуть СССР с мусульманским миром, с мракобесными силами религиозной и феодальной реакции. Страшно подумать, что могло бы быть, если бы он прожил подольше — но и того, что он сделал — было вполне достаточно.

Помимо этого — Андропов развалил внешнюю разведку СССР, Первое главное управление КГБ. Когда изгнанный из МГБ первый запред, генерал Ивашутин буквально из пепла воссоздал после сталинских кровавых игрищ советскую военную разведку — Андропов сделал все, чтобы уничтожить Первое главное управление КГБ. Вопреки общему мнению, ПГУ КГБ долгое время дистанцировалось от всего остального КГБ, ее пятнадцать лет возглавлял опытный и мудрый Сахаровский, потом ему на смену пришел его заместитель Мортин, причем назначение это было сделано вопреки мнению Андропова. Если кто-то смотрел бумаги ЦК того времени — смог бы заметить, что в ЦК дают поручения руководителю ПГУ КГБ напрямую, без упоминания председателя КГБ. Не сразу, далеко не сразу — но Андропову удалось сделать свое черное дело, свалить Мортина и поставить во главе ПГУ КГБ своего верного пса — Владимира Крючкова, измазанного с головы до ног и идущего вместе с Андроповым еще с венгерских событий. Все это было сделано с одной единственной целью — блокировать информацию, не дать узнать о предательстве, о переговорах за спиной ЦК о сдаче огромной страны врагу. Все это удалось сделать. Почти.

Андропов умер под аппаратом «искусственная почка». Мавр сделал свое дело — мавр может и уйти.

Крючков погиб на МКАД, расстрелянный в своем бронированном Мерседесе из угнанного бронетранспортера.

Наступали другие времена.

Депутат Верховного Совета СССР трех созывов, бывший судья Верховного суда Азербайджанской ССР Ахмад Керим-оглы Хасанов, потомок древнейшего рода судей и правителей Азербайджана, шейх древнего суфийского ордена приехал на работу, в комплекс зданий в сосновом лесу в Ясенево на черной Газ-14, той же самой, на какой он ездил по Баку, ее только начали выпускать, машина ему очень нравилась, и он приказал привезти ее в Москву. Из машины он появился с букетом цветов, в котором были четыре ярко-алые розы, сам он, с седыми волосами и тонкими длинными пальцами больше походил на врача, писателя или концертирующего пианиста.

Он знал, что на него сейчас смотрят из каждого окна. И намеревался преподнести зрителям такой спектакль, после которого многие все поймут. А кто не помет — их проблемы. В стае волков выжить чужаку можно только одним способом — став ее вожаком. Если здесь лгут — лги больше всех. Если здесь убивают — убивай страшнее всех.

Спокойно. О, Аллах, всемогущий, только твоей волей мы живы и только по твоей воле мы умрем…

Охранник предупредительно распахнул дверцу машины, потом точно так же распахнул и двери основного здания. На первом этаже, в холле, рядом с турникетами стоял венок и портрет бывшего председателя ПГУ, погибшего в результате переворота. Владимира Александровича Крючкова.

Судья посмотрел на портрет, лицо его было бесстрастным. Потом он сделал шаг. Еще шаг… мемориал оказался рядом, он аккуратно положил цветы. Склонил голову.

Это видели. Все видели. Здесь не было наивных людей, не та профессия. Все знали, что Ахмад Хасанов либо лично участвовал в убийстве Крючкова и всех остальных, либо точно знал о том, что произошло, и поддерживал это — иначе бы отказался от должности. А сейчас, этим возложением венков, он бросил вызов всем, всему зданию, он как бы показал, что нет ничего такого, на что бы он не пошел, нет святого, нет запретов — и точно так же он возложить цветы к мемориалу любого из тех, кто еще оставался в живых.

Это было демонстрацией силы. И объявлением войны.

Через турникет его пропустили быстро, причем не по внутреннему пропуску, а по депутатскому удостоверению. Только он прошел турникеты — навстречу ему шагнул усатый крепыш.

— Ахмад Карим — оглы? Я подполковник Анвар Мамедов…

— Сколько языков знаешь? — спросил судья

— Э…

— Кроме русского и нашего.

— Ну, английский… немного.

— Учи арабский. И чтобы от зубов. Иначе — место другое себе ищи. Помощник… Где тут отдел, заснимающийся арабскими странами?

— Шестнадцатый?

— Хоть сотый. Где?

— Надо на лифте подняться и…

— Вот и давай поднимемся.

Поднялись на лифте на нужный этаж… коридоры были отделаны скромно и были темными, не очень хорошо освещенными. Казенные одинаковые двери с номерами, ничего не говорившими непривычному человеку. На некоторых дверях — номеров и вовсе не было.

Помощник открыл какую то дверь. Судья шагнул внутрь.

— Ас-саляму алейна ва Єаля Єибадалляхи с-салихин[257].

Люди, которых он приветствовал, оторвались от работы, неуверенно переглянулись, потом один из них произнес без положенного легкого поклона.

— Ва алейкум ас-Салам.

Никто даже не понял, что только что новый начальник ведомства тяжко оскорбил их всех. Указанную формулу положено произносить, когда ты входишь в пустое помещение — и, произнеся ее, кади дал понять всем присутствующим, что они для него — пустое место.

А эти… даже не оскорбились.

И это… разведка называется

— Кто старший? Где начальник отдела?

Хорошо, что начальник отдела оказался на месте — он то производил лучшее впечатление… полноватый, похожий на индуса. Короткие, пышные с проседью усы а-ля Саддам Хусейн… на арабской улице смог бы сойти за своего.

— Генерал-майор Таиров — представился он, не подавая руки, а немного, в истинно восточном духе поклонившись.

— Титакаллям араби[258]? — судья перешел на арабский, который он знал, потому что в совершенстве знал Коран

— Наам, наам[259].

— Очень хорошо — вернулся к русскому судья — через час общее совещание начальников отделов и управлений. Вас прошу быть.

— Так точно.

Пакистан, окрестности Пешавара. 21 марта 1988 года.

Аль-Исра[260]

Когда пришло к вам время наказания в первый раз за сотворённые вами бесчинства и несправедливость, Мы ниспослали на вас Своих рабов, сильных, обладающих большой мощью, которые прошлись по всем местам и проникли в каждое жилище, чтобы убить вас.

Так было выполнено Наше обещание наказать вас.

Аль Исра 17:5

Посеявший ветер — да пожнет бурю…

Президент Пакистана Мухаммед Зия уль-Хак в поисках того, что изгонит страх из его души, преступил закон, обобрал страну — на одном из секретных заседаний группы высокопоставленных чиновников, занимающейся ядерной отраслью Пакистана заявил — народ может питаться травой, но атомная бомба у нас будет. В погоне за безнаказанностью, для себя лично, для страны — он многое совершил и многого достиг. Те, кто не знал про ядерную сделку с Преторией — после проведенного Пакистаном ядерного испытания долго размышляли над тем, откуда Пакистан взял ядерные материалы. Грешили на МАГАТЭ — в Пакистане был исследовательский ядерный реактор, на нем дежурили наблюдатели МАГАТЭ — в итоге появилась теория, что именно на нем, подкупив наблюдателей, изготавливали оружейный плутоний. Но факт оставался фактом — ведущие разведки мира подтвердили, что в ядерном клубе государств появилась еще одна страна.

И все равно — предпринятые усилия, даже увенчавшиеся успехом, не спасли его от гибели.

В ожидании сигнала из Кабула — его должен был дать «мятежный» министр обороны Шах Наваз Танай — президент Пакистана вместе с директором ИСИ генералом Ахтаром и начальником генерального штаба Рахимутдином лично прибыли в Пешавар. Вместе с ними в самолете прибыли заместитель командующего сухопутными войсками, генерал Мирза Аслам Бег, наиболее близкий к президенту человек из генералитета, помощник по особым поручениям, генерал Мохаммед Афзал, адъютант Уль-Хака генерал Наджиб Ахмед и еще больше двадцати высокопоставленных пакистанских военных. Все они чувствовали запах победы и желали быть причастными к ней хотя бы одним своим присутствием здесь.

Самолеты — а они прилетели на двух С130, один из них был президентским, на другом летел генерал Бег и отряд коммандос сделали круг над Пешаваром, перед тем как приземляться — своего рода круг почета. Пешавар, всего лишь торговый город, город, где было слишком много пуштунов, теперь станет городом, откуда началась победа.

* * *

На аэродроме их ждали, и не только военные. Три человека, прибыв с многочисленной охраной, которой не позволили пройти на поле, нервно переминались у своих машин. Сайед Ахмад Гилани о чем-то быстро и сбивчиво говорил по рации, отойдя в сторону, чтобы не было слышно остальным. Его враг Юнус Халес, который потерял сына, убитого людьми Гульбеддина — стоял у своей машины, открыв дверь так, чтобы было слышно радио. Третий — Себгатулла Моджаддиди ждал в самом лагере, где были сконцентрированы четыре полка Аль-Исра, жертвоприношение, которые должны были свергнуть коммунистов в Кабуле и установить шариатское правление. По неизвестным причинам он не рискнул ехать на аэродром.

Все эти люди считали себя свободными воинами джихада — но почему-то, когда Геркулесы, описав круг над городом, пошли на снижение — они выстроились почти что в почетном карауле, ожидая президента приютившей их страны.

Когда президент появился на легкой, откидной лестнице — первым шагнул вперед Моджаддиди.

— Во имя Аллаха, мы рады приветствовать генерала и воина, давшего пакистанскому народу свободу от коммунизма в свободном городе Пешаваре, городе, откуда начнется новая история двух наших стран!

Президент рассеянно кивнул — хотя мог бы и обидеться на некоторые слова, сказанные Раббани. Он выглядел совершенно больным.

— Все готово? — как-то невпопад спросил он

— Господин генерал, нужное количество вертолетов выделено, приведено в полную готовность и ждет вашего приказа — высунулся командующий базой.

Президент кивнул. За его спиной из самолета выходили генералы, ровными рядами на стоянках стояли вертолеты. Для этого рейда были собраны не только все пакистанские вертолеты, но часть крылатых машин одолжил Китай — для Китая насолить «ревизионистам» было великим делом.

— Осмелюсь пригласить вас за стол, накрытый специально к вашему приезду…

* * *

В этот самый момент, на окраине Пешавара, в одном из высотных зданий, построенном менее года назад на Хайбер роад, хайберской дороге — большие деньги, пришедшие в Пешавар, совершенно преобразили этот город за последние годы — молодой человек в форме монтера электрической компании сложил подзорную трубу, которую дали ему братья. Он видел два самолета — и видел диктатора, прилетевшего на одном из них. Труба давала шестидесятикратное увеличение, и он видел диктатора достаточно хорошо, чтобы как следует разглядеть его. Он был маленьким… маленьким и жалким человеком, угнетающим свободный, не знающий границ пуштунский народ. И генералы его, все как один заслужившие смерти — тоже были какими то маленькими и жалкими.

Только бы братьям удалось покарать тирана…

Сложив трубу, он сунул ее в сумку, начал спускаться вниз. Никто не обратил на него никакого внимания.

Внизу он подошел к телефонной кабине, дождался своей очереди. скормил довольно звякнувшему аппарату несколько монет. Дождался щелчка.

— Аллах акбар, брат! — сказал он в трубку

— Мухаммед расуль Аллах! — ответили на том конце, после чего положили трубку

Джелалабад. Аэропорт. 24 марта 1988 года

Ключевым моментом операции «аль-Исра» являлся коридор — пробитый и поддерживаемый на протяжении длительного (несколько дней) времени, коридор от пограничной зоны, зоны племен до самого Кабула. Это было нужно для того, чтобы не допустить блокирования мятежных сил госбезопасности, подконтрольных президенту Наджибулле армейскими частями совместно с частями советской армии, и перебросить в Кабул помощь — не меньше дивизии муджахеддинов Исламской партии Афганистана а также несколько усиленных пакистанских и китайских полков, переодетых в одежду моджахедов. В рядах наступающих на Кабул были пакистанские военные советники, в основном из ИСИ и отрядов коммандос, а также боевики из состава нелегальных отрядов, подчиненных МГБ Китая и спецотделу ЦК КПК[261]. Для того, чтобы наказать ревизионистов, китайцы дополнительно поставили к началу операции Аль-Исра семьдесят тысяч единиц стрелкового оружия, а также пятьдесят миллионов патронов к ним, откомандированными в распоряжение ЦРУ и пакистанской ИСИ китайцами укомплектовали три полка — это не считая элитных отрядов в самих бандах муджахеддинов. Для координации усилий в борьбе с советским ревизионизмом в Пешавар спецрейсом прибыла группа китайских офицеров во главе с генерал-лейтенантом Вань И.

На пути у мятежников стоял только один город — Джелалабад. А в Джелалабаде основной целью для боевиков был триста тридцать пятый боевой вертолетный полк, перелетевший туда из Белоруссии.

В Джелалабаде из афганских сил базировался первый армейский корпус, состоявший из седьмой, восьмой и одиннадцатой пехотной дивизий и сто девяностого авиаполка. Проблема была в том, что это были танаевские части, сам Танай до того, как стать министром обороны ДРА командовал именно первым, самым оснащенным и обкатанным в боях армейским корпусом, там были поставленные Танаем командиры, их невозможно было каким либо образом отстранить от командования или переманить на свою сторону. Более того, войска этого корпуса находились в постоянной боевой готовности после того, как советские расправились с группировкой моджахедов в Хосте и передали район под контроль афганских сил.

На этом и решили сыграть.

Ночью, с территории Пакистана началось наступление — снова через перевал Саты-Кандав, боевики полезли на штурм хостинской твердыни. Советские войска были, но они базировались в самом Джелалабаде и задействованы были не сразу. Первый удар приняли на себя части седьмой пехотной дивизии — и не выдержали его, несмотря на то, что занимали господствующие высоты. После двухчасового боя, перед лицом трехкратного (советские войска два месяца назад выдерживали десятикратное) превосходства сил противника солдаты седьмой дивизии оставили укрепленные позиции и побежали — теперь уже их расстреливали в спину с господствующих высот. Как это обычно и бывает — активизировались террористы в тылу, многие пятерки на своих местах не прижились, нормальной фильтрации не проводилось — и террористов осталось немало, даже после учиненного советскими бомбардировочными полкам разгрома.

В это же время — совместные, китайско-пакистанские группы готовились к реализации основного этапа операции — захвата аэродрома в Джелалабаде…

* * *

На гражданском аэродроме в Пешаваре, используемом в основном для доставки «гуманитарной помощи» боевикам для этой операции отгородили целый сектор — серьезно отгородили, с танками. Несмотря на ночь — светили прожектора, не смолкал шум авиационных моторов. Самолеты Y7, представлявшие собой нелицензионную копию советского Ан12 — прибыли сюда из Китая с уже закрашенными знаками государственной принадлежности, из самолетов никого не выпускали кроме командного состава, около каждого самолета был заправщик. Ждали сигнала. В то же время — в левом крыле аэропорта в комнате, охраняемой пакистанскими коммандос, большая группа офицеров, одетая в одинаковую мешковатую форму — но одни были типичными европейцами, другие с пышными усами и темной кожей походили на индусов, третьи были слишком высоки для китайцев и походили больше на более высокорослых манчжуров — проводили совещание. Последнее — перед прыжком, так эта операция называлась. Говорил генерал Вань И, для маскировки на нем была форма бригадного генерала пакистанской армии, хотя разрез глаз не замаскируешь…

— Товарищи офицеры! Настал момент пойти в бой, которого мы все так долго ждали — бой против советских ревизионистов и предателей! Может быть, кто-то из вас думает что они — такие же, как и мы, раз у них на фуражках — такая же красная звезда как у нас. Но это — не так. Товарищ Мао в своих выступлениях на партийных съездах, которые, как я уверен, вы все помните — неопровержимо доказал лживость и циничность трактовки коммунистического учения советской правящей кликой, их разрыв с базовой, глубинной сущностью марксистского учения и узурпацию власти, основанную на фашистских, грубо националистических началах. Прикрываясь марксистскими, коммунистическими лозунгами, правящая советская клика стремится подчинить себе как можно больше стран, исказить существующее там правильное понимание марксизма и насадить там собственную, не несущую ничего кроме вреда диктатуру. Ярким примером советской вредоносной деятельности является Афганистан, страна, которую вам сегодня предстоит освободить из кровавых оков ревизионизма. Грубо и нагло поправ все международные нормы, советская армия вторглась в Афганистан и убила законного лидера этой страны. Когда народ восстал против навязываемого ему искаженного понимания социалистического учения — ревизионисты принялись убивать и его, доказав свою кровавую и подлую сущность.

Самое интересное — генерал Вань И и в самом деле верил в всю ту чушь, которую он говорил — хотя то, что это чушь можно было понять, лишь посмотрев на рожи моджахедов и ознакомились с их делами. Только дурак или профессиональный лжец мог утверждать, что моджахеды воюют, потому что им не нравится искаженное советскими ревизионистами учение Маркса, навязываемое народу Афганистана. Генерал Вань И не был ни тем ни другим, просто он родился и вырос в те времена, когда непременной принадлежностью кармана каждого китайца был карманный цитатник с цитатами Великого Кормчего на все случаи жизни. Помните — а кто не чтит цитат, тот ренегат и гад. Во-во. Вдалбливая буквально молотками эти цитаты, совмещая это с жестокими расправами над теми, кто посмел высказать хоть тень сомнений в их высшей мудрости и справедливости, китайские руководители добивались того, чтобы в их подчинении оказывались люди-автоматы. Не думать, не размышлять, не сомневаться! Китай — гигантский муравейник. А ты — всего лишь муравей! Вот почему ни Вань И, ни другие такие же — ни на минуту не усомнились в правильности поведения китайских партийных руководителей, которые сначала начали с братским СССР конфликт, высосанный из пальца и приведший к крови на Даманском, а потом легли под США предоставив бесчисленные ресурсы темной и нищей рабочей силы Китая в распоряжение американских капиталистов.

Товарищи! Афганистан вопиет! Кровь афганского народа, пролитая им за годы справедливой войны с советскими ревизионистами, вопиет об общении. Как генерал китайской народной армии и как старший партийный товарищ я требую и приказываю не пожалеть своей жизни ради освобождения афганского народа из цепей советской реакции. Вас будет мало, а врагов — будет больше, намного больше, поэтому — важна стойкость каждого. Ни один из вас не имеет права отступить!

Кабул. Крепость Бала-Хиссар. Ночь на 25 марта 1988 года

Черная Волга, сверкая фарами подрулила к КП, преграждающему путь в крепость Бала-Хиссар, место дислокации и оплот четыреста сорок четвертого полка Коммандос, одного из самых подготовленных подразделений афганской правительственной армии, по уровню подготовки примерно соответствующему частям ВДВ. Следом за Волгой следовал автомобиль КамАЗ с советскими номерами…

Часовой, натасканный советскими военными советниками исполнять устав караульной службы, вскинул автомат

— Дреш!

Хлопнула дверь Волги…

— Открывай, сын ишака! Не видишь, кто приехал!

По уставу часовой — лицо неприкосновенное, в таком случае как этот он запросто может и пальнуть — и будет прав, потому что часового на посту нельзя оскорблять даже министру обороны. Но устав это устав… а Афганистан это Афганистан.

— Кто это? — спросил часовой, прикрываясь ладонью от слепящего света

— Едет джагран[262] Назимутдин, открывай дверь, вонючее ишачье отродье

Да… Афганистан есть Афганистан и после Саурской революции здесь мало что изменилось. Ты бай — я дурак, я бай — ты дурак…

Перекинув автомат за спину, часовой побежал открывать шлагбаум перед начальником особого отдела части, майором госбезопасности Назимутдином. Как и в любом подразделении афганской армии — в полку четыреста сорок четыре был особый отдел и был особист от ХАД, здесь это был майор Низамутдин. То, что он был майором в двадцать девять лет было легко объяснимо — был из того же клана, то и президент, родился в том же уезде Танай, происходил родом из того же клана ахмадзаев. Немудрено, что находился и в таких чинах и на такой должности — и раскатывал на черной Волге, положенной лишь командирам корпусов и дивизий.

Следом проехал КамАЗ.

Автомобили остановились напротив штабного здания, под которое были приспособлены старые крепостные укрепления. Откинулся задний борт КамАЗа — и из машины посыпались боевики Президентской гвардии.

— Блокировать выезд! Блокировать оружейную комнату! Блокировать мехпарк! Выставить посты!

Навстречу выбежал дежурный офицер по полку, жиг туран[263] Тери.

— Рафик джагран, что происходит!?

— Построить личный состав! Немедленно! Где офицеры!?

— Рафик джагран, рафик дагероль Каламтай ушел домой на джуму[264].

— Бардак! Это часть постоянной готовности! Собирайте личный состав! Всех, кто не ушел домой на джуму! Расстреляю!

Когда с майором проводили инструктаж в ХАД — ему сказали — давить, не отпускать ни на минуту, обвинять в измене, во всем, в чем угодно. Он — начальник особого отдела части, его должны уважать и бояться.

— Что здесь происходит!?

Русские слова прозвучали в темноте как выстрел. Где-то рядом грохотали сапоги — остававшиеся в месте дислокации офицеры выводили солдат, тех, которые были в казарме на построение.

— Что здесь происходит?!

Русский был одет лишь в сапоги, брюки и майку — что успел надеть, видимо поднялся впопыхах. В руках у него был пистолет Стечкина.

Проклятье… У русских советников выходной воскресенье, как они забыли…

— У нас чрезвычайное происшествие. Я получил приказ поднять полк и выдвинуться в Кабул. Немедленно, это приказ рафика Таная.

— Где этот приказ? Предъявите его, рафик майор!

Майор потянул из кармана трофейный, щегольской офицерский Кольт, который ему привезли как трофей с операции в Хосте. На близком расстоянии пуля такого Кольта отрывала конечность.

— Вот он!

Майор Назимутдин и сам не понял, что произошло — в следующее мгновение чисто выметенный асфальт вдруг поднялся на дыбы и ударил его в лицо, рука оказалась завернутой назад, а военный советник четыреста сорок четвертого полка по огневой подготовке, майор ВДВ Евгений Красин упирался ему коленом в спину, выворачивая руку. Второй рукой он держал Кольт, упирающийся ему в затылок.

— Это и есть приказ, майор? Кто послал, быстро! А то мозги на асфальт вышибу!

Коротко простучала автоматная очередь — один из боевиков Президентской Гвардии поспешил прийти на помощь командиру. Майор Красин без звука навалился на Назимутдина, ослабевшая рука выпустила Кольт.

Джагран неуклюже барахтался на плацу как раздавленный червяк, пытаясь встать — пока сильная рука не схватила его. Второй офицер ХАД держал под прицелом остолбеневшего дежурного, белого как мел. Он понимал — что такое убийство советского венного советника и что за это будет.

— Рафик… джагран. Это же шурави. Вы… убили шурави!

— Решением ЦП НДПА шурави на афганской земле с этого времени объявлены вне закона, офицер! Идите на плац.

— Нас расстреляют…

Почему-то дежурный сказал именно «нас», хотя он то в убийстве никак не участвовал.

— Это я вас расстреляю за невыполнение решений партии! Идите!

Из темноты подбежал еще один офицер ХАД, автомат у него был в руках, а не на плече.

— Рафик джагран, караульные посты выставлены! Солдаты выстроены и очень волнуются! Они слышали выстрелы!

Тот, кто знал про подготовку коммандос — не слишком бы успокаивался, зная о постах. Здесь было много халькистов, они могли вытворить все что угодно. Действовать надо быстро, одному Аллаху известно, сколько солдат скрылись от построения и разбежались по территории части. Если тянуть — они могут голыми руками снять посты и прорваться в оружейную комнату.

И тогда…

Заговорщики скорым шагом направились направились к плацу. Тело военного советника, шурави мушавера — пинками столкнули в тень.

— Товарищи партийцы! Офицеры и коммунисты! К вам обращаюсь я, майор Назимутдин, вы все знаете меня, я был с вами и на боевых операциях, и на партийной учебе! Сегодня мне поручено довести до вас решение закрытого пленума ЦК НДПА, о дальнейшей судьбе Афганистана и прочей революции! Вот уже восемь с лишним лет на афганской земле льется кровь! Вот уже восемь с лишним лет мы убиваем друг друга как звери! Когда это все началось? Это началось все тогда, когда шурави вошли в Афганистан! Они пришли в Афганистан и убили товарища Амина, а потом оболгали его — хотя никто их не просил делать это! Никто не уполномочивал их на то, чтобы убивать лидера Афганистана. Потом они посадили на трон свою марионетку Кармаля, а он извратил политику партии начал гражданскую войну, он начал проливать кровь афганцев в угоду шурави. Пока не было Кармаля и шурави, пока были товарищ Амин и Тараки — никакой войны не было! Как только появился Кармаль — началась война!

Потом шурави убрали Кармаля потому что он много пил! Шурави давали ему водку, а он ее пил! Он совершенно не занимался управлением Афганистаном, и поэтому управлять вынуждены были другие люди, такие как рафик Наджиб, который тогда был начальником разведки. Рафик Наджиб видел, что творят в Афганистане шурави, и это ему не нравилось, он не раз приходил к Рафику Кармалю и говорил: рафик Кармаль, так нельзя, это предательство интересов революции, мы должны сами решать что нам делать, а не слушаться шурави. Но рафик Кармаль говорил ему: отстань, сам разберусь, ты не генеральный секретарь партии и ничего в этом не понимаешь! А потом он начинал пить водку, которую приносили ему шурави[265]!

Потом шурави увидели, что рафик Кармаль пьет так много, что в партии уже пошли разговоры о недостойном поведении рафика Кармаля. Тогда шурави поняли, что так дальше нельзя и сняли рафика Кармаля, а вместо него поставили рафика Наджиба, потому что видели, что рафик Наджиб умеет много работать и болеет душой за Саурскую революцию. Но они не знали о том, что рафик Наджиб не хочет, чтобы шурави управляли Афганистаном, а рафик Наджиб им этого не сказал, потому что он знал, что если скажет — то он не будет избран генеральным секретарем, потому что это запретят шурави!

Потом, когда рафик Наджиб был избран генеральным секретарем — он сказал шурави: хватит лить кровь в Афганистане, надо вести дело к миру. Но шурави не захотели вести дело к миру, они хотели и дальше воевать, чтобы афганцы убивали друг друга. Рафик Наджиб добился того, чтобы было объявлено о том, что афганцы и власть, поставленная саурской революцией не хочет больше воевать, и во главе этого дела поставил своего друга и товарища по партии, рафика Сулеймана Лаека потому что это хорошо известный и всеми уважаемый человек. Рафик Лаек вел переговоры с ашрарами о том, чтобы они переставали лить кровь и приходили на афганскую землю только с миром. Рафик Лаек говорил им: вот вы живете на чужой земле, вам там плохо, вас там не считают за людей и не дают землю чтобы обрабатывать ее, а вместо этого дают автомат и посылают вас убивать афганцев таких же как вы сами. Зачем вы это делаете? Разве это правильно? Не лучше ли жить в мире и дружбе, так чтобы жить на своей земле и чтобы никто никого не убивал? Так говорил рафик Лаек и моджахеды из Пешавара прислушивались к его словам, потому что рафик Лаек мудрый и уважаемый человек как по тут сторону границы, так и по эту, он происходит из уважаемого рода и все знают это. Но шурави видели, что делает рафик Лаек и мешали ему делать это, как только он договаривался о том, что какая то банда моджахедов должна была сложить оружие и перейти на сторону властей — так шурави начинали бомбить ее, чтобы разозлить, и чтобы дальше проливалась кровь простых афганцев, хотя рафик Лаек и рафик Наджиб сказали, что ее и так пролилось очень много, и нам всем не будет прощения за это!

Когда рафик Наджиб увидел, что шурави мешают Афганистану жить в мире — он сказал шурави, что им надо уходить из Афганистана и больше не мешать афганскому народу жить в мире! Что они неправильно поступают, что постоянно провоцируют войну, и даже сами убивают друг друга! Что это не по-ленински и не по-коммунистически! Сначала шурави сказали, что они согласны уйти и дать Рафику Наджибу добиться мира для афганской земли. Но потом оказалось, что шурави опять солгали! Вчера рафик Лаек пришел к рафику Нажибу и сказал, что его шурави вызвали в Москву и сказали: убей Рафика Наджиба и будешь генеральным секретарем партии, и опять будем вместе воевать с ашрарами! Рафик Лаек не сказал нет, потому что знал, что если он скажет нет — то его тут же убьют! Он сказал, что подумает, а как только снова приехал в Кабул — то, как честный человек и член партии сразу пришел к рафику Наджибу и сказал ему, о чем с ним говорили шурави!

Рафик Наджиб, зная, что шурави будут против, договорился все равно о том, что будет мир, и вместо шурави в Афганистане будут китайцы, которые тоже коммунисты, но шурави их ненавидят, потому что китайцы не хотят им подчиняться и пустить шурави к себе, чтобы там тоже воевали, и чтобы лишиться своей земли из-за войны. Он договорился с американцами, что они не будут поддерживать больше ашраров, а вместо этого помогут Афганистану, чтобы он жил в мире.

Шурави, узнав о том, что делает доктор Наджиб, решили разорвать землю Афганистана на части, что бы мы так и дальше воевали друг с другом. Люди шурави пришли к известному бандиту и врагу саурской революции Ашмад Шаху по прозвищу Масуд и сказали ему — помоги нам, и мы оторвем от Афганистана часть земли, и присоединим ее к своей земле, а ты будешь там амиром. Масуд согласился, потому что он враг Саурской революции и желает зла Афганистану. Когда он согласился — шурави обрадовались, пошли к рафику Танаю и сказали — помоги нам убить рафика Наджиба и рафика Лаека — и тогда ты будешь править в Кабуле. Рафик Танай давно мечтал о власти, но народ ему не давал, товарищи по партии не доверяли ему, зная о его жестокости. Рафик Танай хотел власти и поэтому сказал шурави — хорошо я сделаю так, как вы скажете!

Когда рафик Наджиб узнал все это — он собрал чрезвычайное заседание Политбюро нашей партии и пригласил на него рафика Таная, чтобы он дал отчет в своих делах, как он предавал революцию вместе с шурави, желая захватить власть, как он воровал деньги и как он расстреливал честных членов партии, хотя рафик Наджиб ему не разрешал делать этого. Рафик Танай сказал — я не пойду, потому что я не признаю власти партии, и твоей власти тоже не признаю, я сам по себе. Тогда Политбюро собралось без рафика Таная и исключило его и группу других товарищей из партии за такие высказывания и антипартийную деятельность вместе с шурави.

Узнав об этом, рафик Танай испугался того, что ему придется отвечать перед партией за свои дела и побежал на север, в Баграм, где стоят самолеты шурави и скрылся там, под их защитой. Когда шурави узнали, что сделал рафик Наджиб, они сказали ему: одумайся и верни рафика Таная в партию, потому что он честный человек. Рафик Наджиб сказал: я не буду этого делать, потому что он предатель и вредит делу мира в Афганистане. Тогда шурави сказали: если ты не сделаешь этого — мы придем в Кабул и сами это сделаем, потому что мы сильнее тебя. Рафик Наджиб не испугался и сказал: у Афганистана тоже есть армия.

Товарищи! Офицеры и солдаты, коммунисты! Судьба Афганистана в ваших руках! Мы и только мы должны определять будущее Афганистана! Шурави предавали нас до этого и хотят предавать еще раз! Мы не хотим воевать с шурави! Мы не хотим убивать их! Мы хотим — чтобы они просто ушли! Просто ушли — разве это много? Ответьте мне!

Тишина. Только с гор — подувает ледяной ветерок да поднимается к небу пар

— Нет… — негромко сказал кто-то

— Нет! Ты прав, нет, мы не много хотим! Русские гости в нашем доме, это так — но они злоупотребляют гостеприимством. Мы просто должны сказать им — уходите! Мы должны поблагодарить их и с миром проводить из нашего дома. Мы, афганцы! Мы, пуштуны, узбеки, таджики — все, кого приютила эта земля — должны решить ее судьбу так?

— Так… — закричали нестройно — но уже несколько человек

— Рафик Наджиб и рафик Лаек — те, кого выбрала партия. Те, кого выбрали мы все! Они сказали: Афганистан сам решит свою судьбу! Афганистан сам придет к миру! Афганистан сам решит, с кем ему дружить! Мир, товарищи!

— Мир! — закричали уже многие и громко

— Афганистан!

— Афганистан! Афганистан! Афганистан!!!

А вы думаете, как получается, что целые дивизии переходят на сторону душманов? А вот так вот — все и получается. Просто удивительно, насколько афганцев легко завести и распропагандировать. Тем более — если подобрать правильные слова. А эти слова писали умные, очень умные люди. Здесь ни слова не говорилось об отступлении от завоеваний Саурской революции. Здесь лишь мельком прозвучало о дружбе с США и ни слова не сказали о том, что уже достигнута принципиальная договоренность с группой монархически настроенной оппозиции — за эту договоренность отвечал Лаек со стороны компартии и Себгатулла Моджаддиди — со стороны вооруженной оппозиции, которому удалось создать твердую четверку — четверку партий, готовых пойти на примирение в случае установления в Кабуле устраивающей их власти. Никто не проговорился о том, что один из вариантов плана предусматривает одновременно нападение на русские гарнизоны боевиков вооруженной оппозиции, частей, верных заговорщикам и отрядов китайского и пакистанского спецназа. Никто не проговорился о том, что монархическая оппозиция намеревалась вернуться в страну и занять в ней высокие посты — а ведь все они были крупными землевладельцами после их возвращения неминуемо бы начался передел земельной собственности с большой кровью. Авторы этого послания били по самому больному — по нестабильности власти, по частым, неоправданным сменам власти, по грызне в высших эшелонах власти. Коммунистический режим был плох тем, что воображал, будто народу нужно знать только то, что ему нужно знать — а что не нужно, то не нужно и нечего выдумывать. Получается же на деле наоборот — если ты не выступишь и не расскажешь свою точку зрения на произошедшее, которая будет, по крайней мере, выглядеть правдиво — за тебя это сделают другие, такого надуют людям в уши, что хоть стой хоть падай. Вот и надули — желающие всегда найдутся.

* * *

— Рафик Назимутдин?

Заместитель командующего полка по политической части досадливо обернулся. Из темноты к нему бежал командир первой роты Шараф, верный и исполнительный.

— Тебе чего?

— Я хочу с вами посоветоваться. Если вы говорите, что рафик Лаек и рафик Наджиб в опасности — то почему вы приехали поздно ночью? И где командир пока, разве он не должен быть здесь?

— Ваш командир полка убежал с гнусным предателем дела Саурской революции Танаем.

— Почему? — недоуменно сказал Шараф — еще час назад он был дома.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю и все, рафик майор. Он точно был дома еще назад, я это точно знаю, слово коммуниста!

Шараф и впрямь знал, что командир четыреста сорок четвертого полка был дома. Два часа назад он, используя свои навыки коммандос, которые ему дал шурави, лез через забор, чтобы поговорить со старшей дочерью в семье, красавицей Аминой. Если бы отец узнал… было бы плохо, потому что это на словах афганцы были сторонниками новых, коммунистических ценностей — посягательство на семью, на семейные ценности, на право мужчины вершить суд в семье любой афганец воспринимал очень остро.

— Что-то ты слишком много знаешь, Шараф — недобро сказал Назимутдин — может быть, ты тоже сторонник Таная?

Рафик Шараф все понял — все-таки он был слишком молод, а как все молодые — и доверчив. Сам рафик Назимутдин на партийных занятиях говорил им: если что-то не понимаете, подходите и спрашивайте у меня. Если вы услышали что-то на базаре, даже плохое — не шепчитесь по углам — а скажите вслух, не бойтесь. Если это плохое — коммунистическая организация полка разъяснит и поправит вас, не даст вашим мелким ошибкам превратиться в непоправимые. Сейчас Шариф понял, что предатели не шурави не Танай — а предатели те, кто сейчас стоят перед ним, они хотят поднять полк на мятеж, пойти против закона. Он шарахнулся в сторону, срывая с плеча автомат — но не успел. Офицер ХАД с удавкой оказался быстрее.

* * *

— Ты видел?

— Что?

— Рафика Шарифа убили.

— Нет… Ты что-то не понял…

— Что вы там шепчетесь! — окрикнул офицер ХАД, ехавший с ними в одной машине. Он и в самом деле не слышал, что они сказали — сидел у самого заднего борта, напряженно всматриваясь во тьму. Гудел мотор, шумела под колесами дорога, и услышать тихий разговор двух сослуживцев у самой кабины было невозможно.

— Ничего, рафик офицер! — ответил второй — рафик Моманд говорит, что он давно подозревал, что Танай гнусный предатель! Он знает — все халькисты только и ждут, чтобы ударить революции ножом в спину!

— Тише там! — сказал офицер, но не зло, скорее, с грубоватым одобрением сказанного

Первый, который затеял разговор, и которого звали Моманд помолчал, потом начал опять.

— Я видел. Я же первым шел. Рафика Шарифа тащили за ноги.

— Кто?

— Эти! ХАД!

— Ты что-то перепутал…

— Нет, не перепутал. Если хочешь идти на убой как баран — иди. А я не пойду!

Офицер опять оглянулся, друзья замолчали

— Я не верю, что шурави нас предают! Помнишь, как в прошлом году шурави прислали вертолеты и нас спасли!? Предатели так не делают.

— Но они не хотят мира…

— Это наши правители не хотят мира! Они грызутся друг с другом, а теперь затеяли мятеж! Вот он провалится и нас расстреляют!

— И что ты хочешь делать?

— Бежать надо! Домой!

Второй подавленно замолчал. И того и другого набрали по партийному призыву, они пошли сами — и тем самым отличались от обычного афганского солдата, которых перевозили до места службы со связанными руками, чтобы не убежали. Для солдат полка коммандос принять решение на побег было намного сложнее, чем для обычного афганского сорбоза.

— Не убежим. Видишь… — второй показал на офицера ХАД

— Да не сейчас. Когда приедем. Ты со мной?

— Даже не знаю…

— Решайся! А то за мятеж расстреляют!

За брезентовым бортом машины проплывали уже постройки Кабула…

* * *

Несколько УРАЛов — новеньких, только полгода назад сошедших с конвейера в Миассе, коммандос доставалось самое лучшее — прошли «шайбу», завернули на Дар-уль Амман, достигли советского посольства, тяжело дохнув, остановились…

— Из машин! Быстрее!

Грохот сапог по асфальту, бряканье оружием. Все, что успели сделать шурави — это затворить двери посольства, прапорщик, охранявший ворота нырнул внутрь, ворота захлопнулись. Большая часть посольских живет не в самом посольстве, хотя там целый комплекс зданий, есть места, где разместиться — но все же предпочитали жить в специальных микрорайонах, построенных для советских.

— Пошли! Пошли!!

К досаде Моманда они встали прямо на Дар-уль-Амман, напротив дверей посольства. Улица широкая хорошо освещенная, один из главных проспектов Кабула. Ее уже привели в порядок — но оспины от разлета осколков на стене видны до сих пор.

— Строимся! Дистанция пять метров, спиной к посольству! Никого не пропускать! Да сюда вставай, сюда, сюда! Вот так! И стой!

Моманда поставили рядом с его другом, примерно в двадцати метрах от дверей посольства. Как и всех — спиной.

Стукнула калитка, наружу вышел человек в черном костюме, шерстяном, ГДРовского покроя и наброшенном на плечи плаще.

— Что происходит! Кто командир!?

— Я майор Назимутдин! Четыреста сорок четвертый полк, командир полка.

— Что происходит? Что за балаган посреди ночи?!

— Нас прислали на усиление охраны посольства.

— Чей приказ?

— Начальника ХАД, рафик. Получена информация о возможности новых терактов.

— Что за ерунда! Предъявите приказ!

Ложь!

Все ложь! Когда их выстроили — майор Назимутдин сказал, что это приказ самого рафика Наджиба. А теперь, когда его спрашивает шурави — он говорит что это приказ начальника ХАД! Он говорил, что шурави враги и надо попросить их вон — но вместо этого он теперь говорит шурави о том, что подразделения полка прибыли на усиление режима безопасности посольства! Точно мятеж, Назимутдин лжет. А их — расстреляют за мятеж.

Надо бежать…

Моманд сделал шаг в сторону. Потом еще шаг. Скосил глаза на друга и кивнул — мол, пошли. Пока Назимутдин говорит с шурави — надо бежать, только пересечь улицу и бежать…

— Стой! Ты куда!

Офицер ХАД, который заметил, как они говорили — все же не поверил словам о Танае — предателе и решил понаблюдать за подозрительным солдатом из темноты. Он был опытным человеком — не зря учился на краткосрочных курсах, организованных для органов безопасности молодой республики сотрудниками КГБ СССР — и знал, что если тебе что-то кажется подозрительным — скорее всего, так оно и есть.

— Стой!

Моманд в панике оглянулся, его друг стоял как вкопанный. Он бросился влево и вперед, чтобы ускользнуть от ХАДовцев — но тут наперерез ему выбежал еще один.

И здесь сыграли роль указания, которые были даны майору Назимутдину при подготовке переворота. Как одного из самых преданных людей, его поставили на один из ключевых объектов — советское посольство, кроме того — сейчас должны были подтянуться четыре из двенадцати БРДМ, которые имелись в президентской гвардии и взять под контроль дорогу к министерству обороны Афганистана — единственную крупную дорогу, министерства стояло как бы в тупике и это была единственная дорога к нему. Его строго предупредили, что посольство — это особо важный объект, он защищен дипломатическим правом, потому нельзя допускать инцидентов, и стрелять можно только в самом крайнем случае. Назимутдин передал это тем, кто был выделен ему в помощь, и как любой начальник — устрожил переданный сверху приказ, предупредив, что расстреляет собственноручно всякого, кто посмеет открыть стрельбу без его, Назимутдина приказа. Поэтому — по перебежчику не открыли огонь, а принялись ловить его руками.

Назимутдин пошел на сближение с ХАДовцем, планируя применить прием САМБО — но увидел, что на них бегут еще трое. Тогда — он резко изменил свои планы, и побежал прямо к воротам, на группу стоящих рядом с ними, с приоткрытой калиткой людей — там был советский дежурный, Назимутдин и советский прапорщик, охранявший ворота.

— Мятеж! Мятеж! — заголосил Моманд, изо всех сил стремясь добежать до калитки.

— Что? — глупо спросил Назимутдин.

Из всех, кто был там — первым сориентировался прапорщик — в конце концов, он бы военным и прошел дополнительную подготовку, чтобы стоять у этих ворот. Пока и афганский майор и советский дипломат пребывали в растерянности — он красивым ударом в подбородок в секунду выбил дух из подозрительного афганского майора, подхватил его, чтобы тот не упал — получилось так, что майор был у него как бы подмышкой, схватил другой рукой за руку советского дипломата, за которого он отвечал — и ломанулся к калитке, которая была специально приоткрыта для такого случая.

Мимо, топая как паровоз, проскочил Моманд, он был у самой калитки и не намеревался останавливаться. В калитку он ударил всем телом, не видел, закрыта она или открыта. Оказалось, что открыта, он проскочил внутрь — и в следующий момент упал от ударом приклада по голове, который нанес стоящий за воротами сотрудник КГБ. На Моманде была каска, если бы ее не было, дело бы закончилось черепно-мозговой травмой, но она была, и его всего лишь оглушило. Он остановился, как был, получивший удар кувалдой по голове — и тут на него бросились еще двое.

В следующую секунду, в дверь спиной вперед протиснулся прапорщик, просто чудо, как он сумел протащить афганского майора за собой, потом специально пробовал — не получалось. Он бы тоже получил удар по голове — но он знал волшебное слово, которое оговорил со стоящей у стены группой поддержки, и которое означало «свой». Он выкрикнул его, и по голове не получил — а следом, едва не упав. Влетел советский дипломат.

— Закрывайте! — успел проорать прапорщик

Сразу двое навалились на дверь — и вовремя, потому что с той стороны в нее с всего маха врезались афганцы. Все это безумие происходило без стрельбы, под выкрики с одной стороны, тяжелое сопение и мат — с другой. В дверь заколотили то ли прикладами, то ли ногами — но русские дверь удержали и как-то умудрились защелкнуть засов на ней. В конце концов — только недавно прошли чрезвычайные учения, и каждый знал, как действовать. В дверь барабанили уже со всей силы, тогда один из русский поднял автомат и шарахнул одиночным в небо. Удары с той стороны моментально прекратились…

— Закрыто!

— Вы… Вы… Дипломат, которого в суматохе сбили с ног, поднимался, успевая еще и отряхиваться — вы что себе позволяете?!

— Щас бы они вас…

— Вы сорвали…

Обиженного в лучших чувствах дипломата — есть такие, они и с людоедами будут вести переговоры, пока те связанные будут их до костра тащить, уже не слушали. К воротам сбегались военные, гражданские, все слышали выстрел. Рядом наконец-то связали Моманда, который активно сопротивлялся, подняли его на ноги

— Пашту? Дари? — громко кричал кто-то рядом

— Пашту. Пашту поежим[266].

— Переводчика с пушту сюда! Иван Тарасович!

— Тут я! Тут!

— Пропустите! Да разойдитесь вы…

Рядом с земли подняли Назимутдина, его не связали, но изрядно помяли.

— Держите кто-то ворота!

В центр столпотворения протолкался переводчик

— Говоришь на пушту? Это хорошо. Расскажи кто ты, и как попал в советское посольство.

— Я Моманд, сержант Моманд. Служу в афганской армии. Мятеж начинается!

— Где ты служишь?

— Четыреста сорок четвертый полк. Коммандос, я доброволец и коммунист.

— Это хорошо. Почему ты говоришь о мятеже?

— Вот этот! Он выстроил нас ночью и сказал, что надо выгнать шурави из Афганистана. А потом приказал садиться в машины!

— Кто этот?

— Да врет он все… — майору Назимутдину не дали договорить, угостив хорошим ударом поддых. Нервы у тех, кто бы во дворе окруженного посольства начинали сдавать.

— Кто этот человек?

— Это Назимутдин, майор, особист в нашем полку из ХАД. Он сказал, что шурави мятеж готовят и товарища Наджиба хотят свергнуть и убить. Надо этому помешать. Я не поверил! Я не поверил!

— И правильно не поверили, молодой человек…

— Расходимся! Расходимся! По местам! Кто не получил оружие — приказываю получить! Расходимся. Нечего толпиться.

* * *

Так, благодаря глупости сразу нескольких людей мятеж, толком еще и не начавшийся — пошел вкривь и вкось. Впрочем — от афганцев, которые толком не научились воевать без шурави и на седьмой год войны — другого и ожидать не стоило.

Кабул, Аэропорт. Утро 21 марта 1988 года

Переворот начинался здесь.

Рано утром, где-то между шестью и семью часами по местному времени к аэропорту Кабула, где базировался триста тридцать пятый полк — к КПП подъехали несколько бронетранспортеров и два крытых автомобиля Урал. На них были афганские номерные знаки, машины выглядели совсем новыми — они и были новыми, безвозмездная помощь по случаю предполагаемого вывода Советских войск из Демократической республики Афганистан.

Головной бронетранспортер остановился у КП, за ним, вплотную встал Урал. С пассажирского места Урала вылез полноватый, усатый, в полевой армейской форме старший майор[267] афганской армии, пошел к КП. Навстречу ему вышел зевающий, утративший всякое чувство бдительности, как говорят в армии — припухший солдат, поправляя ремень автомата. На афганца, пусть и подполковника он смотрел с чувством презрения — «зеленые» у советских солдат особым авторитетом не пользовались.

— Добрый день — начал старший майор, ничуть не смущаясь тем, что по идее разговор должен начинать младший по званию — у нас переброска на Гардез. Двадцать шестой парашютно-десантный полк.

— Документы — с большим усилием подавив зевок, сказал дежурный

Старший майор протянул ему документы, «страж врат» тупо посмотрел на них. Увы — в Советской армии были и такие вот, «припухшие от борзоты» военнослужащие.

— Ждите…

Младшему сержанту, который вышел проверять документы — хотелось спать. Еще он был зол как черт. Он был из старослужащих, «лег на сохранение[268]«— немного еще оставалось. Сержант был известным залетчиком, не раз позорил батальон аэродромного охранения, на ранний дембель рассчитывать ему не приходилось — вдобавок, командование решило напоследок сделать ему подлянку, отправив «на ворота» в чисто дедовской команде — новый комбат, с. а, вредный был, вел борьбу с неуставными отношениями и весьма жесткую. Вот он так и оказался — на воротах, когда всем «гражданам» положено в постельке дрыхнуть.

Младший сержант зашел в караулку — там был нештатный обогреватель — «козел», ночи потому что были холодные, ветерок подувал. Накрывшись бушлатами на самодельных топчанах дрыхли еще трое сослуживцев.

Выбрав себе жертву — фазана[269], не дедов же будить — дед потыкал его колено.

— Вставай, Фриц, э…

Фриц — вчера они дерябнули чарса — издавал сопливым, простуженным носом затейливые рулады и не просыпался. Он был с Краснодара, холод не любил и часто простужался.

Разозлившись, дед пихнул его коленом посильнее.

— Э, фазан, припух совсем?

Фриц наконец проснулся, лупая непонимающими глазами.

— Ты чо, Серый — осипшим голосом сказал он — обурел? Дерябнуть есть чо?

— Ша батя припрется, тебе дерябнет по хребту! Там чурки стоят, целая колонна. В Гардез вроде как хотят.

— И чо?

— Глянь, ты же в документах шаришь… Все пучком тут?

Фриц спустил ноги с топчана, закалялся, поднес бумаги к глазам.

— Ну чо?

— А хрен его знает… — ответил Фриц — запускай этих обезьян сраных, пока шум не подняли…

Напрасно специалисты ХАД полдня бились над тем, чтобы точно воспроизвести печать части — двадцать пятого парашютно-десантного. Часть с точки зрения возможности ее задействования в мятеже считалась никакой, там Танай насовал немало своих родственников, почти весь офицерский корпус закончил Рязанской воздушно-десантное и рассказам про предательство шурави ни могли и не поверить. Поэтому — их просто предполагалось блокировать силами седьмой дивизии, заблаговременно переброшенной к Кабулу. Увы — но все эти ухищрения пропали даром — какая там к чертям печать части…

Дед выругался — но делать было нечего. Сам он, несмотря на то, что проходил службу в ДРА почти два года — знал только «Чи бача, чарс аст?», «Шурави-контрол», «Бакшиш» да «Чан пайса[270]«

Скорчив серьезную морду, он вышел к афганцам.

— Ща проезжайте короче до ангаров, да?

— Да, да… — закивал старший майор — Рахмат, шурави сорбоз

— Ща, шлагбаум подниму… — дедушка пошел к шлагбауму, ругаясь про себя. Сорбоз… нашел сорбоза, урод. Это они сорбозы… чурки долбанные, мать их.

Подняли шлагбаум, машины проехали на территорию части. Следовавший последним бронетранспортер остановился у здания КП, из него выскочили несколько афганских солдат, относящихся к пятьсот семнадцатому парашютно-десантному полку — там у заговорщиков были хорошие позиции, многие солдаты и офицеры этого полка принимали участие в заговоре. Через две минуты из здания КП вынесли четверых связанных советских военнослужащих и бросили в БТР, сам БТР, изрыгнув клуб вонючего дыма, развернулся и стал кормой к аэродрому и носом к городу. Раструб пулеметного ствола уставился на город…

Остальные же бронетранспортеры и автомобили проехали далее и споро взяли под контроль летное поле и штабные помещения. При взятии аэропорта удалось обойтись без жертв — пока…

Кабул, здание министерства обороны ДРА. Дар-уль-Амман. Утро 21 марта 1988 года

В здании, известном своими двумя голубыми куполами, похожими чем-то на купола мечети и превосходным садом — когда-то здесь был роскошный дворец — был кабинет. В кабинете были стол, карты, стулья, флаг и портрет действующего генерального секретаря ЦК НДПА — его можно было бы снять, хозяин кабинета ненавидел этого человека — но он решил все же оставить его. Пока. Как и в любой коммунистической стране, в Демократической республике Афганистан большое внимание придавали внешним символам — поэтому убрать портрет действующего главы государства было бы вызовом и явным неповиновением. А пока — для этого было не время и не место.

За большим кабинетом был небольшой — в него проделали дверь, как обычно делают в советских кабинетах больших начальников. В этом кабинете был стол, пара стульев, холодильник и кровать. На кровати, скорее даже на топчане не раздеваясь — спал усатый, небритый человек в полевой форме. Рука его была под подушкой, в руке был зажат пистолет. Этот человек занимающий пост министра обороны ДРА с недавнего времени не только почти не спал дома, но и не спал без пистолета. Такая у него была жизнь.

Шах Наваз Танай был храбрым человеком. Он не был очень уж предан революции — но так получилось, что он был на ее стороне. И воевал — он воевал так, как не воевали, наверное, даже шурави-сорбозы. Он воевал от души, нагло и храбро — именно нагло, потому что то, что он делал, было наглостью, может, поэтому Аллах не решался забрать его к себе. Нагло… а как иначе назвать усмирение восставшей дивизии, когда Шах Наваз, тогда еще майор — ворвался в городок с единственным танком и всего лишь с одной ротой солдат — и усмирил!

Шах Наваз Танай был гордым человеком. Он был аминистом и халькистом и не отказался от этого даже тогда, когда выпущенные из аминовских тюрем и приехавшие из СССР парчамисты громили Хальк, громили только-только начавшие работать органы власти. Не сломался, не согнулся, не покаялся — тронуть не посмели. Уж очень одиозная фигура, популярнее иного генерала, если тронуть — шум и в армии поднимется, да и советские, шурави спросят — если убираете Таная, кто будет воевать за него. И как? А вот это вот — был вопрос, на который не было простого ответа.

Наконец, Шах Наваз Танай был за русских. За шурави. Не потому, что он имел некоторую слабость к горячительному, а у русских всегда было. Не потому, что он всегда был в гуще событий, на самых опасных участках, а совместное переживание опасности сближает. Это было частично — понимание того, что если придут душманы, то они разрушат все что создали, частично понимание того, что шурави нужен сильный лидер во главе Афганистана Наджибулла, двуличный и ненадежный перестал устраивать шурави. Частично — желание перехватить инициативу в пуштунском, самом сложном вопросе — Танай, пуштун по национальности и храбрый воин, по сути, имел возможность перехватить инициативу, победить в самой главной войне — войне смыслов и идей, стать своим для большинства пуштунов. Именно это обсуждалось на озере Иссык-Куль и потом, дальше. Танай поразился тому, настолько глубоко понимают ситуацию в Афганистане некоторые из шурави, особенно тот генерал с больными, желтыми от желтухи глазами… верно, он сильно страдает от приступов желтухи, но все равно — работает. Танай встал на их сторону только потому что понял: у них — есть шанс победить, а победу — они готовы отдать ему.

Отставка Бабрака Кармаля и занятие кресла главы НДПА Мухаммедом Наджибуллой была в принципе вариантом того же самого плана, который разыгрывали советские, только вариантом очень неудачным. Нужен был человек, который был бы послушен СССР и безусловно был бы авторитетным для большинства пуштунских племен, сам он должен был быть чистокровным пуштуном. Кандидатуру Наджибуллы предложили некоторые люди в КГБ, утвердили в комиссии по Афганистану — начальник ХАД, понятно, что он ближе всех контактирует с КГБ и КГБ стремится продвинуть своего ставленника на высокий пост. План Камнепад, выставленный на закрытое обсуждение людьми из ГРУ и Генерального штаба, был признан авантюрным и проиграл. Только сейчас, в результате специального расследования и осознания результатов «политики национального примирения» стало понятно, что план КГБ является плодом коллективного творчества группы матерых врагов народа, среди которых был предположительно погибший генерал Птицын, совершивший попытку бежать на Запад. Два года было потеряно, множество афганцев, убедившись в лживости и двуличности советского и афганского правительств, начали явно и тайно поддерживать душманов, наметился новый виток конфликта и критический раскол в афганском руководстве, обещающий море крови.

После того, как русский приказали «держать готовность» — Шах Наваз переместился в министерство. Дневал и ночевал там, боялся выехать в войска. Тайно натащил в министерство оружия на полк, в том числе противотанковые гранатометы Вампир и реактивные огнеметы Шмель. Создал никому не подотчетную и оплачивающуюся из средств, которые изымались у душманов усиленную роту охраны из наиболее преданных ему людей, в основном близких родственников. Об этом, конечно же, стало известно Наджибулле… в Афганистане вообще ничего нельзя сохранить в тайне.

Началось все ночью. Министр обороны только что закончил оперативное совещание с командирами некоторых подразделений, находившимися в кабульской зоне — потом ему это тоже попытаются поставить в вину, что он работал через голову вышестоящих командиров с теми, кому доверял. Они стояли в приемной, Шах Наваз прощался с каждым из приглашенных за руку — как вдруг внизу, где-то на лестнице громыхнуло, да так, что дрогнули стекла…

— Это что… — недоуменно спросил командир полка коммандос, один из людей, которого можно было считать человеком Шах Наваза

Не отвечая, министр вышел в коридор, на ходу доставая пистолет — он отличался поразительным личным мужеством, сам лично шел под огонь. Охрана не посмела остановить его — знала характер нового министра, побежала за ним, доставая свое оружие. Дым… кислый, специфичный дым уже плыл с лестницы, двери на этаж были выбиты взрывной волной…

То, что было на лестнице — просто не укладывалось в сознании.

Все это произошло между первым и вторым этажами… как потом выяснили, подорвался смертник, на которого (тогда этого еще не было!) надели пояс с килограммом пластида и стеклянными шариками в качестве шрапнели, в этом поясе не было металла, даже провода были из какой-то токопроводящей керамики — и человек, на которого был надет этот пояс прошел две линии обороны министерства. На третьей его тормознули, видимо остановили на лестнице офицеры из личной Гвардии министра… шло совещание, наверх никого не пускали. Тогда смертник привел в действие пояс смертника…

Люди, которые попали под действие пояса были изуродованы настолько, что представляли собой изломанные манекены, залитые кровью… такое они видели лишь однажды, когда русские применили какие-то спецбоеприпасы высокой точности, и они потом подошли к позиции ДШК, атакованной ракетой с вертолета — зрелище было просто ужасное, душманы были настолько изуродованы какими-то короткими стальными стрелками, что казались провернутыми через мясорубку. Так и тут… кровь, гарь, выбитые стекла, иссеченные стены и мясо… мясо… мясо…

— Аллах… — потрясенно выдохнул кто-то, и никто его не одернул, несмотря на то, что все они были коммунисты.

Министр обороны все понял первым. К кому шел смертник и зачем он шел. Времени больше не было — совсем.

— Возвращайтесь по частям! — приказал он — собирайте офицеров, коммунистов. Части — в боевую готовность, получить боекомплект, заправить технику. Быть готовыми к выдвижению по моему сигналу.

— Как же мы здесь пройдем… — сказал кто-то

— Это не первая кровь, которую вы видите. И не последняя…

* * *

Командир четыреста сорок четвертого батальона «коммандос» возвращался в часть на своей обычной машине — на белой Ниве, которая считалась в Афганистане чуть ли не престижнее УАЗа. Все дело в том, что УАЗ можно было получить по распределению, лон полагался по штату командному составу — а вот Ниву надо было доставать, шурави давали Ниву только тем, кого желали отметить, при равной проходимости в горах с УАЗом она была намного комфортнее, почти как Волга, машина партийных чиновников…

Комполка ехал в машине один — это если не считать водителя, который в расчет вообще в таких случаях не берется, одушевленное приложение к машине. На лобовом стекле машины был пропуск, позволяющий ездить во время комендантского часа, Кабул сегодня не обстреливали, а почти пустые улицы позволяли ехать быстро. Только темные стальные черепахи бронетранспортеров и фигуры людей с автоматами около них — защитники революции — напоминали о том, что в Кабуле не начало двадцатого века, а его конец и в городе неладно. Но полковник думал не об этом… он думал о том, что сказал ему Танай.

Если бы не было русских — он бы не поверил. Подумал бы, что это очередная авантюра Таная, причем опасная, чреватая партийным авантюра, попытка захвата власти в стране через государственный переворот. Господи… сколько Афганистан пережил этих переворотов за последнее время. Ведь полковник начал служить еще при Дауде, который отнял престол у двоюродного брата, потом Тараки, Амин, Кармаль. Ни один правитель Афганистана за последнее время не умер собственной смертью, кроме разве что Кармаля, который то ли лежит в больнице в Москве, то ли арестован. Неужели опять… получается это будет… шестой правитель, и только один пришел к власти мирно. За что Афганистану такое?

Когда его вызвали к Танаю — он думал что это — по результатам последних операций в западных районах Афганистана. Вместо этого — в кабинете Таная были шурави, старшим из них был генерал, который был старшим военным советником в третьем армейском корпусе, он болел желтухой и у него от этого были желтые, больные глаза. Русский генерал завел с ним разговор о том, что происходит в стране, в Политбюро, он думал что это — провокация, отвечал сдержанно и даже в чем-то враждебно — но потом постепенно поверил русскому генералу. Если это и провокация — то чертовски хорошая, жизненная провокация.

Наджибулла и те люди, которые стоят за ним хотят устроить очередную резню и уничтожить тех, кто состоял или состоит в партии Хальк, чтобы установить решим единоличной диктатуры. В основном тех, кого не расстреляли за дела Амина — приговорили на восемь-десять лет, сейчас они начнут выходить и партия начнет возрождаться. Чтобы упредить фракционность — Наджиб решил устроить «Варфоломеевскую ночь», избиение халькистских кадров в партии. Кого-то уничтожить, кого-то приговорить к расстрелу, кого-то посадить в тюрьму.

Полковник не поверил бы — если бы не знал Наджиба и его характер, его скрытность и коварность. Об этом говорят все в партии — только шепотом. А шурави, получается — все надоело.

На самом деле — суть заговора была совсем другой — но генерал Куракин играл тонкую игру. Он знал, что из всех тех, кого он пригласил побеседовать в кабинет министра — хоть один, но пойдет к президенту и донесет об этом разговоре. Президент, сам поднаторевший в бюрократических интригах, собаку на них съевший, сразу поймет, что он надоел русским — но не догадается, что его истинный план с замирением за счет сдачи страны американцам — уже известен советской разведке. То, что русские интригуют против него в армии и собирают заговор генералов — подвигнет его и его людей на преждевременное выступление. Они выступят — и проиграют. Лавина — это не всегда разрушение, нужно просто направить ее в нужную сторону — чем и занимался сейчас генерал Куракин.

И что теперь делать?

Подумав, он все же решил выступить на стороне министра — но только, как он оговорил — если в партии начнутся чистки. Только тогда он и его солдаты, как члены партии возвысят голос против беззакония и беспорядков, кем бы они не чинились. Пусть даже и президентом страны, генеральным секретарем ЦК НДПА. Перед законом — все равны.

Вот только возвысить свой голос — полковнику уже не было суждено. Ни против чего.

— Шайтан… выругался солдат-водитель, сворачивая на обочину рядом со стоящим бронетранспортером — они что, не видят, чья эта машина?

Луч фары высветил приближающихся к Ниве солдат, полковник увидел, что они держат автоматы в руках и на них надеты ПБС, и сразу все понял.

— Уз! Уз[271]! — крикнул он водителю, выхватывая Стечкин

Но было поздно — два автомата в руках бойцов специальной группы Президентской гвардии, подчиненной брату Президента изрыгнули огонь, пригвоздив к сидениям и водителя и пассажира белой Нивы.

Держа оружие наизготовку, двое убийц подошли к Ниве, один открыл дверь, пощупал пульс на шее…

— Готов.

Ниву откатили с дороги, трупы сбросили в кювет. Скоро это не будет иметь уже никакого значения.

* * *

Бой начался под утро, казалось, что президент страны… о Аллах, до чего же доходит, что президент поднимает мятеж в собственной стране[272]… делает все, чтобы его грозный противник, министр обороны страны Шах Наваз Танай бежал из министерства обороны — куда угодно, на север, на юг, к шурави. Это не имело значения — только… к примеру в Чехии президент страны мог отправиться изгнание и продолжать борьбу с территории чужой страны. В Афганистане все и всегда ставят на победителя, здесь нет никаких светских, гражданских убеждений, кто победил тот и прав. Того и поддержат, за того проголосуют, тому вверят страну и будут сегодня с жаром говорить одно, хотя еще вчера говорили совсем другое. Если Шах Наваз сбежит, он признает себя побежденным и его сторонники скопом переметнутся на сторону президента, став самыми верными из его сторонников, потому что однажды предавший служит вернее всего, искупая предательство. Шах Наваз не поддался бы искушению сбежать даже в Баграм, он бы остался в здании министерства и устроил бы бой в городе — если бы не шурави. Шурави сказали ему, что он может опираться на третий корпус, что он нужен в третьем корпусе, а с изменником Наджибом, продавшимся американцам и пакистанцам они разберутся сами. Наш Наваз не знал, что должен делать третий корпус — но он знал, что это действительно грозная сила, и знал, что там в Кандагаре сидят советские десантники. Знал он и то, что старший военный советник корпуса, создал в втайне от всех отдельный оперативный штаб высокого уровня, с аппаратурой, позволяющей напрямую выходить на Москву.

Фактора внезапности не получилось — дурацкий инцидент со стрельбой у советского посольства привлек внимание защитников здания министерства, и они успели усилить передовые позиции. Поскольку министр был загодя предупрежден о готовящемся — в министерство он натаскал горы оружия, доходило до того, что некоторых людей он отправлял в отпуск или на лечение, а в их кабинетах от пола до потолка складировались зеленые деревянные ящики.

Афганская президентская гвардия, которую курировал специалист из Вымпела, известный как «товарищ Бек» только начала формироваться, однако благодаря энергии товарища Бека удалось сделать многое. Спецвооружение еще не прибыло, гвардия была вооружены обычным пехотным вооружением — но товарищ Бек выбил для своих гвардейцев двенадцать БРДМ-2 и большое количество УАЗов, на которых были установлены крупнокалиберные пулеметы, минометы и безоткатные орудия. На горд Кабул, на контроль его ключевых точек и, самое главное — дорог, по которым к городу могли подойти подкрепления министру обороны из верного ему первого корпуса — это было мало, однако две БРДМ-2 для штурма здания Минобороны все же было выделено. Кроме того — здание штурмовала полурота президентской гвардии и части ХАД по борьбе с бандитизмом. Силы вполне достаточные для штурма, если учесть то, что для штурма выделялись элитные части, подготовленные к ближнему бою. Но если нет фактора внезапности, если защитники министерства готовы к штурму, по-настоящему готовы — тогда успех операции ставится под большой вопрос.

Небольшая, верткая, как раз для городских боев БРДМ-2 уже миновала блокированное советское посольство и только повернула свою пулеметную башню в сторону министерства — как откуда-то из-за дувалов вырвалась стрела, оставляя за собой след серого дыма, она преодолела пятидесятиметровое расстояние и ткнулась в борт бронемашины, пробив ее кумулятивной струей насквозь. Тот, кто стрелял — знал, что делает — граната ткнулась как раз в то место, где был бензобак, а движок в БРДМ старый, бензиновый, миг — и машину охватило пламенем…

Следовавший за БРДМ Урал попытался уклониться, стреляли справа — значит, водитель принял влево, объезжая вспыхнувший БРДМ. И не успел — пулеметная очередь ударила по кабине, тяжелый автомобиль боднул носом уже горящую БРДМ и остановился, заблокировав уже две полосы движения. Пулеметные и автоматные очереди хлестнули по тенту машин, по кабинам. Все — как на трассе Термез-Кабул, вот только и с той и с другой стороны — в перестрелке участвовали члены НДПА. Партии коммунистов…

* * *

— Тер ша! Тер ша[273]! — надрывался кто-то, перекрикивая даже рев нескольких пулеметов.

Вот сам бы ты под огнем и двигался…

В отличие от тех, кто стоял на страже советского посольства — лейтенант Азизулло из двадцать шестого парашютно-десантного полка, следовавший в первой грузовой машине. Сразу за БРДМ — твержо знал, куда он идет и зачем. Люди президента немало сделали для того, чтобы двадцать шестой — ключевой, придворный полк, стоящий в Кабуле — в час Х перешел на их сторону. И он перешел. В полном составе за исключением двух офицеров, которых расстреляли на месте. Революционное правосудие, однако…

Лейтенант Азизулло знал, куда он идет, и куда он ведет свою роту. В министерстве засели изменники. И самый главный изменник среди них — сам Шах Наваз Танай. Лейтенант был убежденным парчамистом, времена Амина, когда парчамистов пытали и убивали, не застал — а вот отца в те времена потерял, не умел держать язык за зубами, усомнился в виновности четверки[274] — и через три дня пропал. Такое в Афганистане никогда не прощалось — и лейтенант Азизулло знал, кто виноват в бедах Афганистана, достоверно знал.

План был простой… скорее даже плана как такового и не было, для него самого выступление стало неожиданностью. Приехал представитель ЦК, собрал офицеров, объяснил ситуацию, коммунисты — вперед. Министр обороны Шах Наваз Танай, халькист (это было специально подчеркнуто) снюхался с душманами и поднял вооруженный мятеж с целью убить членов Политбюро и ввести в стране военную диктатуру, а потом — перебить неугодных и предать революцию, как в свое время это собирался сделать Хафизулла Амин. Офицерский состав заканчивал Рязанское почти поголовно, специально штурмовать здания они не умели — но ближний бой проходили, ничего хитрого, справятся. Один из представителей ЦК поехал с ними, под броней, в БРДМ, после того, как машины подъедут к зданию министерства обороны, он должен был обратиться к защитникам министерского комплекса с требованием сложить оружие и подчиниться законной власти, а так же объявить, что министр Танай снят со всех постов, исключен из партии и подлежит аресту. Если засевшие в здании не подчинятся — тогда начнется штурм. Конечно, было бы лучше, если бы подошли танки — но танки подойдут к Кабулу только ближе к середине дня — а надо спешить, заговор раскрыт только что, часть заговорщиков уже сидит в тюрьме и дает признательные показания, а часть засела в здании министерства, и поднимает верные части, в частности — третий армейский корпус. Чем быстрее удастся взять министерство обороны — тем меньше крови прольется потом. Тем более — что душманы, видя что происходит — тоже сидеть, сложа руки не будут.

Быстро подняли по тревоге бойцов — часть отдыхала по домам, но усиленную роту сформировали, оставили в расположение офицеров, чтобы организовывали подходящих бойцов и отправляли их в бой. Получили двойной БК, гранаты, взяли с собой все трофейные гранатометы, какие были — в случае боя за здание министерства пригодится каждый. Вместе с ними шла часть из президентской гвардии, для них оставили место в машинах, колонна уже пофыркивала моторами перед расположением. Споро погрузившись по машинам — тронулись.

Первые вопросы у лейтенанта Асадулло появились, когда они повернули на Дар уль Амман, и он увидел, что советское посольство блокировано. Если бы было блокировано американское посольство или британское — он бы все понял, нельзя дать наймитам скрыться и избежать справедливого народного суда. Но почему блокировано советское посольство?

Лейтенант пригляделся, и понял, что задачу по блокированию выполняют коммандос с крепости Бала Хиссар. Они что, опасаются, что Танай прорвется в здание советского посольства.

Лейтенант ткнул в бок равного его по званию президентского гвардейца.

— Рафик, а почему блокировано советское посольство? — спросил он

— Во избежание эксцессов — равнодушно ответил гвардеец.

— Каких эксцессов? Разве русские не за нас?

Колонна сбавила скорость, объезжая стоящих цепочкой солдат.

— За нас — не за нас — тебе это надо?

Асадулло это было надо — в конце концов, он учился в СССР.

— Рафик, я знаю, что советские — за нас и помогают нам.

Гвардеец пожал плечами. Машины объехали оцепление и снова начали набирать скорость.

— Приедем — у командона спроси. Я не знаю.

Впереди что-то треснуло, что-то вроде сильного хлопка — и если президентский гвардеец не сразу сообразил, то Асадулло понял. В конце концов, боевой опыт у него был, и немалый…

— Кра[275]!

Он едва успел нырнуть вниз — как пулеметная очередь вспорола брезент кузова, и его непонятливый, или наоборот хитрый и себе на уме собеседник повалился на него, харкая кровью. Кто-то закричал…

Машина с сильным толчком остановилась, загремели выстрелы — со всех сторон.

Отпихиваясь руками и ногами, лейтенанту удалось выбраться из кузова, выпасть на асфальт, чудом избежав направленной в его сторону автоматной очереди — асфальтовое покрытие дороги лопнуло от пуль рядом с ним. Отталкиваясь ногами и руками ему удалось невредимым отползти за задние скаты Урала — и тут он понял, что головная БРДМ горит, а сами они под обстрелом.

Кто-то перебежал от второй машины — она остановилась, и стекла в водительской кабине были разбиты пулями. Это был президентский гвардеец, раненый.

— Ты кто?

— Я из десанта — лейтенант не счел нужным называть свое имя, дело с блокированием советского посольства уже пошатнуло его веру в то, что он делает.

Кто остался в живых — вылезали из кузова под обстрелом, занимали позиции за скатами, отстреливались…

— Надо наступать!

— Куда наступать! У нас потери — не меньше половины личного состава! Нужна помощь!

— Коммандос нам помогут!

— Где старший! Кто вообще старший? — лейтенант дал очередь наугад в сторону противника

— Я старший!

— Вызывай своих! Нужно подкрепление!

Щелкнул предохранитель — лейтенант ошалело глянул на Стечкин в руке гвардейца. Рука заметно тряслась…

— Приказываю наступать, трусы!

— Ты что, рафик? Не видишь — нам и шага сделать по улице не дадут!

— Приказываю…

Национальный гвардеец захрипел и забулькал, из горла хлынула кровь

— Снайперы! Снайперы слева!

— Бросайте дым! Отходим! Занять позиции по жилому сектору слева.

Несколько дымовых шашек шлепнулись на асфальт, зашипели, извергнув из себя клубы густого, белого дыма. Дым закрывал их от стрелков.

— Понесли его! Быстрее!

Они добежали до машин, припаркованных на левой стороне улицы. Лейтенант тащил того самого странного гвардейца, все они тащили, кого могли… Он залег за машиной, и только сейчас понял, что гвардеец — умер.

Забрав у него Стечкин — лейтенант сунул его себе за ремень — пригодится. У него были пистолет, но в городском бою ни один пистолет не бывает лишним.

Взяли штурмом министерство, в общем…

Со стороны министерства на улицу выехал БТР, бабахнул из крупнокалиберного пулемета — в небо, колонну добивать смысла не было, и так все горело. Потом — над улицей колоколом загромыхал мегафон.

— Товарищи солдаты и офицеры! Захватившая власть в стране банда, возглавляемая бывшим генеральным секретарем ЦК НДПА, предателем афганского народа Мухаммедом Наджибуллой сегодня ночью предприняла подлую попытку разоружить доблестную афганскую армию перед лицом врага и организовать государственный переворот. Целью этого переворота был возврат Афганистана во времена феодализма, лишение афганского народа всех прав, которые дала ему революция, возврат в страну баев и феодалов и установление кровавой исламской диктатуры. В своей беспринципной борьбе, бывший генеральный секретарь Наджибулла не погнушался вступить в сговор с самыми гнусными силами афганской контрреволюции и с пакистанской разведкой. Министр обороны, рафик Шах Наваз Танай, храбрость которого хорошо известна каждому из вас, узнав о планах предателей, приказал арестовать их, чтобы предать справедливому народному суду за все совершенные ими гнусные злодеяния — но эти предатели подняли мятеж против народной власти и вовлекли в него вас! Чтобы не допустить вмешательства в ситуацию наших друзей шурави — предатель Наджибулла отдал приказ блокировать советское посольство и убивать советских специалистов, бескорыстно помогающих народу Афганистана торить путь в будущее! Товарищи солдаты и офицеры! Не поддавайтесь на лживые уговоры банды Наджибуллы, не выполняйте их преступных приказов. Подчиняйтесь только командам, исходящим от рафика министра Таная. Помните, что народ Афганистана выбрал свой путь — путь к коммунизму, рука об руку с нашими старшими товарищами шурави, и вставая на сторону реакционеров и предателей, вы предаете не только революцию, вы предаете весь афганский народ! Товарищи солдаты и офицеры! Не поддавайтесь на лживые уговоры банды Наджибуллы, не выполняйте их преступных приказов. Выполняйте только приказы…

Сначала расстреливают, потом агитируют. Непостижимо уму.

Впрочем… а когда в Афганистане было по-другому?

* * *

В своем кабинете министр делал несколько дел разом. Ему принесли ведро, из которого мыли пол и немного бензина — он доставал из сейфа документы, просматривал их, какие то бросал в костер, разведенный в ведре при помощи бензина, какие-то совал под бронежилет, который ему доставили из дежурки, и который он уже надел. На столе у него лежал автомат и пистолет — его личные, записанные за ним еще когда он был командиром батальона. Еще он беседовал с офицерами личной охраны, которые стояли в его кабинете.

— Рафик Шах Наваз — сказал один из них, самый близкий родственник, двоюродный племянник — только прикажи и мы пойдем, вытащим эту паршивую собаку Наджиба из бункера и доставим его сюда! Зачем нам сидеть и ждать?!

— Нельзя. Пусть он первым сделает шаг. Пусть партия увидит, кто он такой и кто такие его люди. Так сказали шурави.

— Шурави здесь нет.

— Молчи! Шурави помогут нам!

Племянник смутился и больше ничего не стал говорить, не стал перечить дяде.

Министр и сам был не в своей тарелке. Он с радостью бы позвонил русским в оперативную группу Минобороны, в штаб сороковой армии, просто потому что с русскими проще, они всегда знают, что делать и подскажут. Еще больше ему хотелось позвонить в третий корпус — но генерал, старший военный советник в этом корпусе строго-настрого запретил ему это делать до времени, сказав, что тогда Наджиб и его люди, которые контролируют и прослушивают телефонную связь во всем Кабуле, сразу поймут и начнутся аресты. Территориальные органы ХАД поддержат своего бывшего руководителя, а это немалая сила, каких-то провинциях они даже сильнее армейских частей. Ох, не зря товарищ Наджиб на Политбюро доказывал необходимость усиления ХАД, ох не зря.

Министр вдруг усомнился в успехе… но привычно подавил все свои сомнения, отбросил их прочь. Разве он не пуштун?

Вошел еще один дальний родственник министра, козырнул.

— Все готово, рафик. Можно ехать.

— Поехали!

Они спустились вниз — верные долгу и присяге офицеры живой стеной окружали их министра — как вдруг, уже внизу, к ним подбежал полковник, в полевой форме, с автоматом.

— Рафик Шах Наваз, разрешите доложить!

— Докладывайте!

— Рота капитана Хабиба остановила колонну, выдвигающуюся к министерству, и ведет огневой бой. Уничтожено две единицы бронетехники противника, до тридцати единиц живой силы. Капитан сообщает, что посольство СССР блокировано и запрашивает помощь для его деблокирования.

И тут произошло то, чего никак не могли предвидеть планировщики Чего никак не могли предвидеть аналитики… возможно, об этом бы подсказали психологи, если бы их об этом спросили. Если бы попросили составить психологические портреты участников операции, хотя бы основных, ключевых. Увы, операцию готовили в основном военные, доступа к аналитикам КГБ они не имели, да и доверия к ним не было.

Первый удар по тщательно отработанному плану нанес сам министр. Проблема была в том, что он был пуштуном. Пуштунским воином. И лично очень храбрым человеком. По любым канонам. Сказано было самим Пророком: «Лучший из людей проживанием и жизнью это человек, который ухватился за гриву своего коня на пути Аллаха, летит на нём каждый раз как слышит пронзительный крик (от человека который встретился с врагом) или клич (к атаке на врага), спешит туда, желая сражения и смерти, предполагая, что он там её встретит[276]«. Именно таким был министр Шах Наваз Танай, как только он слышал звуки сражения — он готов был броситься в самую гущу событий лично. И сейчас — он в одно мгновение забыл все, о чем договаривался с советскими. Забыл о том, где и зачем его ждут и что он должен сделать.

— У нас есть еще гранатометы?

— Так точно, рафик министр

— Сформировать ударную группу. Раздать гранатометы. Я тоже пойду. Да пропустите меня, дайте пройти!

Так начиналась трагедия…

* * *

«Однако [битва состоялась], дабы Аллах свершил дело, которому было суждено свершиться, дабы определенно погиб тот, кто погиб, и дабы определенно остался бы жить тот, кто останется в живых»

Коран 8:42

И, воистину, Наше войско всегда одерживает победу

Коран 37:173

Часть 4

Конструкторы (самодеятельные). Кабул, Афганистан. Летное поле. 1988 год

История войны в Афганистане делится на два периода — с вертолетами и без вертолетов.

С вертолетами — было в самом начале, когда вертолетами почти без страха перевозили солдат, имущество, наносили удары по позициям моджахедов, вели разведку. В восемьдесят первом — восемьдесят втором годах можно было еще видеть такую картину: кишлак, в кишлаке зачистка, с бронетехникой, с оцеплением — а над кишлаком завис вертолет и координирует действия солдат, ведет наблюдение, может и подержать огнем.

В восемьдесят седьмом просто невозможно было представить себе такую картину — беспечно висящий над кишлаком вертолет. Опасность была столь велика, что теперь все чаще силы спецназа поддерживались не «крокодилами», как обычно — а огнем артиллерии.

Между этими датами — восемьдесят первый и восемьдесят седьмой — много чего произошло. Советские вертолетчики освоили множество новых тактических приемов работы, высаживали массовые десанты работая одновременно пятьюдесятью и более машинами, стали летать ночью и охотиться на караваны, пробирались в такие места, куда мог забраться только сумасшедший. По всему ОКСВ ходила легенда о вертолетчике, который нанес удар НУРСами по позиции ДШК на скальной полке, пока духи пережидали в окопчиках — он сел, погрузил в вертолет два ДШК и улетел. Но такие истории были единичными, а вот проблемы были массовыми.

Первой проблемой было то, что советские вертолеты, в том числе и знаменитый Ми24 оказались уязвимы и несли потери даже от огня крупнокалиберных пулеметов. Вопрос был в том куда бить. Ми8 брони не имел вообще, недаром десант во время полета сидел на чугунных сковородах, которые держали даже пулю ДШК, а если врезать из засады по пилотской кабине — верная смерть. Ми-24 конечно имел броню — но было одно уязвимое место, общее для всех вертолетов — хвостовой винт и редуктор. Если туда попасть — а он ничем не защищен, длинный вал привода и редуктор, требующий смазки — вертолет терпит катастрофу либо сразу, либо через несколько минут, когда кончится масло в редукторе. Американские и пакистанские военные советники научили душманов, как бороться против вертолетов даже без ПЗРК — огонь надо сосредотачивать не на пилотской кабине, как инстинктивно хочется сделать, а на хвостовом винте. Точно так же надо бить и из засады — подождать, пока вертолет пролетит и бить вдогон ему. В любом крупном укрепленном районе было по двадцать и более пулеметов ДШК, часть из них была установлена так, чтобы бить в хвост выходящим из атаки вертолетам.

Ну, а если есть ПЗРК…

Снабжение моджахедов было вовсе не таким хорошим, как это иногда представляется и первые ПЗРК им в руки попали в восемьдесят втором — восемьдесят третьем годах. Это были польские лицензионные ПЗРК Стрела 2 — то есть проектировал их СССР, потом устаревшую линию продали Польше, она их выпускала для не слишком привередливых стран, и часть этих ПЗРК попала в Египет, еще до того, как Анвар Садат совершил свое турне в США. Потом, как только в Египет пришли американцы — польские ПЗРК стали не нужны и они лежали несколько лет в ящика под открытым небом. Потом ушлые люди, которые скупали оружие для Афганистана, набрели на египетские залежи старого советского оружия и скупили эти Стрелы вместе с ящиками Калашниковых, тоже полежавших под открытым небом, и все это продали в Пакистан. Эффективность была соответствующей — только одна ракета из десяти долетала до вертолета, еще сколько то там взрывалось. Тем не менее — меры против них принимались.

Потом появились ПЗРК Blowpipe британского производства, впервые они были применены в провинции Нангархар в восемьдесят пятом, причем применяли их военнослужащие пакистанской армии, то есть имел место акт открытой агрессии одного государства против другого. В группу, которой предстояло провести испытания английского ПЗРК в боевых условиях, входил и Мохаммад Юсеф, бригадир пакистанской разведки и координатор движения исламского сопротивления. У этого оружия есть одна особенность. В отличие от американского ПЗРК ракета Блоупайпа сама не ищет цель[277], оператор должен наводить ее при помощи специального рычажка — примерно так как во время Второй Мировой пилоты Люфтваффе наводили первые управляемые бомбы на корабли. Об эффективности применения Блоупайпа лучше всего рассказал сам Юсеф — ни один из атаковавших укрепленный район вертолетов не был сбит, одна из групп ракетчиков была уничтожена ударом НУРС, а командир второй плакал от бессилия и злости.

Но в восемьдесят шестом в Афганистане появились особо подготовленные в специальных лагерях ЦРУ группы, вооруженные Стингерами. Какие-то меры борьбы с ними все же были придуманы, КБ Миля спешно разработало модернизационный комплект — но этого было мало, а опасность афганского неба возросла на порядок.

В этот момент в пятидесятом ОСАП, что базировался в Кабуле, служил подполковник Журавлев, человек, как говорится на все руки мастер. Проблема Стингеров касалась и его тоже, он участвовал в доводке и испытаниях модернизационного комплекта для вертолетов Ми-24 — но только он сумел взглянуть на проблему с другой стороны.

Проблемой было само применение оружия с вертолета. Если брать пулеметы — то оно применялось в нескольких видах. Курсовой пулемет в носу кабины — но он уже при ночных охотах на караваны показал свою бесполезность, обычно в таких охотах стрелял бортмеханик из АК-47, как во время охоты на волков. Пулемет в дверном проеме — это и проблема при установке и невозможность быстрого покидания десантом машины, и сектор обстрела только в одну сторону — а если противник с другой? Гондолы с пулеметами — при всей огневой мощи они были сложны в ремонте и перезарядке, а стрелять из них было можно, только прицеливаясь на глазок. То же самое — с курсовыми пулеметами, устанавливаемыми на самодельные кронштейны по бокам — ограниченный боезапас и применение «на глазок». Если брать пулеметы, которые устанавливали в салоне и стреляли через окна десантного отсека — сектор обстрела был совсем никакой, прицелиться было почти невозможно.

В то же время подполковник своими глазами видел конструкцию, которая как нельзя лучше подошла бы для ведения точного огня по земле. Когда-то давно армию попросили помочь — а подполковник пересел на «восьмерку» с Ми-6 — и вот он, на своем Ми-6 возил в тайгу линии ЛЭП. Он видел, как работают огромные вертолеты — краны, устанавливающие эти ЛЭП — у крановщика была ма-а-а-ленькая кабина в брюхе, но он отлично видел все, что делается на земле, и командовал экипажу вертолета что делать. И огромные махины ЛЭП вставали на место с точностью до сантиметра.

Вот и подполковник задумался — а что если сделать такую же кабину — только бронированную, если получится — на брюхо Ми-8? И что если там будет не управление крановой системой — а управление крупнокалиберным пулеметом, скажем… Да еще с оптическим прицелом.

Ведь тогда будет получаться — если правильно сделать кабину — что у стрелка практически триста шестьдесят градусов обстрел и неограниченный обзор сверху — он видит все! У него обзор лучше, чем у любого члена экипажа! И он может не только видеть — но и поражать цели, причем немедленно и в любом направлении. И точность будет куда выше, чем в любом другом случае — он ведь будет видеть, куда стреляет.

А если приделать к пулемету еще и прожектор — то получится отличная винтокрылая машина для охотников за караванами. Сколько бы не весила эта система — но в вертолет все равно можно будет посадить человек восемь, это и будет досмотровая группа.

А что если… сделать не один пулемет — а несколько? Ведь одна из проблем со Стингерами в том, что их момент пуска пилот просто не видит, и до последнего не понимает, что нужно бороться за жизнь машины. В последнее время стали ставить индикаторы, да и «ведомый» подскажет — а если ведомый и сам не заметит?

И в то же время — если поставить несколько пулеметов с достаточной скорострельностью — то теоретически ракету можно будет просто сбить в полете! Ведь ни одна ракета не выдержит попадания в нее пули, и все равно ракета до вертолета будет лететь какое-то время, ее будет видно по следу и ее м можно будет обстреливать, раз ее видно. И тем же самым пулеметом можно обстреливать не только ракету, но и ракетчика, и не только пулеметом с атакованного вертолета — а с нескольких[278]!

Поскольку в Кабуле была сильная ремонтная база, вертолеты иногда возвращались «на честном слове», продырявленные в решето — на постройку опытного образца ушло совсем немного времени.

Одна проблема снялась сразу — в каждом Ми-8 в полу десантного отсека был люк, он был нужен для тросовой системы, потому что Ми-8 должен бы перевозить на внешней подвеске грузы. Бронестекла решили брать самые доступные — от кабины Ми-24, потому что других и не было, зато этих было — завались. С учетом этих стекол начали варить кабину для стрелка — самую примитивную, варили примерно так, как варят корпус для аквариума, проблема была только с тем, чтобы сделать ее поворотной. Поворот получился только на сто восемьдесят градусов, больше — была проблема со стрелком — но пока и это сочли достаточным.

Стрелка можно было разместить двумя способами — либо он должен был сидеть в кабине, как бы вися над землей — но тогда кабина получалась слишком громоздкой и не проходила по высоте, потому что высота шасси накладывала свои ограничения. Либо — как, в конце концов, и сделали — пулеметчик лежал на полу, на специально постеленной бронеплите, высовывая в люк только руки и голову.

Кабину решили делать в двух вариантах. В первом — вариант для охотников за караванами — установили самый мощный из всех существующих пулеметов — КПВТ, снятый с бронетранспортера. Электроспуск так и оставили, переключили на бортовое питание вертолета, вот с установкой пришлось повозиться — отдача давала нагрузки на конструкцию самого вертолета. Пришлось усиливать чем-то вроде обвязки десантный отсек. К пулемету поставили штатный прицел с того же бронетранспортера, благо и шкала была размечена, и думать ничего не нужно было.

Второй вертолет решили делать специальным, противостингерным. Для того, чтобы получить достаточную скорострельность для ведения огня по воздушной цели — недостаточно было обычного ПКТ или пулемета калибра 12,7[279]. Поэтому — кабину значительно расширили и поставили там целых четыре скорострельных ГШГ, каждый пулемет был с вращающимся блоком стволов и давал по четыре тысячи выстрелов в минуту.

Так получилось, что одновременно с подполковником Журавлевым — проблемой борьбы со Стингерами озаботилось КБ Миля — разработчик вертолетов, головное КБ страны по вертолетам. Проблему там решали комплексно — но любое решение тащило за собой новый виток проблем. Если поставить решетки на воздухозаборники — движок сразу теряет в мощности, ее в горных условиях, да при дополнительном бронировании и так не хватает, а тут еще это. Попытались увеличить мощность двигателя — это сожрало ресурс, а он при афганской пыли и так — не слишком то велик. Основной проблемой был обстрел «в угон» выходящему из атаки вертолету — как раз и Стингер лучше захватывал по тепловому следу и пилоты иногда не видели, что за ними летит ракета до тех пор, пока она их не сбивала. Решение нашли, но не лучшее — поставить в корме крупнокалиберный пулемет. На «метле» он встал идеально, только получилось, что на пулемете должен постоянно быть бортстрелок, а бортстрелок не только там нужен, значит нужно два бортстрелка на вертолет, а в штате вертолетного полка такого не предусмотрено. На «крокодиле» пулемет встал — но чтобы добраться до него, бортстрелок (опять таки не предусмотренный для штурмового вертолета) должен был ползти к нему по специальному тоннелю, потом стрелять лежа, и почти не видя цели. Пробовали самые разные решения… вплоть до установки на вертолет баллонов со специальной жидкостью, которые по команде должны были впрыскивать струю жидкости, сделанной на основе жидкого азота в струю выхлопных газов, с целью обмануть ракету — но тут же встала новая куча вопросов. Кто и как будет работать с этой жидкостью, способной нанести тяжелые травмы? Где она будет храниться? Кто ее будет делать и доставлять в Афганистан, каким транспортом.

Тем не менее — и тут изобретение подполковника Журавлева попытались замять, несмотря на то, что при последующих сравнительных испытаниях выяснилось, что установка Журавлева способна выпустить в сторону летящей ракеты в тридцать шесть раз больше свинца[280], чем система предлагаемая крупнейшим вертолетостроительным КБ страны. Ситуацию спас переворот в Москве — решением ЦК Государственной технической комиссии совместно с командованием сороковой армии было предписано проанализировать фронтовые изобретения, родившиеся в сороковой армии за время войны, и предложения из КБ по помощи действующей армии и дать заключения на них о целесообразности внедрения в серийное производство. Процесс возглавлял Маслюков, опытный и честный технарь. Так, рассмотрели и после доработок немедленно дали в серию и самолет «Скорпион», и самодельные комплекты бронирования для штатных транспортных средств и «афганскую Шилку» — без радиоаппаратуры, зато с двойным боекомплектом и дополнительным бронированием. Так на глаза специалистов попалась и установка Журавлева, достаточно простая, чтобы немедленно произвести ее мелкой серией.

Произвели. Оставалось только проверить ее в деле.

Провинция Пактика, Афганистан

Уезд Заргун Шахр

Лето 1988 года

Пактика…

Мало у кого из пилотов вертолетов, летавших в Афганистане, не дрогнет в душе при упоминании этой провинции. Жуткие, смертельно опасные места.

Пограничная зона! Даже не то, что пограничная зона — самая, считай, граница. Пакистан — под боком. Горы — только не такие как на севере, лысые — а гораздо хуже — покрытые лесом. Спрятаться куда проще и ничего не видно. С той стороны — зона племен, большие лагеря боевиков, здесь они проходят экзамены. Стингеры — совсем недалеко порт Карачи, все Стингеры идет оттуда. Впрочем — знающие люди говорят, что Стингеры доставляют прямиком из США рейсами военно-транспортной авиации, с промежуточной посадкой в Китае. Как же на самом деле — ведомо одному лишь Аллаху.

Пактика находилась в зоне ответственности Асадабадского батальона спецназа. Он первый, учитывая постоянную угрозу вертолетам с земли, отработал поддержку не авиацией, а артиллерией с корректировкой огня в реальном масштабе времени, напрямую, а не через штаб. Этот батальон, не такой известный, как кандагарский и джелалабадский — воевал ничуть не меньше их, а может даже и больше. Фотографии запечатлеют пункт временной дислокации батальона — мертвая, насквозь простреливаемая зона, пушки и крупнокалиберные пулеметы в капонирах и блиндажи — учитывая интенсивность обстрелов, жить в нормальных модулях было нельзя…

В этот день, в одном из кишлаков уезда, в том самом, в котором было подозрительно тихо — договорная зона, племена сами решают здесь свои дела с моджахедами, сами охраняют свою землю — ждали гостей. Тех самых гостей.

Что значит — ждали гостей? Это значит, что вся уездная пятерка, сидящая в райцентре — технично смылась — кто в Кабул, кто еще куда, а все активничающие, служащие в царандое или армии — или тоже смылись на время, либо прикинулись ветошью. В Афганистане вообще очень зыбким было понятие контроля той или иной территории — не было четко выраженной линии фронта, и никто не мог точно сказать — под чьим контролем был тот или иной уезд, шурави или душманов. Возьмем Заргун Шахр… здесь вроде как есть пятерка, прислали из Кандагара, есть народная власть. Но стоит только раздаться слуху, что с той стороны идут гости — как вся эта власть, даже не пытаясь защитить свои права и преимущества как власти — просто сматывает удочки, чтобы прийти обратно, как только душманы уйдут. Или — не уйдут. В свое время — советские военных советников поразило, как в афганской армии и милиции легко относятся к проблеме отступления или даже повального бегства с занимаемых позиций — никто даже не пытается наказать или хоть как-то пристыдить дезертиров. Советским военным советникам, немало удивленным такой постановкой вопроса объяснили — наказывать нельзя, люди могут обидеться.

Не обидятся лишь те, кто честно стоял до конца в отличие от беглецов и лег из-за предательства. А были — и такие.

В это же время — в этом же районе, только чуть пораньше — а Афганистан вошла еще одна банда. Отличалась она тем, что в ее составе были граждане США.

Бандформирование — относящее к Исламской партии Афганистана Хекматьяра — вел амер Зазай, это фамилия у него была такая — Зазай. А звание у него было — аж майор Афганской народной армии. Из тех, кого он вел с десяток были — старая гвардия, которую учили еще шурави, грамотные (поэтому им доверили Стингеры, неграмотным было нельзя) — остальные — малолетки с лагерей, пятнадцати — семнадцатилетние пацаны с фанатичным блеском в глазах и черными чалмами, которые в последнее время стало модно носить тем, кто встал на джихад и поклялся пасть на этом пути. Для этих пацанов, никогда досыта не евших и знавших из Корана только то, что им рассказал мулла — ваххабит смерть — была лучше чем жизнь, лучше чем все, что они видели. Да и не видели они ни хрена.

Как майор Зазай стал амером Зазаем? Да очень просто — история для Афганистана более чем обыденная. Полк, в котором он служил, подчинили одному генералу — он был таджиком по национальности и ненавидел пуштунов. Естественно, первым делом он начал менять кадровый состав полка, не сразу — но начал, продвигая на должности таких же, как он таджиков. Майору Зазаю человек, работавший при штабе — они были из одного и того же племени — сказал, что генерал приготовил против него дело по обвинению в мародерстве — хотя Зазай никогда не занимался мародерством. Майор — почесал в голове, собрал верных ему людей, взял в оружейке все, что можно было утащить — и ушел к душманам. Если бы он кинулся поднимать полк на мятеж — скорее всего ничего бы не вышло. А так… уже через день он был у душманов, где его приняли с распростертыми объятьями. Там то, как раз были пуштуны, и они мотивы ухода пуштуна, не желающего служить под началом таджика — поняли отлично. Через неделю он был уже в Кветте, где явился по указанному ему адресу — там были, в том числе и американцы. Узнав о том, что он сам грамотный и все его солдаты тоже грамотные — американцы обрадовались и предложили ему большие деньги за то, что он и его люди будут учиться на охотников на вертолеты. Зазай подумал — он знал, что такое вертолеты шурави и предпочел бы что-нибудь другое — но выбор был уже сделан. Да и деньги платили — действительно неплохие.

Сейчас амер Зазай неспешно шел по тропе, рядом с ослами, на которых был груз — двенадцать пусковых установок Стингер, которыми надо было сбивать вертолеты шурави. А рядом с ним — широко, и в то же время поразительно бесшумно, как змея, шагал среднего роста, бородатый и татуированный человек, у которого на правой кисти, там, где обычно бывает циферблат часов, был вытатуирован миниатюрный кинжал с надписью MACV-SOG. Это он сделал уже после того, как демобилизовался — во время службы такие татуировки делать было нельзя.

Алан Лэдд на данный момент числился корреспондентом журнала Солдат Удачи в Пакистане и даже имел журналистскую аккредитацию, полученную им в полицейском управлении в Исламабаде — но не только. Он до сих пор работал на ЦРУ, только стал из служащего чем-то вроде вольнонаемного контрактника, которого посылают туда, куда опасно посылать штатных работником и от которого всегда можно будет отказаться, если все пойдет наперекосяк. За это в день он получал больше, чем Президент США — но дело было не в этом — Алан Лэдд любил приключения. Он был из тех южных, с гнусавым акцентом, тощих и крутых ублюдков, которым война — все равно, что дом родной которые на войне лучше себя чувствуют, чем у себя дома. В дурной земле[281] он отпахал сначала положенный срок — тогда еще армия была призывная и во Вьетнаме умирали сущие пацаны, потом подписал контракт на сверхсрочку. Потом его переманили в малоизвестное, расформированное после войны спецподразделение Сигма, занимающееся, прежде всего охотой на политических и военных руководителей Въетконга. Потом это все представили как грязное и подлое дело, как убийства, за которые никто не понес ответственности — но Алан Лэдд так не думал. Всем, кто бросил камень в лейтенанта Келли[282] — следовало побывать там. Нет, не коммерческим рейсом в Сайгон — а от начала и до конца. Сначала — Старлифтером на базу в Японии, в Кадене, потом — до Сайгона. Почувствовать этот запах… во Вьетнаме почти всегда стопроцентная влажность и стоит удушающая вонь от того, что жгут фекалии, все это лезет в нос и оседает на коже. Проехаться по первому национальному шоссе — они его построили, а вьетконговцы постоянно на него нападали, чтобы не было конкуренции с тропой Хо-Ши-Мина. Потом поползать по чекам — рисовым угодьям, там воды по пояс, а удобряют все это фекалиями, как животных, так и человека. Для полноты ощущений — поползать под обстрелом, когда пара десятков ублюдков хлещет по тебе из автоматов АК-47 с опушки, а ты ползешь по жиже, держа в вытянутых руках карабин, вжимаешься в эту вонючую жижу, рядом шлепаются пули — и ты думаешь, что если в автомат все-таки попала вода — то ты труп. Для полноты ощущений — можно сходить в Лаос, куда-нибудь в район Луанг-Прабанга, там, где своих нет вовсе. Рюкзак, где есть все, что нужно на две недели, автомат АК-47, потому что боеприпасов тебе не доставят, черная пижама, потому что если тебя примут за своего — то ты еще немного поживешь, джунгли, где не бывает света ни днем, ни ночью. И тропа… жидкое месиво, там невозможно проехать машинам, по крайней мере, сквозного движения по ней не существует и по этой тропе день и ночь как муравьи, низенькие и крепкие люди, чей язык похож на звуки тяжелой отрыжки или кашля — упорно переносят на руках все, что нужно для снабжения воюющих по всей стране отрядов Въетконга Минометы, мины, ракеты, патроны… все. Вот — экскурсия в полный рост, только когда вы ее пройдете — вы имеете право рисовать пацифистские знаки баллончиком и держать в доме портрет Хо Ши Мина. Если захотите, конечно.

Сюда он приехал три с лишним месяца назад и успел сделать немало. Он видел лагеря беженцев — в голом плоскогорье, костры, армейские палатки с каменными оградами до половины высоты человеческого роста, грязь, мешки из-под гуманитарки. Он ходил по пешаварскому рынку в поисках оружия, какое могут использовать Советы, и о котором неизвестно на Западе — АКС-47У был уже не новостью, а вот его же вариант с глушителем и подствольным гранатометом ему удалось купить за две с половиной тысячи долларов и отправить в редакцию. Он бывал в лагерях — самых разных лагерях, и где готовят пушечное мясо, и где готовят настоящих профессионалов — в одном из них он нашел Кена, старину Кена Гринли, Дельта-Зеленый, который готовил духовский спецназ, обучая его пользоваться американским бесшумным оружием. Наконец — сейчас он впервые шел в рейд вместе с одной из наиболее подготовленных групп моджахедов — охотиться на советские вертолеты. Он не собирались далеко уходить от границы — на случай чего, но рок-н-ролл можно было устроить и здесь.

Пока же он щелкал горы на фотоаппарат и наговаривал свои впечатления на диктофон. Зазаю это не нравилось — и когда они достаточно удалились от границы — он не выдержал.

— Мистер — сказал он — на вашем месте я бы помолчал

— В чем дело? — не понял Лэдд

— В том, что вы говорите на своем языке. И говорите достаточно громко. Если шурави это услышат — несдобровать.

— Шурави? Я не вижу никаких шурави.

— Если вы их не видите, мистер — это не значит, что их здесь нет. Они могут пропустить, если охотятся на что-то другое — но, услышав ваш язык, они обязательно нападут. Им обещали звезду Героя за живого американца.

— Вот как? Откуда вы это знаете?

— Год назад я воевал вместе с ними.

Это было новостью — Лэдд этого не знал, ему никто не озаботился об этом сказать. Все дело было в том, что если в Америке любят поболтать и говорят что нужно и что ненужно — здесь каждое слово надо вытягивать клещами. Сказанное слово — твой господин, не сказанное — твой раб. Восточная мудрая поговорка.

— Тогда скажите мне, почему вы перешли на сторону борцов за свободу.

Алан Лэдд ждал ответа шутливого, выражающего нежелание говорить правду, или напыщенно — официального — но командир моджахедов пожал плечами и просто сказал

— Иншалла…

Бандиты — они пришли не из Пакистана, а из соседней провинции, потому что оттуда они были родом и там творить то, что они творили, было нельзя — расположились в здании местной школы. Местная школа представляла собой просто большое помещение, слепленное из глиняных кирпичей, в котором было две большие комнаты, и какая-какая мебель — но бандитам этого было вполне достаточно. Первым делом, обосновавшись в классе, где всю мебель сдвинули в сторону, амер по имени Али Мурад приказал привести учительницу. Она не сбежала.

Двое пехлеванов втащили в помещение класса молодую девчонку, возмутительно одетую в красную кофту и без чадры. Глаза ее сверкали как уголья, она отбивалась.

— Отпустите ее! — приказал амер

Бандиты выполнили приказание, правда, один из них напоследок ударил девушку изо всей силы между лопаток прикладом. Она рухнула на грязный, испачканный сапогами пол, бандиты одобрительно заржали.

— Как тебя зовут, женщина? — начал привычный ритуал «указания неполноценному существу на его место» Али Мурад.

Женщина не ответила, зато нелестно высказалась о его матери. Это требовало наказания.

— Приведите бачу! — потребовал Али Мурад.

Привели бачу — маленького пацана. Лет семи. Черноглазого и испуганного до смерти, который не понимал, что происходит.

— Кто ты такой? — спросил его амер.

— Меня зовут Али, эфенди — ответил бача

— Эфенди — это хорошо…. — довольно сказал амер — ты вежливый. Это хорошо. Скажи, Али, ты ходил в эту школу?

— Да, эфенди.

— А чему вас тут учили, Али?

— Нас учили говорить на нашем языке… Амина учила нас писать, читать, считать…

— Это хорошо, Али. А ты празднуешь семнадцатое апреля?

— Да, эфенди, ведь это день Саурской революции

Учительница попыталась что-то сказать, но ее снова ударили…

Трое бандитов, сторожко поводя автоматами, зашли во двор, дом, по их прикидкам был богатый — если такой дувал, который не перепрыгнешь. Двор был пуст, только спиной к ним сидел человек в афганской одежде, он сидел за небольшим столико в тени у чинары и спокойно пил чай, как будто ничего не случилось. Человек этот видимо был стар, потому что волосы у него были седые, и те части бороды, которые были видны — тоже были седые.

Один из бандитов неуверенно сделал шаг вперед. В каждом афганце воспитано уважение к старшим и они, двадцатилетние, дети таких же отцов не могли просто так взять и ограбить этого старика. Но они могли попросить на джихад, в конце концов, каждый порядочный афганец должен платить налог на джихад, на освобождение своей родины от шурави. Если он заплатит налог — они уйдут отсюда и больше ничего не тронут, если же нет… Они ничего не будут грабить, они просто возьмут налог.

— Ас салам алейкум, падар[283].

Человек не спеша поставил недопитую пиалу с чаем на стол, повернулся к ним — и в его руке оказался пистолет ПБ, ни один из бандитов не успел понять, как он там оказался. Трое бандитов повалились почти одновременно как сбитые одним умелым ударом шара кегли.

— Ва алейкум ас-салам — ответил человек уже мертвым боевикам. Лицом он был совсем не старый, тридцать, где-то так. Он и впрямь был бородат и сед. Почему сед? Поседеешь тут…

Из дома во двор выскочили четверо, один, с пулеметом, прижался к дувалу, направив ствол ПК на приоткрытую дверь, оставшиеся трое схватили убитых за ноги и сноровисто поволокли куда-то тела. Допив чай, встал и человек с пистолетом. Повозив ногой в пыли, он забросал черные, жирные следы, оставшиеся в пыли от убитых, на всякий случай. Потом — достал из кармана рацию, трофейную, японскую…

— Ник — сказал он в эфир негромко — у меня минус три, все тихо. Вышел на исходные, готов работать.

— Есть — отозвался эфир — доложить всем группам. Пять минут.

Пяти минут — как раз хватит, чтобы одеть разгрузку. И посмотреть — нельзя ли чем поживиться с убитых боевиков. Рация, китайские патроны, деньги, членская карточка партии, которую можно потом на себя переделать — все в дело пойдет.

— А кто тебе сказал, Али, что это день Саурской революции?

— Амина сказала, эфенди. Ведь она наша учительница.

— А что еще она тебе сказала?

Еще трое боевиков шли по улице, когда навстречу им попались двое афганцев в национальной афганской одежде. Они выросли перед ними как будто из-под земли и боевики не сразу сообразили, что это не афганцы — слишком светлая кожа. Один из боевиков начал поднимать автомат — и тут же осел, хрипя и царапая пальцами горло, пытаясь вырвать торчащую джелалабдскую заточку — самодельный нож спецназа, заточенный и изогнутый колышек от палатки. Пока он пытался это сделать — на земле добивали остальных. Через минуту — на улице уже никого не было, только остались следы крови — черные жирные пятна в пыли…

— Я первый, Шуджа. И не спорь. А ты — постой, посмотри, чтобы не ввалился никто.

Двое, они были родными братьями с разницей в два года — ввалились в дом, который стоял на самом краю кишлака — это был дом, который строился всем кишлаком и предназначен он был для гостей. Старший — его звали Султан — толкал перед собой бачонка, которого они поймали в кишлаке. Для чего? Ну, как для чего… Женщин мало, ежу понятно, что если у кого-то в гареме сто женщин — то у девяноста девяти мужчин нет ни одной. Поэтому — муджахеддину разрешено (халяль) удовлетворять свои сексуальные потребности с детьми обоего пола, с животными, над которыми прочитана молитва как при забое, а также — если они находятся в районе боевых действий и рядом нет никого из вышеперечисленного — можно совокупиться друг с другом. Шуджа какое-то время был походно-полевой женой амира Али Мурада, пока он не принял в отряд одного восемнадцатилетнего бачу. Так что ничего в этом необычного нет.

Вожделея долгожданное наслаждение, подталкивая перед собой ничего не понимающего бачу, Султан шагнул в темень гостевого дома со света улицы — и глаза его на несколько мгновений ослепли из-за резкого перехода от света к тьме. В последнюю секунду своей жизни он понял, что происходит что-то неладное — но сделать ничего не успел. Одни руки перехватили у него бачу, вторые — автомат, третьи — накинули на шею удавку из рояльной струны с самодельными ручками. Султан захрипел и провалился во тьму.

Шуджа ждал пять минут, потом услышал какой-то странный звук. Что-то типа свиста. Он не слышал криков ребенка — но не придал этому значения, брат обычно перед тем, как приступить к делу — бил ребенка по голове. Но тут — было что-то не то… что это может быть за свист. Первым делом, Шудже пришло в голову, что это может быть и змея. Он сам не видел — но слышал от стариков, что есть такая змея, которая именно так предупреждает об опасности. А змея, это очень опасно, брат может не заметить змею, а она может ужалить его и тогда брат умрет. Смотря на землю, Шуджа пошел к дому, он смотрел на землю, потому что змеи ползают по земле. Шагнув осторожно в дом, он вдруг увидел нечто похожее на кроссовки, какие обычно носят богатые муджахеддины, у которых есть деньги на такую обувь — но это были не кроссовки Султана, потому что у Султана на такую обувь денег не было. Шуджа поднял голову — и автоматный приклад хрястко впечатался в его лицо.

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного, прекратите это! Разве те, кто идет по пути джихада могут воевать с детьми?

Али Мурад поднял голову, посмотрел на старейшину.

— Кто это такая, падар?

— Это учительница! Всего лишь учительница, ее прислали из уезда! Чтобы она учила детей грамоте!

Али Мурад недобро улыбнулся

— Я не учился грамоте, и это не помешало мне стать воином Аллаха.

— Ты встал на путь джихада, амер, и ты воюешь с шурави, пришедшими на нашу землю. Мы помогали тебе и таким как ты чем могли…

Али Мурад властным жестом прервал объяснения старика

— Тем самым, вы искали себе спасения от гнева его. Чему учила детей эта учительница? Она учила их, когда день Саурской революции, будь она проклята!

— Она учила их грамоте!

— Она учила их, как быть рабами и лизать ноги шурави!

Двое боевиков, стоящих у дувала и раскуривающих добрый, жирный косяк, не обращали внимания на старика, идущего пор улице — косяк все-таки был вожделенным, с утра ни разу не укурили. Только когда старик был уже в нескольких шагах от них — один из боевиков толкнул другого в бок.

— Ас салам алейкум, падар — сказал боевик

— Ва алейкум, ас-салам — сказал старик — зачем ты куришь, бача, если ты идешь по пути джихада? Это харам.

Боевик внезапно понял, что у старика, который смотрел на них — какой то странный вид. Не сразу — но он понял, что в нем не так. И старик кивнул — словно подтверждая это.

— Шайтан…

Наброшенная из-за дувала петля из тонкого тросика захлестнулась на шее, и террориста с силой рвануло вверх, свет в глазах померк. Второй моджахед не успел ничего сделать — он даже глазом моргнуть не успел, как старик оказался рядом.

Воистину Акбар…

— Я понял… Вы меня обманули! Вы обманули всю общину! Вы говорите, что идете по пути джихада, но ваши дела — достойны самого шайтана! Ваши руки красны от крови правоверных, которую вы пролили себе на погибель.

— Не иначе, партийный чиновник из пятерки научил тебя так говорить. А может быть, ты уже входишь в пятерку?

— Два моих сына и внук погибли на войне с шурави! Как ты смеешь!?

— В таком случае — ты предал дело, за которое они сражались и погибли. Зияутдтин!

— Да, эфенди.

— Собирай всех. Устроим шариатский суд. А этому щенку мы отрубим руку, чтобы не смел больше брать книги у шурави!

— Слушаюсь, эфенди.

Зияутдин шагнул за порог — и руки стоящего слева человека перехватили его. Вспышка в глазах, и…

Больше ничего.

Звякнуло стекло. Али Мурад тупо смотрел на катящийся по полу белый цилиндр. Потом вскочил — но было уже поздно, вспышка в сотню, тысячу раз ярче солнечного света ослепила его…

— Оружие собрать. Выставить посты.

— Есть.

Человек, которого нельзя было отличить от местного, от крестьянина, от старого муллы — прошелся мимо связанных боевиков. Боевиков связали старым способом, «Баба Яга», если пытаться развязаться — то душишь сам себя. Несколько еще были живы, живыми взяли и самого амера.

Человек снял аккуратно сделанный парик, сразу став моложе. Борода у него оказалась своя — в этом отряде все были бородаты.

— Связь?

— Пока метл свободных нет — ответил радист, уже закинувший антенну на ближайший ствол низенькой чинары — и как минимум час не будет.

— А… уллу ка пата… — недовольно выразился на пашту человек в отношении штабных, которые должны были держать наготове два вертолета, две метлы, но отдали их кому-то. Ничего особо страшного пока не произошло, сработали тихо — но все равно чувствовать, что ты не один, что за тобой вот-вот прилетят… как маслом по сердцу.

— С этим гавриком чо делать? — подошедший бородатый моджахед был среднего роста, накачанный, прохожий на бычка, по-русски он говорил с заметным украинским акцентом — мне тут надысь посылка с баткивщины прийде.

— Сало что ли?

— Оно, родимое. Бачишь — тыха украинска ничь, но сало треба заховати…

Командир группы хлопнул своего давнего напарника по плечу.

— Жесткий ты человек, Шило.

— Какой уродился. Один не зъим, испортится — дюже жалко.

Командир группы посмотрел на часы.

— Время есть. Через двадцать минут — выходим. А пока… давайте-ка мне вон того голубчика. Дюже я хочу с ним… побачить.

Али Мурад неловко стоял в разгромленном классе, потирая кисти рук и исподлобья смотря на русского. Или афганца, учившегося долго у шурави. Он так до сих пор и не смог понять, что за отряд их взял, советский или афганский? Говорили, что ХАД набрал отряд из бывших моджахедов, повязанных кровью.

Знал он только одно — не просто так этот странный человек, в одежде их народа и даже без автомата, который он отдал одному из своих людей — остался наедине с ним и даде приказал развязать ему руки. Али Мурад не знал, чувствовал, чувствовал своим волчьим, безошибочным чутьем, что перед ним зверь, с которым ему не справится. Даже если сейчас он прыгнет, чтобы вцепиться ему зубами в горло.

— Как твое имя? — спросил шурави — шом нома чист?

— Это не мой язык, проклятый неверный! — гордо ответил Али Мурад шурави (теперь он, почему-то был уверен, что перед ним шурави, но очень хорошо подготовленный шурави) — я не говорю на этом языке!

— И ты этим гордишься? — неверный легко перешел на язык самого Али Мурада, хотя по некоторым нюансам было понятно, что пушту для неверного не родной — скажи, разве стоит гордиться своим невежеством?

— На этом языке говорят коммунисты, продавшие веру отцов!

— Продавшие веру отцов… — неверный покачал головой — а ты что здесь делаешь, правоверный? Что делали твои люди? Защищали веру отцов?

Али Мурада в лагере предупреждали, среди шурави есть очень опасные люди. Раньше их не было — а теперь такие есть. Если они не хотят выглядеть как шурави — их не отличишь от афганца. Если они придут в мечеть — они встанут на намаз, и их не отличить от любого другого правоверного, но потом следом за шурави — оборотнями придет беда. Они могут даже прийти в джамаат — и ты не будешь знать о том, что рядом с тобой оборотни, пока в одну прекрасную ночь не получишь заточку в сердце. Они знают Коран и говорят об Аллахе очень убедительно — но нельзя верить ни одному их слову. Потому что они шурави, неверные, враги пуштунского народа и всех правоверных на земле.

Сейчас перед ним стоял как раз такой оборотень.

— Спроси об этом у моих людей — не принял игру Али Мурад

— Я спрашиваю об этом у тебя. Шейх, амер — всегда должен отвечать за то, что делают его люди, те, кого он ведет за собой. Если конечно он — мужчина.

Оказалось, что неверный знал и Пуштун-валлай, кодекс чести пуштунского народа. Теперь, отказываясь от разговора с неверным, Али Мурад признавал, что он не мужчина и навсегда терял свой намус[284].

— Мы пришли сюда как гости. Это вы напали на нас.

— Гости? — саркастически переспросил неверный — разве в вашей традиции, когда гости, придя в дом, насилуют и грабят? Что ты хотел сделать с муаллим-ханум[285]? Разве дело мужчине воевать с женщиной?

Али Мурад исподлобья посмотрел на странного шурави

— Чего ты хочешь, шурави? — спросил он

— Я? Я воюю с вами уже не первый год. Воюя с вами, я постарел, стал старым волосами[286]. Я хочу знать — почему вы не даете мне вернуться домой? Почему вы убиваете свой народ, который хочет мира? Почему?

Скворцов и в самом деле хотел это знать. Сейчас, после всего произошедшего, когда моджахеды получили тяжелый, почти смертельный удар, но все же не согнулись, не приняли руку мира — он просто хотел знать почему. Человек, который выжил на войне — непременно становится философом. И верующим человеком, пусть не на словах — но в душе.

— Потому что вы изнасиловали наш народ! — взорвался Али Мурад — вы сорвали с наших женщин паранджу и дали им права, равные правам мужчин! Потому что вы хотите, чтобы мы жили по вашим законам, а не по своим. Потому что вы берете детей, и учите их, и они становятся такими же, как вы, в их душах не страха перед Аллахом.

— Рафик командон[287], срочно на…

Али Мурад видел, что шурави отвлекся на слова неосмотрительно появившегося в комнате аскера, одного из людей шурави. И прыгнул — потому что подумал, что Аллах дает ему шанс покончить с этим опасным неверным — оборотнем. Но — промахнулся…

— Командир, есть цель! — бортстрелок как будто висел над бездной, и руки его удобно лежали на больших, рогатых, самодельных рукоятках КПВТ с оптической прицельной системой. Притормози, хочу заняться.

Вертолет завис над бездной в опасной близости от поросшего лесом горного склона…

Прицел в основе своей был взят от бронетранспортера, он не был стабилизирован, и видно в него было хреново — но все же видно. Чуть дрожащая шкала с прицельными рисками — для КПВТ и ненужная сейчас — для ПКТ. Вообще то этот вариант — с КПВТ — разрабатывался для Внутренних войск, но решили и его испытать в Афганистане.

В прицел было видно, как несколько муджахеддинов конвоируют одного… нет, двух тяжелогруженых ослов. Поклажа на ослах выглядела… как части китайской ракетной установки с несколькими ракетами.

Бортстрелок прикинул поправку и нажал кнопку электроспуска.

Очередь. Короткая, на три патрона — более длинными лучше не стрелять, есть опасность того, что это скажется на ресурсе вертолета. На испытаниях стреляли так же, как из БТР — по восемь, даже по десять враз, но на всякий случай длинные очереди запретили.

Доворот пулемета, немного, очень немного — и снова очередь. Еще — и еще одна…

Душманы, опытные горные воины то ли не заметили висящие едва ли не в трех километрах вертолеты, то ли решили, что их самих вертолетчики не увидят — они так и не попытались ни положить ослов на тропу ни замаскироваться сами. Пущенные почти на предельной дистанции пули взрыли тропу, люди и ослы исчезли в клубах пыли.

Просто удивительная вещь. Висишь — как орел над бездной, чуть что — из пулемета гасишь. Если бы еще не Стингеры.

Орел, б…

В пилотской кабине победа бортстрелка над маленьким караваном моджахедов, закончившимся бурым комком разрыва на тропе, добившим всех тех, кто еще был жив, видели плохо. На связь вышел штаб, слышимость из-за экранирующих сигнал гор была тоже на грани, даже ретранслятор — наматывающий круги над провинцией АН-26 со спецоборудованием — не всегда выручал.

— Ноль полсотни шестой, Гранит на связи, как слышимость, прием?

— Гранит, слышимость на грани, прием!

— Ноль-полсотни шестой, где сейчас находишься, прием?

— Гранит, нахожусь в трех километрах юго-западнее ориентира шесть, веду свободную охоту, прием.

— Ноль полсотни шестой, нужно сместиться правее на три, это квадрат одиннадцать — тринадцать и забрать группу. Приказ старшего, прием.

— Гранит, правее на три от ориентира шесть, подтвердите прием?

— Ноль полсотни шестой, верно, правее на три от ориентира шесть, забрать группу. Как у тебя с топливом, прием.

— Гранит, с топливом нормально, как с опознанием, прием?

— Ноль полсотни шестой, опознание по стандартной схеме, они обозначат себя. Группа действует рисованная, будьте осторожны.

Рисованная — одно из выражений, обозначавших, что группа действует в афганской одежде и под видом афганцев. Своими словами в эфир это не давали — мало ли кто слушает.

— Гранит, задание принял, выполняю.

— Ноль полсотни шестой, удачи. СК!

Первый пилот посмотрел на часы, потом на указатель количества топлива. Надо хоть немного отдохнуть.

— Прими управление.

— Второй пилот управление принял…

— Чи!

Опасность. Муджахеддины, опытные воины — моментально залегли по обе стороны от тропы, разобрали сектора обстрела. Повалили ослов и накрыли их накидками, сделанными из маскировочных сетей.

— Слышишь? — негромко сказал американец

Амер Зазай прислушался. Где-то вдалеке бил пулемет… или что-то похожее на пулемет.

— Пулемет. Пулемет шурави.

— Не диско — сказал американец

— Дашика — поправил американца амер Зазай — мы зовем его дашика. Это похоже на русский пулемет, какой они ставят на бронемашины.

— Где здесь ближайшая дорога?

— Да здесь нет дорог на двадцать пять километров в любую сторону!

Приложив к уху сложенную лодочкой ладонь, корреспондент журнала Солдат Удачи замер — а потом резко сказал

— Воздух!

— Вспышка! На двенадцать!

От Стингера все же можно спастись, кто бы что не говорил — не в последнюю очередь это зависит от того, как быстро ты заметил его пуск. При запуске ракеты ПЗРК на земле образуется что-то вроде облачка, во время боя пехотинцы и сами вертолетчики отслеживают это и сообщают друг друга. Ракета есть ракета, ее можно обмануть — можно уйти в направлении солнца, чтобы ракета перенацелилась на него, можно отстрелить тепловые ловушки, можно поступить, в конце концов, так, как поступил один вертолетчик из джелалабадской эскадрильи. Когда его Ми-24 уже был подбит — он не потерял хладнокровия, он отключил поврежденный двигатель и меньше чем за минуту совершил экстренную посадку, спас сам себя и даже спас вертолет, которому потом привезли запчасти, прямо в поле отремонтировали и улетели. Самые опасные пуски ракет — это из засады, в угон, когда пилот начинает понимать, что что-то неладное только тогда, когда вспыхивает красным приборная доска и автоинформатор начинает оповещать о пожаре. Даже примитивные меры — оборудование в корме вертолета пулеметной точки, с пулеметчиком, смотрящим назад — и то снизило уровень потерь.

Сейчас — на трех вертолетах были три наблюдателя, которые смотрели вниз и могли засечь пуск ракеты сразу же. Но они могли не только засечь ее пуск — они могли ее и сбить…

— Вспышка на час! Еще одна!

Вертолеты перестроились в защитную формацию, сомкнув ряды, чтобы увеличить плотность огня. Навстречу быстро летящим к вертолетам маленьким злым огонькам ринулся огненный шквал…

Четыре многоствольных пулемета ГШГ ударили враз, нашпиговывая небо свинцом, это было похоже на кару Господа, потому что их совокупная скорострельность была равна шестнадцати тысячам выстрелов в минуту. Почти сразу полыхнула огненной кляксой первая запущенная ракета, чуть следом за ней не смогла прорваться через заградительный огонь вторая. Третью едва не пропустили — она летела в зоне, которую доставал только один пулемет, но вертолеты начали отстреливать тепловые ловушки, и ракета повелась — клюнула за одной, электронный мозг попытался отстроиться от помех и вновь навестись на вертолет — но струя стали не дала ему это сделать. Обломки ракеты полетели к земле следом за остальными.

В центре защитного строя басил крупнокалиберный, уродуя лежащий под ними горный склон с едва заметной тропой.

Одного из ослов не удержали на земле — он вскочил и, дико ревя, метнулся куда-то по тропе. А в следующее мгновение пуля калибра 14,5 нашла его, разрубив пополам.

— Аллаху Акбар!!! — заорал кто-то и, вскочив, начал полосовать из автомата ненавистный воздух, только приближая свою смерть.

— Нет, нет!

Алан Лэдд хотел крикнуть еще что-то, но не успел — одна из пуль крупнокалиберного подрезала дерево под самый корень — и оно тяжко рухнуло на укрывавшегося под ним американца, переломав ему позвоночник…

— Во имя Аллаха, братья!!! — закричал амир Зазай, и тут еще одна пуля попала в ишака, который нес в переметных сумах на спине несколько десятков килограммов взрывчатки. Яркая вспышка — и склон окутался грязно-черным облаком…

— Ноль полсотни шестой, на три часа наблюдаю группу, двенадцать единиц. Наблюдаю зеленый дым, прием….

— Подтверждаю, зеленый дым.

— Ноль полсотни шестой, снижаюсь, прикройте…

Вертолет с крупнокалиберным пулеметом под брюхом — его грузоподъемности теперь хватало как раз для того, чтобы перевести двенадцать человек со снаряжением, обычная для Советской армии и внутренних войск численность группы спецназначения — аккуратно снизился над склоном, сбросил лестницу. Один за другим спецназовцы из разведывательной группы поднялись на борт, на поросшем лесом склоне осталась догорать только зеленая дымовая шашка.

— Это что за штука!? — поинтересовался один из спецназовцев, почти квадратный у бортстрелка, скорчившегося у бортового ПКМБ

— Установка прикрытия! В Кабуле изобрели!

— И чо? Прикрыли кого-нибудь?

— А как же! Только что тут одну лавочку прикрыли!

Вертолет принял вверх…

Тело Алана Лэдда найдет на следующий день разведывательная группа специального назначения, заброшенная в район с целью выяснить результаты обстрела. На экспериментальной технике была установлена аппаратура боевого документирования — но командование не поверило, что можно сбить три одновременно запущенных по вертолету Стингера, и направило в район группу спецназа с целью разобраться, что же все-таки это было, РПГ, китайские устаревшие ПЗРК или все-таки Стингеры. Удалось найти только один тубус от Стингера, его взрывом отбросило в сторону, и он был относительно не поврежден. Остальное — все смешало несколько десятков килограммов сдетонировавшей взрывчатки, не удалось даже понять, сколько боевиков было уничтожено. Потом один из спецназовцев чуть в стороне заметил труп, прибавленный деревом, относительно хорошо сохранившийся. Спецназовца заинтересовали часы — необычные, в то время с хорошими часами была напряженка, молодежь последние деньги отдавала за дешевую кварцевую Montana. Спецназовец снял часы и обнаружил под ними татуировку, относительно которой он счел нужным сообщить командиру — татуировка была на английском языке. Посмотрев на татуировку, командир группы приказал высвободить тело, пилы с собой не было, и с телом провозились больше получаса, даже попали под обстрел. Зато результат этого выхода превзошел все ожидания — на базе в Джелалабаде нашелся человек, который знал что такое MACV-SOG. Группа исследований и наблюдений, американский спецназ времен войны в Вьетнаме. Вечером из Кабула прислали вертолет с двумя КГБшниками, они забрали тело и вылетели обратно в Кабул, потом тело Алана Лэдда предъявили иностранным журналистам, как доказательство продолжающегося вмешательства американских военных и разведчиков в дела суверенного Афганистана. Спецназовец, которому приглянулись часы — часы так и не получил, но получил орден Красной звезды. Размен был более чем справедливый.

Кабул, аэропорт

Дар-уль-Амман

день 21 марта 1988 года

Самолеты Y-7, которыми террористы воспользовались для переброски дополнительных сил в Кабул — были почти неотличимы от советских Ан-12, по крайней мере, внешне. Тем более — перед операцией, ЦРУ США передали китайской разведке все имеющиеся данные об окраске, бортовых опознавательных знаках самолетов советских транспортных эскадрилий. Поэтому — когда на захваченный аэродром начали заходить один из другим десантные «Ан» — захваченный советский персонал решил, что началась высадка советской воздушно-десантной дивизии.

Их всех согнали в один ангар, несмотря на то, что ангар был большим — там было так тесно, что стоять еще было где — а вот ложиться можно было лишь посменно, причем стоящие в этом случае должны были потесниться. Считалось, что из ангара ничего не было видно — но советский ангар есть советский ангар, пару щелей, в том числе и так, чтобы смотреть на поле — расковыряли быстро…

— Самолеты! — закричал штатный наблюдатель, хохол из батальона охраны аэродрома со смешной фамилией Куница — самолеты садятся!

— Ну-ка, дай…

Старшие по званию моментально оттеснили наблюдателя-сержанта от щели. Было видно проносящиеся по полосе самолеты, садились кучно.

— И вправду наши! Братцы, наши! Наши…

— Не нравится мне это — сказал майор Слепцов, один из самых старших по званию и опытных офицеров в этом ангаре — совсем ни хрена не нравится.

Пока все ломанулись смотреть (как будто через щель много увидишь) — он наоборот, пользуясь моментом, отошел к противоположной стене, уселся на освободившееся место.

— Что не нравится? — спросил еще один офицер

— Садятся без стрельбы.

— И что?

— Если аэродром захвачен, и на него садятся самолеты противника — ты что будешь делать? У нас же тут есть из чего стрелять.

— Может, разбежались?

— Сам то веришь?

В это уже никто не верил. Про трусость духов рассказывали много, со смаком — но вот те, кто реально ходил на операции, обычно при таких разговорах вставали и молча уходили. Если в начале восьмидесятых трусость была и была она массовой — то сейчас трусов повыбило пулями, а оставшиеся приобрели опыт и озверели. Озверение, озлобление — коснулось и той и другой стороны — шурави не брали пленных, духи рубили пленных на куски, издевались, как могли. Был такой случай — поенного советского солдата закопали по голову в песок и, простите, срали на голову, пока тот не захлебнулся в дерьме.

Было и другое. Если раньше в основном воевали за Афганистан — то сейчас все чаще воевали за Аллаха, в бой шли конченые фанатики. И если те, кто воюет за Афганистан — с ними можно было как-то договориться, хотя бы и уйти из Афганистана — то с теми, кто воюет за Аллаха, договариваться было бессмысленно, и война обречена была продолжаться вечно.

И тут произошла одна из тех историй, которыми богата афганская война, полная жестокости, гнева, безумия, крови. Но то, что произошло — выделялось даже на этом фоне своей бессмысленной, не встающей ни в какие рамки, сатанинской жестокостью. Парадоксально — но впоследствии эта история пошла на пользу Советскому союзу, позволив достойно объяснить те поступки, которые были совершены позже и те решения, которые были приняты и претворены в жизнь. Кто хотел — понял, а кто не хотел…

Бог им судья.

Никто из тех, кто остался в живых — а в их числе был майор Слепцов — не понял, кто начал первым. Да и какая разница — садятся наши самолеты, там — наши десантники, сейчас они придут и освободят нас. И в переполненном людьми ангаре кто-то крикнул.

— Товарищи, ломайте ворота! Встретим наших!

Надо было просто сидеть, сидеть на месте, пока не вытащат, пока не спасут. Да кто послушает…

Все — и вертолетчики, и солдаты аэродрома батальонного обслуживания, и вольнонаемные — все ринулись к воротам и начали бить в них. Бить было нечем — но тут было больше двухсот человек, а ангар в конце концов был не капитальным. Навалились — раз, и еще раз, и кто-то тоненько как заяц закричал, прижатый толпой к дверям, кто-то пытался навести порядок, кто-то из офицеров — но сделать это было невозможно, ибо это были не люди. Это была толпа. Жестокий, не рассуждающий зверь, сметающий все на своем пути. Афганцы из президентской гвардии, захватившие аэродром — оставили караулить шурави пять человек, у них было четыре автомата и ручной пулемет. Что делать в случае, если шурави начнут ломать ворота и попытаются вырваться — никто не сказал, никто просто не осмелился дать такую команду, стрелять в шурави, просто сказали стоять и охранять. Одной из черт большинства афганского командного состава была осторожность, переходящая в трусость и, заперев русских в ангаре, командир подразделения бравшего аэродром просто рассудил про себя, что появятся моджахеды из «Аль Исра» и сами решат, что делать с русскими, и в любом случае это будет на их совести, а он будет чист. Среди бойцов президентской гвардии были молодые люди, пуштуны, в основном родственники президента, и когда дверь затрещала под согласованными ударами шурави — эти пацаны просто не знали что делать. Один из них вскинул автомат и привычно крикнул «Дреш», по сути, дал команду стене, еще один, стоящий крайним — просто закинул автомат за спину и побежал по направлению к зданию аэровокзала — то ли искать командование, то ли просто смыться. После нескольких ударов дверь, которую афганцы даже не догадались подпереть каким-нибудь тягачом — была сорвана, и русские вырвались на свободу. Из четверых президентских гвардейцев, которые были на пути толпы — двое открыли огонь, один просто закричал от ужаса, один бросился бежать. Стреляющих афганцев в мгновение ока смяли и растоптали и кричащего от ужаса — тоже, а вот дальше…

А дальше — метрах в тридцати от ангара как раз разгрузился самолет, который как раз привез шестьдесят человек из первого полка Аль-Исра, исламистов-фанатиков, каждый из которых перед вылетом поклялся при необходимости стать шахидом на пути Аллаха. Командир уже выгрузился из самолета, увидев русских, он крикнул — Ур[288]! — и шестьдесят боевиков открыли по бегущим людям огонь из автоматов и пулеметов. Шквальный огонь почти в упор метров с тридцати — когда пулеметная пуля пробивает насквозь двух-трех человек — выкосил захваченный на аэродроме советский персонал буквально в минуту. Когда у боевиков кончились автоматные рожки и пулеметные ленты — перед ними было только кровавое месиво.

Аллаху акбар!

Узнали об этом не сразу. Но узнали…

За несколько дней до мятежа

Афганистан, Кабул

Старый город

Январь 1988 года

Поздно ночью, когда были закрыты все дуканы, когда замерла жизнь на афганских улицах, когда на них остались только патрули, да бронетранспортеры — из ворот дворца Арк стремительно выехал президентский кортеж. Это был Мерседес-560, бронированный, купленный в свое время у германского посла, за ним шли еще один Мерседес, попроще, потом черная Волга со спецаппаратурой в багажнике, которую предоставили советские друзья и замыкал колонну едва поспешающий за ней Газ-66 с солдатами президентской гвардии в кузове. Пропускавший колонну солдат удивился — президент очень редко выезжал так поздно, во дворце были жилые помещения, и президент там жил, хотя у него был дом и в городе. Но, в конце концов — это было не его дело, куда поехал глава государства: он поднял шлагбаум, приветствовал проносящиеся мимо машины салютом, а когда прошла последняя — снова закрыл шлагбаум и остался стоять на посту, будучи первой мишенью для тех, кто захочет захватить дворец. Такая уж у него была служба.

Кортеж президента, пронесшись по ночным улицам, чуть задержавшись перед воротами Старого города, уже закрытого на ночь — стремительно влетел внутрь того района города, где раньше жила афганская знать. Сейчас здесь жили партийные и военные деятели, и ничего почти не изменилось, даже то, что не до всех домов (вилл, так будет точнее) нельзя добраться на машине, нужно оставлять машину и идти пешком.

Брат президента и начальник президентской гвардии генерал Шапур Ахмадзай жил здесь, и у него было три дома — по одному для каждой семьи. У генерала, как и у многих высокопоставленных военных здесь жила одна бывшая жена, одна нынешняя жена и одна любовница, и у всех, кроме любовницы были от него дети. В Афганистане испокон веков процветало многоженство, положение в обществе мужчины обуславливалось, в том числе и тем, сколько жен у него было (сколько жен и детей он мог прокормить). Коммунистам многоженство было запрещено, исключение делалось только для «примкнувших» таких как генерал-губернатор Кандагара, он же кандагарский принц, который был генерал-губернатором и при короле. Но афганские коммунисты все равно находили выход из этой сложной ситуации, хотя генерала Ахмадзая уже дважды прорабатывали на партийных собраниях как аморального человека. Даже этих тех женщин ему не хватало, и он умудрялся «аморальничать» и с другими. Вот таким был этот человек — генерал Шапур Ахмадзай.

Охранявшие эти дома нафары вскинули автоматы — но начальник охраны президента прокричал пароль, и автоматы опустились, а один из охранников суетливо побежал открывать дверь. Было видно, что Наджибулла не в духе, и не дай Аллах кому попасться на его пути — бычью силу генсека знали многие…

— Где? — спросил президент

Охранник показал на один из домов

— Оставайтесь здесь! И вы тоже!

Генерал Шапур Ахмадзай, уже предвкушавший ночь безумств со своей третьей, неофициальной пока супругой — едва успел одеться, когда увидел вспышки света за дувалом. Спустившись вниз, он увидел, что в доме он не один.

— Приветствую тебя в моем доме, брат… — растерянно сказал он, приветствуя генерального секретаря ЦК НДПА

Наджибулла вместо ответа размахнулся — и прежде чем Шапур Ахмадзай, сам человек недюжинной силы успел опомниться — с размаху ударил своего брата прямым в челюсть.

Генерал Ахмадзай, всплеснув руками, с грохотом полетел на пол…

Из двери пугливо высунулась его очередная ханум… президент не помнил, как ее зовут — и немедленно спряталась.

Президент остался стоять над поверженным братом, потирая болевший и саднивший кулак. Кулак он разбил до крови, и лицо брата — тоже.

Наконец, генерал пошевелился.

— Ты, сын шакала, дохлый ишак, вставай!

— За что?!

— Вставай, ишачье отродье!

Генерал отполз к стене, начал подниматься.

— За что, брат?!

— Зачем ты убил Лаека?! Зачем ты это сделал, отвечай!

Ахмадзай затравленно посмотрел на разъяренного генсека, а потом выдал…

— За то, что он помесь змеи и шакала! Он пришел ко мне и начал настраивать, чтобы я перешел на его сторону и предал тебя! Ты правильно сказал брат, он хотел, чтобы мы поссорились, а потом он убил бы нас поодиночке! Вот поэтому я и убил его — теперь этот шакал никогда не сделает больше никому зла! Я думал, что ты одобришь!

Генсек схватился за голову.

— О, Аллах, за что ты меня караешь?! Разве я приказывал тебе думать, хоть когда-нибудь?! В этой семье думаю я, неужели ты этого так и не понял?!

— Но я…

— Его надо было убить после того, как мы все сделаем! После, а не до! Как мы теперь будем держать связь с ашарарами?! Скажи, как?

— Но агенты…

— А кто тебе сказал, что один из твоих агентов не предаст тебя? Лаек играл сам за себя, и поэтому он никогда не предал бы! Потому что это значило бы предать самого себя! А теперь мы остались одни против тех, кто жаждет нашей крови.

Ахмадзай ронял, что он и в самом деле сделал глупость.

— Прости, брат… Ради Аллаха, прости.

Коммунистическая религия насаждалась здесь десять лет. Ислам — двести….

Президент молчал

— Ну, хочешь, я повинюсь в том, что это я сделал?! Перед всем Политбюро повинюсь! Пусть меня судят!

Генеральный секретарь ЦК НДПА раздосадовано покачал головой

— Какой же ты все-таки дурак, Ахмадзай. Разве ты не помнишь, как родители говорили, что ты должен во всем слушаться меня. Если ты скажешь, что это ты убил Лаека — кто же поверит в то, что ты сделал это не по моему приказу?

Генерал опустил голову. На ковер капала кровь

— Прости…

Генсек махнул рукой

— Какая уже разница…

— Но что-то же можно сделать.

— Нет! Ничего не делай. Больше ничего не делай Ахмадзай до тех пор, пока я тебе не скажу. Ты уже наделал — и теперь мы хороним рафика Лаека, а в городе неспокойно, потому что все думают, что сделал это я. Больше ничего не делай. Теперь — делать буду я…

Пакистан, Исламабад

Январь 1988 года

Штаб-квартира ИСИ

Тайна на Востоке — понятие растяжимое…

Тайны есть для чужих, для своих тайн нету, достаточно лишь покрутиться на базаре или зайти в чайхану — и ты узнаешь все, что ты хочешь знать. Об Абдуле, у которого сдох ишак. О Хафизулле, которому изменяет супруга. О губернаторе, который требует непомерно большую долю в любой торговле. О пакистанцах, которые намереваются делать в стране революцию…

Нужно только быть своим.

К восемьдесят восьмому году, к началу восемьдесят восьмого года — ситуация с Афганистаном окончательно начала напоминать гордиев узел. Американцы имели от шурави твердые заверения в том, что шурави уйдут из Афганистана между восемьдесят восьмым и девяностым годом — но вместо этого русские не только не ушли, но начали кампанию террора, как в Кабуле, так и в Пешаваре. Лидер Пешаварской семерки Раббани погиб, расстрелянный автоматчиками — террористами на улице — грозное предупреждение для всех. В Кабуле появились люди, шурави, которых местные звали «сыновья Шайтана» — они действовали самостоятельно, мелкими группами, никому не докладывая, получали разведывательную информацию и тут же ее реализовывали, примерно так же, как действовал СМЕРШ в годы Великой Отечественной. Человек в маске и с пистолетом Стечкина в руках стал кошмаром городского исламского подполья, которое до этого столь обнаглело, что листовки с призывами отмечаться в исламских комитетах и воевать против шурави, находили в туалете Арка! Все это стало ответом на взрыв у советского посольства… но моджахеды, и те кто заказал этот взрыв, пакистанские разведчики — не ожидали от Советского союза, ставшего в последние десять пятнадцать лет столь предсказуемым и благоразумным.

О том, что Наджибулла готовит переворот, пакистанская разведка конечно знала. Им не удалось отследить контакты посланника президента Афганистана с высокопоставленными американскими разведчиками — но об их наличии и обсуждаемых темах они знали. Откуда? Да Сулейман Лаек и сказал. А до этого — сказал один из генералов, которым верил президент Наджибулла и которые думали о будущем. О своем — будущем.

Но вот то, что произошло потом — для пакистанцев стало полной неожиданностью.

Сильнейший взрыв, настолько сильный, что погибло двадцать три человека и было полностью разрушено крепкое, с хорошим дувалом, казавшееся неуязвимым здание — потряс пакистанскую разведку, генерал Ахтар, лично ездивший в Пешавар и пробывший там несколько дней, чтобы максимально полно и четко выявить и лично понять все делали произошедшего в Кабуле — был просто ошарашен. Этого не должно было случиться. Лаек был ключевым звеном цепи, у него был выход на моджахедов, причем на самую их верхушку — и одновременно, у него был выход на самые верха легальной кабульской власти, в том числе на Президента, и на всех членов Политбюро ЦК. Ни один другой человек, ни в Афганистане, ни в его окрестностях не имел подобных возможностей — следовательно, Лаек должен был оставаться в живых, по крайней мере, до конца игры, и это должны были гарантировать обе играющие стороны.

Однако — его убили, и это много чего нехорошего могло означать.

Президент приехал в штаб-квартиру ИСИ с самого утра, еще когда правоверные отдавали положенное Аллаху, стоя на первом намазе. Президент знал, что в ИСИ — не до намазов, все на месте и в первую очередь глава ИСИ, который прилетел из Пешавара.

Генерал Ахтар был в своем кабинете. Глаза были красными как у кролика, последние несколько дней ему приходилось спать урывками. Увидев президента, он встал.

— Господин генерал!

Президенту нравилось, чтобы его называли именно так. Больше всего в жизни он боялся, что в один прекрасный день армия не признает его своим. Это будет началом конца.

— Не нужно — сказал президент, присаживаясь — что произошло в Кабуле?

Генерал Ахтар потер рукой небритый подбородок

— Информации мало, господи генерал.

— Давайте, какая есть…

— Хорошо. Прежде всего, Сулейман Лаек действительно погиб, и погиб он в результате террористического акта. Террористический акт произошел во время встречи его с людьми, представляющими мою службу на конспиративном объекте. Объект разрушен, и все мои люди так же погибли.

Президент нетерпеливо махнул рукой — как военачальник, он спокойно относился к потерям, и даже к большим потерям.

— Информации нет, потому что сила взрыва была слишком большой. Уцелели только наблюдатели, которые были на внешнем периметре, нам удалось опросить их, и кое-какие снимки нам предоставил мистер Уорден. Если верить экспертам, а так же тем, кого мы опросили — это был очень сильный взрыв направленного действия. Не меньше ста килограммов в тротиловом эквиваленте…

Президент снова махнул рукой, нетерпеливо и резко.

— Сильный взрыв направленного действия — повторил Ахтар.

— И? Я должен знать что-то, что я не знаю.

— Операция Розовое дерево — тихо сказал Ахтар — человек, которого мы послали — не вышел на связь. Мы так и не поняли, что с ним произошло.

Президент застыл. Розовое дерево!

Розовое дерево…

Операция Розовое дерево намечалась как ответный удар, первой из серии ударов, намечавшихся в рамках кампании организованного террора против советских войск. После того, как первая же группа, посланная в город, после первого же теракта провалилась, попала в сеть и была взята — генерал Ахтар понял, что уровень контрразведывательной работы в городе выше, чем он предполагал, и больше посылать группы на длительную работу — нельзя. Генерал решил использовать новую тактику — заминированные машины готовятся совсем в другом месте, доставляются в город непосредственно перед акцией, предварительная разведка объекта не проводится, после удара боевики немедленно покидают город, легальным или нелегальным путем. Первый удар должен был быть нанесен по советскому посольству, это должно было убедить жителей города в том, что если моджахеды решили что-то сделать во имя Аллаха — то они это сделают, и ничто не сможет их остановить. Не удалось первый раз взорвать — взорвут теперь. Специалисты по подрывным операциям снарядили бомбу большой мощности с ударным ядром, для того, чтобы ее применить, достаточно было просто проезжать мимо посольства и нажать на кнопку. Однако, специалист, который должен был перегнать машину вместе со смертником в Кабул и проконтролировать ход операции в назначенное время на связь не вышел, и прежде чем они забили тревогу — в Кабуле грохнул взрыв.

Второй провал подряд заставил генерала задуматься, и чем больше он думал, тем больше ему не нравилось происходящее.

Два провала — это система, вполне возможно, что русские. Или вернее — афганцы имеют своего человека в ИСИ, причем на довольно высоком посту. Иного объяснения двум провалам подряд просто быть не может. Генерал не сомневался в том, что ХАД активно работает против его службы и может проникнуть — в конце концов, у ХАДа были агенты во всех группировках моджахедов, и не по одному. Проблема была в другом, кто все-таки это сделал и зачем. ХАД подчиняется афганскому Генеральному секретарю. Получается, это президент приказал убить своего соратника? Да быть не может, он ему был еще нужен.

А тогда кто? Неужели — русские?!

Если русские — тогда проблема намного серьезнее. Милтон Уорден в Пешаваре предупредил его, что есть информация из Лэнгли: русские перешли к организованному террору. У русских в запасе было полно самых разных группировок, самые серьезные из которых — это палестинские федаины. До недавнего времени СССР просто помогал им, обучал, содержал, подкидывал оружие и даже передал им подводную лодку[289]. Но палестинцы в ответ не помогали Советскому союзу, они делали то, что было выгодно Советскому союзу, но прямо ему не подчинялись. Общность интересов, не более. НИ американцы, ни пакистанцы не стали бы просто так помогать… без ответного контроля, но советские есть советские. Но за последнее время — не раз агенты ЦРУ отслеживали в лагерях беженцев, в лагерях подготовки, в очень интересных странах, таких как Йемен, Ирак и Ливия очень интересных людей, явно советских разведчиков высокого уровня. Демонстративный расстрел на улице кортежа лидера Пешаварской семерки Бурхануддина Раббани — один в один повторяет террористические акции европейских леваков, даже оружие — их излюбленное, Скорпион. След вел даже не в Москву — в Крым, в особый учебный центр КГБ СССР, занимающийся подготовкой террористов. Пока Пакистан спасало от них то, что террористы эти воевали за абстрактное светлое будущее — но если русские пустят их в ход здесь…

— Что произошло?

— Агент не вышел на связь. Контроль ничего не дал.

— Эта машина…

— Возможно, Лаек был убит тем, что мы приготовили для шурави.

— Какая взрывчатка там была? — быстро спросил президент.

— То есть?

— Какая взрывчатка там была. Американская?!

Теперь едва не схватился за голову Ахтар — он не подумал об этом, не подумал проверить, когда был в Пешаваре. Взрывчатку для таких акций доставали разными путями. Частично давали американцы — причем как собственного производства, так и чешский Семтекс, который продавался по всему миру и у американцев были запасы изъятого. Иногда взрывчатку брали в собственных инженерных частях — в Пакистане взрывчатка изготавливалась. Иногда взрывчатку пускали налево саперы-инженеры афганской армии, у них можно было купить русскую взрывчатку. Аллах его знает, какой именно снарядили именно эту адскую машину, ведь никто не думал, что она взорвется не перед советским посольством, а в пригороде Кабула!

А ведь русские, у них есть лаборатории. Они то точно смогут сказать, какая взрывчатка взорвалась. И если американская — то получится, что это американцы и пакистанцы убили члена Политбюро ЦК НДПА Лаека. И о каком вообще сотрудничестве после этого инцидента — можно будет говорить?!

— Русским будет все равно — неуверенно сказал Ахтар

— Но не все равно афганцам.

Ахтар лихорадочно думал, что сказать и как отвести от себя гнев главы государства. И еще он вспомнил страх, страх перед хитрым и очень коварным человеком, страх, который испытывала большая часть генералов пакистанской армии. Ведь Мухаммед Зия уль-Хак не был простым генералом, которому повезло взять власть. С шестьдесят второго по шестьдесят четвертый год он учился на курсах высшего командного состава в Форт Ливенуорт, там же начал сотрудничать с ЦРУ. С шестьдесят седьмого по семьдесят второй годы Мухаммед Зия уль-Хак был направлен в Иорданию, где стал старшим военным советником, а потом — принял на себя командование второй дивизией иорданской армии. Именно эта дивизия под командованием пакистанского генерала стала основной ударной силой короля Иордании Хусейна и приняла самое активное участие в события, позже ставших известными как «Черный сентябрь[290]«. Морем пролитой крови, лисьей хитростью и звериной жестокостью заслужил президент свое кресло перед американцами, и своих качеств не утратил с той поры ни на йоту.

— Дело сделано, сэр — не нашел сказать ничего лучшего Ахтар — русские нас переиграли.

— Ты уверен, что это русские?

— А кто еще мог так сработать?

Президент задумался…

— Как планируете закрывать провал?

— Мы уже вышли на контакт…

— С кем?

Ахтар назвал имя. То, которое лучше было не произносить вслух. Это был самый ценный агент, которого удалось завербовать пакистанской разведке в высшем руководстве Афганистана.

— Теперь у нас есть прямой контакт с их генеральным секретарем. Операцию можно продолжать.

— Продолжать…

Президент был чем-то недоволен, но генерал Ахтар никак не мог понять, чем именно.

— Как продвигается работы по проекту «Белое пламя»? — внезапно спросил президент

Слава Аллаху…

— Успешно, господин президент. Наши партнеры выделили нам сто килограммов обогащенного вещества, и есть договоренность о выделении еще двух сотен. Это позволит нам ускорить работу по сборке устройств.

На данный момент у Пакистана было только одно готовое ядерное взрывное устройство мощностью около восьмидесяти килотонн. Еще два были взорваны во время испытаний, одно испытание прошло условно успешно, мощность взрыва была меньше запланированной, еще одно — безусловно, успешно.

— Контакты с друзьями установлены и поддерживаются на хорошем уровне?

— Так точно.

Президент пригладил щегольские, тонкие усики.

— Я принял решение. Серьезное решение. Ты, Ахтар… ты верно служил мне, но в последнее время у тебя были провалы…

Президент выдержал драматическую паузу

— Но даже эти провалы не обесценят верности, которую ты, Рахман, проявлял по отношению ко мне эти долгие годы. Поэтому, я принял решение. С завтрашнего дня ты сдаешь разведку и становишься начальником Генерального штаба. Разведку ты сдашь Хамиду Гулю. А сам сосредоточишь свои усилия на то, что у тебя получается лучше всего — на проекте «Белое пламя».

Ахтар молчал.

— Разве это не честь для тебя? — спросил президент

В ответ, генерал Ахтар только поклонился.

— Аллах, да воздаст вам, господин президент…

Только выходя из здания штаб-квартиры разведки, только в последний раз проходя его коридорами, генерал Рахман понял суть игры. Игру вели афганцы и американцы, для того, чтобы войти в нее — нужно было заплатить. Заплатить тем, что нужно было американцам, продемонстрировать верность и лояльность, поцеловать им зад. Должность начальника Генерального штаба армии Пакистана — должность почетная, ею награждают наиболее выдающихся генералов перед тем, как отправить на пенсию — но у начальника Генерального штаба нет и доли той власти, какая есть у начальника Межведомственной разведслужбы. Хамид Гуль — с вероятностью девяносто процентов американский агент или осведомитель, человек, у которого свои дела с американцами. И уль-Хак назначая явного ставленника американцев на ключевой пост в стране — просто делает то, что делают волки, желая показать покорность. Подставляют более сильному сопернику горло.

Пакистан, Исламабад

Президентский дворец

18 марта 1988 года

Совещание, которое состоялось в президентском дворце в этот день — имело целых два уровня прикрытия, целых два уровня лжи, через которые надо было пробиться, чтобы узнать сокровенную правду. Первый уровень лжи — совещание посвящалось проблемам перевооружения пакистанской армии, в частности закупкам танка М1 Абрамс[291]. Второй уровень лжи — совещание было посвящено мощнейшему взрыву под Пешаваром, когда взорвался базовый лагерь моджахедов Охри[292]. Взрыв стал причиной гибели нескольких сотен человек и нескольких тысяч тонн военного снаряжения, оружия и боеприпасов доставленных для моджахедов, взрыв был так силен, что в Исламабаде, в паре десятков километров от места взрыва его слышали и видели поднимающийся в небо столб дыма и огня. Многие сочли произошедшее карой Аллаха. Рука Аллаха чуть не покарала бригадира Мохаммада Юсуфа, координатора и куратора движения моджахедов от пакистанской военной разведки. Официальные власти делали вид, что ничего не произошло — но люди делали выводы. Опасные выводы — о том, кто сильнее, и с какой стороны границы…

Для того, чтобы правильно понимать, что тогда произошло и почему — нужно понимать, что на самом деле в войне участвовали не две стороны, как в классической воне, мы и они. В войне участвовали несколько сторон, гораздо больше, чем две — и интересы у них, стоящих по одну сторону баррикад, порой были кардинально противоположными.

Начнем с СССР. Ради чего СССР воевал в Афганистане? Поставим вопрос даже жестче — какого хрена СССР забыл в Афганистане. В конце концов, Афганистан был тем, чем он был, нищей и грязной, малоперспективной горной страной, в которую надо был вкладывать и вкладывать, и кое-какие договоренности уже были, надо просто было выполнить их и кути, бросить Афганистан, забыть как страшный сон и все. Но мы не уходили. Почему?

Вторжение СССР в Афганистан было ошибкой, ошибкой стратегической — но еще более страшной ошибкой стал бы уход из него, уход побежденными. Вопрос был не в том, что нас после этого перестал бы кто-то уважать, там на Востоке, или о том, что Афганистан занимал какое-то стратегическое положение в регионе.[293] Вопрос был в том, что на карте стояла судьба всего региона, и Средней Азии в придачу. Американцы, если не видели болевую точку СССР в семьдесят девятом — они прекрасно видели и понимали ее в восемьдесят седьмом. Уйди из Афганистана, сдай там коммунистический режим, и дальше ты будешь воевать уже на своей земле, в Средней Азии. Будешь безуспешно бороться с наркотиками, текущими через границу. Наконец, твое поражение будет известно всем на Ближнем Востоке — и люди решат, что лучше, арабский социализм или арабский исламизм. Афганистан — это своего рода полигон, там воюют, чтобы не воевать на Востоке. Вот только у американцев очень даже хорошо получается воевать чужими руками, а у нас, у СССР — нет.

Поэтому у СССР задача была одна — резко повысить эффективность войны, решать те же проблемы с минимальными материальными затратами и людскими потерями, а если получится — перенести войну на территорию противника, дестабилизировав сам Пакистан. Эта задача требовала безотлагательного решения.

Соединенные штаты Америки. У них задача была простой — дать СССР второй Вьетнам. Желательно чужими руками и как можно на более длительный срок. Чтобы СССР потратил как можно больше денег, израсходовал как можно больше боезапаса, потерял как можно больше людей, чтобы в СССР возникло травмированное войной поколение, чтобы в СССР хлынули наркотики, чтобы больше стало насильственных преступлений, чтобы в стране появилось боевое оружие, особенно на востоке — и появились гангстеры и новые басмачи. Нельзя сказать, что американцы в этом преуспели. Советская военная машина показала себя намного более живучей, мощной, умелой, чем это принято было считать в Пентагоне. Американцы после Вьетнама именно в это время, о второй половине восьмидесятых закончили создавать чисто профессиональную армию, полностью отказавшись от призыва, и теперь они считали, что Советская армия, в основном призывная, априори хуже. Афганистан показал, что это не так. Более того — неудачи 82–83 годов заставили Советскую армию пересмотреть некоторые взгляды на ведение боевых действий и теперь американцы с тревогой наблюдали, как в частях Советской армии появляются особо подготовленные части легкой пехоты, так называемый «спецназ» не уступающий вьетнамским группам «Альфа», «Сигма», «Дельта», «Блекджек». Еще большую тревогу вызывал тот факт, что в этих частях спецназначения служили и призывники, и таким образом у СССР с каждым годом становилось все больше и больше опытных, обстрелянных, подготовленных по программе спецвойск бойцов, умеющих действовать в горно-пустынной местности. Не радовали и сообщения отрядов моджахедов о том, что советские пацаны, по девятнадцать двадцать лет от роду, вчерашние школьники — воюют жестоко и упорно, проявляя порой чудеса героизма, бросаясь на верную смерть. Если они воюют так за чужую землю — что же будет, если они будут воевать за свою?!

Пакистанцы… Чего хотели пакистанцы это понятно. Пакистан всегда был страной нищей, тут не было ни нети, не полезных ископаемых, было много народа и мало почвы для обработки — но британское наследие давало о себе знать: в стране был класс технократов, владеющих английским и двигающих страну вперед[294]. Пакистанские военные все время существования государства Пакистан стояли перед кошмаром войны на два фронта: на востоке с Индией за само существование государства Пакистан и на западе с Афганистаном, за племенные территории, принадлежность которых Пакистану была весьма сомнительна. Поэтому — если возникала возможность дестабилизировать обстановку в Афганистане — Пакистанские генералы это делали. Нелишним для них был и джихад — они понимали, что в народе их, принадлежащей к чуждой культуре «сахибов», господ, говорящих на английском языке и учившихся в Сандхерсте, пришедших к власти незаконным путем — ненавидят. И пусть лучше эта ненависть выплескивается на шурави, безбожников и угнетателей правоверных, чем она выплеснется на них подобно кипятку из опрокинутого котла. Именно поэтому президент Уль-Хак принял афганских беженцев, именно поэтому он и пакистанские генералы всецело поддерживали ту войну.

Но с течением времени мотивы генералов поддерживать эту войну сильно менялись. Первоначально это были профессиональные соображения, к концу восьмидесятых прибавились и финансовые. Война требовала все больше и больше финансовых вливаний, помощь с каждым годом все росла, в страну прибывали беженцы, и их надо было кормить. К восемьдесят восьмому американцы расходовали на Афганистан более половины нелегального бюджета, предназначенного на помощь странам-союзникам, и значительную часть легального, а Саудовская Аравия добавляла на американский доллар — свой доллар. За время войны были отработаны схемы хищения и продажи риса, зерна, муки, оружия, снаряжения, боеприпасов — всего, что приходило в страну. Совместно с ЦРУ были отработаны маршруты поставки наркотиков — потому что советские в Афганистане не сдавались и даже тех денег, которые расходовались на борьбу с ними — уже не хватало. Участвовали в расхищениях и последующей перепродаже все, начиная с самого президента и его супруги, а вторым источником доходов была наркоторговля. В результате — можно было сейчас сказать, что в президентском дворце в Исламабаде собрались не государственные люди — а банда наркоторговцев и махровых бандитов во главе с самым главным бандитом — президентом страны.

Отдельно — следует осветить позицию президента. Мухаммед Зия Уль-Хак был коварным, хитрым, жестоким и подлым человеком, но в то же время он был умным, потому что только умный человек способен захватить власть и удерживать ее в течение восьми лет в безбрежном море ненависти, опираясь только на ненадежное, готовое переметнуться и предать в любой момент высшее офицерство. Мухаммед Зия уль-Хак еще в восемьдесят шестом, или даже раньше, в восемьдесят пятом понял — к чему идет страна по тому пути, по которому они ее ведут. Когда он пришел к власти в Пакистане — это была довольно мирная, не слишком то верующая, не слишком то богатая, давно находящаяся под пятой генералов и смирившаяся с этим страна. Ислам с ней был — но он не был радикальным. Сейчас, из Саудовской Аравии хлынули не только деньги — из нее хлынули проповедники и литература, все они преподают предельно агрессивную и жестокую форму ислама — ваххабизм, превращая лагеря беженцев в огромные бомбы замедленного действия. Да, это все делается против Советов — а если рванет здесь? Достаточно ведь малого. Полицейские кого-то убили. Сошедший с ума мулла на пятничном намазе призвал покарать тех, кто расхищает продукты, предназначенные беженцам. И — понеслось. Да, армия не поддержит мятеж — но если взять находящиеся в стране на отдыхе, переформировании, пополнении боевые отряды моджахедов, если прибавить к ним племенные ополчения пуштунов — малишей, которые ничего не забыли, которые до сих пор таят злобу за жестокое подавление восстания в восемьдесят пятом, если взять учеников медресе, речи в которых с каждым годом становятся все провокационнее, если взять индийский спецназ, который нанесет удар при первой возможности… страна в крови захлебнется. Президент прекрасно понимал, что тот же Пешавар с медресе Хаккания под боком — как атомная бомба, рванет Пешавар — рванет и Читраль, отрезанный от основной территории страны взбунтовавшимся Пешаваром, рванет и зона племен. Только несколько генералов и он, Мухаммед Зия уль-Хак знали, чего стоило американцам сорвать план советской помощи восставшим племенам западного Пакистана в восемьдесят пятом… если бы русские тогда вошли в зону племен, вполне возможно сегодня Пакистана бы уже не существовало.

Президент уль-Хак боялся и собственных генералов. До того, как все это началось — они были верны одному лишь ему, и если и могли плести какие-то заговоры и интриги — так только между собой. Сейчас же — ему на стол положили меморандум, из которого следует, что за последние пять лет в стране появилась целая сеть агентуры Саудовской Аравии, есть сирийские, марокканские, алжирские, египетские агенты. То одного то другого генерала то и дело видят то у посольства, то у консульства США — что, спрашивается, они там делают. В стране построена и действует плотная агентурная сеть американской разведки, он был уверен, что о сегодняшнем совещании в американском посольстве узнают еще до заката, он был уверен, что кто-то прослушивает его кабинет и пленки отдает американцам. В любой момент американцы могут решить, что он не нужен больше, слишком много знает — и тогда любой из генералов, избранных или на роль отца нации с радостью скинет его. А может быть — один из генералов уже снюхался с Саудовской Аравией. Саудиты, с их немыслимыми деньгами, с их особым пониманием ислама — совсем даже не прочь создать в Пакистане депо мирового терроризма. Одного они сюда уже послали… как и положено, сын миллиардера, который почему-то встал на джихад. Как там его… фамилия на Бен начинается…

Короче говоря — президент Пакистана Мухаммед Зия уль-Хак уже понял, что путь, которым он ведет страну — ведет к пропасти, и надо что-то делать, чтобы свернуть с него пока не поздно. Из хозяев ситуации в семьдесят восьмом, к восемьдесят восьмому они превратились в ее заложников. Вот только путь, которым можно было выбраться из ведущей в пропасть накатанной колеи — было только дин. И он был смертельно опасен.

Страны Востока. Страны Востока были в этом раскладе самостоятельными игроками, их тоже надо было учитывать. На востоке, примерно с сороковых годов шла борьба двух начал: социалистического (скорее даже национал-социалистического, фашистского) и агрессивно-клерикального. Оба эти течения были антизападными, но первый предлагал движение по светскому пути развития, второй — по религиозному. Ярким примером первого течения являлся Ирак с его партией БААС[295], ярким примером второго течения являлась Саудовская Аравия с ее ваххабизмом, международным проектом, поддерживаемым, в том числе и Соединенными штатами Америки. Сражение в Афганистане — это было сражение не только между моджахедами и коммунистами, это было сражение между двумя вариантами развития всего Востока, и с обеих сторон заходом боевых действий внимательно следили. А клерикальные страны не только следили. Саудовская Аравия добавляла на каждый американский доллар, направляемый моджахедам один свой. Египет поставил в Афганистан все советское оружие, которое оставалось у него со времен разрыва отношений с СССР, и отправил на джихад из тюрем всех братьев — мусульман, которых смог найти, так в Афганистане оказался врач Айман аль-Завахири. Отправили в Афганистан своих бандитов и многие другие страны, потому что лучше, если они погибнут на джихаде в далеком Пакистане, чем в стране, пытаясь убить монарха ил пожизненного президента.

Афганцы… Афганцев в этом раскладе нужно упомянуть последними и упомянуть всех вместе. Потому что к восьмому году войны между афганцами, воюющими по обе стороны неотмеченного фронта необъявленной войны — сложился странный симбиоз, при котором обе эти стороны, коммунисты и моджахеды, ненавидели друг друга, убивали друг друга — и в то же время нуждались друг в друге, понимая, что только наличие другой стороны позволит им продолжить свое собственное существование…

В Афганистане почти не было ни идейных коммунистов, ни идейных моджахедов. Большое количество племен, особенно в районе границы вели сложный, непрекращающийся торг с обеими сторонами. Часто было так: летом какое-то племя за деньги (большие, количество денег, вкладываемых в войну моджахедами (читай: США) превышало количество денег, вкладываемых войну СССР на порядок) вставало на джихад и уходило в зеленку — убивать шурави. Благо летом — в горах благодать, а зеленка мешает работать вертолетам, скрывает воинов Аллаха от всевидящего глаза с неба. Ближе к зиме — племя выходит на переговоры с ХАДом или с губернатором провинции, или с командованием местного советского гарнизона и объявляет, что оно устало от войны и хочет мира. Боевики племени спускаются с гор, торжественно сдают оружие, которое им бесплатно дали американские советники (тех давно и след простыл), клянутся, что больше так не будут — и взамен получают бакшиш. Деньги на обустройство мирной жизни. Самих денег обычно давали немного, не сравнить с раздающими налево-направо доллары американцами — но зато шурави давали много нужных в хозяйстве вещей. Солярка, печки-буржуйки, одежда, мука, рис, да даже ненужным шурави доскам от снарядных ящиков и листам кровельного железа афганцы были рады. Потому что если все это покупать на базаре — американские денежки ох как быстро улетят. А тут — все бесплатно. И с наступлением весны — цикл этот повторялся. А некоторые племена, видимо пользующиеся негласным покровительством местного ХАД — умудрялись сменить сторону и не один раз за лето.

Власть… Ну то, что в одной семье брат член Политбюро ЦК НДПА, а сестра — супруга одного из командиров «Пешаварской семерки» — это еще ладно. Проблема в том, что, начиная с ввода войск в семьдесят девятом, в афганских верхах поселилось глубокое недоверие и скрытная враждебность к шурави, которая была, сколько бы не проговаривали мантр о «Руси-афганистан дост[296]«. Двадцать пятого декабря семьдесят девятого года произошло следующее: русские убили афганцев. И все. Именно так это рассматривалось даже теми, кого мы привели к власти. Бабрак Кармаль, просыхая после очередного запоя, не раз говаривал членам Политбюро: Советы затеяли эту войну, пусть они и воюют. Афганские коммунисты стреляли поверх голов моджахедов, даже если те били точно в цель. Афганские коммунисты разбегались при приближении моджахедов, потому что зачем им воевать за интересы шурави. Ведь так?

Отдельная тема — местные жители. Когда шурави давали им листовки — они их брали, потому что тми очень удобно растапливать очаг. Когда шурави выступали — они внимательно слушали, потому что в каком-нибудь горном кишлаке развлечений мало — а тут, если щурави приехали рассказывать о «построении развитого социализма, преимущества которого неоспоримы» — тут тебе и бесплатный цирк с доставкой на дом. Когда шурави призывали молодых парней в армию, они зачастую шли. Потому что в армии бесплатно кормят и учат воевать, а как только ты отслужишь и домой придешь, можно наняться в банду (даже наниматься не надо, наниматели сами придут), тем более что обученным шурави бойцам платят в два, а если дефицитной военной специальности научили — то в три-четыре раза больше чем рядовым воинам Аллаха.

Коммунистов в Афганистане не было. Почти. В городах — были, немного, к восемьдесят седьмому восемьдесят восьмому количество коммунистов увеличилось. А вот в провинции жили, как жили предки, по принципу: дают — бери, бьют — беги. Но верили, прежде всего — своим.

Наджибулла? Доктор Наджиб? Обычный предатель, каких в Афганистане полно. Даже не предатель… нельзя предать самого себя, а Наджибулла был типичным афганцем. Семья, род, племя — и только потом все остальное.

И получалось, что всем, кроме Советского Союза и президента Пакистан Мухаммеда Зия уль-Хака — нужна была эта война. Вот такой вот странный союз… если бы у президента Пакистана хватило мудрости и мужества выйти на советское посольство, выйти лично, по любым каналам — может быть, и не получилось бы того, что получилось.

Но — увы. Снежный ком, пущенный с высокой горы в конце семидесятых разросся до невероятных размеров, и не приведи кому Аллах было оказаться на его пути.

Помимо президента, в совещании участвовали только наиболее верные и преданные люди, посвященные в самые сокровенные и щекотливые тайны пакистанского государство. Понятно, что присутствовал бывший руководитель ИСИ, ныне начальник генерального штаба пакистанской армии, генерал Ахтар Абдур Рахман Хан, бывший командующий двенадцатой горной дивизией, которой отводилась важная роль в плане захвата Афганистана. Третим был генерал Асиф Наваз, командующий пятым корпусом, которому предстояло наступать на Кабул, бывший командир прославленной седьмой пехотной, которая еще со времен британского колониального владычества называлась «золотая стрела». Последним был начальник генерального штаба пакистанской армии генерал Мирза Аслам Бег, тоже бывший командующий пешаварским корпусом, бывший командующий войсками спецназначения Пакистана, сам прошедший полный курс подготовки в Форт Беннинге и получивший зеленый берет.

Их было всего четверо, четверо наиболее влиятельных военачальников Пакистана на сегодняшний день, и больше им никто не требовался.

— Господа! — начал с неприятного президент — я хочу узнать, как обстоят дела с подготовкой к операции.

Все посмотрели на генерала Ахтара. Докладывать должен старший по званию.

Генерал Ахтар встал. Прошел к карте. Оперативной обстановкой он вполне владел, несмотря на то, что разрабатывал операцию не он.

— Напомню, что план операции заключается в нанесении двух одновременных кинжальных ударов направлением на два города Афганистана — на Кабул и на Кандагар. Это первый и второй по значению города Афганистана, принятие их в качестве основной цели для удара понятно и оправданно. Тем не менее я, ознакомившись с планом операции и побывав на местах, предлагаю внести небольшие изменения. В первоначальном плане операции оба направления удара предполагались равнозначными. Я предлагаю сделать основным северное направление удара.

Указка генерала ткнулась в город на карте. Город назывался Кабул.

— Что заставило вас прийти к такому решению? — спросил президент

— Прежде всего, тактические соображения. На южном направлении мы вводим в бой две дивизии, хотя для успеха достаточно будет и одной со средствами усиления — им придется наступать по пустыне, там нет естественных рубежей обороны, русским и афганцам не за что будет зацепиться и создать фронт. На северном направлении мы вводим в бой две дивизии первым эшелоном, в том числе бронетанковую и две вторым. Я считаю, что этих сил будет достаточно — но предлагаю в усиление перебросить на северное направление пятую горнострелковую бригаду в полном составе и сто одиннадцатую бригаду, а так же половину из тех самолетов, которые предназначены для поддержки наступления на юге с воздуха.

Объясню почему. Северное направление должно стоять в приоритете не только потому, что Кабул — столица страны, в Афганистане это мало чего значит. Взяв Кабул, мы перерезаем русским наиболее удобный для них путь отступления.

— Что им помешает выйти северным путем? — спросил генерал Бег — из Кандагара на Шинданд, Герат и дальше на Мары?

— Объясню. Эта дорога намного длиннее и хуже оборудована. Там мы сможем атаковать русских с использованием авиации, там же их будут атаковать партизаны. Предполагаю, что как только мы возьмем Кабул и сконцентрированные на юге силы русских узнают, что они отрезаны — им придется принимать решение, и скорее всего это будет решение на отвод сил на север. Так мы быстрее и с меньшими потерями займем Кандагар.

Президент поморщился. Как раз небольших потерь он и не хотел. В стране становилось неспокойно — слишком много людей, слишком мало земли, слишком много несправедливости — взрывоопасная смесь. Если в этой войне русские помогут ему решить проблему с перенаселением собственной страны — это будет даже хорошо.

— Мнения? — спросил президент

— Я выскажу… — поднялся с места генерал Наваз — скорее не мнение, скорее опасение. В планировании войсковой операции, особенно на севере, на северном направлении, мы слишком большое значение придаем усилиям по дезорганизации тыла противника.

— Разве можно придать этому слишком большое внимание? — заметил президент

— Я не совсем верно выразился, господин президент. Мы делаем слишком большую ставку на то, что отрядам моджахедов удастся дезорганизовать тыл, причем едва ли не на стратегическую глубину. Если предположить, что сделать это им не удастся — с чем мы останемся? На Кабул ведет единственная дорога, она очень уязвима. Хайберский перевал — его можно перекрыть бомбовым и ракетным ударом, в итоге наши части окажутся без снабжения и в ловушке. Меня это беспокоит.

— Что вы предлагаете? — спросил начальник Генерального штаба

— Возможно, стоит сделать основным направлением удара как раз южное, а достигнув успеха на нем разворачивать наступление на север, по куда менее уязвимой дороге Кандагар-Кабул.

— И чего мы добьемся, наступая на Кандагар? Нам нужна вся страна, а не ее юг.

— Но в этом случае — русским, если они предпримут активные действия — придется перебрасывать подкрепления на более значительное расстояние, не только до Кабула — но и до Кандагара, по очень опасной дороге. При этом — им в любом случае придется преодолеть Кабул как узловой центр, Кабул же будет взят частями, верными Наджибулле и переброшенными отрядами моджахедов.

— А как же северная дорога?

— Стоп!

Это сказал президент — и все замолчали.

Южный сектор! Если перенести основную тяжесть наступления на южный сектор — одновременно достигаются две цели. Первая — моджахеды и части президента Наджибуллы к моменту, когда кадровые части пакистанской армии подойдут к Кабулу, будут настолько вымотаны и обескровлены, что уже не смогут принимать сколь-либо серьезное участие в предстоящей борьбе за власть. Таким образом — удастся руками советской армии избавиться от всех претендентов на главенствующую роль в послевоенном Афганистане, а руками моджахедов и предателей во главе с Наджибуллой — основательно потрепать советские части до того, как они войдут в соприкосновение с частями пакистанской армии. С моджахедами — этими откровенными бандитами, наркоторговцами, убийцами, продавшимися Саудовским ваххабитам и американским разведчикам — все равно рано или поздно придется что-то решать, их присутствие недопустимо в освобожденном от коммунистическим орд Афганистане и тем более — в Пакистане. Пусть же их убьют советские, а советских — убьют они.

И второе — южный путь наступления — может быть прикрыт самолетами с подошедших вплотную к берегу авианосцев ВМФ США. Если даже русские справятся с пакистанской авиацией, надо сказать вооруженной не самой современной техникой — то с объединенной мощью пакистанских и американских ВВС им не справиться никак…

Да, так и надо сделать.

— Предложение генерала Наваза принимается как базовое, основное направление удара — южное, после взятия Кандагара войска разделяются и следуют на Кабул и на Шинданд. Информация о смене направления основного удара не должна попасть к лидерам афганских повстанцев. Генеральный штаб прошу разработать новый план операции за сорок восемь часов…

Мары

Центр переподготовки летного состава ВВС СССР

1521 база ВВС СССР, группа «Агрессоры»

22 марта 1988 года

Есть на свете три дыры

Термез, Кушка и Мары

Народный фольклор

Одним из магистральных направлений соперничества Советского союза и Соединенных штатов Америки — было создание боевых самолетов. Боевой самолет — это ведь не только бесполезный, дорогостоящий кусок алюминия, это сгусток технологий высочайшего уровня которые, будучи освоенными здесь, через несколько лет найдут применение и на гражданке. Соперничество это — продолжалось уже несколько десятков лет.

В начале тридцатых русские создали ТБ-3, эталон для тяжелых бомбардировщиков своего времени, ничего подобного не было ни у США ни у других стран. Вполне соответствовали мировому уровню, а на каких-то направлениях его и задавали «ишаки» — истребители И-15 и И-16 великого русского конструктора Поликарпова. Эти истребители тоже ничем не уступали бипланам, находящимся на вооружении США.

Зато Вторая мировая война и предвоенный период позволили США резко вырываться вперед и опередить в авиации не только СССР, но и весь мир. В то время, как в СССР гнобили Поликарпова — в США сумели разработать и запустить в серию целое созвездие этапных истребителей. Р47 Тендерболт обладал чудовищным по мощности мотором, две тысячи лошадиных сил, за счет этого американцам удалось выпустить истребитель весом шесть тонн, с восемью пулеметами калибра 12,7 и огромным боезапасом, бронированный, с защитой летчика и даже с туалетом в кабине. Он брал до семисот пятидесяти килограммов бомбового груза, превосходя в этом иные бомбардировщики начала войны. Он мог сопровождать бомбардировщики в рейдах на Германию. Сравнивать с этим монстром советские поделки типа ЛАГГ (Летающий авиационный гарантированный гроб[297]), которые еще и разваливались в воздухе — как то не хочется. Американцы сумели создать лучшие в мире самолеты сопровождения — Лайтнинг Р-47 и Р-61 Блэк Видоу и лучший на тот момент палубный истребитель типа Корсар. Но самое большое достижение американцев на тот период — это, конечно, стратегические бомбардировщики.

Надо сказать, что на момент вступления в войну СССР лучший в мире стратег был именно у СССР — ТБ-7. позднее переименованный в Пе-8, он мог летать на таких высотах, на которых не могли действовать ни истребители противника, ни зенитная артиллерия (кроме самой мощной). Но этих самолетов сделали то ли семьдесят, то ли девяносто штук — а дальнюю авиацию маршал Тимошенко угробил в первые два месяца войны, отправляя ее бомбить наступающих фашистов днем и в условиях полного господства Люфтваффе в воздухе. Преступление это — не осуждено до сих пор[298].

Американцы же создали первые в мире армии и воздушные флоты стратегических бомбардировщиков. В-17, В-24 потом и В-29 — все они производились на конвейерных линиях сразу на нескольких заводах. Принятое в сорок первом году генералом ВВС США Карлом Спраатом решение бомбить ключевые для промышленности Рейха объекты, прежде всего заводы шарикоподшипников и заводы по производству синтетического топлива[299] стало одним их ключевых решений за всю войну, без этого рейх просуществовал бы до сорок шестого, а то и до сорок седьмого года, скорее всего, успел бы поставить на поток производство ядерных бомб из чешского урана и вполне мог бы переломить ход кампании даже в сорок четвертом и разгромить СССР. Асы люфтваффе, на восточном фронте по их собственных воспоминаниям сбивавшие «одного советского утром и одного под вечер» — гибли один за другим, попадая под шквальный огонь сотен пулеметов и даже малокалиберных пушек, установленных на американских бомбардировщиках, американцы проломили самую совершенную на тот момент систему ПВО, так называемую «линию Каммхубера» и нанесли фашизму смертельный удар в самом его логове, лишив его средств для борьбы с наступающей Советской армией[300].

Однако, в самые первые послевоенные годы СССР неожиданно вырвался вперед. Сталин, предвидя новое противостояние, распорядился закупить великолепный британский реактивный двигатель «Нин» и на базе его и его потомков была построена целая серия великолепных самолетов Миг — от пятнадцатого, до прославленного двадцать первого. В Корее американцы с удивлением узнали, что русские самолеты Миг едва ли не превосходят их F89 и неплохо научились сбивать стратокрепости В-29, даже прикрытые десятками американских самолетов палубной и базовой авиации. Еще одним неприятным уроком стал Вьетнам — американский F4 Фантом оказался перетяжеленным и неспособным эффективно бороться с Мигами, даже управляемыми вьетнамскими, плохо подготовленными летчиками. Попытка создания единого самолета и как истребителя и как истребителя-бомбардировщика и как разведчика (F111) — провалилась.

Американцы вырвались вперед в семидесятые, реализовав проекты, которые начинались еще с вьетнамских времен. Эвакуацию из Сайгона прикрывали новейшие по тем временам F14, их было немного, но вьетнамские летчики так и не решились с ними связываться. Тогда же полетел F15, истребитель с фиксированным крылом, который не меньше десяти лет будет удерживать титул «короля неба», став основным тяжелым истребителем ВВС США. Полетел F16, Миг-21 в ковбойской шляпе, так его называли, простой и дешевый истребитель, которому суждено будет стать самым массовым истребителем четвертого поколения (выпущено более четырех тысяч единиц). Проигравший ему конкурс VF-17 Нортропа станет в будущем F/A 18, основной машиной американской палубной авиацией. Кроме того — было отработано взаимодействие групп разнотипных самолетов, дозаправка в воздухе и наведение на цель с АВАКСов.

Примерно в конце семидесятых стало понятно, что СССР опять проигрывает гонку. Основные схватки шли на границе, там американские летчики не прочь были похулиганить в воздухе, причем похулиганить на грани. Русские были вооружены откровенно устаревшими перехватчиками Су-15, не слишком удачным истребителем Миг-23 с изменяемой геометрией крыла и совсем уж нелепым Ту-128. В начале восьмидесятых американцы с базы Элмендорф, перевооружившиеся на F15 — что хотели, то и делали.

Ответ на разработки американцев последовал только в середине восьмидесятых. Два самолета — легкий фронтовой истребитель Миг-29, единственный в своем классе двухмоторный самолет и тяжелый истребитель завоевания превосходства в воздухе Су-27. Вооруженные лучшими ракетными комплексами АА-10 «Аламо», эти истребители имели совершенно фантастические показатели по маневренности, они могли выполнять такие фигуры высшего пилотажа, которых до их появления не было вообще, например, знаменитую «Кобру Пугачева». Первые же встречи американцев с новейшими истребителями привели их в ужас…

Пока новейших самолетов в войсках было не так уж и много, первые эскадрильи, вооруженные Су-27 и Миг-29 традиционно отправились на западное направление, Миг-29 поступал не только в собственные ВВС, но и на вооружение стран-союзников, его закупили многие страны восточной Европы, в том числе ГДР, Ирак, Ливия. На южном направлении — эти самолеты можно было найти только в Грузии на аэродроме имени Миха Цхакая и в отдельном учебном центре ВВС СССР в г. Мары.

Отдельный учебный центр был организован как центр подготовки советнического летного состава, которому предстояло учить ближневосточных покупателей наших самолетов и, возможно, противостоять американцам и израильтянам, самым серьезным противникам, какие только могли встретиться в небе. Для того, чтобы не только противостоять им самим, но и учить делать это других — стандартной советской подготовки было недостаточно. Поэтому — в Мары отменили почти все ограничения, какие существовали в ВВС СССР на организацию учебных боев, а из наиболее опытных инструкторов собрали эскадрилью «Агрессор», предназначенную для того, чтобы в учебных боях имитировать американские ВВС. К описываемому периоду агрессоры только-только перевооружились на самолеты Миг-29, причем в наиболее совершенной на тот момент версии, так называемой 9-12. Возглавлял Агрессоров — полковник Тихомиров, бывший старший инструктор ВВС Демократической Республики Вьетнам.

Все началось утром, когда обучаемые и обучающие только проходили комиссию, готовясь к полетам. Вошел замполит и крикнул «боевая тревога». Через десять минут и те, кто прошел ВЛК и те, кто это сделать не успел — собрались в Ленинской комнате, тревожно переглядываясь и переспрашивая друг друга, что произошло. Нельзя сказать, что этого не ждали — после событий в Москве все почувствовали, что скоро стоит ждать чего-то, а позавчера пришел приказ принять «готовность — два», запретить увольнительные. Заметили все и то, что в течение последнего месяца — чаще чем обычно были «парковые дни», когда пилоты вместо полетов вместе с механиками перебирали и приводили в порядок технику.

Выступал полковник Бахметьев, порядочный и честный офицер, которому все летуны верили и готовы были лететь куда угодно под его слово. Глаза у него были красными как у кролика, и полковник Тихомиров, старший среди инструкторов, заставший еще Вьетнам, а потом побывавший в длительной спецкомандировке в Сирии — подумал, что командир был здесь всю ночь и все не так просто, как кажется…

— Товарищи… — Бахметьев не был расположен к долгим речам и лозунгам — пакистанцы напали на нас, бомбят наши аэродромы, бомбят Джелалабад и Кабул. Не исключен налет и на наш аэродром. За пакистанцами — могут стоять американцы, даже наверняка стоят. Только что пришел приказ — перебазироваться на аэродром в Шинданде, действовать будем с него. Аэродром подскока — Баграм, неизвестно до сих пор, может он принять самолеты или нет. Либо он уже уничтожен. В любом случае — надо готовиться к серьезным боевым действиям.

Боевой приказ — командирам учебных эскадрилий доложить по матчасти и личному составу, через час — начнем погрузку. Сразу говорю — полетят только те, кто имеет класс, командирам учитывать это. Технику брать только без проблем, что будет там с ремонтом — неизвестно, условий под двадцать девятые там нет. Разойтись!

Конечно же, это был не целый час, это был «всего час». Полковник Тихомиров едва успел осмотреть технику, принять доклады от технического персонала. На то, чтобы разбираться с пилотами времени совсем не хватало. Пилотов было намного больше, чем машин, со всего Советского союза — и все они хотели лететь. Проблема была еще в том, что эскадрильи как таковой не было — была группа неслетанных пилотов, вот и все.

Задачу с личным составом полковник решил просто — посмотрел, откуда кто прибыл и выделил «земляков» — летчиков из одного и того же авиационного полка, которые служили вместе и были хоть как то слетаны. Предпочтение отдал летчикам ПВО, обычных ВВСников не взял. ПВО после пролета Руста задолбали проверками, летчики срочно повышали классность, много летали, решали учебные задачи. Проблема с летчиками ПВО была в том, что они привыкли летать по наведению с земли, над всем Союзом было сплошное радиолокационное поле, система «Лазурь» — а над Афганистаном придется летать только по собственному радиолокатору. Но делать было нечего.

Через час полковник доложил комполка о составе своей группы, получил добро. Потом пошел грузить имущество — пришли Ан-12. Перевезти с места на место боевую эскадрилью — это тебе не поднялся и полетел. Аны будут несколько дней летать, перевозя имущество.

В Шинданде сидел двести семнадцатый АБИП, вооруженный истребителями — бомбардировщиками Су17м4, выглядели они устаревшими, но для своей работы годились, у них была даже лазерная система наведения на цель. Утром полк понес тяжелые потери — при штурмовке наступающих на Кандагар частей пакистанской армии сбили семь самолетов полка, чуть позднее — еще двоих. При попытке спасти пилотов — потеряли вертолет ПСС, больше выходить на вертолетах в район не решались. Пакистанская авиация ходит над Кандагаром буквально как по проспекту, не встречая почти никакого сопротивления — ПВО у сороковой армии не было, потому что воевали совсем по-другому и с другим противником. В окрестностях Шинданда уже засекли самолет-разведчик, на запрос он не отреагировал, на форсаже ушел на восток, в сторону Пакистана. Значит — в любой момент можно ждать удара и по Шинданду. Топливо на аэродроме было.

Полковник Тихомиров подошел к полковнику Бахметьеву, когда только-только приземлились и местные солдаты ОБАТО вместе с оставшимися без дела летчиками — штурмовиками только разгружали пузатые Аны. Ракеты, самые нужные запчасти, емкости с топливом. Знамя полка — его все же взяли, решив что если полк воюет, то знамя должно быть в боевых порядках.

— Ильдус, разреши, слетаю… — по-простецки попросил Тихомиров

Комполка затоптал сигарету

— Ты что, агрессор, охренел в атаке? До тебя что — обстановку довели, у тебя самолет после перелета проверили, ты с картами ознакомился? Штурманскую службу толком не разгрузили даже, метеообстановка — хрен знает какая. Думай, что несешь.

— Того и гляди, по нам долбанут. В самолете я уверен, осмотр сделать успеем. Вооружение у меня подвешено, карта — минут десять.

— Минут десять… Минут десять — все равно, что по пачке Беломора лететь.

— Тащ полковник, двадцать минут — все сделаем.

— Сделаем… потом мне за потери отвечать. Дозаправляйся… зачет приму лично. Найди местного штурмана, пусть тебе растолкует…

Взлетали четверкой — Тихомиров, Бас, Толмачев, Вильченко. Все трое — летчики ПВО, проходящие переобучение на Миг-29, все кроме Тихомирова — с четырнадцатой армии ПВО, с северо-запада. Бас и Толмачев имеют солидный опыт сопровождения над морем НАТОвских Орионов, соответственно — привыкли работать без подсказок с земли. Взлетели чисто, под крыльями — желто-бурая степь, нищие кишлаки. Почти нет нормальных ориентиров…

Капитан пакистанских ВВС Мирза Шали был горд собой, горд заданием, которое ему поручили, горд своей машиной. Он был одним из восьми пилотов, действующих на этом направлении на F16 Fighting falcon, которые пакистанские ВВС только что получили. Их направление считалось основным — но остальные двадцать четыре машины F16, еще толком не освоенные, работали на направлении Джелалабад-Кабул-Баграм, потому что именно там можно было ждать основных сил советской авиации. По совету американских инструкторов, которые переучивали их на новые машины, они вылетали массированно, применяя все, что у них есть. Фантомы, старые Миражи и допотопные китайские F7 загружали всем, что было на авиабазе, после чего поднимались всем кагалом и летели на цель. Восьмерка Боевых Соколов — на прикрытии, у Фантомов и Миражей было по паре Сайдвинеров, китайские самолеты несли только бомбы. Утром они дважды столкнулись с советскими самолетами, и в том и в другом случае это были бомбардировщики и штурмовики. Сбить их проблем не составляло, Боевые соколы и раньше шакалили на границе, но капитану Шали такое было не по чину, на свободную охоту допускались от подполковника и выше. Сейчас же — он только на утро сбил три советских самолета лично и один в группе, Боевой сокол превосходил по своим характеристикам любой советский самолет и охота на советских была сродни охоте на голубей. Бах — и нету, одного он даже сбил из пушки. Так что — капитан Шали неожиданно даже для себя самого вошел в десятку лучших асов пакистанских ВВС за все время их существования. Сейчас он молил Аллаха только об одном — чтобы до конца светового дня встретить еще несколько советских самолетов и довести личный счет до пяти. Тогда он может этим же вечером рассчитывать на повышение в звании до майора и орден. Может быть, получат что-то и бомбардировщики, сейчас они вылетели с задачей уничтожить главный штаб сопротивления, засеченный радиоразведкой. Наверное, там тоже советские, афганцы давно разбежались.

— Зульфикар — один, я Карачи — главный, вышли к цели… — в наушниках раздался голос старшего бомбардировочной группы.

— Карачи — главный один, принял, мы продвинемся дальше и прикроем вас завесой, как понял.

— Зульфикар один, вас понял. Аллах с нами.

— Зульфикар один всем Зульфикарам — следовать за мной, занять эшелон семь тысяч.

Не включая форсаж, капитан начал поднимать самолет все выше и выше, под крыльями — горел Кандагар.

— Зульфикар один, это Зульфикар три — у меня есть что-то на радаре. Прямо по курсу, удаление тридцать. Идут прямо на нас

Сам капитан не слишком то полагался на радар, он не раз ходил на облеты афганской границы и знал, что советские постоянно врубают какие-то глушилки, отчего не видят радары самолетов, не принимают ни телевизионные, ни радиоприемники. У капитана было приличное зрение, оба раза, когда они сталкивались с советскими — он обнаружил их визуально. Видимо, Аллах все-таки услышал его молитвы — сейчас он видел на радаре три… нет, четыре цели. Если он собьет еще двоих — он будет майором, потому что ас не может быть просто капитаном.

— Зульфикар-четыре отвлеки их, Зульфикарам с второго по четвертый — за мной. Я веду.

А может быть — и троих удастся сбить… Да, он запустит ракету, потом сблизится и ударит из пушки. Вот тебе и сразу двое. А потом, если повезет, то еще кого-то собьет.

— Зульфикар-один, они расходятся.

Опьяненный близостью новой победы капитан Шали не заметил, что советские самолеты приняли новый, эшелонированный по высоте строй играючи, совсем не так, как это могли бы сделать устаревшие самолеты, с какими они имели дело. Самолеты летели друг на друга — и вот они уже на рубеже пуска ракет ближнего боя. Еще немного…

— Активная радиолокация, активная радиолокация…

Самолеты только что пришли, речевые автоинформаторы не успели перевести с английского языка. Капитан теоретически знал английский — но сейчас то ли забыл его, то ли не обратил внимания на предупреждение. А оно, между прочим, означало, что русские обнаружили их и взяли на прицел…

— Ракета! — закричал кто-то на урду, и с этого момента все пошло не так, все пошло кувырком.

Капитан, уже готовый нажать на кнопку запуска ракет, инстинктивно отдал ручку управления от себя, уходя ниже, под брюхо советским самолетам — и сорвал наведение на цель. Два самолетных строя налетели друг на друга — и оказалось, что пакистанских самолетов уже не восемь, а пять, капитан увидел пухнущий в небе ком огня и дыма, и понял, что кого-то сбили прямым попаданием. Начал разворачивать самолет, пытаясь зайти в хвост советским — и тут увидел самих советских. Это были совершено не похожие на советские самолеты машины, поджарые, с широкими крыльями и двухкилевым оперением, такие он видел только на американской базе ВВС, где проходил переучивание.

Мелькнула мысль — это же американцы! Их предупредили о том, что возможно — их поддержат американцы авианосцев, потому что американцы — за них и против русских. Американцы подумали, что перед ними русские и сбили их!

— Friendly! Friendly! — закричал капитан первое, что пришло в голову, одновременно разворачивая машину — don't shoot! Don't shoot!

Ему удалось на мгновение захватить неизвестный самолет в прицел — но очевидно вражеский летчик понял это и сорвал захват, пустив свою машину в совершенно необычное пикирование с переворотом, капитан никогда не видел ничего подобного. Снова что-то забубнил информатор, капитан наклонил нос своего самолета, пытаясь поймать противника на прицел на выходе из пике. Но в это время, ракета ближнего боя Р-73 настигла самолет пакистанского капитана, взорвалась, и самолет закувыркался в воздухе, разваливаясь на части. Счет капитана Шали остановился на числе три, катапультироваться он не успел.

Выбив самолеты прикрытия, советские истребители рванулись в атаку на пакистанские истребители — бомбардировщики, делающие второй заход на штурмовку Кандагара. Там они потеряли одну свою машину — один из советских летчиков не успел увернуться от роя ракет, которые пакистанцы запустили по нему. Еще один советский самолет был подбит — но у него было два двигателя, а не один, и поэтому он просто вышел из боя. Пакистанцы в том налете недосчитались одиннадцати машин, в том числе шести из восьми F16. На южном направлении у Пакистана осталось всего два современных самолета — в то время как все новые и новые советские истребительные полки перелетали к южным границам Союза.

США штат Мэриленд

Форт Мид

Ночь на 21 марта 1988 года по Вашингтону

Штаб-квартира Агентства национальной безопасности США

Граф Наф-Наф собрал войска

И толкнул им такую речь

Вот мой соломенный меч

И я объявляю войну!

Волкам, шакалам и прочей шпане

Всем тем, кто живет не впрок

Клянусь ботвиньей, я сам преподам

Этим дармоедам урок…

Наутилус Помпилиус

National Security Agency — шутники переводят это как No Such Agency[301] находится на армейской базе Форт-Мид, удачно расположенной на двести девяносто пятой дороге, между Балтимором и Вашингтоном. Территория агентства занимает шестьсот пятьдесят акров, что очень много. База находится на полном самообеспечении — собственная электростанция, телевизионная станция, полиция, три библиотеки, детский сад для детей сотрудников, куча кафетериев, баров — и все это за тремя рядами колючей проволоки, охраняющейся так же тщательно, как и Форт Нокс, где хранится золотой запас США. Три забора — несколько метров высоты, внешний и внутренний просто колючая проволока, средний колючая проволока под током.

В описываемый период в штаб-квартире агентства работали несколько тысяч человек. Для них в восемьдесят четвертом и восемьдесят шестом годах были выстроены два здания, семь и девять этажей, с первого до последнего этажа здания покрыты светоотражающими стеклянными панелями, навешенными так, что происходящее внутри невозможно прослушать при помощи лазерного луча. В стены — встроена медная сетка — это тоже предохраняет от прослушивания. Площадь построенных для АНБ зданий — один миллион четыре тысяч квадратных футов, это больше чем у ЦРУ и любого другого правительственного ведомства кроме ФБР и Госдепартамента США.

Если вас пустят внутрь — вы попадете в самый длинный коридор в мире, девятьсот восемьдесят футов длиной, пятьсот шестьдесят шириной, местные называют его Бродвей. По обе стороны — ряды одинаковых дверей с номерами, ни на дверях, ни на бейджах сотрудников нет имен и званий, только номера. Идентификационные карточки, по которым можно пройти внутрь — бывают двух видов, красный — «секретно крипто», и зеленый — «совершенно секретно крипто». Если у вас нет такой карточки — то вы можете находиться в здании только в компании сотрудника с допуском и только в красной зоне, в зеленую вас не пустят. На каждом шагу — морские пехотинцы США, режим безопасности просто маниакальный. Впрочем — сотрудников АНБ можно понять, если русские получат доступ к шифрам, на то чтобы их сменить потребуется несколько месяцев и несколько сотен миллионов долларов, все это время Америка будет беззащитна. По крайней мере, так читается. ЦРУ разработало систему одноразовых, совершенно нерасшифровываемых шифров «Степданс», делающих бессмысленным саму профессию криптографа[302] — но в этом здании об этом предпочитали не говорить и не думать.

Примерно в час ночи — в Москве было уже девять ноль-ноль, а в Кабуле высадились первые боевики полков Аль-Исра — на территории Форта Мид приземлился вертолет. Это был новейший H-70 Sea Hawk, который поступил далеко не во все части, принадлежал он не к восемьдесят девятому транспортному авиакрылу — а числился за испытательным центром ВМФ на Патуксент-Ривер. Вертолет этот был оснащен полным комплектом приборов для полета в плохих метеоусловиях и ночью, и поэтому именно этот вертолет использовали для того, чтобы тайно забрать вице-президента США из его вашингтонской резиденции в Военно-морской обсерватории и доставить в АНБ. Проще (да и тише) было бы автомобилем — но боялись русских шпионов.

АНБ выбрали как место для размещения штаба, координирующего операцию по захвату Афганистана потому. Что там была едва ли не самая совершенная в США аппаратура обмена данными, и там же можно было быстрее всего получить информацию о мерах, предпринимаемых советской стороной.

Вице-президента Буша, бывшего директора ЦРУ принимал в свеем огромном кабинете без окон директор АНБ, генерал-лейтенант Уильям Е. Одом. Сухощавый, в старомодных очках, бывший помощник военного атташе в Москве, бывший помощник Збигнева Бжезинского и личный друг Александра Солженицына он являлся крайне правым, и ярым антисоветчиком, сокрушение Советского союза было его жизненной целью, и мало кто в США внес такой же вклад в это предприятие, какой внес в него он, генерал Уильям Одом. ЦРУ он недолюбливал, как и полагалось армейскому офицеру и директору АНБ — но осознание того, что сейчас, на его глазах, Советский Союз будет унижен и потеряет стратегически важную для него страну — заставляло его примириться с тем, что бразды правления все же будут у ЦРУшников. Точнее — у бывшего директора ЦРУ Буша, никого из сотрудников ЦРУ сюда не допустили, в Управлении шли повальные проверки. После провала ВСЕЙ разведывательной сети ЦРУ в Советском союзе и странах Восточной Европы — стало понятно, что в ЦРУ действует советский агент.

Генерал Одом указал вице-президенту Бушу на свое место во главе стола — но вице-президент проигнорировал приглашение, усевшись на свободное кресло.

— Спасибо, Билл, это место твое. А вот это — вице-президент похлопал по столешнице перед собой — пусть будет моим.

Генерал-лейтенант поморщился — он не любил, когда к нему обращались Билл, начал представлять сотрудников.

— Крейг Атлас, советский отдел, ведущий аналитик.

Полный, даже толстый мужчина, чем-то похожий на итальянца привстал со своего места

— Николас Брейден, полковник, офицер связи. Неоднократно бывал в Пакистане в качестве венного советника, знает ситуацию там.

Николас Брейден был негром. Самым настоящим. Вице-президент не был расистом — но подумал, что все-таки не стоило отправлять негра советником в Пакистан, черт знает, как к этому отнесутся местные военные. Может быть, они не такие политкорректные как в США?

— Сара Альтман, специалист по советской угрозе. Она родилась в СССР, потом ее родители бежали в США от ужасов большевизма.

Женщина была некрасивой — примерно такой представляешь женщину, занимающуюся научным трудом. Синим чулком, чахнущим над бумагами.

— Рады приветствовать вас в Хрустальном дворце, мистер вице-президент — с улыбкой сказала Сара Альтман

— Разве Хрустальный дворец находится не под горой Шайенн? — спросил Буш

— У нас тут его филиал — улыбнулся Одом, снимая телефонную трубку — пожалуйста, картинку из сектора два на основной монитор. И подготовьте сеанс связи с Пешаваром.

— Смотрю, вы неплохо тут устроились — сказал вице-президент — в мои времена мы смотрели спутниковые снимки на чем-то вроде диапроектора.

— Времена изменились, новая технология… — отговорился Одом — джентльмены, прошу пройти в просмотровый зал

— Рад, что деньги налогоплательщиков были потрачены не зря…

Оказалось, что у директора агентства в соседней комнате находился не просто просмотровый зал — а запасной пульт управления, который позволял получать любую информацию с любого из секторов, занимающихся перехватом и анализом информации, проводить сеансы связи, в том числе межконтинентальные, даже поддерживать контакт с Пентагоном. Президент насчитал восемь основных мониторов и вдвое больше дополнительных, операторских мест было тоже восемь, но сейчас задействовали одно — его занял Крейг Атлас, привычно начал настраивать аппаратуру.

— Ваши аналитики умеют работать в яме[303]?

Одом только пожал плечами — наконец то ему удалось утереть нос наглецу из ЦРУ, пусть даже бывшему. Хотя нет… бывших ЦРУшников не бывает.

— А почему обработкой информации у вас занимается не первый сектор? — не унимался вице-президент

Первый сектор в АНБ занимался анализом советской угрозы.

— Первый сектор мы держим наготове, нам нужны все кто у нас есть на случай, если медведь начнет ворочаться в берлоге — объяснил Одом — откровенно говоря, я не доверяю сидящим в Москве парням, это закоренелые сталинисты, и они могут выкинуть неприятный фокус, а мы должны быть наготове.

— Эти парни хуже сталинистов — вставила Альтман — это сталинисты в костюмах и при галстуках. Самая опасная разновидность сталинистов.

— На экранах наконец-то появилось изображение, Атлас забарабанил по клавишам терминала, настраивая его для получения информации.

— Спутник подойдет через восемь минут, сэр — доложил он

— Тогда настрой канал связи — приказал Одом

Бешеное аллегро по клавишам — и на втором экране вдруг засветилось изображение, пусть черно-белое, но все же достаточно четкое и ясное.

Оператор в американской военной форме, сидящий перед экраном. Какой-то ангар.

— Оскар-папа, как принимаете? — запросил Атлас

— Альфа, контакт стабильный — незамедлительно откликнулся оператор.

— Сэр, контакт установлен — доложил Атлас.

— Это что, Пешавар? — не поверил вице-президент.

— Да, сэр, это Пешавар.

— Оскар-папа, доложите по готовности.

— Альфа, станция развернута, у нас все ОК.

— Оскар-папа, пригласите Папу — главного.

— Альфа — вас понял.

Папа — главный, он же бригадный генерал армии США Оскар Дальтон, переброшенный сюда из Сальвадора в качестве временного наблюдателя — был одет в чужую «тигровую» форму без знаков различия. Форма дивизии Алькататль, лучшей части сальвадорской армии, имеющей большой опыт борьбы с коммунистами. Генерал Дальтон был опытным специалистом — военным советником, приверженцев радикальных методов и ненавидел коммунистов. Лучшей кандидатуры было не найти.

— Приветствую вас, сэр! — генерал стоял по уставной стойке, заложив руки за спину

— Генерал, рад видеть вас в Пешаваре — ответил вице-президент — что там у вас происходит?

— Коммунисты бегут как ошпаренные, сэр! — радостно осклабившись, начал докладывать генерал — нам удалось в полной мере воспользоваться эффектом внезапности. Мы захватили аэродром в Джелалабаде и перерезали дорогу, отрезав гарнизон русских от помощи, сейчас муджахеддины ведут массированный обстрел советских позиций, а танки там будут примерно через час. Нам удалось помешать советским саперам подорвать дороги, и мы уверены, что танки пройдут до Джелалабада и дальше. Наступление уже началось, сэр.

— А что там у нас с Кабулом?

— С Кабулом ситуация сложнее, сэр. Удалось высадить все силы, какие мы наметили, аэропорт взят. Однако, взять с ходу советское посольство и министерство обороны не удалось, там сейчас идут ожесточенные бои. Моджахеды атакуют городки советских военных советников, можно сказать, что система управления афганскими силами безопасности парализована. Думаю, что советское посольство мы возьмем к ночи, сэр.

— Советское посольство надо взять обязательно — сказал Буш — и проследите, чтобы наши специалисты смогли ознакомиться с его содержимым.

— Так точно, сэр.

— А что там у нас с китайскими друзьями, генерал?

— Сэр, наши китайские друзья…

Внезапно изображение оборвалось, по экрану поползли полосы…

— В чем дело? — недовольно спросил вице-президент.

— Сэр… кажется, спутник вышел из зоны уверенного приема — полковник взглянул на часы — странно, еще пара минут была. Сейчас попробуем восстановить связь, господин вице-президент

— Сэр — заговорила Сара Альтман — не беспокойтесь, мы уже получили данные из Китая, они подтверждены спутниковыми снимками. Китай перебросил в Пакистан два воздушно-десантных полка и стягивает к западной границе все мобильные силы, какие у него только есть. Китай выполняет наши договоренности, сэр.

— Тогда остается только ждать… — философски подытожил Буш — и принесет мне здесь кто-нибудь кофе или нет?

Следующий спутник подошел к зоне уверенного приема через час десять минут. Но и с ним установить связь — не удалось.

Кабул, центр

Двумя часами позже

Министра Таная затащили в какой-то дукан офицеры личной охраны, когда поняли, что дело — совсем дрянь. На улице еще продолжался бой, щелкали по стенам пули и чадно горел бронетранспортер из охраны министерства, который подожгли выстрелом от здания больницы. Их осталось шестеро… может быть, и еще кто остался, но сейчас их было шестеро.

Министр был ранен. Тяжело. В руку и живот. Последнее ранение он получил на улице, но продолжал стрелять из своего Стечкина, когда его тащили в этот дукан, огрызаясь автоматными очередями. Сейчас его перевязывали, министр был бледен, но боль сносил молча.

А как все хорошо начиналось…

Почти сразу — удалось деблокировать советское посольство, эти шакалы из президентской гвардии, которые встали там почетным караулом — почти сразу разбежались, оставшиеся сражаться были убиты — в конце концов, в министерстве Шах Наваз Танай собрал не худших из афганцев, все они были пуштунами и воинами, многие — выходцы из десанта и частей коммандос, а тут их в бой вел лично министр. Удалось захватить неповрежденными несколько машин, некоторое количество оружия и двоих пленных. Пленных допросили на предмет того, где находится собака Наджиб и его ренегаты, но они ничего толком не знали — их просто ночью подняли по тревоге, и они даже и не осознавали толком, что участвуют в государственном перевороте. Или не государственном перевороте? Если вооруженный мятеж возглавляет глава государства — это можно считать государственным переворотом? Или нельзя? А чем тогда, если не государственным переворотом?

Как бы то ни было Шах Наваз Танай повел свой отряд по направлению к Арку, справедливо рассудив, что собака Наджиб если где-то и будет укрываться в столице — то это там. А если его там есть — то он займет Арк и провозгласит новую революцию, объявив, что генеральный секретарь ЦК НДПА Мухаммед Наджибулла поднял свои банды на мятеж, а когда понял, что мятеж провалился — трусливо бежал, поджав хвост.

В советском посольстве Шах Навазу советовали подождать, пока свяжутся с Москвой и прояснят ситуацию, но Шах Наваз обругал посольских матом по-русски и обвинил в трусости. Советские, не зная что делать — начали выполнять так называемый «девятый план», план экстренной эвакуации советского посольства, тем более что все лишние бумаги уже были уничтожены. Как потом оказалось — такое решение было ошибочным, лучше было оставаться под защитой стен посольства.

Выйдя на Майванд, группа министра Таная столкнулась с сопротивлением — у противника были легкие внедорожники УАЗ, которыми президентскую гвардию в изобилии снабдил советский военный советник, известный как «товарищ Бек» — на них были крупнокалиберные пулеметы, автоматические минометы и ракетные установки, они могли быстро маневрировать и действовать партизанской тактикой наскоков, укусил — ушел. Были у гвардейцев и огнеметы, и крупнокалиберные пулеметы, и снайперские винтовки — но то же самое и даже в еще большем количестве было у бойцов министра Таная и они умели вести бой в городе. Продвигаясь не улицей, а кварталами, перебегая от дома к дому, они схватывались в мимолетных стычках с президентскими гвардейцами, несли потери — но продвигались вперед и наносили урон врагу. Было и еще много кого. Майванд, торговая улица — как начался мятеж — превратилась в сумасшедший дом, в городе были подразделения армии, коммандос, президентской гвардии, ХАД, Царандоя, защитников революции[304], у всех было оружие, но мало кто понимал, кому он подчиняется и что вообще ко всем чертям происходит. А кто-то, пользуясь ситуацией — элементарно грабил дуканы и сводил счеты. В общем — было весело. И тут…

Пули летали по улице как обезумевшие от дыма, мечущиеся в теснине пчелы, били в стены, кого-то и жалили. Горели покрышки, горели дуканы, и дымом была застелена большая часть улицы, никто не понимал толком — кто стреляет и в кого. Чуть в стороне от того места, где они залегли — прямо посреди улицы стояла с разбитыми стеклами и исклеванным пулями кузовом белая правительственная Волга, было видно, что в распахнутой настежь водительской двери — труп. Видимо, кто-то пытался смотаться — но не успел.

Старший офицер из охраны Шах Наваза, выглянул из-за стены, какое-то время всматривался в то, что творится на улице, рискуя получить случайную пулю. Потом кивнул.

— За[305]!

Согнувшись в три погибели — хоть какое-то спасение от пуль — они начали парами перебегать до следующего укрытия, из которого короткими садил пулеметчик. Вместе со всеми бежал Танай — он бежал в третьей паре и бежал как обычный солдат — каска, бронник, разгрузка, автомат — как ни странно, это самое лучшее в бою, ничем не выделяться, чтобы не попасть на прицел снайперу. Во время перебежки один из бойцов споткнулся, упал — но второй подскочил, дотащил его до укрытия…

— Сильно?

Боец попытался улыбнуться

— Цел. В броник попало. Болит только.

Министр хлопнул его по плечу

— Поживешь…

Где-то впереди забухали разрывы — по городу бил миномет, но бил он неизвестно откуда и явно неприцельно.

— Манн тро мегоям… — выругался министр — где мы?

— Там дальше больница, командон[306]. Там засели какие-то.

— И что? Ты куда стреляешь? — министр внезапно обратился к пулеметчику

— Так прикрываю, рафик министр… — растерянно сказал он

— Побереги патроны до Арка.

— Есть…

— Кто знает, как пройти? Заболь, ты же жил здесь…

— Вон там свернем, рафик министр — показал рукой невысокий боец куда-то в дым — там дойдем, я эти места знаю…

— Связь есть с кем-нибудь?

— С министерством есть, командон — ответил радист

— Дай мне!

Танай мог оставаться в министерстве, в конце концов, именно ему, а не дежурному офицеру больше всего было нужно поднимать войска. Но как я уже говорил — если бы Танай остался за спинами бойцов он не был бы Танаем. Может быть — у него была мысль первым ворваться в Арк и уже его не покидать… кто знает?

Танай принял гарнитуру рации.

— Мангарай, мангарай, я Аскар один, как принимаешь, прием?

— Аскар один, я Мангарай, принимаю громко и четко, прием.

— Мангарай, доложи обстановку, прием.

— Аскар-один, удалось связаться с седьмой и четырнадцатой дивизией, они в наших руках, прием. С третим корпусом связи нет, прием.

— Одиннадцатая, прием?

— Связи нет, прием.

— Сто пятьдесят седьмой полк, прием?

— На стороне мятежников, прием.

Министр скрипнул зубами. Он не верил, что кто-то из десантников сможет его предать. Но если все же предали — хуже для них.

— Пятьсот семнадцатый, прием?

— Связи нет, прием.

— Двадцать шестой, прием?

— Связи нет, прием.

Столица Афганистана Кабул на всякий случай была окружена гвардейскими частями — пятьсот семнадцатый парашютно-десантный полк в Майданшахре, сто пятьдесят седьмой — в Бамиане, двадцать шестой — в самом Кабуле. Он считал, что везде его люди, но…

В Афганистане ты никогда не узнаешь, кто предаст тебя, а кто останется верным, пока не дойдет до дела.

— Есть связь с шурави, прием?

— Шурави укрепились в Баграме, перекрыли дорогу и отсекли север. Ведут бой, прием.

— Передавай всем частям и соединениям приказ немедленно формировать маневренные группы и выдвигаться в направлении Кабула. Сообщи всем — министр обороны, командон Шах Наваз Танай вместе с бойцами, оставшимися верными революции ведет бой в центре Кабула, отражая атаки банд бывшего генерального секретаря ЦК НДПА Мухаммеда Наджибуллы и других примкнувших к нему предателей. Сообщи всем…

Что нужно было сообщить всем — министр так и не успел сказать, потому что звуки боя перекрыл вой. Истошный вой, похожий на волчий, многократно усиленный динамиками — еще в тридцатые годы этот прием применяли басмачи, психологически подавляя противника перед штурмом. Министр бросил гарнитуру рации — и еле успел укрыться. Со стороны больницы — открыли огонь такой силы, что отдельных выстрелов было не слышно, они сливались в сплошной мрачный шум.

— Ложись!

Министра подсекли под ноги, навалились сверху, прикрывая собой.

— Аллах Акбар! — громыхнуло над улицей

Что за шайтан…

— Во имя Аллаха, милостивого и милосердного — вещал кто-то в мегафон так громко, что слышно было даже на фоне стрельбы — мы муджахеддины фронта исламского освобождения Афганистана заявляем о том, что город Кабул переходит во власть фронта исламского освобождения. Час освобождения от власти безбожников настал! Люди, берите оружие и выходите на улицу! Убивайте безбожников и многобожников, убивайте оккупантов! Час освобождения настал! Аллаху Акбар! Бойтесь наказания Аллаха, ибо Аллах силен в наказании! Убивайте безбожников и забирайте у них оружие! Аллаху акбар!

Как скорость наказания Аллаха и призывы к убийствам сочетались между собой — было непонятно, но те, кто сейчас штурмовал Кабул, полки особого назначения «Аль-Исра» — меньше всего задумывались об этом. Они — просто убивали…

— Ур! — заорал министр

Его бойцы открыли огонь из автоматов, но сорвать атаку не смогли. А в следующее мгновение — громыхнуло, вспышка — и всех разбросало в стороны…

Китайское безоткатное орудие — восемьдесят два миллиметра. По мощности — почти что артиллерийское орудие, но можно стрелять с плеча…

Министр встал на колени, оглушено качая головой — под пулями — но кто-то сбил его с ног и навалился на него. Потом его потащили, прямо по улице, огрызаясь огнем. Он даже не понимал, кто его тащит — свои или чужие. Их бы расстреляли на этой улице, если бы не бронетранспортер БТР-80, один из тех, которые он прятал в министерстве — выехал на улицу, ударил одновременно из двух пулеметов в дым — и душманы на мгновение смешались. Но только на мгновение — у духов были специальные противотанковые группы, восемь-десять человек, вооруженные только гранатометами РПГ7, американскими М-72 и китайскими безоткатными орудиями. Сразу несколько гранат и ракет полетели в дыму, перекрывая все возможные направления, духи даже не знали, откуда бьют, стреляли в дым, пытаясь выцелить ведущий огонь БТР. Выцелили — одна из ракет попала точно, БТР задымился, пулемет подавился огнем.

— Сюда! Быстрее!

Кто-то успел автоматной очередью сбить замок с одного из дуканов, сбили дверь, вломились. Сгоряча чуть не пристрелили трясшегося от страха хозяина.

— Рафик Шах Наваз ранен!

Минута под шквальным огнем моджахедов — впустую не прошла.

— Аллах Акбар! — неизвестный диктор зашелся на улице…

Министра начали перевязывать.

— Рация! Где рация!?

— Нурмухаммеда убили!

— Где рация, ты, сын осла!?

— Не надо… — прохрипел министр, пытаясь подняться.

— Лежите…

Автоматная очередь — по стене, визг пуль о сталь двери. Грохот разрывов на улице — АГС. Свой? Чужой?

— Надо уходить. Рафик…

— Молчи!

Заметили — новая очередь, крики душманов, сжимающих кольцо вокруг дома.

— Шурави, таслим! Шурави, таслим!

Шакалы, дети свиней…

Командир группы охраны прижал толстого торговца-индуса к стенке, сунул под нос пистолет Стечкина. Среди дукандоров в Кабуле было много индийцев, торговля тут приносила куда больший доход, чем в родной Индии — но и голову тут сложить было запросто.

— Кричи! — шепотом сказал офицер.

— Рафик офицер…

— Кричи, что у тебя тут только семья. Ну!

— Не стреляйте! Не стреляйте, тут никого нет! Тут только я и дети, пощадите ради Аллаха! Не стреляйте!

— Шурави таслим!

Не поверили. И как поверить — следы крови, сбитый пулями замок. Сам бы — поверил?

— Сзади выход есть?

— Да…

— Куда он ведет?

— На двор!

— А двор куда ведет, идиот!

— На улицу!

— Показывай!

В спину торговцу уткнулся ствол Стечкина.

— Не надо. Не надо!!!

— Показывай, сын ишака!

Торговец просеменил между тюков, тяжело, хрипло дыша.

— Здесь! Вон дверь.

— Открывай!

Дверь открывалась не внутрь, а наружу — торговец, весь посеревший от страха, снял большую, массивную щеколду, осторожно толкнул дверь.

— Аллах Акбар!

Треснула автоматная очередь, за ней еще одна. Пули перепоясали торговца-дукандора свинцовой строчкой, он хрюкнул, и начал оседать в дверном проеме. Офицера охраны пули тоже стеганули — бедро, плечо, даже шея — но он удержался на ногах и даже сумел захлопнуть дверь, прикрываясь от пуль телом торговца. Хрястко вошла в пазы кованная массивная щеколда…

Бросив торговца здесь, офицер поковылял назад.

— Рафик, ты ранен?

— Ерунда… Не пройти… — офицер опустился на какой-то тюк, дышать становилось все тяжелее — обложили.

— Шурави таслим!

Первая ракета бухнула — в стену, совсем рядом, разорвалась. Здание едва заметно тряхнуло, кто-то выругался по-русски.

— Ы-ы-ы… шакалы.

— Братья… — министр с трудом вставал, опираясь на стену и на руку ряжом стоящего нафара — слушайте меня. Нам не уйти отсюда. Там, с той стороны — исламисты. Убийцы и каратели. Но мы — офицеры и коммунисты

Еще одна ракета ударила в стену, били неточно, видимо из-за дыма…

— Как старший по званию приказываю вам — уходите. Оставьте мне пистолет, гранату и уходите. Сражайтесь с теми, кто пришел в Кабул убивать. Я не воин, я обуза.

— Ты что, рафик, считаешь нас за шакалов? — спросил кто-то — и в этот момент ракета ударила в дверь. Ударная волна повалила кого-то на землю.

— Это последнее предупреждение, шурави! — закричал в мегафон кто-то — если вы сдадитесь, мы отпустим вас как храбрых воинов! Но если хоть один воин Аллаха погибнет от ваших рук — я прикажу снять с вас кожу заживо, Аллах Акбар!

Нафары помогли министру подняться. Встали сами — у кого автомат, у кого пистолет. У всех — гранаты. За них держался и министр — они никого не оставили в этом дукане.

— Пошли?

Так умирали коммунисты и герои. Настоящие…

Точка-пять

Тот же день

Точка — пять — так называлась небольшая и неприметная вилла с высоким дувалом по периметру. Хозяев здесь не было видно давно — но по-видимому, хозяева все же были, потому что пару месяцев назад началась стройка. В Афганистане зимой не так то холодно, как к примеру в России — поэтому если есть из чего строить и на что строить — строят круглый год. Завезли цемент, саманный кирпич с базара, кровельный лист — его привезли от шурави, видимо договорились с вороватым снабженцем. Начали строить — дом для такого большого участка был небольшим. К нему, по видимому, должен был быть пристроен дом, чуть ли не в три раза больший прежнего. Строители прямо тут, в этом старом доме и жили.

Странные это были строители. Все как на подбор — крепкие, молчаливые, не похожие на обычно выполняющих строительные работы хазарейцев — нос бородами. Бригадиром у них был пуштун, он выходил за дувал, ехал до ближайшего дукана на старенькой Тойоте, покупал простую еду, лепешки, баранину — судя по количеству человек на двадцать. По видимому, если работаешь — аппетит у человека просыпается хороший.

А вот в тот день, когда началась стрельба — строители на работу не вышли.

Старенький внедорожный УАЗ с афганскими номерами и разбитым пулями ветровым стеклом тормознул около ворот, водитель засигналил длинными гудками — раз, другой, третий.

К двери никто не выходил…

В доме один из «строителей», проверявший бесшумный автомат с подствольным гранатометом «Канарейка» повернул голову, прислушался к гудкам.

— Бабенко, что там? Иди, проверь.

Бабенко и еще двое — группа А КГБ СССР работала всегда огневыми командами по трое — осторожно вышли во двор. Канонада доносилась и сюда, негромко, но отчетливо. Как и предполагали аналитики КГБ — точка-пять, равно как и другие укрытия, остались вне зоны интенсивных боевых действий по захвату Кабула. У противоборствующих сторон просто не было достаточно сил.

Старший прапорщик Бабенко поднял сделанное ими на досуге приспособление — зеркало на ручке от лопаты, заглянул за забор.

— Это Алексей. Из Царандоя.

Ашники переглянулись — до переданного особым кодом сигнала по рации пускать кого-то внутрь, а равно вмешиваться в происходящее строго воспрещалось за исключением случаев прямого нападения на точку.

Бабенко достал рацию, прикрыл ладонью.

— Первый, я Девятый. Здесь наш координатор из Царандоя. Кажется даже ранен…. Так точно. Так точно. Есть!

Оперативники заняли позиции на случай, если это «отмычка» — человек, по тем или иным причинам согласившийся помогать террористам. Бабенко оглянулся — и увидел, как на крыше занимает позицию пулеметчик…

— Давай!

Один из ашников осторожно открыл дверь, настороженно выглянул.

— Ты один?

Алексей и в самом деле был ранен, но ранен легко. Пуля разбила стекло в машине и его побило осколками.

— Вы что тут сидите! Мать вашу!

Ашник нахмурился

— Зайди!

Алексей зашел, прихрамывая — но крови на штанинах не было.

— Ты чего словами громыхаешь?

— Да ты…

Ашник легонько смазал по уху

— Не ты, а вы и товарищ капитан. Субординацию забыл?

— Там бой идет! У посольства, на Дар-Уль-Амман, по всему городу. Осаждают полицейские участки! Убивают защитников революции!

— И?

Алексей хапнул ртом воздух, не зная что и ответить.

— То что выбрался — молодец. То, что живой — выбрался — еще больший молодец.

— Там…

— У нас особое задание. Забыл, лейт? Особое задание.

Алексей плюнул на землю.

— Это так называется? Трус ты, капитан.

Ашник помрачнел.

— Чего? Ты, салага…

— Что происходит?

Майор Карпухин, приведя в порядок свое штатное оружие и набив до конца собственноручно пошитый «лифчик» на двенадцать магазинов — вышел из недостроенного дома.

— Разбираемся…

— Это хорошо. Лейтенант, докладывай, что в городе происходит.

Карпухин, ветеран группы А, участник штурма дворца Тадж-Бек повышал голос очень редко. Но никому и никогда не приходило в голову не выполнить его приказ, отданный таким негромким и спокойным голосом.

— В городе идут уличные бои, крупная группа моджахедов просочилась в город, штурмует участки защитников революции…

— Стоп. Откуда знаешь, что крупная? Ты лично, сколько душков видел?

— Ну… десятка два точно видел….

Бабенко хохотнул и под взглядом Карпухина умолк

— Десятка два. Солидно…

— Они на Дар-уль-Амман, товарищ майор! Там перестрелка вовсю идет!

— А местные? Зеленые что делают?

— Нас осадили!

— Где осадили? Кого?

Алексей осекся — дело в том, что он ехал от Саиды. Саида жила в довольно престижном месте — поэтому он многое видел, и стрельбу у посольства СССР и горящие бронетранспортеры на Дар-уль-Амман. Поэтому же ни он ни Саида не попали в замес.

— У посольства стрельба сильная. Техника горит.

Карпухин хмыкнул

— Теперь сюда слушай, паникер. Сегодня утром, генеральный секретарь ЦК НДПА и ряд других предателей подняли вооруженный мятеж. Они хотят выгнать Советский союз из Афганистана и пригласить сюда американцев. А нам — предписано дожидаться особого распоряжения. Понял? И машину загоните во двор, нечего ей на улице делать.

Кандагар

Тот же день

Бу-бух!

Снова Град или что-то в этом роде… Китайцы поставили моджахедом много мобильных 107 миллиметровых ракетных установок за то время, пока… замирялись, в общем. Теперь это все било по городу.

Генерал Куракин, военный советник Третьего армейского корпуса (сейчас его командующий, фактически, потому что новый командующий ни в зуб ногой, старый — погиб при террористическом акте) — рискуя был не в щели, а на корпусном КП у станции ВЧ-связи, которой здесь не должно было быть, потому что в Афганской армии некому было связываться по ВЧ и не с кем. Но связь тут была, и пока связист вздрагивал от каждого разрыва ракеты — генерал пытался докричаться до Москвы и передать информацию. И так, чтобы поняли.

— Тринадцатый, где ты пропал. Повторяю еще раз — Аскер на позицию Оль не вышел, повторяю — Аскер на позицию — ноль не вышел, прием! Тринадцатый, ты меня слышишь, так твою мать!

Это означало, что план летит ко всем чертям. Красивейший план — тайное сосредоточение в Кандагаре наиболее надежных частей афганской армии — вот почему связи с парашютно-десантными полками у Кабула не было, министр Танай не знал, что перед самым мятежом они, соблюдая неслыханные меры предосторожности, ночью скрытно выдвинулись к Кандагару, чтобы составить ударный кулак группировки вторжения. Наиболее преданные и подготовленные части третьего армейского корпуса, некоторые части первого и второго корпуса, лично преданные Танаю, плюс отряды советского спецназа, части семидесятой отдельной мотострелковой бригады должны были составить первый эшелон вторжения. В афганской форме, легенда — взбунтовавшие части афганской армии под командованием министра обороны Афганистана Таная уходят из Афганистана в Пакистан, это должно было дезорганизовать пакистанцев и не дать им принять решение. В качестве второго эшелона вторжения предполагалось задействование девяносто восьмой дивизии ВДВ, которая как раз сейчас выходила к аэродромам взлета.

Удар должен был наноситься практически по пустому месту! Бросок через почти ничем не прикрытую пустыню — и советско-афганские части прорывались к Кветте, столице плохо контролируемой администрацией Пакистана зоны племен, проходили через насыщенные бандитами районы (вот только цацкаться с бандитами уже никто бы не стал) — и дальше поворачивали к крупнейшему городу Пакистана — четырнадцатимиллионному Карачи. Передовые части должны были подойти к Карачи через Ч+30 — то есть тридцать часов с момента начала общего наступления. При этом — восемь из одиннадцати пакистанских дивизий находились не на пакистано-афганской, а на пакистано-индийской границе и армейскому корпусу, усиленному советской мотострелковой бригадой, а через Ч+10 — и дивизией ВДВ должна была противостоять всего лишь одна пакистанская дивизия, из худших.

Бардак должен был подняться — неописуемый! Удар на Карачи должен был отрезать Пакистан от самого вероятного направления, откуда они могли бы получить поддержку — по воде. Американцам, для того чтобы даже экстренно перебросить сюда хоть какие-то части морской пехоты — потребуется не меньше четырех суток, к тому же их некуда будет высаживать. На берегу — советские солдаты, с одной стороны — пакистанская прибрежная линия сменяется враждебной американцам индийской, с другой стороны — еще более враждебной иранской. Вот и думай что делать. Примерно в это же время подойдут эскадры Шестого и Седьмого флотов США — и встанут, потому что непонятно будет — то ли на берегу афганцы, то ли все таки советские солдаты. Может быть, рискнут бомбить, получат и сами по зубам от авиации берегового базирования.

Потом — возможны варианты. Основной — отход частей Советской армии, переговоры Пакистана с Афганистаном о судьбе Зоны племен. Еще один вариант — удар индийской армии через границу всеми силами и аннексия Пакистана. Точнее, не аннексия, а воссоединение, ведь вся территория Пакистана до 1949 года входила в состав Индии, правда Британской — но это особой роли не играет. Афганистан в этом случае получит свое — Зону Племен. И Индия получит все остальное. Терроризму, душманству — будет раз и навсегда положен конец.

Но все это упирается только в одно. Аскер — то есть министр обороны Шах Наваз Танай — не вышел в точку ноль — то есть не прибыл в Кандагар на КП армейского корпуса, чтобы лично командовать войсками. Посланная за ним вертолетная группа вернулась ни с чем, при этом летуны серьезно рисковали — душманы как взбесились. Связи с Кабулорм нет и о судьбе Аскера ничего не известно. Кроме одного — в Кабуле идет бой.

Связист ошалело снял наушники

— Товарищ генерал, обрыв связи!

— То есть? — не понял Куракин

— Связи нет. Москва отрубилась.

В ответ генерал загнул длинное, витиеватое ругательство.

— … какого… Как могла отрубиться ВЧ?!

— Не могу знать, тащ генерал.

— Восстановить, Быстро! Мать вашу!

Кабул, посольство СССР

Тот же день

Чрезвычайный и полномочный посол СССР в Афганистане Павел Петрович Можаев, тоже обычно спокойный, толстый, с тройным подбородком, выглядел сейчас так, что вот — вот — и его хватит инсульт. Или инфаркт. Или и то и другое разом. Посол был тяжело болен, ему вот-вот должна была прибыть замена — но теперь было не до замены. Никто из сотрудников сейчас даже не осмеливался подойти к нему…

— Товарищ… — на той стороне трубки дежурный просто не знал, куда себя деть… — успокойтесь, вас плохо слышно.

Можаев зашипел, как пробитая гвоздем шина

— Случай, сопляк… — дальше больше минуты посол перечислял все приходящие ему на ум ругательства — давай мне Воронцова[307] или Громыко! У меня, б…ь по посольству садят из гранатометов, вот поэтому ни хрена не слышно, понял!

Трубку вовремя перехватили — иначе инфаркт или инсульт мог случиться уже у дежурного

— Воюешь, Павел Петрович? — в трубке раздался насмешливый голос Юлия Михайловича Воронцова, первого замминистра

— Юлий Михайлович, докладываю официально, под запись… — в груди жгло, не хватало воздуха — посольство находится под обстрелом, охрана КГБ и афганцы держат пери метр вот уже второй час, есть убитые и раненые. Нас обстреливают из всего, что можно представить, есть убитые и раненые. Сколько я так продержусь — не знаю.

— Из танков не обстреливают? — поинтересовался Воронцов

Вопрос был настолько неожиданным, что Можаев не сразу нашелся, что ответить.

— Э… пока нет.

— Значит, не все потеряно. У тебя охрана усилена? Тебе несколько КамАЗов с боеприпасами и оружием сороковая армия должна была завезти. Завезли?

— Юлий Иванович, какое это имеет значение?

— Большое. Так завезли или нет?

— Завезли!

Как раз в этот момент громыхнуло так, что это было слышно и в телефонной трубке. На пол посыпалось стекло.

— Ого! — оценил Воронцов — кажется, за тебя там и впрямь серьезно взялись. Короче, Павел Петрович, слушай приказ. Для тебя — получается боевой. Панику не поднимать — раз. Раздать полученное оружие всем, кто способен его держать — два. Держать периметр посольства до подхода помощи — три. Все понял?

— В ЦК знают? — обреченно спросил Можаев

— Знаю. Сейчас идет экстренное заседание, решается вопрос об отправке дивизии ВДВ. Баграм в наших руках, сейчас формируется колонна до Кабула. Тебе задача — продержаться еще часов двенадцать. Максимум сутки. Потом — придет помощь. Все понял?

— Понял. Есть…

— Слева! Слева!

Афганский коммандос, занимающий позицию у пролома, проделанного в стене выстрелом из безоткатного орудия, высунулся, пустил очередь — и отпрянул, уходя от ответной. Бинты на его голове рдели красным.

Все смешалось, когда пришли духи — все же президент и остальные политические манипуляторы, устроившие «договоренности» с афганской вооруженной оппозицией недооценили глубину раскола афганского общества и готовность афганских военных подчиняться приказам. В их понимании, что с одной, что с другой стороны — были одни и те же люди, афганцы, и стоило только предложить решение, устраивающее обе стороны — как и с той и другой стороны люди сложат оружие и снова превратятся в единое, не разодранное общество. На самом деле — на девятый год войны единого народа уже не существовало: по разные стороны баррикад уже дрались за выживание два совершенно разных народа, имеющих совершенно разные ценности, совершенно разное мировоззрение, совершенно разных героев — разные до несовместимости. Одни (причем количество этого народа росло) хотели жить в атеистической, социалистической стране, где развивается промышленность, строятся села и города, на полях работают тракторы Беларусь и растет пшеница. Другие — хотели жить в шариатском государстве по законам шариата, как жили деды и прадеды, воровать невест, нападать на караваны и выращивать на полях наркотики. Афганских коммандос можно было заставить охранять посольство СССР (именно охранять, напасть на него они никогда бы не согласились). Афганские коммандос могли расправиться с ренегатом Танаем, который пошел против Политбюро и поднял мятеж — по крайней мере, так им сказали. Но как только с завываниями через мегафон и воплями Аллах Акбар! на улицы Кабулы хлынула разъяренная бородатая орда, переброшенная самолетами из Пакистана — так солдаты полков коммандос, десанта и даже часть Президентской гвардии совершено инстинктивно начала поворачивать против них оружие. А душманам — сарбозы всегда были врагами, и кто будет разбираться, за кого там этот сорбоз — за Таная или за Наджибуллу? И кто там будет разбираться — у кого какого цвета повязка на рукаве?

После боя между сторонниками Таная и афганскими коммандос улица осталась за сторонниками Таная — но тут свою роль сыграли охранники КГБ из посольства. Они потребовали не чинить никаких расправ, передать им раненых и пленных, навести порядок в собственных рядах. Гвардей цы Таная — прожженные пуштунские волки — повиновались, для многих афганцев шурави мушавер был высшей силой, первым после Аллаха, который всегда знает как правильно. Это наверху разыгрывались заговоры и плелись интриги, внизу отношение было намного более чистой и искреннее. Потом, когда в город ворвались бойцы отрядов Аль-Исра, активизировалось обширное душманское подполье в городе, стали подходить банды из пригородов, короче, когда завязались действительно серьезные бои за контроль Кабула — истекающие кровью, потерявшие товарищей в братоубийственной бойне защитники инстинктивно скапливались около нескольких точек города — здания Царандоя, ХАД, министерство обороны, дворец Арк, Харби Поктанун[308], дворец Тадж-Бек. Предчувствуя кровь, боевики бросились прежде всего в кварталы советских военных советников — и каким же было их изумление, когда они обнаружили, что кварталы то пусты! Еще утром были поданы машины — и большая колонна ушла направлением на пока неприступный Баграм! Разочарованные боевики кто занялся грабежом (даже в идеологически подкованных Аль-Исра нашлись такие) — а многие вступили в бои в городе. Сейчас в советском посольстве держали оборону сотрудники КГБ, охрана самого посольства (в том числе оказавшаяся там спецгруппа Вымпел), примерно усиленная рота афганцев, которые не смогли и не захотели добраться до находящегося дальше Министерства обороны (в основном это были коммандос, но были и люди Таная) и разрозненные защитники революции, которые были рядом и побежали к советскому посольству, когда все началось. Сейчас — кто-то (в том числе и часть дипломатов) с оружием защищали периметр, кто-то — уже копал стрелковые щели на территории самого посольства. С той стороны — к посольству рвались моджахеды.

Командовал обороной посольства майор госбезопасности Игнатченко, который в 1982 году в первой своей командировке воевал в составе группы Тибет[309] и был тяжело ранен. В эту командировку руководство УКГБ отправило его со строго конкретной целью — дать хорошему офицеру заработать на кооперативную квартиру, раз уж теперь такой бардак, что нормальных не выделяют. Что называется — заработал.

Сейчас, майор Ингатченко сидел в комнате, которая схемой обороны посольства была определена под штаб и слушал своего подчиненного. Он получил контузию в самом начале, поэтому в бою не участвовал. От контузии офицер заикался, докладывал сидя.

— Значит, товарищ майор, консервы[310] вскрыли. У нас сейчас в НЗ миллион патронов пятерки, семерки почти нет, осталось тысяч тридцать, не больше. Двести тысяч к ПК, еще гранаты — Ф1 нет, зато РГД полторы тысячи штук. Вот… все.

— Мины?

— Нет. Не завезли.

Игнатченко прикинул — не так плохо. Миллион автоматных патронов, двести тысяч пулеметных и полторы тысячи гранат — этим можно отбиваться долго. Очень долго. Проблема только в том, что у афганцев у всех — автоматы калибра 7,62 от которых скоро не будет никакого толка.

— Ты баб на магазины посадил?

— Т… так точно.

— Тогда пошли командовать.

Во дворе было дымно… какой-то идиот положил несколько мин, но только первые две из них были осколочными, остальные почему то пошли дымовые. Потом миномет вообще заглох — но и две осколочные наделали дел…

Моманда, который после гибели одного из офицеров принял командование одной из групп — они нашли у главных ворот — по ним садили из безоткатки, но они каким-то чудом устояли, хотя и держались на соплях — пинком вышибешь. Он лежал прямо на земле метрах в десяти от ворот и не стрелял — но кого-то выцеливал, спрятавшись за импровизированной баррикадой из поставленной поперек Волги.

— Как дела, рафик? — Игнатченко хлопнул афганца по плечу

Афганец обернулся, в этот момент по Волге выстрелили, кузов глухо срезонировал — но он улыбнулся. Для воина бой — намного понятнее, чем политическая интрига.

— Осторожно, рафик офисир[311]. Снайпер.

— Снайпер…

— Его все равно подстрелим. Рафик Петр уже с винтовкой пошел! Когда помощь будет, когда шурави придут?!

Хотел бы и сам Игнатченко это знать

— Скоро. Скоро придут. Скажи своим — кто с шурави-калаков[312] умеет воевать, пусть идут по одному на пункт боепитания, берут там автоматы у раненых. К вашим нет патронов, к шурави калаков пока есть.

Понял…

Отдать приказ Моманд не успел — впереди громыхнуло, да так что уши заложило — и многострадальые стальные, укрепленные дополнительной балкой ворота наконец не выдержали и рухнули, истерзанные огнем. Все заволокло дымом и пылью, людей посшибало с ног, машину перевернуло. Ворот больше не существовало.

— Аллах Акбар!!!

Открыв шквальный огонь, боевики, те, кто мог вести бой — ринулись вперед…

— За Родину! — закричал внутри кто-то, и голос этот был жалким и одиноким в отличие от слитного и грозного «Аллах Акбар!». Но через секунду к нему присоединился еще голос и еще — и лавину ворвавшихся в пролом моджахедов встретил автоматный огонь. При взрыве многие погибли, моджахеды, надев бронежилеты и приняв героин не чувствовали ни боли, ни страха, они рвались вперед — но к пролому стягивались посольские, в основном гражданские. У них были автоматы 7,62 из «консервов» — и в отличие от штатного 5,45, они сшибали на землю боевиков, даже одевших в бронежилет.

Линия обороны была проломлена взрывом — но тут же горела Волга, а дальше была возведена другая баррикада — и оттуда бегущих уже по советской земле моджахедов встретили автоматным огнем. Потом — добежавших взяли на штыки, пошли в рукопашную.

Вот — уже раненый офицер стреляет боевику в лицо, почти в упор — и сам падает, сраженный пулей.

Вот — боевик и кто-то из посольских, сцепившись в смертельной схватке, лежат на земле, оба они неуклюже пытаются убить друг друга, и белая рубашка и черная борода — одинаково окрашены ярко-алой кровью.

Вот кто-то, примкнув штык, бьет моджахедов раз за разом, то действуя штыком, то размахивая автоматом как дубиной.

Прорыв не удался. Дальше второй линии обороны — боевики не прошли. Девять из каждых десяти фанатиков из полка Аль-Исра, участвовавших в осаде посольства, погибли здесь, на пятачке перед входом…

Аллаху Акбар.

Пакистан, Карачи. Судно «Иван Рогов». Дальневосточное морское пароходство. 19 марта 1988 года

Волки уходят в небеса

Горят холодные глаза

Приказа верить в чудеса

Не поступало

И каждый день другая цель

То стены гор, то горы стен

И ждет отчаянных гостей

Чужая стая

Спиной к ветру и все же

Вырваться может

Чья то душа

Спасет, но не поможет

Чувствую кожей

Пропащая…

Волки Би-2

Подполковник советской армии Басецкий Владимир Викторович, имевший документы на имя Работного Павла Михеевича, по судовой роли — помощника машиниста — сошел с борта дизель-электрического теплохода Иван Рогов, принадлежащего Дальневосточному морскому пароходству и зафрахтованному для перевозок в Пакистан леса. Нормальный деловой лес в Пакистане был буквально на вес золота, дровами здесь не топили, деревянный дом, если бы кто-то додумался его построить — был бы роскошью. Это был советский лес, переправленный из Владивостока сюда по сложной коммерческой схеме, включающей в себя зарегистрированную в Швейцарии фирму, юридически являющуюся продавцом. Этот лес покупали деревообработчики для изготовления дорогой мебели, которая будет стоять в кабинетах больших раисов. Официально, СССР и Пакистан не имели почти никаких торговых связей — на самом же деле торговля шла.

Боцман, усатый, осанистый, такой, как и подобает боцману весьма удивился тому, что Работного. который в первую свою загранку идет — в первый же день отпускают на берег, решил проинструктировать новичка. Так, для порядка…

— Работный!

Подполковник, уже подошедший к трапу обернулся — боцман поманил его рукой

— Подойди сюда, дорогой…

Подполковник послушно подошел.

— Работный… — произнес еще раз его фамилию боцман — экая у тебя хорошая фамилия… Запоминающаяся…

— Какая есть, товарищ боцман

Боцман чуть нахмурился. Как и любой уважающий себя боцман он умел разбираться в людях — а вот в этом человеке, жестком, молчаливом, непьющем, никогда не позволяющем себе не только обсуждать приказы, но даже на мгновение усомниться в их правильности — он не смог разобраться. У него на данный момент было две версии — то ли он служил, то ли он сидел. Но как бы то ни было — когда в Маллакском проливе они попали в жестокий шторм и был объявлен аврал — новичок действовал с редки хладнокровием, хотя его чуть не смыло за борт. Потому, как он действовал — боцман понял, что за ним нет самой примитивной мореходки, типичная сухопутная крыса, пусть отважная и решительная, в море он вести себя не умеет, хотя документы в идеальном порядке. Чтобы быть выпущенным в заграничный рейс — человека проверяет и партком и КГБ, всю душу вынут и после каждого рейса нервы мотают. Если его пропустили — значит, просвечен насквозь, достойный гражданин, заслуживающий всяческого доверия. И все же — что то с ним было не так.

— Первый раз на берег в иностранном порту идешь?

— Первый, товарищ боцман

— Руссо туристо — облико морале — помнишь?

— Не забуду — жив буду.

— Вот так. Опасайся провокаций. Рынок знаешь где?

— Так таксисты же знают.

— И то верно. Туда — и обратно. Не вздумай оружие или дурь купить. После каждого рейса шмонают будь здоров.

— Понял.

— Деньги при тебе?

Работный похлопал по карману

— При мне

— Следи за кошельком. Тут хуже, чем на одесском привозе. Что брать будешь?

— Мужики кассет просили с боевиками.

— Брюс Ли… — боцман понимающе улыбнулся, торговля кассетами с западными фильмами, особенно с эротикой и дрыгоножеством была одной из самых распространенных статей дополнительного дохода советского моряка торгового флота — дело хорошее. Только аккуратно. Проверяй каждую кассету. А то на…т.

— Спасибо, товарищ боцман.

— Спасибо не булькает…

Из руки в руку перекочевала сиреневая купюра, Работный повернулся и бодро пошел к трапу. Боцман проводил его взглядом.

Когда новенького было уже не видно, боцману вдруг пришла в голову мысль, от которой ему аж дурно стало. А что если он, этот Работный задумал сбежать из СССР? И пофигу. Что он никому об этом не сказал. Кто капитан корабля? Кто боцман? Кто секретарь партийной организации? Куда смотрели, как проглядели?

Сейчас конечно не те времена, посадить не посадят — но так вмандюрят, что свету белого не взвидишь. Спишут на берег — и амба, пошел пузыри пускать…

Боцман побежал в каюту капитана — но на полпути остановился. Это что же, он, получается, стучать будет? А если все это — яйца выеденного не стоит? Узнают в одно мгновение, прослывешь стукачом. Авторитет в коллективе зарабатывается годами, а потерять его можно в одно мгновение. Не хотелось бы, на старости то лет.

Немного подумав — боцман плюнул и пошел в машинное, поговорить с машинистом. Пока он решил ничего не делать.

Подполковник Басецкий протискивался через людскую толчею чужого порта, чужой и враждебной страны с каменным лицом, на вид ничего не замечая вокруг себя, но на самом деле замечая все. Он был готов ко всему — потому что он сам себя приговорил, и приговор этот — не мог быть обжалован.

Операция имела семидесятипроцентную вероятность гибели исполнителя. Генерал Куракин ему честно об этом сказал. Но у него в голове была только одна мысль, мысль к которой он пришел сам: погибнуть — но отомстить. За Наташу. За всех остальных. За те, кто лег. Иначе получится — что они так и будут лежать в земле неотмщенными.

Месть. Месть, месть…

На полицейском посту, преграждающем выход из порта, он предъявил паспорт советского моряка. Переглянувшись, полицейские долго его изучали, даже звонили куда-то, потом подвергли обыску. Пользуясь случаем, один из полицейских, коротко но сильно сунул ему под ребро, так что в глазах потемнело. Подполковник не издал ни звука — это не имело для него значения.

Ничего для него уже не имело значения.

На выходе из порта, он направился к стоянке такси, которая была у любого порта и которую ему показали на спутниковом снимке Карачи, сделанным новейшим советским разведывательным спутником. По пути к стоянке — он нагнулся, чтобы завязать шнурок на ботинке, сразу срисовал одного из филеров, но генерал предупреждал, что их как минимум трое. Не стоит обольщаться, это опытные профессионалы и просто так от них не уйти. Это могут быть даже сотрудники резидентуры ЦРУ, хотя вряд ли. В резидентуре ЦРУ постоянно не хватает людей, на простые задания по слежке посылают обычных морских пехотинцев из охраны посольства, в толе они выделяются не меньше, чем выделялся бы серый индийский слон.

Подполковник не стал брать такси у порта, пошел пешком — ему сказали, что если он возьмет такси у порта, то ему подставят такси с полицейским за рулем. Такси надо ловить в городе…

Вздохнув, он окунулся в людскую толпу.

Люди здесь показались ему каким-то зажатыми, не злыми — а именно зажатыми и опасливыми. Моряки сразу отличались от местных — открытой нахальностью, женщины были без чадры, но шли не поднимая глаз, видимо — было неприлично. Людей вообще очень много — в толпе не повернуться, если зазевался — тебя буквально выдавливает на проезжую часть, с непривычки очень трудно идти. Машин тоже очень много, в основном — малолитражки, меньше Жигулей, чадящие и коптящие, на втором месте японские малолитражки, много небольших грузовичков, размером даже меньше УАЗа-буханки. Везде шум, гам, первые этажи повсеместно переделаны в лавки — дуканы, тут же нищие и зазывалы, хватают тебя за рукав, могут и ограбить. Тут же — какие-то телеги, с которых продают что-то съестное, прямо тут и жарят. Примерно то же самое, что и в Йемене, где он когда-то служил — только народа больше, в разы больше.

Кто вы? Что вам нужно? Зачем вы убили Наташу? Что плохого она вам сделала? Она был просто ребенок, она хотела рисовать… поступить в училище и стать учительницей, учить детей. Какое зло она сделала вам, что вы оборвали ее жизнь? Какое?

Что мы все — сделали вам? За что вы нас убиваете, разве мы не помогаем вам? Из Термеза идут колонны с мукой — зачем вы их взрываете, ведь это — хлеб для вас, для ваших детей?

Подполковник шел по улице пакистанского города Карачи и нес внутри себя смерть. Не только свою. Тот, кто обретает право приговаривать к смерти других — первым приговаривает сам себя.

За ним, запыхавшись, шли филеры.

Нужный дукан на рынке он нашел с первого раза. Память у него была хорошая.

Обычный дукан, сделанный в старом морском контейнере, здесь такие же — все дуканы на рынке, потому что старый ржавый контейнер в порту можно раздобыть почти за бесценок. Торговали здесь одновременно дешевым индийским ширпотребом, местными платками с люрексом, которые в советской Средней Азии можно было продать с десятью концами[313], фильмами. Фильмы были в ярких упаковках на кассетах… полковник некстати вспомнил, как танкисты в одном из гарнизонов, который он когда то давно посетил, танкисты сняли с танков аккумуляторы, запитали от них свежекупленный «видик» и смотрели «фильмы про Джеки Чана», был такой герой, тогда уже популярный. Махался он и в самом деле изрядно.

Стоило ему только остановиться на мгновение — как дуканщик вскочил с места. Молодой, черноглазый, быстрый.

— Мистер, мистер. Инглиш? Франсе? Синема, синема.

Как и все обитатели крупных портов, торговец знал понемногу языков десять

— Рус — сказал Басецкий — совет.

— О, рус! — обрадовался торговец — водка, дружба, Ленин, за…сь! Водка — да? Водка — да?

Басецкий не сразу понял, о чем говорит торговец. С валютой в СССР были проблемы — а тут, вроде как в мусульманской стране, проблемы были с водкой. Поэтому — моряки вывозили сюда водку и делали «ченч» с торговцами. Торговец просто спрашивал, нет ли у него водки на продажу.

— Водка — да? Водка — ченч?

Басецкий достал одну бутылку Московской экспортной с зеленой этикетной и одну Пшеничной, на которой было нарисовано русское поле. Поставил на стол поверх кассет.

— Джеки Чан. Мне нужно несколько кассет с Джеки Чаном — сказал он фразу, которую сказал ему в Кабуле генерал перед отправкой. Сказано было по-русски.

— Водка — хорошо.

Торговец, не моргнув глазом, смахнул бутылки под прилавок, начал выкладывать кассеты с Джеки Чаном.

— Иди дальше — вдруг тихо сказал он по-русски — красный флаг. Рядом с Башней часов. Петушиные бои. Десять минут.

И тут же, громко

— Джеки Чан! Хорошо!

Подполковник вздрогнул.

Красный флаг был поднят рядом со старинной Башней часов. Там, где на советских базарах обувают лохов в три карты или три наперстка — тут обувают на петушиных боях. Прямо на всю грязь были постелены ковры — здесь, почему-то вытоптанные ковры считались ценнее новых, на них были поставлены клетки с боевыми петухами. Толпился народ… шум, гам, крики, тут же шныряли карманники, могли лишить кошелька, а то и жизни, сунув под ребро спицу. Сейчас как раз закончился поединок, проигравшего унесли на суп — дрались со стальными накладками на когтях и победитель забил побежденного насмерть. Кричали, ругались, юркие бачи собирали ставки, которые выкрикивали здоровенные бородатые мужики, потрясая зажатыми в кулаке купюрами.

Подполковник даже не понял, не сумел сориентироваться — когда какая-то сила втянула его в промежуток между двумя контейнерами.

— Давай документы. Быстро! Кепку! И сумку!

Басецкий выгреб из кармана документы, передал сумку, миг, второй — и в толчею рынка шагнул второй человек, такого же роста и телосложения, очень похожий, с его сумкой, документами и кепкой.

— За мной. Живо!

Они проскочили пространство между контейнерами.

— Тихо! Не беги!

Миг — и они вышли на соседнюю рыночную улицу, он — и рыночный торговец, который так хорошо знал русский язык, но боялся в этом признаться. Его, очевидно здесь знали — потому что он приветственно махнул кому-то рукой и крикнул что-то. Ему ответили.

Протискиваясь в толчее, подполковник шел за ним.

Они вышли к стоянке — грязной, загаженной. Торговец скользнул за руль иранского пикапа Симург[314] — машина считалась довольно престижной, ее могли позволить себе только те, у кого дела шли хорошо. Рыкнув двигателем, машина тронулась.

— Ты советский? — спросил торговец

— Да.

— Это хорошо.

— А ты? Как тебя зовут?

Машина вырулила на оживленную улицу.

— Заболь. Я афганец.

Подполковнику это не понравилось. Он знал, что афганцы могут предать в любой момент и он сам и все, кто служил — хоть раз, но сталкивались с предательством афганцев. Он с подозрением посмотрел на торговца.

— Кого у тебя убили, русский? — вдруг спросил торговец, ловко ведя машину

— А ты откуда знаешь?

— Мы все — братья. Так — кого?

К сердцу подступило. Сильно.

— Дочь… — глухо сказал подполковник

— Тебе повезло. У меня вырезали всю семью. Я учился у вас, а мой отец — воевал против них. Этого оказалось достаточно.

Подполковник помолчал. Ему было стыдно.

— Извини…

— За что? Мы все — братья.

Мы все — братья. Нас побратала кровь, пролитая на этой войне. Мы все — братья и братство наше — скреплено узами крови. Да, мы братья — хотя и видим друг друга в первый раз.

— Прости… — еще раз повторил подполковник

— Тетакаллям араби?

— Наам[315] — ответил подполковник — ана атакаллям араби

— Кейф халяк?

— Аль-хамдулиллях тамам[316]

— Хорошо — афганец перешел на русский — теперь тебя зовут Ареф Салафи, ты из Йемена. Ты бывал в Саане?

— Нет. Я служил в Адене.

— Это хорошо. Ты из южного Йемена.

— Документы?

Афганец протянул документы, полковник просмотрел

— Это что, документы? Паспорт, битака[317]?

— Это членская карточка ИПА. Тут таких полно.

— Каких — таких? Салафи — это очень опасная фамилия.[318]

Подполковник видел, что документы оформлены — плохо.

— Тут таких полно — повторил афганец — у кого нет никакого документа кроме такого. Салафи — это не имя, это кличка. Ты сражался с неверными в Йемене в составе банды душманов…

— Муртазаков — сказал подполковник — там это муртазаки

— Пусть так. Неверные посадили тебя в тюрьму, ты оттуда выбрался с помощью братьев. Тебя переправили сюда, воевать с неверными на пути джихада. Салафи — выдуманная фамилия, настоящая не имеет значения. Вот тебе еще документ… он значит, что ты работаешь на транспортную компанию. Возишь грузы.

— А если полиция?

— Откупайся. Деньги в бардачке.

— Бред…

— Таких полно. Возят грузы из Карачи. Догадайся — какие…

Догадаться было несложно.

— Что я должен буду делать дальше?

Заболь улыбнулся

— Не знаю, Салафи. Я должен был тебя встретить, на этом — все. Сафар бахайр…

Если бы Заболь сказал что-то другое — подполковник его убил бы. Это значило бы, что Заболь — провокатор.

— Хода хафез[319]… — пожелал подполковник по-афгански.

Заболь уже не слышал — он вышел из машины, хлопнул дверью. Подполковник остался один.

Черт…

Ему говорили, что этот момент — самый тяжелый. Когда рвется последняя ниточка, и ты остаешься один в целой стране и вся эта страна — против тебя, потому что ты шпион. Но надо выдержать.

Надо…

Подполковник перебрался на водительское сидение. Включил мотор.

Афганистан

За несколько дней до этого.

Когда то давно ее первый редактор, когда она пошла вместе с полицейскими на задержание опасной банды наркоманов — у полицейских были бронежилеты и помповые ружья, а у нее диктофон и кофточка от Тома Форда, которую она купила только вчера — просмотрев материал, редактор покачал головой и сказал: тебя ждет или Пулицеровская премия или каталка в морге. Дженна Вард тогда была намного моложе, чем теперь, она рассмеялась и сказала — что каталка в морге ждет всех, а вот насчет Пулицеровской премии можно подумать. Редактор только грустно посмотрел на нее и больше не заговаривал на эту тему.

Думаете, Дженна Вард смирилась с тем, что ее выпнули из Пакистана как собачонку? Да не тут то было. Если бы смирилась — она бы не была журналисткой и американкой. Американцы очень любят, когда все тайное становится явным, это у них в крови. Америка не любит хитрых игр, это русские — достойные потомки Византии.

Поскольку въезд в Пакистан со стороны США был закрыт, для нее — точно закрыт — она решила попробовать с другой стороны.

Так получилось, что после государственного переворота сильно возрос интерес к СССР, тем более что для Америки действия нового правительства СССР были большой и неприятной неожиданностью — одно заявление о том, что советские войска будут оставаться в Афганистане до полного разгрома и капитуляции банд моджахедов чего стоило. Вдобавок, правительство СССР направило дипломатическую ноту Пакистану, в котором предупредило, что в случае если правительство Афганистана решит нанести удар по лагерям боевиков в западном Пакистане — то правительство СССР поддержит в этом правительство Афганистана. Нота была составлена столь хитро, что СССР нельзя было обвинить в прямой угрозе Пакистану — однако, угроза прозвучала, и угроза эта была крайне недвусмысленной. В случае продолжении Пакистаном подготовки банд исламских экстремистов на своей территории — Советская армия, находящаяся на территории Афганистана могла перейти в наступление.

В то же время, правительство СССР было объективно заинтересовано в том, чтобы американские журналисты, да и вообще журналисты свободного мира посетили Москву, Советский Союз и Афганистан и убедились в том, что там живут люди, а не варвары. С целью недопущения шпионажа и контроля над группами журналистов советское правительство придумало следующее: систему журналистских туров. В них кстати участвовали не только американцы, европейские журналисты, желающие посетить СССР тоже направлялись группами из Парижа. Туры заключались в следующем: надо было подать заявку в АПН Новости, там формировался пул журналистов. Журналисты прибывали или в Нью-Йорк или в Париж, дальше все было под контролем советской стороны — трансконтинентальный рейс на советском Иле-аэробусе, приземление в Москве, потом туры по городам, в основном в пределах средней полосы, но можно побывать и в Ташкенте. На это на все сдавали деньги — но выходило поразительно недорого, может русские сделали так специально. Сложно видеть врага в обычных людях, которых снимают американские журналисты — таксисте, ткачихе, дворнике.

Дженна Вард покопалась в своей записной книжке и нашла телефон одного парня, он был корреспондентом ТАСС в Бейруте, когда там было очень и очень жарко — а она тогда представляла журнал Life. Первым делом, она забронировала себе место в журналистском пуле, а потом — поговорила насчет того, а нельзя ли посетить Афганистан. Ну, там… просто посетить Кабул, посмотреть на мирную жизнь, посмотреть на советских солдат с другой стороны. Она не ожидала, что ей дадут добро — «скажут да», как говорили русские — но через десять дней ее русский друг перезвонил и сказал, чтобы она готовилась. Обрадованная, она заключила до момента отлета сразу три контракта — из них один звездный, можно сказать — Тhe Times. Страховка аппаратура — она поехала опять без оператора, потому что в такие опасные места как Афганистан мало кто согласится лезть — и в нужный день, кутаясь в пуховик, который она купила на распродаже армейского имущества, она стояла вместе со своими коллегами в здании ДжиЭфКей[320], ожидая рейса на Москву. Коротая время, она рассматривала своих коллег, вычисляя среди них работников ЦРУ. Все равно, журналисты знали друг друга, и затесаться среди них левому человеку незаметно никак не получилось бы. К ней, кстати, не лезли, видимо понимали что пошлет — хотя пока она была в Штатах — периодически замечала, что за ней следят.

Советский самолет, который летал на этом Реймсе, оказался неожиданно большим и просторным — почти как Джамбо[321], только салон был попримитивнее, а кресла — все одинаковые, по удобству они примерно соответствовали классу эконом на внутренних американских линиях — перелетать океан на них журналистам было конечно затруднительно. Пряча в багажный отсек сумку, Дженна натолкнулась на блондинку лет сорока — но все еще следящую за собой и выглядящую на тридцать с хвостиком.

— Вы у окна? — улыбнулась блондинка

— Вероятно да.

— Марша Уиттакер — протянула она руку, рукопожатие было неожиданно сильным, почти мужским.

— Дженна Вард.

— А…

Видя помрачневшую Дженну, блондинка заливисто засмеялась

— Да бросьте, милочка. Я в хорошем смысле. Хотелось бы и мне так работать, не завися от редактора…

— Поверьте, в этом мало хорошего. У вас по крайней мере чек с зарплатой каждую неделю в кармане[322].

— Да, а за это ты должна заниматься моральной проституцией.

— Где работаете?

— Уолл Стрит Джорнал.

— Ого…

Блондинка улыбнулась

— Поверьте, в этом нет ничего хорошего.

— Кроме зарплаты. Скажите, а какое дело Уолл Стриту до того, что происходит в СССР?

— Как ни странно — большое. Вы следите за котировками?

— Временами…

За котировками в основном следили те, у кого были акции пенсионных, или взаимных фондов. Дженна Вард прикупала землю в Техасе, как только у нее были свободные деньги — консервативное вложение, но земля есть земля.

— С каждым месяцев все хуже и хуже. Придурки завели страну в тупик.

Уолл Стрит Джорнал хоть и считалась центристской газетой, но в Нью-Йорке большинство составляли демократы и Марша Уиттакер видимо была из их числа.

— На бирже черти что творится. Эти парни привыкли к росту, если сегодня даже спад — то завтра обязательно будет рост. А сейчас роста нет как нет, мы выдыхаемся. После бойни в понедельник котировки так и не восстановились, более того…

Марша доверительно понизила голос

— Я встречаюсь с одним парнем, он ворочает серьезными делами на УоллСтрит. Он по секрету сказал мне, что правительство через подставные структуры поддерживает курсы, выкупая тонущие акции, и это все не слишком то законно. Если бы этого не было — давно случилось бы кое-чего похуже понедельника, понимаете?

— И воротилы с Уолл Стрит решили пригласить русских разобраться с Рейганом?

— Немного не так. Есть мнение, что надо работать с СССР. Это — громадный рынок. Когда мы им не поставляем зерно — им поставляет его Аргентина. Когда мы не поставляем им станки — их поставляет им Япония. Нужно провести разведку, чтобы понять, можно или не дальше работать. Кто это сделает лучше журналиста?

— Хорошо, что не боем… — пробормотала Дженна

— Что?

— Говорю, хорошо, что не боем разведка. Кажется, кроме нас на нашем ряду никого не будет.

— Посидим так… как думаете, это кнопка вызова стюардессы?

— Наверное да.

Кормили на рейсе Аэрофлота не самым лучшим образом — но продукты были относительно свежие, проблема была в рецептах — для американских авиакомпаний, привыкших к конкуренции, меню разрабатывают лучшие шеф-повара страны. Кресла и впрямь были неудобными — но самолет шел на удивление мягко, как поезд по рельсам — Дженна помнила, как трясло в семьсот седьмом, когда она прошлый раз летела через Атлантику… или это погода хорошая сейчас. Марша ворочалась, что-то говорила во сне — а вот ей удалось поспать. Проснулась она, когда самолет уже совершал посадку в Париже — там должны были забрать еще одну группу.

В СССР — как и положено было холодно, но не так уж — градусов десять, не более, везде был снег. Оформили их быстро, в зале ожидания их взяли под охрану сотрудники Интуриста и представители КГБ, проводили к автобусам. Автобусы были красные, венгерские… не американские, конечно, не американские.

Но и так ничего.

На следующий день — началась «культурная программа»

Как ни странно — в СССР, когда ты приезжал — ты не чувствовал, что это враждебная страна. Агрессивная тебе страна. Холодно, примитивная архитектура домов, на улицах ничем не торгуют, люди одеты тепло и однообразно — может и однообразно, потому что тепло. Автомобилей довольно много, но они маленькие, европейские, русская Волга как самая маленькая машина Шевроле или Доджа. На удивление немного лозунгов на улицах — в США думали, что в СССР все улицы завешены агитацией — нет. Во дворах еще не убрали праздничные елки — от американских они отличаются только красной звездой на макушке.

Люди, с которыми они встречались — нет, не из общество советско-американской дружбы, простые люди — все они были на удивление приветливы, никто из них не сказал, что ненавидит Америку. Политические вопросы они не задавали, чтобы не обострять.

Самое удивительное — в этой стране не чувствовалось какой-то несвободы. За последние два года Дженна побывала, по меньшей мере, в семи государствах, которые можно было бы назвать тоталитарными, она научилась безошибочно различать тот особенный запашок страха… очень навязчивый, который пропитывает со временем всего тебя — и этот запашок был одинаковым для всех стран, где была несвобода. Здесь, в СССР, пусть и было видно, что люди живут хуже и беднее, чем в США или странах Запада — это запаха страха не чувствовалось, если этих людей и угнетали — то они об этом не знали.

Вечером их пригласили как раз на встречу с представителями общества советско-американской дружбы — и вот тут Дженне не понравилось. Она уже бывала на таких мероприятиях — нет, не в СССР, в США. Почти все женщины, мужья в ЦК КПСС, им это членство в обществе дает возможность ездить за границу, пополнять гардероб. Приклеенные улыбки, злобные взгляды — но не на американцев, друг на дружку, ответы сквозь зубы. Каждая — оглядывает другую, сравнивает цену украшений и костюма. Дженне показалось, что если бы не сотрудники КГБ — к ней пристали бы поменять доллары.

Точно такие же вечеринки проводил в Вашингтоне политический бомонд. Яда там было даже больше.

На третий день, вечером, произошло то, чего она ожидала — к ней в холле гостиницы подошел человек в советской военной, темно-зеленой форме.

— Простите, вы — Дженна Вард, корреспондент Таймс?

— Да, это я…

— Кажется, нашу Дженну забирают — заметила Марша, которая неприятно удивила тем, что пила водку как воду

— Вас приглашают на беседу относительно вашей предполагаемой поездки…

Тут к военному подошел человек в штатском — их здесь было немного, но они оказывались рядом каждый раз, когда происходило что-то, выбивающееся из контекста — и они вместе ушли обсудить какие-то вопросы.

— У вас какое то специальное приглашение? — поинтересовался человек из Франц-пресс.

— Да… — Дженне не хотелось распространяться.

— Если не секрет, то какое?

— Я должна посетить несколько воинских частей — соврала она. Хотя почему соврала — она и в самом деле хочет посетить несколько воинских частей. В Афганистане.

— А как достать такое приглашение.

Дженна пристально посмотрела на любопытного — возможно неспроста — француза и ничего не ответила.

Вернулся военный.

— Все улажено. Прошу за мной…

У подъезда гостиницы Интурист их дала машина — необычная, Волга, но не старая, с круглыми фарами, а новая, большая и с квадратными. У машины курил молоденький солдат, перетаптываясь с ноги на ногу.

— Коровко, хватит курить, поехали! — строго окрикнул его офицер.

Солдат со смешной фамилией Коровко затоптал сигарету, сноровисто полез на руль.

— И печку включи! Задубеешь тут…

Последнее слова Дженна не поняла. Задубеешь… при чем тут деревья?

— Что значит слово «задубеешь»? — спросила она

— Замерзнешь — охотно пояснил майор, видимо из КГБ, потому что он отлично говорил по-английски — так сильно замерзнешь, что станешь твердым как дерево. Я сильно замерз. А вы?

— Не так уж и холодно….

Странно. Она, американка — и русский замерз сильнее ее. Удивительно.

— Понятно. У вас отличная куртка…

Сейчас предложит сменять…

Дженна говорила перед поездкой с пары корреспондентов, которые бывали в СССР — все как один говорили, что русские очень любят приставать с целью обмена валюты или еще какого-то обмена, и это может быть провокация КГБ, поэтому надо опасаться. Если верить их рассказам — то русские буквально осаждают гостиницы, где проживают иностранцы в надежде выменять или выпросить хоть что-то из западных вещей, и поэтому в таких гостиницах постоянно дежурит милиция.

Но майор не предложил меняться. Вместо этого он зевнул и сказал недовольно.

— Коровко… ты бы хоть музыку какую-никакую включил, раз с дамой едем.

В здании советского генерального штаба — это было большое, мрачное, массивное здание с тяжелыми дверьми и старомодной внутренней отделкой — ей пришлось почти полчаса стоять внизу, на проходной, где дежурил молоденький солдат с автоматом и где была хромированная вертушка как на старых станциях метро. Майор тем временем звонил кому-то, сильно кричал и ругался… видимо, у русских тоже не все в порядке было с дисциплиной. Как то раз Дженне удалось взять интервью у одного специалиста из Пентагона… нее на первых ролях там работающего. То, что он рассказал — не купила ни одна газета, ни один журнал, потому что, как цинично объяснил один из редакторов — люди не рады будут услышать, что все миллиарды долларов, которые мы тратим на военных…

Принесли пропуск.

Поднявшись по старомодной, застеленной ковром лестнице на какой-то этаж то ли третий, то ли четвертый, они пошли по длинному, плохо освещенному коридору с дверями, расположенными через равные промежутки друг от друга. На некоторых дверях не было табличек, на некоторых были, но на всех были номера. Обстановка была старомодной, но торжественной — с коврами, которых не было уже ни в одном присутственном месте США, со шторами на окнах, с какой-то торжественной тишиной. Дженне показалось, что она попала в пятидесятые годы, в годы «имперского величия» США, как их иногда называли.

В одном из кабинетов, куда они зашли — в небольшой приемной не было секретаря, в кабинете, на одной из стен которого висела карта Афганистана — сидели двое. Один — среднего роста, неприметный, с аккуратными офицерскими усиками, китель он повесил на кресло сзади и сидел в одной зеленой рубашке, несмотря на то, что в кабинете было довольно прохладно, топили в здании не лучшим образом. Вторым — он сидел за приставным столом — был высокий и худой человек лет тридцати, в своих круглых очках похожий на сумасшедшего ученого из голливудского боевика. Он был в штатском и перед ним лежал раскрытый блокнот и карандаш.

Понятно, КГБ.

— Сергей, останься, переводить будешь.

— Есть, товарищ полковник

Дженна вдруг поняла, что она только что услышала имя человека, который забрал ее из гостиницы. И она вряд ли бы отправилась так вот с незнакомым человеком непонятно куда, если бы дело было в Нью-Йорке.

Да что с тобой…

Полковник встал из-за стола, и она протянула ему руку — у русских была отвратительная привычка жать дамам руки и называть их по фамилии и с обязательной приставкой «товарищ». Почему то это сильно раздражало миссис Вард, такое пренебрежение к ней как к женщине и низведение ее до бесполого «товарища».

Полковник пожал ей руку, коротко кивнул — видимо, в знак приветствия.

— Полковник Белошапка. Советская армия.

— Дженна Вард. Таймс. Читали?

— Да куда нам… Это Сергей, мой адъютант. Вы уже знакомы.

— Да, знакомы. А вы…

Полковник сделал вид, что не заметил намека.

— Нам поступила заявка… необычная. На включение в журналистскую группу, едущую в Афганистан корреспондента из США. Можно узнать, что вам там понадобилось?

С места — да в карьер.

— Знать правду.

— Вот как? Вы ее не знаете?

— О чем вы?

Полковник достал из стола и бросил перед ней пару журналов.

— Об этом.

В журналах — были статьи про лагеря афганских беженцев, про походы в Афганистан банд… некоторые журналисты даже рисковали и пробирались вместе с бандами в базовые районы, чтобы поснимать там. Не все возвращались — ракета не выбирает.

— Это не правда?

Полковник странно улыбнулся

— Отчего же. Правда. Можно вас пригласить в просмотровый зал?

— Что вы хотите показать?

— Правду. Ничего кроме правды…

Снимали неумело, оператор явно был непрофессионалом — на такую работу выгнали бы из любой мало-мальски уважающей себя телекомпании. Камера была нестабильна, изображение подрагивало, оператор постоянно ошибался с планами и не умел брать фон. Но от этого — становилось еще страшнее. Так страшно — что пробирало до нутра.

Какой-то кишлак. Нищие дома, крытые листами железа, какая-то техника, пыльная, грязная бронемашины, солдаты в пятнистой форме, с автоматами, почему то некоторые в американских кроссовках. Врачи. Из домов выносят и укладывают на дорогу рядком тела, накрывают их белыми простынями.

— Это под Кандагаром… — прокомментировал полковник — восемьдесят пятый год. Эти люди не захотели больше воевать, решили взять технику от государства и организовать госхоз, это коллективное хозяйство такое. Тогда душманы ночью отравили колодец….

В кадре появилась женщина в черном, она билась на дороге как припадочная. Двое солдат пытались ее понять.

— Эта женщина…

— Она скорбит. Она была в городе и не пила этой воды. А вся ее семья — попила. Давайте следующую! — крикнул полковник

Еще такой же кишлак… только видно, что его обступает зеленка. Какое-то здание, выбитые окна, видно, что там шел бой. Потом изображение прерывается — но почти сразу появляется вновь с жуткого кадра. На полу лежит…

Господи, это же отрубленная рука. Дженна с трудом удержалась от того, чтобы не закричать. Это была детская рука…

— А вот тут — бандиты пришли в школу. Они сказали, что Аллах запретил детям учиться, и отрубили ребенку руку на то, что он писал ею в тетради. Потом — они вынуждены были уйти, потому что показались вертолеты.

Новые кадры — уже зима. Что-то взорвалось… какие-то стены, обгоревшие машины. Люди в форме, с автоматами. Бронетранспортер поперек улицы.

— Это Дар уль-Амманд. Одна из главных улиц Кабула. Террористы решили убить детей, которые ездят в школе на автобусе. Ни послали смертника с телегой, в телеге была бомба. Произошла случайность и погиб только один ребенок — маленькая девочка. И еще несколько человек. Это взрыв у посольства СССР.

Дженна Вард вспомнила о том, что об этом взрыве что-то говорили. Материал не пропустили в эфир, Министерство Юстиции обратилось с настоятельной просьбой во все телекомпании страны, что бывало довольно редко.

Так вот оно что…

Дженна не заметила, как трансляция закончилась. Она сидела в какой-то небольшой комнатке перед белым экраном и чувствовала себя…

Хреново она себя чувствовала.

— Так какую правду вы собрались показывать?

Дженна вдруг поняла, что полковник ненавидит ее

— Какая есть… Всю — до конца.

Полковник покачал головой

— В Термезе есть учебная воинская часть. Вас отвезут туда, там почти что Афганистан. Возьмете у солдат интервью. Там же неподалеку госпитали и санатории. Поработаете в Ташкенте.

— Я так не работаю.

Ничего не отвечая, полковник вышел за дверь. Хлопнул ею так, что чуть из косяка не вывалилась…

— Сергей… — прервала недоброе, тяжелое молчание Дженна

— Да?

— Кто у него… погиб.

— Сын.

Помолчали.

— Я все равно добьюсь своего. Мне… надо, понимаете? Я никогда не работала так, как эти. Как вы не понимаете — никто в Америке этого не знает! Нам лгут! Нам говорят, что эти люди только лишь хотят свободы, но никто не говорит о том, что он идут к ней пор колено в крови, убивая всех несогласных с ними. Это не свобода. Это не то, что должна поддерживать Америка. Если люди узнаю правду — они начнут задавать вопросы правительству, у нас это можно…

Виктор с терпением выслушал ее. Поднялся с места.

— Пойдемте. Такси не найдешь, я довезу вас до гостиницы.

Через день Сергей заехал за ней и предложил через час быть готовой к долгой поездке. Дженна Вард ошиблась — несмотря на весь ее жизненный опыт и журналистскую проницательность. Тот самый длинный и тощий парень в штатском в кабинете полковника — он то был адъютантом полковника. А вот Сергей — был сотрудником КГБ СССР.

Продуваемое жестоким ветром предгорье. Пустота… особая пустота. Когда человек кажется букашкой на фоне гор. УАЗ со снятым верхом, стоящий у подножья.

— Снимать нельзя… — предупредил невысокий, жилистый человек, усатый и загорелый, одетый в летнюю камуфляжную куртку без погон и знаков различия — он совсем не мерз, хотя было холодно.

— Я и не собираюсь…

Рокот винтов обрушился на них неожиданно — два вертолета, странных, кургузых, с необычными винтами выскочили из-за сопки. Пилоты вертолетов прятались за складками местности, чтобы подкрасться к условному опорному пункту противника незамеченными. Миг — и огненные стрелы распороли воздух, врезаясь одна за другой в выметенную суровой поземкой землю. Черно — желтые столбы разрывов закрыли то место, где только что располагался условный опорный пункт муджахеддинов.

— Пять секунд до высадки!

Вертолеты не стали даже зависать — они просто снизились до высоты примерно трехэтажного дома и снизили скорость… миль десять… даже пятнадцать в час, не меньше. Из вертолетов один за другим на землю выпадали черные фигурки солдат, приземлялись… и тут же разворачивались в цепь, бежали на холм, по которому работали пушки и пулеметы вертолетов. Залегали, стреляли. Вскакивали и снова бежали…

Боже…

— У них нет… я имею в виду веревок. У нас морские пехотинцы спускаются из вертолетов по веревкам

— Это не морская пехота. Это ДШБ — десантно-штурмовой батальон. Высадка называется штурмовое десантирование, если вертолет зависнет — его собьют.

— А что это за вертолет?

Офицер коротко глянул на Виктора, тот едва заметно кивнул.

— Это новый штурмовой вертолет морской пехоты и воздушно-десантных войск. Он бронирован, несет ракеты и у него многоствольная пушка от штурмовика. Используя такие вертолеты можно использовать только один тип вертолетов — он и зачищает площадку и высаживает десант.

Дженна плохо разбиралась в оружии — но помнила по фильмам, что американские десантные вертолеты вооружены в лучшем случае парой пулеметов. А у этого — пушка и ракеты…

— А… это не опасно?

— В смысле? — не понял офицер

— Ну… так прыгать. Можно сломать ногу.

— В Афганистане — если быстро не покинуть вертолет — можно сгореть вместе с ним. Это — еще опаснее…

По горной тропе осторожно пробирается взвод. Первый — сапер, шагает очень осторожно, смотрит только перед собой на землю. Следом — пулеметчик, прикрывает сапера. За ними, след в след, развернув автоматы и пулеметы в разные стороны — идут солдаты.

— К бою!

С грохотом один за другим рвутся взрывпакеты, превращая тропу в настоящий ад на земле.

Идущий по тропе взвод моментально из колонны превращается огненный еж — солдаты бросаются на землю, простреливают короткими очередями валуны — они не дожидаются, пока в них выстрелят, они знают, где может быть враг и готовы уничтожить его первыми. Трассеры бьют по валунам, искрами уходят в небо.

— Ха!

Солдат на выдохе бьет ножом своего сослуживца — но тот неуловимо уходит от удара, рука с ножом попадает в захват ремня. Бросок — и тот, кто только что бил ножом — лежит на голой, мерзлой земле, нож его в руках у защищающегося.

— Неправильно. Здесь — резче — поправляет инструктор — ты должен идти на нож, а не ждать. Понял? И ты тоже — активнее.

Солдат, которого только что с размаху бросили об землю — поднимается.

— Активнее, активнее! — кричит на него инструктор — что ты как мешок с г…ом?

— А можно… нож посмотреть? — вмешивается Дженна.

Инструктор передает ей нож — он остр как бритва.

— Пошел!

Один из солдат изо всей силы бьет по двери каким-то приспособлением похожим на кувалду на длинной ручке, таким обычно оснащены полицейские у них в штатах — но сам он прикрыт стеной. Дверь вылетает, рвется взрывпакет — условная растяжка! В помещение врываются двое солдат, короткие очереди бьют в подвешенные к потолку мешки с песком — два поражены, третий, на котором висит метка — не тронут — условный гражданский, его нельзя. Из пробитых пулями мешков сыплется песок. Дальше — коридор. Еще двое солдат входят и начинают продвигаться по нему, прикрывая друг друга. Новая дверь — и мгновенно рядом с ними оказываются те двое, что вошли первыми.

Дом убийств — так это называет САС. Только тут — целый афганский кишлак, улица, дувалы, дома — но без крыш. Поверху положены широкие мостки из досок, по ним переходят от дома к дому инструкторы, наблюдают за действиями бойцов.

— Какой у них опыт?

Капитан усмехается — с полным чувством превосходства перед глупой американкой

— Никакого, товарищ журналист. Эти ребята призваны в армию, это обычные советские ребята. Призывники, товарищ журналист.

— Как тебя зовут?

— Ваня…Иван то есть. Рядовой Талмаков.

Простой советский пацан, рыжий и с голубыми глазами, курносый. Не знает, куда деть руки. Нервничает.

— Ты откуда?

Иван беспомощно смотрит на сидящего рядом с журналисткой Сергея. Он никогда не видел живого американца, тем более — живую американку.

— Можно, можно рядовой.

— Из Иванова.

— Сколько тебе лет?

— Восемнадцать… и три месяца.

— А где ты служишь?

— Десантно-штурмовой батальон, рота формирования.

— Как интересно. А что это такое — рота формирования?

— Ну, нам дали сержантский состав, и мы проходим подготовку, здесь. Потом нас перебросят в Афганистан, и там мы будем служить.

— А ты сам захотел служить в Афганистане?

— Да! Я рапорт даже подавал, товарищ журналист. Я спортом занимаюсь, с парашютной вышки прыгал.

Солдат — новобранец опять смотрит на старшего по званию, так ли он сказал — но Дженна хорошо научилась за то время, пока она занимается журналистикой понимать людей — и сейчас она понимает, что парень говорит правду.

— Значит, ты хочешь в Афганистане служить. А зачем?

— Ну… брат мой отслужил. И я тоже. Нехорошо прятаться.

Парень совсем стушевывается и Дженна понимает, что больше давить на него нельзя.

— А каким спортом ты занимался?

— Плаванием. Еще немного каратэ занимался, пока можно было.

— Ты думаешь, в Афганистане тебе это поможет?

— А как же? Конечно, поможет. Товарищ журналист, а можно вопрос?

— Конечно.

— А вы и вправду американка?

В Афганистан они перебрались по мосту Дружбы. Вместе с бронеколонной.

Из подсадил к себе в кабине лопоухий солдат, который водил большой грузовик — он был похож на европейские грузовики годов семидесятых, но у него была кабина с какой-то броней, похожей на самодельную. Когда она приоткрыла дверь и начала снимать — и солдат и ее провожатый заорали на нее в два голоса. Потом — из уважения к профессии журналиста пересадили в автобус, который зачем-то шел в колонне пустой. Она не знала, что только что поставила свою жизнь на кон — перебираться через Саланг в небронированной машине было не менее опасно, чем играть в русскую рулетку.

Красота этих мест ее потрясла — тем более что снимать можно было из салона автобуса, там были большие окна. Горы… шапки снегов, рваная линия вершины, рушащиеся вниз ущелья, безумная, порой проложенная над самой бездной дорога, и еле идущие машины колонны — скорость движения тут была не более десяти миль в час. Памятники у дороги, простые пирамидки с красной звездой, с положенной на памятник каской, кое-где — со стоящим стаканчиком с прозрачной как слеза жидкостью внутри. Саланг… как черная дыра, поглощающая тебя, она никогда не видела такой темноты, буквально осязаемой, душной. Она возблагодарила бога, когда автобус еле выполз наружу. Строительный желтый гусеничный трактор, расчищающий дорогу — самодельная бронированная кабина как у израильских бульдозеров, тракторист — в камуфляже и с автоматом.

Может, они и в самом деле — правы?

В Кабуле дело уже шло к весне, снега с гор больше не было — но и зелени на деревьях тоже, а была мрачная серость неба и пронизывающий, как в аэродинамической трубе ветер. На улицах — бронетранспортеры, на удивление мало транспарантов и плакатов, портретов вождя и вовсе почти нет. Се как то сурово и мрачно.

Никакие штабы они не посещали, видимо секретно, Дженна поснимала по городу, тут же ей удалось отправить первую порцию материалов в США. Перед этим она показала все материалы Сергею — просто знак вежливости, ответное доверие. Тот просмотрел их — но как ей показалось без особого энтузиазма.

Здесь же ей удалось воплотить в жизнь первую часть своего безумного плана. Она напросилась на базар, чтобы купить сувениров — и там купила никаб. Никаб — это такая одежда для женщин, у которых правоверные мужья, ее называют паранджа — но это неправильно, настоящее название у нее никаб. В отношении никабов Афганистан отличался либерализмом — женщин, одетых по европейской моде или в военную форму было намного больше, чем одетых в никабы, а среди молодых — по европейски одевались почти все. Дженну поразило количество вооруженных женщин с красными повязками на руках — она взяла интервью у одной такой девушки и та ей просто объяснила, что не хочет быть в гареме и носить паранджу, что новая власть дала ей права, послала ее в школу, чтобы учиться, а если придут моджахеды — то у женщины будет не больше прав, чем у скотины, в исламском мире у женщины только и есть права, что сидеть дома и рожать детей, а муж ее может даже убить. Это интервью, взятое через переводчика, оказалось настолько ценным, что Дженна не поленилась — ходила и отправила этот материал отдельно. Она знала, какое это впечатление произведет в США — там очень сильны феминистки, а узнав о том, что правительство США поддерживает моджахедов, которые хотят обращаться с женщинами как со скотиной — те просто взорвутся. И у правительства будут серьезные проблемы, потому что женщины составляют половину избирателей на выборах — а они не допустят, чтобы Америка поддерживала таких экстремистов…

Взяла она и еще несколько интервью. Солдат, находящийся на излечении в госпитале. Советский командир. Простой афганец на базаре. Больше всего ее поразил командир какого-то советского батальона, он говорил совершенно без злобы, зато с какой-то усталостью, но и уверенностью в том, что он делает. Как пахарь, который вышел и перед ним огромное поле и в земле больше камней, чем нормальной почвы и это все нужно вспахать, посадить пшеницу, чтобы здесь рос хлеб. Конечно, это тяжело — но это нужно сделать, потому что хлеб нужен. В целом все это совершенно не походило на ту войну, которую рисовали для американского обывателя СМИ — русские варвары ворвались в чужую страну и принялись всех убивать. Если верить телевизору — в Афганистане нет ни единого человека, который бы служил русским по доброй воле, только те, которые запуганы или подкуплены.

Так получилось, что Дженна Вард теперь сознательно работала против своей страны, понимала это — и все равно делала. Она и до этого знала, насколько искажается информация, попадая в телевизионный ящик. Но теперь она поняла еще одно — сколько людей гибнет из-за этой непрекращающейся лжи, сколько людей страдает. Одно дело — просто ложь, другое — ложь, из-за которой гибнут люди. Вторая ложь — это не ложь, это преступление. И она твердо намеревалась сделать все зависящее, чтобы это прекратить.

Еще она не могла понять, кто такой Сергей. Напить она его, как это сделал бы мужчина она не смогла бы— поэтому прибегла к старой как мир женской уловке — попыталась его соблазнить. Не вышло. Предположить, что он гомосексуалист было бы неправильно, она знала что в СССР за это серьезно наказывают — значит, он на службе и не имеет права. Тем не менее — он не ограничивал ее в сборе информации, ни разу не запретил снимать что-то или брать интервью у кого-то, даже изрядно помогал в работе. Это совершенно было непохоже на некоторые режимы в Латинской Америке, где представители власти, если застанут тебя за работой — могут отобрать камеру, избить дубинкой, а то и сделать что похуже. Это никак не соотносилось и со стенаниями последнего времени относительно кровавого сталинистского режима в СССР, где за правду бросают в тюрьмы или психушки. Наоборот — ей казалось, что пока американцы упражняются в разжигании ненависти — русские ничего подобного по отношению к ним не испытывают.

Но как бы то ни было — Афганистан был всего лишь промежуточной остановкой на пути ее маршрута. Она твердо намеревалась попасть в Пакистан и изъять кассеты с информацией, которые она спрятала до того, как ее выдворили из страны. Может быть — кассеты нашли, случайно или нет, может быть — отель давно разрушен. Но пока она не убедится в этом лично — она не сможет спокойно спать.

В Кандагаре она сбежала.

Как? Да очень просто! До Кандагара они добрались вертолетом — она не поняла, почему не машиной (на самом деле Сергей и сам не хотел и американской журналистке бы не пожелал близко познакомиться с прелестями кандагарской зеленки). Они поселились в отеле, который назывался почему-то Кабул — мрачное, старое двухэтажное здание, построенное как будто по проекту американских придорожных мотелей[323]. Ночью она собрала вещи. Надела никаб и сбежала… ей было даже стыдно, что она так вот обманула простодушного беднягу Сергея, она понимала, что его за это накажут и хотела оставить записку — но потом подумала. Что Сергею это точно не поможет, а вот если ее бросятся ловить — записка послужит следом.

В итоге записку она так и не оставила.

Утром она поймала машину, и водитель за пять американских долларов — американская валюта принималась здесь наряду с местной и любой другой валютой региона — провез ее через блокпост и вывез на «американку» — хорошую бетонную дорогу, идущую по самому краю пустыни и уходящую в Пакистан. Потом она попросила остановиться… она была одна в машине с водителем и не знала, что в таком случае может случиться. А могло случиться всякое — и никаб бы тут не помог, потому что если родственники-мужчины так не ценят женщину что отпускают ее одну в дальний путь — значит, ее могут не ценить и другие мужчины. Абсолютная логика, не правда ли.

Ждать ей пришлось недолго — она планировала остановить автобус, но остановилась, причем почти сразу же после того, как она начала голосовать — просто поразительная машина. Старый Мерседес выпуска конца шестидесятых годов носатый и с длинным бортовым кузовом, но разукрашен он был лентами, пластиковыми цветами, наклейками так, что походил на передвижной цирковой аттракцион. Борта были наращены кустарно метров до двух, в кузове ехали люди, держась на специальные вырезы в бортах — обратно они будут возвращаться, сидя наверху, на мешках с товаром. Водитель с помощью сидящего в кабине пассажира — места в кабине, к сожалению больше не было — выразил желание взять с нее за проезд пятьдесят долларов, она заплатила (и заметила, как вытянулось у водителя лицо, проезд стоил десять, надо было торговаться) — и гордо полезла в кузов.

Она сама. Она — одна посреди всей этой незнакомой и страшной страны. Она это сделала — едет по Афганистану.

Ехать было непривычно — стоя в кузове, машину потряхивало, пахло выхлопными газами, совсем рядом начинающаяся пустыня овевала их своим сухим даже зимой неприятным дыханием. Афганцы переносили дорогу стоически, не жаловались и почти не разговаривали между собой, только когда встряхивало уж очень сильно — поминали Аллаха. Машин на дороге почти не было, а если и попадались — то такие же грузовики. Один раз им навстречу попалась колонна русских боевых машин, водитель сбавил ход, Дженна внутренне сжалась — но русские не стали их останавливать и обыскивать, просто проехали мимо. Еще один раз параллельно дороге прошли два русских вертолета — больших, с грозно торчащими из иллюминаторов стволами пулеметов.

Ближе к ночи — они приехали в городок под названием Спин Булдак, последний населенный пункт на афганской территории, дальше уже идет Пакистан.

Думать где ночевать и что делать ей не пришлось — грузовик подрулил к какому-то заведению, встречающему путников громкой музыкой Beatles, как бы не дико это здесь звучало, остановился, все полезли из кузова, и Дженна полезла вместе со всеми, решив для себя самым лучшим делать то, что и все остальные.

Кормили в заведении непривычно, слишком много жирного и мучного, в бульоне так и плавал жир — но это было сытно и съедобно, к тому же здесь принимали любую валюту мира, в том числе доллары США. Она старалась не привлекать к себе внимания — но никто и не проявлял особого внимания — торговцы расходились по своим компаниям, обсуждали цены на товары, последние события с караванами, кто что потерял и какой караван все же прошел, привычно ругали власти, моджахедов, всех. Те, кто ехал семьями — тоже обособились по углам, некоторые даже натянули полотнища, отгородившись от всего остального зала. Кто-то пошел торговать с хозяином сего почтенного заведения — русские научили афганцев пить русскую водку, и она пользовалась популярностью теперь по обе стороны границы. Дженна привалилась к стене — и сама не заметила, как уснула.

Разбудили ее тычком в бок, какая-то женщина в темной парандже что-то ей сказала на языке, который она не понимала — видимо, что пора идти. Вокруг — шумели, собирались, расплачивались за ночлег те, кто не сделал это вчера. По-видимому — пора было отправляться в путь. Стараясь не привлекать внимания — она не знала, что женщина здесь вообще не может привлечь внимания, пока она в парандже — Дженна полезла в кузов.

Потом был таможенный и пограничный пост. Это так называлось, на самом деле — стоял танк, напротив, на другой стороне дороги — бронетранспортер, и с этой же стороны было здание, сложенное из самана, но почему-то незаконченное — стены были взрослому человеку по грудь, а крыши — не было вообще. Все засуетились, Дженна увидела, как достают деньги и облегченно вздохнула — она то думала, что будут проверять документы, а она была в розыске. У нее было некоторое количество афганских денег, афгани — наменяла на базаре, сказала, что для себя на сувениры и на продажу в США в тех же целях — но она так и не поняла, сколько нужно дать пограничникам. Дженна достала десятидолларовую бумажку, рассудив, что в такой бедной стране как Афганистан этого то должно хватить. Солдат с автоматом не залезал в кузов, ему было лень, он шел мимо машины и брал бумажки, которые ему протягивали. Увидев «зеленую спинку[324]«, он подозрительно посмотрел вверх, но банкноту взял. Дженна видела, что он сноровисто спрятал ее куда-то в свое снаряжение. По-видимому, она все же дала ему слишком много денег…

Потом был пакистанский блок-пост — но на нем машину досматривать не стали. По-видимому, между пакистанскими и афганскими нафарами было заключено какое-то соглашение, каждый ел свой кусок и не зарился на кусок соседа.

Так они въехали в Пакистан…

Пакистан от Афганистана отличался — если с афганской стороны придорожные обочины «американки» были почти необитаемы — то тут все было по-другому. Какие-то придорожные харчевни, над которыми вьется дымок очага, в котором готовят мясо и пекут лепешки, стоящие на обочине машины, то ли сломанные, то ли брошенные то ли водитель просто пошел отличить — если в Афганистане было много русских машин, то здесь все были какие-то старинные, с разукрашенными кабинами и каждая была как передвижной музей Гуггенхайма[325]. Было и много легковых машин, пикапов — вообще движение было довольно оживленным. На некоторых пикапах в кузовах на самодельных турелях стояли пулеметы, а в кузове были бородатые, одетые в основном в белое и серое — широкие штаны, безрукавка, чалма— муджахеддины с автоматами АК и гранатометами РПГ-7, американского оружия почти не было. Дженна попыталась припомнить, сколько в прошлом году было выделено из бюджета США на помощь этим бородатым воинам Аллаха, воюющим против СССР за американские интересы — и не только за них. Вспомнить не смогла — хотя эту цифру можно было бы смело умножать на два, если не на три. Финансирование моджахеды получали и многих источников, в Вашингтоне крайне правые из общества Джона Бэрча даже собирали благотворительные балы, деньги собранные на которых шли на поддержку моджахедов — официально на лекарства.

Они проехали один небольшой, пыльный, городок, потом еще один. Везде одно и то же — нищета, запустение, саманные стены, дувалы, много машин и еще больше — небольших мопедов, на которых здесь рисковали даже путешествовать. Она не знала, куда едет этот грузовик, и что ее ждет в конце пути — но молча стояла в кабине вместе со всеми, мужественно перенося тряску и глотая пакистанскую дорожную пыль.

Потом они приехали в какой-то городок, и автомобиль затормозил прямо у того, что было здесь рынком — самодельные палатки и торговые павильоны из списанных морских контейнеров на окраине города, тут же в беспорядке стоят машины, если кому-то надо выехать — на это уйдет не меньше часа, на то чтобы выбраться из металлического и людского месива. Шум, гам, торговля — здесь не принято торговаться тихо, тут же жарят какую-то еду на жаровнях, тут же обмениваются новостями, кто что покупает, кто просто смотрит товар. Слева от стоянки устроен помост, и там собралось не меньше двухсот мужчин, в основном вооруженных — они громко кричали, потрясали руками, иногда с зажатыми в них деньгами. Дженна не знала, что здесь было любимое развлечение пакистанского базара — бой петухов…

Судя по тому, что ее попутчики начали вылезать из кузова, Дженна поняла — приехали. Никто ничего ей не объяснил — но хорошо, что довезли. Несмотря на то, что происходило вокруг — она почему-то чувствовала облегчение от того, что находится на территории, относящейся к свободному миру, пусть здесь и бедно — но люди зато свободны. Несмотря на то, что Дженна много путешествовала, в том числе и по странам, где стоили коммунизм или социализм, знала об обстановке в них не понаслышке — все равно она думала как американка и рассуждала как американка. Если бы она знала, что ждет ее на этой свободной земле — она, возможно, осталась бы в Афганистане. Или в СССР. Или вообще сюда не поехала бы. А может, и поехала бы. Миссис Дженна Вард всегда отличалась решительностью и склонностью к авантюрам.

На базаре ей делать было нечего, здесь никто не говорил по-английски, она опасалась, что ее просто попытаются ограбить. Но в городе — наверное, есть какая-то цивилизация, там должен быть отель или какие-то услуги гостеприимства, а если учесть что эта территории раньше относилась к британской Индии, наверняка в отеле она найдет хотя бы одного человека, который говорит по-английски. Тут она и решит, что делать дальше — наймет гида или сделает что-то в этом роде.

С этими мыслями Дженна Вард закинула мешок с нехитрыми вещами за спину на манер солдата и широким солдатским шагом зашагала по направлению к городу.

Прошла она недолго — автомашина резко затормозила рядом с ней, обдав пылью.

— Коджа мири?[326]

Дженна посмотрела на усатого мужика за рулем, и что-то ей подсказало, что садиться к нему в машину не стоит[327]. Поэтому, она неопределенно махнула рукой в сторону города и покачала головой. Пожав плечами, водитель поехал дальше…

Город, если идти по нему пешком, а не смотреть из кузова едущей машины — казался еще более нищим и грязным, по крайней мере, пригород. Везде пыль и грязь, несмотря на то, что места более чем достаточно — дома, или то, что здесь считают домами — стоят очень плотно друг к другу. Канализации нет — канавы, и по канавам текут, издавая под солнцем совершенно омерзительную вонь нечистоты — просто нечем дышать. Тут же играют дети — рваные, грязные, чумазые. Никаких домашних животных, она видела только одно живое существо и не сразу поняла, что это коза — но коза такая тощая, что оставалось удивляться, как она не рухнет замертво прямо на улице.

Дети моментально облепили ее, пристали к ней, дергая за полы никаба — каким то странным чутьем они почувствовали, что она не местная, а иностранка[328]. Иностранцев здесь знали, они приезжали сюда на красивых машинах с полицейских эскортом, охали, ахали и раздавали бесплатные мешки с рисом и иногда какие-то лекарства. Детям они иногда тоже давали разноцветные и вкусные камушки, которые рассасывались по рту не оставляя и следа. Но потом иностранцы уезжали — и жизнь в этом нищем квартале текла своей прежней размеренной жизнью — этот квартал и эти люди были выброшены из течения времени, время ничего не меняло для них. Конечно, это был не несвободный, находящийся под пятой советских оккупантов Афганистан, где советские оккупанты, отслужив, приезжали уже добровольно — строить афганцам вторую очередь кабульского домостроительного комбината, чтобы у афганцев была и работа и новые нормальные дома. Ага, советская оккупация, именно так…

Дети галдели на своем языке и что-то от нее хотели — а она просто шла, потому что по опыту Африки знала — дашь что-то, и от тебя уже не отстанут.

И с облегчением вздохнула, когда выбралась в более-менее пристойный квартал — там точно так же текли нечистоты, но тут были и машины. И с удивлением американский телерепортер Дженна Вард обнаружила вдалеке, дальше по улице лениво видящий в дневном мареве на высоком флагштоке родной, звездно-полосатый американский флаг.

Сложно даже передать, насколько она была рада.

Вот только у здания этого — стояла полицейская машина с разомлевшими на солнце полицейскими. Дженна раздумывала, задержат ее или нет — как вдруг настоящий американский Форд ЛТД-82 и даже с настоящими американскими дипломатическими номерами подрулил к ротуару, и Дженна поняла — это ее шанс.

— Эй, мистер! — закричала она и ринулась вперед.

Полицейские проснулись, один открыл дверь и попытался быстро вылезти на тротуар, или то что тут считалось по какому-то недоразумению тротуаром — но огромное, набитое годами беспорочной службы пузо помешало ему это сделать.

— Эй, мистер!

Среднего роста человек, довольно молодой и в легком бежевом костюме, только что захлопнувший дверь Форда и с изумлением уставился на бегущую к нему и путающуюся в полах никаба женщину. Он знал, что у посольства и вообще у всех дипломатических представительств США могут дежурить местные, они подкарауливают американских дипломатов и падают перед ними на колени, умоляя дать американский паспорт, билет на самолет до США или вообще денег. Но эта женщина кричала по-английски, и вообще голос ее был странно знаком.

Полицейскому все-таки удалось обуздать свое колышущееся пузо и принять вертикальное положение. Второй и вовсе доставал из кобуры пистолет.

— Спокойно, ребята! — сделал жест американский дипломат — не надо стрелять! Ништ фаери!

Женщина вдруг остановилась, смотря на него.

— Марк? — произнесла она на отличном английском — Марк, это ты?

— Мы знакомы, мэм? — с профессиональной вежливостью, но и удивлением спросил американский дипломат

Полицейские переглядывались между собой — тут, скорее всего, намечался бесплатный спектакль. Американские дипломаты имели обыкновение заводить любовниц — все равно их отзовут, а любовница останется здесь, тем более что Пакистан относился к категории стран, в которые с семьей приезжать не рекомендовалось. Не исключено, и даже более чем вероятно, что сейчас их ждет объяснение влюбленные похлеще, чем в индийском кино, которое смотрел весь Пакистан

Женщина подняла кисею, скрывающую лицо

— Дженна?!

— Просто поверить не могу, что ты сделала такую глупость…

Дженна нервно хохотнула

— Ты меня знаешь…

— Знаю и все равно. Совершенно безумная история…

— Такие как ты любят подобные истории.

Американский дипломат по имени Марк недовольно посмотрел на репортершу, пьющую чай. Заметил, что руки подрагивают — отходняк, однако.

— Какие — такие?

— Рыцари плаща и кинжала.

Марк скривился

— Да брось. Я всего лишь пытаюсь сделать так, чтобы хоть часть помощи, которую мы направляем сюда, доходила до адресата, а не распродавалась на рынках. Знаешь, зачем тут стоят полицейские? Потому что если сюда кто-то придет жаловаться — он будет вынужден пройти мимо них. И потом у этого человека будут проблемы. Когда я куда то еду — за мной тоже следят….

А Дженну и в самом деле потряхивало. Когда она ехала в Афганистан, где взрывают и убивают, когда ехала по Салангу, который даже советские, повидавшие много офицеры крестятся, преодолев — ее так не трясло. Когда она оторвалась от своего советского провожатого — ее тоже так не трясло. Когда она ехала одна по чужой и враждебной стране — ее так не трясло. А тут, в здании под американским флагом…

Дженна вдруг поняла, что с ней что-то не так.

— Марк…

— Но хоть я и не шпион — все равно тебе надо будет встретиться с мистером Киттриджем и рассказать о своих похождениях. Иначе у тебя могут быть проблемы с Госдепартаментом… господи, я просто не представляю, как ты пошла на это.

— Марк… — произнесла Дженна заплетающимся языком.

Последней ее осознанной мыслью было то, что ее старый вашингтонский знакомый Марк готовил этот чай где-то в здании. И она не видела, как именно.

И из своей чашки он не пил…

Когда она пришла в себя, первым чувством ее было недоумение. Голова как чумная… она помнила Иелль, но таких виражей она не закладывала даже там. Голова как чумная, распухший язык не помещается во рту. Господи… как же она надралась.

Вторым чувством была темнота.

Третьим — холод. Было очень холодно, и все тело — затекло.

Потом она услышала голоса. Как через ватную подушку — но услышала. Где-то совсем рядом…

— … Ты что охренел?

Молчание…

— Послушайте, мистер. Я не собираюсь убирать за тобой твое дерьмо. Давай сам.

— Это твое дерьмо! Мне до нее дела нет!

— Тогда зачем ты ее траванул?

— Ты что, козел, ничего не понял? Она была в Афганистане! С русскими! Она много видела! Знаешь, что будет, если она приедет к нам в страну и начнет выступать на всех телевизионных каналах, на каких только ей взбредет в голову? Мы все окажемся в дерьме, вот что, друг Махмуд!

— Так запретите ей выступать.

— Ты что, думаешь, что у нас такой же свинарник, как и здесь? У нас демократия, твою мать!

Снова молчание…

— Послушайте, мистер — по-английски неизвестный говорил с акцентом и явной угрозой — я прикрываю вашу задницу всякий раз, когда вы обосретесь и вам надо переменить портки. Я достаю вам все, что нужно, будь это доза героина, левый ствол или золото, которое вы нелегально отправляете в США. Я улаживаю ваши проблемы с местными властями и полицейскими, потому что именно в этом заключается моя работа. Но мне, черт возьми, никто не заплатил ни доллара за то, чтобы я выслушивал оскорбления в адрес моей матери. А если бы и заплатил — я бы не взял их, потому что моя мать стоит дороже сраных долларов. Итак, мистер, или вы извинитесь перед моей матерью прямо сейчас, или я сяду в машину, уеду и расхлебывайте все свое дерьмо сами.

— Почему-то, получая от нас вторую зарплату, ты не называешь наши доллары сраными, Махмуд — огрызнулся говоривший

Его собеседник молчал

— Ну, хорошо — с досадой в голосе заговорил первый — извини, Махмуд. Я ничего не имел в виду по отношению к твоей матери и ко всей твоей семье. Я сказал не подумав. Извини, хорошо…

— И сделал ты, тоже не подумав. Что такого она видела?

— Она была в Афганистане!

— И что?

— Ты ее не знаешь. Она коммунистка. Тайная. Она в полном дерьме, ее принимал сам Кастро. Она делала репортажи из Никарагуа

— Тогда почему ты ее не арестуешь?

— У нас демократия.

— У вас бардак. Так что конкретно она видела в Афганистане?

— Она видела, как живут люди! Она видела все, что делают там русские!

— И что?

— Она видела, как на таможне берут взятки.

— И что? Ты из-за этого испугался? Разве вы не воюете с русскими? Кто вообще поверит ее россказням?

— Поверят. И еще как поверят. Она может начать говорить. И тогда в Вашингтоне начнут задавать вопросы. Например, куда девается гуманитарная помощь, почему ее закупают и доставляют сюда целыми сухогрузами, а люди как были нищими, так и остаются. Эти вопросы начнут задавать уже не Дженна Вард, их начнут задавать конгрессмены и сенаторы из комитетов по разведке. Они никогда не упустят возможности ткнуть нас носом в дерьмо.

— А еще говоришь, что у вас там…демократия. Бардак и есть. Кстати, ответ на вопрос, куда девается гуманитарная помощь, ты знаешь не хуже меня, а…

— Помолчи. Лучше помоги мне.

— Как?

— Надо… автокатастрофу…

— Ты что, дурак? Чем ты ее опоил?

Дженна внезапно поняла — в голове уже достаточно прояснилось, что первый говорящий — это Марк. Второго она тоже откуда-то знала, но не могла понять откуда.

— Этаминалом.

— Ты что, охренел? Его обнаружит в крови любой эксперт. И ты хочешь бросить ее под грузовик в таком виде?

— Поговори с экспертом…

— Ты думаешь, нам доверят? Приедет эксперт из Америки, с ним не договоришься и ты. И я не собираюсь быть крайним в этой истории. Ты обосрался — делай сам.

— Тогда помоги…

— Как?

— Один я не справлюсь. Надо, чтобы кто-то был за рулем.

— Ты и будешь. Давай-ка посмотрим, что с ней. Она связана?

— Да.

— Хорошо, что догадался.

Внезапно темнота… нет, темнота как была и осталась, просто она стала какой-то другой. Свежей, что ли. И разных оттенков — тьмы.

Потом — из ее рта выдернули кляп.

Потом прямо в лицо Дженне ударил луч мощного аккумуляторного фонаря, ослепив ее — она зажмурилась и крепко, по-мужски выругалась.

— Аллах всемогущий… Я ее знаю.

— Да? Откуда?

— Она уже чудила здесь. В Пешаваре. Из-за нее я получил взыскание, и мне еще задержали очередное звание.

Внезапно миссис Вард вспомнила, кем был второй. Она и в самом деле помнила его — и он должен был помнить ее.

— Майор Махмуд из аэропорта… — голос был какой-то каркающий, чужой, он доносился до ее сознания так, как будто она слушала себя саму со стороны.

Фонарь погас.

— Шайтан…

— Теперь ты видишь, что она опасна?

— Да вижу. Как поживаете, мадам американская журналистка?

— Может быть, достанем ее?

— Ни в коем случае. Пусть лежит. Много она выпила этого твоего чая?

— Одну большую кружку.

Она поняла, что они стоят рядом с какой-то крупной дорогой, она слышала шум машин, не непрерывный. Тут мало кто осмеливается ездить ночью — но машины все-таки шумели. Если бы ей удалось развязаться, освободить руки…

— Мало. Но это неважно. Надо чтобы она поссала.

— Зачем? Пока ей приспичит, будет рассвет.

— Значит, нам придется сидеть здесь целый день и ждать! Из-за того, что ты торопишься, вечно происходит всякое дерьмо!

— Вы тоже дров наломали.

— Ладно, дело не в этом… — фонарь снова осветил ее, правда, светил он теперь не прямо в лицо — как поживаете, мадам американский журналист?

— Лучше вас…

Пакистанец захохотал

— Сомневаюсь. Впрочем…. пока мы тут стоим, не согласитесь ли вы, миссис, удовлетворить мое маленькое любопытство. Вы ведь что-то оставили в Пешаваре, так?

— Да пошел ты… Маленький фашистский ублюдок.

Пакистанец снова засмеялся, он был сильным, он был в своей власти, он мог сделать с ней, американской журналистской все, что взбредет в голову, и ему нравилась эта мысль — о вседозволенности. Очень нравилась…

— Я ведь нашел того бачонка, которого наняли вы в качестве гида. Очень жаль — но мое любопытство он удовлетворить не мог. Видимо, я праведен в глазах Аллаха, если он послал мне вас на своем жизненном пути второй раз, чтобы можно было спросить. Просто так, чтобы удовлетворить любопытство, вы ведь все равно не сможете добраться до того, что оставили. Никогда. Так где и что вы оставили?

— Поищи…

— Зачем… Это простая вежливость. Тем более — мне, наконец-то дали подполковника, простили ту небрежность с вами. Да и вам…

— Что-то ты много болтаешь — недовольно заметил американец

— Какая теперь разница… Впрочем, ты прав. Кроме полицейских ее кто-нибудь видел еще?

— Никто. У меня кабинет с отдельным входом.

— Из окон?

— Какого черта, кому надо смотреть в окна!?

Пакистанец неодобрительно цокнул языком

— В таких случаях как раз и бывает, что кому — то не нужно, но кто-то смотрит. Впрочем… все в руках Аллаха. Или шайтана. А это что такое…

— Полиция? — в голосе американца проскользнула паника

— Нет. Машина не полицейская.

— Какого черта ей тут делать на дороге?!

— Заткнись! Смотри за этой, я пойду и спрошу, что нужно. Если даже это полицейский — я просто скажу, чтобы они уезжали…

Дженна выждала — каждая секунда тянулась как капля по стеклу, как безнадежно опоздавший на станцию назначения, потом внезапно закричала

— Помогите! Помогите!

— Ах ты с…а!

Американец навалился на нее, от него пахло каким-то дешевым дерьмовым одеколоном и виски, который он видимо, хлебнул для храбрости. Она попыталась укусить того, кого считала другом, но не получилось. Американец ударил его по лицу, раз, другой, потом начал совать в рот вонючую, слюнявую тряпку. Она отбивалась, как могла.

Внезапно, американец перестал пихать ей в рот эту тряпку, и полузадушенная, избитая она услышала его голос.

— Эй, парень! Ты кто такой?

Вместо ответа раздался хруст, негромкий. Такой, какой бывает, когда отламываешь от куриной тушки окорочок, чтобы тушка ушла в форму для жарки. И она поняла, что значит этот звук…

Пакистан, зона племен

Дорога

Ночь на 20 марта 1988 года

Инфильтрация[329] была подготовлена плохо. Для ГРУ ГШ, одной из наиболее сильных разведывательных служб мира — преступно плохо. Плохо проработаны документы, маршрукт, плохо подготовлен агент — он ничем не отличался от тех патриотов, которых в сорок первом забрасывали за линию фронта после тридцатичасовой подготовки, их рассеивали подобно семенам над оккупированной территорией и они тысячами гибли, попадая в Абвер. Единицы — выживали, легализовывались и начинали работать.

Стоит ли удивляться тому, что произошло то, что и должно было произойти — подполковник Басецкий заблудился.

У него не было нормальной карты, точнее карта то была, но скверная, туристическая. Если ему дали нормальную военную карту, он бы уже был на месте. Сейчас же, чертыхаясь, он выбрался к какому-то городу, который он принял за другой и принял неправильное решение — ехать ночью. Надо было остановиться, отдохнуть и подождать, потому что тот кто стоит на месте все равно придет в пункт назначения быстрее, чем тот который бежит со всех ног, но в противоположном направлении. Вместо этого — он принял решение ехать ночью и примерно к часу ночи по местному понял, что он окончательно заблудился…

Подполковник глянул на указатель топлива — еще достаточно. Надо, наверное остановиться и просто отдохнуть. Как говорил…. один человек, будет день будет и пища.

Он не хотел вспоминать того, верней ту, которая так говорила. Это не она для него умерла, это он умер.

Господи… какие здесь темные дороги. Совершено ничего не видно. Если едешь ночью в Союзе, то тут, то там видишь огоньки. Здесь — сплошная, непроницаемая черная тьма, разрезаемая фарами. Впрочем, это еще не тьма. Он как-то раз принимал участие в учениях, проходивших в казахской степи. Самая страшная тьма бывает там, где свету луны и звезд неоткуда отражаться. Тогда они натягивали веревки между машинами, и до сортира, чтобы не заблудиться ночью. Тот, кто выпустил из рук веревку — обречен был блуждать до рассвета…

Внезапно, впереди что-то сверкнуло… подполковник насторожился. Это была машина, стоящая на обочине, луч фары отразился от ее кузова и произошло что-то вроде вспышки. Подполковник даже обрадовался… если это местные, он спросит у них дорогу, в конце концов йеменским арабским он Владе довольно таки сносно.

А это там что…

Это был внедорожник… пятидверный, дорогая и престижная здесь машина, не каждый может себе такой позволить. Багажник… дверь в багажник была открыта, двое стояли около багажника. Теряя скорость, Басецкий прокатился мимо них… он же собирался свернуть, чтобы спросить дорогу — и вдруг увидел, что впереди внедорожника, невидимый во тьме стоит черный седан. Происходило что-то такое… неладное, что-то, что не вписывалось в нормальные жизненные рамки, от чего стоило держаться подальше. Тем более ему, находящемуся на полулегальном положении.

Но он все равно нажал на тормоз. Выходя, увидел идущего к нему человека, одного из тех, кто стоял у багажника.

У сидения лежала монтировка — он положил ее на всякий случай как самое доступное оружие которое никто не признает оружием. Но он ее не взял, вышел с голыми руками.

Человек подошел, спросил его что-то на языке, который он не знал. Это был урду, государственный язык Пакистана, наряду с английским и никем не признанным пушту.

— Ля афхам. Исми Ареф. Ана атакаллям араби[330].

— Араби?

— Наам наам. Салам алейкум. Татакаллям билль араби[331]?

В этот момент от машины послышался какой-то сдавленный крик — и неизвестный резко сунул руку в карман. Подполковник, действия так, как его учили, шагнул вперед, сокращая расстояние, и на следующем движении ударил неизвестного коленом в пах со всей силы. Неизвестный зашипел, как спущенная шина, согнулся — и подполковник, шагнувший в сторону, добавил ему локтем по спине, а потом нанес третий удар — по шее сзади, раздробив шейные позвонки. Неизвестный повалился на обочину как куль…

Все-таки работа контрразведчика не предполагает применения силы. Майор Махмуд носил с собой пистолет, и полагал, что этого достаточно. Оказалось — что нет.

Подполковник Басецкий быстро присел на корточки рядом с поверженным противником и быстро обыскал его, обратив внимание, прежде всего на ту руку, которую он сунул в карман. Так и есть — оружие! Это был пистолет размером примерно с ПМ — но эту модель подполковник не знал, родной Макар он бы опознал и в темноте. Определив, что противник мертв, подполковник перехватил незнакомый пистолет так, чтобы им можно было воспользоваться как ударным оружием, и быстро пошел к внедорожнику.

У двери багажника машины была какая-то возня, он не понял сначала, что происходит. Потом разглядел — благо стоял включенный аккумуляторный фонарь… точнее он не стоял, а видел на ручке багажника и светил. И света было достаточно, чтобы понять, что какой-то человек, одетый в европейский костюм, пытается что-то сделать с другим человеком, который лежит в машине связанный. Решив, что это не дело, а хуже уже не будет, подполковник кашлянул, чтобы привлечь внимание этого человека — тот так увлекся, что не замечал ничего вокруг.

Человек резко, испуганно обернулся, и подполковник понял, что перед ним европеец. Европеец в европейском деловом костюме и чем-то напуганный. Его глаза напоминали черные дыры.

— Эй, парень! Ты кто такой?

Сказано было по-английски. И этого было достаточно.

Подполковник пришел в себя… он сам не знал, сколько он так простоял, минуту, десять, или час. Наверное, все же не так много, потому что еще не рассвело. Он не сразу понял, где он и почему он находится именно здесь. На руке с замертво зажатым в ней пистолетом было что-то липкое… он посмотрел на руку, потом на распростертого у ног человека. Тот не шевелился.

Господи…

Подполковник понимал, что с ним что-то неладно. Что-то произошло с ним с тех пор, как умерла…

Он убил человека.

С ним что-то неладно, он опасен. Он не может больше существовать так, ему нельзя быть среди людей.

И он должен выполнить приказ. Должен.

Подполковник снова посмотрел на руку. На лежащего у ног человека…

Нет, так нельзя… Он не должен…

— Помогите! Помогите, кто-нибудь!

Он знал, что это значит — слово Help, его знают даже те, кто плохо знает английский. Похоже… в багажнике. Да… человек в багажнике.

Но что он делает в багажнике?

Подполковник осторожно вытер испачканную руку об обивку пятой двери машины, потом достал платок из кармана, протер и руку и пистолет. Потом завернул пистолет в платок и положил его в карман. Он знал, что нельзя держать при себе пистолет, о котором ничего не знаешь, но… с этим он разберется потом.

— Помогите…

Он подошел ближе к багажнику

— Кто здесь? — спросил он на скверном английском

— Черт, помогите. Помогите…

Человек, который был в багажнике — был связан… можно даже сказать, запеленан. Подполковник никогда такого не видел — в Советском союзе просто не было в ходу широкой ленты-скотча, которым в США обматывали мешки, коробки на почте и много чего еще.

Подполковник пошарил в кармане, достал складной моряцкий ножик — его ему выдали, ножик был германского производства, мелочь, которая рождает совершенство. Школа мелочей, одна из методик советской разведки. Знание мелких достоверных подробностей позволяет врать по крупному, и за мелкими достоверными деталями картины не видишь надуманности самой картины.

Басецкий принялся освобождать связанного человека, сначала он не понимал, что делать с этой клейко, липнущей к рукам лентой, потом все же понял. Связанный, лежащий в багажнике человек ему активно помогал…

Он знал, что должен был сделать. Совершенно секретный боевой устав войск специального назначения Советской армии, подписанный маршалом Михаилом Моисеевым предписывал солдатам спецназа (а подполковник относился к ГРУ, находился на боевом задании и обязан был руководствоваться боевым уставом спецназа) уничтожать личный состав противника и изменников Родины во время боевого задания, если те своими действиями могут помешать выполнить боевой приказ и содействовать провалу разведывательной группы. Никто не написал, что делать с мирными жителями, некомбатантами, случайно оказавшимися на пути разведывательной группы: не раз и не два разведывательно-диверсионные группы специального назначения Советской армии, забрасываемые в районы контролируемые боевиками с целью перехвата караванов и поиска отрядов боевиков были вынуждены либо прерывать высадку и уходить, либо вызывать вертолеты для экстренной эвакуации, будучи обнаруженными пастухами, каждый из которых являлся осведомителем душманов. Если кто-то брал на себя грех — на базе его уже ждал с распростертыми объятьями военный прокурор. Для справки — американцам во Вьетнаме было разрешено убивать любого вьетнамца, ставящего под угрозу выполнение задачи отрядом поиска и наблюдения, которые у них назывались MACV-SOG. Но это так, к слову пришлось…

Итак, подполковник Басецкий должен бы сделать вот что — убив двоих, он должен бы убить и третьего, последнего из тех, кто его видел. Убить, потом погрузить всех троих в машину, отогнать подальше от дороги и бросить. Потом вернуться к своей машине — и уехать. Прежде чем полиция получит более-менее точные данные, позволяющие выйти на него — он уже сделает дело.

Но сделать этого он не мог.

Человек, которого привезли связанного в багажнике машины, наконец с его помощью освободился от последних липких пут и вылез из багажника. Это оказалась женщина.

Более того — похоже, что эта женщина была не из местных, светлые волосы об этом не говорили, кричали — блондинок в Пакистане не бывает, если только крашеные.

Женщина попыталась привести в порядок одежду, судя по бросаемым сквозь стиснутые зубы крепким ругательствам, она была либо англичанкой, либо американкой. Скорее американкой — британцы жуют слова, глотают окончания.

— Спасибо, мистер… — сказала она, заканчивая отряхиваться — не иначе вас послал сам Санта— Клаус…

Точно, американка. Британская сказала бы Сент-Николас, Святой Николай.

— Что здесь произошло? — подполковник держался так, чтобы все время находиться в тени, не попадать под луч фонаря.

— Эти ублюдки похитили меня. Представляете?

— Почему?

— Из-за денег.

Подполковник в это не поверил — что-то в этом во всем было странное. Те, кто похитил человека из-за денег не станут останавливаться ночью на пустынной обочине, чтобы посмотреть на похищенного. Или похищенную.

Теперь надо уходить…

Подполковник Басецкий пошел к своей машине, луч света ударил ему в спину, он замер.

— Эй! Может, вы меня подвезете? Будете любезным до конца? У вас же есть машина!

— Здесь есть две машины, возьмите одну из них!

Не оборачиваясь, подполковник сел в свою машину, нажал на газ, выезжая на дорогу. Он хотел остановиться и поспать — но теперь об этом не могло быть и речи. До утра он должен оказаться как можно дальше отсюда.

Пистолет он выбросил, отъехав от того места, где он убил двоих километров на двадцать — на скорости опустил стекло и размахнувшись, выбросил пистолет куда-то в придорожную канаву. Еще примерно через двадцать километров он точно так же выбросил окровавленный платок. Надо было вымыть руки, с чем угодно — со спиртом, с водкой, с бензином, с растворителем, чтобы уничтожить следы крови, и поменять одежду. Первое он решил сделать с рассветом, второе — когда доберется до места.

А Дженну Вард пробил отходняк. Самый настоящий.

Когда неизвестный сел в машину и дал газу — она вдруг поняла, что произошло. Офицер разведки государства, где она находилась пытался ее убить. Американский дипломат вместо того, чтобы помочь — тоже пытался ее убить. Сейчас она находилась одна на захолустной ночной дороге с двумя машинами и двумя трупами. Или не трупами. В любой момент могла появиться полиция… или просто кто-то, кто решил на ночь глядя проехаться именно по этой дроге — и вот тогда ее положение превратится из просто хренового в предельно хреновое. Никто не поверит ее россказням, тем более что она находилась в стране нелегально. Да и кто должен был ей верить? Американский посол — после того, как его подчиненный пытался ее убить?

Ее уже подтрясывало, руки ходили ходуном — но она сумела взять себя в руки и сделала все правильно. Первым делом обыскала оба трупа — оба и в самом деле оказались трупами. У каждого из них был бумажник — она обзавелась местными водительскими правами в количестве двух экземпляров, тремястами восьмьюдесятью американскими долларами, пятьюдесятью семью британскими фунтами, которые были в бумажнике пакистанца и неустановленным количеством местной валюты — она не знала, как она котируется и что на нее можно купить — но по виду ее было много. Права она не выбросила и правильно сделала — теперь оба трупа становились неопознанными.

В ее распоряжении было две машины. Одна с пакистанскими номерами — ни много ни мало черный Мерседес сто двадцать девятой серии, приличная машина даже для Европы и совершенно роскошная здесь. Второй — привычный Форд Эксплорер с красными дипломатическими номерами. У него было гораздо меньше топлива в баке — всего лишь треть — но дипломатические номера окупали все. Американская машина с явной американкой за рулем — пакистанские полицейские не будут проверять ее до тех пор, пока у них не будет четкой ориентировки именно на эту машину, на белый внедорожник Форд с американскими дипломатическими номерами. Без ориентировки полицейские не рискнут связываться с дипломатами.

Мерседес она так и оставила стоять с открытой дверью. Следовало погрузить трупы в багажник, отвезти их на несколько километров и там выбросить в кювет, а еще лучше — вообще съехать с дороги, благо полный привод Эксплорера это позволял — но на это американской репортерши уже не схватило. Дрожа от холода и от страха, она столкала трупы с дороги, потом села в Эксплорер и нажала на газ. Проехав несколько километров по темной, ночной дороге, она свернула на обочину и истерически разрыдалась…

* * *

По-видимому, Аллах в этот день был на стороне советского подполковника Басецкого и американской независимой журналистки Дженны Вард. Трупы обнаружили утром — но это были не полицейские, а беженцы, направляющиеся на базар. На трупах была совершенно новая одежда, такую как носят европейцы, совершенно новая, хорошая обувь, которая здесь всегда была в цене, а еще тут стояла совершенно бесхозная и очень дорогая машина Мерседеса с ключами в замке зажигания и приоткрытой дверь. Стоит ли удивляться тому, что и трупы и машина бесследно исчезли.

На следующий день полиция начнет поиски, еще через два дня на другие поиски будут брошены лучшие силы — всем было наплевать на контрразведчика Махмуда, но на пропавшего американского дипломата было совершенно не наплевать. Белый Форд Эксплорер найдут на окраине Пешавара и решат, что американский дипломат пропал именно там, когда поехал по делам в консульство США в Пешаваре — кто-то остановил его на дороге и похитил, возможно убил, приметную машину бросил. Потом найдут Мерседес — его новым хозяином станет амер из партии Юнуса Халеса, разбогатевший на торговле наркотиками — а арестовывать и допрашивать амера, под началом которого семьдесят вооруженных боевиков — дело опасное. Но его все таки допросят, через него выйдут на беженцев, которые продавали эту машину, и вот тут то получится сенсация — у одного из продавцов черного Мерседеса найдут обувь, которую сотрудники представительства США опознают как обувь пропавшего американского дипломата. Но объединить два дела в одно не успеют — потому что произойдет такое, по сравнению с кем ни убийство американского дипломата, ни убийство пакистанского контрразведчика не будет иметь значения.

Никакого.

Афганистан. Оперативная обстановка

Сейчас, когда принято охаивать все советское как остальное — никто и не задумывается о той военной мощи, которой боялся весь мир, и на чем она зиждилась.

До конца восьмидесятых годов, до того как американцы получили первые результат от осознания произошедшего во Вьетнаме и сделали для себя правильные выводы — советская армия была самой сильной армией в мире. Это лидерство обуславливалось многими факторами — и тяжелой, жестокой войной против гитлеровской Германии и вообще многосотлетними традициями России и превосходством СССР над США по качеству человеческого капитала, в частности по образованию и морально-волевым качествам новобранцев и техническим превосходством советского оружия во многих областях. Но это — не все. Советская армия многим представлялась (ее умышленно так представляли) как неповоротливого, способного только «смять числом» монстра. Но это было не так — советская армия превосходила американскую и в управляемости.

Сейчас мало кто помнит одного из величайших военных гениев двадцатого века — маршала Советского Союза Николая Васильевича Огаркова, многолетнего начальника Генерального штаба Советской Армии. А ведь именно маршал Огарков опередил американцев на десять лет в проведении в жизнь принципов современной войны.

Если коротко излагать доктрину Огаркова, то она будет звучать так: делать упор на неядерном высокоточном оружии, на повышении мобильности, на постоянной связке между разведкой, командованием и средствами поражения, чтобы в превентивных наступательных действиях всегда владеть инициативой. Для обеспечения максимальной управляемости войск необходимо применять самые современные системы боевого управления, созданные на основе компьютерных сетей.

Маршал Советского союза Огарков был уникальным человеком с уникальным опытом и образованием. Фронтовик, прошедший всю Великую Отечественную, но по образованию инженер. После окончания войны перед тем, как быть назначенным начальником Генерального штаба — Огарков три года возглавлял Государственную техническую комиссию при Совете министров СССР, совершенно секретный орган, отвечающий за проведение полного комплекса испытаний разрабатываемой техники и приятие ее на вооружение. Придя в генеральный штаб он выдвинул указанную выше доктрину практически сразу! За десять лет до того, как первые ее наметки появились у американцев. Маршал Огарков стоял у истоков советского Интернета. Он начал разрабатываться в начале шестидесятых как средство обеспечения управляемости стратегическими ядерными силами в условиях глобальной ядерной войны, советские инженеры пришли к тому же самому решению, к которому придут американцы десять лет спустя — создание сети связанных между собой сетью электронных вычислительных машин. У американцев это называлось Арпанет, в СССР это был КСБУ, командная система боевого управления, объединяющая в сеть все основные штабы, обеспечивающая гарантированное доведение информации до адресата через цепочку компьютеров, и позволяющая им согласовывать свои действия в реальном режиме времени и в условиях противодействия противника[332].

В семидесятых годах маршал Огарков добился создания полевой автоматизированной системы управления войсками фронта (АСУВ) — система «Маневр» в основе которой лежали компьютеры, не уступающие по своим ТТХ американским аналогам. Система эта была полностью отработана и внедрена в войска, ее полномасштабное апробирование состоялось на учениях «Запад-81» и «Щит-82», которые потом назовут «семичасовой ядерной войной». Учения показали, что использование системы Маневр повышает эффективность действий армии в 3–5 раз. С учетом перевооружения армии восьмидесятых — самолеты четвертого поколения, танки Т-80, реактивные установки Смерч, высокоточное ракетное и бомбовое вооружение, наводимое со спутников или по лучу лазера, закладку авианосцев — Советский союз обеспечивал гарантированное военное превосходство над НАТО как минимум до 2000-го года[333]. Готовилось — до того как Устинов и его холуй Свет Сааввич Турунов «сожрал» Огаркова — полное реформирование армий, с заменой военных округов на региональные командования, с переход на бригады и корпуса вместо армии, дивизий и полков, с расформированием кадрированных частей и преобразованием ВДВ в части быстрого реагирования[334]. Увы… все это осталось на бумаге, и в Афганистан вошли не мобильные части, а армия старого типа. Кстати, маршал Огарков выступал категорически против советского вторжения в Афганистан… возможно потому, что он знал больше, чем Устинов, человек вообще то недалекий.

Когда — будем называть вещи своими именами — Пакистан, Китай и США напали на Афганистан, и на находящиеся в Афганистане советские войска — удар был хоть и предсказуемым, но по времени и по направлению — не совсем ожидаемым. Нельзя было ожидать и открытого предательства президента Афганистана. И тем не менее — управление войсками не было потеряно ни на секунду. Организованно провели эвакуацию семей дипломатического и военного персонала, а так же органов боевого управления ОКСВ на аэродром Баграм, не удалось эвакуировать только блокированное изначально советское посольство — видимо президент Наджибулле решил сделать посольских заложником в своих играх. Правда игры эти — стали не вытанцовываться почти сразу же.

В девять ноль-ноль с Кубинки на Баграм вылетел борт, которым следовал первый заместитель министра обороны, маршал Ахромеев и еще насколько опытных офицеров. В Москве собралась экстренная коллегия Минобороны. На двенадцать ноль — ноль назначили экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС.

В десять ноль-ноль по всей Советской армии был объявлен повышенный уровень боеготовности. Всем офицерам было предписано вернуться в свои части.

В одиннадцать тридцать неизвестные самолеты нанесли бомбовый удар по базе Баграм. Банды боевиков активизировались по всему Афганистану.

Игра велась по крупному…

СССР, Тульская область. ППД 106 Гв. ВДД ВС СССР. 21 марта 1988 года

Гвардии генерал-майор Александр Иванович Лебедь, только что назначенный командующим 106-й гвардейской воздушно-десантной дивизией — с утра чувствовал себя хреново.

Очень хреново.

Причина? Да все та же самая — только прибыл на место, с должности зам командующего семьдесят шестой гвардейской воздушно-десантной дивизии. Не успел принять дела — пошло знакомство с личным составом, как в формальной, так в неформальной обстановке. В неформальной — это значит в бане, на охоте, часто с бабами, всегда — с водкой. Генерал Лебедь водку переносил… не то что бы хреново, хреновыми были последствия ее употребления.

Смысла идти домой не было — встреча с супругой могла только ухудшить состояние и так гудящей как колокол головы — поэтому, генерал решил домой не ходить, остаться ночевать в кабинете. Благо там, как и у любого строевого офицера — наготове была кровать-раскладушка.

С утра, генерал стал лечиться. Лечился он совершенно бесхитростным способом, «подобное лечат подобным» — но меру знал, лечение не переходило в перманентный запой. Хряпнув пятьдесят граммов, он закусил сухой коркой хлеба и начал приводить себя в порядок. В этот момент зазвонил телефон.

Лебедь сначала не понял, только матюгнулся про себя — но телефона принялась еще сильнее болеть только-только успокоившаяся голова. Только секунде на двадцатой генерал-майор понял, что звонок какой то не такой.

Короткий взгляд на стол. Черт… правительственный… и красным глазком мигает.

Едва не упав, Лебедь бросился к столу, хватил трубку.

— Командующий сто шестой гвардейской воздушно-десантной дивизией, гвардии генерал-майор Лебедь у аппарата — представился он. При разговоре по телефону правительственной связи представляться следовало именно так, а не просто «алло». Это для того, чтобы собеседник на том конце знал, кто именно взял трубку и не сказал лишнего, если трубку взял кто-то не тот.

— Товарищ гвардии генерал-майор, сейчас с вами будет разговаривать командующий, генерал армии Сухоруков

Генерал армии Дмитрий Семенович Сухоруков пришел на пост командующего ВДВ после легендарного генерала армии Василия Филипповича Маргелова, основателя ВДВ в их нынешнем виде. После грубоватого Маргелова, который держал в кабинете двухпудовую гирю, не только для себя, но и для тех, кто претендовал на командные должности в ВДВ — Дмитрий Семенович казался военным интеллигентом, академиком. Однако, ему удалось завоевать уважение десантников именно своим хладнокровием, четкими и продуманными решениями, неустанной работой по повышению эффективности ВДВ, суровостью и требовательностью. Если при Маргелове ВДВ превратились из фактически обреченных на смерть частей для заброски в тыл в войска, которые могут на равных воевать с любыми частями НАТО — то Сухоруков сделал десантников способными не только воевать, но и побеждать даже танковые части НАТО как за счет высокого боевого духа, так и за счет усовершенствованной техники. Именно при Сухорукове началось осмысление афганского опыта и превращение ВДВ из просто частей парашютного десантирования — в части повышенной мобильности, способные сражаться в любых условиях и ненамного уступающих спецназу ГРУ. ДШБ, десантно-штурмовые батальоны — душманы боялись их как огня.

В восемьдесят седьмом году, обладавшего огромным опытом генерала армии Сухорукова сняли с должности — сделал это Горбачев, слишком опасно было держать на посту командующего ВДВ такого человека, нужен был подурнее. Сухорукова бросили на кадры, из министерства выгнать не успели — колесо провернулось в обратном направлении, и менее чем через полгода Сухоруков вновь принял ВДВ с наказом от маршала Огаркова — сделать так, чтобы зеленые береты при виде наших ВДВ… дальше лучше слова маршала не приводить. Сухоруков к случаям пьянства относился резко отрицательно, кроме того — еще помнилась антиалкогольная компания — и генерала Лебедя прошиб холодный пот. Мысль была только одна — кто-то вчера позвонил в штаб ВДВ и доложил командующему, что новый командующий сто шестой устроил с подчиненными распитие спиртных напитков, переросшее… генерал Лебедь не помнил, во что именно переросшее, но напридумывать можно многое. Его назначал не Сухоруков — значит, и снимет без вопросов.

— Александр Иванович? — отозвалась трубка негромким, спокойным как всегда голосом командующего

— Так точно, у аппарата — поспешно отрапортовал Лебедь

Командующий помолчал, возможно что-то почувствовал по голосу

— Довожу обстановку. В Афганистане резко обострилась обстановка, активизировались душманы, идут бои во всех городах, в том числе и в Кабуле. Только что доложили, что отряд боевиков штурмует советское посольство.

Генерал Лебедь застонал, он помнил Афганистан, не хотел туда возвращаться ни за какие коврижки.

— С вами все в порядке? — осведомился Сухоруков

— Так точно, товарищ командующий — отрапортовал Лебедь и простецки добавил — голова вот только болит.

— Приведите себя в порядок. Боевой приказ — дивизию поднимайте по тревоге, выходите к аэродромам взлета. Выдать боевые патроны. Действовать по плану «Кавказ». Быть готовыми к парашютному десантированию.

Парашютное десантирование означало, что возможно какие-то города, а возможно и весь Афганистан, по крайней мере, основной аэродром страны Баграм — уже находятся в руках моджахеддинов.

— Так точно.

— Вы давно на командовании? — осведомился Сухоруков

— Двенадцать дней, товарищ генерал армии.

Трубка хмыкнула

— У вас там есть здравый комполка, пятьдесят первого. Орлов фамилия. Имейте это в виду. Но с вас я ответственность не снимаю.

— Так точно.

— У вас два часа. Хватит?

— Так точно.

— И… приведите себя в порядок.

Черт… все же понял.

Генерал-майор Лебедь положил трубку на аппарат так, как будто она была фарфоровая, взревел раненым зверем

— Кто там?!

В кабинет заскочил испуганный адъютант.

— Товарищ генерал-майор…

— Ты почему… — Лебедь не договорил — ладно… поднимай всех по тревоге. Выдать боевые патроны, проверить технику. Час времени, чтобы мотнею подобрать! Выходим к аэродромам взлета!

— Так точно!

— Офицеров — срочно сюда. Орлов на месте?

— Так точно — ответил перепуганный адъютант, хотя не знал так ли это.

— Его ко мне. Немедленно!

— Есть.

Оставшись в кабинете, генерал-майор Лебедь огляделся в поисках чего-то, что можно было бы съесть или выпить… от запаха. Болела голова… и еще было дурное предчувствие. Очень дурное.

Кабул, точка пять; вечер 21 марта 1988 года

— Вас понял, товарищ Маршал Советского союза. Есть. Так точно. Так точно. Служу Советскому Союзу. Есть…

Положив трубку на рацию так, как будто она была фарфоровая — Карпухин вытер некстати выступивший пот со лба. В Спецназе ГРУ самым старшим по званию был полковник (это при том, что отряды спецназа в Афганистане давали 70–80 процентов результатов), у них старшим по званию, начальником седьмого управления КГБ СССР, к которому и относилась группа А был генерал-лейтенант госбезопасности, сейчас армейские звания соответствовали званиям в госбезопасности и это было не самое высокое звание — раньше к примеру звание Генеральный комиссар госбезопасности соответствовало званию Маршала Советского Союза. Но сейчас ему ставил задачу лично первый заместитель министра обороны СССР, руководитель Оперативной группы Министерства обороны СССР по Афганистану Маршал Советского союза Сергей Федорович Ахромеев, сейчас находящийся, по сути, в зоне боевых действий, на авиабазе Баграм в шестидесяти километрах от Кабула, которую обстреливали из ракетных установок боевики…было от чего выступить поту…

— Каталин. Каталин, мать твою!

Самый молодой боец в группе появился как из-под земли.

— Десять минут. Приказано выступать. Готовность буду проверять лично. Пошел!

Боец исчез.

* * *

Через несколько минут — несколько боевых троек: черное германское снаряжение, титановые шлемы, необычно выглядящее оружие — стояли в ожидании приказа во дворе недостроенного здания виллы.

Карпухин, командующий на точке пять, был немногословен — как всегда.

— Пробиваемся к посольству. Работаем вытеснением. Е…ь конкретно все что шевелится. Двигаемся…

Метод «вытеснения» — очень эффективный метод, довольно сложный по исполнению, но предельно эффективный. Суть его — в командной работе. При движении, стандартная практика предполагает выдвижение колонной по одному, при этом у первого солдата в колонне — сектор наблюдения и обстрела не меньше ста восьмидесяти градусов. При работе по методу вытеснения, бойцы делятся на боевые тройки, которые идут с минимальным расстоянием между бойцами, в нарушение устава, который запрещает сдваивание при атаке. За каждым закреплен сектор обстрела, на острие чаще всего пулеметчик, простреливающий коридор, при интенсивном противодействии — даже непрерывным огнем, на флангах — автоматчики. В итоге — сектор обстрела для каждого бойца сокращается втрое, со ста восьмидесяти градусов до шестидесяти, стрельба идет на любое движение, короткими очередями простреливаются все опасные с точки зрения засады места. Немцам так удавалось продвигаться вперед в Сталинграде, при самом интенсивном противодействии, какое только могло быть. А афганские моджахеды, хоть и из полков Аль-Исра — послабее были, что советских солдат, что солдат Вермахта.

Разбились на тройки, навьючили на себя снаряжение. Пулеметов не хватало — но боеприпасов было достаточно, по крайней мере, для того, чтобы пробиться к посольству. Город помнили все — когда их только перебросили сюда, Карпухин заставлял их и ходить и ездить по различным районам города, учить карту, совать нос во все закоулки, чтобы ориентироваться в Кабуле как в собственной квартире. Их натаскивали на борьбу с терроризмом — но все они прошли Афганистан как минимум по разу, тогда существовала такая практика, спецназ КГБ воевал в составе агентурно-боевых групп Каскад. Значит — и с тем, что творится в городе — справятся…

Несмотря на то, что в город перебросили крупные силы, аж четыре полка муджахеддинов Аль-Исра, пакистанских парашютистов — для миллионного Кабула это была все равно, что капля в море. Армия и царандой в основном разбежались, городские бои превратились в череду стычек в разных районах города, с обеих сторон (афганских властей и моджахедов) — сорбозы отвлекались на грабеж. Начали грабить дуканы и рынки, ринулись в городок советников — потому что им сказали, что в квартирах шурави много всякого добра, а еще больше добра можно получить, украв женщину или ребенка шурави. В городке советников они встретили сопротивление буквально взвод охраны, оказавшиеся дома мужики и бабы, русские бабы, шурави-ханум, взявшиеся за оружие, которое нелегально было во многих домах. Этого — оказалось достаточно, чтобы отразить первый натиск душманов, а перешедшие на сторону афганского президента Наджибуллы пехотинцы отказались идти на штурм советского городка и взбунтовались. К концу первого дня беспорядков и переворота — в Кабуле произошло уже несколько перестрелок между сторонниками боевиков и верными Наджибулле частями. Брататься с бывшими врагами плохо получалось как с одной, так и с другой стороны, слишком много было накоплено обид и претензий друг к другу. Некоторые верные Наджибулле части дезертировали или вышли из повиновения как только увидели входящих в город муджахеддинов. Вообще, это не походило на настоящий государственный переворот, нормальных боевых действий с четко выраженными сторонами было мало, в основном это были либо вооруженные стычки, либо грабежи. Власть просто рухнула, и каждый делал то, что хотел.

Первых террористов они встретили на улице Майванд, до этого уклонялись, но эту улицу миновать было невозможно. Они начали переходить улицу — Карпухин пожалел, что не переоделись душманами, поосторожничали — как вдруг от ИФА[335], на которую кто-то что-то грузил, вынося из дукана — кто-то окрикнул их. Полянских, их штатный «переводчик» ответил гортанным «на-а, на-а», что значило «нет, нет» — а в ответ услышал визгливое «Аллах Акбар!».

— К бою! — крикнул Карпухин, открывая огонь — продвигаемся вперед!

С того места, откуда они шли — ударила снайперская винтовка, снайпер всегда шел в их группе последний, при необходимости прикрывая группу. Расстояние было метров сто, даже меньше — но и тут, точный снайперский и автоматный огонь моментально выкосили боевиков, грабивших дукан. Проблема была в том, что ожила вся улица — бандитов было достаточно и сейчас они выскакивали на улицу с оружием в руках, как собаки, сбегающиеся на лай своего сородича.

— Продвигаемся вперед! Темп, темп, темп!

Альфовцы, стреляя на ходу, двинулись вперед, уже полушагом, полубегом, подавляя сосредоточенным огнем противника, контакта с которым невозможно было избежать и, не тратя времени на противника, который был им не опасен. Попадание избежать не удавалось — но боевики были слишком глупы, чтобы стрелять по ногам — а торс и голову альфовцев защищали шлемы и бронежилеты повышенной степени защиты. Так, отстреливаясь, они вышли на Дар уль-Амман.

Сначала Карпухин подумал — п….ц, вляпались. Горящая техника на улице, трупы и сбитые сильным взрывом ворота посольства. Потом понял — если идет перестрелка, значит, не все еще потеряно, в посольстве сопротивляются и они подоспели как раз вовремя.

У посольства были уже более значительные силы, их подвезли на грузовиках и микроавтобусах, только в зоне видимости было человек сорок, не меньше. Грузовики стояли наподобие баррикады, и если эти ублюдки займут позиции….

— Хохол!!!

Хохол, Димка Стецко, двухметровый гигант, по команде упал плашмя на живот. У него не было никакого оружия кроме Стечкина с боезапасом и нескольких гранат РГД — но ему оно не сильно было нужно. Потому что Хохол носил куда более страшное оружие — на спине, на самодельном станке — кронштейне у него был АГС-17 со снаряженным барабаном на двадцать девять выстрелов. Никто кроме Хохла не мог носить на спине такую тяжесть, и никто кроме Хохла не мог выдержать издевательство, возникающее при стрельбе из такого оружия, установленного на спине[336]. Но у них был Хохол, и это было их джокером, картой, которая могла побить любую другую.

Автоматы с обеих сторон ударили почти одновременно — и тут же зачавкал гранатомет. Каждая граната — это пятьдесят квадрантных метров сплошного поражения, по осколочному действию она превосходит снаряд ОФЗ от боевой машины пехоты. Стрелок из АГС бил короткими очередями, грамотно и экономно укладывая шахматку, улица перед посольством буквально кипела разрывами, осколки рвали грузовики и человеческие тела, кто-то пытался бежать — но его поражали сосредоточенным огнем спецназовцы Альфы. Огневой налет длился примерно минуту — но закончился полным разгромом окружающих посольство моджахедов. Среди бойцов Альфы — потерь не было.

— Пошли! Хохлу помогите!

Продираясь через площадку, усеянную изорванными человеческими телами, мимо иссеченных осколками дымящихся и горящих машин, стреляя на всякий случай одиночными, чтобы кто-то случайно не ожил и не ударил им в спину — они вышли к главным воротам посольства. Будка свернута, ворота вывернуты, часть стены повалилась — это что же такое должно было взорваться, тут же на века строили?! Кто-то крикнул — «Свои» — и в ответ услышал «Аллах Акбар!». Понятно — духи проникли внутрь.

— Гранатами — огонь!

Не дожидаясь, пока гранату выкинут им под ноги, альфовцы перебросили через стену по РГДшке, вперед выдвинулась штурмовая группа. Она была вооружена пистолетами АПБ, и у нее было то, чего не было во всех вооруженных силах Советского союза. Только во внутренних войсках было, да и то в малом количестве, личному составу только на занятиях показывали. Светозвуковое устройство «Заря», звуковая волна как при разрыве 122 миллиметрового снаряда и выжигающая глаза вспышка[337]. Сразу две бело-черные, круглые, с ребристым донышком гранаты летят через забор, штурмовики уже наготове — живые машины, закованные в броню.

— Бойся!

Двойной взрыв, озаряющая темноту вспышка и дикий визг, как будто режут свинью.

— И-и-и-и-и-л-л-л-а-а-а-а!!!

Уже стемнело, за разрушенными воротами посольства — асфальтовый пятачок, какие-то камни, ворота, дальше — что-то типа Волги, сгоревшей. Через бронированное стекло швейцарского шлема почти ничего не видно, хорошо, что они догадались присобачить к Стечкиным небольшие фонари на самодельных кронштейнах. Развесовка страдает и быстро пистолет не выхватишь — но сейчас эти фонари как нельзя кстати. Лучи фонарей выхватывают из темноты сидящих, лежащих, хаотично двигающихся, ослепших боевиков, как только это происходит, палец нажимает на спуск и — еще один моджахед направляется к Аллаху. Двадцать патронов в магазине, двадцать первый в стволе, отдачи почти нет, пули ложатся по световому кругу — а за спиной уже входят товарищи, поддерживая автоматным огнем и добивая тех, кто еще здесь жив.

Откуда-то из темноты, от одного из зданий посольства, гремит автоматная очередь, один из штурмовиков падает — и шквальный огонь обрушивается на позицию стрелявшего.

— Свои! Свои!

— Свои! Мать!

Что-то горит…

Кабул, посольство; вечер 21 марта 1988 года

— Б… какого хрена стреляли?

— Так Димка… уже не спросишь.

— Мать вашу…

— Сильно? Ну того…

— Выживет. Старший кто?

— Нету старшего.

— То есть как?

— Майор Игнатченко… погиб смертью храбрых.

— А посол?

— Пал Петрович… умер. Сердце.

Твою мать…

— Я, майор государственной безопасности Карпухин принимаю командование гарнизоном. Связь с Баграмом, с Москвой — есть?

— Была…

— Веди.

* * *

— Товарищ полковник, по мне только что нанесли бомбовый удар! У меня тут тридцать с лишним трехсотых и до пары сотен духов на периметре! В городе война идет, духи рассредоточились по основным магистралям, сопротивления почти нет. Нам надо срочно, повторяю — срочно эвакуировать посольство и всех советских граждан, каких сможем. Вертолетами, самолетами — я не знаю чем.

— Дай-ка… Генерал Иванов на приеме.

Генерал Иванов…

Карпухин хорошо знал этого генерала Иванова — хоть он был и совсем не Иванов. Заместитель председателя ПГУ КГБ СССР Юрий Иванович Дроздов, специалист по острым акциям. Именно он поздравлял Карпухина, тогда еще капитана КГБ и других бойцов группы Альфа морозным утром декабря семьдесят девятого на ступенях разгромленного дворца Тадж-Бек. Сейчас генерал Дроздов был одним из основных заказчиков для группы Альфа, хотя Карпухин не знал, где точно он работает сейчас. С новым генсеком много людей поменялось…

— Кстати, много генеральства скопилось на Баграме, ох много. Вот как прорвется удачливая группа пакистанских бомбардировщиков…

— Паникуешь, капитан?

— Товарищ генерал-полковник, я уже майор, представляюсь в связи с получением очередного воинского звания.

— Майор, а паникуешь хуже зеленого капитанишки. Докладывай по обстановке, четко и внятно, без истерики.

— Есть. Согласно полученному приказу две группы спецназа КГБ СССР «А» с боем прорвались к посольскому комплексу, обеспечили периметр. При прорыве уничтожено до двадцати духов и у самого посольства — до пятидесяти. На данный момент основные ворота снесены взрывом, подорвана ограда еще в нескольких местах — но периметр удается держать за счет огневого воздействия. На данный момент у меня на руках до пятидесяти двухсотых и столько же трехсотых, в строю осталось не больше ста человек, те или иные ранения получили все, трехсотыми мы считаем только не способных передвигаться. На периметре посольства — до ста пятидесяти — двухсот духов, в основном фанатики, в черных чалмах. Хорошо вооружены и подготовлены. По посольству работают снайперы, подозреваю, что ночью они пойдут на штурм.

— Сдаться предлагали?

— А как же? То и дело с мегафона таслимят[338].

— Таслимят, значит. А сам — что думаешь?

— А что думать, товарищ генерал? Боеприпасы есть пока, значит, поживем еще…

— Вот это правильно… — Дроздов перешел на более серьезный тон — значит, слушай сюда, майор. Ночью, примерно в двадцать три часа будь готов к прорыву. Мы связались со всеми, с кем возможно, прорыв будут обеспечивать десантники. Они пойдут по Майванду, пройдут, сколько смогут, главная их задача — собрать блокированных в компаундах советских граждан, которые там еще остались и уматывать к чертовой матери. Опознание — две зеленые ракеты. До Майванда прорывайся сам, понял?

— Понял, товарищ генерал.

— Не слышу бодрости в голосе!

— Есть, товарищ генерал-полковник.

— Так лучше. У тебя там техника есть какая живая?

— Пару машин найдем, товарищ генерал… наверное.

— Значит, грузи всех раненых, всех кого можешь и в двадцать три ноль — ноль начинай выдвижение к Майванду. Если… — генерал на мгновение сбился — если мы выдвинуться не сможем, прорывайся своими силами к северной дороге до заслона, как сможешь. Часть армии и генсек перешли на сторону моджахедов, пакистанская армия в сорока километрах от Кабула. Мы выдвинули заградительные отряды к дороге, бомбим, как можем, но… завтра, майор, может так статься, что тебя в Кабуле на гусеницы намотают. Так что эта ночь — для тебя последняя.

— Так точно, товарищ генерал

— И секретную комнату, шифры — все уничтожить.

— Уже уничтожили, товарищ генерал.

— Все, майор тогда удачи. Конец связи.

Майор Карпухин был зол. Зол и расстроен. Во-первых, их, особо подготовленную антитеррористическую часть использовали просто как пехоту, что было неправильно — все равно, что микроскопом гвозди заколачивать. Во-вторых — майор совершенно не понимал, почему они должны оставлять Кабул, по его мнению, даже один подготовленный полк воздушно-десантных войск способен был навести шороху в городе и переломить ситуацию.

Но приказ — есть приказ. Он не имеет права ни погибнуть сам в бессмысленной бойне, ни подставить людей, ни тем более — гражданских, оказавшихся в посольстве.

— Офицеров — ко мне.

* * *

И как голос из прошлого

Выкрик — вперед…

Двадцать три часа. По Москве — час волка[339] — как нельзя лучше подходящее название…

— Снайперам — доложить готовность.

Привычно пошли доклады о готовности — снайперов было четверо, все они располагались по разным секторам обороны посольства. Последние минуты перед прорывом — обороны будет только на них.

Привычно прозвучали доклады о готовности.

— Вспышкой — огонь! Дым!

Светозвуковое устройство Заря летит на улицу, грохот, вспышка, следом — летят две последние дымовые шашки — больше нет. Небольшая штурмовая группа — в готовности к прорыву через мертвую полосу, она должна обеспечивать периметр до тех пор, пока не сформируется колонна для порыва. Большая часть оставшихся боеприпасов — у них, у самого Карпухина — всего два магазина, считая тот, что в автомате и граната. Несмотря на бронежилеты — мало кто из штурмовой группы останется в живых.

— Вперед!

Боевики, поняв, что происходит, открыли прикрывающий огонь, особо не целясь, самое главное — заставить прорывающегося противника залечь шквалом огня, удержать его на месте. Штурмовая группа бежит к остаткам забора, почти не стреляя, кто-то падает — но большинство выходят на улицу, занимают позиции и открывают огонь.

— Механики — вперед, вперед!

Еще несколько человек — теперь уже гражданские, безоружные, у кого только пистолет, хотя и в бронежилетах, выскакивают в дым. Почти ничего не видно, дым стоит плотной пеленой, не рассеивается — и уже это хорошо. Через дым — летят пули…

Задача — найти хотя бы одну грузовую машину, которых в изобилии рядом с посольством, и которая могла бы передвигаться. Хоть на скатах, хоть как — но чтобы с целым мотором. Иначе — с таким обозом раненых их просто положат всех на улице, не будет никакого прорыва. Про тела убитых и говорить не приходится…

Снайперы бьют, не переставая, на винтовках — подавители звука выстрела, не видно вспышки и выстрел глуше, чем у автомата. Бандиты тоже активизировались — почувствовали, что шурави что-то задумали, и что кровь — близка…

Уралы… на них привезли коммандос, кто-то уже убит, кто-то разбежался, кто-то расстрелян, кто-то — перешел на сторону шурави и сейчас лежит на асфальте, павший в бою или из последних сил защищает посольский комплекс. Со стороны аэропорта — слышатся сильные разрывы, такое ощущение, что работает реактивная артиллерия. Паутина трассеров с севера, одна за другой взлетают ракеты…

Десантники идут…

Первая машина — обгорелая, на скатах — не годится. Вторая — искорежена, пробита осколками так, что живого места нет. Третья… Четвертая…

Когда один из Уралов вдруг зачихал и взревел мотором — все едва не перекрестились, услышав звук мотора через дым. Урал… рабочая лошадка Советской армии, двадцать с лишним лет в строю, выносливая — невероятно. Грубая… но дотащит, не закашляется…

Только бы не гранатомет…

— Отход, отход, отход!

По этому сигналу защитники посольского комплекса начинают организованно отступать… двое снайперов из четверых уже убиты, душманы ведут непрерывный огонь по комплексу, с севера подтащили ДШК, хорошо хоть гранатометных выстрелов — почти не осталось. Некоторые здания посольского комплекса уже горят, их никто не тушит, на Майванде явно десантники — и все это напоминает последние дни Помпеи, никак не меньше…

— Двигаемся, двигаемся!

Даже американцы так страшно не эвакуировались из Вьетнама в семьдесят пятом. Господи, и ведь времени то — совсем немного прошло.

— Двигаемся! Пошли!

На руках выносят трехсотых, в основном тяжелых, бросают в кузов как дрова — не до сантиментов, кто дойдет, тот дойдет, кто умрет — тому суждено. Заводят трос на другую машину, у которой вроде целая ходовая, грузить начинают уже в нее. Группа А из последних сил держит периметр, в комплексе огрызаются последние его защитники…

Наконец, на руках, грузят последних, из тех, кто держал периметр, из восьмерых — трое уже двухсотые, остальные трехсотые, в одном бронежилете — потом насчитают сто пятьдесят шесть попаданий. Машины с трудом движутся по Майванду, скорость пешеходная, из последних сил их прикрывают последние, кто стоит на ногах — их становится все меньше и меньше. Огонь боевиков тоже не усиливается, а ослабевает, у них нет резервов, дерутся из последних сил.

Навстречу колонне с Майванда срываются две боевые машины пехоты, несутся прямо на них, с грохотом стреляя из тридцатимиллиметровых пушек — звук как у отбойного молотка, прошивает любой дувал, боевики не зря их боятся. Навстречу боевым машинам пехоты с десантниками на броне — одна за другой взлетают две зеленые ракеты…

* * *

Баграм встречает горящей солярой в бочках, ревом турбин в тишине, палатками. Гиганский цыганский табор, несмотря на ночь никто не спит, все заняты своим делом. В стороны, с полос и стоянок спихнута техника, поврежденная, а в некоторых случаях и просто ненужная, на площадках разгружают Антеи и Ил-76. Кажется, прибывают десантники…

Колонна БМП, БМД, самых разных машин, военных и гражданских, опаленных, простреленных, еле ковыляющих — останавливается на самом краю этого табора. К колонне бросаются врачи…

Майор Карпухин ранен, как и все — просто тогда было не до ранений. В лазарет никто идти и не думает, все внимание врачей — самым тяжелым. У него своя задача — разыскать генерала Дроздова, его заказчика… или кто там за него…

Часовые — десантники у палаточного городка, окруженного быстровозводимым препятствием из колючей проволоки — хватаются за автоматы, увидев идущего к ним человека — в черной униформе, со странным шлемом и оружием…

— Стой, мать твою!

Устав все уже забыли — никому сейчас не до устава.

— Свои… Мне нужен Дроздов.

— Какие свои!? Назад!

— Мать твою, сержант, доложи там, что пришел Карпухин, пока я сам не прошел!

Десантники переглядываются, потом один из них отправляется в палаточный городок — докладывать…

Через несколько мигнут десантник появляется уже с генералом Дроздовым, заместителем председателя ПГУ КГБ СССР, бывшим резидентом в Нью-Йорке. На Дроздове — теплый ватник как на работяге, какие-то штаны… кажется, от военной формы. Лысина, живые, умные глаза…

— Вышел, майор?

— Так точно…

Дроздов достает из кармана ватника серебряную фляжку — кажется, из Нью-Йорка, чей-то подарок, сохранил. В тот день, когда заменили резидента — в ФБР устроили грандиозную пьянку. Отмучились…

— Держи. Пока только это, с наградами потом разбираться будем.

Коньяк пьется как вода, без вкуса и не пьянит…

— Всех вывел?

— Так точно. Всех, кто жив…

— Ну и дело. Десантники разгружаются. Немного соберемся с силами — и дадим жару. Размещайся и врачам покажись. Потом — у меня будет работа для тебя, майор.

Родина, какова бы она не была — все же моя Родина…

Аравийское море. Ударный авианосец Карл Винсон CVN-70. 22 марта 1988 года

Граф Наф-Наф собрал войска

И пошел войной на волков

С открытым забралом на белом коне

Под стук деревянных подков

Слева бывший барон Нуф-Нуф

Слева — маркиз Ниф-Ниф

Егерь дудит в золотую дуду

Звучит знаменитый мотив

Мы на войне… Как на войне

Мы a la guerre com a la guerre…

«Наутилус Помпилиус»

Третий в серии атомных ударных авианосцев класса «Нимиц», ударный авианосец «Карл Винсон», названный так в честь конгрессмена от штата Джорджия Карла Винсона, который просидел в Конгрессе целых 50 лет, и из них 25 был председателем комитета по военным и морским делам уверенно резал волну, направляясь курсом на норд-ост на двух третях от максимального хода[340]. Его официальной задачей было сменить боевую группу во главе с ударным авианосцем «Индепенденс», находящуюся на дежурстве в районе Персидского залива, поддерживая операцию Эрнест Вилл, операцию по конвоированию гражданских судов танкерного флота мимо опасных иранских берегов. Иранцы уже показали, на что они способны, обстреляв ракетами и тяжело повредив танкер «Бриджтаун» (с чего собственно и началась операция), выставляя в Заливе минные поля и производя набеги на своих малых, скоростных катерах. Иран был на последнем издыхании, Ирак превосходил его по некоторым видам вооружения кратно, тем более что Ираку помогали и СССР и США — а вот Иран находился в международной блокаде. Тем не менее — загнанная в угол крыса опасна, и именно поэтому командование в Вашингтоне приняло решение послать на смену «Индепенденсу» самый новый из авианосцев, находящихся на вооружении ВМФ США («Теодор Рузвельт» уже был принят, но там еще толком не облеталось палубное авиакрыло). А может и не поэтому, черт их разберет.

Как бы то ни было — авианосец Карл Винсон, возглавляя третью авианосную ударную группу, направлялся к побережью Ирана.

Поскольку корабль находился в море — на нем шла боевая учеба, правд малой интенсивности. Все таки ресурс техники есть ресурс техники, в Персидском заливе придется полетать вдоволь, причем по настоящим боевым заданиям — поэтому капитан Джордж Донохью О Брайен, упрямый, даже упертый ирландец держал в воздухе только дальний патруль — четыре самолета F14 Tomcat для дальней обороны авианосной группы. Остальные машины поднимались в воздух только на короткое время, остальное же они были в руках техников, которые готовили их к интенсивным полетам в тяжелых условиях. Полетать в Персидском заливе и правда предстояло серьезно…

О том, что на берегу происходит какое-то дерьмо — капитан слышал краем уха, об этом ему рассказал Пит Бокиаро, офицер, отвечающий на корабле за разведывательные операции. В принципе, капитан ничуть не удивился: на берегу постоянно происходит какое-нибудь дерьмо, и их работа заключается именно в том, чтобы разгребать это дерьмо для дяди Сэма, за это они получали деньги.

Удивило только то, что дерьмо на сей раз происходило намного восточнее, чем обычно — в Афганистане и Пакистане. Про Пакистан капитан почти ничего не знал, про Афганистан знал, что туда вперлись зачем то русские и сейчас гордый и независимый афганский народ воевал с красными за свою независимость. Все это было интересно, если рассматривать дело с сугубо познавательной точки зрения — однако, капитан считал что Афганистан и маленькая грязная война, ведущаяся там — дело самих афганцев и красных и США туда лезть не следует. Хотя бы потому, что там нет ни нефти, ничего другого — а есть только горы. И много живущих там уродов.

Капитан как раз собирался отправиться на камбуз и пообедать, ему могли бы принести в каюту, но он предпочитал столоваться с личным составом — как в дверь осторожно постучали.

— Кто там? — крикнул капитан, набрасывая на плечи повседневную летную куртку, в которой он ходил обычно по кораблю, чтобы не изгваздать китель

— Сэр, это Бокиаро!

Капитан нахмурился. Его чутье, без которого в море выходить нельзя — подсказало что планы спокойно поужинать летят ко всем чертям.

— Зайди.

Вошел Бокиаро, в руках у него была шифровка и журнал, в котором капитан должен был расписаться. Обычно офицер разведки шифровки лично не носил.

— Сэр, особо срочная.

Капитан глянул на часы, взял ручку, проставил подпись. Распечатал конверт, мельком глянул — и настроение его, еще пару минут назад бывшее приемлемым, скатилось до штормового.

Бокиаро не ушел, он стоял и ждал распоряжений. Конечно, он расшифровывал послание и знал, о чем идет речь.

— Кто у нас сегодня босс летных операций? — спросил капитан

— Сегодня Гарт Иверсон — офицер разведки назвал имя одного из летных офицеров

— Тогда его срочно ко мне.

— Есть, сэр.

* * *

Гарт Иверсон, довольно толковый малый, пусть и летчик[341], пробежал глазами шифровку, положил ее на столик.

— Что за хрень? — выругался он

— Это не хрень. Это приказ.

— Черт… в Сан-диего сейчас совсем плохо с мозгами.

— Все смотались в Силиконовую долину… — заметил Бокиаро

— Куда? — спросил капитан

— В Силиконовую долину, сэр. Там работают с компьютерами и крутятся неплохие деньги

— Черт бы их всех побрал…

— Сэр, а что говорит вице-адмирал?

Вице-адмирал Дэвид Н. Роджерс командовал третьей авианосной ударной группой

— Старый пират попал в госпиталь — напомнил капитан — решение придется принимать нам. И придется принимать быстро.

Трое офицеров ВМФ США посмотрели друг на друга.

— Карты операционного района у нас есть, сэр?

— Нет — моментально ответил Иверсон — мы никогда не планировали там действовать. Я смогу найти какую-то карту, но по ней летать нельзя.

— И как нам выполнять приказ? Эти ублюдки могли бы подумать о карте.

— Сэр, я бы сначала послал разведчика.

— Подцепить контейнер к Томкэту?

— Да, сэр. Пусть он пройдет и сделает снимки. Потом, после того, как мы их обработаем — можно будет что-то предпринимать.

Речь шла о TARPS — Tactical Air Reconnaissance Pod System, подвесном контейнере с разведывательной аппаратурой, которая позволяла обходиться без специализированного разведывательного самолета. Здоровенная дура весом семьсот пятьдесят килограммов и длиной пять и два метра подвешивалась на подкрыльевую подвеску Томкэта и с ней самолет летел и делал снимки. Сейчас разрабатывалась аппаратура, позволяющая не только делать снимки, но и немедленно передавать информацию на корабль — но пока е не было и работа шла стандартным порядком: пролетев над целью истребитель возвращался на корабль, из контейнера доставали пленку, проверяли и оценивали. На все на это требовалось время.

— Вы двое — раздобудьте карты. Думаю, минут двадцать у нас есть, время пошло.

Отправив подчиненных на поиски хоть какой-то карты района, где предстоит оперировать авиакрылу Карла Винсона, сам капитан пошел в радиорубку. Увидев входящего капитана, сидевший на аппаратуре матрос вскочил, спрятал недоеденный сэндвич.

— Дай-ка мне Сан-Диего, сынок. Разузнай, кто сегодня дежурный офицер.

— Дежурный офицер сегодня капитан Харви Постлуейт, сэр! — отрапортовал матрос, ни с кем не связываясь.

Капитан прикинул — Харви он знал. Возможно, что-то и выгорит.

— Дай-ка мне его.

— Да, сэр.

Установить связь удалось не сразу — такое ощущение, что кто-то глушил эфир, забивая его помехами. Но все равно — связь установили, отрубить американские авианосцы от берега помехами еще никому не удавалось.

— Кэп?

— Старый ирландский сукин сын! — Харви видимо только что пожрал, поэтому был в таком хорошем настроении — рад тебя слышать.

— Я не такой старый, как многим бы хотелось. Итак?

— Что — итак?

— Итак — какого хрена вы все это там выдумали?

— Это — ты имеешь в виду?

— Большую прогулку на север.

— О'Брайен, какого хрена?

— Такого, что у меня нет карт, сукин ты сын! Мои пилоты должны иметь карту, если ты хочешь, чтобы они слетали куда то.

— Черт, ты думаешь это я придумал?

— А кто? Если не ты?

— Приказ из Вашингтона. От больших людей.

— От кого?

Постлуэйт помолчал

— От тех, кого не существует.

— Принято. Они там что, совсем сдурели?

— Вопрос не ко мне.

Капитан понял — что и впрямь не к толстяку Харви, разжиревшему на береговых харчах.

— Хорошо. Что там происходит?

— Много самого отборного дерьма.

— А конкретнее?

— Черт, Вашингтон ждет сведений от нас, Ирландец.

Капитан помолчал, пережидая гнев.

— Как вы это себе представляете? Там Иран.

— Зайди восточнее. Там дружественная страна.

— Насколько ты в этом уверен?

— Как в шлюхе из Сьюбик Бей[342].

— Прошлый раз она наградила меня триппером.

— То-то и оно.

Понятно…

— Трайпл-эй[343] там есть?

— По нашим данным нет. Чисто наземные действия.

— Там Советская армия!

— Они там воюют восемь лет. Зачем им трайпл-эй?

— Воздушное противодействие?

— Слабое. Повторяю — они не воюют в воздухе.

— И что вы от нас хотите?

— Пока — информацию. На земле творится полное дерьмо. Мы хотим знать — какое именно.

— А потом.

— А потом — будут решать люди из агентства, которое не существует.

Чего-то подобного капитан и ожидал. Удивляло только то, что даже его перед выходом не предупредили. Ему вдруг пришло в голову, что десантный корабль USS Okinawa который идет несколькими десятками миль мористее в сопровождении ракетного крейсера USS Bunker Hill класса Тикондерога — оказался там совсем неспроста.

— Лима-Чарли[344], Харви.

— Удачи, кэп.

— И тебе

Капитан О'Брайен передал трубку матросу и вдруг понял, что его корабль оказался на острие возможной войны с Советским Союзом.

СССР, Тульская область. ППД 106 Гв. ВДД ВС СССР. Ночь на 22 марта 1988 года

А волки, тем временем сдвинув полки

Уже окружали свиней

Ну, что, поросята, готовы вы к бою?

Хотелось бы — поскорей…

Наутилус Помпилиус

— Товарищ генерал!

Генерал Лебедь, летевший вместе со своими десантниками в одном из самолетов, вынул из уха патрон от Макарова

— Что?

Адъютант еще ближе склонился к уху

— Только что передали. Сажать будут на Баграм. Нас прикрывают истребителями, в воздухе господствуют пакистанские ВВС.

Ни хрена себе…

— Панику не разводи! — отрезал Лебедь

— Так точно!

Генерал машинально коснулся парашюта, который он надел так же, как и любой сидящий в самолете десантник. Потом кивнул головой сидевшему рядом полковнику Орлову

— Быть готовыми к экстренному покиданию самолетов!

Хотя если над горами собьют — никто не уцелеет. Братская могила…

* * *

По крайней мере, на Баграм их доставили посадочным способом, самолет привычно рухнул вниз, с разворотом, опасаясь Стингеров. Пробежка была неожиданно короткой, потом они куда-то зарулили. Остановили двигатели.

Баграм выглядел как растревоженный улей, Лебедь тут был и не раз — но такого не видел никогда. Гибрид между советским военным городком, аэропортом и цыганским табором. Техника на стоянках, вперемешку целая и покореженная, самолеты, вертолеты, какие-то контейнеры. Тут же — Шилки, причем в боевом положении, с активированными радарами и стволами на все стороны, техника — бронетранспортеры, танки, БМП, какие-то палатки, контейнеры. Тут же, похоже и гражданские машины, и все это в зимнем, афганском, раскисшем поле, в припорошенной подтаявшим снегом грязи. Март в Афганистане в этот раз выдался холодным, стаять еще ничего не стаяло — но и зеленки не было и это радует. Где-то рядом — бухают гаубицы, причем как бы и не Акации, сто пятьдесят два миллиметра. Видно несколько покореженных ангаров — следы обстрела, причем обстреливали чем-то очень мощным. Один ангар как разорвало. Искореженная техника прямо в поле, никто не ремонтирует.

Если для пехоты подобная обстановка бедствие, то для десантуры — самое оно, потому что десант на учениях может неделями жить в поле, и приучен весь свой быт обустраивать сам. Генерал пошел в сторону ангаров, следом пристроились два телохранителя — никто не отдавал никаких приказаний, но все понимали что голова генерала воздушно-десантной дивизии духами ценится очень дорого и генералу, тем более в таком бардаке без охраны нельзя ни шагу. Очень скоро, Лебедь увидел кого нужно — парнишку в сильно замызганной форме, но с голубым беретом на голове, он куда-то тащил ящик, по видимому — с боеприпасами.

Генерал поймал его за рукав, парень высказал что-то непечатное — но потом увидел, что на задержавшем его — генеральские погоны.

— Извините товарищ генерал-майор, гвардии ефрейтор…

— Чего грязный такой, десантник? — перебил представляющегося Лебедь

— Вторые сутки на ногах, извините, товарищ генерал-майор.

— Да ты ящик то поставь, не держи. Сам откуда?

— 350-й полк, 103-я дивизия, товарищ генерал майор

— Грачевская что ли?

— Так точно.

— А сам Грачев где? Здесь?

— Так точно. Мы вон там располагаемся, у ангаров сгоревших. Там и штаб наш, товарищ генерал-майор.

— А ангары чего сгорели?

— Так бомбили же, товарищ генерал-майор. Днем бомбили.

Лебедь не понял сказанного — он подумал про ракеты. Слышал, что на вооружении у духов появились какие то ракетные установки — да и ракету Град, спионеренную или проданную вороватым афганским замполтылом — с листа шифера запустить милое дело.

— Неси службу. Удачи.

— Слушаюсь, товарищ генерал-майор.

* * *

Палатку 103-й дивизии они нашли — но Грачева там не оказалось — на совещании высшего командного состава. Оставив начальника штаба уяснять обстановку и распорядившись о размещении полка, Лебедь пошел туда, где стояла палатка для совещаний.

* * *

В большой брезентовой палатке на 60 человек — стол, на нем карта с уже нанесенной обстановкой, сложена так, что видны центральные и южные провинции Афганистана. Десантники на входе в палатку — оказались знакомыми, пропустили. Несколько мужчин в военной форме у карты, с карандашами Тактика, сигаретами.

Лебедь остановился на пороге

Пожилой человек в накинутом на плечи ватнике, какой часовым в холода выдают, поднял на него глаза

— Проходите, раз зашли. Вы кто?

Перед Лебедем был маршал Советского Союза Сергей Федорович Ахромеев. Рядом с ним, так же непрезентабельно одетые — генерал армии Варенников и командующий Сороковой армией генерал армии Дубынин. Из хорошо знакомых — командующий сто третьей дивизией, генерал-майор Павел Сергеевич Грачев. Дубынин еще и перевязанный, и вообще все это напоминало то ли совет в Филях, то ли ноябрь сорок первого.

— Разрешите представиться, товарищ Маршал Советского союза, генерал-майор Лебедь, командующий сто шестой гвардейской воздушно-десантной дивизией, прибыл в Баграм по приказу генерала армии Дмитрия Семеновича Сухорукова, командующего ВДВ.

— Вы один прибыли? — спросил Дубынин

— Никак нет, с дивизией. Полк уже разгрузили, остальные — в Ташкенте.

В этот момент, Лебедь заметил еще одного человека, тот был в тени, в советской военной форме — но сейчас он шагнул ближе, чтобы посмотреть на прибывшего — и генерал Лебедь тоже увидел его. Среднего роста, сухощавый, длинная смоляная борода. Он знал этого человека.

Это был сам Ахмад Шах Масуд.

Ахромеев глянул на Грачева, тот кивнул

— Генерала Лебедя недавно назначили.

— Тогда проходите. Полк разместили?

— Так точно, начштаба занимается.

— Проходите, проходите ближе. Вникайте в обстановку. Товарищ Шеховцов, продолжайте.

— Слушаюсь… — полковник Шеховцов, видимо сегодня исполнявший роль оперативного дежурного снова склонился над картой, его карандаш указал на город Джелалабад — по данным авиаразведки и спутниковым снимкам, по дороге Пешавар-Джелалабад выдвигаются крупные силы пакистанской армии, в частности вторая танковая дивизия. До двухсот единиц различной бронетехники, точнее установить не удалось — самолет авиаразведки подбили, ему едва удалось уйти. Там же сбили два истребителя прикрытия. Примерно половина второй танковой дивизии уже вошла на территорию Афганистана и продвигается к Джелалабаду под сильным воздушным прикрытием. Таким образом, следует признать, что Пакистан нарушил государственную границу Афганистана и совершил нападение на ДРА. Над Джелалабадом тридцать минут назад шел и сейчас продолжается бой ВВС ДРА, Пакистана и советских военно-воздушных сил.

— Что с вертолетным полком? Какой там?

— 335-й, товарищ маршал. Связи нет.

— А данные разведки?! — маршал начал звереть

— Разрешите, — негромко сказал по-русски Масуд, — мои люди тоже ведут разведку, они есть и в Джелалабаде. По моим данным, нападение на место базирования полка с вертолетами, о котором вы говорите, произошло рано утром. И сейчас этого полка нет.

Маршал недобро посмотрел на Масуда, но ничего не ответил.

— Где партнеры? Где КГБ? Их, кажется, тоже вызывали. Адъютант!

Появился адъютант, Лебедь заметил, что — с автоматом, чего обычно не бывало.

— Где гэбня? Их что, оперативное совещание не касается?

— Товарищ маршал, они собрались с партнерами в ангаре и….

— Чего-о? А ну-ка, бери комендачей и мигом их сюда! Паразиты!

— Слушаюсь.

Лебедь посмотрел на Грачева, тот незаметно сделал знак — молчи.

— Значит, связи нет… Вертолета, как я понимаю — тоже направить не удастся, так?

— Товарищ маршал — начал докладывать генерал в летной форме — мы потеряли семь бортов за два часа, все они сбиты пакистанскими истребителями. Я приказал приостановить все полеты до тех пор, пока сводный истребительный полк не зачистит небо либо, по крайней мере — не свяжет пакистанцев боем.

— И американцев… — заметил Дубынин

— Так точно, товарищ маршал — подтвердил авиатор — те, кто вернулся, слышали интенсивный обмен на английском языке.

— А мне хоть на японском! Небо очистить за двенадцать часов! Иначе пакистанцы нас тут на гусеницы намотают!

Все, даже те, кто не имел никакого отношения к авиации, понимали — это сделать просто невозможно. Тем более — темнело. Видимо понял это и маршал.

— Завтра, чуть свет — чтобы все твои соколы ясные были в небе и раньше пакистанцев, американцев и кого еще там.

* * *

После совещания — Лебедь выходил последним — он увидел у входа в палатку нарочно задержавшегося Грачева, тот кивнул ему. Отошли в сторону.

— Здорово, что ли, ротный[345].

— Не до здоровья тут — Грачев зачем он огляделся, как будто они собирались сейчас распивать спиртное, потом достал пачку из кармана — будешь?

— Нет.

Грачев сунул в губы настоящую мальборину, с дукана купленную или просто конфискованную, прикурил от самодельной зажигалки. Прикрыл сигарету ладонью, чтобы не потухла на ветру, а может — и еще по какой причине.

— Что здесь творится?

— Много чего. У самого башка кругом. Ты дивизию принял?

— Да какое? Я только к месту прибыл!

— Это хреново… — Грачев солидно затянулся — потому что воевать надо. По-серьезному дело пошло. Видел Дубынина?

— Перевязанного?

— Днем бомбили. У меня самого в башке салюты бабахают. Видал, что делается?

— Так я думал, обстреливают.

— Да какое там. Машин десять налетело. Даже больше.

— Афганцы?

— Пакистанцы. Больше пока не возвращались, тут дежурство наладили. В воздухе. ПВО почти нет, Стрелы и Шилки. Вон, на местные горушки стрелков посадили, хоть что-то.

Сказанное старым другом еще с Рязани — просто не укладывалось в сознании.

— А паки то что? Совсем страх потеряли?

— Тут вот какое дело… Видел Масуда?

— Ну да. А он что теперь?

— Да, да… Ахмад Шах Масуд со вчерашнего дня перешел на нашу сторону. Его отряды перекрыли Пандшер. Мы послали туда группу для координации и оказания практической помощи, так сказать. Сейчас там идет бой, крупная банда пытается пробиться через ущелье. По данным разведки — до пяти тысяч штыков. Соображаешь, что будет, если пробьется?

— Еще бы…

Пандшерское ущелье — как дорога прямо в центр Афганистана, выходит почти напрямую к Баграму. Если эти пять тысяч боевиков прорвутся — то они отрежут их от Союза и перережут единственную дорогу, питающую весь Ограниченный контингент. Если от контингента — что-то еще осталось.

— Меня куда?

— Пока не знаю. Возможно в тот же Пандшер.

Лебедь присвистнул.

— Соображаешь? Я полк в ущелье пошлю — не выйдем же оттуда!

— А как думаешь, Масуд почему здесь?

Не докурив, Грачев растоптал сигарету в грязи, злобно сплюнул

— Утром борт приземлился. С Кубинки. Одно гэбье. Так что думай, что говоришь.

— А мне насрать! — набычился Лебедь, тут он мог быть самим собой — мне этот Масуд нахрен не сдался. Помнишь, колонну забили у Джелалабада? Тот ублюдок — он ведь с нами остался, как заклад. Может, и Масуд — решил сдохнуть за своего пророка?

— Не тот калибр.

— Тут не разберешь. Мне не до Масуда. Вот если со мной гэбье это пойдет, тогда другое дело. Пойду и сам своих поведу. А так…

— Отставить. Ты здесь останешься.

— Никак нет.

Грачев схватил своего бывшего подчиненного за руку, зло дернул

— Приди в себя! Тут, б… героизму не место! Ты что, не понял еще? Мы, б… третью мировую войну начали!

— Чего?

— Того! У тебя в дивизии с РХБЗ[346] как? Каком кверху, поди!

Лебедь недоуменно посмотрел на своего бывшего ротного.

— А это тут при чем?

— А вот причем! Ты Катаева помнишь?

— Летуна что ли?

— Его…

Катаева Лебедь помнил. Между десантниками и летчиками военно-транспортной авиации, да и любыми другими летчиками — существовал обычный антагонизм. Советские летчики были в армии белой костью, к измученной десантуре относились с долей презрения и высокомерия — и десантники это видели. Катаев начинал одновременно с ними, поэтому между молодым летчиком и такими же молодыми десантниками установилось нормальное взаимопонимание и даже дружба. Так что Павла Петровича Катаева — Лебедь хорошо помнил.

— Помню.

— Он здесь. Полкан уже. Летает на семьдесят шестом. Но дело не в этом. Он сюда с Мары летает, со своими полком. Пересеклись, языками зацепились. В Мары тоже борт пришел. С Твери — девять. Охрана — волкодавы сущие. И экипажи — по специальному списку. Понял?

Е-моё…

Тверь — девять, он же Мигалово, он же в/ч 19089 — одна из баз хранения тактического ядерного оружия, там же — есть экипажи, которые специализируются на его применении. Бомбы весом в тонну и полторы могут применяться с Ту-22М3 — а ведь их в Мары полно, там сейчас базируются облетанные полки, которые работают по Афганистану. И тут — всем аптечки раздали, провели инструктаж. Приказано и по всему личному составу — так что ты тоже и получили и проведи. Пока дают.

— Так это что же делается то?

— Говорю тебе — война началась.

Совсем стемнело. Самоходные артиллерийские установки, выставленные в наскоро отрытых капонирах, били по горам, били размеренно и страшно, и каждый их залп отдавался гулом в ушах. Над Баграмом гудели самолеты, выстраиваясь в очередь на посадку.

— Да ты не кисни — Грачев заметил, что вот теперь то его бывший взводный полностью осознал, что творится — если по-серьезному зацепимся, первыми бомбы полетят, потом уже мы пойдем. А там — чужая шейка копейка.

— Твоими бы устами…

— По РХБЗ народ вздрючь. А то — в противогазной сумке у всех что угодно лежит, кроме противогаза.

— А то поможет…

Пакистан, западнее Пешавара. Зона племен федерального управления. 7-ой армейский корпус армии Пакистана. 22 марта 1988 года

Исторически так сложилось, что пакистанская армия всегда прикрывала восточную и северную границы, границы с Индией и Китаем, в то время как западная граница не считалась опасной, а южная — вообще ничем не прикрывалась, кроме отдельных застав потому что она считалась непроходимой.

В описываемый период армия государства Пакистан состояла из девяти армейских корпусов, 1-ый, 2-ой, 4-ый, 5-ый, 9-ый, 11-ый, 12-ый, 30-ый и 41-ый. При этом западную границу с Афганистаном прикрывали только два корпуса: 11-ый, включающий в себя 7-ую и 9-ую пехотные дивизии, со штабом в Пешаваре и 12-ый, включающий в себя 33-ю и 41-ю пехотные дивизии со штабом в Кветте. Оба корпуса были двухдивизионного состава, вообще в армии Пакистана были три корпуса трехдивизионного состава, 1-й, 2-ой и 10-ый, в них входили две бронетанковые и артиллерийская дивизия. Готовя операцию по захвату Афганистана, пакистанские военные отлично понимали, что они не могут сконцентрировать дополнительные силы на границе, потому что это сразу будет засечено советскими спутниками и привлечет внимание советских аналитиков — а воевать серьез с СССР Пакистан не собирался. Основной задачей было: после организации в Кабуле пропакистанского правительства исламистов, оно обращается за помощью к Пакистану, примерно точно так же, как в свое время правительство Кармаля обратилось за помощью к СССР — и Пакистан вводит войска. В непосредственной близости от основного оперативного направления — на Джелалабад и Кабул — находилась не только 11-ый корпус, в Равалпинди стоял 10-ый корпус, а в Мангле — 1-й, в состав которого входила 6-ая бронетанковая дивизия, одна из двух, имевшихся у Пакистана. Поэтому, пакистанцы подготовили следующий план операции — в первом эшелоне наступает 7-я пехотная дивизия, за ней следует 9-я. 6-я бронетанковая после начала наступления — ускоренным маршем выдвигается от Равалпинди для того, чтобы составить второй эшелон наступления. 6-я бронетанковая была вооружена танками М60, которые вполне были способны противостоять как афганским Т-55, так и советским танкам Т-62, которые были в Афганистане — а более современных Т-72 в Афганистане не было, разведка это подтверждала. Наступающих сил — две пехотные дивизии и одна бронетанковая должно было с лихвой хватить для того, чтобы проломить оборону и Афганцев, и афганцев, поддерживаемых русскими. Кроме того — оборона будет в значительной степени подорвана террористическими акциями, массовым наступлением моджахедов во всех провинциях и уездах Афганистана и вооруженным мятежом Наджибуллы. Солдаты будут просто деморализованы и особого сопротивления не окажут.

Конечно, было страшно. Пакистан понимал, что наступление на Кабул, по сути, означает удар по советской армии, по советским интересам. По Советскому Союзу, в конце концов. Но обещанная некоторыми кругами в американских военных и разведывательных сообществах поддержка, успешные испытания собственной ядерной бомбы, возможность поддержки со стороны кабульского режима, который должен был переметнуться на сторону Пакистана — все это вскружило голову пакистанских генералов.

Командующим операцией «Удар копья» — так называлась военная часть операции — был назначен генерал-лейтенант Асиф Наваз[347], командир одиннадцатого корпуса, грамотный и способный пехотный офицер. Сейчас он находился в мобильном командном центре на самой границе Афганистана и Пакистана — но всё же не переходя ее. Рядом работала мощная радиостанция, принимая сообщения об оперативной обстановке на театре военных действий. Сам генерал поминутно вытирал платком лоб — он чувствовал, что что-то не так, но не мог понять что.

В дверь постучали. В командном бронированном модуле он был один.

Генерал поднялся с места, прошел по дорогому, постеленному на пол ковру, отомкнул закрытый изнутри замок. Хмуро посмотрел на полковника Рашида — так называли человека, который командовал на данный момент группировкой пакистанской авиации, сведенной для удара по Афганистану…

— Что произошло?

— Ставлю вас в известность о том, что мы столкнулись с сопротивлением, гораздо более серьезным, чем расчетное.

Полковник Рашид, несмотря на то что на нем была пакистанская летная форма — почему то предпочитал выражать свои мысли на американском варианте английского языка с явным акцентом восточного побережья.

— Там у русских нет ничего кроме вертолетов и штурмовиков!

— Три машины не вернулись, — хмуро доложил Рашид. — По сообщениям одну из них сбил вертолет шурави. Это разведывательный самолет, он потерян в районе Джелалабада.

— Вертолет? — разозлившись, закричал генерал — быть этого не может!

Американец поморщился

— Я прошу санкции на задействование резервов и на нанесение удара по аэродрому Баграм.

— Действуйте! Делайте что хотите, но чтобы этого позора больше не было!

США, шт. Мэриленд. Форт Мид. Штаб-квартира Агентства национальной безопасности США. Утро 22 марта 1988 года по Вашингтону

После того, как с обоими спутниками, ориентированными на Афганистан пропала связь — подняли тревогу.

Утром собрали совещание — с Пентагона вытащили двоих невыспавшихся, злых генералов, в том числе генерала Джеймса Линдсея, участника боев во Вьетнаме, бывшего командующего 82-ой воздушно-десантной дивизией и нынешнего командующего USSOCOM — только что созданного корпуса специальных операций. С госдепартамента примчался Роберт Киммит, бывший специальный советник президента по вопросам национальной безопасности, сейчас он работал в Казначействе, но был сильным специалистом именно по тем вопросам, какие рассматривались сейчас. После проклятого дела Иран-Контрас всех разбросали кого куда. Еще были действующий советник президента США по вопросам национальной безопасности генерал-лейтенант Колин Пауэлл и бывший советник президента по тем же вопросам Брент Скаукрофт, которого тоже вышибли из-за Иран-Контрас. Все пили кофе, нервно переговаривались и обстановка была напряженной. Вовсе не такой, какая бывает при победах.

Докладывал Крейг Атлас, чуть сбледнувший с лица. На стене висели карта Советского союза и карта Афганистана.

— … Только что расшифрованными снимками достоверно установлено, что русские перебрасывают в район боевых действий 106-ую воздушно-десантную дивизию, это соединение не участвовало в боевых действиях и считается личным резервом советского главнокомандующего. Один из полков этой дивизии уже высадился в Баграме, остальные готовятся к переброске из Средней Азии. Подняты по тревоге 76-ая псковская и части 103-ей витебской дивизии ВДВ, они уже вышли к аэродромам взлета и ждут самолетов ВТА для переброски в зону боевых действий. Советские воздушно-десантные части являются частями повышенной мобильности и их активизация говорит о том, что советские власти решились на новое полномасштабное вторжение в Афганистан, нарушая все ранее достигнутые договоренности.

На южном направлении — наступающие части пакистанских вооруженных сил и афганских моджахедов ведут уличные бои за взятие Кандагара. Есть серьезные основания полагать, что штаб 3-го армейского корпуса Афганистана уничтожен точным бомбовым ударом — но отдельные подразделения Советской армии и некоторая часть афганцев продолжает сопротивление. Потери пакистанских сил превышают расчетные в 1,8 раза, по технике в 2,5 раза, продвинуться дальше Кандагара пока не удалось.

Мы проанализировали действия наступательной группировки и пришли к выводу, что такие тяжелые потери обусловлены отсутствием господства пакистанской авиации в воздухе и тяжелыми потерями в составе бомбардировочной и штурмовой авиации. План действий южной группы базировался на том предположении, что русские не смогут оказать в воздухе никакого сопротивления, у них не будет ни ПВО, ни серьезных истребительных частей на этом участке. Однако, сопротивление в воздухе оказалось намного серьезнее предполагавшегося. Русским удалось уже в первый день конфликта перебросить на аэродром Шинданд часть особого назначения, ранее базировавшуюся на аэродроме Мары-1. Это своего рода истребительная школа, типа нашей «Топ Ган», там преподают чрезвычайно опытные инструкторы. Сейчас, по данным ЦРУ, школа занимается переучиванием советских полков авиации ПВО с Су-15 и Миг-23 на истребители Миг-29. Мы не знаем точных характеристик этого самолета — но по результатам боевых действий в южном секторе наступления, можно сказать с большой долей вероятности, что советский самолет по многим параметрам значительно превосходит наши разработки…

— Стоп-стоп-стоп… — не выдержал генерал Линдсей. — Кто сидит за штурвалами наших самолетов, которые там есть? Пакистанцы? Господи, мы во Вьетнаме передавали технику южновьетнамским ВВС и еще непонятно, какие у них были больше потери — боевые или небоевые, от аварий. Как можно так оценивать нашу технику? С одной стороны — советские асы, с огромным налетом, инструкторы, с другой стороны — ублюдки, которые и летать то толком не умеют.

— Со всем уважением, генерал, давайте послушаем, — вмешался Буш, невыспавшийся, нервный и злой. — Вопросы будет задавать потом. Продолжайте.

— … таким образом, на южном направлении фактор внезапности исчерпан полностью, пакистанцам удалось продвинуться до города Кандагар, войти в него и завязать уличные бои. Но им не удалось ни полностью взять город под контроль, ни выдвинуться в западном направлении, на Лашкаргах и Фарах, ни в северном — на Шахджой, Газни и Кабул. Наступательный порыв исчерпан, наступающие части столкнулись с серьезным сопротивлением и уже частично деморализованы, полное господство в воздухе, имевшееся в первые несколько часов операции — утрачено и против пакистанцев сейчас действуют не только оставшиеся неповрежденными русские штурмовики, но даже вертолеты. В этих условиях считаем, что без немедленного введения в действие всех резервов, какие есть у Пакистана, а так же без установления господства в воздухе силами американской палубной авиации — новые попытки наступления успеха иметь не будут.

На основном направлении наступления, северном — нами полностью взят под контроль город Джелалабад и частично — Кабул, передовые части моджахедов уже вошли в Кабул. Однако, этим успехи и заканчиваются. На сторону русских открыто перешел Ахмад Шах Масуд, объявив себя воином, действующим в интересах Афганистана, а всех остальных муджахеддинов — предателями, продавшимися пакистанцам и американцам. Части, предоставленные президентом Афганистана Наджибуллой, оказались плохо управляемыми и деморализованными, процветает дезертирство, есть случаи невыполнения приказов, расстрела командиров, боестолкновений с моджахедами. Сторонники фракции Хальк, которых немало в афганской армии, объявили о предательстве завоеваний революции Наджибуллой и членами ЦК и призвали своих сторонников не подчиняться приказам. Частям советской армии удалось закрепиться на аэродроме Баграм, перерезать дорогу, ведущую от Кабула и наладить переброску подкреплений. Наш расчет на то, что при начале боевых действий Масуд ударит в спину советским и захватит Баграм, не оправдались. Господство в воздухе на северном направлении захватить так же не удалось, несмотря на тяжелые потери, русская истребительная и штурмовая авиация продолжает действовать. Ночью, тяжелые бомбардировщики, взлетевшие с аэродромов Советского союза, бомбили Джелалабад и дорогу Кабул-Джелалабад-Пешавар. Серьезных потерь в личном составе и технике им нанести не удалось — но деморализующее действие от этой бомбардировки было весьма серьезным, кроме того, им удалось повредить дорогу, и переброска новых сил в направлении Кабула была остановлена на несколько часов.

В самом Советском Союзе Туркестанский и Северо-Кавказский военные округа приведены в повышенную боевую готовность, по данным перехватов — в вооруженных силах отменены все отпуска, офицерам предписано возвратиться к местам службы. Ни о полной, ни о частичной мобилизации речи пока не идет — но Советский Союз явно взял линию на обострение конфликта и разрешение его военными усилиями. Всем пограничным частям ПВО предписано принять повышенную степень готовности, зафиксирована активизация подводных сил Северного флота. На этом всё, сэр.

— Мистер Киммит?

— Сэр, предложения к переговорам в рамках Женевской группы были отвергнуты, утром, представитель Афганистана объявил, что его страна подверглась нападению со стороны Пакистана, и потребовал срочного созыва Совета безопасности ООН. Мы сможем блокировать любую резолюцию и напомнить Советскому союзу о том, что они сами напали на Афганистан в 79-ом. Однако, проблему надо решать и быстро, через несколько дней мы окажемся в дипломатической изоляции. Париж и Бонн уже запросили у нас нашу позицию в этом конфликте и информацию о наших дальнейших планах…

— А русские?

— Ничего, сэр.

— То есть как — ничего? Они же воюют.

— Сэр, с их стороны ничего не было. Они не направили ноту или даже запрос, не отозвали посла, не проявили активности в Совете безопасности ООН. Никаких усилий с их стороны, сэр.

— Они намерены воевать — подал голос генерал Одом, советолог, служивший в Москве в военном атташате.

— Конкретнее, генерал

— Они намереваются воевать. Если русские не хотят воевать — они поднимают шум на весь мир, они большие спецы в пропаганде и поднятии шума. Если они не сделали этого — значит, они намерены воевать и победить.

Вице-президент допил давно остывший кофе

— Брент?

Генерал Скаукрофт покачал головой. Они понимали друг друга с полуслова — этот жест означал, что Президент США Рейган впал в такое состояние, что решения придется принимать здесь и им. Почему-то вопрос этот задан был бывшему советнику президента, а не действующему, считалось, что генерал Колин Пауэлл еще не совсем освоился со своими обязанностями.

Решение придется принимать здесь и им.

— Джеймс?

Генерал Линдсей был краток и конкретен.

— Я смогу набрать в Пакистане человек 500 по-настоящему серьезных парней. По-настоящему серьезных. Часть их них работает военными советниками, часть — инструкторами в лагерях моджахедов, часть — под разными крышами типа «Солдата удачи» или «Наемников». Примерно 300 из них не откажутся вспомнить молодость, обойдется нам это относительно недорого — но заплатить придется, потому что это привлеченный персонал. Нужно будет сделать несколько рейсов на Пакистан и перебросить им оборудование. Нужно так же озаботиться состоянием дел с вертолетами, на первое время сгодятся и пакистанские, но это только на первое время. Двадцать четыре часа — и у нас в Пакистане будет сильная группа, численностью до батальона.

— И что потом? — спросил Киммит

— Потом, сэр? — переспросил командующий специальными войсками — потом надо будет поднимать палубную авиацию. Мои парни обеспечат идентификацию и наведение на цель, а палубная авиация ее уничтожит высокоточным оружием. Таким образом, мы подавим основные опорные пункты русских, и пакистанцы смогут идти дальше.

— И мы ввяжемся в войну с русскими — подытожил Киммит

Последнее из сказанного заметно омрачило настроение всех, кто был на совещании. Несмотря на то, что варианты задействования тех или иных американских военных соединений, прежде всего палубной авиации, при планировании рассматривались — подсознательно все считали, что удастся справиться и без прямого вмешательства. Теперь, когда призрак нового Вьетнама предстал перед собравшимися во всей красе, когда настало время для принятия решений — многие начали думать, как соскочить. Никто не произнес этого вслух — но лезть в афганскую мясорубку по серьезному не хотел никто.

— Давайте, свяжемся с центром Оскар — сказал Буш, как старший на совещании — нужно получить самую последнюю информацию о происходящем, потом принимать какие-то решения. У нас есть связь с Оскаром?

В этот момент на столе у генерала Одома зазвонил телефон

— Если эти ублюдки перебьют друг друга без нас, нам же будет лучше… — в раздумье сказал опытный, заставший самый разгар конфликта Скаукрофт — лично у меня нет никакого желания видеть там хоть одного американского солдата.

— Тогда пакистанцы будут воспринимать нас как предателей, извините, сэр — заявила Альтман, которой никак не терпелось отомстить своей бывшей Родине, только за что — непонятно

— Им не привыкать проигрывать войны, милочка — с барственной снисходительностью заявил Скаукрофт — для них это будет уже третья. А русские если полезут в Пакистан — им же будет хуже, вот и все.

— Извините, господа… — директор АНБ генерал Уильям Одом положил трубку, встал со своего места, вышел из кабинета.

— Ну, господа — подвел итог вице-президент — так как насчет того, чтобы всерьез потягаться с русскими?

— Сэр, мы не уложимся в срок, отведенный Президенту, и он будет вынужден испрашивать согласие Конгресса. Это под самые выборы, демократы с ума сойдут от радости — заявил позицию действующий советник по национальной безопасности Пауэлл

— Господа, мне чертовски не хочется видеть, как красные в очередной раз безнаказанно надругаются над поверившей нам страной и уйдут безнаказанными. Это может стоить нам поддержки по всему Востоку, мы не должны показывать слабость… — вице-президент все же продавливал нужное ему и американскому ВПК решение.

В этот момент дверь, ведущая в просторный директорский кабинет Форт Мида, открылась — вернулся генерал Одом. Белое как мел лицо и больные глаза за толстыми стеклами очков. Вице-президент Буш сидел во главе стола, увидел генерала первым — и почувствовал, как сердце проваливается куда-то в живот.

— Что произошло? Что-то со связью?

— Сэр — ответил генерал Одом, стараясь держать себя в руках — только что, наш разведывательный спутник засек двойную термальную вспышку на территории Пакистана. В центре Пешавара произошел ядерный взрыв. Контракт с центром управления Оскар утерян…

Воздушное пространство над Афганистаном. Дорога Кабул — Джелалабад (федеральная дорога № 1). 22 марта 1988 года

Полковник Рашид, он же майор ВВС США Майк Линден из 311-го истребительного эскадрона базирующегося на базе ВВС США Лук в Аризоне неторопливо застегнул ремни, привязавшие его к креслу инструкторского F16B, на котором он учил летать пакистанских «соколов». Самолет был двухместным, второй из самолетов этой серии, выполненный в двухместной модификации, изготовлен он был еще в 1978 году и уже прошел капитальный ремонт. Он был менее поворотлив, чем одноместный самолет, к тому же он сегодня загрузился по максимуму — шесть Сайдвиндеров и контейнер GPU-5/A с 30-миллиметровой пушкой под брюхом. Дополнительный бак решил не брать, смысла нет, да и вешать некуда. Происходящее напоминало ему Израиль, войну 1982 года — когда самолеты взлетали и через пять — десять минут уже были над целями. Ему надо посмотреть самому, что происходит и вселить в этих долбанных бородатых птенцов уверенность в самих себе и в собственных машинах.

Полковник Рашид преподавал здесь больше года — и ему не нравилось то, что он видел. Совсем не израильтяне, которых он переучивал на F16 с Фантомов. Израильтяне были простыми, грубоватыми, молодыми парнями, в них был какой-то вызов — но был и стержень, позволяющий не согнуть и не сломаться, получив удар. В их армии служили женщины — и поэтому пилоты весело проводили время на базах, в ожидании команды на вылет. Но когда команда поступала — они вылетали и делали свое дело, иногда уходя на смерть — но уходили они с каким-то несгибаемым упорством, они если бились лбом в стену — то до тех пор, пока не треснет, либо стена либо лоб. Их можно было бить и бить сильно — но убить не получилось бы ни у кого. А вот эти…

Эти тоже были несгибаемыми, фанатичными, жесткими — но они ломались. Когда началась война — они прямо на летном поле зарезали барана, махали какими-то саблями и кричали «Аллах Акбар!» А в последнем полете, один из вернувшихся впал в истерику прямо на летном поле, он бил о бетон и плакал, и было понятно — не летун. А когда расшифровали данные объективного контроля — оказалось, что половина летчиков бросила свои бомбы куда попало, задолго до цели — один даже разбомбил свою транспортную колонну. Ну, и что вот с такими делать?!

Быстро, на память, прочитав Библию, полковник запустил двигатель и начал выруливать на взлетную, повинуясь командам идущего перед ним техника с флажками.

Хорошо, что русские не догадались пустить сюда несколько тяжелых бомберов и врезать по аэродрому. Здесь открыто штабеля бомб выложили, даже брезентом не прикрыли. Одна бомба сюда, одна ракета — и Армагеддон будет.

— Контроль, я Тигр — ведущий, вышел на исходную. Двигатель запущен, закрылки на исходной, прошу взлет.

— Тигр ведущий, я Контроль, ветер в левый борт три пять метров секунду, после взлета сбор в северном секторе он свободен. Взлет разрешаю.

Полковник включил форсаж, двинул секторы тяги до упора — и двигатель Pratt&Whitney выбросил машину в воздух…

* * *

В этот же момент, с забитого техникой, целой и разбитой аэродрома Баграм — взлетал пара Ми-24, ведущим в которой был подполковник Михаил Андреевич Потапов. Мастер.

За ушедший-таки в Пакистан вертолет, по которому он без разрешения открыл огонь — Потапова конечно не похвалили. Но и не наказали… мутная история была. Просто сказали — летай. И все. В конце концов, в списках личного состава действующих летных частей его не было, вылет зафиксировали как технический, облет капитально отремонтированного вертолета. Он и сам не знал толком, что за козел уходил в Пакистан — его вызвали в Ростовское УКГБ и настоятельно посоветовали обо всем забыть.

Сейчас, подполковник Потапов собирался испытать — в боевых условиях, естественно — новый Ми-24, который был усовершенствован с целью обеспечения возможности ведения воздушного боя с другими вертолетами и даже с самолетами противника. Да, и с самолетами — недаром американцы проект ARES двигают, а британцы — SABA, понимают, что с новыми советскими вертолетами может справиться лишь специализированный самолет — истребитель. Конкурс В-80[348] затянулся намного дольше, чем рассчитывали, Ми-24 будет основной боевой лошадкой советской фронтовой авиации как минимум до девяносто пятого года, а полностью удастся перевооружиться наверное только к двухтысячному. И даже тогда — Ми-24 будет рано списывать со счетов, потому что ни у одного из вертолетов, проходящих по теме В80 нет нормальной грузовой кабины. Да, это летающие танки — но должны же быть и летающие БМП. В рамках работ по В-80 были разработаны новые авиационные турбины — вот как раз пару и поставили на Ми-24, пилотируемый подполковником — тоже как эксперимент. Когда разрабатывали Ми-24 — борт и вооружение намного опередили по своим возможностям двигательную установку и новая, более мощная и экономичная турбина — как раз то, чего не хватает этому вертолету. Конечно, разрабатывают Ми-40[349] — да когда он будет…

Поэтому, на первый Ми-24 было подвешено совершенно нетипичное для этого вертолета вооружение — целых восемнадцать новейших ракет Игла-В, вертолетный вариант. Его прикрывал второй вертолет, вооруженный как обычно — два блока НУРС и два блока ПТУРов. Получалось — что-то вроде универсальной спарки, способной бороться как с вертолетами противника, которые появлялись уже над Кабулом и уже нанесли удар по зданию посольства СССР, так и с бронетехникой.

Взлетев — и взлетали и садились не соблюдая никаких правил, увидев такое в союзе офицер, ответственный за безопасность полетов поседел бы — оба вертолета взяли курс примерно сто двадцать, стараясь как можно плотнее прижиматься к горам. Стингеры, Иглы, Эрликоны — чего только не было сейчас у душманов, даже если не считать пакистанской армии. А она тут была — из очередного вылета вернулись три Су-25 из шести, расшифровка показала, что они нанесли удар по танкам противника. До этого летчикам, утверждавшим, что они бомбили именно танки — не верили.

— Вихрь четвертый, я третий, уходим из эфира. Полное молчание.

— Вихрь третий, тебя понял…

Подполковник Потапов вел винтокрылую машину ущельями, едва не цепляясь за горные склоны винтами, он налетал на Ми-24 столько часов, что чувствовал габариты винта и всей машины и с полувзгляда мог сказать, где пройдет, а где — нет. Вертолеты опасно шатало в воздушных потоках, в горных ущельях очень опасный и кованый ветер с резкими порывами, способными бросить вертолет на скалу. Кое-где еще не сошел снег, зеленки еще не было и любую засаду было бы отчетливо видно — но это уже работа оператора, держащего палец на спуске двуствольной тридцатимиллиметровой пушки. Это был Ми-24П, пушечный вариант вертолета, созданный совсем недавно — 30-миллиметровая спарка заменила ненадежный ЯКБ 12,7. Секундная очередь могла разорвать любого противника пополам.

Подполковник вышел на свободную охоту. Он внимательно изучил карту и прикинул, где можно попытаться подловить возвращающиеся с охоты машины противника. Именно возвращающиеся — подполковник был осторожным человеком и не собирался связываться с идущими на задание Кобрами и Алуэттами, хотя и справился бы… наверное. Машина идет на задание — с полным БК, пилот свеж и внимателен. Обратно — хорошо если снаряды к пушке остались, пилот устал, возможно, вертолет даже поврежден зенитной артиллерией. Вот тут то — можно бить как гусей влет эту летающую погань, сбить не одного — двух, а куда больше[350]. Именно погань — подполковник бывал в Афганистане не только как летчик — испытатель, но и как пилот и понавидался, что творят душманы. Видел он и то, что творят пакистанские асы, шакалящие у границы — рывок на скорости в чужое воздушное пространство, удар, чаще всего по тихоходному штурмовику, а то и по вертолету — и обратно. Жалеть таких или ввязываться в какие-то там честные поединки подполковник не собирался.

Они уже подходили к месту, которое подполковник избрал для своей воздушной засады, включив связь, он обнаружил, что ее нет — в эфире только гудение помех. Глушат сигнал… ладно, Серега знает, что делать…

Только бы не облажался. Молодой еще… а больше и брать некого. С утра пять экипажей не вернулось, а в Джелалабаде — возможно, что погибли все, весь сводный вертолетный полк…

* * *

Полковник чуть поотстал от основной группы, он шел еще ниже их, почти на пределе. Шел и жалел, что под ним — не F111, тот на предельно малых как на воздушной подушке шел, крылья то стреловидные. F16 был не более чем дешевым эрзацем современного истребителя, его аэродинамика вызывала вопросы, он был почти чистым истребителем и как бомбардировщик был очень плохим, тем более — как маловысотный бомбардировщик. Все, что он мог нести — это бомбы свободного падения, при полете на предельно малых его трясло в воздушных потоках как на ухабистой улице, возможно из-за этого пакистанские летчики торопились сбросить свой бомбовый груз и повернуть назад. По-хорошему им следовало бы заниматься чисто истребительной работой, попытаться выставить заслон хотя бы у Джелалабада. В идеале — расчистить разбомбленный советский аэродром и летать оттуда хотя бы на Кабул. Но нет — наземные войска столкнулись с неожиданно жестоким и упорным сопротивлением русских, осаждаемые со всех сторон русские не покидали позиций, им удавалось подбивать танки, а каждый остановленный танк на такой узкой дороге как Джелалабад-Кабул — это остановленная колонна. Поэтому, командование пакистанских ВВС отдало приказ подвесить под все свободные самолеты все, что только имеется на базах и отправить на дорогу, подавлять огневые точки русских и бомбить Кабул. Очень боялись за Кабул — кто удержит Кабул, тот и вправе будет говорить от имени афганского народа.

Вихрем пронесшись над дорогой, восьмерка F16 вылетела в долину, в которой находился Кабул. Город, находившийся в каменной чаше, горел, подожженный во многих местах, черные столбы дыма подпирали небо. Ни про какое целеуказание и речи не шло, все было как во времена второй мировой. Внедренные в город агенты сообщали по рациям, где засели русские или коммунисты — а самолеты наносили по этому месту удар. Или по месту, которое они приняли за это самое место.

— Тигр ведущий всем Тиграм. Начинаем. Атака, атака, атака!

Полковник развернулся, прикрывая остальных от атаки со стороны Баграма, там по слухам все еще была годная техника, налет на Баграм, который предприняли утром, точнее два налета — не совсем удались. Несмотря на то, что по данным разведки у русских совсем отсутствовало ПВО, несмотря на то, что во время первого налета русских застали врасплох — два Фантома не вернулись на базу. Еще три нашли свою смерть в горах уже во время второго налета…

Пакистанцы атаковали цели с пологого пикирования, не решаясь на более крутое. На земле вставали черные клубы разрывов — все-таки пятисотфунтовая бомба есть пятисотфунтовая бомба. Городок советников, посольство (как потом оказалось пустое), министерство обороны. У дворца Тадж-Бек, где находился штаб сороковой армии — пакистанцев встретил плотный огонь Шилки — и они не рискнули. Да и бомб не осталось…

Полковник закусил губу от досады. Он-то думал, что небо над Кабулом прикрыто русскими, надеялся на схватку. Надо было лететь сразу на Баграм… а так, не хватит топлива. Придется в следующий вылет… и уже обязательно в составе четверки. Хватит заниматься ерундой, нужно сформировать смешанную группу с включением в нее истребителей и ударных машин — и наведаться на Баграм, пока русские не перебросили туда дополнительные силы.

Полковник развернулся вслед за ними — и услышал торжествующий голос третьего Тигра

— Тигр три всем, наблюдаю одиночный вертолет типа Хайнд, атакую!

Вертолет — превосходная добыча для истребителя, истребитель превосходит маневренностью на порядок, нужно только уметь летать на малых скоростях и атаковать активно маневрирующую цель. Низкая скорость — это тоже преимущество, вертолет может зависнуть, а самолет — нет. Но если во время коротких рейдов через границу не всегда хватало времени — то тут вертолет был в полном распоряжении Тигра — три, заявившего права на него.

— Тигр ведущий, прикрывайте Тигра три, Хайнды не летают поодиночке! — сказал полковник, разворачивая машину…

— Ах ты, сволочь… — послышался негодующий голос Тигра — три — уходит! Ущельем уходит!

— Вдарь из пушки! — посоветовал кто-то. А больше у них ничего и не было, пушка и на некоторых машинах пара Сайдвиндеров на оконцовках крыла, а у некоторых — и этого не было…

* * *

Сам подполковник не понял точно, когда началась игра — он то рассчитывал на атаку вертолетов и не предусмотрел, что пакистанцы врубят такое мощное глушение. Покачиваясь в восходящих потоках воздуха, он висел, скрываясь в одном из ущелий, и обеспокоенно поглядывал на датчики температуры масла и датчики расхода топлива. И то и другое было у опасной черты — вертолет не приспособлен для длительного висения на одном месте. Он специально раскачивал машину, турбины жрали топливо как угорелые и почти подошло то время, когда нужно было возвращаться в Баграм. С пустыми руками…

И лишь когда огненная трасса распорола воздух, а левее, так и не заметив его, пронесся на скорости самолет — он понял, что дело дрянь. Вместо сома им в сеть попалась щука.

Чертовы пакистанцы… Договаривались же, если видишь добычу не по зубам — пропускаешь ее. Прячешься за горным склоном, еще за чем.

Вот, может быть, и спрятался…

Мелькнул еще один самолет, ни тот ни другой его не заметили, воздушная волна от второго едва не бросила его на скалу…

Только бы Леха не подвел. Только бы…

— Готовность…

— Вооружение готово! — отозвался оператор.

Ми-24, вооруженный восемнадцатью ракетами воздух — воздух — пошел вверх…

* * *

Полковник Рашид увидел вертолет Ми-24, когда до него было меньше километра — расстояние, которое Боевой Сокол преодолевает за пару секунд. Все, что он успел сделать — это дать очередь из пушечного контейнера, особо и не целясь — ни гасить скорость, ни маневрировать — расстояния до цели катастрофически не хватало. После чего — он принял ручку на себя, в глазах потемнело, тревожной трелью зашлась система оповещения. Его взяли на прицел…

* * *

Подполковник Потапов вышел на позицию — тут со спины что-то ударило, огненная трасса пронеслась совсем рядом, вертолет тяжело шатнуло. Если бы он видел последний атакующий его чуть ли не тараном Сокол — наверное, он бы шарахнулся в сторону и, возможно — задел бы брюхом за скалу. Но он на свое счастье этого не увидел и удержал вертолет, в то время как оператор выпускал ракету за ракетой…

* * *

Произошло то, чему никто не поверил бы — если бы не данные объективного контроля с установленной в десантном отсеке вертолета аппаратуры. Метнувшись за легкой добычей Тигры погубили сами себя. Когда речевой автоинформатор сообщил им о летящих им вслед ракетах, два Боевых Сокола метнулись в стороны — и один из них зацепил другой. Самолеты были над самой землей, ни про какое катапультирование не могло быть и речи. Миг — и дымный костер на горном склоне, вот и все, что осталось от двух грозных боевых самолетов, на которые их страна потратила немалые деньги. Через секунду погиб еще один самолет — первая Игла лишь повредила его, но вспышка пожара привлекла внимание еще одной ракеты и эта — уже была смертельной.

Тигры, почти безоружные по меркам воздушного боя, бросились в разные стороны…

* * *

Полковник Рашид, он же майор Линден едва успел отстрелить тепловые ловушки, как за хвостом самолета гулко грохнуло — и несколько лампочек на приборной панели загорелись красным.

Вот ублюдок…

Похоже, что двигатель в норме… закрылки! Ублюдок, он повредил закрылки. Черт его знает, сколько он так продержится — но в маневре он отныне ограничен. Самолет — спарка и так перетяжелен, а тут еще и …

Медленно, стараясь не делать резких движений, полковник начал выводить самолет из кабрирования[351]. Двигатель грелся — но пока в пределах нормы, если есть утечка — то очень небольшая. Черт, если самолет поврежден, то нужно возвращаться на аэродром, нельзя пилотировать поврежденный самолет, в конце концов, могут в любой момент появиться русские и им то будет наплевать на то, что у него поврежден хвост и закрылки. Но он не мог просто так уйти отсюда, получалось бы — что он сам смотался при малейших неприятностях.

Боевой Сокол перешел в горизонтальный полет примерно на шести тысячах.

— Тигр ведущий — всем Тиграм, доложить обстановку, выполнять! — рявкнул полковник по связи

Рации едва работали, основная станция помех работала от Джелалабада — но он уловил, что один вертолет сбит, а второй, кажется, уходит в сторону Баграма. Полковник вспомнил карту и понял, что у него есть время только на один заход, дальше они окажется над Баграмом, потрепанные и почти безоружные.

Полковник начал переводить самолет в пологое пикирование. Ни на что другое он не решился, самая большая проблема будет с тем, чтобы захватить вертолет противника в прицел. Он не сможет активно маневрировать.

И тут он увидел вертолет.

Он не просто летел — он все равно, что танцевал, смещаясь на северо-запад, к Баграму. Его пилот хорошо, даже досконально знал возможности своей машины — и виртуозно пользовался своей низкой скоростью как оружием. Огненные бичи пушечных трасс заходящих на него пакистанских Соколов хлестали то слева, то справа — но он держался…

Молодец…

Полковник начал снижаться, он не пытался поймать вертолет противника в прицел, он примерно наметил точку, которую он не сможет избежать в любом случае. Ублюдок хорошо знает, за сколько Сайдвиндер может захватить цель, и пользуется этим, постоянно срывая захват. Но на его Соколе — тридцатимиллиметровая пушка, вот он ее и применит…

— Аллах… — крик в рации оборвался

Полковник глянул вправо, туда, где шла собачья свалка. Вместо одного из Соколов к земле летела пылающая комета. Их оставалось четверо.

Четыре самолета за один вертолет. Такого не могло быть никогда.

Но такое было.

Глянув на указатель уровня топлива, полковник понял, что надо поворачивать назад.

— Тигр ведущий всем — прекратить преследование, прекратить, прекратить.

— Вот он!

Очередная очередь одного из Соколов, яркая вспышка — вертолет противника дернулся как от укуса слепня, повалил дым. Аллах с нами! — полковник снова перешел в пологое снижение, прицеливаясь…

— Внимание, активная радиолокация по фронту, активная радиолокация по фронту. Прицеливание, прицеливание…

Увлекшийся охотой полковник глянул на дисплей радара и увидел четыре черные, жирные точки в нескольких километрах от них, они шли уверенно и быстро, явно зная, зачем они здесь.

Миги! Миги с Баграма!

Доигрались…

— Я Тигр ведущий, катапультируюсь — сказал полковник, особо не заботясь о том, услышит его кто-то или нет…

И рванул рычаг катапульты…

Воздушное пространство над Афганистаном. Западнее Кандагара. 23 марта 1988 года

Война в Кандагаре была первой войной, где советским вооруженным силам приходилось действовать по принципу американской армии: лучшая система ПВО — это ВВС США. ВВС в частях, обороняющих Кандагар, не было вообще, ЗУ-23-2 которыми пытались поставить хоть какой-то заградогонь и ПЗРК, которые нашлись в укладках нескольких БТР — вот и все, что было в первый день. Сейчас никаких систем ПВО тоже не было — но потерявшие два с лишним машин в стычках с инструкторским составом Мары — пакистанцы стали куда осторожнее.

— Вышка три — Лидеру девять.

— Вышка три, на приеме.

— Лидер девять, двенадцать целей, направление двести десять, дальность — сорок, сокращается. На запросы не отвечают…

— Принято.

Полковник Тихомиров, первый из советских летчиков одержавший победу на новейшем Миг-29 в реальном бою и первый из советских летчиков, одержавший воздушную победу в этой войне был доволен новой машиной. В отличие от перетяжеленного Миг-23 двухдвигательный Миг-29 не взлетал, а буквально выпрыгивал в воздух, тяговооруженность была такой, какой не было ни на одной советской машине. Обзор из кабины был намного лучше и позволял вести бой, отыскивая противника визуально — в отсутствии радиолокационного поля и наведения с земли очень ценное качество. Великолепно проявили себя и новейшие ракеты ближнего боя Р-73 — именно ими вчера полковник одержал свои победы.

Мигов было всего восемь, две четверки, довольно привычная схема для американцев, которые тоже обычно действовали четверками. Первая четверка была уткой, вторая охотником. Самолеты — охотники забрались на предельную для Миг-29 высоту и шли с минимальным интервалом, так что на радаре их и вовсе можно было принять за один летательный аппарат.

* * *

Полковник ВВС США Алоиз Гарт вел свой F14 тоже почти на предельной высоте. Американцы шли ромбом — обычное полетное построение, позволяет легко маневрировать и перестраиваться в боевое. Они тоже играли в эту игру — охотник и подсадная утка, только подсадная утка у них была посолиднее — восемь истребителей F4 ВВС Пакистана, которые и сами желали поквитаться за погибших вчера товарищей.

Расчет как раз и был на то, что советские летчики никак не ожидают встретить в афганском небе четыре истребителя ВВС США, даже и каких — F14, машин дальнего рубежа, вооруженных ракетами Феникс, способными бить на сто восемьдесят километров и сбивать даже ракеты. С ними был и самолет РЭБ — радиолокационной борьбы А6 с двумя ПРР — на всякий случай.

Полковник получал информацию с самолета ЕС-2 Хокай, находящегося над аравийским морем, в опасной близости от иранского воздушного пространства. Контакт был неустойчивый, но информация все-таки шла.

— Даллас один три, здесь Папа Чарли, бандиты у тебя на два часа, расстояние шестьдесят, идут двумя группами. Наблюдаю шесть машин, четыре утка и две — охотники на сорока тысячах[352]

Вот оно как…

Полковник Гарт переключил систему связи на передачу.

— Даллас один-три с Янки-стейшн, вызываю Фишбед-Альфа-Ханой, прием. Даллас один-три с Янки-стейшн, запрашиваю Фишбед-Альфа-Ханой, прием.

И эфир принес ответ.

— Даллас один три, давно тебя не видел, прием. Ханой на связи…

Ханой… Фишбед — альфа, кодовое название базы, где базировались Миг-21, прикрывавшие столицу Северного Вьетнама. Вьетнамцы, летавшие на этих вертких, опасных даже для больших уродов[353]машинах в бою разговаривали на каком-то странном, похожем на русский, но со множеством непонятных слов языке. И Янки-стейшн, авианосец ВМФ США в Желтом море, на котором базировались лучшие пилоты палубной авиации того времени, ежедневно вылетавшие чистить небо над Ханоем для бомбардировщиков и штурмовиков. Тот, кто прошел через все это и остался жив — мог по праву назвать себя одним из лучших пилотов мира.

— Ханой, это Даллас один-три. Я тоже помню тебя. Сыграем?

— Даллас один-три, я теперь летаю как Красный три-один, это мой позывной. Что ты забыл здесь, прием.

— Он на сто двадцать — доложил штурман-оператор, почему-то шепотом — сорок кликов от нас.

Полковник чуть тронул штурвал, делая вид, что подставляется.

— Три-один и один-три. Забавно. А что ты здесь забыл, это не твоя земля тоже?

— А мы когда-нибудь воевали над своей землей? — отозвался эфир

Полковник снова довернул самолет.

— Нет, не воевали

— Готовность! — доложил оператор

— Так ты не уйдешь с дороги.

На что он надеется? Самолет F14 — это же защитник авианосцев, со сверхдальнобойными ракетами Феникс. У русских нет, и не может быть таких ракет.

Из-под крыла F14 ударило пламя

— Ракета пошла!

— Есть захват, ракета пошла! — подтвердил оператор

— Вторая ракета пошла!

— Есть захват, ракета пошла!

Два AIM-54 Феникс, дальнобойные ракеты, разработанные для обороны авианосных ордеров от стратегических бомбардировщиков — ушли к цели.

На что он надеется? Когда они прикрывали эвакуацию с новыми F14 — ни один вьетнамец не рискнул сунуться. И израильтяне…

— Фишбед-Альфа-Ханой, катапультируйся, пока можешь.

— Даллас, сыграем игру до конца…

— Их четверо! Твою мать, их четверо! — закричал оператор

— Даллас, здесь Папа Чарли, бандитов — восемь, повторяю — бандитов — восемь! — закричал контролер на Хокае

— Да вижу… Всей группе Даллас новый курс двести, готовность к бою.

— Папа Чарли для Далласа, курс перехвата двести двадцать, удаление двадцать, сокращается.

— Даллас, для Папы Чарли, работаю по своему радару.

— Папа Чарли, отслеживай контакт!

Советские самолеты внезапно разошлись в разные стороны, двумя парами, щедро отстреливая горящие шары тепловых ловушек.

— Они расходятся!

— Две секунды до контакта!

В мартовском афганском небе четыре Миг-29 в последний момент внезапно сделали что-то вроде стойки, щедро отбрасывая в стороны горящие шары. Ни одна ракета, находившаяся в тот момент на вооружении ВМФ США — не могла поразить цель, которая может остановиться в воздухе. Ракеты не смогли довернуть на цель, промахнулись и полетели за тепловыми ловушками.

— Нет контакта! — закричал контролер на Хокае — нет контакта! Бандиты в воздухе, все бандиты в воздухе, удаление десять! Девять!

— Отражатели! Противодействие!

— Группе Даллас — курс сто семьдесят! Борьба, борьба, борьба!

— Уходим!

— Вниз, крылья на максимум! Уходим!

— Ракета!

— Она поймала меня! Поймала!

Более верткие Миги, сблизившись со скоростными и неповоротливыми F14, на вооружении которых были только дальнобойные и не лучшим образом себя показавшие Фениксы — дали залп ракетами ближнего боя. На вооружении пакистанских Фантомов ракеты ближнего боя были — но поняв, что сами американцы попали в беду — пакистанцы бросились удирать. В отличие от Сайдвиндеров с их устаревшей системой наведения и тем более от Фениксов, вообще не приспособленных к ближнему бою — советские летчики могли маневрировать как угодно, наводя ракеты на цель по нашлемному индикатору…

— Даллас один-три, атакую!

Полковник рванул рычаг катапульты за секунду до того, как советская ракета попала прямиком в сопло его самолета…

* * *

Полковник Гарт пришел в себя уже под куполом парашюта. Вдалеке, у самой земли улепетывали в Пакистан пакистанцы, их догоняли русские на своих Мигах. Полковник на своей шкуре оценил всю прелесть схватки с русскими — и понимал, что на Фантоме еще вьетнамских времен с такими Мигами — не совладать. Это будет избиение младенцев. С вьетнамских времен советские летчики не стали хуже — а на таких машинах…

Небо было расцвечено куполами парашютов…

Афганистан, окраины Кандагара. Вторая линия обороны. 22 марта 1988 года

Горело солнце под горою

А вместе с ним горел закат.

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати солдат…

— Эй, Леха!

Ефрейтор Заточный, девятнадцати лет от роду, дважды контуженный и легко раненый за сегодняшний день — повернулся на окрик.

— Держи!

Рядом с ефрейтором плюхнулся подсумок, набитый автоматными рожками. Четыре рожка, по тридцать остроголовых смертей в каждом. Потом еще один. И еще…

— Ты что, Пес? — он назвал старшего сержанта Марейкина не по званию, а кличкой — ложись, тут же снайперы.

Марейкин, который в бинтах стал похож на пережившего абордажную битву пирата, подмигнул единственным целым глазом.

— Намаз у них щас. Эта душня во время намаза шагу не сделает.

Ефрейтор не был в этом так уверен. Но говорить этого — не стал. Его сейчас интересовало немного другое.

— Гранаты есть?

Марейкин развел руками.

— Ось чого нима, того нима, сынку…

Несмотря на русскую фамилию, Марейкин, как и большая часть сержантского состава Советской армии был украинцем. Правда, восточным, почти русским.

Гранат не было. И жратвы не было. И воды почти не было. И сильно пахло гарью — в сотне метров от их позиции горела пакистанская техника, а за их спинами уже не горел — потушили — советский танк Т-62…

— А Вадька? — спросил Леха с затаенной надеждой.

Сержант развел руками

— Кончился Вадька…

И, пригнувшись, побежал дальше…

Кончился Вадька…

Их пост стоял во второй линии обороны Кандагара, второго по величине города Афганистана и главного по значению на южном направлении. Только поэтому он был до сих пор жив, он, и еще несколько защитников поста, которые остались в живых после второй атаки частей пакистанской армии. Сопротивление, оказанное советскими десантниками, было столь ожесточенным, что пакистанцы отошли, предоставив артиллерии и авиации доделать то, что сделать они не смогли. Артиллерия, поработав по их позициям несколько минут, перенесла огонь дальше, на сам Кандагар — возможно потому что из города хоть и с опозданием — но открыла огонь советская (а может и афганская) артиллерия. Это дало десантникам хотя бы небольшую передышку.

Собственно говоря, ефрейтор знал, что жить ему осталось — в лучшем случае часа два, в худшем — до того, как кончится этот намаз, и душки снова пойдут в атаку. К этому — как не сложно было поверить — он относился совершенно спокойно, хоть ему и было то от роду — девятнадцать лет. Просто так выпало. Он пошел служить, и напали враги. Никто не виноват, кроме разве что этих врагов. Но он — раз уж он служит — выполнит долг до конца.

Ефрейтор еще раз ощупал подсумки — гранаты у него были. Целых три — две РГД и одна мощная оборонительная Ф1, которую он взял на растяжки. Были и патроны — до того, как ему принесли три подсумка, у него оставалось ровно семнадцать патронов. Плюс — как и у многих здесь служивших — еще один, в железной капсуле из-под таблеток валидола.

Ефрейтор тщательно осмотрел магазины, ему не понравились два. В одном из них верхние патроны были грязными, по втором — помяты щечки и это грозило задержкой.

Грязные патроны он вытащил, облизал и снова вставил в магазин. Патронами из поврежденного наполнил пустой.

Взглянул на часы.

Время умирать…

* * *

Темнело…

Пакистанские коммандос заходили слева, они пытались взять небольшой холм, подавив находящуюся там огневую точку с трофейным пулеметом ДШК и, оказавшись на холме, прицельным огнем подавить остальные огневые точки, пробив брешь в линии обороны. Почему то на сей раз вперед не пошла военная техника, то ли решили что достаточно, то ли не знали, что противотанковых средств больше нет. Одновременно с коммандос — в лобовую атаку ринулись боевики из приграничных лагерей, перешедшие границу вместе с пакистанской армией.

Ефрейтор, перебежав со своей позиции в показавшийся ему более удобной воронку от снаряда, бил одиночными, пытаясь нащупать боевиков до того, как они подойдут на бросок гранаты. У боевиков были и снайперы — одна сейчас весь снайперский огонь был сосредоточен на холме, пулемет надо было подавить любой ценой.

Хлоп!

Есть!

Угадал — когда после перебежки боец залегает — он всегда откатывается влево или вправо. Пятьдесят на пятьдесят. Ефрейтор помнил, что когда человеку все равно, в какую сторону — обычно выбирают сторону рабочей руки, а у большинства людей она правая. Вот и еще один — поднялся для перебежки — словно споткнулся.

Одиннадцать

Одиннадцать человек за сегодня — более чем достойная плата и за позицию, и за него самого. Одиннадцать — за одного. А может — и больше.

— Аллаху Акбар! Аллаху Акбар! — понесшие потери боевики и пакистанские солдаты поддерживали свой дух воинственными кличами.

— Шурави, таслим! Рэзать будем!

Щас тебе будет и Акбар и таслим, разом.

Ефрейтор решил сменить позицию — относительное затишье, лучше встретить врага с новой, чем с известной и уже пристрелянной. Голова гудела от разрывов, глаза слезились от порохового дыма — но надо было стоять, потому что за ними… нет, не Москва, не Сталинград. Просто за ними свои. Советские солдаты.

Прикрываясь остатками кустов, которые здесь высаживали на каком-то госхозном поле, ефрейтор пополз назад и вправо, примерно прикинув позицию, которая даст ему хоть небольшое, хоть пару метров — но господство над местностью. Холм — хотя и такой низкий, что его почти и не видно. По пути рука наткнулась на что-то мягкое, он не стал смотреть, что это такое — отдернул руку и пополз дальше. Когда он дополз до позиции — он увидел распростертого на земле человека, попытался повернуть его — и наткнулся на ствол.

— Э, э! Свои.

Это был Варейкис, пулеметчик с другого взвода, вопреки общепринятому мнению о латышах маленький и чернявый. Звали его все Игорем.

— Игореха…

Левая глазница пулеметчика была наскоро замотана какой-то грязной тряпицей вместе с частью головы, отчего он походил на свихнувшегося пирата.

— Ты чего? С глазом…

— Нормально… — пулеметчик скривился — повоюем еще. Какой-то осколок мелкий, б… А ты…

— Пистоль у тебя откуда?

— От капитана. Ему он уже не понадобится.

Игорь помолчал и добавил

— Убили капитана.

— Что…

Игорь внезапно толкнул Заточного в сторону

— Ах ты, б…

Варейкис повалился в сторону, из горла его торчала стрела, короткая и с оперением, несмотря на то что стемнело — каким-то чудом ефрейтор это увидел. Рука Игоря упала — и он каким-то чудом перехватит Стечкин, развернулся — и жахнул прямо в лицо меньше чем с метра поднявшемуся с земли пакистанскому коммандос. Вспышка выстрела высветила раскрашенное черным лицо пакистанца, изумление и испуг на мгновение промелькнувшее в его глазах — а потом он упал и что-то — плюхнулось рядом, увесисто плюхнулось, тяжелое. Ефрейтор каким-то чудом успел откатиться, громыхнуло, что-то стегануло по его руке, по боку — но под руки попался автомат и он вскочил в полный рост. Взлетевшая с позиции ДШК осветительная ракета осветила его сектор — и он увидел ползущих прямо на него людей в черном и с оружием, их было двадцать или даже больше, они ползли по изрытой воронками земле медленно и целеустремленно, стараясь застичь десантников врасплох.

— Вот вам! — длинная автоматная очередь стеганула по распростертым на земле телам, перерезая их одно за другим, вбивая в землю — вот вам таслим! Сейчас тебе будет с. а таслим!

Со стороны пакистанских позиций хлопнул один снайперские выстрел, потом другой, забубнил ДШК, подавляя снайпера, поднимая фонтанами землю — но ефрейтор Алексей Заточный не ложился, он поливал врага огнем, пока в магазине были патроны. И лишь когда он закончились — он постоял еще секунду, а потом, виновато улыбнувшись, опустился на землю, сжимая в мертвеющих руках автомат с магазином, расстрелянным до последнего патрона.

Афганистан, Кандагар. Район Дих Квайя. Ночь на 23 марта 1988 года

— Ну давай же… Давай!

— Давай… Здесь никого нет. Давай…

Танк, по-видимому, М60, американский, с прожектором над стволом — полоснул лучом по выщербленным пулями стенам, луч скользнул дальше, в дымную темноту улицы. Там догорал кочующий миномет — сто двадцать миллиметров в кузове Зил-130. Миномет этот работал весь день — но все же под вечер попал под случайный гаубичный разрыв.

Танк пополз вперед. Странное шипение мотора и лязг гусениц заглушал команды — танк сопровождала пехота…

Только бы не заметили…

В проломе показалась гусеница танка, надгусеничная полка — и …

Танк был слишком большим, он совершенно был не похож на советские, афганские и даже американские танки, какими их показывали на занятиях. Он был слишком большим… прямые линии надгусеничной полки, шепчущий двигатель и башня… намного выше, чем обычно…

Луч света мощного, аккумуляторного фонаря высветил провал, снова раздались гортанные, хорошо слышимые слова команд — и прапорщик понял: пора. У него был гранатомет РПГ-29 и единственный кумулятивный заряд к нему. Он занял позицию в расчете на один— единственный выстрел, который должен быть точным и сделанным с минимального расстояния. Выстрел — и все, надо уходить. У них от роты осталось восемь человек, в разгромленном, чужом и насквозь враждебном городе им не удержать позиций.

Когда проем осветило светом фонаря, и кто-то что-то крикнул — прапорщик понял, что ждать больше нельзя ни секунды, прицелился — и нажал на спуск. Гранатомет рявкнул, в ушах привычно поплыло, его окатило горячей волной от сгоревшего гранатометного заряда. За провалом что-то бухнуло — но прапорщик ничего этого уже не слышал. Бросив на позиции ненужный уже гранатомет, он бросился бежать…

Маршрут отхода он знал хорошо, прошел по нему дважды. Прежде чем командовавший пакистанской пехотой офицер успел скомандовать и за дувал полетели гранаты — прапорщик Мельничук нырнул в полуразрушенный, оставленный хозяевами дом, пробежал до пролома в стене, прикрытого циновкой, отбросил ее — и вывалился на соседнюю улочку, как и все в старом Кандагаре кривую и узкую. Поскользнувшись — он все-таки удержался на ногах, бросился прочь, за спиной суматошно трещали выстрелы, потом впереди что-то хлопнуло — и автоматная очередь веером вымела улицу. Спасаясь от пуль, прапорщик упал на землю, перекатился в тень дувала. Потом вскочил — и бросился до одному ему известного пролома в стене.

А вот и он.

— Свои! — гаркнул он, потому что знал, что на пролом нацелен автомат. Он — последний, больше никто не выйдет.

— Да-да-да! — простучала короткая автоматная очередь с крыши, прапорщик сделал несколько неверных шагов и не упал, а буквально рухнул в проем. На руки своих…

Кто-то дал длинную очередь куда-то вверх, по крышам. Кто-то подхватил прапорщика, в которого попали все три пули, и потащил в темноту. Он чувствовал, как его тащат, тяжело сопя и ругаясь — он не хотел, чтобы его тащили. Он хотел, чтобы его положили на землю и дали отдохнуть, ведь он так устал за целый день…

Его вытащили на улицу, положили в УАЗ-таблетку, в которой был фельдшер — и в этот момент прапорщик умер. Все, что он мог сделать на сегодня — он сделал.

* * *

Танк, который подбил прапорщик — это был не М60. Это был М1 Абрамс, один из трех, которые поставили американцы в пакистанскую армию и которые пакистанцы решили проверить в боевых условиях, включив в состав авангарда.

Проверили.

Пакистан, дорога Джелалабад — Пешавар. За несколько дней до часа Ч

Есть вещи поважнее мира

Рональд Рейган

Опасайся гнева терпеливого человека…

Эти слова сказал Джон Драйден, английский поэт семнадцатого века — и сейчас кое-кому предстояло убедиться в их справедливости.

Почему-то все считают русский, а потом и советский народ миролюбивым. Да, наверное, в каком то смысле это так — приняв на себя удар первой, а потом и второй мировой войны, спалив в пламени мирового пожара лучший свой генофонд, русский, теперь уже советский народ научился ценить мир, как никто другой. Тем же американцам этого не понять. Сто пятьдесят лет на своем мировом острове без войны — это все-таки много, и поджигая очередную заварушку где-нибудь — американцы тем самым показывают, что не ценят мир. Есть вещи поважнее мира — сказал действующий президент Рональд Рейган, и он действительно так думал. Но он, говоря это, и помыслить не мог о том, к чему может привести разожженная им война. Американские и пакистанские инструкторы подготовили убийц, которые взорвали в Кабуле автобус, чтобы убить русских детей. Пакистан собрал на своей территории зверей со всего Востока для того, чтобы они убивали советских солдат. При этом, убивая, отрезая головы, взрывая и сжигая колонны — никто даже не думал — а что будет если и Советский союз снимется с тормозов? Что будет, если и СССР шагнет за грань, отринет все нормы и условности цивилизованного государства, как их давно отринули муджахеддинов, и начнет отвечать кровью за кровь и смертью за смерть?

Именно это — готовящемуся к вторжению Пакистану и предстояло узнать.

Белый пикап с наклеенными на него логотипами международной гуманитарной миссии «Американский красный крест» остановился рядом с придорожной чайханой в гуще раскрашенных, выглядящих как передвижной храм пакистанских траков. Из него вышел человек, среднего роста, в военной форме без знаков различия, безразлично огляделся по сторонам. На стоянке никого его появление не удивило — американский Красный крест работал в Пакистане очень плотно, распространял литературу, опрашивал беженцев на предмет развединформации, организовывал медицинскую помощь раненым и увечным боевикам и даже помогал простым беженцам, когда на это хватало времени. Интересная, в общем, организация — многие ее считают первой американской спецслужбой, созданной задолго до ЦРУ и ФБР[354].

Осмотревшись, поняв, что здесь никому нет дела до него самого, есть дело только до содержимого его бумажника — человек вошел внутрь.

Внутри все было точно так же, как и в любой другой придорожной чайхане — грязный земляной пол, кособокая, собранная вручную мебель, стеганые одеяла на полу — это там, где накрывается настоящий достархан, он накрывается не на столе, а именно на полу, на толстом стеганом одеяле. Вкус жареной баранины, приправ и специй, запах чая, который здесь подают как у кочевников — с растворенным жиром, получается что-то вроде бульона. Диссонансом здесь выглядел самовар — большой, двухведерный, закопченный, питающийся щепками, которые в топку постоянно подкладывал маленький бача. Явно русский — нигде больше таких самоваров не было. Когда то давно, когда не было ни войны, ни Советского союза — Российская Империя активно торговала здесь, и иногда, в вещах кочевников можно найти утюг, а в чайхане — самовар еще с императорским гербом. Но дружба давно кончилась, здесь теперь ничем кроме смерти с русскими не торговали — а самовар остался.

Человек этот прошел к тому месту, какое можно было бы назвать раздачей, если бы не убогость и грязь, заговорил по-английски с важно восседающим там хозяином. Хозяин покачал головой, показывая что не понимает — но как только человек достал десятидолларовую купюру — выражение лица хозяина изменилось. Он что-то повелительно крикнул — и подскочивший бача повел человека за руку туда, где было что-то похожее на стол со стульями. Десять долларов — большие деньги в этих местах, а что еще нужно иностранцу в чайхане, как не покушать? В конце концов, любому селовеку нужно есть, и ради этого он и приходит в чайхану, язык для этого знать не обязательно.

Человеку этому подали суп в глиняной пиале, густой и очень острый, но без мяса, потом и мясное блюдо — баранину со специями. Налили чаю и принесли местных пресных лепешек, которые делались из гуманитарной муки. Чай налили не как положено, в пиалу — а в неизвестно откуда взявшуюся кружку, вполне цивилизованного вида и с ручкой. Горячий чай — спасение здесь, потому что здесь не привыкли к холодам, а сейчас из-за ветра было очень холодно. Человек к десятке баксов добавил еще немного местных рупий — бакшиш.

Подполковник сидел. Ел. Смотрел по сторонам. И не понимал.

Он не понимал — что хотят эти люди. Вот эти самые люди, которые сидят и едят в чайхане — чего они хотят? За что они сражаются? Они живут в хижинах с земляным полом, и хорошо еще несли так, он видел лагерь беженцев, где жили в палатках, по-видимому уже несколько лет, разве что камней подвалили по бокам. Нищие, грязные, завшивленные, больные — чего они хотят? Он уже видел попрошаек на улицах Пешавара, понял по разговору, что это — пуштунские бачата, которых послали на улицу, чтобы хоть что-то заработать. Неужели в Афганистане хуже? Неужели все что строится — для них строится! — им не нужно? Неужели они так ненавидят нас за то, что мы пытаемся помочь им, помочь жить лучше, в нормальном доме и работать на нормальной работе?

Подполковник не понимал. Но не переставал ненавидеть. То, что они сделали — не прощается.

Подняв руку, он жестами попросил подскочившего бачонка еще чая, кинул несколько мелких монет, рассудив, что этого хватит. Он не знал, с кем должен был встретиться — но знал, сколько он должен здесь просидеть и что делать потом.

Время еще было. Принесли чай.

Старики, неизвестно откуда взявшиеся здесь на дороге, водители — молодые, коренастые, кривоногие. Неспешный разговор под наргиле, рис, который берут рукам. Утробный рев моторов за окном — здесь очень мало нормальных машин, самые распространенные — шестидесятых годов, списанные и проданные сюда, изношенные до предела.

За окном темнело.

Посмотрев на часы — пора — подполковник резко поднялся и вышел из чайханы на воздух. Его машина стояла на месте, рядом с ней никого не было.

Провал? Может быть, ему предписано появляться здесь в строго определенный день недели и в строго определенное время. Значит — время еще не пришло.

Когда он уже сел в свою машину, завел мотор — в дверцу со стороны пассажира постучали.

— Масауль-хэйр, эфенди[355]…

Сказано было на арабском. Судя по голосу — человек был пожилой

— Салам — ответил подполковник — исмак э[356]?

— Ана Махмуд. Мумкен ат-тахузни ат-тарук илля Пешавар, эфенди? Била фулюс[357]?

Подполковник хмыкнул. На этой дороге никого не подвозили бесплатно.

— Саидуни, эфенди. Джазакумуллах хайран — взмолился старик.

Джазакумуллах хайран… Да воздаст вам Аллах добром…

— Аллаху Акбар! — подполковник протянул руку, открыл пассажирскую дверь изнутри — здесь везде делали в машинах так, чтобы двери кроме водительской, можно было открыть только изнутри.

— Шукран, эфенди… — сказал старик, садясь на пассажирское сидение — йерхамук Аллах. Иа кабули, радиаллаху анх[358].

Йа кабули. Человек из Кабула!

— Йа Кабули — осторожно сказал подполковник — эшт анти калак[359]?

— АльхамдулиЛляху[360] — ответил старик по-арабски, и добавил на русском — езжай к Пешавару, где свернуть покажу.

Подполковник Басецкий не поверил старику. Его предупреждали — когда будешь на холоде — не верь никому. И он — не верил. Слишком велики были ставки в игре.

— Мааза культ? Ля афхамукум[361].

— Ва лакум фи аль-осаси хайятун я ули аль альбаби ла Аллахум таттакун — зловеще сказал старик, и тут же перевел — для вас в возмездии — основы жизни, о обладатели разума! Быть может, вы станете богобоязненными[362].

Подполковник все понял — старик знал, что сказать. Снова прихватило сердце, как тогда в госпитале.

— Что сказал человек из Кабула? — спросил подполковник тоже по-русски.

— Ничего. Человек из Кабула не любит слов. Но он прислал кое-что для тебя. Следи за дорогой, мы едва не слетели…

* * *

— Погаси фары — приказал старик

Подполковник подчинился. Они свернули с дороги и уже с полчаса ехали по какому-то нагорью, продуваемому ледяным ветром. Он не знал, куда они едут.

— Можем свалиться куда-нибудь — проговорил он, инстинктивно сбавляя скорость

— Здесь не свалимся. Езжай прямо, я вижу, куда мы едем.

Еще десять минут движения — теперь уже без фар, наощупь. Кабину выстудило ледяным ветром нагорья, и кожа лица уже онемела. Старик был одет куда легче его, в простую пуштунскую одежду с накинутым поверх шерстяным одеялом — но холода, казалось, не чувствовал.

— Долго еще ехать?

— Нет. Приехали. Стой. И не выходи из машины.

Сейчас из темноты выстрелят — и поминай, как звали. К весне найдут.

Старик вышел на пронизывающий ветер, оглядывался какое-то время, потом махнул рукой. Можно выходить…

Это было нагорье, почти безлюдное, караванные тропы проходили южнее, тут если кто и мог бродить — так это душманы, и точно — не зимой. Зимой здесь не было жизни, и пейзаж — если бы сейчас светила луна — показался бы лунным. Но луны не было.

Когда глаза Басецкого привыкли к темноте, он увидел машину, стоящую метрах в пяти от пикапа, как она тут оказалась — непонятно, тем более что это был Мерседес-Бенц, а не полноприводная машина. Разглядел он и человека — тот сам шагнул к ним из темноты. Коренастый, почти квадратный, роста среднего, одет как местные. Черная чалма на голове.

— Ас саламу алейкум! — сказал этот человек, акцент у него хоть небольшой, но присутствовал. Подполковник не был лингвистом — но подобный он слышал в северных провинциях. Узбек?

— Хватит — раздраженно сказал старик по-русски — давайте перегружать. Здесь нельзя долго находиться. Иди тоже… помоги перетащить.

Коренастый открыл багажник Мерседеса, достал оттуда что-то, напоминающее уложенный парашют. Какой-то мешок из грубой брезентовой ткани, две широкие и прочные лямки, чтобы носить его — или как сумку, или как рюкзак. Не воспользовавшись помощью Басецкого, он перенес сумку из багажника Мерседеса в кузов пикапа.

— Распишитесь в получении — сказал коренастый тоже по-русски

Подполковник достал из кабины небольшой фонарик, посветил в кузов. Страшная догадка пришла в голову

— Что это?

— Устройство — коротко ответил старик

— Оно?

— Оно самое. Семь десятых килотонны.

Саперная ранцевая ядерная мина, модель РА-60, масса шестьдесят килограммов, имплозивного типа, мощность взрыва — примерно семьсот тонн в тротиловом эквиваленте. Предназначена для создания зон разрушений, завалов, пожаров, затопления и радиоактивного заражения местности, нанесения ударов по живой силе и технике противника. Может устанавливаться заранее или непосредственно во время боевых действий. Подрыв ядерной мины производится при помощи стандартной саперной машинки по проводам, по радиоканалу или автоматически…

— Ва лакум фи аль-осаси хайятун я ули аль альбаби ла Аллахум таттакун… Разве ты с этим не согласен?

Подполковник откашлялся. От холода его начало знобить.

— Когда?

— Скоро. Местные собираются напасть на Афганистан. По нашим данным — штаб будет на аэродроме в Пешаваре. Там и сделаешь.

— А Уль-Хак?

— Там будет и уль-Хак. Он обязательно приедет, он воин и глава армии. Разберешься со всеми разом.

* * *

Когда пикап, с трудом развернувшись, скрылся в ночной пурге — к двоим, провожающим его взглядом, коренастому и старику подошел третий. Выше коренастого, тоже одетый как местный и со снайперской винтовкой Драгунова в руках.

— Ну? — спросил старик

— Он не нажмет — ответил коренастый

Старик усмехнулся

— Нажмет. Еще как нажмет. Он сейчас думает, что не нажмет — а потом вспомнит дочь и нажмет. А ты что думаешь? — обратился он к снайперу

— Я думаю, что замерз как суслик

— Да, холодно. Поехали отсюда, надо успеть спрятать вторую.

— Я хоть папой то потом буду? — усмехнулся коренастый — жинка с хаты сгонит, если что.

— Жинки-то нету у тебя.

— Так будет.

— Вот будет — тогда и будешь думать. Поехали.

* * *

Советская разведка играла игру, которая была беспроигрышной. Тут даже не имело значение — попадется Басецкий или нет. Живым — вряд ли, а вот бомба может оказаться в руках пакистанцев. Но тут возникает три «но». Первое — американцы попытаются ее забрать, пакистанцам выгодно будет оставить ее у себя. Будет конфликт. Второе — сам по себе факт появления советской бомбы в Пешаваре послужит пакистанским элитам последним предупреждением — вполне возможно, что они сочтут за лучшее прекратить поддерживать моджахедов, пока такая бомба не взорвалась в Равалпинди или Исламабаде. Никто не хочет умирать за чужие интересы, какой бы выгодой это не пахло. Наконец третье — на бомбе постоянно находился своего рода маячок — но не радио, а дающий сигнал только при поступлении запроса из космоса, если не знать об этом — то маячок можно обнаружить, только разобрав устройство. А пакистанцы, если они решат оставить устройство у себя — явно отправят его в подземный ядерный центр. И тогда — будут точно известны его координаты, сейчас известные лишь приблизительно.

Но все же — было бы лучше, если бы это устройство сработало как надо…

Зона племен. За несколько часов до часа Ч

Зардад, молодой воин из людей Африди долго казнил себя за то, что послушал неизвестного. Связанный клятвой над огнем очага и хлебом, который питает людей, он не мог никому рассказать о том, что произошло в горах — но время шло, диктатор и тиран оставался в живых и творил новые злодеяния. Зардал с ненавистью посматривал на бережно хранимую им снайперскую винтовку, и чувствовал — что он бинанга. Человек без чести.

Но время шло, время, наполненное суетными делами дней — и как-то раз Зардад пошел на охоту. Он купил винтовку и в племени знали об этом — поэтому Зардад был теперь охотником, он приносил мясо в племя, и был уважаемым человеком. Охота помогала ему стать искусным следопытом и снайпером, чтобы выследить горного козла или другую, водящуюся в этих местах дичь, приходилось делать большие переходы, по несколько километров по горным кручам и опасным, ненадежным склонам. Почему то в этих местах разом исчезло большинство зверья и теперь за ним приходилось идти несколько дней. Чаще всего у охотника был только один выстрел, промахнешься — и распугаешь зверя, придется тропить нового еще два — три дня. Так, Зардад становился снайпером и достойным сыном своего народа — и гордая Лейла из рода шейхов, которая жила в городе и отказывалась носить паранджу — смотрела на него уже с интересом…

За зверем он вышел ночью, когда Аллах еще не послал им новый день, не погасил звезды на небе и не даровал людям рассвет нового дня. Собрался — две обоймы для винтовки, большое шерстяное одеяло, на котором можно спать и которым можно укрыться на горном склоне от глаз врага, немного сушеного мяса, которого у охотника Зардада было в достатке, кислое молоко, которым пуштуны лечили желудочные болезни. Немного трав, которые знал один человек в поселке, знахарь и мудрец, и которые он выменял на соленое мясо. Мясо, кстати, было приготовлено чисто пуштунским способом: застрелив зверя, пуштуны нарезают мясо тонкими ломтями и выкладывают на камни сушиться или подвешивают на поясе на специальные крючки. И, конечно же, солят. Выветренное таким образом мясо намного полезнее, чем вареное, в нем сохраняется вся его ценность, на паре таких вот полосок мяса, жестких как сапожная подошва пуштун может идти по горам целый день. Конечно, Зардал взял с собой и соли — соль у пуштунов ценилась, она была дорогой, потому что государство обкладывало соль налогом — но у Зардада соль была.

Перед выходом из своего холостяцкого жилища, он взглянул на запад, в сторону Мекки и сотворил положенное при таких обстоятельствах ду’а.

Аллахумма, инна нас'алю-кя фи са-фари-на хаза-ль-бирра ва-т-таква, ва мин аль-'амали ма тарда! Аллахумма, хаввин 'аляй-на сафара-на хаза, ва-тви 'анна бу'да-ху! Аллахумма, Анта-с-сахибу фи-с-сафари ва-ль-халифату фи-ль-ахли, Аллахумма, игжи а'узу би-кя мин ва'саи-с-сафари, ва кяабати-ль-манзари ва су'и-ль-мункаляби фи-ль-мали ва-ль-ахли[363]

Затем он затворил дверь и тронулся в путь.

Рассвет застал его на горном склоне, он обернулся лицом к восходящему солнцу и возблагодарил Аллаха за то, что даровал людям новый день. Горы из черных становились черными, из серых — где желтыми, где оранжевыми, жизнь возвращалась на землю вместе с лучами солнца и это было хорошо…

Он прошел еще несколько километров — и вдруг понял, что впереди кто-то есть.

Он не увидел, он просто это понял. У человека, который много времени проводит в горах, вырабатывается особое чутье, в горах редко встретишь другого человека — поэтому присутствие человека, такого же как ты, начинается ощущаться еще до того, как его увидят твои глаза. Нужно только слушать самого себя, свою душу, и возносить хвалу Аллаха в положенных случаях. И Всевышний не оставит тебя в опасности…

Пройдя еще несколько десятков метров — Зардад прыгнул за валун, выставил ствол американской снайперской винтовки, готовый стрелять.

Но стрелять было не в кого.

Он лежал час, а потом — еще один час и еще. Солнце карабкалось все выше по лазурно-синему небосводу, однажды к его укрытию близко подползла змея, видимо, решившая погреться на камне — но вовремя почувствовала человека и скрылась. Впереди — никого не было.

— А'узу би-Лляхи мин аш-шайтани: мин нафхи-хи, ва нафси-хи ва хамзи-хи[364]. — сказал Зардад, полагая, что стал жертвой козней шайтана, который сейчас довольно ухмыляется, гордый тем, что внушил страх вооруженному мужчине и воину, вынужденному пролежать три часа на горном склоне вместо того, чтобы идти за добычей.

Зардад встал и пошел дальше — но не успел пройти и ста шагов, как из-за спины его окликнули

— Да спасет тебя Аллах в Судный день, Зардад!

Зардад резко повернулся, вскидывая винтовку. На камне, том самом, за которым он лежал, сидел моджахед, держащий в руках русскую снайперскую винтовку.

— Кто ты? — спросил Зардад — ты назвал мое имя! Откуда знаешь мое имя?

— Твое имя Зардад и ты воин людей Африди. Я знаю тебя — ответил моджахед

— Откуда ты меня знаешь?

— Я знаю тебя и твою клятву потому, что я Змарай, пуштун и воин людей Шинвари. А ты еще не забыл, чем ты клялся?

Зардад по-прежнему держал неизвестного на прицеле

— Откуда мне знать, что ты говоришь правду?

— Лишь Аллах может читать в сердцах, но я скажу тебе. Я, Змарай, пуштун и воин людей Шинвари приговорил подлую собаку Уль-Хака к смерти, да будет Всевидящий верным свидетелем моим словам. Не позднее чем через год подлый каратель пуштунского народа умрет, и смерть его будет страшна. Год еще не прошел, и я жажду мести.

Зардад опустил винтовку

— Почему тебя не было так долго?

— Пуштун свершил свою месть через сто лет и сказал: я поспешил. Месть сладка, мой друг, и это блюдо лучше всего есть холодным. Я — готов пойти по пути мести, и что будет в конце — ведомо одному лишь Аллаху. А ты, брат — готов?

Зардад заметил, что пуштун говорит хоть и по пуштунски — но некоторые слова произносит примерно так, как это делается на языке дари, государственном языке Афганистана, который имеет хождение на севере и в центре страны, в том числе в Кабуле. Значит, этот человек родом не из этих мест. Это могло быть правдой — потому что война перемешала людей, согнала с места целые племена и пуштун шинвари вполне мог жить в Кабуле, там, где говорят на дари и научиться там этому языку. Но могло быть и по-другому.

И все таки выглядел этот человек как пуштун и моджахед. И говорил — как пуштун и моджахед, не было никакой разницы.

— Я готов, но как мы убьем тирана?

— Немного терпения, брат. Немного терпения, ибо терпение — несомненное достоинство мужчины. Ты помнишь, где мы встретились в первый раз?

— Да.

— Тиран будет там снова. На этот раз я хочу взорвать его.

— Взорвать? Но как ты его взорвешь?

— У меня есть бомба. Хорошая бомба, ее дали мне американцы чтобы я взорвал ее у шурави — но я решил, что нет ничего важнее, чем убить тирана и освободить пуштунский народ от гнетущих его оков. Эту бомбу надо донести до места и установить. Мне нужен проводник. Ты знаешь те места?

Зардад те места знал.

— Нет таких мест в горах, которых бы я не исходил в поисках добычи на много дней вокруг. Но там очень опасно.

— Именно поэтому, мне нужен проводник. Я и еще один человек — мы понесем бомбу.

— Еще один человек? Эта бомба так велика?

— Эта бомба столь велика, что от ее взрыва содрогнутся в ужасе сердца даже самых стойких. И пуштунский народ навсегда оставят в покое враги, кем бы они ни были.

Зардад задумался

— Ты хорошо говоришь, брат…

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что тиран умрет, и умрет он от рук мстителей — пуштунов — повторил клятву человек по имени Змарай

Делать было нечего. Надо было выбирать.

— Клянусь огнем очага и хлебом, который питает нас, что оставлю все происходящее в тайне и сделаю все, чтобы убить тирана — подтвердил свою клятву и Зардад.

— Я рад, что встретил на своем пути брата, а не подлого бинамуса — пуштун по имени Змарай поднялся с нагретого солнцем камня — пойдем, я застрелил горного козла в двух переходах отсюда. Возьмешь мясо.

— Я не могу взять мясо животного, которого не убил своей рукой.

— Клянусь Аллахом, ты неисправим. Я помогу тебе и поделюсь с тобой мясом как брат. Разве брат не может поделиться пищей со своим братом? Пошли.

* * *

Через два дня, как и было условлено, поздно вечером Зардад взял свою винтовку и пошел на юг, хорошо ему знакомой тропой. Он шел широко и размашисто, как солдат, он знал эту тропу так, что ночью мог идти по ней как днем. Примерно через полтора часа, он вышел к нужному ему камню — но там никого не было.

Он сел на камень, и принялся ждать. День окончательно сменился ночью, яркие точки звезд рассыпались по бархатисто-черному небосводу велением Аллаха и джины, шайтаны, и прочая нечисть вышла на охоту за телами и душами людей. Зардад родился в бедной семье, жившей в горах, он с детства слышал про шайтанов и джиннов, которые воруют по ночам людские души — а один раз видел растерзанного человека, который ночью зачем-то вышел к роднику за водой — такое с ним могли сделать только джинны. Поэтому Зардад — боялся и постоянно поминал Аллаха.

Примерно через полчаса он услышал, как осыпались камни на каменной осыпи и настороженно встал.

— Змарай! Где ты, брат?

— У тебя за спиной.

Зардад чуть не упал, когда поворачивался.

— О, Аллах!

— Саламуна, бро.

— Салам. Ты ходишь как джинн, брат. Твои шаги неслышны.

— Воин так и должен ходить. Если хочет остаться в живых.

— А кто тогда там — потревожил камни?

— Аллах знает…

За Змараем, у него за спиной — стоял еще один человек. Ниже Змарая, коренастый, почти квадрантный — Зардад никогда не видел таких людей. У него за спиной было что-то вроде горба, Зардад не видел, что именно находилось там из-за темноты.

— Саламуна — Зардад решил поприветствовать и второго человека.

Человек не ответил, он стоял как истукан, как человек, у которого джинны украли душу, оставив лишь тело.

— Что с ним, брат, почему он не отвечает?

— Он не знает нашего языка — сказал Змарай — это человек приехал издалека, чтобы делать джихад и стать шахидом на пути Аллаха. Он не говорит пушту.

— Почему же тогда он идет с нами, брат?

— Потому что покарать тирана — есть джихад. Тиран только притворяется благочестивым, на деле же он муртад и мунафик. Он идет в мечеть, чтобы воздать должное Всевышнему — а выходя из нее отдает приказы убивать правоверных. Он говорит о вере — но принимает подачки от неверных за то, чтобы издеваться над уверовавшими. Этот человек — его зовут Али — он тоже имеет счеты к Тирану[365]. Али из той страны, где Тиран когда-то служил в армии неверных. Он отдал приказ убивать — и десять тысяч человек убили в один день как скотов. Али был тогда ребенком — и он единственный спасся от карателей Тирана. Волей Аллаха — Аллах не принял его на небесах, чтобы было кому отомстить за пролитую кровь…

— Я не знал, что Тиран проливал кровь и в других странах — сказал Зардад

— Он проливал кровь правоверных во многих местах, и кровь эта вопиет о возмездии. Волей Аллаха мы его свершим. Веди, брат.

Зардад молча пошел в темноту одному ему известным путем.

* * *

Сегодня в секретном атомном центре в горах не было испытаний — и поэтому над горами не летали вертолеты. Меры безопасности были предприняты — но не слишком серьезные. Все склоны засыпали «бабочками» — минами с автоматических систем минирования, установленных на вертолетах. Патрули были дальше, у самого входа в подземный центр.

Они забились в промоину, возможно даже ту самую, в которой были тогда — и третий, Али — спихнул с плеч тяжеленный груз. Он шел, как и все, с неподъемным рюкзаком за плечами, не ныл, не жаловался и вообще за все время пути не произнес ни слова. Они шли всю ночь, а днем — прятались, а потом опять шли. И наконец-то — пришли.

— Дожидайся нас здесь, брат — Змарай перекинул винтовку за спину и достал какое-то странное оружие, что-то вроде автомата, но маленького, с толстым цилиндром на конце ствола. Мы вернемся до рассвета. Если же не вернемся — то пусть Аллах подскажет тебе, что делать дальше.

— Я пойду с вами и лично убью Тирана!

— Смири коня гнева своего уздечкой благоразумия, брат. Ты клялся пламенем очага и хлебом, который питает нас, что не сделаешь ничего, кроме того о чем тебя попросят. Тиран умрет и будет это совсем скоро — но так, ты только убьешь нас всех. Позволь нам сделать свое дело.

— Аллах с вами… — смирился Змарай

— Да, Аллах с нами…

Двое моджахедов со странным рюкзаком — поползли в темноту…

Они вернулись через два часа, уже без рюкзака — и все втроем они ползли назад. Потом, когда кончилась охраняемая, прикрытая минным полем зона — они встали и пошли намного быстрее.

Близился рассвет.

— А почему не взрывается?

— Терпение, там нет Тирана.

Страшное подозрение вползало в душу Зардада подобно змее

— Ты меня обманул!

Сильный удар выбил из его рук винтовку…

* * *

Змарай очнулся, когда уже окончательно рассвело. Болела голова. Винтовка лежала рядом, он схватил ее — но стрелять было не в кого.

— Хотя патроны были…

— О, Аллах, за что ты караешь меня… — прошептал Змарай

Его обманули. Это были не мстители — моджахеды, это были шайтаны в человеческом обличье. Они ушли — а Тиран будет жить…

Нет, не будет!

У него, Зардада, снайпера, охотника и воина людей Африди есть винтовка, из которой он попадает в горного козла с нескольких сотен метров. Если шайтаны обманули его — то он сам решит судьбу Тирана. Сам, своей рукой и своей винтовкой.

Да, так и будет. Аллаху Акбар.

Зардад подобрал винтовку и пошел назад, возвращаясь по своим следам. Он видел небо, расчерченное белыми пушистыми следами инверсионных трасс, он не знал, что в этот день началась война — потому что ему было не до этого. Солнце смотрело на него с небес и Аллах смотрел на него с небес, на него, воина и мстителя, идущего, чтобы свершить свою месть. И если Аллах решил, что Тиран зажился на этой земле, если переполнилась чаша его злодеяний — то он дойдет, дойдет и свершит месть. Ведь если Аллах решит какое-то дело, то он только говорит ему «Будь!»

И оно бывает…

Он поднялся на горный перевал и посмотрел на солнце. Солнце его не ослепляло, сегодня оно было каким-то холодным и неживым…

— Аллахумма, инни астахиру-кя би-'ильми-кя ва астакдирукя би-кудрати-кя ва ас'алю-кя мин фадли-кя-ль-'азыми фа-инна-кя такдиру ва ля акдиру, ва та'ляму ва ля а'ляму, ва Анта 'алляму-ль-гуюби! Аллахумма, ин кунта та'ляму анна хаза-ль-амра хайрун ли фи дини, ва ма'аши ва 'акибати амри, фа-кдур-ху ли ва йассир-ху ли, сумма барик ли фи-хи; ва ин кунта та'ляму анна хаза-ль-амра шаррун ли фи дини, ва ма'аши ва 'акибати амри, фа-сриф-ху 'ан-ни ва-сриф-ни 'ан-ху ва-кдур лия-ль-хайра хайсу кяна, сумма арди-ни би-хи[366] — произнес Зардад положенное при этом случае ду’а.

И вдруг впереди что-то вспыхнуло, горы высветило нереально ярким, пронизывающим, режущим светом. Ошеломленный Зардад увидел, как над горами восходит еще одно, второе солнце, которое было еще ярче первого. Аллах услышал его мольбы и покарал тирана

— Аллаху Акбар! — выкрикнул Зардад, и атомный вихрь снес его…

Афганистан, над Кандагаром. Утро 23 марта 1988 года. Советские воздушно-десантные войска 106 ВДД

Сегодня их везли Антеи. Антонов — двадцать два, неторопливый воздушный гигант. Всего пятьсот восемьдесят крейсерская — но почему-то десантники предпочитали прыгать именно с него, а не с более современного и скоростного Ил-76. Тридцать тонн груза — десантники и сбрасываемые контейнеры с тяжелым вооружением. Несколько минут — и небо в куполах.

Командир пока, подполковник Хацкевич, еще в Баграме получив напутствие от своего комдива, генерала Лебедя — бумага просто не выдержит, если попытаться это описать — протиснулся в кабину пилотов, уже с парашютной системой за спиной. Как и подобает командиру, он собирался прыгать вместе со своими подчиненными.

— Что с зоной высадки? — задал он вопрос, перекрикивая натужно ревущие двигатели Антея.

— По докладам Грачи прошли, товарищ подполковник, поклевали этих гавриков — ответил радист — а так не докладывали…

— Не докладывали… А дай сюда.

Подполковник настроил рацию на нужную волну, волну и все необходимые позывные он перед операцией учил наизусть сам и заставлял делать это всех командиров до взводного звена. Если частоты и позывные знает только радист — это верный путь к беде, без связи пропадешь. И черт с ними, с инструкциями.

— Гранит, я Калибр десять, гранит, я Калибр — десять, выйдите на связь!

В эфире творилась сущая какофония, какая всегда бывает при крупной операции — но подполковник упорно долбился со своим вызовом к Граниту, оперативному штабу в Баграме — и добился своего.

— Калибр десять, я Гранит, слушаю тебя, прием.

— Гранит, я Калибр десять, Калибр десять, прошу обстановку на точке выброски, прием.

— Калибр десять, обстановка сложная, ПВО подавлено, но в район остаются остаточные группы противника, некоторые с бронетехникой. Пробиваются на восток, как понял, прием.

Подполковник чуть не выронил гарнитуру — ничего себе остаточные группы — с бронетехникой.

— Гранит, я Калибр — десять, прошу поддержки с воздуха, крокодилами или грачами, прием.

— Калибр десять, ты сначала десантируйся, потом будешь поддержку запрашивать, прием!

— Гранит, когда десантируюсь поздно будет, прием!

— Калибр десять, тебя понял, поддержку окажем по возможности, прием.

— Гранит, тебя понял. Конец связи!

Сунув гарнитуру обратно радисту, подполковник спустился обратно в десантный отсек. Там — тускло горело освещение, по бортам сидели полностью экипированные десантники, по центру просторной грузовой кабины — стояли грузовые платформы.

Вот так вот… А вот положа руку на сердце — кто-то думал, что все это всерьез будет. Десантирование под огнем противника. Хоть и готовились воевать с НАТО, хоть и нацеливали их на Германию — а все же понимали, что с той стороны, что с другой — дураков нет воевать.

А тут — вот оно как. С юга пришли…

Подполковник встретился взглядом с майором Кебавой, одним из самых опытных офицеров дивизии, уже отслужившем в Афганистане два года, кивнул ему головой.

— Зона высадки не зачищена ни хрена! — проорал Кебаве в ухо подполковник — на земле до хрена духов! С броней!

— Что делаем?! — проорал ему в ответ Кебава на ухо

— Можно этих б… на восток пропустить! — в ответ проорал подполковник — но хрен им! Я этих б… наизнанку выверну, хоть и сам сдохну! Лучше сейчас, чем потом по одному вылавливать!

* * *

Старший сержант Федоров, родом из Владимирской области, почти двухметровый богатырь, до армии успевший поработать трактористом в колхозе — встал вместе со всеми, повинуясь жестам выпускающего и светофору, сменившему цвет с красного (отставить) на желтый (приготовится).

Аварийное покидание самолета! Четыре потока, у кого-то был один такой прыжок, у многих — ни одного. Понятно, почему так, едва ли не первое в мире массовое десантирование в боевых условиях, если не считать операций Великой Отечественной. Но тогда — не было и десятой части средств противодействия, какие есть сейчас.

Увидел, машущего рукой комроты, подошел. Получил инструктаж, из которого намертво запомнил только «е…ь конкретно все что шевелится, пленных не брать». Какие тут пленные, самим бы уцелеть.

В последний раз прошлись по подчиненным, глянули на парашюты. Потом — проверили друг друга…

Старший сержант даже не помнил, как он выпрыгнул — десантировался через боковую дверь, адреналина в крови — ведро. Привычно толкнулся, рывок, его закувыркало в воздушных струях. Пятьсот один — пятьсот два — пятьсот три — кольцо! Рванул парашют — и он повис в воздухе. Немного придя в себя, глянул в низ — и натуральным образом обалдел.

Их выбросили на сам Кандагар. На город! Летуны промахнулись мимо площадки, которая была специально подобрана — нормальных площадок для десантирования. А может — просто вышли вслепую на город, решили выбросить десант здесь — ранее утро, зачем ориентиры искать. Как бы то ни было — он приземлялся на город, причем с низкой высоты. И остальные десантники — тоже.

Небо в белых куполах, инверсионные следы самолетов, столбы черного дыма, подпирающие небо. Еще один день войны между Пакистаном и Афганистаном, между Советским Союзом и Соединенными штатами Америки.

Что-то пролетело мимо — и он понял, что по ним ведут огонь. С земли.

В отличие от американских, советских десантников учат вести огонь в воздухе, для этого есть даже специальный тренажер — летишь, за шкирку подвешенный по наклонному тросу и стреляешь. Сейчас было немного сложнее, тем более что тут недолго и автомат выронить — но старшего сержанта не устраивало болтаться под куполом в качестве воздушной цели для душманов. Когда до земли было Метров двести — он привел в боевое положение свой АКС-74, откинул приклад и достал патрон в патронник — но стрелять было не в кого. На земле постреливали, он это видел — но не знал. Свои это или чужие, наугад стрелять боялся. Решил, что пока по нему стрелять не будут — он в ответ тоже стрелять не будет.

Кандагар, как и все старые города Востока, состоял из кривых узких улочек и закрытых дворов — дувалов, нормально выбрать место, куда приземлиться было сложно, собраться после приземления еще сложнее. Выбирая между улицей и дувалом, старший сержант решил попытаться приземлиться на крышу, надеясь, что его не сбросит с нее непогашенным куполом парашюта, и она не провалится у него по ногами. Крыша на вид выглядела крепкой. В последний момент, управляя стропами, чтобы попасть на крышу, он вдруг увидел троих бегущих по узкой улочке мужчин, один из них был в форме, еще у одного был РПГ. Они, почему то не смотрели на небо — а у него оставалось несколько секунд, чтобы принять решение.

Духи!

Бросив стропы, он скосил бегущих из автомата одной длинной очередью на полмагазина, ни один из них не успел ответить — так и упали посреди улицы. Тут же загремел один автомат, второй, купол нес его непонятно куда и ему оставалось только попытаться сгруппироваться, чтобы не переломаться при падении. Сам он пробыл в Афганистане шесть месяцев и хорошо знал, что делают с попавшими в плен духи.

Ногами старший сержант ударился обо что-то, но купол протащил его дальше, он снова ощутил под ногами пустоту и с громким матом плюхнулся в какой-то дворик. Тут никого не было, но приземлился он не совсем удачно — при попытке встать почувствовал боль в лодыжке.

Перелом? Не похоже, нога цела. Но все равно — если не наложить давящую повязку, будет все хуже и хуже. И надо погасить купол.

Купол погасить он не успел — за дувалом раздались голоса, громкие, гортанные. Плюнув на все, он резанул по стропам стропорезом, раз, другой, освободился от купола, который лежал на дувале и его было видно с улицы. На город приземлялись все новые и новые десантники, стрельба слышалась со всех сторон.

Сейчас ведь гранату бросят!

Освободившись от парашюта, он схватил автомат и вскочил — пусть попробуют достать. В железную дверь ударили, раз, другой — но она не поддалась.

Где остальные? Куда он вообще упал?

Старший сержант, забыв про боль в лодыжке, торкнулся в дверь дома, она тоже оказалась заперта. За дверью кто-то был, шумно возился, и звуки были такие, как будто в доме блеяла коза.

Прежде чем он решил, что делать, за дувалом заговорили автоматы, сначала более звонко — 5,45, и тут же ему ответили в несколько стволов — это уже 7,62, старые и еще что-то, мощное, с глухим звуком выстрела. Точно — не наши.

Старший сержант достал две РГД-5, выдернул кольца, с криком «за ВДВ!» бросил их за дувал — и сам зачем то плашмя упал на землю.

Грохнуло, дважды и почти без перерыва, кто-то взвыл на немыслимо высокой ноте, простучали еще очереди — и все стихло.

— Это кто тут за ВДВ орет, б…!? — раздалось с улицы

— Я, гвардии старший сержант Федоров! — проорал в ответ сержант

— Выходи сюда!

— А ты кто?

— Конь в пальто, б…!

Так мог ответить только русский

Решив рискнуть, старший сержант прикладом освободил щеколду, стволом автомата толкнул воротину. Первое что ему бросилось в глаза на улице — люди в незнакомой военной форме, лежащие без движения. Рядом с ними был их ротный, капитан Колобанов и еще двое десантников, их он вроде знал, но имена почему-то вспомнить не мог. Голова как чумная.

— Тащ капитан…

— Цел?

— Да вроде…

— Кого видел?

— Нет.

— Тогда пошли…

— Есть. Тащ капитан, зацепило кого?

— Нет, залечь успели. Ты смотри, куда стреляешь, б…

Те, кого они убили — голимые духи, рожи замотаны, только глаза видны. Подобрали ручной пулемет, лишним не будет, тем более он оказался русским, а не китайским. Двинулись вперед дальше, продвинулись к перекрестку — и только высунулись из-за дувала — как услышали знакомое шипение выстрела реактивной гранаты.

— Ложись!

Граната ударила выше, в стену, в разные стороны полетели какие-то обломки.

— Пулеметчик — огонь на прикрытие! Пошел, б…, пошел!

Пулеметчик высадил все сорок пять патронов из РПК одной очередью, этого хватило, чтобы двое ВДВшников, в том числе и Федоров перебежали дорогу. Успели только залечь — дальше по улице стояла машина, еще дальше так, чужой и вроде бы сгоревший, и в домах было полно духов, ошалевших от такой наглости. По ним открыли огонь сразу с нескольких точек, спасло только то, что рядом была незапертая дверью Туда они и ломанулись, каким-то чудом успели захлопнуть дверь и остаться целыми. По стенам — барабанили пули….

— Мать… темно-то как. Фонарик есть?

— Нету… Вон лестница. Прикрой.

Старший сержант пошел первым, не спросив даже имени своего напарника. Осторожно поднялись на второй этаж. Там была всего лишь одна дверь и за ней запросто могла быть растяжка.

Напарник пнул ногой дверь, та не выдержала. Федоров досчитал до трех и ломанулся в комнату, держа автомат перед собой.

— Дреш!

— Ништ фаери! Ништ фаери! Душманон нист!

Голос был женский, но это ничего не значило — как-то раз на операции такая же вот баба положила из автомата двоих потерявших бдительность десантников. Потом вернулась к приготовлению обеда. Нет здесь мирных.

— Дреш! — еще раз крикнул сержант, но понял, что перегнул палку

Оконные проблемы были чем-то завешены, но он увидел женщину. Маленькую даже по афганским меркам, но одетым не в паранджу, а в военную форму и с каким-то красным шейным платком на шее, наподобие галстука. Женщина не в парандже — для моджахеда само по себе является поводом для убийства.

За женщиной были дети. Много.

— По-русски говоришь? — спросил старший сержант — ты кто такая?

— Немного знаю русский, рафик командон, — ответила женщина, — я учительница, учительница. Учить детей.

Черт…

— На крышу есть выход? Крыша, крыша! — сержант ткнул пальцем себя в грудь, потом потыкал в потолок

— Кха, рафик командон… — ответила женщина — идти здесь. Здесь…

По поскрипывающей под ногами лестнице они поднялись наверх, крыши здесь все были плоскими, потому что дождей почти никогда не было. Сержант услышал топот, потом какой-то шум, вытянулся, чтобы посмотреть вперед — и просто ошалел. Прямо на соседнюю крышу прыгнули душманы, трое, у одного был пулемет, еще у одного — одноразовый гранатомет.

Моджахеды тоже увидели его, но ничего сделать не успели — сержант длинной очередью срезал всех троих, окончательно выполз на крышу, давая дорогу напарнику. Подполз к краю крыши, осторожно высунулся — и увидел метрах в восьмидесяти прячущегося за дувалом духа, с улицы его не было видно, а вот с крыши — видно, и очень хорошо. Прицелившись, он сделал три одиночных выстрела, увидел, как с духа полетела чалма, и брызнуло красным — и в этот момент пулеметная очередь заставила его отпрянуть от края крыши.

— Свои! Свои, б…!

Напарник догадался — надел свой берет на ствол автомата и осторожно поднял над краем крыши, чтобы видно было снизу. Огонь прекратился.

— Черти…

Сменив магазин, сержант занял позицию на краю крыши, рядом с напарником, оба они открыли прикрывающий огонь сверху — и это дало возможность десантникам закрепиться по обе стороны улицы. С той стороны стреляли, стрельба становилась все интенсивнее…

— Надо позицию сменить… — сказал напарник — тут нам сейчас ввалят…

Они перескочили на соседнюю крышу, она была ниже — но там можно было пройти на соседнюю улицу. Так они и сделали, и, осторожно высунувшись, увидели, что улица занята голубыми беретами, и они ведут бой с кем-то, кто находится дальше, в стороне резиденции кандагарского губернатора.

Их заметили, но напарник успел вовремя крикнуть «братва, свои!». Не пострелялись, обошлось…

* * *

— Гранит, я Калибр десять! Гранит, я Калибр — десять, высадились мимо точки, высадились мимо точки, прямо на город! Гранит, как слышишь?

В ответ — только шипение помех.

— Твою мать, связь!

— Нет связи, тащ гвардии майор — виновато ответил лопоухий, рыжий, длинный десантник с большим коробом рации на спине — глушат видимо.

— Глушат… я их мать…

Выругавшись по адресу всех — и душманов, и летунов и штаба и разработчиков радиостанций для советской армии, матерый, рано поседевший гвардии майор Тихомиров, старший по званию среди собравшихся на улице десантников, развернул прямо на колене карту. Чья то пуля, ударив в дувал с той стороны, осыпала карту бурой крошкой — но майор только досадливо поморщился, смахнул ее рукой. Менять позицию даже из-за возможного снайпера он не собирался.

— Задача была захватить аэродром, так?

— Так.

— К аэродрому и выдвигаемся. Колобанов, твои пойдут первыми.

— Есть.

Стреляли со всех сторон, и уже было непонятно — кто есть кто в этом городе…

* * *

Старший сержант Федоров высунул из-за угла боковое зеркало, которое они отломали от сгоревшего Зила. Зил сгорел — но зеркало осталось, и было как нельзя кстати. Большое, на довольно длинном кронштейне — улица просматривается просто великолепно.

— Ну?

— Сам глянь — сержант передал зеркало.

Напарник взглянул. Присвистнул.

— Ни хрена себе…

Прямо перед ними, буквально в паре метров — стоял сгоревший Зил-130. Зилок не гражданский, сорбозовский, с каким-то аппаратом в кузове — видать, не все сорбозы драпанули при первой же возможности, кто-то и сражался. А дальше, в глубине улицы, стоял танк, причем такой, какого они никогда не видели, ни вживую, ни на занятиях по технике вероятного противника. Большой, песочного цвета, со скошенными ребрами башни, он недвижимо стоял в переулке с открытыми люками.

— Так, мы — до Зилка, занимаем позицию и прикрываем остальных. Остальные — втягиваются на улицу и … по обстановке.

— Давай на три-два-один…

На счет они выскочили из-за угла, перебежали к Зилу, заняли позиции по обеим его бортам. Зил весь выгорел, стоял на ступицах — но как укрытие он вполне годился

— Пошел!

Гвардии майор Тихомиров пошел на риск — вместо того, чтобы прорываться «единым фронтом» — он разбил десантников и оставшихся в живых защитников города, прибившихся к нему (а такие тоже были) на три колонны. Каждой он поставил одну и ту же задачу — наступать в направлении восточной окраины города, и назначил точку общей встречи. В условиях бардака, который царил в городе — одна из колонн обязательно пройдет, а если какая-то из них наткнется на сильный узел сопротивления — то сможет обойти его путем, по которому прошла другая колонна. Дальше — по обстановке, либо наступать на Спинбулак одним путем, либо — так же, разбить подразделение и наступать по нескольким путям одновременно.

В улицу, один за другим стали просачиваться другие десантники, продвигаясь от дувала к дувалу, от укрытия к укрытию…

* * *

— Калибр — десять, я третий. Я в районе Кважа, сопротивления не имею. Наткнулся на танк, судя по всему пакистанский, неизвестной марки, продолжаю движение.

— Третий я Калибр — десять — говорившего едва было слышно из-за перестрелки — у нас тут проблемы, мы пойдем твоим маршрутом, как понял?

— Калибр — десять, я третий, тебя понял.

Афганистан, пригород Кандагара. Район Карта и Муалиммен. 23 марта 1988 года

— Духи!

— Ложись!

Знакомое шипение гранаты — и разрыв, совсем рядом.

— Духи по фронту! Духи!

Аэродром оказался не просто хорошо укреплен. Видимо, духи в основном отошли от города и заняли оборону вокруг него и в зеленке, то ли ожидая подкрепления, которое доставят им на этот аэродром, то ли ожидая, что их эвакуируют с этого аэродрома. Как бы то ни было — духи тут буквально кишели и, выходя из города, десантники попали под шквал огня из всего, что только могло стрелять. Для создания фронта душманы использовали советские позиции, которые они захватили. То, что строили советские солдаты и строители — теперь обернулось против них же.

Старший сержант Федоров остался в живых чудом. Он теперь шел вторым — и едва не попал под выстрел из безоткатного орудия. Снаряд безоткатки угодил в стену, разрушив ее и разорвав осколками напарника, с которым он прошел бок о бок полдня. И даже не узнал его имени.

Кто-то затащил его за дувал, дал хлебнуть спирта из фляжки. Голова была как чумная, перед глазами двоилось.

— У них танк! Танк…

— Из танка ф…чат!!!

— Калибр десять, я…

— Б….!!!

— Граник сюда! Граник давайте!

— Братуха! Братуха!

Сержант внезапно понял, что обращаются к нему.

— А?

— Цел, говорю?! — десантник был чумазым и злым, вместо каски — голубой берет на черном от грязи и копоти лице.

— Вроде….

— У бабки в огороде! Вставай и дерись, прижали нас, б…!

Сержант Федоров, приходя в себя, пополз вперед, к первой линии стен, за которую держались десантники и за которой были боевики — как вдруг впереди глухо ахнуло, и все затянуло пылью и дымом. От разрыва дрогнула земля.

— Ё…

Он пополз дальше, ничего не было видно, только пыль и дым и ничего больше. Наконец понял — впереди больше ничего нет, он у развалин стены и впереди — духи. Кое-как выставив на сошки пулемет, он открыл огонь короткими очередями.

* * *

— Слева! Слева! Вон он, б…!

— Огонь!

Две гранаты РПГ вырываются из развалин и летят к старому Т-62, который захватили духи и сейчас обстреливают из него позиции десантников. Одна разрывается совсем рядом с танком, в зеленке, вторая — бьет чуть выше надгусеничной полки. Танк останавливается, в башне открывается люк, душманы прикрывают огнем эвакуацию танкистов…

— А-а-а! Навернули медку, б….!

Докричать гранатометчик не успевает — длинная очередь из ДШК со стороны зеленки находит десантника. Б10 и гранатометы РПГ бьют с равными промежутками, методично и гулко — как куранты часов…

— Там еще один! Еще один!

— Танк слева, танк!

* * *

— Гранит, я Калибр — десять! Занял оборону на восточной окраине Кандагара, дальше продвинуться не могу. Аэропорт занят духами, в зеленке до черта духов, как понял меня?! У духов бронетехники и безоткатные орудия, Калибр десять, прием!

— … не… идут…

— Гранит, твою мать, я Калибр — десять, у противника несколько танков, атакует наши позиции танками. Держимся из последних сил, нужен воздух, прием!

— … два… ждите…

— Так твою мать!!!

* * *

— Идут!

Старший сержант, кое-как перевязавший себя, приник к пулемету. РПК уже не стрелял, а плевался, от раскаленного ствола парило. Пороховой дым ест глаза, от него першит в горле, хочется чихать. Горло как наждачная бумага. Сколько… два… кажется, два магазина еще есть, девяносто патронов, два по сорок пять. Пара пачек, которые он держал на всякий случай на самом дне десантного рюкзака — и все, больше ничего нет.

Нет, еще один патрон в нагрудном — для себя. Гранат давно нет.

— А, вашу мать!

Пулемет ударил длинной очередью по кинувшимся в атаку духам. На этих были черные чалмы — смертники.

— Держите их! Держите линию!

В одном месте, защищать позицию было уже некому, пакистанский снайпер убил последнего из огрызавшихся огнем десантников — и дух, с белыми, яростными глазами и в черной чалме добежал до стены, перелез через нее. Оружия у него не было — оглядевшись, он бросился на звуки выстрелов.

Невысокий крепыш с залитым кровью лицом, вовремя оглянулся

— Дух с тыла!

— Аллаху акбар!

Автоматная очередь бьет в духа и в этот момент гремит страшный взрыв. Пыль, столб дыма вырастает над позициями.

Старшему сержанту в этот момент удается поймать на прицел другого духа — он вскакивает совсем рядом, в нескольких метрах. Короткая очередь — и еще один взрыв. Пулемет рвется из рук, от стены летят камни, старшего сержанта приподнимает — и с маха бросает обо что-то. Потом — потом ничего…

* * *

— Крокодилы идут! Крокодилы!

Но это не крокодилы, Ми-24, привычные для Афганистана ударные машины. Четверка странного вида широких и кургузых вертолетов со сдвоенными винтами прошла на бреющем над городом и появилась над головами из последних сил держащих линию обороны десантников. Вертолеты с ходу кинулись на позиции, которые удерживали моджахеды, окатив их роем НУРСов и огнем скорострельных пушек. Это были почти что Ми-24 — помимо четырех блоков НУРС эти вертолеты Камова несли тридцатимиллиметровую скорострельную пушку и шестнадцать бойцов с двумя бортовыми пулеметами в салоне. Завизжали скорострелки, перепахивая зеленку тридцатимиллиметровыми осколочно-фугасными снарядами, дымные стрелы НУРСов одна за другой уходили к земле, расцветая дымными вспышками разрывов…

— Братва, наши! — закричал кто-то из тех, кто еще оставался в живых…

— Огонь на прикрытие! Огонь на прикрытие!

И десантники из последних сил обрушили огонь на зеленку, чтобы не дать возможному стрелку Стингера точно прицелиться…

Незнакомые вертолеты зависли над искореженным летным полем — и по полетевшим вниз тросам один за другим вниз заскользили спецназовцы из Чирчикского горного центра подготовки, прикрываемые огнем бортовых пулеметов. На эти вертолеты никто не рассчитывал — все ближайшие вертолетные базы были разгромлены, поддерживать действия Ми-24 они не могли. Но машины Камова, с дальностью действия в полтора раза большей, чем вертолеты Миля — сказали свое слово.

* * *

— Товарищ гвардии генерал-майор! Задача по взятию аэропорта — выполнена. Перед вами… — у докладывающего десантника на мгновение дрогнул голос — все, кто остался в строю, после выполнения боевой задачи. Служим Советскому Союзу!

Генерал-майор Александр Иванович Лебедь, прилетевший сюда на первом же, совершившем посадку после взятия аэродрома Ан-12 вместо каких-то слов шагнул вперед и обнял докладывавшего десантника.

Темнело…

* * *

Когда уже совсем стемнело, генерал-майор Лебедь, назначенный временным военным комендантом города Кандагар и провинции Кандагар, вышел из полуразрушенного здания вышки управления полетами на воздух, чтобы немного прийти в себя. После того, что он увидел в городе — мутило.

Моджахеды не щадили никого. В одной школе, где спрятались дети, как только начался бой — вырезали всех, и учителей и детей, поголовно. Пленных рубили на куски, четвертовали, складывали отрубленные головы кучками. Пакистанские коммандос не отставали в зверствах — на одном так и не сдавшемся блок-посту духи повесили погибших (а может быть, кто-то был еще жив) за ноги и рубили их саблями. Воды реки Панджа были бурыми от крови и гнили со сброшенных в нее трупов. Трупы, трупы, трупы… в некоторых местах просто невозможно было пройти, не наступив на труп.

Трупный запах, жирный и сладкий, осел на языке, в носу. От него хотелось блевать…

Генерал-майор Лебедь хлопнул по карману, достал подаренный сослуживцами портсигар — чтобы забить дымом запах, оставшийся после посещения Кандагара. Пошарил пальцами… в портсигаре было пусто…

У самой стены в темноте стоял человек, его выдавал лишь алый огонек сигареты, мелькавший на мгновение и снова пропадавший. Человек этот отлично знал, как надо курить в Афганистане ночью — прикрывая огонек рукой.

— Сигаретами не богаты? — спросил у человека генерал

— Мальборо, товарищ генерал, только кишиневские…

— Давайте…

Генерал-майор прикурил от зажигалки, тоже пряча пламя рукой. Хмельной, пряный дымок пополз в легкие…

— Это вы моих сегодня спасали?

— Так точно, товарищ генерал — майор — ответил человек — с корабля на бал, можно сказать. Нас в операции преследования хотели задействовать… Наджибулла то, кажется, смылся. Потом переориентировали на вас… сюда на последних литрах, считай, дотянули. Хорошо, только ранеными обошлись, Бог миловал. Извините, товарищ генерал-майор.

Лебедь невесело усмехнулся

— Какие тут извинения. Тебя после сегодняшнего за любым десантным столом и накормят и напоят, приезжай в дивизию, гостем будешь. Без твоих орлов — всех моих смяли бы. Тебя как звать — величать то?

— Майор Квача — представился прячущий в кулаке сигарету.

— Отдельная мотострелковая рота что ли?

— Так точно. Сейчас в Чирчике сидим, готовим, так сказать, новые кадры. Это сегодня они сработали, новая техника, новые методики, у меня все — сверхсрочники. Рейнджеры в штаны наделают, увидев такое.

Генерал понимающе хмыкнул — в Советской армии не могло быть отдельных мотострелковых рот. Значит — спецназ.

— Говоришь, тебя на местного генсека ориентировали, майор?

— Так точно — сказал майор — кажется, драпанули они. Все разом, как только поняли, чем пахнет. Знаете ведь, что тут делается — чуть что, сразу к духам уходят. Вот, теперь генеральный секретарь партии со своей кодлой к духам перешел.

— Значит, долго еще не кончится.

Майор Квача бросил окурок на бетон. Сыпанули и мгновенно погасли огненные брызги.

— Нет, товарищ генерал-майор — сказал он — ни черта не кончилось. Все только начинается…

Пакистан, Пешавар. Час Ч

Утром над городом вновь загудела авиация, и подполковник Басецкий понял — началось. То, о чем его и предупреждали — вторжение. Самолеты, которые садились в Пешаварском аэропорту, по виду были как Ан-12, но это были чужие самолеты, наших здесь не могло быть. Значит — пора, он должен выполнить свой долг. И уйти — если сможет.

Заданием предписывалось бросить машину на расстоянии не более пятисот метров от аэропорта и затем уходить. Если полиция попытается остановить машину, если по ней откроют огонь — тогда — обеспечить выполнение задания любой ценой. То есть — взорвать и машину и себя, это так называлось. Подполковник готов был это сделать, потому что в его жизни больше ничего не осталось, ему больно было жить в пустоте, в которую превратился окружающий мир. По-настоящему больно, больно каждую минуту, каждую секунду. Эту боль кто-то пытается заглушить водкой, кто-то чарсом, кто-то напряженной работой, вот он — решил заглушить ее местью. Психологи КГБ правильно его просчитали — он и в самом деле готов был, после того, что случилось, нажать кнопку, находясь в машине. Отказаться от своей жизни как от проигранной карты. Поэтому сейчас — он хладнокровно просчитывал, что и как он сделает.

Международный аэропорт Пешавара, используемый и как база ВВС, бывшая британская база бомбардировочной авиации, построенная против СССР — находился прямо в городской черте Пешавара. Грант Транк роуд с севера, Аэропорт — роуд — с востока, здесь очень многие названия до сих пор были британскими. Интересно, перекроет ли дороги полиция? Если коммерческие рейсы отмены, то перекроет, если же нет…

Стоп. Чего это он. Если перекрыть Грант Транк — движение в этой части города просто встанет. Нет, они ее не перекрыли. Они думают, что здесь они в безопасности.

Подполковник быстро собрался — на это случай у него была одежда, которую он намеревался использовать только один раз. Одежда сотрудника ООН. Не миротворческих сил ООН — а Управления верховного комиссара ООН по делам беженцев, ООНовцы часто проводят ротацию и полицейские не могут знать всех в лицо. Кругом полно лагерей беженцев, основное представительство УВКДБ — именно здесь, в Пешаваре, а не в Исламабаде. Международный язык ООН — английский, многие ООНовцы знают его плохо, говорят с чудовищным акцентом — так что его акцент и заминки в словах подозрений не вызовут. Его пикап — подходящего белого цвета, на таком развозят грузы по лагерям беженцев. Прикрепить карточку ООН под лобовое стекло — и достаточно.

Одевшись, подполковник заткнул за ремешок часов — он их носил не на правой руке как все, а на левой — длинную и тонкую самодельную заточку, единственное оружие, какое у него было с собой, если не считать ядерной мины РА-60. В бумажник положил поддельную карточку сотрудника ООН и доллары, мелкими купюрами — на случай, если полицейские потребуют бакшиш. Одевшись, он вышел во двор виллы, где жил уже несколько дней.

Для вас в возмездии — основы жизни, о обладатели разума! Быть может, вы станете богобоязненными…

Атомную мину, он привез и закопал во дворе, поверх положил восемь мешков с рисом, которые купил на базаре — рис был из гуманитарной полмощи для беженцев, распродавался военными. Сейчас, с самого утра он вышел во двор, разобрал эти мешки с рисом, осторожно раскопал землю, достал большой, пыльный мешок из белого пластика, на нем тоже было написано «рис» и стояла эмблема ООН. Но там был не рис, там была смерть.

Открыв мешок, он активировал мину. Точно так же, как его учили, сам процесс активации мины был несложным, самое главное было — атомный детонатор. Без него мина — всего лишь обложенный взрывчаткой плутоний с каким-то там нейтронным донором в центре, кратно увеличивающим силу взрыва. Детонатор представлял из себя гладкий, блестящий стальной цилиндрик длиной и толщиной примерно с многоцветную ручку, какие выпускали в Советском союзе. На нем не было никаких подвижных частей, он был тяжелым, и казалось, что он был выточен из цельного куска какого-то тяжелого металла. Полковник вставил детонатор в отверстие, набрал на примитивной клавиатуре код активации и выставил время — три часа. Кода отмены не предусматривалось, изменить время было нельзя, извлечь детонатор после активации устройства было невозможно. Устройство было простым, даже примитивным — но действенным и смертоносным, как и все советское оружие.

Он засунул ядерную мину обратно в мешок, зашил его и положил в багажник пикапа. Затем перетаскал в багажник все остальные мешки. Взглянул на часы.

Время еще было…

* * *

Дженне Вард удались оба дела из тех, какие она запланировала. Это неправда, что если погнаться за двумя зайцами, не поймаешь ни одного. Американец, погнавшись за двумя зайцами, поймает трех, вот почему Соединенные штаты Америки, основанные двести с чем-то лет назад, являются самым сильным государством в мире.

Прибыв в Пешавар, первым делом она пошла на базар и купила там — а деньги у нее были, трофейные можно сказать — диктофон и видеокамеру. И того и другого на базаре в Пешаваре было навалом, продавалось все это по оптовым ценам, потому что скупали афганские покупатели, перевозили все это через границу, а потом продавали шурави за чеки. И видеокамера и диктофон были японскими, фирмы Aiwa, к диктофону еще прилагался небольшой микрофон, который можно было прикрепить к одежде с помощью канцелярской скрепки. Несколько кассет — и независимая журналистка Дженна Вард получила орудия для своего труда. Она сама пока не знала какого — но получила.

Потом — она раздобыла машину. Взяла ее напрокат, здесь это было можно сделать, если были деньги. Машина была пикапом на базе старого, японского внедорожника годов семидесятых, она чихала, пырхала — но ездила. Можно было бы купить и что-то подороже — но денег у нее все же было ограниченное количество…

Второе дело, которое она сделала, было куда опаснее первого, она сознавала это. Если все-таки трупы нашли и сложили вместе два и два — то ее начнут искать. Один раз, она уже убедилась в эффективности пакистанских разведывательных служб и не хотела повтора. Она знала, что ночью на пешаварских улицах много чего происходит и можно, выйдя из дома потемну пропасть без вести, тем более женщине и безоружной. Но она решилась на это — потратила целую ночь и все же изъяла пленки. Они могли размагнититься, их могла повредить вода — но она надеялась, что их все-таки можно восстановить.

Ночевала она прямо в машине. Купила шерстяное одеяло и ночевала в машине где-нибудь на окраине. Ни один отель не гарантировал безопасность, после того, что произошло, она опасалась и американского консульства и представительства ООН, хотя представительство ООН пугало ее все же меньше и она рассматривала его как запасной вариант эвакуации. Так ведь, в конце концов, не только американцы работают, можно посмотреть, кто есть кто и обратиться к кому то из европейцев за помощью. Возможно даже советских наблюдателей, если они там есть. Американцы всегда боялись советских людей — но сейчас Дженна Вард гораздо больше боялась своих соотечественников. Боялась и не верила им после того, как один из них, дипломатический работник, предпринял попытку ее убить.

Почти сразу — она поняла, что в городе происходит что-то неладное. Вначале она увидела на улице города военную транспортную колонну. Для Пакистана это было нормально, в конце концов, тут с завидной регулярностью происходили военные переворота — а вот для американки это было дико.

Заинтересовавшись этим, она нашла способ наблюдать за американским консульством, благо оно находилось на оживленной улице, где постоянным было движение и людей и машин. И там — почти сразу она сорвала джек-пот. Один из людей, который вышел из консульства и сел в машину с красно-белыми номерными знаками и американским гербом на дверце — был ей хорошо знаком, правда не лично. Полковник, затем бригадный генерал Оскар Дальтон, специалист по грязным войнам из министерства обороны. Ошивался он в Сальвадоре, отвечал за борьбу с коммунистическими террористами этой стране — и сам готовил террористов для Никарагуа, курировал подготовку боевиков Контрас в приграничных лагерях. Носил кличку El Buro, что значит «осел» из-за специфической формы лица, близко посаженных глаз и длинного, уродливого носа, отличался особой жестокостью. В восьмидесятые годы его фамилия неоднократно всплывала на слушаньях в Конгрессе США, связанных с фактами массовых расправ над крестьянами в Латинской Америке и организации концентрационных лагерей, наподобие фашистских. Его так и не удалось ни в чем обвинить, потому что он сам не подписывал никаких документов, не оставлял никаких следов, в показаниях не путался. Он был всего лишь военным советником — как он объяснил — и не имел права приказывать противопартизанским частям армии Сальвадора совершать те или иные действия. Когда его спросили, видел ли он, чтобы армейские части Сальвадора совершали массовые расправы над мирным населением — он улыбнулся, и сказал, что не припомнит такого. Но факты были, и все кто хотел знать — об этом знали.

Если El Buro был здесь, и — судя по тому что он выходил из консульства в обнимку с какими то подозрительными штатскими — с официальным визитом, значит — происходило что-то неладное. Могло быть, конечно, что его убрали из Сальвадора, чтобы не мозолил глаза, но даже в этом случае — El Buro сложа руки, сидеть не будет.

На следующий день она пять увидела генерала у консульства и поняла, что он здесь частый гость и это не простое совпадение. За два дня — она следила очень осторожно — ей удалось проследить маршрут генерала до аэропорта Пешавара, и она подумала, что он собирается покинуть страну, в которую прибыл с инспекционной поездкой. Но потом она поняла — нет, здесь что-то не то. Этот международный аэропорт, как и все международные аэропорты Пакистана — по совместительству был военной базой и, вероятно, El Buro нашел там себе подходящее стойло. В тот же день, она заметила интенсивное движение военно-транспортных самолетов, причем некоторые из них — были явно американскими, военными. Конечно, у Пакистана тоже могли быть Геркулесы — но не столько же!

А на следующий день ей удалось проникнуть в аэропорт, там она увидела самолет AWACS на базе С130, который официально армия покупать отказалась — и окончательно убедилась в своих подозрениях. Готовилось что-то крупное.

Самолеты, El Buro, самолет AWACS. Что это все значит?

Она лихорадочно вспоминала. Русские в Женеве подтвердили намерение прокинуть Афганистан — но потом в Москве произошел государственный переворот и …

Если русские отказались от своего намерения — неужели Пакистан готовится напасть на Афганистан, а значит — и на СССР. Они что там — совсем?!

Ей удалось отснять немного материала, в основном в движении, из кабины автомобиля, благо аэропорт находился в городской черте. Потом ей повезло еще раз — на пригородной дороге, под вечер, она увидела трейлеры. Большие трейлеры, зеленого цвета, на полуприцепах платформах — что-то большое, закрытое брезентом. Что это такое? Догадайтесь с трех раз, что это может быть?

Утром, она взяла с собой две кассеты, все кассеты, отснятые за день она прятала, не держала при себе. Проснувшись в машине, она допила воду из бутылки — такие продавали на каждом шагу, гуманитарная помощь, доела черствую лепешку. Взглянула на себя в зеркальце — краше в гроб кладут. Оголодала, отощала, одичала, волосы как метла… черт.

— Опустилась ты, старушка… — сказала она сама себе. Потом — завела мотор.

Уже выехав на дорогу, она догадалась — началось, причем началось сегодня, сейчас. Вперемешку — полицейские и военные машины на улицах, военные — на старых маленьких маттах, американских армейских джипах. Никого вроде не задерживают, но наблюдают. В небе — столпотворение, непрекращающийся гул моторов, армейские транспортники не соответствуют гражданским требованиям по шумности, и поэтому их бывает очень хорошо слышно. Стоит ли вообще сегодня снимать? Или стоит вообще сматывать удочки, потому что если они нападут на русских — русские то могут и ответить.

Все-таки решила снимать. Работа тянула на Пулицеровскую премию — единственная журналистка в самом эпицентре войны. Конечно, кадры для новостной программы не перебросишь, но — можно даже книгу будет написать. Потом. С фотографиями.

Да и — она журналистка или кто?

На Аэропорт роад ее излюбленное место было занято каким-то белым ООНовским пикапом с мешками в кузове, с сорго, что ли. Если бы это были местные или не дай бог полицейские — она просто проехала бы дальше, потому что с первыми объясниться не смогла бы, а от вторых надо просто держаться подальше. Но это были ООНовцы, они в обязательном порядке знают английский язык. Мало того — мелькнула мысль, что вот сейчас и можно будет познакомиться с кем-то из ООН, чтобы выяснить, нельзя ли вернуться в Штаты или просто выехать в какую-либо цивилизованную страну ООНовским транспортом.

И она решительно нажала на клаксон

* * *

Подполковник Басецкий спокойно, не нарушая никаких правил и выдерживая скорость движения уличного потока — свернул на Аэропорт роад, ближайшую дорогу, ведущую прямиком к международному терминалу. Посмотрел на часы — осталось чуть более пятидесяти минут. Пятьдесят минут для того, чтобы выйти из-под удара, зона сплошных разрушений будет примерно километр — но и тем, кто дальше — тоже не поздоровится. Надо будет поймать машину или сесть на какой-нибудь автобус… нельзя оставаться в городе. Можно добраться до объездной и там попроситься автостопом, только заранее снять ООНовский значок.

В его кармане был пистолет, он прятал его вне дома и, выезжая на дело — забрал. Стандартный советский Макаров, привычный как носки или фуражка, такой он носил на поясе больше двадцати лет. Не поделка местных пакистанских оружейников — а трофейный, снятый с убитого советского офицера в Афганистане, больше ему здесь взяться было неоткуда, мы в Пакистан оружие не поставляли. Из него он стрелял как и все советские офицеры, то есть более-менее. Если его остановят — он не будет оказывать сопротивления до тех пор, пока полицейские или военные не захотят обыскать машину или его самого, правила, предусмотренные в мандате ООН, запрещают делать это и если они это сделают — это будет нарушением закона. Патрон в патроннике, предохранитель снят — если они это сделают, то он выхватит пистолет и попробует убить столько пакистанских полицейских, сколько сможет. Потом убьют его, наверняка убьют и так будет лучше — чем сгореть в атомном пламени. Потом вызовут старших, перестрелка и убийство сотрудника ООН это чрезвычайное происшествие и они не тронут машину до приезда криминалистов и старших по званию полицейских офицеров. А когда они приедут — то будет уже все равно, разверзнется ад и свершится тризна. Тризна по его дочери и по всем убитым в Афганской войне.

Он ехал по улицам Пешавара, и смотрел по сторонам. На улицах были люди. Их было много, чуть ли не больше, чем в Москве, люди были бедные и передвигались в основном пешком. Очень много молодежи… он никогда нигде не видел столько молодежи. Рикши… трехколесные мотоцикла с огромными грузовыми тележками сзади, такие же но с пассажирскими — как дешевое такси, и их тоже полно. Шум, гам. Все женщины в парандже.

Он прекрасно знал, что будет. Смотрел фильмы вместе со всеми остальными офицерами в рамках занятий. Их сгоняли в клуб и включали учебный фильм с грифом совершенно секретно, потом была проверка личных противогазов и зачет по РХБЗ. За несколько сотен метров от эпицентра — зона сплошных разрушений, километра три — пятидесятипроцентные разрушения. Аэропорт накрывается с гарантией. Ударная волна как основной поражающий фактор, дальше — высокая температура, в зоне сплошных и пятидесятипроцентных разрушений — выше точки воспламенения. Он видел в фильме, как от людей остаются только черные тени на стенах, как трактористы в противогазах разгребают завалы, висел трупы с серой кожей. Все это было настолько далеко от него, что офицерские занятия по РХБЗ казались блажью командования. Никто из них не верил в войну — американцы не идиоты, нажмешь кнопку и сгоришь сам, вот и все. Худой мир лучше доброй ссоры.

Он сам служил так, что ему не приходилось сталкиваться с американцами и с войсками НАТО — но офицеров, которые служат в престижной ГСВГ он знал, и знал, что к НАТОвцам они относятся с уважением. Он подозревал, что точно такое же уважение испытывают к ним и НАТОвцы, может быть этого не показывают — но достойного врага всегда уважаешь, хотя бы потому что без достойного врага невозможна достойная победа. А если служить не ради достойной победы — то ради чего вообще тогда надевать форму?

А вот что делать с этими?

С теми, кто четвертует пленных и выкалывает глаза раненым? С теми, кто закопал пленного солдата по шею в землю и испражнялся на него, пока тот не задохнулся в дерьме? С теми, кто так ненавидит нас, что готов умереть сам, только чтобы убить и нас. С теми, кто убивает детей, чтобы устрашить взрослых?

Эти, которые идут по улице — сказал ли хоть кто-то из них слово против жестокостей джихада?

И чем отличается восемнадцатилетний пацан, сгоревший в бензовозе у Саланга от восемнадцатилетнего пацана, который сгорит в атомной топке?

Да ничем.

Нет здесь невиновных, нет здесь гражданских. Все они воюют, весь народ воюет, все мусульмане воюют. Значит, все должны отвечать. Сначала они взорвали кинотеатр, потом они взорвали бомбу у посольства, они обстреливают ракетами городок советников, стараясь попасть по площадке, где играют дети? Кто-нибудь из них, делая это, задумался о своих женщинах и детях в одном из лагерей близ Пешавара?

Нет? А стоило бы.

Нет здесь невиновных. Все — ответят.

Найдя место у тротуара — кажется, здесь разрешена была стоянка — он ювелирно втиснул туда свой пикап. Заглушил двигатель. Посмотрел на часы.

Все, пора.

В этот момент, откуда-то из-за плеча пронзительно и неприятно заверещал клаксон.

* * *

Дженна Вард увидела, как мужчина лет сорока, роста выше среднего, в брезентовой куртке — ветровке со знаком ООН вышел из-за пикапа и направился к ее машине. Правую руку он держал в кармане — и неприятное предчувствие кольнуло ее где-то под ложечкой. Она приоткрыла дверь потому, что ветровое стекло не опускалось.

— Да, мэм?

Эй! Может, вы меня подвезете? Будете любезным до конца? У вас же есть машина!

Здесь есть две машины, возьмите одну из них!

— Вы?!

Журналистка сама не поняла, как сказала это. Но сказала

Да человека, мужчина и женщина смотрели друг другу в глаза — и ничто в мире не могло прервать воцарившегося молчания. Кроме разве что — ядерного взрыва…

Подполковник потянул дверь машины на себя

— Подвиньтесь.

* * *

Они выехали за город, поехали по объездной. Потом выехали на федеральную дорогу. Они ехали на север, в сторону Малаканда и на дороге было много военных машин, но проехать можно было.

Отъехав от города километров на семь — восемь — подполковник внезапно свернул на какую-то стоянку рядом с дорогой, остановился. Рядом были горы, было видно, что в воздухе много самолетов, и военных, и гражданских. Им было хорошо видно — они стояли у самой дороги.

— Кто вы? — спросила Дженна Вард — зачем мы остановились?

— Сейчас … — подполковник посмотрел на часы.

* * *

Самый первый момент, момент срабатывания ядерного взрывного устройства — почувствовали все, это потом говорили многие, те, кто был на достаточном расстоянии, чтобы выжить. Ничего пока не было видно, ничего не было слышно — но все как-то разом почувствовали, что что-то не то.

Осознать никто не успел — через миллионную долю секунды была вспышка. Это была ослепительно яркая вспышка, по яркости сравнимая с вспышкой фотоаппарата или огнем электросварки — но масштабами она превосходила их в десятки, сотни раз — и эта вспышка озарила горизонт и небо нереально ярким, ослепительным светом. От электромагнитной вспышки выключились все электроприборы в радиусе нескольких километров. Потом пошла ударная волна, это было похоже на обычную волну в океане, только распространялась она от одной точки, эпицентра взрыва и была она серо-бурой. На месте эпицентра вспух большой, черный нарыв диаметром в несколько сотен метров, он рос все выше и выше. Потом он прекратил расти вширь и начал расти в высоту, а шляпка его все истончалась. На земле бушевали пожары, загорелось все и разом, дома, машины, идущие по улицам люди, военный и гражданский сектор аэропорта, самолеты — все. Но с расстояния в двадцать с лишним километров, на которые отъехал полковник, смотреть на это было почти безопасно, просто горизонт озарила вспышка, потом подул теплый ветер, и они, подполковник Советской армии и американская независимая журналистка увидели растущий на горизонте атомный гриб.

— Вот и все — сказал подполковник Басецкий по-русски

Дженна Вард с ужасом смотрела на своего попутчика. Несмотря на то, что она не знала русский язык — каким-то образом она уловила смысл сказанного.

— Зачем… — наконец выдавила из себя она — зачем … ты это сделал? Там же… там же люди… просто люди…

Подполковник мог ее убить. И должен был убить. Но не убил. После того, как месть свершилась — он чувствовал в себе потребность поговорить с кем-то, хоть с одним живым человеком. Месть свершилась, оставив в душе пустоту и отвращение ко всему миру…

— Простые люди… У меня была дочь. Эти простые люди… они убили ее. Просто за то, что ей было восемь лет, у нее были голубые глаза и светлые кудряшки. Она ехала в школу, а они взорвали мину и убили ее. Они хотели убить еще больше детей, они ждали автобус с детьми… но убили только ее.

— Это было в Кабуле?

— Да. Это было в Кабуле.

Дженна почувствовала, что попутчик не врет. Она слышала про недавний Кабульский взрыв. Но это…

— И тебе… тебе дали атомную бомбу… чтобы ты…

— Никто мне ничего не давал.

— Но как…

— Так. Ты журналистка?

— Допустим — осторожно ответила Дженна

— Тогда сними то, что ты видела. Снимай всё… пусть все видят. И передай — я, подполковник Советской Армии Басецкий Владимир Викторович, объявляю им войну.

— Им? Кому — им?

— Всем. Простым людям, которые идут через границу и убивают детей. Тем, кто дает им в руки оружие и бомбы. Тем, кто освящает это, говоря, что джихад — от Аллаха. Всем этим людям — я объявляю войну.

Дженна ждала, что этот странный и страшный человек что-то скажет еще, как то объяснит. Но он ничего не объяснил — просто хлопнул дверью машины и пошел в сторону гор…

Всем этим людям — я объявляю войну. Это звучало бы глупо — если бы не огромный черный гриб, растущий на горизонте…

Всем этим людям — я объявляю войну.

Непослушными пальцами Дженна Вард достала из кармана на водительской двери небольшую кассету, вставила ее в видеокамеру. Она не знала, будет ли они жива через день, через два… как подействует радиация — но она знала, что должна это снять. Непослушными пальцами она вставила в камеру кассету, потом зарядила диктофон, прицепила на воротник маленький микрофон, чтобы вести репортаж без оператора. Повернулась… из машины снимать было неудобно, и она придумала — забралась в багажник и встала в нем в полный рост, направив объектив на горизонт.

Большой черный гриб рос на горизонте, она не видела места, откуда он растет, его ножка постепенно истончалась, а шляпка — наоборот чернела, наливалась тяжелой, грозовой чернотой. В облачной дымке образовалась ясно видимая дыра, белесые облака не соприкасались с черным грибом, в промежутке между ними было видно насмешливо-синее небо. Облака вокруг гриба — постепенно желтели…

Она нажала кнопку записи на диктофоне, потом на камере

— Я, независимая журналистка Дженна Вард из США веду свой репортаж из окрестностей пакистанского города Карачи, где только что произошел ядерный взрыв…

Примерно в это же время, на территории секретного испытательного атомного центра в зоне племен — произошел еще один ядерный взрыв.

Пакистан, севернее Хайберского перевала. Через несколько дней после войны

Наступала весна.

Холодный, пронизывающий ветер с утра утих, совсем весеннее солнце ласкало своими лучами серые, ноздреватые скалы. Но скалы эти были безжизненны, их склоны не давали урожая, не могли вскормить новую жизнь — и люди здесь не жили. Только иногда — одному ему ведомой тропой проходил одинокий путник или даже небольшой караван. Это и была — вся жизнь, какая здесь была вот уже несколько сотен лет.

На гладком, отшлифованном не водой, но постоянно дующим здесь ветром сидел старик. Тепло одетый, с длинным посохом, который был намного выше его самого, в аккуратной чалме, из-под которой выбивались пряди седых волос. Рядом с ним было небольшой мешок с нехитрой снедью, и одному Аллаху ведомо, сколько тут сидел этот старик. Минуту? Час? День? Больше? Этот старик так сливался с унылым местным пейзажем, что казался просто еще одним камнем.

Вдалеке, на горном склоне показались пастухи. Их было двое — крепкие, видимо купленные на пешаварском базаре ботинки, широкие штаны, меховые безрукавки, накинутые на плечи пуштунские шерстяные одеяла из шерсти овцы, с которыми можно спать на голых камнях, просто завернувшись в них. Перед пастухами — трусило стадо коз, примерно тридцать животных, белые, пегие, самые разные. Один из пастухов подгонял коз длинным, метра четыре шестом, умело управляя стадом, и не давая ему разбредаться, второй — шел рядом и пел какую-то местную, заунывную песню. У второго пастух было оружие — старая, потемневшая от времени винтовка тридцать восьмого года выпуска, сделанная в Его Императорского Величества Королевском оружейном арсенале в Ишрапуре. На прикладе винтовки блестели шляпки гвоздей, по местной моде, второй же пастух, с шестом — на вид был безоружен.

Старик спокойно смотрел на приближающееся стадо, он был слишком стар и слишком беден, чтобы его грабить. Воистину, эти пастухи, у которых целых тридцать здоровых коз — состоятельные люди по местным меркам, зачем им грабить старика?

Когда до сидящего старика осталось с десяток метров — пастухи оставили своих коз, вышли вперед поприветствовать старика

— Ас салам алейкум ва рахмату Ллахи ва баракатух — сказал один из пастухов, вежливо поприветствовав старика полным приветствием

— Ва алейкум ас салам ва рахмату Ллахи ва баракатуху — таким же полным приветствием оказал путникам уважение старик.

— Айибуна, тайибуна, абидуна ли Рабби на хамидуна[367]. — сказал вооруженный пастух.

— Аллаху Акбар — ответил старик, подтверждая, что все чисто и можно спокойно говорить

— Его не было, товарищ полковник — сказал младший из пастухов по-русски — мы выждали все сроки. Он не пришел…

Тяжелое молчание повисло над склоном, нарушаемое лишь беспокойным блеянием коз

— Аль-хамду ли Ллахи аля кулли халин[368]… — наконец, вздохнул старик — тогда пошли…

И трое путников со стадом коз отправились на запад…

Сноски

1

ELectronic INTellegence, электронная разведка.

2

То есть с включением маневровых двигателей и корректировкой орбиты на каждом витке. Это предельно дорого потому что как только кончится топливо — спутник накрылся

3

Самолет для отслеживания запусков баллистических ракет, имеет черные крылья

4

NEACAP, National Emergency Airborne Command Post, самолет на базе Боинг-747, внешне похож на президентский VС-25. Оснащен полным комплектом систем связи и управления войсками. Коленная чашечка — kneecap

5

Болезнь Альцгеймера, старческое слабоумие

6

Ныне Пол Уолкер глава президентского совета по экономическому восстановлению США. Не самый худший выбор

7

19 октября 1987 года индекс Доу Джонс упал на 22,6 % за день это было самое сильное однодневное падение за всю его историю.

8

Bundesnachrichtendienst, немецкая внешняя разведка.

9

Красный телефон — он и в самом деле изначально был красного цвета. Установлен во время Карибского кризиса, прямой телефон между Кремлем и Белым домом.

10

Джек Даунинг, первый секретарь посольства США, резидент ЦРУ в СССР с 1986 по 1989 годы.

11

КОКОМ — координационный комитет по экспортному контролю. В нем состояло семнадцать государств, цель — не дать СССР возможность получить современные западные технологии. Кроме США — все государства теми или иными способами обходили эти запреты, особенно поднаторела в этом Япония. Но результат у КОКОМа был и немалый — в ГРУ ГШ был создан Анти-КОКОМ, в рамках этой программы были открыты сотни подставных фирм в разных странах мира, на советские деньги. Увы, но Анти-КОКОМ послужил спусковым крючком для начала массированного разложения в ГРУ, в КГБ, через эти фирмы потом перегоняли то, что в газетах называли «золото партии». Многие эти фирмы на полном ходу до сих пор, только владельцы частные. Более того. Автор считает, что именно через Анти-КОКОМ произошла смычка части государственного и партийного аппарата СССР с правящими кругами запада и именно на этой площадке договаривались о сдаче страны.

12

Другое название Черного понедельника

13

Гарантия была во многом липовой. После падения СССР немцы обнаружили, например, что снаряд от 125 миллиметровой советской танковой пушки прошибает лобовую броню Леопарда-2А4 в ста процентах случаев с расстояния больше километра. В результате Леопард2А5 спешно разработанный весил больше на пятнадцать тонн. А Абрамс, тогда только начавший поступать в войска имел всего лишь 105 мм танковую пушку

14

В нашем мире примерно такое же высказывание принадлежит генералу Дэвиду Петреусу, он сказал: «Нельзя позволить ядовитым змеям свить гнездо у себя в саду даже при наличии молчаливой договоренности о том, что они будут кусать только соседских детей. Рано или поздно они вернутся и покусают вас и ваших детей». Сколько же потребовалось времени и крови, чтобы дойти до этой простой истины. А для кого то, типа вечно живого поляка Бжезинского эта мысль так и не дошла.

15

Ричард Эдвард Джеффри Хоу, барон Хоу, министр иностранных дел Соединенного Королевства на тот момент

16

Маргарет Тэтчер, премьер-министр Соединенного королевства на тот момент

17

Мало кто знает об огромной роли Китая в деле раздувания афганского кризиса и в деле организации сопротивления моджахедов. До половины оружия в руках моджахедов была из Китая Часть моджахедов была не исламистами, а маоистами и боролись против советского ревизионизма. Наконец, китайцы прямо участвовали в нападениях на советские войска, именно китайские военные советники спланировали и реализовали побоище в Мараварском ущелье, где погибла целая десантная рота.

18

Так называемый План 121К — человек сам откладывает себе на пенсию, это деньги идут по низконалоговому режиму, вкладываются на Уолл-Стрит

19

Страна А — Афганистан

20

Кто-то подумает, что я рассказываю сейчас нереальные вещи. Отнюдь — на уровне родного Азербайджана Гейдар Алиев проявил себя вполне эффективным менеджером и управленцем, и даже подготовил себе достойную смену — сына Ильхама. Темпы роста ВВП Азербайджана в середине нулевых доходили до 20 и даже до 25 процентов в год

21

ТВД — театр военных действий

22

СССР ничуть не уступал США в области высокоточного оружия. Упомяну мину «Смельчак», применявшуюся в Афганистане, а так же гаубичные снаряды типа «Китолов» и «Краснополь».

23

В те времена без похвалы Ленина не упоминалась ни одна речь — хотя многие уже просто не верили, а многие и фигу в кармане держали.

24

В это сложно поверить — но это было так. Всерьез отдавали приказы — не бить боевиков, а выдавливать их из занятых районов, запрещались к применению некоторые виды вооружения. Потом в Чечне этого уже не было — озверели. И правильно.

25

Это реальный случай. ДШК двигались на рельсах, выдвигаясь из пещеры при необходимости. Пока бортмеханик лупил из ПК — второй пилот спер пулеметы, погрузил их на борт и взлетели.

26

С этой страной связано много больше, чем кажется на первый взгляд. Если проглядеть состав резидентур ГРУ и ПГУ КГБ в этой стране — то можно отметить много очень известных имен. Выходцы оттуда принимали участие во многих темных делах, в частности в свержении Х. Амина. После его убийства в его записной книжке нашли запись на английском (?! Хотя Амин этим языком владел) «Телефон резидента ЦРУ в Индии». Вот так, открытым текстом, при том, что ближайшая резидентура ЦРУ — в Пакистане, а не в Индии. Возможно, тот, кто это писал по каким-то причинам знал телефон резидента ЦРУ в Индии наизусть?

27

ПКР — противокорабельные ракеты

28

А как вы думаете — почему винтовка ВСС Винторез на номером 001 была передана в УКГБ по Удмуртской АССР.

29

Считается что В-94, первая в России снайперская винтовка калибра 12,7 разработана в начале 90-х. На самом деле — разработки велись еще тогда.

30

Главное автобронетанковое управление

31

ГОЗ — государственный оборонный заказ

32

А вот это домысел автора. Такую машину вроде как собирались делать уже в России на базе Ту-330 и в Украине на базе Ан-70. Но ни той ни той нет — а солдаты по-прежнему гибнут в Чечне и вообще на Кавказе, выслеживая врага по старинке — ногами.

33

Реальный вариант — в те времена Су-37 означал совсем другое, правда я немного сместил вперед дату его появления. Однодвигательный самолет, броня, восемнадцать (!!!) узлов подвески

34

Ка-50 по основным узлам и планеру был готов в 1982 году (долго разрабатывали ПТРК «Штурм», его основное оружие). Ми-28 — в 1987 г. был готов полностью. Мало кто знает, что первые Ми-28 должны были уйти… Саддаму Хуссейну! Одно это говорило о том, что вторжение в Кувейт — не самодеятельность, просто мы Саддама кинули. А так… Вот бы американским Абрамсам хорошо жилось в голой-то пустыне.

35

БУР — снайперская Ли-Энфильд, чаще всего производства завода в Ишрапуре, Индия. Винтовка посредственная — но мощная. Пуштуны вообще отличные стрелки, прирожденные снайперы — поэтому работали они точно и с такими винтовками. Что же касается легенд о том что пуля БУР пробила броню БТР или БМП — это все легенды.

36

Совершенно секретно. Так выражались сотрудник КГБ, потому что по правилам секретного делопроизводства номера приказов «сов. секретно» начинались с двух нулей.

37

старые деньги временного правительства при Керенском

38

Фикрет Ахмедович Табеев, бывший первый секретарь в Татарстане, назначен послом в Афганистан. Какой из первого секретаря обкома посол — сами понимаете…

39

Б52

40

Это и в самом деле было. Дети перед атакой бросались на минные поля и разминировали их. Потом бросались взрослые — иранцы, словно обезумев, атаковали людскими волнами. Иракцы ставили на прямую наводку тяжелые гаубицы, даже восьмидюймовки — и после каждой атаки приходилось менять ствол.

41

где твое приветствие, такой вопрос обычно задают детям, когда они забывают здороваться со старшими

42

господин (азерб), кстати обычно с такой приставкой имя не произносят, это грубость.

43

Ограш — страшное оскорбление, тот кого так назвали должен первым делом убить обидчика

44

Сложно перевести. Точнее всего будет «женщина-красавица».

45

Абвер — в данном контексте оперчасть колонии

46

Кто-то может подумать, что дискуссия в таком тоне в Кремле не могла вестись. На самом деле — было и жестче.

47

На тот момент основным источником наркотиков для немногочисленных советских наркоманов было аптечное управление Минздрава. Всё изменил Афганистан

48

Автор видел дела, которые шил Гдлян. Очень много натянутого, да и сам Гдлян, как следователь, был посредственностью.

* * *

49

Обналичивали один к двум. Система на полном ходу и по сей день.

50

Даже видя то, во что это все превратилось сейчас, автор не смеет осуждать тех, кто заключал это соглашение тогда. Потому что любому человеку хочется жить и это нормально. Общество, пережившее Сталина, прежним не станет уже никогда, и то что творится сейчас — это отголоски тех лет, я в этом уверен.

51

Поларис — самодельный отопительный прибор, в основе которого лежит использованная медицинская капельница из которой течет солярка по каплям.

52

Один БК боевыми — для автомата это значит 120 боевых патронов

53

Зеленые, партнеры — военнослужащие афганской армии

54

дырчик — дизель-генератор

55

Советники, инструкторы

56

Бандит, телохранитель.

57

Чёрная чалма — фанатик, встал на путь джихада, из непримиримых. Потом черная чалма стала отличительным признаком талибов.

58

На пушту любой крупнокалиберный пулемет так и зовется дээшэка вне зависимости от модели.

59

ВНОС — воздушное наблюдение, оповещение, связь

60

Автору не известно ни одного случая парашютного десантирования с самолета или вертолета в Афганистане за исключением попыток спастись с подбитого борта. Одно это показало несостоятельность развития ВДВ как рода войск, осуществляющего десантированием с самолетов парашютным способом. Гораздо полезнее было бы перенять опыт Афгана в создании ДШБ — десантно-штурмовых батальонов, десантирующихся с вертолета посадочным способом или с зависания

61

САБ — световая авиабомба, применяется для подсветки местности.

62

ПМН — противопехотная мина нажимная. Маленькая дрянь, разбрасывается тысячами, при наступлении на нее отрывает ступню.

63

Станковый пулемет Горюнова модернизированный

64

Китайские патроны были с мягкой головкой, они запрещены по международным конвенциям, но китайцам на это наплевать, а нам нет. Поэтому, китайские патроны считались большой ценностью — кто что в бою взял, разбираться никто не будет.

65

Командир отделения

66

Антей — КП полка, под этим позывным работал лично Востротин

67

То есть позволит стать шахидами на пути Аллаха

68

Слава Аллаху

69

Черные аисты

70

Хвала Аллаху

71

кади — судья. Амир — военный начальник

72

шариатское правление

73

Абу-Абдалла, одна из кличек Бен Ладена в движении моджахедов. Подлинная.

74

Черные Аисты.

75

Офицер (арабск.)

76

в фильме «Девятая рота» — сплошная ложь. Действие происходило зимой, а не летом, склоны горы, где держала оборону девятая рота были покрыты деревьями, это и бронежилеты дали возможность моджахедам подойти к позициям на расстояние броска гранаты

77

Дается по книге А,А. Ляховского «Трагедия и доблесть Афгана» по мнению автора это лучшая книга о той войне

78

Авиация в Афганском противостоянии — это вообще отдельная тема для разговора. Американцы не стесняясь устраивают из Афганистана полигон для бомбометания со своих Б52 и даже В1, справедливо рассуждая что экипажам все равно надо тренироваться. Мы же постоянно чего то стеснялись. Тем не менее — в Афганистане все же был получен огромный опыт и только распад СССР не дал нашим ВВС как минимум встать на одну доску с американцами.

79

Это исторический факт. Конечно, если приходит заявка на боеприпасы, любой зампотыл в первую очередь выдаст те, что хранятся дольше всего, но само по себе — все равно показательно. Автор слышал о снарядах выпуска 1944 года, которые применялись в гаубицах.

80

Разовая бомбовая кассета, кассетная авиабомба.

81

Что же произошло в реальности? После того, как советские войска добились успеха, заняв перевал Сатыкандав и блокировав группировку душманов — им было приказано остановиться. Из Кабула примчались ходатаи, начались переговоры — все это время душманы преспокойненько эвакуировали на территорию Пакистана военное имущество, и эвакуировали его несколько тысяч тонн. Эвакуировали раненых, подошли подкрепления после чего бои продолжились. Дорогу на Хост удалось деблокировать и колонны прошли — но решающее поражение душманам нанести все же не удалось

82

Американцы так называли всех, кто против реформ, для них слово «сталинист» означает исчадие ада.

83

Правильное название должности по американским меркам, но неправильное по нашим. Здесь, и в некоторых других местах будут подобные ошибки, потому что речь идет из уст американца и он говорит так, как ему привычно.

84

Генерала армии. В США это звание может быть присвоено лишь в военное время — но генерал Дубынин командовал действующей армией и мог быть генералом армии даже по американским меркам.

85

Одной из проблем, не позволившей победить в Афганистане была ведомственная разобщенность, разные министерства друг другу не только не помогали, но и мешали.

86

Тема глубинных причин войны Ирака с Кувейтом и последующей Бури в Пустыне — это предмет долгого и обстоятельного рассказа. Отмечу только то, что войну эту США долго готовили, а в Кувейте Саддам Хусейн просто поддался на американскую а, скорее всего американскую срежиссированную британцами провокацию. Чувствуется подлый замысел британской дипломатии

87

К тому, что Германия, Третий рейх, за несколько лет превратился из полностью разваленной инфляцией страны в одну из наиболее передовых стран мира, а разработки, которые германские инженеры сделали во время Великой войны опередили свое время и заложили основы послевоенного развития военной техники.

88

Здесь надо пояснить. Рассматривая задолженность страны, нужно рассматривать не только суверенный внешний долг, который тогда бы довольно низким, потому что Горбачев не успел нахватать горбачевских займов, но и задолженность других экономических субъектов, а также задолженность частных домохозяйств. А этой задолженности у СССР не было вообще, она была на несколько порядков выше, чем в тех же США. Америка была банкротом уже тогда, в то время как мы всегда жили по средствам — скромненько, но по средствам, причем жизнь постоянно улучшалась. И мы клюнули на мираж американской сладкой жизни, не понимая что это — шик банкрота, пришедшего в казино играть на последние в призрачной надежде выиграть. Вообще, когда думаю о тех временах — никаких слов кроме матерных нет.

89

Автор здесь примерно приводит мысли «творцов» существующей сегодня экономической системы, она начала формироваться как раз в те годы. По сути, в попытке уничтожить СССР Америка пошла на самоубийство, только отложенное. Кризис века нынешнего — он был запрограммирован давно, это расплата за содеянное. Нельзя красиво жить в долг, нельзя строить экономику на потреблении, а не на производстве. Рано или поздно это кончается печально.

90

Реально существовавший персонаж. В романах Томаса Клэнси послужил прототипом Джона Патрика Райана.

91

Автор и сам в детстве скупал хлеб, когда отдыхал у родственников в деревне. Не каждый день, конечно — но несколько раз за лето ездили и закупали полный багажник. Вот ведь времена были!

92

Двадцать соток.

93

Помните… наверное кто-то еще помнит, такой истерический психоз по поводу нитратов. Давали рекомендации при чистке картофелины срезать в очистки едва ли не половину картофелины, в магазинах продавались какие-то полоски, чтобы по ним определять наличие нитратов. Это тоже была подрывная компания ЦРУ, одна из многих, нацеленная на то, чтобы дестабилизировать общество и создать продовольственные трудности. Ведь ежу понятно, что если ты половину картофелины отправляешь в очистки — то сытее ты от этого не станешь, скорее наоборот, и если почву не удобрять, то урожай будет меньше и намного. Зато сейчас — никаких нитратов, кушаем сою и поля бурьяном зарастают.

94

Перехода одного из сотрудников на сторону противника с выдачей всей известной информации. Американцы называли это — он выбрал свободу, хотя по сути это было тривиальное и мерзкое предательство

95

дисциплинарный батальон

96

группа боевого управления Экран — командование войсками специального назначения в Афганистане. В российской армии этот опыт забыт, а полковника Квачкова за предложение его возродить посадили в СИЗО.

97

Особый период — предвоенная обстановка.

98

На самом деле они должны были называться первой отечественной, Первая мировая война — второй отечественной, а вторая мировая — соответственно третьей отечественной. Хотя первую мировую советские историки старались не замечать, и второй отечественной ее называли лишь при Романовых. А зря.

99

Не нужно путать СС и Ваффен-СС. Это разные вещи, и солдаты ваффен-СС, «зеленой СС» даже порой стыдились того, что делали «черные СС».

100

Казань, Ростов-на-Дону, Москва, Арсеньевск и Улан-Удэ

101

Наверное к этому времени читатели уже задаются вопросом, а пытались ли что-то сделать подобное в СССР на самом деле? Увы, вынужден огорчить — нет. За восемь лет ведения тяжелейшей войны мы не попытались создать ни тяжелый штурмовик, ни миннозащищенный автомобиль, ни тяжелую снайперскую винтовку. Причем все это лежало на поверхности, многое было у американцев, в ЮАР — нужно было только прилежно все скопировать. Но нет. В то время, как американцы, несущие потери в Ираке, первый МРАП сконструировали за два года, взяв шасси от тяжелого грузовика, и наварив на него корпус из израильской танковой брони — мы не могли додуматься до очевидного девять лет.

Трагедия в том, что мы-то как раз и имели шанс победить в Афганистане, не допустив всего того, что произошло потом, в том числе и 9/11. Американцы не имеют ни единого шанса — а мы имели. Потому что мы реально помогали афганцам и реально предлагали им альтернативу. А что может предложить НАТО? Мы заставляли их сажать хлеб и давали для этого трактора — а американцы боятся уничтожить поля опиумного мака, потому что после этого нищие голодные крестьяне уйдут к талибам.

102

Ан-72 П, патрульный — всего одна спаренная пушка калибра 23 мм и подвеска для бомб. Для такого мастодонта (по сравнению с обычным штурмовиком) — это ничто. Тем более пушка стреляет вперед.

103

Существует и в нашем мире. Вес шестьсот грамм неснаряженным, меньше чем у Макарова — но в магазине восемнадцать патронов «9 Парабеллум усиленный». Запирание поворотом ствола на десять боевых упоров, уникальная схема.

104

Реальный случай. Были и другие — не выходила передняя стойка шасси при посадке, отказывала часть, или даже все приборы

105

Автор читал письмо одного солдата из Афганистана. Он сказал: мы — первые солдаты третьей мировой. И чем дальше — тем больше история показывает его правоту.

106

раис — господин, руководитель (араб.)

107

не догадываетесь, кто это такой одноглазый? Потом он стал руководителем Талибана

108

Спарка — учебный двухместный самолет.

109

Гидросонар, прибор для обнаружения подводных лодок

110

воздушное наблюдение, оповещение связь.

111

помощь.

112

Так моджахеды называли боевой вертолет Ми-24

113

Это разделение в пакистанской ядерной программе продолжается до сих пор. Дошло до того, что Пакистан сегодня имеет две линейки почти идентичных баллистических ракет.

114

Лица, имеющие право толковать ислам.

115

О преданности властям именно этой бригады можно поспорить. Она находится в столице и все перевороты производились именно солдатами и офицерами этой бригады. Автор удивляется — как ни один из правителей Пакистана не догадается устроить утро стрелецкой казни?

116

Змарай — лев. Многие имена у пуштунов имеют смысл и перевод. Такое имя Скворцов выбрал конечно же не случайно

117

«Феникс» — операция по идентификации и физическому устранению кадров Вьетконга. Первоначально давала результаты — но потом вьетнамцы поняли, что так можно хорошо сводить счеты со своими врагами и принялись доносить друг на друга. В ходе операции «Феникс» было уничтожено более 20 000 человек.

118

Единый кодекс военной юстиции

119

Джеймс Джизас Энглтон, начальник отдела внутренней контрразведки ЦРУ. До сих пор спорят, чего он принес больше — вреда или пользы. В работе он руководствовался убойной логикой — не может быть, чтобы русские не смогли проникнуть в ЦРУ — значит, они уже проникли и теперь надо искать шпиона. Почему то Энглтон решил, что шпиона зовут Саша и начал травить всех, у кого имя начинается с буквы А, Александр. Энглтон затравил и уволил наиболее опасную для СССР прослойку в ЦРУ — эмигрантов из России и бывших офицеров СД, работавших против СССР еще в третьем Рейхе. С другой стороны — сомнительно, чтобы Олдридж Эймс проскользнул мимо параноидального внимания Энглтона

120

Другой полковник Сандерс, уволившись из армии, организовал свой бизнес начал жарить цыплят, так как это принято делать на юге США и продавать жареную курятину по рецепту полковника Сандерса в забегаловках у дороги. Теперь его фирма — одна из крупнейших сетей быстрого питания в США.

121

Дин Р. Хинтон — американский посол в Заире, Сальвадоре и Пакистане, американский разведчик и дипломат

122

Ронни Барретт, конструктор этого оружия, сам воевавший во Вьетнаме задумывал знаменитую М82 даже не как снайперскую винтовку, а как оружие поддержки пехотного взвода, то есть аналог и замену пулемета.

123

Карл Густав. ЦРУ почему-то закупило именно эти пистолеты-пулеметы с глушителями и в большом количестве применяло их во Вьетнаме. Хотя у американцев было отличное оружие калибра 0,45 дюйма — М3OSS

124

Это малоизвестная операция Осень-86, она проводилась не силами сороковой армии — а прежде всего пограничниками и дала отличные результаты. Началась она и в самом деле с того, как несколько мин упали на советской территории, никого даже не убив

125

История участия Китая в войнах в Афганистане почти никем не освещается — а стоило бы. В лагерях моджахедов китайских советников было не меньше, чем американцев. Китайские боеприпасы у моджахедов составляли примерно 60 % от общего количества потребляемого, оружия китайского было примерно 30–35 %, то есть треть. В отличие от американцев китайские военнослужащие активно участвовали в боевых действиях на стороне моджахедов, об этом свидетельствуют в частности выжившие участники боя в Мараварском ущелье. Китай и сейчас помогает и Пакистану и Талибану, противодействуя попыткам американцев взять его под контроль. Причина? Смотрите на карту. Ближайший сухопутный путь до Ирана с его нефтью и агрессивным режимом и дальше, до Персидского залива — через Афганистан. Пакистан уже находится под китайским контролем, там, в генштабе сидит до сотни китайских советников. Остается пробить Афганистан — и Китай выходит по суше к Персидскому заливу, а американская морская мощь — обесценивается. В этом и есть причина столь упорной и тяжелой войны за Афганистан. Когда мы говорим про газо— и нефтепроводы — мы просто смотрим не в ту сторону.

126

Салафи — чистый ислам, название Талибан появилось уже потом, в самом Афганистане.

127

Арк — дворец народа, резиденция президента Афганистана в Кабуле.

128

Полковник Чарльз Алвин Беквит, один из наиболее выдающихся офицеров американской армии за все время ее существования родился в Атланте, штат Джорджия

129

Это уми-юкаба, одно из основных стихотворений Японии. Эти слова положили на музыку, и под нее уходили в бой камикадзе

130

Видимо, капитан писал рапорт о зачислении в Военно-дипломатическую академию — там готовили офицеров ГРУ

131

Один из видов пыток. Мусульманам нельзя даже соприкасаться с любыми продуктами из свиньи, не то, что есть. Свинья — нечистое животное. Вот и говорили душку — если молчишь, у нас тут одному прапору с Украины гостинцев с дома прислали…

132

Бесшумный Макаров, спецпистолет

133

Пятерка — руководящая группа в провинции или уезде. Губернатор, первый секретарь комитета НДПА, командир армейского соединения, начальник управления МГБ, командующий царандоя.

134

Нет, нет.

135

пещера (пушту)

136

Все равно, одно из выражений, которое знали почти все.

137

Харагурэ. Сокрытое в листве.

138

Сколько займет путь?

139

Нет, нет. Немного…

140

Washington Redskins, команда в американском футболе.

141

Входил в систему совзагранбанков.

142

Руководитель DGSE в указанный период

143

Direction de la surveillance du territoire, французское контрразведывательное агентство, подчинено министру внутренних дел. В настоящее время не существует

144

Этот генерал был последним руководителем французских спецслужб из военных, последним из могикан. И напрасно — в 60-70-е французские спецслужбы были одними из самых сильных в мире, однозначно сильнее ЦРУ США.

145

Ижевский автозавод строили совместно с французами, автомобиль Иж-2126 конструировали при помощи Рено. Поэтому все кто в его садился, отмечали, что салон — удобнее, чем у любой другой советской модели автомобиля.

146

Пулярка, нечто вроде бройлерной курицы, очень жирная. Жареная пулярка — типичное меню аристократов, и после революции революционные власти делали попытки вообще запретить разведение кур на мясо.

147

Имеется в виду Британия.

148

Догадаться, на кого намекает генерал несложно — в это время прогорел банк барона де Ротшильда.

149

Полковник, граф Александр де Маранш, бывший руководитель СДЕКЕ.

150

Сейчас разграблено все что можно, по вине директора Ижмаша. Фамилию называть не буду, кому надо — найдет. Завод, входивший в десятку крупнейших в Союзе, планировавший в тринадцатой пятилетке освоить выпуск мотоциклов Ямаха, снегоходов Ски-Ду и автомобилей Рено — разрушен полностью.

151

Опытно-конструкторских работ.

152

При отработке АН-94 было изготовлено больше десятка опытных конструкций, многие из них кардинально отличались друг от друга.

153

Техническое задание

154

переселения

155

зеленые, партнеры — воины афганской армии, часто бросавшиеся бежать после первых же выстрелов.

156

особо доверенное лицо, чиновник по особым поручениям.

157

Талибан ковался не просто так и возник не на ровном месте — он возник из этих лагерей, из нищеты и жестокости, из ситуации, когда все равно — жить или умирать. Его старательно пестовали — и получили то, что хотели только в другом направлении. Отдельно — хочу спросить ненавистников СССР, могут ли они привести пример, когда СССР поступал точно так же.

158

Королевский дворец в Кабуле

159

Как тебя зовут?

160

Особо опасный рецидивист

161

одно из прозвищ милиционеров

162

то есть занимающийся махинациями с отчетностью

163

Я двадцать дней курил Опал, на двадцать первый он отпал…

164

Хозяин — начальник колонии, Кум — зам по оперработе

165

В ментовской зоне в принципе все было то же самое. И опускали друг друга и убивали — все было.

166

Лица кавказской национальности

167

Для справки — расстрелять могли уже за 10000 рублей хищения и выше. Никакого толка эти драконовские меры не дали, после андроповских чисток ситуация не улучшилась, а ухудшилась.

168

Как звучит молитва советской женщины на ночь? Господи, спаси и предохрани. Кстати, смешного тут мало.

169

По правилам, при фиксации — надо разложить все и сфотографировать, а не пачкой разом.

170

Народный контроль — была и такая структура, в основном использовалась в политических разборках, но когда-то была полезной.

171

Помогайка — ПМГ, патрульная машина

172

Такую кличку Горбачеву народ дал за то, что вместо вина продавали виноградный сок. Кстати, антиалкогольная кампания была не таким уж плохим делом.

173

Административно-бытовой комплекс, то есть офис.

174

То есть отсутствие работы, нежелание устраиваться на работу. До года колонии.

175

В связи с утерями и инцидентами многие милицейские начальники приказывали оружие выдавать только на задержания. Ну и что может сделать невооруженный милиционер?

176

Дом-2 — это не печально известное шоу. Так сотрудники КГБ называли здание Центрального аппарата, по почтовому адресу Лубянская площадь дом 2

177

КГБ республик краев и областей в основном этим и занимались, анекдотчиками и антисоветчиками. Живого шпиона многие КГБшники в жизни не видели!

178

Судя по всему Андропов

179

спасибо, здесь — благодарность

180

Стихи войны — набор цитат из Корана и утверждений из шариата, обосновывающие необходимость ведения джихада и уничтожения неверных.

181

Автор рассказывает то, что было на самом деле. Определенного отношения к этому у автора нет. С одной стороны — перед Хуссейном два правителя погибли в результате государственного переворота, третьего он отстранил от власти сам. Если бы Хуссейн не проявлял жестокости — армия расправилась бы с ним. Ирак — лоскутное государство, демократия там не приживется никогда. С другой стороны — вторая иракская кампания показала истинное отношение народа к Раису — его никто не стал защищать, и многие армейские генералы просто взяли от американцев деньги и перешли на их сторону. Это судьба всех диктатур в мире — как только страх исчезает, как только власть оказывается откровенно слаба — никто не приходит к ней на помощь. Наоборот, жители добивают власть, мстя ей за страх.

182

В числе тех, с кем он тайно встречался — Джордж Буш, Ричард Чейни и Дональд Рамсфилд, существуют фотографии, изображающие их вместе

183

Отец Кусаи — так могут называть человека только члены семьи.

184

История падения династии Пехлеви в чем то напоминает историю падения Дома Романовых. Но здесь все произошло с большой кровью — количество погибших в столкновениях с армией и полицией исчисляется шестизначной цифрой. Удивляет позиция Америки — обладая исключительно сильными позициями в стране, они просто слили ее в сортир. Потом долго обвиняли друг друга, находили жалкие объяснения — что мол не знали что у шахиншаха рак и его воля сломлена. Но тут явно есть какая-то тайна. Заслуживает внимания и позиция СССР в аналогичной ситуации — мы все же вошли в Афганистан.

185

Броня чобэхэм — многослойная с наполнителем из керамических шариков, разбивающих кумулятивную струю. Сейчас — стандарт НАТО

186

Одна из завершающих операций той войны, бой за порт Басра, ключевой порт Ирака для экспорта нефти. Закончилась поражением Ирана

187

Те кто учился в СССР — гордились этим, хотя при Саддаме это было опасно

188

Небольшое отступление от темы. В первой Чечне танк из «индийской серии», проходящий испытания вышел из боя, имея семь прямых попаданий из гранатомета — при этом ни один член экипажа не был ранен, а сам танк сохранил боеспособность. Это к вопросу о качестве наших танков… и нашей армии.

189

Праваки — по мнению автора, эта политическая категория людей нуждается в выделении от классических правых. Праваки — это леваки, пришедшие к власти, вынужденные нести ответственность за государство и утверждающие правые идеи левыми методами — то есть насилием. Лучшее определение, которое я встречал: неокон — это левый, которого реальность схватила за глотку. Неоконсерваторы — типичные праваки

190

Это были северокорейские пушки калибра 180 миллиметров, на танковом шасси, Северная Корея поставляла в Иран оружие уже тогда. Северная Корея — один из лидеров в мире в производстве дальнобойной ствольной артиллерии, им нужны пушки, чтобы в случае конфликта со своей территории простреливать Сеул и значительную часть территории Южной Кореи.

191

Они есть не только у США — они есть и у нас, выстрелы с сердечниками из обедненного урана. Просто они хранятся на складах, на случай большой войны

192

земной поклон

193

единство, это слово употребляется в значении «единобожие», то есть на земле возник всемирный Халифат, и не осталось неверных.

194

Ложись! (пушту)

195

О Аллах, удали меня от прегрешений моих, как удалил Ты восток от запада, о Аллах, очисть меня от прегрешений моих, как очищают белую одежду от грязи, о Аллах, омой меня от прегрешений моих снегом, водой и градом. Это Дуа-ль-Истифах, с этих слов положено начинать первый утренний намаз.

196

О, Аллах, избавь меня от них как пожелаешь, это ду'а произносится, когда правоверный испугался кого-то из людей.

197

Эта дикая аббревиатура обозначает всего лишь Тбилисское высшее артиллерийское командное Краснознаменное ордена Красной Звезды училище

198

Те, кто не участвуют в войне, но каким-либо образом содействуют воинам. В трактовке ваххабитов к мухарибам относятся и дети воинов, и потому их тоже можно и нужно убивать.

199

Обращает на себя внимание дата попытки переворота — практически сразу после воцарения Горбачева. Видимо, предатели дорвались до информации и передали ее американцам, а те поняли что надо немедленно действовать, если они не хотят получить второй Вьетнам в Аравии и нефть долларов под пятьдесят, что их за несколько лет добило бы. Хотя может быть было и по другому — американцы подгадали удар под смену генсека, чтобы Москва ничего не предприняла. И в том и в другом случае — американцы знали то, что не должны были знать.

200

Израиль задумывался как коммунистическое государство. Даже более коммунистическое, чем СССР — в кибуцах у людей не было даже личных вещей — все общее

201

Глава исламского ордена.

202

Поистине, наградой за заём служит похвала и возвращение долга!

203

Ясир Арафат

204

Независимости

205

Брат Лидер ливийской революции, дальше полное имя Каддафи

206

Профильные министерства в те годы были ценны как координирующие органы целых отраслей промышленности, в каждом из них были большие картотеки и люди, помнящие наизусть где и что производится. Нам, живущим в эпоху рекламы и интернета этого не понять. А теперь представьте — вы директор завода, и вам нужно собрать изделие, в нем пятьсот деталей, триста из них вы производите сами, а двести вам надо найти и заказать. Если сейчас смежника легко найти по интернету — то тогда надо было искать через министерство, добиваться чтобы ставили в план. Горбачев, придя к власти, первым делом начал «административную реформу», многие картотеки пропали, а опытные люди были изгнаны. Это породило хаос, бардак и послужило питательной почвой для посредников, которые выполняли те же функции, что и министерства, но брали за это безумные деньги. Все это ложилось на цену продукции, если продукция продавалась по свободной цене то это вызывало инфляцию, а если по государственной — то она продавалась ниже себестоимости и завод приходил к банкротству, просто в госцене не были заложены накрутки посредников. Потом посредники, наработавшие таким образом деньги, начали скупать стоящие на коленях заводы. Это была гениальная операция по развалу и разворовыванию единого хозяйственного механизма, начатая сверху.

И ведь не дожили то мы совсем немного. Если бы это происходило лет на десять позже — заводы бы нашли друг друга через Интернет и сорганизовались, так что никакие посредники и близко бы не паслись.

207

В принципе это китайский путь. Китай не вкладывался в современную экономику, ему нечего было вкладывать — он представлял баснословно дешевую рабочую силу и землю, где можно было гадить как угодно. Забоданные профсоюзами, высокими налогами, экологическими требованиями предприниматели Запада с радостью соглашались на это. Если бы мы пошли на то, что я сейчас описываю — то заняли бы другую нишу. Наши работники — хоть и не такие низкооплачиваемые как в Китае — зато высококвалифицированные, способные работать на сложном оборудовании. И Советский союз — это сам по себе рынок для товаров, с самого начала, в то время как Китай начал развивать внутренний спрос только сейчас. Кроме того — у нас дешевое сырье и электроэнергия. И мы бы заняли нишу производства технически сложных товаров, ресурсоемких и с высокой добавленной стоимостью — а Китай так бы и шил трусы.

208

в СССР специально производилось оружие с ухудшенными (!?) тактико-техническими характеристиками — на экспорт. Причин этого — продавать заведомо худшее, да еще и специально разрабатывать его — автор не может понять.

209

Завод по производству АК — не факт что это хорошо. Потом с этих заводов торгуют оружием по всему миру, перебивая рынки.

210

кузов универсальный нулевого габарита

211

Автор ничего не хочет сказать… Но по сравнению с тем, что на минимуме финансирования выдает КБ Морозова — то, что дают наш КБ, в частности в Екатеринбурге, Челябинске, Омске — это или повторение, или откровенная халтура. КБ Путиловского завода — запороли напрочь. Потом начинаются вопросы… то что УВЗ не получил гособорронзаказ на танки Т90 это предательская деятельность? Или просто украинский Т84 Оплот превосходит наш Т90 по всем параметрам и ничего нового мы так и не можем выдать, хотя тужимся?

212

реализован в Северной Корее — там основным крупнокалиберным является именно пулемет калибра 14,5, кто служил — знает, насколько он мощен, это почти мини-пушка. Словацкий Т72 был оснащен сначала двумя пушками калибра 20 мм потом одной 30 мм от БМП-2

213

в Афганистане не было ни колхозов, ни совхозов — а были госхозы

214

На самом деле фугасы в Афганистане как средства остановки колонны использовались редко, во всяком случае, не на этой трассе. Она постоянно контролировалась, постоянно шло движение — у бандитов просто не было возможности заложить фугас.

215

Высшая мера социальной защиты. То есть — расстрел

216

Имя подлинное Камалов Вячеслав Мухтарович, первый заместитель председателя УКГБ по Узбекской ССР

217

По мнению автора первой современной войной, предвестницей всех войн нового времени была война французов в Алжире

218

Кто думает что смысла нет — напрасно. Бронетехника пройдет далеко не везде, авиацию тоже не всегда вызовешь. Такая винтовка позволяет пробить любое препятствие и убить скрывающегося за ним стрелка, уничтожить расчет ДШК или СПГ-9… в общем — многое позволяет.

219

ГП-25

220

Думаете, это много? Это по советским меркам безумно много, министр обороны распорядился лично отпускать. А стрелки IPSC и по тысяче выстрелов в день делают.

221

ликквидацию

222

Это арабская пословица, в Афганистан могла попасть с купцами

223

Эту гибельную связку и пытался разорвать план Камнепад за счет создания независимого пуштунского государства

224

При этом сам Раббани обожал насиловать детей

225

Предложение принять ислам

226

Национализм

227

Мать Гилани — Марта Рихтер, дочь немецкого полицейского чиновника. Отец — до 1973 года личный советник Захир Шаха, бизнесмен и землевладелец, руководитель суннитского ордена Кадирия в Афганистане и агент британской разведки.

228

Дост — друг, муаллим — учитель. Простой подбор, нужно понять, на что отзовется испытуемый Как обычно он обращался к тем, кто готовил его в лагере

229

Нафар — охранник, солдат охраняющий объект или человека

230

Свитер.

231

Коран 5:51

232

Пророк этого не говорил

233

помощь, поддержку

234

Шайтан — понятно и без перевода. Бачахук — сын свиньи

235

Так на дари называют микроавтобус Тойота, еще одно название фалангкот

236

Хавала — нелегальная внебанковская система переводов и накопления денег.

237

Дохлая корова. Страшное ругательство в тех местах

238

Хуш омадед — добро пожаловать.

239

ва алейкум ас салам — ответ на приветствие. Хуб асти, чатур асти — стандартная часть приветствия, означает примерно: как дела, как поживаете.

240

Хуб хастам — спасибо, хорошо. Холда зияд кунад — дай Бог изобилия, доброе пожелание.

241

спасибо, брат, спасибо.

242

Полиция? Нет, нет!

243

в 1917 году конный корпус генерала Баратова находился в ста пятидесяти километрах от Багдада

244

Сталин мыслил Израиль как коммунистическое государство и всемерно поддерживал его, в т время как Британия и США выступали против. Было готово даже советское правительство для Израиля. Потом все изменилось с точностью до наоборот — не в последнюю очередь под влиянием иностранной агентуры в СССР. Мало кто помнит, что день смерти И.В. Сталина в Израиле был днем государственного траура.

245

Силачи, примерно соответствует русскому «бык»

246

Речь идет о присвоении криминального титула Вор в законе. Перед этим идет опрос по всем тюрьмам — кто что может сказать плохого о кандидате. Это, видимо и всплыло. Сдал он подельников явно не специально, иначе бы зарезали. Просто проболтался… может быть, наседке в камере. Но если так — путь к высшему рангу закрыт — тех, кто не умеет держать язык за зубами в криминальном мире не любят

247

Дело об убийстве Султана Ибрагимбекова

248

Афгани

249

Учитель

250

Махалля — квартал, что в городе, что в деревне, намного меньше квартала в нашем понимании — примерно от двадцати до сорока семей. В махалле живут очень дружно, собираются за общим столом, помогают друг другу, в том числе деньгами и на очень крупные суммы

251

Берия не в счет. Грузина нельзя считать восточным человеком, потому что он христианин. Так же нельзя считать полностью восточным человеком и армянина, они тоже христиане

252

Простите, товарищ советский офицер.

253

Я хочу кое-что спросить. Мало-мало, в значении — очень быстро.

254

Что ты делаешь? Выражение возмущения. Зей — уходи.

255

Если кто не помнит — в те годы аппараты были не электронными, в них вставлялась пленка и перезарядить их было не так то просто.

256

Автор не случайно именует этого человека его полным титулом. Каудильо — один из самых уважаемых мною политических деятелей, история Испании показывает, как скорее всего развивалась бы история белогвардейской России. Сейчас демократы и коммунисты в трогательном единстве пытаются стереть из памяти деяния этого великого человека. Хотя тот факт, что по время правления Франко Испания держалась в группе экономических лидеров, не имея к тому никаких предпосылок — это очевидно.

257

Мир вам и всем праведным рабам Аллаха. Эту формулу и в самом деле следует произносить когда правоверный входит в комнату и там никого нет.

258

говорите по-арабски?

259

да, да…

260

Жертвоприношение

261

Китайская партийная разведка. Считается, что с образованием МГБ все функции спецотдела были переданы туда — но это не так

262

майор (пушту)

263

старший капитан

264

пятница, выходной день.

265

Автор примерно копирует стиль и язык обращений, какие использовались в политической работе в Афганистане — упрощенный, яркий и образный, немного примитивный.

266

Пушту. Говорю на пушту.

267

в афганской армии звания подполковник нет.

268

специфический термин, означает, что человек не ходит на операции и всяческим себя бережет. На сохранение обычно ложись за сто дней до приказа те, у кого не было совести.

269

третья четверть службы, от года до полутора. Не имеет права требовать к себе особого обслуживания со стороны молодняка — но и дедам не прислуживает.

270

Последнее — сколько стоит, остальное автор уже приводил

271

двигайся, быстрее (пушту)

272

Это — не первый. За два года до этого мятеж в собственной стране устроил президент Южного Йемена

273

Двигайтесь! (пушту)

274

Сарвари, Сайд Мухаммед Гулябзой, Шир Джан Маздурьяр, Мухаммед Аслам Ватанджар. Группа министров из молодых военных, выступившая против Амина и потерпевшая поражение. В семьдесят девятом им удалось выжить, и потом они занимали серьезные посты в государстве

275

Вниз

276

Передал Муслим, от АбдульАзиза бин аби Хазим из слов его отца из слов Бааджа бин Абдулла от Аби Хуреиры, да будет доволен им Аллах.

277

В отличие от того, как это было описано в романе «Фредерика Форсайта» Афганец, выпущенном через пару лет после смерти писателя

278

Это реально существовавшая система. Она предлагалась и еще в Афганистане, потом ее показывали командованию ВВ МВД России, отзывы были самые положительные, но до серии дело так и не дошло. А такой вертолет был бы немалым подспорьем, что в Афганистане, что в Таджикистане, что в Чечне.

279

Источники утверждают, что эта гондола действительно включала в себя целых четыре пулемета ГШГ. Как организовали их питание — не знаю, но это не выдумка автора.

280

реальные данные

281

Вьетнам

282

Лейтенант Келли — взводный командир, при сомнительных обстоятельствах приказал расстрелять целую деревню. За это получил какое-то наказание…хотя автор считает, что судить его может лишь тот, кто сам там побывал.

283

Отец

284

Намус — честь. Интересно, но точно так же честь называется на Кавказе, в частности в чеченском языке. Видимо, обмен произошел во время хаджа, чеченцы, побывавшие в Мекке, принесли это понятие к себе домой

285

Муаллим — ханум — женщина — учительница

286

Седым, в арабском именно так обозначается это понятие — старый волосами

287

Товарищ командир.

288

Огонь!

289

У палестинских беженцев в Ливане в восемьдесят втором была бронетехника, около тридцати самолетов, в том числе истребители Миг-21 и подводная лодка. Так что это были уже не террористы, а по сути — протогосударственное образование с армией

290

Ликвидация лагерей палестинских беженцев в Иордании. Именно генерал уль-Хак командовал операцией, в которой погибло по разным данным от трех до двадцати тысяч палестинцев. В те дни некоторые части иорданской армии повторили преступления гитлеровцев в Бабьем Яре

291

В нашей реальности на обратном пути с полигона, где испытывались танки Абрамс, которые испытания кстати не прошли — самолет С130 с президентом Пакистана, армейским генералитетом и послом США в Пакистане потерял управление и врезался в землю, никто не выжил. Произошло это 17 августа 1988 года

292

В нашей реальности лагерь взорвался в апреле 1988 года.

293

Самое смешное из объяснений. Да, в Афганистане можно создать ударную группировку и коротким ударом на Карачи отрезать Пакистан от возможной помощи и соединиться с индийской армией, которая видя такое тоже на месте сидеть не будет. Но это в теории — а на практике воюющую группировку придется снабжать либо по воздуху, либо через единственную дорогу с тоннелем на Саланге. Насколько неустойчив этот путь снабжения, как легко его перекрыть — думаю объяснять не надо.

294

Сейчас, когда мы видим толпу, несущуюся по улице с криком Аллах Акбар в это сложно поверить. Но надо помнить, что Пакистан создал собственную атомную бомбу, пусть и не без помощи — но создал, чего тому же Ираку не удалось.

295

Партия Арабского социалистического возрождения, это не чисто иракская, это межарабская партия фашистского типа. Кроме Ирака БААС пришла к власти в Сирии и находится у власти до сих пор.

296

русско-афганская дружба

297

Уже после войны выяснилось, что нарком авиации Шахурин приказывал принимать самолеты с откровенным браком, они разваливались в воздухе при резких виражах. Таких самолетов наделали как минимум несколько сотен штук

* * *

298

Только недавно автор прочитал весьма интересное исследование. Все снабжение восточного фронта держалось на двенадцати ключевых точках — это были мосты и ключевые дорожные узлы. Если уничтожить их с помощью массированного налета стратегических бомбардировщиков и не дать восстановить — восточный фронт рухнет максимум через две недели, он мог рухнуть даже в конце сорок первого. Но вместо этого Сталин приказывал гнать потоком Ил-2, которые могут быть признаны самым БЕСПОЛЕЗНЫМ самолетом за всю войну. Не верите? Посмотрите две цифры — процент потерь от общего количества выпущенных самолетов и количество самолетовылетов, необходимых для того, чтобы уничтожить один танк противника — это не данные немцев, это наши данные

299

Сейчас много говорят о налетах авиации на мирные города. Это было — но следует отметить, что этим почти всегда занимались не американцы, а англичане во главе с маршалом авиации сэром Артуром Харрисом. Англичане по подлости и жестокости мало отличались от гитлеровцев, только для них не было трибунала

300

У нас принято считать, что СССР едва ли не единственный как следует воевал с фашизмом. Если считать по уровню потерь — да, мы впереди планеты всей. Но если оценивать вклад разных стран в победу над фашизмом другими категориями — тут все далеко не так просто. Те же рейды американских летающих крепостей вообще советской историографией не рассматривались — а ведь они очень сильно подорвали и так не великую мощь промышленности рейха. Недооцениваем мы и роль морских битв, в частности борьбы с подводным лодками. Американцы помогли СССР куда больше, чем это признается, и вопрос тут не во втором фронте — они просто воевали иными методами.

301

Агентство, которого не существует

302

Степданс, чечетка — система шифров, основанная не на логическом алгоритме шифрования, а на случайных числах и одноразовых шифроблокнотах, которые находятся у отправителя шифровки и получателя и после расшифровки становятся бесполезными. Для того, чтобы получить последовательность случайных чисел, ЦРУ записывает атмосферные помехи и преобразовывает их в числа.

303

Яма существует в ЦРУ, верней, существовала. Когда компьютеры были большими — под основной вычислительный центр ЦРК отводилось целое здание, сам компьютер был заглублен, он то и назывался «яма». Работать в яме — значит, работать на приеме-передаче информации

304

что-то типа народной дружины, но не с повязками, а с автоматами. Подчинялись местным партийным комитетам или пятеркам.

305

Пошли, пошел (пушту)

306

командир (пушту)

307

Юлий Воронцов — в описываемый период первый заместитель министра иностранных дел СССР, поскольку Громыко был стар и сильно загружен в ЦК — фактически и.о. министра иностранных дел.

308

Главная военная академия, учебное заведение для подготовки офицеров

309

Это Каскад, единого отряда не было, воевали группами, формируемыми республиканскими УКГБ из состава офицеров, прошедших подготовку в КУОС. Тибет — грузинская группа, но в КГБ практиковалась ротация кадров и там мог оказаться и украинец

310

запасы на подобный случай, так из называли.

311

Офицер. Многие военные термины в пушту и дари — искаженные английские слова, все это потому что тут долго были англичане

312

именно автомат 5,45. Шурави калаков — то есть автомат шурави, которым вооружены советские. 7,62 — просто Калаков

313

то есть с наценкой 1000 процентов, дороже в десять раз. В советские времена — не самая большая наценка, те, кто имел доступ к дефициту — с одной крупной сделки могли обогатиться

314

Автор долго искал информацию — что же такое Симург. На самом деле — это копия не японского пикапа, как многие считают. Это лицензионный вариант американского Джип Хончо, который производился в Иране при шахе и производится там по сей день. Шах Ирана, развивая свою промышленность, купил у американцев целый завод полного цикла по производству Джип Вагонер и Джип Хончо. Это и есть Симург.

315

Да, я говорю по — арабски. Все— на йеменском диалекте. Нет — будет «ля»

316

Как дела? Слава Аллаху — хорошо. Тоже йеменский арабский. Плохо будет «муштамам»

317

разрешение, вид на жительство в Йемене

318

В самом деле опасная. Салафи. Салафит — сторонник т. н. чистого ислама — то есть ваххабизма.

319

до свидания (пушту) Сафар бахайр — счастливого пути

320

Аэропорт Джона Ф Кеннеди, основной аэропорт НьюЙорка

321

Боинг 747

322

в США зарплату часто выплачивают раз в неделю.

323

Так оно и было. Отель строился для американских рабочих, которые в шестидесятые годы тянули дорогу Карачи-Кветта-Кандагар-Кабул.

324

Сленговое название американских долларов, одно из многих

325

Музей в Нью-Йорке, специализируется на современном искусстве

326

Куда идешь? (пушту)

327

И в самом деле не стоит. Женщина, идущая одна по проезжей дороге — в глазах пуштуна все равно, что проститутка.

328

Вероятно, из-за широкого солдатского шага, и из-за того, что она смотрела по сторонам. Женщина в арабских странах всегда идет семенящим шагом и никогда не смотрит по сторонам.

329

профессиональный сленг, операция по заброске агента

330

Я не понимаю. Меня зовут Ареф. Я говорю по-арабски.

331

Да, да… Мир вам. Вы говорите по-арабски

332

Чем больше автор изучает те времена — тем больше поражается. Даже в конце восьмидесятых СССР обгонял США по многим направлениям технического прогресса. Не хватало только одного — свободного предпринимательства, чтобы коммерциализировать разработки. Если бы выпустить гражданскую версию КСБУ — то Интернет родился бы на десять лет раньше и был бы русским.

333

В нашем мире часть сети Маневр, а конкретно та часть, которая была установлена в ГСВГ попала к американцам. Американцы сказали большое спасибо за помощь в преодолении технологического отставания. Известно, что во время «Бури в Пустыне» использовались какие-то системы управления войсками и разведки, не поставленные на вооружение американской армии. Известен и рывок, который сделала американская армия в области «компьютеризации поля боя» как раз в начале 90-х.

334

Это и в самом деле планировалось, и планировалось задолго до американцев.

335

Восточногерманский грузовик, сейчас почти забытый. Благодаря простоте, хорошему немецкому качеству и дешевизне был очень популярен в странах третьего мира, их было полно в Ираке, в Ливии, вообще в африканских странах.

336

Впервые, подобные приспособления неофициально появились именно в Афганистане, бывали они и в Чечне. На Западе такого нет, потому что ни один автоматический гранатомет на Западе в одиночку переносить невозможно, даже очень сильному человеку.

337

Автору интересно, почему таких устройств до сих пор нет в войсках, хотя они были разработаны еще в конце семидесятых. В условиях городских боев и вялотекущих конфликтов — практически незаменимая вещь.

338

Таслим — сдавайся.

339

Это название имеет свою предысторию. Во время антиалкогольной кампании водку начинали продавать с 11 утра. На здании театра Образцова был красочный циферблат часов, каждому часу соответствовало какое-то животное. На одиннадцати часах был волк, поэтому и пошло название — час волка.

340

В нашем мире авианосец «Карл Винсон» в описываемый период уже находился в Аравийском море, поддерживая операцию «Эрнест Вилл», о чем автору известно.

341

Моряки и пилоты морской авиации недолюбливали друг друга

342

Сьюбик-Бей — крупная база ВМФ США на Филиппинах

343

Anti-aircraft artillery в широком контексте — ПВО вообще

344

loud and clear, аналог «вас понял»

345

Лебедь командовал учебным взводом в Рязанском училище ВДВ. Ротным был Павел Сергеевич Грачев.

346

Радиационная химическая и биологическая защита

347

В нашей реальности он станет генералом армии, в августе 1991 года будет назначен начальником Генерального штаба

348

Вертолет 80-ых, соперничали Ми-28 и Ка-50

349

Ми-40 — ВБМП, вертолетная боевая машина пехоты. Спаренная 23 мм носовая, 12,7 мм в корме, на пилонах — четыре точки подвески НУРС или ПТУР, можно было подвесить контейнеры с АГС или пулеметами.

350

Это обычная тактика асов еще со времен ВОВ. Сначала остаться в живых самому, потом уже сбить, выбрав самую уязвимую машину, желательно поврежденную или без БК. Ничего в этом такого нет, сбитый противник он и есть сбитый, честно — нечестно, какая разница.

351

движение самолета носом вверх, получается — по смысле противоположно пикированию

352

сорок тысяч футов. Один фут — 30 см.

353

BUFF, В-52

354

Американский красный крест плотно работал в Российской империи до революции, потом — контактировал с Лениным и Троцким. Вероятно, это все же законспирированная спецслужба

355

добрый вечер, господин (арабск)

356

Привет. Как тебя зовут? (арабск)

357

Меня зовут Махмуд. Можете подвезти меня до Пешавара, эфенди? Бесплатно (арабск)

358

Спасибо, господин. Да смилостивится над тобой Аллах. И человек из Кабула, да будет доволен им Аллах (арабск)

359

Человек из Кабула. Как он поживает? (арабск)

360

Слава Аллаху (в смысле, хорошо)

361

Что вы сказали? Я вас не понимаю (арабск)

362

Корова:179

363

«О Аллах, поистине, мы просим Тебя о благочестии и богобоязненности в этом нашем путешествии, а также о совершении тех дел, которыми Ты останешься доволен! О Аллах, облегчи нам это наше путешествие и сократи для нас его дальность! О Аллах, Ты будешь спутником в этом путешествии и Ты останешься с семьей, о Аллах, поистине, я прибегаю к Тебе от трудностей пути, от уныния, в которое я могу впасть от того, что увижу, и от неприятностей, касающихся имущества и семьи». Ду’а, которое произносится перед отправлением в путь.

364

Прибегаю к Аллаху от шайтана: от высокомерия, которое он внушает, от его зловонного дыхания и слюны и от его наущений, приводящих к безумию.

365

Вероятно, Змарай намекает на Иорданию. Мухаммед Зия уль-Хак служил там командиром элитной дивизии, он служил не советником — а именно командиром после того, как окончил в США академию в Вест-Пойнте. Именно уль-Хак несет основную ответственность за геноцид палестинцев в Иордании — события, которые стали известными под названием «Черный сентябрь»

366

«О Аллах, я прошу Тебя помочь мне Твоим знанием и Твоим могуществом и я прошу Тебя оказать мне великую милость, ибо Ты можешь, а я не могу, Ты знаешь, а я не знаю, и Ты знаешь все о сокрытом! О Аллах, если знаешь Ты, что это дело (и человеку следует сказать, что он намерен сделать,) станет благом для моей религии, для моей жизни и для исхода моих дел (или:…рано или поздно), то предопредели его мне, облегчи его для меня, а потом дай мне Своё благословение на это; если же Ты знаешь, что это дело окажется вредным для моей религии, для моей жизни и для исхода моих дел, то уведи его от меня, и уведи меня от него и суди мне благо, где бы оно ни было, а потом приведи меня к удовлетворённости им». Это произносится при испрашивании помощи.

367

Мы возвращаемся, каемся, поклоняемся и воздаем хвалу Господу нашему. Это следует произнести при возвращении из путешествия, но в данном случае, это и условная фраза, означающая, что за ними не следят и с ними все в порядке

368

хвала Аллаху, что бы ни случилось…

Content

Александр Афанасьев
Наступление

Часть 1. Начало

Вашингтон, округ Колумбия. Белый Дом. Заседание Совета национальной безопасности

Москва здание Министерства обороны СССР. Коллегия министерства обороны СССР, сокращенный состав 28 ноября 1987 года

Москва, Кремль. 28 ноября 1987 года

Час героев. Операция «Магистраль». Афганистан, аэродром Баграм

Операция «Магистраль». Афганистан, провинция Хост. Перевал Сатыкандав 23 ноября 1987 года

Операция «Магистраль». Афганистан, перевал Сатыкандав 29 ноября 1987 года. 191 ОМСП

Операция «Магистраль». Афганистан, перевал Сатыкандав 02 декабря 1987 года. 103 ВДД

Афганистан, перевал Сатыкандав. Операция «Магистраль». 9-я рота 07 января 1988 года 15.30

Лагерь бандформирований Мирамшах За день до этого

Вертолет UH -1 Huey ВВС Пакистана День наступления

Отметка 3234 07 января 1988 года 16.30

Отметка 3234. 07 января 1988 года 17.30

Операция «Магистраль». Афганистан, провинция Хост. Командный пункт 11 декабря 1987 года

Операция Магистраль. Пограничная зона, аэродром Мары-2 12 января 1988 года

Вашингтон, округ Колумбия. Белый Дом. Заседание Совета национальной безопасности (расширенный состав) 11 января 1988 года

Пленум Верховного суда СССР

Часть 2.

Подмосковье, Струнино. 28 ноября 1987 года

Оружейники 1. Ташкент. 1987 год

Демократическая республика Афганистан. Провинция Кандагар, пустыня Регистан Ночь на 08 января 1988 года

Пакистан, Зона племен. Южнее города Рамзак. 14 декабря 1987 года

Пешавар. За день до этого

Пакистан, Зона племен. Район города Чаман. Лагерь подготовки Тор Лаглак 14 декабря 1987 года

Таджикская ССР. Пограничная зона. Начало декабря 1987 года

Женева, Швейцария. 14 декабря 1987 года

Париж, Франция. 16 декабря 1987 года

Оружейники 2. Ижевск. 1987 год

Демократическая республика Афганистан. Провинция Пактия. Май 1988 года

Пакистан, Зона племен. Лагерь подготовки террористов Атток. 18 декабря 1987 года

СССР, Москва. Барыбино. Операция «Трал». 11 декабря 1987 года

29 ноября 1987 года. Нижний Тагил. Учреждение ИК18/1. «Ментовская зона»…

Барыбино, продолжение. 11 декабря 1987 года

Москва-сортировочная. 13 декабря 1987 года

Генеральная прокуратура Союза ССР. Ночь

Москва, Лубянская площадь. Дом-2, 2-й этаж. 11 декабря 1987 года

Москва. Патриаршие пруды. 16 декабря 1987 года

Оружейники, военачальники и дипломаты. Ирак, Тикрит. Президентский дворец. 08 января 1988 года

Часть 3.

Афганистан, Кабул. Бульвар Дар-уль-Амман. 30 декабря 1987 года

Спецслужбы и военные Народно демократическая республика Йемен Провинция Хадрамут Лагерь палестинских беженцев. 11 января 1988 года

Оружейники и дипломаты Ливийская пустыня, южнее г. Триполи 09 января 1988 года

Конструкторы Бронницы, Подмосковье 1988 год

Харьков, КБ имени А.А. Морозова То же время

Дорога длиною в жизнь Испытания Перевал Саланг 1989 год

Москва, Кремль Вечер 30 декабря 1987 года Экстренное заседание Политбюро ЦК КПСС

Кабул, дворец Арк Секретное совещание части Политбюро ЦК НДПА Начало января 1988 года

Кабул, дворец Арк Секретное совещание части Политбюро ЦК НДПА Начало января 1988 года

Афганистан, Кабул Начало января 1988 года Вилла в пригороде

Афганистан, Кабул Базар Шат-Шатта 07 января 1987 года

Начало февраля 1988 года Карачи, район парка Ништар

Днем позже Недалеко от Исламабада Лагерь моджахедов Охри

Узбекская ССР, пригород Ташкента Колхоз имени Ленина 28 декабря 1987 года

Ташкент. Три года назад

Колхоз имени Ленина. Продолжение

Афганистан, Кабул. Дворец Тадж-Бек, штаб 40ОА. 17 января 1987 года

Афганистан, Кабул. Район Кот-Санги. 21 января 1987 года

22 января 1987 года. Кабул, Майванд

Подмосковье, Ясенево. 15 декабря 1987 года. ПГУ КГБ СССР

Пакистан, окрестности Пешавара. 21 марта 1988 года.

Джелалабад. Аэропорт. 24 марта 1988 года

Кабул. Крепость Бала-Хиссар. Ночь на 25 марта 1988 года

Кабул, Аэропорт. Утро 21 марта 1988 года

Часть 4

Конструкторы (самодеятельные). Кабул, Афганистан. Летное поле. 1988 год

Провинция Пактика, Афганистан Уезд Заргун Шахр Лето 1988 года

Кабул, аэропорт Дар-уль-Амман день 21 марта 1988 года

За несколько дней до мятежа Афганистан, Кабул Старый город Январь 1988 года

Пакистан, Исламабад Январь 1988 года Штаб-квартира ИСИ

Пакистан, Исламабад Президентский дворец 18 марта 1988 года

Мары Центр переподготовки летного состава ВВС СССР 1521 база ВВС СССР, группа «Агрессоры» 22 марта 1988 года

США штат Мэриленд Форт Мид Ночь на 21 марта 1988 года по Вашингтону Штаб-квартира Агентства национальной безопасности США

Точка-пять Тот же день

Кандагар Тот же день

Кабул, посольство СССР Тот же день

Пакистан, Карачи. Судно «Иван Рогов». Дальневосточное морское пароходство. 19 марта 1988 года

Афганистан За несколько дней до этого.

Пакистан, зона племен Дорога Ночь на 20 марта 1988 года

Афганистан. Оперативная обстановка

СССР, Тульская область. ППД 106 Гв. ВДД ВС СССР. 21 марта 1988 года

Кабул, точка пять; вечер 21 марта 1988 года

Кабул, посольство; вечер 21 марта 1988 года

Аравийское море. Ударный авианосец Карл Винсон CVN-70. 22 марта 1988 года

СССР, Тульская область. ППД 106 Гв. ВДД ВС СССР. Ночь на 22 марта 1988 года

Пакистан, западнее Пешавара. Зона племен федерального управления. 7-ой армейский корпус армии Пакистана. 22 марта 1988 года

США, шт. Мэриленд. Форт Мид. Штаб-квартира Агентства национальной безопасности США. Утро 22 марта 1988 года по Вашингтону

Воздушное пространство над Афганистаном. Дорога Кабул — Джелалабад (федеральная дорога № 1). 22 марта 1988 года

Воздушное пространство над Афганистаном. Западнее Кандагара. 23 марта 1988 года

Афганистан, окраины Кандагара. Вторая линия обороны. 22 марта 1988 года

Афганистан, Кандагар. Район Дих Квайя. Ночь на 23 марта 1988 года

Пакистан, дорога Джелалабад — Пешавар. За несколько дней до часа Ч

Зона племен. За несколько часов до часа Ч

Афганистан, над Кандагаром. Утро 23 марта 1988 года. Советские воздушно-десантные войска 106 ВДД

Афганистан, пригород Кандагара. Район Карта и Муалиммен. 23 марта 1988 года

Пакистан, Пешавар. Час Ч

Пакистан, севернее Хайберского перевала. Через несколько дней после войны

Сноски